Шонесси Бишоп-Столл

Похмелье

Головокружительная охота за лекарством от болезни, в которой виноваты мы сами

Бренди Бобу Столлу,

Кто жил так рьяно,

Что путь к могиле проскакал

Без остановки на похмелье,

Хотя и много выпивал.

Shaughnessy Bishop-Stall

Hungover. The Morning After, and One Man’s Quest for a Cure

* * *

Copyright © Shaughnessy Bishop-Stall 2018

By arrangement with Transatlantic Literary Agency Inc.

© ООО «Индивидуум Принт», 2021

* * *

Спойлер, предупреждение и признание

На написание этой книги ушло почти десять лет. И я все еще жив. Это спойлер.

Теперь – предупреждение: тема оказалась куда богаче, чем я представлял. Хотя моим изначальным намерением было охватить весь мир, рассказ в основном ведется о странах, которые мы привыкли называть Западом. Надеюсь, однажды – когда я как следует поправлю здоровье – я глубже изучу Россию, Азию и Африку и продвинусь дальше на юг, в Южную Америку например.

И наконец, признание: за последние несколько лет я посетил слишком много городов и слишком много стран и выпил слишком много всего – в компании барменов, предпринимателей и пивоваров, виноделов, выпивох и ворчунов, самогонщиков, врачей и знахарей, а также людей, с которыми пить не стоило. Я попробовал все виды настоек, тоников, порошков, таблеток, пустышек, кореньев, листьев, коры, лечебных препаратов и процедур, которые мог проверить легально, и некоторые другие. И хотя все события, описанные на этих страницах, происходили в действительности (а я голову расшиб ради проверки фактов), изложены они иногда не в хронологическом порядке. Впрочем, несмотря на все мои старания, после ночи неизбежно наступало тяжелое утро нового дня.

Предисловие

Пара слов о паре слов

Любая история начинается с названия – если у нее, конечно, есть название. В нашем случае уже на этапе названия возник спор – по крайней мере, с моим редактором, который настаивает на том, что оно пишется через дефис (Hung-over), и моим отцом, который убежден, что это два слова (Hung Over). Но как по мне, один из них пьет чертовски много, а другой – недостаточно. Да и вообще: это моя книга, поэтому в ней будет слово hungover – а также «адски» и «чертовски».

Hungover[1] – это наречие, образованное от существительного hangover (похмелье), не путать с хмелем – разницу хорошо объясняет Ричард Линклейтер в фильме «Школа рока» (2003):

ДЬЮИ ФИНН (Джек Блэк): Окей. Давайте начистоту. У меня похмелье. Кто знает, что это значит?

МАЛЬЧИК: Это значит, что вы пьяный?

ДЬЮИ ФИНН: Нет. Это значит, что я был пьян вчера.

Или, как писал Клемент Фрейд[2], племянник Зигмунда: «Быть пьяным – значит слишком много выпить. Похмелье же наступает, когда одна ваша часть достаточно протрезвела, чтобы осознать, насколько другая часть все еще пьяна».

Но так или иначе вы всё это знали наверняка – хотя могли не знать в точности, что значит этимологически новое слово «похмелье» (hangover)[3]. В начале XX века его даже не существовало. Про того, кто вчера был пьян, говорили, что он «хандрит», «отходит» или просто ужасно себя чувствует. Это одно из самых молодых слов в английском языке, но за какую-то сотню лет после появления на свет оно стало незаменимым для описания состояния куда более древнего, чем язык.

Люди напивались испокон веков. В бронзовый век, железный век и в эпоху джаза; рушились империи, бушевали войны, целые цивилизации были обращены в рабство – и всё из-за похмелья. Однако, углубляясь в тему, вы скорее всего столкнетесь с тем, что углубляться особенно некуда. Будь то проспиртованный «Беовульф», винноцветная «Илиада» или тысяча пьяных арабских всадников – как пишет Барбара Холланд в книге «Радость пития» («The Joy of Drinking»): «Ни в одной дискуссии о подвигах Геракла не упоминается похмелье: у наших предков даже слова такого не было».

В своем обширном сборнике сочинений о пьянстве с метким названием «Книга бухла» («The Booze Book») Ральф Шёнштейн описывает эссе Кингсли Эмиса «О похмелье» («On Hangovers») двумя короткими фразами: «Литературы о похмелье мало. По сути, это все, что мне удалось найти».

Складывается впечатление, будто похмелья вовсе не существовало, пока не появилось судьбоносное слово для его обозначения. Или же оно было настолько повсеместным, что писать о нем казалось излишним – как упоминать, что персонаж дышит, когда говорит. Впрочем, не только поэты и историки по какой-то причине игнорировали похмелье на протяжении всей истории. Точно так же поступали и профи в белых халатах.

Государства не предпринимали практически никаких усилий, чтобы рассмотреть похмелье как официальный медицинский диагноз, хотя это одно из самых распространенных и сложноустроенных заболеваний, известных человеку. Объясняется это тем, что в такой хвори виноват только сам больной. И хотя это, возможно, правда – «сам виноват» и тому подобное, – надо думать, что даже светилам медицины при всем их моральном превосходстве доводилось напиваться до потери человеческого достоинства, а потому за прошедшие тысячи лет они вполне могли заняться проблемой. Но сегодня на нее обращают внимание не столько врачи, сколько предприниматели: они выжимают экстракт из виноградных косточек, чистят гуаву, мульчируют опунцию, чтобы потом разлить все это по бутылочкам и выставить шеренгами на полках круглосуточных магазинов и у касс, словно крошечных солдатиков, вселяющих надежду в покупателей. Остается только догадываться, чем все это закончится, – как и наши искания.

Итак, перейдем к следующей части названия. На охоту, к сожалению или к счастью, пришлось отправиться именно мне, а вот к чему она приведет – все еще не ясно. Она включает в себя реальные, фундаментальные исследования: беседы с умнейшими людьми, тщательное изыскание научной стороны вопроса, сбор актуальной информации, изучение химии и тому подобного – с целью понять, что все это значит. Но еще больше результаты зависят от «практической части» исследований – и вот тут все не так однозначно.

От равнин Вегаса и Амстердама до гор Шотландии и Колорадо; от моржевания в Канаде до альпийских спа-комплексов; от первого в мире Научно-исследовательского института по изучению похмелья до хостела «Похмельная лечебница» на Октоберфесте; от храма вуду в Новом Орлеане до лондонской конторы врача, утверждающего, что он синтезировал аналог алкоголя; от тех, кто пытается найти заветное снадобье, до тех, кто якобы его уже нашел, – как охота, так и книга не дойдут до настоящего финала, пока я не найду лучшее лекарство от похмелья.

На моем столе, рядом с почти пустой бутылкой (здесь могла бы быть реклама моего спонсора), высится гигантская стопка маленьких книг; большинство из них почему-то квадратной формы и опубликованы в последние десять лет: «Лекарство от похмелья», «Единственное лекарство от похмелья», «Главное лекарство от похмелья», «Излечись от похмелья», «Излечись от своего похмелья», «Как излечиться от похмелья!», «Как избавиться от головной боли и излечиться от похмелья», «Средства от похмелья», «Средства от похмелья (Чудодейственные соки)», «Натуральные средства от похмелья», «Настоящие средства от похмелья», «Лекарства от похмелья с похмелья», «10 способов быстро победить похмелье», «Похмельное руководство: 15 натуральных средств», «40 средств от похмелья», «50 способов вылечиться от похмелья», «Лечение похмелья (52 способа)», «Руководство при похмелье: 101 средство от самой древней болезни», «Лучшие в мире средства от похмелья» и «Маленькая книга средств от похмелья». И все-таки ни одна из этих книг, насколько я вижу, не стала новым словом в литературе о похмелье, не говоря уже о том, чтобы предложить единственное, настоящее Лекарство.

Терапия – возможно. Бальзамы, смягчающие и тонизирующие средства, опохмел, разные советы и, конечно, тысяча молитв – но где же то самое, истинное лекарство? Если бы оно существовало, я бы сейчас допивал уже вторую бутылку – и писал совсем другую книгу.

К чему я это все: когда дело касается похмелья, люди, в том числе и в книгах, имеют тенденцию слишком легкомысленно использовать слово «лекарство». Поэтому я постараюсь держать в голове один трюизм; его часто приписывают – в разнообразных значимых публикациях – величайшему автору книг о похмелье, сэру Кингсли Эмису. При этом никто, насколько можно судить, – ни его официальный биограф, ни даже знаменитый сын-романист – не смог определить точный источник этой крылатой фразы:

«Как и поиски бога, с которыми их многое роднит, поиски безупречного и быстродействующего лекарства от похмелья не закончатся никогда».

Итак, кто бы это ни сказал, он поставил перед нами адский вызов – но и черт с ним: кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Кстати, пора бы и налить…

Добро пожаловать в похмелье

Вы выныриваете из сна о пустынях и демонах в полусознательное состояние. Во рту песок. Голос зовет издалека, будто из той самой мутной пустыни. Он молит дать воды. Вы пытаетесь пошевелиться, но не получается.

Этот голос усиливается, как и боль в вашей голове. Головная боль… Нет, о нет, она становится ужасной, она растет. Как будто мозги распухли и давят на череп, выталкивая глаза из орбит. Дрожащими руками вы придерживаете голову, чтобы череп не раскололся надвое…

Но на самом деле ваш мозг не увеличивается, напротив – он резко сжимается. Пока вы спали, обезвоженному телу пришлось сцеживать воду откуда только можно, в том числе из килограмма сложно устроенного мяса, содержащего ваше воспаленное сознание. Поэтому сейчас ваш мозг, чудовищно сжатый, тянет за мембраны, соединяющиеся с черепом, вызывая чертову боль, дергающую за ниточки все ваше существо.

Алкоголь – это мочегонное. Прошлой ночью вы перебрали, и теперь он мешает телу поглощать воду. Вместе с H2O ушли и другие вещества – электролиты, калий, магний, – благодаря которым функционируют ваши клетки (то есть вы). Выходит, у непрекращающегося сигнала, который посылает ваш иссушенный мозг, есть смысл: тебе нужна вода!

Сделав над собой сизифово усилие, вы поднимаете голову. Комната начинает кружиться. В баре прошлой ночью все тоже кружилось, и это было совсем не похоже на веселую дискотеку. Скорее на адскую карусель, с которой невозможно слезть. Когда вы закрыли глаза, стало еще хуже – вверх и вниз, все быстрее и быстрее вы кружите на дьявольском пони.

Причина всей этой свистопляски (помимо выпитого алкоголя) – рыба, которая выползла на сушу 365 миллионов лет назад и стала физиологическим предшественником всех видов животных, включая наш. Ее плавники стали когтями, лапами и пальцами. Ее чешуя – перьями, мехом и кожей. А ее челюстная кость, содержащая таинственное желеобразное вещество, что древнее начала времен, стала вашим внутренним ухом, в котором есть микроскопические клетки, похожие на волоски. Они измеряют движение этого желе, посылая мозгу сообщения о звуках, наклоне головы и ускорении. Вот почему весь мир кружится. В сущности, это морская болезнь на суше.

Алкоголь похож на пирата. Он любит приключения – какое-то время вы будете плыть по течению, пока внезапно он не возьмет вас на абордаж и не вытряхнет из вас все дерьмо, особенно когда достигнет вашего внутреннего уха. Алкоголь гораздо легче, чем это странное древнее желеобразное вещество, ответственное за равновесие. С алкоголем невозможно поладить и договориться, он будет гонять по вашему организму до тех пор, пока голова кругом не пойдет. Тогда-то ваше тело попытается найти неподвижную точку на воображаемом горизонте. Прошлой ночью, когда вы закрыли глаза в надежде, что кружение прекратится, ваши зрачки продолжали метаться слева направо – следя за этой несуществующей точкой.

На следующее утро бо́льшая часть выпивки уже покинула организм; остатки сжигаются, расщепляются и выходят через кровеносную систему. Поэтому теперь гонка в вашем внутреннем ухе происходит в обратную сторону, а мир кружится в противоположном направлении – в этот раз ваши глаза мечутся влево. Это одна из причин, почему, останавливая водителей на дороге, полицейские светят им в глаза фонариком. Увидев направление движения зрачков, они могут определить, пьяны ли вы, с похмелья или лучше всего – ни то ни другое.

Не то чтобы сейчас вас это заботило: вращение есть вращение, и хотелось бы его остановить. Да, может, вы и перебрали, но не стоит винить себя в том, что происходит теперь. Ничего бы не было, будь у этой дурацкой древней рыбины другое желе – или если бы она просто осталась в воде, где ей и место. Ладно, теперь вы становитесь раздражительными – даже слегка неразумными. Во многом это связано с истощением и отходняками от спиртного. Вы, может, и отрубились, но не отдохнули. Как только седативный эффект рассеялся, никакой возможности достичь глубоких и глубоко необходимых фаз сна не осталось. В похмелье усталость играет не меньшую роль, чем обезвоживание.

Даже сейчас, когда сигнал о жажде врывается помехами в сознание, вы падаете обратно на кровать в надежде, что есть шанс, хоть малейший шанс, что вы сможете заснуть и видеть сны не о воде в пустыне. Впрочем, в этот раз, когда вы закрываете глаза, вращение уходит. И теперь вы начинаете чувствовать все, что происходит в животе.

Прошлой ночью алкоголь в какой-то момент прорвал слизистую оболочку вашего желудка. Теперь ваши клетки объяты пламенем, и желудок вырабатывает слишком много соляной кислоты – то же вещество используют для снятия краски и полировки камня. То есть мало того, что вы на пике обезвоживания и усталости, у вас еще и живот полон промышленного очистителя. И горят сейчас не только клетки вашего желудка. Остальные органы тоже полыхают, они опухли и растягивают стенки почек, печени, поджелудочной железы и так далее, мешая им выводить токсины и всасывать питательные вещества и воду, даже если вам удастся ее в себя влить. Но, говоря откровенно, не только алкоголь делает это утро таким жестким. Дело еще и в том, как ваш организм пытается ему противостоять.

Печень командует войной против ядов в вашем теле. Для того чтобы справиться с принятым алкоголем, она выслала отряды камикадзе – свободных радикалов. Миссия выполнена, и они должны быть нейтрализованы. Но если вы продолжали пить, то призыв свободных радикалов не останавливался. Так что битву вы, может, и выиграли, но теперь по вашему телу скитаются мятежные убийцы в поисках драки…

Отчаянно пытаясь обуздать радикалы и вернуть контроль над ситуацией, ваша печень слегка психует – и в результате образуется ацетальдегид. Точно так же работает одно из самых жестких лекарств в истории человечества. Дисульфирам[4] был создан для борьбы с серьезными формами алкоголизма. В сочетании с алкоголем он вызывает такую сильную головную боль и рвоту, что даже у самого отъявленного пьяницы пропадает желание сделать еще глоток. На протяжении десятилетий единственным медикаментозным способом борьбы с алкоголизмом был рецепт для мгновенного, безжалостного похмелья – оно-то в легкой форме и происходит сейчас с вами: боль и тошнота до тех пор, пока мозг не забудет о воде и станет молить о пощаде.

Но, конечно, все это – лишь физиология; худшее впереди. Пытаясь свернуться в позу эмбриона, вы ощущаете что-то под собой. По ощущениям похоже на рыбу, но это – ваша душа. И ваша хлюпкая душа изнывает и смеется, как будто бы вы сами сотворили с собой такое. Впрочем, так оно и есть.

Мало чем люди могут сами себе навредить так быстро, как алкоголем и наркотиками. Отчасти поэтому, когда телесная боль проходит, душевная травма усугубляется. Да, качество и количество выпитого могут влиять на физические аспекты вашего похмелья. Но то, насколько вы были веселы, принимая увеселительные напитки, часто предрешает дальнейшее душевное состояние. Вот почему похмелья типа «Я выиграл „Оскар“! Суперкубок! Сорвал куш!» и «Я потерял работу/девушку/тысячу баксов в блек-джек» ощущаются настолько по-разному. Сейчас у вас второй вариант. И постепенно боль и тошнота станут казаться вам долгожданным избавлением от мыслей, роящихся в голове, словно рыбье желе из допотопных времен или чертовы пустынные демоны:

Ты растратил свой потенциал.

И еще один день жизни.

Ты никогда не найдешь другую девушку.

У тебя наверняка рак печени.

И ты умрешь в одиночестве.

Но прямо сейчас тебе, блин, просто нужно поблевать.

Добро пожаловать в похмелье.

Часть первая

Что происходит в Вегасе

В которой наш герой много пьет, водит гоночный автомобиль, стреляет из обреза АК-47 и отправляется в «Похмельный рай». В эпизодах – Ной, Дионис и гамбургер весом в три с половиной кило.

О боже, и как это люди берут себе в рот врага, чтобы он похищал у них разум![5]

Уильям Шекспир

Передо мной стоит большой искривленный бокал. Крупные оливки фаршированы дешевым, но пахучим «Стилтоном»[6], который стекает вниз по пластиковой шпажке, образуя плавучий слой на поверхности коктейля, напоминающий морскую пену. Но больше, чем этот напиток, озадачивает то, какого черта я вообще здесь делаю: пытаюсь своевременно напиться, чтобы вовремя протрезветь и сделать то, что вы никогда не стали бы делать, если у вас похмелье. Я начинаю пить.

Лас-Вегас стал бесспорной мировой столицей похмелья не только из-за трех очевидных ингредиентов: мальчишников, бесплатной выпивки и знаменитой кинотрилогии; это куда более сложный коктейль из географии, биологии, метеорологии, психологии, философии поп-культуры и местных законов в отношении алкоголя.

От отточенных острот бортпроводников при посадке до повсеместного лозунга «Что происходит здесь, остается здесь» и мифа о гангстерах – основателях города – сразу по прибытии вам вешают на уши легкую разноцветную лапшу, похожую на гавайское леи[7]: «Обычные правила здесь не действуют!» Вот почему обычно сдержанная участница конференции хватает при мне одну из гигантских светящихся пробирок с бухлом по дороге к стойке регистрации в 10:15 утра. Дальше наступает день – череда бесплатных коктейлей в бесконечных комнатах, заполненных ярким светом, искусственно сгенерированным кислородом и табачным дымом. Все-таки это Вегас. Обычные правила здесь не действуют… правда, вашей печени об этом никто не сказал.

Я испытывал эффект Вегаса несколько раз, но не могу прогнать навязчивую мысль: сейчас, когда это действительно важно, похмелья может и не быть. Вот почему мы в этом баре, со сложносочиненным мартини. Я делаю еще глоток и пробую собраться с мыслями.

По задумке я должен совмещать два задания. Внештатные авторы так часто поступают. Конечно, удобнее, когда два сюжета хоть как-то совместимы: например, материал о дижестивах для Digest Digest[8] можно написать на скорую руку во время работы над текстом о дегустации вин для бортового проспекта Air France. Но я-то решил совместить похмелье и перегрузки.

Я приехал в Лас-Вегас ради этой книги, но еще и по заданию мужского журнала. Для книги я исследую местечко под названием «Похмельный рай» – то есть буду раз за разом напиваться, чтобы проверить работу «лучшего в мире похмельного доктора». Для мужского журнала я буду пилотировать самолет-истребитель в инсценированном бою на высоте две тысячи метров, прыгну с крыши здания высотой в триста метров, спущусь на канате с горы, постреляю из автомата и буду водить гоночный автомобиль – все это войдет в рекламную кампанию «Экстремального Вегаса». Пара пустяков.

Выходит, у меня есть всего двенадцать часов, чтобы напиться, пережить похмелье и снова оказаться в строю, а затем одолеть трассу с десятью виражами на скорости двести сорок километров в час. Я не так силен в математике, чтобы понять, возможно ли это в принципе; но мне кажется, что сто граммов водки и две оливки с сыром – отличное начало. Я изучаю свой убывающий мартини и пробую определить, взбалтывали его или смешивали. В исследовании, опубликованном British Medical Journal, утверждалось, что взбалтывание мартини активирует антиоксиданты и деактивирует перекись водорода более эффективно, чем смешивание, – и это предположительно уменьшит шансы агента «два нуля» заработать катаракту, сердечно-сосудистое заболевание или похмелье.

У меня за спиной слышны звон монет, колокольчики и свистки, а потом крики: кто-то сорвал джекпот. «Вам повторить?» – спрашивает официантка.

«Да», – отвечаю я, но прошу не класть сыр.

Честно говоря, я уже немного с бодуна. Ранний вылет из Торонто не дал мне проспаться после вчерашнего, и желудок шалит с тех пор, как мы пролетали над Небраской. Через полчаса у меня ужин с другими журналистами и координатором из Вегаса. Не знаю, сколько там будет выпивки, и сомневаюсь, стоит ли им поведать о моей тайной миссии. В какой-то момент это придется сделать: в нашем расписании так много опасных трюков, что я не представляю, как без их содействия мне удастся каждый день напиваться и трезветь, укладываясь в график. Я уже чувствую себя разбитым, и половина желудка словно осталась в Канаде. От следующего мартини многое зависит.

Мимо проходит девушка в шляпке-таблетке с лотком, полным всякой всячины. Я покупаю у нее пачку «Кэмел», «Ролейд»[9] и зажигалку. Я жую «Ролейд» и только успеваю закурить, как приносят мартини. Делаю глоток.

Это безупречный мартини: слегка копченый, слегка «грязный», беспощадно крепкий и ледяной. И вдруг живот немного отпускает. Кислород, который закачивают в казино – чтобы люди оставались внутри, играли, пили, играли, еще и еще, – наконец добрался до моих легких. Я вытягиваю ноги, вдыхаю его поглубже и заказываю еще один мартини, на всякий случай.

С возвращением меня.

Оказывается, «Экстремальный Вегас» – это не только вождение, пилотаж и прыжки с высоты, но и еда с выпивкой. Например, огромный гребешок и бифштекс с кровью подают в качестве закуски к дегустации односолодового скотча. А дегустировать тут предлагают здоровенными дозами.

Основное блюдо включает в себя пять видов дичи. Когда я прошу бокал полнотелого красного вина, мне приносят бутылку. Прикладываясь к ней, я объясняю сотрапезникам, как все удачно складывается – ведь мне как раз нужно напиться! Я начинаю рассказывать о моей книге… но тут один из журналистов, нью-йоркский автор текстов о путешествиях, решает перевести тему на страхование от несчастных случаев и спрашивает, будем ли мы утром все одновременно вести машины по одной и той же трассе.

Я готов поклясться, что он смотрит на меня, задавая этот вопрос, и он этого не отрицает. Наш координатор предлагает обсудить это за десертом. Уже почти полночь, и встреча на гоночной трассе назначена на девять утра. Я смотрю на часы, пытаюсь произвести необходимые расчеты и заказываю «Гран Марнье»[10].

Пожалуй, стоит упомянуть, что две темы, с которыми я активнее всего работал, строя «карьеру» писателя, – выпивка и азартные игры. Отсюда можно сделать вывод, что это мои любимые занятия – и это в определенных кругах, в определенных обстоятельствах, может стать проблемой. Я не говорю, что у меня проблемы с азартными играми или даже проблемы с алкоголем. Просто стоит об этом упомянуть… особенно по пути из ресторана к покерным столам, где нас ждет бесплатная выпивка.

Дело вот в чем: когда вы пишете книгу о похмелье и сами покрываете исследовательские расходы, а вам предлагают бесплатные напитки (но только при условии, что вы сделаете ставку) – разве не безответственно, с финансовой и с профессиональной точки зрения, не поставить, хотя бы немного? Для ответа на этот почти риторический вопрос я быстро провожу анализ затрат и выгод, а потом сверяю результаты со своими крайне поверхностными представлениями о теории вероятности.

Вот что я рассчитал: шансы проиграться в покер в процентах выражаются двузначными числами в верхнем диапазоне, тогда как шансы еще крепче напиться, потягивая алкоголь за игорным столом (что напрямую потворствует моим профессиональным задачам, а значит, и средствам к существованию), составляют 100 %. Совершенно ясно, что у меня нет выбора: нужно садиться и играть.

Это безлимитный техасский холдем, блайнд[11] десять к десяти. Подходит официантка, и я прошу принести виски и пиво. Она говорит, можно заказать только один напиток за раз. Тогда я прошу принести виски, а потом пиво и сразу даю ей на чай фишку в десять долларов. Дилер сдает карты.

Я делаю ставку, занимаю место во втором ряду и жду, когда придут карты, стараясь определить, насколько я пьян, но я не уверен: часть меня все еще пугающе трезва. В остальном все идет хорошо – официантка возвращается, карты ложатся на сукно…

Отходняк на заре человечества

Похмелье существует дольше, чем человечество. Это утверждение так же неоспоримо, как эволюция – или райский сад, если угодно. Просто подержите яблоко в подходящем месте достаточно долгое время, и вы увидите, что произойдет с птицами и пчелами, уже не говоря о змеях и обезьянах. Брожение старо, как сама флора и фауна.

Если говорить об эволюции, то мы можем быть уверены, что наши доисторические предки шатались пьяными задолго до того, как научились прямохождению. Возможно, это были редкие, праздничные, иногда чудовищные происшествия – но справедливо будет предположить, что первый бодун в истории случился сразу после первого опьянения. Поскольку алкоголь на несколько тысячелетий опередил письменность, первые упоминания о нем относятся к области устных преданий. Во многих космогонических мифах именно боги, а не звери стали первыми жертвами последствий брожения – и изменили начало истории человечества.

В мифах африканских народов йоруба говорится, что бог Обатала однажды от скуки стал лепить человечков из глины. Потом, ощутив жажду, он принялся пить пальмовое вино. Захмелев, он наломал таких дров – например, нескольких новых человечков слепил корявыми, – что наутро дал типичный похмельный зарок больше никогда не пить (для бога «никогда» – это очень долго).

Энки, шумерский бог воды, в своем несовершенстве безупречно воплощает двойственность алкоголя. С виду скользкий, как рыба, он был ходячим, или плавучим, противоречием: бог мудрости и знания, притом безответственный, вечно пьяный потаскун. Однажды он пытался соблазнить Инанну, богиню плотской любви и плодородия, напоив ее в зюзю. Но Инанна сама опоила Энки до беспамятства и обманом забрала его «мэ» – свод законов, с помощью которого тот собирался подчинить себе все сущее. Наутро, осознав пьяную оплошность, Энки пустился в погоню, он побежал по берегу реки, поблевывая на бегу прямо себе под ноги. Но было поздно: род человеческий обрел свободу воли, а Энки – бодун до небес и вечное раскаяние.

Раннеизраильская традиция, как и более позднее христианство и иудаизм, представляет древо познания как священную лозу, а запретный плод – как гроздь сладкого винограда. Попробовав ягоды, Адам испытал просветление, обрел могущество. Именно это богоподобное возвышение привело его к падению в наши ничтожные, несовершенные края: так бренность родилась из первого похмелья человека.

В еврейской традиции, когда Адама стали прогонять из райского сада, он успел срезать ветку винограда, ставшего причиной его искушения. Именно эту ветку посадил впоследствии Ной на земле – божественный дар, данный и полученный без ведома, очевидно, не вполне всеведущего Бога.

Большинство ученых и креационистов придерживаются мнения, что около десяти тысяч лет назад на всей земле произошел великий потоп – а также что виноградарство, изготовление вина появились вскоре после него. В нескольких древних текстах конец Великого потопа напрямую коррелирует с появлением мирского пьянства. Будь то Кезер[12] из доисторической Сибири, Девкалион (это имя буквально означает «сладкое вино») из греческой мифологии, Утнапиштим из «Эпоса о Гильгамеше» или Ной из Ветхого Завета – первое, что сделал каждый из этих уцелевших, едва припарковав свой ковчег: обучился изготавливать бухло.

И тут начались проблемы. Согласно Библии, Ной так напился, впервые попробовав вино, что упал в обморок, раскинув руки, нагишом. А проснувшись и обнаружив, что его сын Хам нашел его в таком виде, Ной пришел в ярость и наказал Хама. Или, по другой версии, наказал одного из четверых сыновей Хама, Ханаана, – приговорив его и всех его потомков к вечному рабству.

Конечно, когда-то у этой истории было больше подробностей. Исследователи Библии долгое время препирались о том, что же на самом деле произошло той первой пьяной ночью и последовавшим утром – и почему Ной, который заварил всю эту кашу, напившись до чертиков, избежал божьей кары. Защитники Ноя объясняют это так: он первый человек, который когда-либо напивался, и его неправильно судить; в конце концов, как не напиться, если ты даже не знаешь, что такое бывает? Представьте, что вы – первый в истории человек, который надрался, а потом испытал похмелье.

Великий Кингсли Эмис утверждает – как первейший императив с бодуна: «Попробуйте признать, что у вас похмелье. Вы ничем не больны, у вас нет поражения мозга, вы не такое уж ничтожество в работе, ваши родные и близкие не вступили в тайный сговор, едва сдерживаясь, молчать о том, какое же вы дерьмо, вы не увидели наконец жизнь в ее истинном свете».

Но как быть, если вы этого не знали? Как быть, если вы не знали ничего из вышесказанного? Вы бы решили, что вас отравили, что вы умираете, сходите с ума и летите ко всем чертям. Даже у человека, испытавшего меньший стресс, чем Ной, могла бы слегка поехать крыша. К тому же кто скажет, что Господь в конце концов не призвал его к ответственности, как и Адама? Быть может, изначальные пьяницы в Библии и правда были наказаны в ветхозаветном духе: их наградили не только первым в истории похмельем, но и вечным похмельем для всего человечества – ныне и присно и во веки веков, аминь…

Что происходит в Вегасе (наутро)

Я просыпаюсь, заглатывая воздух, от жужжания и рева, отдаленно напоминающего звуковой сигнал. Хватаю телефон, шлепаю на кнопку радио у кровати и ложусь назад, свернувшись клубком и одновременно раскинув ноги и руки.

Постепенно я начинаю припоминать: самолет в Вегас, дальше мартини, ужин, покер… дальше все немного туманно. Я продираю глаза и осматриваюсь. Тут что-то не так… Мои мысли стремительно летят вперед: вести спортивную машину, посетить доктора от похмелья, одеться – стоп: все наоборот.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд, но… в комнате все еще что-то не так: кажется, как будто она стала просторнее. И вещи лежат не на своих местах. Я вылезаю из кровати, немного прихрамывая, и нащупываю кнопку управления светонепроницаемыми шторами. Когда они поднимаются, я отшатываюсь и теперь смотрю вниз – я гораздо выше, чем думал, – на большие американские горки. Они появились из ниоткуда. Люди подо мной делают мертвую петлю.

Это. Не. Моя. Комната.

Я быстро осматриваюсь по сторонам – но я один. И все мои вещи, кажется, здесь (хотя лежат не там, куда я мог их положить). Значит, возможно, комната все-таки моя – правда, она в два раза больше, чем я помню, и находится в другой части здания и на несколько этажей выше… У меня очень сильный сушняк.

Я наливаю стакан воды в гигантской ванной комнате, выпиваю залпом, наливаю еще, затем пью маленькими глотками… и воспоминания начинают приходить, как вспышки. Слова, картинки и люди собираются в нарративную синестезию: бесконечнолампа, телефоногнев, розовогалстукидиот, босикомохрана, уборщерозалинда…

Провалы в памяти, конечно, могут означать серьезные проблемы с алкоголем или с нервами – и у некоторых людей служить знаком пугающей действительности: пучины неизвестности, в которой они оказываются с бодуна. Все-таки я постараюсь вспомнить все, даже если это займет какое-то время, хотя прямо сейчас у меня его нет.

Будильник начинает звонить снова, и я нащупываю брюки. Натягивая их, я чувствую резкую боль в правой ступне, но уже нет времени с ней разбираться – как и с таинственным преобразованием моего номера в гостинице. Содержимое карманов (складной штопор, небольшая дверная ручка, стопка заметок, чеки о снятии наличных со счета и полное отсутствие наличных) говорит о том, что я явно не праздновал полосу удачи.

Прихрамывая, я выхожу из отеля и сажусь в такси, ожидающее клиентов. «Куда ехать?» – спрашивает водитель.

– В «Мятный носорог»[13].

Он ухмыляется. «Вечеринка продолжается?»

Клуб «Мятный носорог» на окраине города – один из самых известных стрип-клубов в Лас-Вегасе: он работает круглосуточно, 365 дней в году, то есть любой день можно начать с выпивки, которую тут подают бутылками, и приватного танца. Через дорогу располагается «Похмельный рай».

Открывшийся меньше года назад «Похмельный рай» позиционирует себя как «единственная в мире врачебная практика по изучению, предотвращению и излечению похмелья».

Пакеты услуг включают в себя «Воскресную школу» (45 долларов), «Искупление» (99 долларов), «Спасение» (159 долларов) и «Вознесение» (199 долларов). На сайте полно свидетельств о том, насколько важно рассматривать похмелье как настоящий медицинский диагноз. А еще, кликнув на страничку с товарами, можно приобрести бейсболки, рюмки и футболки с надписью «Чувствую себя как Иисус пасхальным утром».

Передо мной – типовое одноэтажное промышленное/офисное здание c плоской крышей: в таких, судя по телепередачам, селятся либо охотники за головами, либо гуру по саморазвитию. Я начинаю представлять себе, что бизнес по излечению похмелья – это подходящая смесь одного и другого. Нахожу дверь и открываю ее.

– Ну, как вы сегодня? – спрашивает улыбчивая девушка, облокотившись на стойку.

– Хорошо, – отвечаю я, но сразу вспоминаю о цели визита. Не хочу, чтобы она подумала, будто я не принимаю все это всерьез: – Ну, учитывая, сами знаете… – Я поднимаю руку и делаю универсальный жест, обозначающий выпивку. Несмотря на очень смутные воспоминания и общую разбитость, я все еще не уверен, что достаточно напился для того, чтобы как следует проверить это место.

– Я Сэнди. – Она берет в руки планшет для записей. – А вы – тот писатель?

– Да, мэм, – говорю я. Теперь от стремления проявить себя одновременно как адекватный профессионал и человек с большого бодуна начинает болеть голова. Кажется, это хороший знак.

– Ну, не беспокойтесь. – Голос Сэнди доносится будто издалека. – Мы вас в два счета на ноги поставим.

«Похмельный рай» – это разросшееся интеллектуальное детище доктора Джейсона Бёрка, который утверждает, что «излечил больше случаев похмелья, чем любой другой врач в мире»; он применил к проблемам, возникающим после вечеринки, опыт работы послеоперационным анестезиологом. Я разговаривал с ним по телефону. Его акцент уроженца Северной Каролины так идеально подходил к фотографии, что я уже щурился от воображаемого блеска его неземной белоснежной улыбки. Но мне придется немного подождать, чтобы встретиться с ним лично. Когда начнется его сегодняшний прием, я уже буду наматывать круги на гоночной трассе.

По иронии судьбы, человек, который примет меня вместо доктора Бёрка, подрабатывает медбратом на той самой гоночной трассе: «Я просто сижу рядом и жду, когда кто-нибудь разобьется, – говорит он. – О, я не имел в виду лично вас. И не волнуйтесь: никто никогда не разбивается». Звучит крайне подозрительно, и от этого мне становится дурно.

– Ну что, как вы себя чувствуете? – спрашивает медбрат Пол, настраивая высоту моего гигантского кожаного кресла-реклайнера, одного из шести в этой комнате с белыми стенами.

– Дурно.

– Насколько вам плохо в целом, по шкале от одного до десяти?

– На семь с половиной, – говорю я. Но боюсь, что, возможно, немного завышаю цифры от чувства вины, что я все-таки не с большого бодуна.

– Как, по-вашему, на ваше похмелье подействуют перегрузки? – спрашивает Пол, закрепляя капельницу.

– По правде говоря, не знаю, – говорю я. – Но у меня ведь не будет похмелья, правда?

– Правда, – отвечает он и трогает внутреннюю сторону моей руки. – Сожмите кулак.

Согласно собственным данным «Похмельного рая», лечение заканчивается успехом в 98 % случаев. Содержимое капельницы – так называемый коктейль Майерса[14]. В него входят электролиты, магний, кальций, фосфат, витамин C и витамины группы B, и считается, что он должен способствовать гидратации и всасыванию алкоголя. Пол прибавляет к этому «Зофран» – препарат от тошноты, противовоспалительное средство под названием «Торадол» и стероидный препарат дексаметазон. Потом он вкалывает комплекс витаминов Super B мне в плечо. По его словам, это поможет мне избежать похмелья в последующие несколько дней. А еще мне дадут две баночки со всякими добавками: одну нужно принять в обед, другую – во время ужина.

Пока Пол все это объясняет, его коллега Грэг, дипломированный медбрат, подготавливает кислородный баллон. Они оба – крупные, крепко сбитые мужчины и очень радушные. Как и Сэнди, они могли бы с легкостью устроиться на работу в ночной клуб. Это, конечно, очень в духе Вегаса: обходительность, легкость, юмор и много кислорода.

Грэг надевает на меня кислородную маску. «Посидите в ней полчаса».

– Как насчет кино? – спрашивает Пол.

– И так сойдет, – говорю я, и в маске мой голос звучит, как у космонавта. Они выглядят расстроенными: Пол уже было направился к плазме с DVD-диском в руке. Я вижу коробочку и понимаю, что здесь это считается развлекательной частью лечения – посмотреть «Мальчишник в Вегасе», пока тебя спасают от похмелья. Не хочу их расстраивать и жестом даю понять, что передумал.

По иронии судьбы, впервые я смотрел «Мальчишник в Вегасе» во время поездки в Вегас – и тоже с бодуна. Но в тот раз все было серьезно – когда ты почти умираешь, ящерицы лакают из твоих глаз, а твоя подружка-врач положила тебя в холодную ванну, чтобы сбить температуру. Эту историю я приберегу для главы о худших похмельях.

– Не пашет! – говорит Пол, протирая диск, и пробует вставить его еще раз.

– Есть другой? – спрашивает Грэг.

– Он треснутый.

– Вот блин.

Я заверяю их, что все в порядке; хорошее кино, но я его уже смотрел. Тогда они включают фильм «Третий лишний» про скурившегося плюшевого мишку. На стене за телевизором висит большой постер, где изображен плывущий сквозь облака по небу автобус «Похмельный рай». «НАШИ МОЛИТВЫ УСЛЫШАНЫ!» – гласит подпись. Свет гаснет, и они оставляют меня исцеляться…

Примерно через час или чуть позже я присоединяюсь к другим журналистам в комнате для инструктажа компании Vegas Dream Racing – за хорошие деньги они предлагают поводить один из самых быстрых автомобилей в мире. Несмотря на утренние лекарства, меня слегка потряхивает.

«Вы когда-нибудь это делали?» – спрашивает автор из Айовы, добродушный журналист, который за свой счет издал искусно сделанную книгу по саморазвитию, деликатную и шутливую; он продает ее через собственный сайт по принципу «заплати, сколько не жалко». Книга называется «Используйте все мелки», и она разошлась тиражом большим, чем всё, что понаписали остальные присутствующие вместе взятые. Ему удается быть таким самокритичным и вдохновляющим, каким никогда не стать трэвел-журналисту из Нью-Йорка.

«Не-а, – отвечаю я, – но я всегда об этом мечтал». Я рассказываю ему, как я жил в маленьком итальянском городке, где производят все автомобили Ferrari. «Можно было услышать, как они день-деньской гоняют по испытательному треку – весь этот гром, рычание мотора, эффект Допплера. Это было потрясно».

«Здорово! – говорит он. – А я немного волнуюсь. Но в хорошем смысле».

По пути к симуляторам до меня доходит, что еще чуть-чуть – и я мог бы упустить эту возможность. Есть, конечно, несметное количество факторов, способных увеличить интенсивность похмелья. Вчера я уже столкнулся с большими высотами, со сменой часовых и климатических поясов, с сырным коктейлем, с дегустацией виски, с пятью видами дичи, с покером, сигаретами и жестким недосыпом. Даже я понимаю, что слишком уж понадеялся на врача, по совместительству продающего рюмки.

Симулятор оказывается сложным, а нога все еще болит, словно я посадил занозу. Если я схожу с трассы, кресло начинает вибрировать. Я врезаюсь в стену, и раздается громкий звук удара. Инструктор все время заверяет нас, что в реальности все проще. Но в реальности все еще и реально: заземленная ракета с единственным рулем и единственной педалью тормоза; одно неверное движение – и…

Подписав отказ от претензий и надев комбинезон автогонщика, я начинаю ощущать, как меня подташнивает. Я нахожу уборную, смотрю на себя в зеркало, ополаскиваю лицо холодной водой. В висках стучит, но будто издалека. Я думаю обо всем, что делал в этой жизни с бодуна. «Это еще что, – говорю я сам себе. – Завтра будут истребители, прыжки со „Стратосферы“[15]. В любом случае, ты же принял лекарство, помнишь?»

Я киваю, беру шлем и отправляюсь на поиски моего гоночного автомобиля.

Неудобства, которые я претерпеваю, чтобы пролезть в узкую клетушку водительского сидения, ощущаются так, как будто я впервые оказался за рулем. Я очень боюсь разбиться, но еще больше волнуюсь, что у меня будет кишка тонка выжать полную скорость. Но как только я завожу мотор, тревогу как рукой снимает – а вместе с ней и все симптомы похмелья. Они вернутся ко мне позже, в десятикратном объеме, в лимузине, по дороге обратно в Вегас. Но сейчас все, что я чувствую, – это мотор. Он ревет, глубоко и мощно, едва сдерживаясь, словно прирученный дракон, только ты находишься внутри него.

Я выезжаю на трассу, прохожу поворот, потом еще один, мой мозг пытается угнаться за телом, а оно – за автомобилем, и я только вполуха слушаю инструктора, сидящего рядом со мной. Я знаю, что нужно делать: не трогать тормоз, переключать передачу перед поворотом, потом нажимать на газ и снова переключать передачу… но я все еще пытаюсь освоиться. Мы выходим на первую финишную прямую.

Я давлю на газ, кайф просто неописуемый. Теперь второй круг. Тот же самый поворот, мое похмелье вернулось, и вдруг я понимаю: это и правда проще, чем вести симулятор. По сути, это даже проще, чем вести обычный автомобиль. Ты поворачиваешь руль, и машина делает именно то, что ты хочешь, – никаких заносов, не нужно притормаживать, балансировать или корректировать скорость перед поворотом или сразу после. Нужно просто доверять машине и делать дело – как будто применяешь джедайскую Силу, но с широко открытыми глазами.

Так я и прохожу следующий поворот, твердо держусь за руль и одновременно отпускаю себя. Когда я жму на газ, раздается рев, подобный раскату грома. Он заполняет все пять моих органов чувств и проходит прямо сквозь меня, как волна адреналина.

Теперь я еду на скорости 255 километров в час. Перегрузки похожи на объятия призрака, они находятся и во времени, и вне времени. Лучшее переживание за последние несколько месяцев.

«Объятия призрака? – спрашивает молодой фрилансер из Калифорнии, когда мы направляемся в Вегас на обед. – Звучит довольно странно». Гонка давно закончилась, и теперь мы едем в огромном лимузине, мексиканская клубная музыка орет из динамиков, а я сижу спиной по ходу движения.

«Очень сильного призрака», – говорю я, чтобы пояснить. Но я действительно чувствую себя довольно странно. Потом, когда в моем желудке происходит очередной пируэт, я понимаю, что это – худшее место, где я мог бы оказаться: я сижу спиной вперед в прыгающем лимузине для вечеринок. Но уже слишком поздно. А теперь тонированные стекла будто вдавливаются внутрь, и мои внутренности просятся наружу. Я обхватываю руками свою грудь, закрываю глаза и отчаянно пытаюсь мысленно раскачиваться в такт зацикленной, громыхающей музыке.

В конце концов мы паркуемся у фасада гостиницы, и я вырываюсь из лимузина. Мелок из Айовы выкрикивает название бара, где у нас назначен обед, и я пытаюсь помахать рукой, типа «все окей». Но все не окей. Все очень плохо. Если бы я был в состоянии рассуждать, то подумал бы, что перегрузки могли нейтрализовать эффект противопохмельного лекарства. Или что все-таки, независимо от того, чем ты наполнишь капельницу и сколько кислорода закачаешь в легкие, не стоит через какие-то восемь часов после пьянки садиться за руль гоночного автомобиля. Но сейчас я не способен рассуждать. Все, что у меня осталось, – инстинкт раненого барсука, бредущего, прихрамывая, по жаре с единственной мыслью в голове: найти тенистое место под крылечком, доползти до него и сдохнуть.

Вместо этого я нахожу уборную и открываю баночку с таблетками, на ней написано «ДЕНЬ», а на этикетке изображен автобус «Похмельный рай», который едет в ангельских лучах света. В баночке – жевательный кубик, завернутый в фольгу, и несколько капсул бог знает с чем. Позже я прочитаю, что написано на этикетке: «Таурин, 1000 мг; расторопша, 330 мг; ресвератрол, 500 мг; асаи; Н-ацетилцистеин, 600 мг», – но это все равно мне ни о чем не скажет.

Я с трудом проглатываю таблетки и запиваю их водой из-под крана. Потом я какое-то время сижу в туалетной кабинке, ожидая, когда перестанет кружиться голова. Если меня все-таки вырвет, сейчас для этого наитупейший момент – сразу после того, как я проглотил эти экстренные таблетки, сулящие мне надежду.

С полуприкрытыми глазами, едва переставляя ноги, я нахожу наш обеденный бар и присоединяюсь к остальным за столом. Путешественник из Нью-Йорка смотрит на меня с упреком. Внезапно у меня появляется странное чувство, что я стал в два раза меньше. Я медленно моргаю – но нет, он все еще лежит прямо передо мной на столе: бургер размером с две моих головы.

– Экстремальный гамбургер! – говорит ведущий нашего тура.

– Три с половиной кило, – говорит калифорниец. – Если съешь его за час, обойдется бесплатно!

Я хочу ему напомнить, что нам тут все обходится бесплатно – мы же придурковатые журналисты в тематическом туре «убей-себя-так-или-эдак». Но это может прозвучать невежливо. К тому же я боюсь, что вместо слов меня вырвет.

Официантка начинает рассказывать о разных стратегиях поедания гамбургера, которые приводили людей к победе: огурчики съесть первыми, потом слизать горчицу, обмакнуть булочку в пиво, тщательно пережевать мясо, потом воспользоваться ложкой… Она продолжает до тех пор, пока мне не остается только одно: бежать. Я бегу через весь бар, за раздвижные двери, и врезаюсь прямо в золотую статую пирата. С этого ракурса она похожа на капитана Моргана[16], который был скорее капером, а не пиратом и в 1688 году упился до смерти. Отключаясь у его ног, я думаю о том, что лучше бы я всего это не знал.

Дионис и двойные двери

Еще одна версия первого эпизода человеческого похмелья восходит к ранним дням греческих богов, когда Дионис свободно летал над бренной землей. Да, Дионис был богом вина. Но в первую очередь (и, возможно, это важно) он был полубогом противоречия. Сын Зевса и смелой, красивой земной женщины, он унаследовал силу богов и необузданность смертных – а гордость и страсть от обоих. Он был наделен творческой силой, безграничной и безрассудной, опасной и противоречивой, подобной которой мир еще не видывал. Поэтому он стал богом вина – и пил вино так же часто, как смертные дышат.

Однажды он потягивал вино из волшебного бездонного бурдюка, прогуливаясь по пыльной дороге в районе Пандиона, и на ходу сочинял песни об океане в небесах, о летающих русалках и о радостях одиночества. Он устал выпивать с богами на Олимпе и, отхлебывая помаленьку, во время прогулки стал принимать разные обличия: из полубога он превратился в брахмана, в молнию, в короля-ящера, а затем в стройного улыбчивого юношу и в таком облике зашел на чьи-то угодья и увидел дом.

Это был дом Икария и его дочери Эригоны, и они сразу понравились Дионису. Он улыбнулся самой лучезарной своей улыбкой, угостил их напитком, и они пригласили его разделить с ними трапезу.

Из признательности к новым друзьям, смертным, и зная, что только боги могут справиться с вином и устоять на ногах, он разбавил вино в их чашах водой. Они так здорово провели вместе время, что, снова отправляясь в путь, Дионис оставил друзьям еще одну порцию своего пойла и секрет его приготовления. Икарий, Эригона и их собака Мэра скоро поделились этим божественным подарком с земными соседями. Вот тогда-то все и пошло наперекосяк.

У этой легенды, как у любой другой, есть много версий и интерпретаций, но общий смысл таков: соседи Икария выпили все вино, напились до беспамятства, а когда проснулись, им стало так плохо, что они решили, будто вино было отравлено. Они побили Икария палками, разрезали его на куски и бросили на дно колодца. Его собака, обезумев от горя, прыгнула в колодец вслед за ним, а Эригона, увидев все это, повесилась на ветвях дерева. И тут появился Дионис.

Определенно, неразумно гневить отпрысков Зевса – но особенно Диониса. К тому времени как он закончил чинить расправу, первый опыт человеческого недопонимая по пьяни обернулся в похмельный апокалипсис. Всех смертных, живших в окрестностях, Дионис стер в порошок, а иных обрек на страдания или сослал на адский остров. Что до убийц Икария, то для них Дионис приготовил весьма оригинальную пытку: он соблазнил их и не довел начатое до конца, так что они сошли с ума и обрекли себя на вечные муки сексуальной неудовлетворенности.

Своих пострадавших товарищей Дионис тоже обессмертил, но куда милостивее: он превратил их в небесные тела – даже собаку Мэру, которая стала самой яркой и одинокой звездой в созвездии Малого Пса.

Вскоре правитель Афин постановил, что только боги способны пить вино неразбавленным, а каждый смертный от него лишается разума и/или умирает. По мере того как вино распространилось по всей территории древней цивилизации, необходимость разбавлять вино водой превратилась в важнейший принцип, разделявший цивилизованное общество и варваров, мудрость и халатность, здоровье и пьянство.

Молодые греки обучались правильному употреблению алкоголя на симпосиях, это вариация гимнасия: предполагалось, что хорошая пирушка требует тех же сил, практики и дисциплины, что и занятия атлетикой. Выпивать из чаши вино, разбавленное водой, и одновременно размышлять о красоте логики или логике красоты, – этому нужно было специально обучаться у мастера-симпосиарха; одним из таких мастеров, к примеру, был Платон. В очень классной книге Тома Стендейджа «История мира в шести бокалах» говорится, что современники отмечали: «участники обеда [с Платоном] прекрасно чувствовали себя на следующий день».

Пока ранняя цивилизация пожинала плоды распития вина и боролась с последствиями злоупотреблений, Дионис обрел такое могущество, получил столько талантов и способностей и стал таким парадоксальным персонажем, что и ста имен не хватало, чтобы его назвать. Его называли Дикий, Двуликий Бог, Танцующий, Расслабленный, Вестник света, Кутила, Экстаз, Тот-кто-сводит-женщин-с-ума, Воин, Освободитель, Дарующий благодать, Святой, Искупитель, Самый далекий, Конец, Бог Двойных дверей…

Как позднее Христос, Дионис завлекал народ идеей, что его последователи смогут, причастившись, обрести спасение после смерти. Причащались они, выпивая вино, которое символизировало его кровь. Выпив достаточно вина, люди чувствовали предвестья спасения – освобождение души от земного тела. Но перебор мог привести к противоположному эффекту: хаос, деградация земного тела и душевные недуги. Таковы двойные двери, ведущие в обе стороны, одновременно в рай и в ад: божественный дуализм опьянения и похмелья.

Что происходит в Вегасе (когда идешь в бой с бодуна)

Головная боль достигает пика, когда мы заходим в оружейный магазин. Я чувствую себя так, словно сейчас умру, а это отнюдь не в моих планах. Мы проходим общий брифинг, получаем беруши и защитные очки, нас ждет «экстремальный» сюрприз: в дополнение к стандартным типам оружия нам разрешат пострелять из обреза АК-47 – у него такой широкий радиус поражения, что он выбрасывает пламя.

Мои коллеги-журналисты выбирают эзотерические мишени: мумия в смокинге, федеральный агент-хипстер, клоун-Рэмбо. Путешественник из Нью-Йорка выбирает привлекательную женщину, к которой сзади крадется зомби (выясняется, что он тот еще меткий стрелок – и зомби, конечно, остается невредимым). Я выбираю типовую, ничем не примечательную мишень: что-то вроде невыразительного, бесформенного Барбапапы[17]. Но даже в него мне совершенно не хочется стрелять.

Каждая пуля, каждая обойма, каждый выстрел словно рикошетом отдаются у меня в мозгу. Боже, как это, наверное, ужасно – идти в бой c бодуна… Боль, страх и недуг точат тебя изнутри, пока смерть косит все вокруг. От мысли о том, что солдаты делают это уже тысячи лет, головная боль только усиливается. Я стреляю до тех пор, пока меня снова не начинает тошнить, и даже не пытаюсь целиться.

После стрельбища мы отправляемся в мексиканский ресторан за гигантскими порциями «Маргариты» и суперострыми тако; свой список вещей, которые ни за что не стоит делать с похмелья, я почти закончил всего за один день. Завтра нас ждет воздушная акробатика на самолете-истребителе и прыжок с крыши трехсотметрового здания. Я никогда не смотрел с таким отвращением на бесплатную текилу. А потом к нам спускаются мариачи.

Когда я, пошатываясь, наконец захожу в холл нашей гостиницы, то понимаю, что не имею ни малейшего представления о том, на каком этаже находится мой таинственный новый номер. Прежде чем я успеваю задать вопрос, консьерж приветливо хихикает: «А! Мистер Бишоп! Как вам ваш новый номер? Приношу извинения за прошлую ночь!»

Я не знаю, о чем он говорит, но спешу его заверить, что все прекрасно и новое расположение полностью отвечает моим требованиям. И не могли бы вы напомнить, какой у меня номер, еще разок?..

– Конечно. – Он нажимает несколько клавиш, чтобы найти комнату. – А как прошел ваш день?

– Отлично, – отвечаю я и, прихрамывая, направляюсь в сторону VIP-башни № 3.

День выдался настолько до блевоты насыщенным, что я не успел даже попытаться припомнить, что же произошло вчера. Я думаю об этом, включая ноутбук, чтобы отправить редактору мучительно беззаботное сообщение. И там, по центру рабочего стола, лежит файл под названием «ОКЕЙ! Я ПЬЯН!» Я открываю файл и начинаю читать:

Окей! Я пьян! Но теперь не выключается лампа, и я не могу даже выдернуть шнур из розетки. Кабель уходит прямо в дурацкий стол в стене! Я должен поспать, чтобы завтра водить гоночные тачки, но я не могу выключить свет!

Окей, я пытался выкрутить лампочку, но обжег руку и сломал лампочку, и теперь в постели полно стекла. Я не могу, блин, в это поверить! Я уже полчаса на проводе с дежурным и думаю, они даже не понимают, что я звоню им из их же гостиницы. Это звонок ИЗ гостиницы!

Ну вот и телефон сломался!

О боже! Придурок в розовом галстуке за стойкой регистрации сказал, что я висел на проводе всего восемь минут, и он сказал, что я пьян, только потому что я был босиком! Вот придурок! Мне пришлось подниматься сюда на лифте в сопровождении двух охранников, и они тоже считают его придурком. Они смеялись шутке про мои ботинки, но потом я забыл об этом, когда вошел, и теперь у меня в пятке застряло стекло, а охранники сказали, что пришлют кого-нибудь починить телефон, и я жду уже полчаса!!

Я только что встретил самую прелестную женщину на свете. Розалинда. Думаю, она главная уборщица. Она была в холле. Прошло много времени, потому что я должен был рассказать ей все. Она видела, что я даже не пьян. Она сказала, что все уладит и мне сейчас же найдут другой номер, и я попросил номер получше – чтобы можно было курить. И теперь я снова жду. Самый долгий день в моей жизни. Мне не верится, что нужно…

Звонит телефон. Я прекращаю читать свой пьяный бред и беру трубку.

– Как прошел ваш день? – Сначала я думаю, что это опять консьерж, но потом узнаю манеру доктора Джеймса Бёрка растягивать слова.

– Если честно, довольно болезненно, – говорю я.

Следует короткая пауза, и я понимаю, что похож на ресторанного критика, сообщившего хозяину заведения, что рыба была несъедобной.

– Мне жаль это слышать, – говорит доктор Бёрк. – Почему бы вам не рассказать мне о нем поподробнее? Может быть, мы выясним, что пошло не так.

– Конечно, – отвечаю я и начинаю рассказ про мартини и сыр с плесенью…

– Как вы чувствуете себя сейчас? – спрашивает доктор Бёрк, когда я заканчиваю свой рассказ.

– Кажется, ничего.

– Понимаете, мы достигаем положительного результата в 90 % случаев…

– У вас на сайте написано, что в 98 %.

– Именно. Поэтому у меня есть несколько предположений, что могло случиться.

– Я слушаю. – Я открываю новый файл, чтобы делать заметки на компьютере.

– Во-первых, как я и говорил, мы достигаем положительного результата не в 100 % случаев. На некоторых людей лекарство попросту не действует. Не знаю почему. Но маловероятно, что это ваш случай.

– Где-то на два процента.

– Да. Дело вот в чем: я вижу, сколько, по вашим словам, вы выпили, в какое время вы перестали употреблять алкоголь и когда пришли к нам в клинику. Как вы понимаете, наша система рассчитана на лечение похмелья…

– Угу.

– …И похмелье – это в том числе отказ от алкоголя, и я подозреваю, что это не входило в ваши планы.

– Что вы имеете в виду?

– Можно заключить, – говорит доктор Бёрк, – что вы были скорее в состоянии опьянения, а не похмелья, когда мы вас лечили. И некоторое время спустя тоже…

А потом до меня наконец доходит: он говорит, что, когда я вел тачку за полмиллиона долларов на скорости 250 километров в час, я был в состоянии, противоположном похмелью. Я был в стельку пьян. Все мои усилия, чтобы как следует напиться, пошли псу под хвост, потому что я переусердствовал. И теперь весь эксперимент провален. Ко всему прочему, я еще и за рулем был в пьяном виде.

– Черт.

– Нам нужно попробовать еще раз, – говорит доктор Бёрк.

Но теперь я думаю о завтрашних истребителях, пике, бочках, петлях… Я закрываю ноутбук.

– Сегодня я постараюсь так не усердствовать. Завтра начнем по новой.

– Хорошо, – говорит похмельный доктор. – Тогда до встречи.

Я наливаю себе виски и раздеваюсь. Легко выключаю свет. Когда я закрываю глаза, комната кажется узкой, будто я в объятиях очень сильного, очень милосердного призрака.

Первый перерыв

Выпить перед битвой

Платон, который научился у Сократа искусству сбалансированно распивать и рассуждать, передал этот навык своему ученику Аристотелю. Лучшим учеником Аристотеля был царь Александр Македонский, который преумножил мудрость Эллады – во всем, кроме выпивки.

Как и его отец, Александр был страстным, сильно пьющим царем-полководцем. Как и его мать, он был ярым последователем Диониса – столь убежденным, что считал тропу своих завоеваний реконструкцией странствий бога вина[18]. Каждую ночь он вместе с подданными напивался до одури, а после они отправлялись на поле боя, сражаясь с головной болью так же самоотверженно, как с гунном, и всякий раз одерживали победу. Он полностью доминировал над новым обществом, как вино над водой, – и хотел цивилизовать мир, залив его кровью.

В итоге Александр завоевал больше земель, чем кто-либо из его предшественников, сжигая города до основания, иногда – ненамеренно, если вакханалии выходили из-под контроля. Так или иначе, он привнес цивилизацию в мир и, конечно, способствовал распространению бодуна за его территориальные рамки, хотя далеко не всем нравились эти усилия. Демосфен говорил о его пьянстве так: «Хорошее качество для губки, но не для правителя». И, возможно, он был прав. Именно пристрастие к бутылке погубило не побежденного в бою Александра Македонского, хотя то, что произошло, остается предметом споров – то ли его тело не выдержало излишеств, то ли он умер от шока, отказавшись от алкоголя так же, как он делал все остальное: немедленно и наотрез.

Но, конечно, Александр и его войска – не единственные воины, прорубившие себе путь в учебники истории пьянством и сражениями. Со времен Гомера, чья «Илиада» и «Одиссея» полны описаний пьяных солдат, историки поняли, как важен алкоголь, чтобы выстоять в кровопролитном бою. Скандинавская мифология в значительной мере опирается на военный успех берсерков: воинов яростных, бесстрашных, накачанных божественным пойлом. И не только люди так шли на бой. Марко Поло, который выпивал в разных концах света, отмечал, что в Занзибаре воины дают слонам перед боем ведро рисового вина, чтобы «поднять их боевой дух».

Во время Гражданской войны в Америке, когда Улисс С. Грант подвергся резкой критике за злоупотребление алкоголем, президент Авраам Линкольн пообещал выделить больше выпивки каждому генералу, который «еще ни разу не одержал победы».

Конечно, не все пьяные воины отличались в бою. В «Беовульфе» те, кто решил сразиться с таинственным чудовищем Гренделем, были убиты в чертоге Хеороте, пока спали мертвым сном после того, как выпили медовухи для храбрости. Барбара Холланд сравнивает эту западню с историей о похмельных гессенских наемниках, побежденных Джорджем Вашингтоном, и об англосаксах, слишком долго пивших перед битвой при Гастингсе, и поэтому проигравших Англию более дисциплинированным норманнам, которые, по словам Холланд, были «трезвыми или по меньшей мере не такими пьяными».

В ходе Первой мировой войны наемный солдат, а де-факто журналист Фрэнк Перси Крозье в деталях передал кошмар, творившийся на поле боя, и наброски того, что происходило в стороне: «Я видел полковника, сидевшего у связного окопа, который лично выдавал несанкционированный ром солдатам, проходившим мимо него шеренгой в три часа пополудни этим по-весеннему погожим днем, чтобы в первый раз держать оборону… Страдая от бренди, он думал, что все остальные чувствуют то же, что и он, – уныние и отчаяние. Унылого и всегда такого дифисиль…[19] алкоголика отправили в Англию, где его состояние ухудшилось, и в конечном счете он умер. Безопасность границы перевесила все остальное. Контроль за злоупотреблением алкоголем стал исключительно важным».

Хотя в те времена еще не было понятия «похмелье» (hangover), конечно, не было никаких оснований, чтобы разбрасываться словечками вроде «дифисиль». Но благодаря промышленной революции массовое представление о том, как связано пьянство с продуктивностью и безопасностью, стало меняться – как и былая незыблемость алкоголя в британской армии. Как объявил премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, империя воюет «с немцами, австрияками и выпивкой, и насколько мне видится, самый сильный наш противник – это выпивка».

Тем временем русские, казалось, могли одержать победу в бою, даже когда не держались на ногах, и иногда только благодаря этому. В обеих мировых войнах многие дотошно выверенные наступления Германии были отбиты непредсказуемыми и похмельными советскими войсками – те могли потеряться, заснуть или просто опоздать на позиции. Несмотря на эти случайные успехи, Кремль постепенно обеспокоился пьянством, и КГБ разработало средство против пьянства оперативников. В действительности оно помогало не от опьянения, а от похмелья… по крайней мере, так говорится в рекламе RU-21 – первого массового средства от похмелья, которое появилось после холодной войны и добилось успеха, по крайней мере на американском рынке.

В своих захватывающих мемуарах «Зеленые береты сорвались с цепи» Расселл Манн пишет, как служил врачом во Вьетнаме. Важную часть его работы составлял уход за сержантом: «Он любил, чтобы рядом был врач, вроде как на случай, если его ранят, но на самом деле я помогал ему справляться с похмельем… В миру он слыл пьяницей, ловеласом – не самым приятным человеком; но на поле боя он был великолепен».

Призывные пункты тоже повидали немало случаев похмелья – в том числе тех, что приключались со столь разными героями, как Томми Фрэнкс и Брюс Спрингстин. По воспоминаниям генерала Фрэнкса, в 1965 году – будучи отчислен из колледжа, в отчаянной депрессии, в бездне запоя – он решил поступить на военную службу, чтобы получить «встряску» и выйти из «съедавшего душу похмелья». Фрэнксу суждено было стать одним из самых прославленных американских солдат, а впоследствии руководить наступлением на Талибан[20] в Афганистане и вторжением в Ирак в 2003 году.

У Брюса Спрингстина был обратный случай, о чем он годами рассказывал со сцены перед исполнением песни «The River». Это история о том, как он вырос в Америке 1960-х, в постоянном страхе, что его призовут на войну, а из Вьетнама возвращались одни гробы и молодые инвалиды. Это история вражды в доме, где прошло детство Спрингстина: его отец во время ссор постоянно желал сыну попасть в армию – чтобы они сбрили ему патлы и сделали из него настоящего мужчину.

Когда повестка все-таки пришла, Спрингстин с друзьями уехал из дома. Они не просыхали три дня, пока не пришло время сесть в автобус и отправиться на призывной пункт.

Когда Спрингстин рассказывает эту историю, его голос дрожит на слове «страх». Он не говорит слова «похмелье» – только что явился, прошел осмотр… и его не взяли.

Слушатели аплодируют, хотя Спрингстин бормочет, что радоваться тут нечему.

Потом он вспоминает, как через три дня он вернулся домой и его отец сидел на кухне, залитой солнечным светом. Он рассказывает отцу, что его не взяли на военную службу. После долгой паузы отец нарушает молчание.

– Это хорошо, – говорит он.

А потом Брюс Спрингстин, теперь уже взрослый мужчина, выдает на сцене самое горькое соло на губной гармошке, которое вы когда-либо слышали. Звучит, как труба над маковыми полями; маленькая частичка имперской души болит и жаждет искупления, но бо́льшая ее часть насквозь пропиталась алкоголем и кровью.

Часть вторая

Что происходит над Вегасом

В которой наш герой поднимается в воздух на истребителе, прыгает с крыши здания и продолжает пить. В эпизодах – Чак Йегер, капитан Хэддок и доктор Джейсон Бёрк.

Если пить вполсилы, то недопохмелье испортит не только следующее утро, но и предыдущий вечер.

Клемент Фрейд

Я истекаю потом в самолетном ангаре в невадской пустыне; рядом с забитым под завязку баром стоят бильярдные столы и бипланы. Музыкальный автомат предлагает Кенни Логгинса и братьев Эверли – все это часть программы Top Gun в Школе боевых асов.

Пилот Ричард Коул по прозвищу «Техасец» рассказывает, что мы будем делать. Он толкует о хаммерхедах[21] и отвлекающих маневрах, о том, как лучше пристроиться противнику в хвост: «На самых быстрых в мире американских горках вы испытываете ускорение в три с половиной же. Но эта малышка потянет на десяточку!»

Все это не вызывает во мне никакого энтузиазма: ни ухарский инструктаж, ни эта псевдомачистская болтовня, ни воздушные бои, как настоящие, так и мнимые, ни аэробатика, ни ускорение, ни «бочки» на высоте двух тысяч метров над высохшим ложем озера. Не говоря уже о хаммерхедах. Я ведь даже американские горки не жалую.

Ради укрепления командного духа нам предлагают дать друг другу позывные – скажем, Ледоруб или Гусь. Для этого надо снять с доски на стене соответствующую табличку. Калифорнийский фрилансер берет «Токсин» и радостно вручает его мне.

Сегодня пробуждение далось мне тяжелее, чем вчера, что, по Кингсли Эмису, очень хороший знак. Больше того, самый первый из его одиннадцати шагов по преодолению «физического похмелья» гласит: «Сразу по пробуждении начинайте повторять, как вам свезло чувствовать себя так паршиво. Здесь скрыта важная истина: если после столь тяжкой ночи вы чувствуете себя сносно, значит, вы все еще пьяны и трезветь придется на ногах, а похмелье настигнет вас позже».

Так что мне, видимо, повезло. Но повезло бы гораздо больше, подумай я об этом вчера – до капельниц, гоночных болидов, лимузинов, обеда, до шеренги маргарит и стрельбы из автомата. А теперь у меня отходняк второго дня. Ту же ошибку мы совершаем, пытаясь вернуть спортивную форму: утро после зала может быть еще ничего, а вот на следующий день больно даже с постели вставать, не то что летать на истребителе.

Утром, когда я полез на сайт уточнить детали, я прочел следующее: «Самая распространенная причина воздушной болезни во время полетов в Школе боевых асов – это похмелье. Мы понимаем, что Лас-Вегас создан для веселья, но накануне приключения в Школе боевых асов постарайтесь лечь пораньше!»

Восклицательный знак после слов «лечь пораньше» ставить совсем не обязательно, но в целом совет разумный. Я так и поступил: пораньше отправился на боковую по их рекомендации и проснулся в отвратительном состоянии по завету маэстро Кингсли. Но теперь я торчу в ангаре посреди пустыни – здесь адское пекло, во рту у меня пересохло, и в поединке с физическим похмельем я, кажется, пропустил важный шаг.

Вслед за перечислением одиннадцати предписаний Эмис предлагает два средства, которые могут помочь от похмелья теоретически, однако «проверить их на практике не так-то просто»; во всяком случае ему не доводилось. Первое – это спуститься в шахту, о чем, по-моему, даже подумать страшно. А второе: «Подняться на полчаса в небо в аэроплане с открытой кабиной (разумеется, за штурвалом должен быть тот, у кого нет похмелья)».

Именно это и предлагается в брошюре Школы боевых асов: 45-минутный полет над плотиной Гувера в классическом биплане с открытым кокпитом, где позади тебя сидит опытный пилот и управляет самолетом. Что ж, звучит неплохо, к тому же это отличная возможность испытать одно из не проверенных Кингсли Эмисом средств.

Однако техасец говорит: «Не-а. Ничего не выйдет». Для полетов над плотиной Гувера слишком сильный ветер. Займемся-ка лучше фигурами высшего пилотажа, параллельно пытаясь сбить друг дружку в небе; видимо, для этого ветер ну просто идеальный.

Прежде чем надеть летный костюм, я зашел в сувенирный магазин, где среди прочего продавался драмамин[22]. Я знаю, что от него может клонить в сон, но во время воздушного боя лучше зевать, чем блевать. Я выхожу на летное поле, шлем под мышкой, очки-авиаторы поблескивают на солнце, и как раз в этот момент путешественник из Нью-Йорка вылезает из своего самолета. Спрашиваю, как прошло. Он показывает большой палец, но в глаза не смотрит. Вчера после ужина на представлении Cirque du Soleil он попросил мальчика в переднем ряду не шуметь. Маленького мальчика. В цирке. Лучше б я дрался с ним, чем с этим дружелюбным фрилансером.

Я залезаю в кабину. В наушниках слышен голос инструктора с позывным «Голливуд» – он сидит позади. Неудивительно, что говорит он больше про выгодные ракурсы на экране, чем про управление полетом. Оказывается, в кабине есть камера, которая фиксирует все мои визги и гримасы. Фрилансер Бёрбанк (из Калифорнии, но не из одноименного городка) выруливает на полосу перед нами.

«Очки лучше снять, – говорит Голливуд, – чтобы мы видели белки твоих глаз». Не уверен, что белки у меня белые. Драмамин уже подействовал, но лучше мне не стало, даже наоборот – я еще больше потею и дрожу, а нервы натянулись еще туже. Я становлюсь раздраженным. Да что там, меня бесят все вокруг, даже те, кто мне обычно симпатичен: Кингсли Эмис, Том Круз, Том Вулф… а тут еще и пропеллер закрутился…

Лишь несколько месяцев спустя, по причинам, никак не связанным с боевыми полетами, я окажусь в больнице и мне откроется важный факт: у меня аллергия на драмамин. Симптомы этой аллергии похожи на сильнейшее похмелье: тошнота, потливость, тревожность, мышечная боль, а еще спутанное сознание, учащенное сердцебиение и галлюцинации.

«К взлету готов? – раздается голос в моей голове. – Прием». Я поднимаю вверх большой палец, прямо как Мэверик[23].

В книге «Костры амбиций» Том Вулф описывает журналиста, чья голова поутру была как яйцо без скорлупы – «пленчатый мешок», а в нем «ртутный желток, эта ядовитая масса» его мозгов. Любое резкое движение – и масса «переместится, перекатится, пленка разорвется». Это одно из самых прославленных описаний похмелья в современной литературе.

Однако книга Вулфа «Парни что надо» – подлинная история американских летчиков-истребителей (а впоследствии – астронавтов) – пропитана алкоголем не меньше. Вулф описывает утреннюю рутину простого американского аса: «Подъем в 5:30, и после пары чашек кофе и пары сигарет он тащит свою несчастную, дрожащую печень на поле, чтобы провести очередной день в небе».

Наверное, впервые преодолевая звуковой барьер, великий Чак Йегер[24] чувствовал себя примерно так же, как я сейчас. Если верить Вулфу, за пару дней до исторического полета Чак, будучи в изрядном подпитии, свалился с лошади, поэтому к историческому полету он подошел со сломанными ребрами и похмельем второго дня. Он не мог даже протянуть руку, чтобы захлопнуть дверцу кабины, и использовал для этой цели подпиленный черенок от швабры. А чуть позже Йегер со сверхзвуковой хлопком влетел в историю.

Наконец мы в воздухе. Голливуд передает мне управление. Теперь я чувствую себя немного лучше. Как бы там ни было, полет по сути своей – подлинное освобождение, здесь ничто тебя не достанет. Я мог бы стать пилотом. Твою мать, да я и есть пилот, чертов ас в голубом и ясном небе. Но тут я понимаю, что небо не должно быть настолько чистым. И вспоминаю слова Техаса в комнате для инструктажа: «Из виду потерял – битву проиграл».

Где же, черт его возьми, Бёрбанк?

«У тебя на хвосте», – отвечает Голливуд, прочитав мои мысли. После чего говорит: «Прием», что меня слегка подбешивает. Мне бы уклониться, но почему-то именно в этот момент я решил снять очки, чтобы камера все же запечатлела белки моих глаз, и, пока я пытаюсь прицепить свои «авиаторы» к комбинезону, Бёрбанк уже готов вступить в ближний бой.

«Твою мать, ты что вытворяешь? Прием».

Пытаюсь взять себя в руки и увильнуть. И наконец начинаю делать то, чему меня учили: разворачиваться и уходить в вираж, пикировать и сбрасывать высоту. Бой в разгаре, и это не шутки. Выполняя штопор, бочку, мертвую петлю, думаю я в основном о том, как бы не блевануть.

Вы, наверное, считаете, что вступать в воздушный бой с похмелья – дело гиблое, и вы, конечно, правы. Зато это одна из немногих профессий, к которой прилагается проверенное средство от похмелья. Вулф пишет: «Некоторые приходили не просто с похмелья, а все еще пьяные и, чтобы выжечь алкоголь из организма, присасывались к кислородным маскам. Уже после полета они говорили: „Я бы не советовал, сам понимаешь, но, в принципе, это работает“ (при условии, что ты сам – парень что надо, жалкий ты салага)».

У меня, конечно, нет всего, что надо: кислородной маски нет, пороха не хватает, да еще и похмелье возвращается из небытия. Сейчас уже трудно понять, что меня доконало: перегрузки, остаточный алкоголь или же (если рассуждать задним числом) проклятый драмамин. Я как будто потею наизнанку – внутрь мозга, а не наружу. Пот застит глаза изнутри. Оказавшись над землей, я заплутал в себе; не знаю, где верх, а где низ. Я – ровная линия на шкале колебаний, жалкий салага; мои вертолеты угодили в торнадо. Я снова потерял Бёрбанка. Потерял землю, сбился с пути. Может быть, ад наверху, а не внизу. Похоже, я теряю рассудок…

Мои очки падают, стекла скачут по всей кабине.

«Это еще что за чертовщина? Прием», – говорит Голливуд, но ответить я не в силах. Я в полном ауте, меня скрутил приступ тошноты. Не хочу, чтобы меня сбили, но еще меньше я хочу блевануть – особенно на камеру. Я закрываю глаза и прямо вижу эти кадры: калейдоскоп из рвотных масс, грязной брани и разбитых «авиаторов». А Бёрбанк меж тем продолжает меня убивать. Он уже дважды в меня попал и снова сидит на хвосте. На одно короткое головокружительное мгновение мелькает мысль, что пора бросать пить. Но – герои не сдаются.

Я открываю глаза и устремляюсь в атаку. Резко набираю высоту, уходя прочь от земли. Лечу на спине, вхожу в вираж, сбрасываю высоту, и вот я уже позади него и подбиваю этого тощего маленького фрилансера.

«Ну наконец-то, – говорит Голливуд, – прием».

«Пошел ты, – бормочу я; впрочем, в кабине, как бы ты ни бормотал, слышно все равно, поэтому я добавляю: – Прием». И снова беру Бёрбанка на мушку.

Кто попадет следующим, победит. Но мне плевать на победу, что совсем для меня не характерно. Я просто хочу вернуться на землю. Я хочу встать на колени. Я хочу покаяться. И пока я думаю обо всем этом, Бёрбанк снова меня подбивает.

«Токсин подбит», – с нескрываемой радостью возвещает Голливуд по открытому каналу. Я рассекаю воздух по прямой, как стрела, затем, поочередно качнув крыльями, пытаюсь привести в равновесие желудок и череп. На горизонте мерцает Лас-Вегас, в небе я вижу стервятников и горящие кактусы. Наконец Голливуд берет управление на себя.

Запой по наклонной

Если попытаться представить себе Древний Рим, нарисуется картина, напоминающая Вегас: разнузданное сборище полуодетых женщин, пузатых мудаков и огромные чаши бухла повсюду. Древнеримский историк Колумелла пишет: «Ночи мы проводим в пьянстве и разгуле, дни в игре или во сне и сами считаем себя счастливцами от того, что „не видим ни солнечного восхода, ни заката“»[25].

Но прежде чем Рим стал первозданным Городом Грехов, там двести лет действовал негласный запрет на спиртное. Бескрайняя, не знающая пощады пустыня, а не оазис разврата – вот чем был Рим; поклонников Диониса считали неблагонадежными, ограничивали в правах, преследовали и тысячами вырезали[26]. По сути это была первая попытка общества ввести полномасштабный сухой закон, и в дальнейшем она привела к тем же последствиям, что сегодня: коррупции, запоям, помешательству и совершенно новым формам похмелья.

Переход Рима от воздержания к распиванию, а затем и к злоупотреблению объясняется ранними успехами. По мере расширения империи росла и армия, продвигавшаяся все дальше и дальше. Несмотря на изначальный аскетизм, римляне знали, как важна выпивка для боевого духа. Новые победы вели к новым войнам, требовавшим больше вина, и наконец – без закулисного влияния виноделов, конечно, тоже не обошлось – вино полилось рекой в кубки высшего сословия. Вскоре, как подросток, который дорвался до ящика пива, ненасытная империя распрощалась с наскучившими идеалами платоновского симпосия – умеренностью, балансом, здравомыслием – и окунулась в эпоху запойного пьянства.

Плиний Старший описывает помпейских виноделов, которые томятся в общественных банях, прихлебывая собственное пойло: «Нагие, тяжело дыша, хватают они огромный кувшин… и, словно демонстрируя свою силу, опустошают его целиком… моментально изрыгают выпитое и принимаются за следующий. Так они делают раз, другой, третий, будто рождены, чтобы изводить вино, и единственный способ распорядиться вином – это пропустить его сквозь себя».

Если говорить о физических аспектах похмелья, на такое поведение есть две точки зрения. Одни считают, что, пропотев в джакузи или сауне, можно избавиться от токсинов; а кроме того, ничто так не очищает организм, как обратная перистальтика. С другой стороны, перегрев лишь усиливает обезвоживание, а возлияния после рвоты – лучший способ получить полноценное алкогольное отравление.

Как бы там ни было с физическими аспектами, на метафизическом уровне ущерб очевиден. Вот как Плиний описывал похмельное утро: «От них несет, как из винной бочки, а все, что было вчера, они позабыли – их память мертва. Они называют это „наслаждаться жизнью здесь и сейчас!“, но если, засыпая, мы всякий раз утрачиваем день прошедший, эти люди теряют еще и завтрашний».

Как ни странно, вызывать рвоту в Древнем Риме было модно даже среди трезвенников. Первый император Октавиан Август делал это, чтобы избежать опьянения, если повод требовал от него выпить больше полулитра вина. Однако ко времени правления третьего императора трон превратился в насест для пьяных безумцев.

Возвысившись до претензий на римское владычество, Марк Антоний превратился в знатного пьяницу и харизматичного ловеласа: проснувшись после ночи с Клеопатрой, он мог наблевать себе в сандалии, отряхнуться и повести армию на войну. Неудивительно, что, отправляясь в свою последнюю битву, он нарядился Дионисом.

Садист и пропойца Калигула заставлял людей смотреть, как он занимается сексом с их возлюбленными, а еще назначил своего коня римским сенатором. Следующий за ним император предоставил столь плодородную почву для изысканий психиатров, что они и по сей день пытаются разобраться с его проблемами. Доктор Фрэнсис Р. Франкенбург в 2006 году составила такой психологический портрет: «Я, Клавдий – параноик, гипоманьяк, заядлый пьяница и страдаю острыми болями в животе. У меня неблагополучная семья, а жена пытается меня убить. В чем моя беда?»

А беда, по мнению доктора, состояла в душевной и физической болезни, причиной или по крайней мере катализатором которой стало запойное пьянство и отравление свинцом. Ее рекомендации: препараты лития, психотерапия, «образовательный курс по здоровому питанию и консультации по вопросам чрезмерно рискованного поведения, связанного с алкоголизмом».

По сути проблемы Клавдия были типичны для всей Римской империи: редкий патриций отказывал себе в удовольствии осушить изящный свинцовый кубок, который рабы тут же услужливо наполняли вновь. К тому времени, как Нерон, выступая в образе жрицы и одновременно невесты, сочетался браком с одним из своих воинов, самый воздух в Риме, должно быть, представлял собой горючую смесь безумия, святотатства и алкоголя.

Когда же город наконец вспыхнул, Нерон впал в легендарный запой: все вокруг полыхало огнем, а он бренчал на лире, пока солнце не осветило тлеющие руины его похмелья. Впрочем, так обычно и происходит: нужна чертова прорва бухла, чтобы построить империю, – и лишняя капля, чтобы ее обрушить.

Что происходит над Вегасом (когда ты прыгаешь с очень высокого здания)

Я стою на самом высоком балконе в США и взираю на огни ночного Лас-Вегаса. Мне пора прыгать. Ветер очень сильный, только его и слышно. Если в голове что-то и осталось, то это страх.

Этот прыжок с башни «Стратосфера» называется «контролируемое свободное падение» – оксюморон, взаимоисключающие части которого подогнаны друг к другу плотно до последнего леденящего душу дюйма. Ты отрываешься от платформы, обвязанный страховыми тросами. Потом ты падаешь и падаешь до тех пор, пока не начинаешь замедляться. Теоретически ты можешь даже приземлиться на ноги. Среди подобных аттракционов по всему миру этот – самый высокий.

Когда мы поднимались сюда, среди пятерых пассажиров лифта была девушка года журнала Playboy. Ее пиар-команда решила, что для саморекламы ей было бы неплохо сигануть со здания в присутствии репортеров. Если вам знакомо чувство неловкости в лифте, представьте себе, что ощущали мы, поднимаясь наверх, куда никому из нас не хотелось.

Но пока коллеги пытались поддерживать непринужденную беседу, мне все еще было тяжело после утреннего воздушного боя, и голова была забита всякой всячиной. Я думал о выпивке, о гонках, о полетах; о том, что пишу и что читаю, о своих интервью; о подружке, которая хочет замуж; об отце, который боится высоты; о сынишке, который уверен, что умеет летать, но в первую очередь я думал о Леви Пресли.

В 2002 году шестнадцатилетний Леви Уолтон Пресли перемахнул через два ограждения на сто девятом этаже башни «Стратосфера» и прыгнул вниз, навстречу смерти. В 18:01:43 он спрыгнул, в 18:01:52 – приземлился. Таких сводок я прочел предостаточно – все потому, что я шесть лет трудился над романом о парне, который сочинял предсмертные записки на заказ. Но только здесь, в лифте я вдруг сложил два и два: я вот-вот прыгну с той же точки, что и Леви. И тут я задумался о своих не столь драматических потерях – о том, что так и не научился жить полной жизнью; и даже когда делаю то, о чем мечтал, – гоняю на болиде или управляю истребителем, – мне всегда так херово, что я просто не могу отдаться ощущению момента.

Где-то в районе шестидесятого этажа я прислушался к себе, чтобы понять, насколько я здесь, но так и не понял. Может быть, всему виной перегрузки, как вчерашние, так и сегодняшние, или стопроцентный кислород, или пилюли, таблетки и прочие средства, или то, что я не могу дозвониться до сына, или оружие, или здешний сухой воздух, или – черт его знает – может, даже выпивка?

А потом что-то случилось. Где-то в районе восемьдесят пятого этажа лихорадочная болтовня застопорилась. Светская беседа иссякла. Наступил момент тишины. И тут наши герои подали голос: «Я пойду первым», – буркнул Мелок из Айовы, почти в унисон с калифорнийцем. «А как насчет пропустить даму вперед?» – спросила девушка года.

Все снова притихли. Лифт остановился. Двери открылись. Далеко под нами простиралась земля. Перед нами один за другим прыгнули молодожены. Мы видели их впервые. Жених оглянулся и пристально посмотрел сквозь нас. И тут на всех нас снизошло: неважно, кто пойдет первым; так или иначе, каждый преодолеет инстинкт и совершит прыжок. Но быть последним – смотреть с нарастающим страхом, как прыгают другие, и в итоге остаться на площадке одному – вот это было бы самое тяжкое испытание, через которое вовсе не обязательно проходить, но только так я смогу что-то прочувствовать.

«Я пойду последним», – сказал я.

И вот я стою – один на один с собственным страхом. Он пронизывает меня, как этот ветер из пустыни. Рядом парень в наушниках с микрофоном суетится со страховочными ремнями и орудует длинным багром с абордажным крюком на конце. Он пытается ухватить стропу, болтающуюся в темноте. И пока он этого не сделает, я вообще ни к чему не привязан. Все остальные уже там – на земле. Окрыленные, напуганные, с переломанными костями, хихикающие, мертвые – понятия не имею, что с ними стало. С высоты в триста метров гигантские казино кажутся размером с отели в «Монополии». Я могу заслонить каждое своим большим пальцем.

Ветер бушует с ураганной силой, и парень ревет в гарнитуру то, что перед прыжком с самой высокой башни к западу от Миссисипи хочется слышать меньше всего: «Последний прыжок! Больше никого не берем. Этот парень последний!»

Когда борешься с ветром, миг кажется вечностью. И снова в моей голове: сын и Леви Пресли, король рок-н-ролла и Кингсли Эмис, мысли о браке и смерти; о том, что никогда мне не напиться и никогда не протрезветь, о последнем прыжке на сегодня и последнем прыжке вообще, о решенном и предрешенном. Я на высоте 300 метров над землей, и сейчас я просто пытаюсь дышать.

Наконец человек с крюком цепляет стропу. Теряя равновесие, он поворачивается ко мне, а я к нему. Я при этом ни за что не держусь. Он пристегивает меня и отходит. И вот уже порывы ветра раскачивают меня на краю вселенной – и каждая клеточка моего тела сопротивляется прыжку. Но это, конечно, всего лишь инстинкт – дурацкий страх высоты и/или смерти. Наверняка столь искусно сконструированное падение безопаснее, чем поездка в магазин за продуктами. Я слегка напрягаю икры, поджимаю пальцы ног, чувствую привкус страха, а также похмельной желчи во рту и обозреваю Лас-Вегас. Умственная деятельность свелась к трем отчетливым мыслям:

Да упокоится несчастная душа твоя, Леви.

Как тебе такое, Кингсли?

Жизнь, черт возьми, штука стоящая.

И прыгаю.

Если как следует оттолкнуться и, вытянувшись в полный рост, кинуться навстречу ветру, то, прежде чем падать, на мгновение взлетишь. Именно в этот момент все и происходит. Мозг в ужасе вырывается наружу в надежде зацепиться, кувыркается и затем вновь возвращается в тело, которое паникует и пытается перегруппироваться…

И вот – ты есть, ты существуешь. Как никогда прежде. Ты одновременно падаешь и летишь на огни Вегаса.

И вот что ты видишь: перед тобой проносится вся твоя жизнь; модель журнала Playboy на билборде в десять этажей взмывает, как гигантское привидение; за ней рекламный щит с «Мальчишником 3»; весь мир со свистом летит вверх. Ты вопишь, и смеешься, и знаешь, что все будет хорошо. Остановиться невозможно ни на мгновение, но тело и мозг уже смирились; ты растворился в этом восхитительном падении.

Вот к чему, должно быть, клонил Кингсли, когда советовал шахту и открытый аэроплан. Та же теория, что с икотой: верно подобранная шоковая терапия моментально выбьет из тебя все похмелье. В этом определенно есть смысл. Мощный выброс адреналина способен превозмочь практически любое физическое состояние человеческого тела, особенно в ситуации «бей или беги». Но чтобы все не обломилось, как только адреналин отработает свое, нужно что-то еще – это должна быть встряска такой физической и метафизической силы, чтобы система перезапустилась целиком.

Приземляясь на ноги, я тут же отскакиваю от земли, ору, хохочу, вою.

И вот так запросто я перезагрузился. Перезагрузился на все сто, потому что сейчас мне хочется только поужинать и выпить.

И здесь мы задаемся ключевым вопросом: как понять, что похмелье прошло? Сразу возникает соблазн пуститься в эзотерику, как это случается, когда мы говорим о любви: когда придет, поймешь сразу и спрашивать не придется. Но я пришел к убеждению, что все проще и напоминает скорее любовь несчастную: похмелье прошло, по-настоящему прошло, когда ты готов повторить этот опыт.

Получается, что прыжок со «Стратосферы» окончательно стер все следы моего затянувшегося похмелья. И когда мы вновь поднимаемся на крышу – на сей раз в ресторан, я испытываю голод и эйфорию. Мне все по плечу. Заказываю половину меню, а потом открываю винную карту. Она маняще переливается в отблесках света, пока я решаю, чем бы залить баки.

Зловредная семерка

Со времен ранней Античности многочисленные ораторы составляли классификации пьяниц. Зачем – неизвестно. Томас Нэш, театральный деятель елизаветинской эпохи, в своем памфлете «Мольба к черту Пирса Безгрошового», памятуя о том, что людей испокон веку сравнивают с животными, приводит список из восьми основных типов: пьяная обезьяна, которой всегда весело; пьяный лев, который всегда лезет в драку; пьяная свинья – неопрятная туша; пьяный баран, тот еще всезнайка; пьяный плакса – не животное, а просто сентиментальный нытик; пьяный Мартин – какой-то парень по имени Мартин, который пьет до тех пор, пока не протрезвеет; пьяный козел – сплошная похоть; и пьяная лиса, довериться которой может только дурак.

На основе двадцатилетнего опыта, теперь превратившегося в исследование, я пришел к выводу, что видов похмелья не меньше. Наряду со многим другим это объясняет, почему писать о похмелье – предприятие столь же сомнительное, как и попытки его вылечить. Держа все это в голове и с трудом держа голову, я попытался выделить несколько понятных категорий похмелья. Я назвал их «зловредной семеркой»[27] – хотя три из них в действительности типы скорее положительные.

Однако реальное похмелье, перед которым едины и ушатанный на родео ковбой, протискивающийся вместе с быком из загона, и хваткий писатель, захлебнувшийся в метафорах, – это, как правило, сразу два состояния из перечисленных, которые с разбегу налетают на другие, прежде чем рассыпаться на опилки. Здесь сошлось все: несовершенная природа лекарственной терапии, всевозможные списки и родео в любом его проявлении. Не буду больше ходить вокруг да около; итак, вот она, «зловредная семерка» с моими рекомендациями по исцелению.

1. Тварь ползучая

Даже если в жизни вы не сделали ни глотка алкоголя, этот тип знаком вам из первой главы. Тварь ползучая наблюдает за тобой из угла, пока ты просыпаешься, чувствуя себя на удивление хорошо. Она проводит с тобой утро в ожидании идеального момента (например, когда ты сидишь в лимузине против хода) и только тогда наносит удар: прыгает на спину, вгрызается в почки, обвивает шею своим длинным хвостом и запускает его в горло. Ты давишься и трясешься, пытаясь высвободиться, но хватка от этого только усиливается. Остается только сдаться. Надо обмякнуть, очистить мысли и кишечник, выпить кокосовой воды и забраться обратно в постель. Как только ты снова уснешь, тварь отползет.

2. Тысяча приставучих прилипал

Этот вид похмелья я назвал в честь знатного пьяницы капитана Хэддока[28], что не делает ему чести. Капитан известен как соратник Тинтина – этого подозрительно непьющего репортера середины прошлого столетия. Тысяча приставучих прилипал – это постоянная раздражительность: ты только проснулся, а она уже с тобой и пристает на весь день. Даже после сна отдохнувшим ты себя не чувствуешь. Ты измотан, вспыльчив, и внутри будто кошки скребут. Хэддок был отважным и великодушным, однако и он мог взорваться, особенно по утрам: «Тысяча приставучих прилипал!» – ревел он, ударив палец ноги или случайно глотнув воды вместо рома. Утихомирить прилипал можно только тарелкой маринованной селедки или новым приключением.

3. Боец

Так называется и похмелье, и его носитель. Это звание ты получаешь, когда выходишь один на один с похмельем без права на отступление. Условия поединка могут быть простыми, но и весьма изнурительными – например, когда надо продержаться целый день на работе, и приложенные к этому усилия лишь вызывают цепочку новых неприятных симптомов. Или как у Джона Маклейна в третьем «Крепком орешке», когда твой запой прерывает психопат-бомбист с немецким акцентом, все вокруг взрывается, а тебе даже не найти аспирина. Или если ты Дэвид «Бумер» Уэллс и только что провел пятнадцатую совершенную игру[29] за всю историю Главной лиги бейсбола. Бойцу необходимо ощущение миссии, а также ее невыполнимости. Могут потребоваться амфетамины.

4. Бурильщик

Бурильщик – та еще дрянь. Он любит засесть поглубже. Если приставучие прилипалы действуют вам на нервы, оставаясь у поверхности, то бурильщик проникает вглубь. И чем дольше, тем глубже он вгрызается – в голову, в сердце, в желудок и в душу. Он высасывает все ваше существо, паразитирует на теле и душе, лишает вас сил, отъедает по кусочку. Увлекаться опохмелом в этом состоянии, пожалуй, не стоит; бурильщик только набухает от новых порций выпивки, оттягивается и упивается, набирается сил, пока вы чахнете. Если уж он оказался внутри, бурильщику сложно противодействовать – разве что прыгнуть со «Стратосферы». Высоту он «любит» примерно так же, как адреналин. Нанесите удар по организму хозяина, и, возможно, вам удастся избавиться от зловредного паразита.

5. Лихорадка Джонни Фивера

Эта бесконечно длящаяся форма похмелья производит сильное впечатление, а названа в честь главного беспрестанно вштыренного персонажа современной истории. За восемьдесят восемь эпизодов сериала «Радио Цинциннати» диджей Джонни Фивер стал известен под двум причинам: он никогда не ставил хиты и всегда был с похмелья[30]. Лихорадка Джонни Фивера знакома только настоящим добродушным пьяницам (не путать с алкоголиками, упивающимися жалостью к себе); это и почетный знак, и вечное проклятие. Чтоб ее заработать, необходимо следовать предначертаниям судьбы, в том числе никогда толком не трезветь. Среди носителей такой лихорадки – Уинстон Черчилль, Чарльз Буковски и Кит Ричардс. Лихорадка Джонни Фивера невозможна без опохмела, но не для избавления от похмелья, а чтобы шоу продолжалось.

6. Сияние

Едва проснувшись, ты чувствуешь, словно от тебя исходит слабое сияние – ощущения приглушены, и это парадоксальным образом открывает сердце всякому наитию, которое нашептывает мир. Редкостный подарок для художников, философов и изобретателей, Сияние – это своего рода проспиртованная муза, которую трудно подманить, а если она все же снисходит, ее зачастую игнорируют. Секрет в том, чтобы выпить изрядно, но не чересчур и не иметь наутро никаких дел. Никто толком не знает, как это работает, но если это работает, ты становишься поддатым лозоходом, отлавливающим капельки вдохновения, которые плавают вокруг в дымке дневного света. Тот, кто научился узнавать и даже воссоздавать это ощущение, частенько напивается по вечерам, маниакально соблюдая дозу, в надежде на творческое озарение поутру. Вот почему некоторые пропойцы-писаки от Хемингуэя до Хитченса, от Дороти Паркер до моего отца неожиданным образом наиболее продуктивно работают рано утром. Не вижу ни одной причины лечить этот тип похмелья.

7. Полное Изнеможение

Серьезная вещь – единственный известный пример полупредумышленного самоистязания, который существует в природе. Полное Изнеможение – это когда возникает чувство, что ты сейчас умрешь, хотя на самом деле нет. Когда ты жаждешь смерти, даже если хочешь жить. Это не просто Изнеможение (его типы вы, вероятно, испытывали, однако они не требуют разделения на категории, так как относятся к «очень тяжелому похмелью»). Полное Изнеможение – это комбинация самых ужасных физических и метафизических проявлений похмелья с абсолютной слабостью, подлинным крахом и истинно космическим хаосом. Моча и рвота – перед нами Изнеможение. Кровь, экскременты, душа уходит в штопор – речь идет о Полном Изнеможении, которое часто приводит в больницу, тюрьму, армию, организованную преступную группу, религиозную секту, а иногда даже в клинику реабилитации при вмешательстве свойственников. Полное Изнеможение может в корне изменить вашу жизнь. А может и не изменить. Если вы испытываете его так часто, что уже сбились со счета, желаю вам всего наилучшего и, быть может, лихорадку Фивера для разнообразия.

Что происходит над Вегасом (когда приходит доктор)

Развалившись на гигантской пурпурной оттоманке в своем новом номере, я наблюдаю самые тошнотворные американские горки в мире и жду похмельного доктора. Я видел его фото, читал его тексты, брал интервью у его коллег в «Похмельном раю» и даже общался с ним по телефону, но все еще не уверен, чего ожидать.

«Стоит ли терять целый день отпуска только потому, что бармен переусердствовал накануне? – спрашивает доктор Бёрк на своем веб-сайте. – Я говорю: НЕТ. Моя методика лечения позволяет вытащить вас из полубессознательного, унитазообнимательного, костедробительного похмелья. И сорока пяти минут не пройдет, как вы почувствуете, что готовы покорять мир. Вот он, прорыв в медицине, способный решить важнейшую проблему любителей вечеринок и тех, кто просто хорошо проводит время… особенно здесь, в Вегасе».

Текст сопровождают фотографии, больше всего похожие на кадры из рекламы медицинской клиники, а точнее – снимки начавшего актерскую карьеру чемпиона по серфингу, который пробуется на роль доктора Бёрка в мыльной опере. Может, его длинные белокурые волосы, как и тексты на сайте, – это продуманная ирония, а может, все на полном серьезе; поди пойми. Его сотрудники описывают его как «гения», «эдакого гения» и «кого-то вроде гения». Я бы не удивился, узнав, что он принадлежит к Церкви сайентологии.

Как написано в его же пресс-релизе: «Первый врач в Соединенных Штатах, официально посвятивший себя и изучению вейсалгии, как на медицинском языке принято называть похмелье… Медицина до сих пор не уделяла должного внимания вейсалгии, но пора остановить этот швах!»

Слово «вейсалгия» вошло в употребление у врачей недавно, и происходит оно от норвежского kveis, что означает «неловкость после невоздержанности». Но что меня поражает до глубины души, пока я лежу на пурпурной оттоманке с захлопнутыми наглухо глазами, так это слово «швах». Оно практически звукоподражательное. Забудь про похмелье, теперь это зовется швахом! Как ты себя чувствуешь? О-о-о-о, вот же меня швахнуло…

И тут в дверь постучали.

Доктор Бёрк оказался человеком ровно таким, как я себе представлял, и даже больше. У него идеально чистый халат цвета моей оттоманки, золотые локоны сложились в нимб, как у Хи-Мена[31]. У него диплом бакалавра по античной истории и искусству. Он выглядит серьезно, но при этом легок в общении, не хохмит, говорит без иронии, и лишь иногда в голосе слышны тихие нотки назидательности.

Он устанавливает стойку для капельницы и произносит голосом, похожим на лед, тающий в стакане виргинского бурбона: «В прошлый раз вы, похоже, приняли значительную дозу алкоголя. – Из-за совершенной симметричности его приятного лица внимание рассеивается. – Если бы вы тогда выждали достаточное время и были с похмелья, а не в состоянии опьянения, думаю, все равно понадобились бы два пакета с раствором – а времени у нас, учитывая ваш плотный график, хватило только на один».

«Прошу прощения», – говорю я. И это не просто слова. Я прошу прощения за свои небритые щеки, налитые кровью глаза и непарные носки, за писательское телосложение, низкий зарплатный потенциал, недисциплинированность и вредные привычки, и особенно за асимметричность моей дурацкой покаянной физиономии.

– Как самочувствие? – спрашивает доктор Бёрк.

– Похмельное, – выпаливаю я, как будто выбрасываю белый флаг. Наверное, это и есть его чудодейственная терапия: исцеляет уже то, что находишься рядом с ним, исцеляет само общество доктора Бёрка – такого ухоженного, такого подтянутого, ведущего такой здоровый образ жизни. На контрасте ощущаешь всю глубину своего падения, и другого пути нет – только вверх.

– Сколько вы вчера выпили?

– Только половину от позавчерашнего, – отвечаю я, хотя не очень уверен в своей оценке.

Из своего чемодана на колесиках он достает два пакета с раствором и начинает вешать первый на стойку. Это все тот же коктейль Майерса. «Мы постараемся прокапать оба», – говорит он, прокалывая мою руку.

Содержимое пакета начинает поступать, и теперь Бёрк готовит кислородную маску.

Никакого осуждения в нем не видно, но я чувствую, что должен постоять за себя. «Едва ли я первый, кто прибегает к вашим услугам скорее еще пьяным, нежели с похмелья».

«Пожалуй, не первый», – говорит доктор Бёрк, прилаживая маску мне на лицо. И начинает неспешное повествование, растягивая на аристократический манер слова. Звонит пациент, в диком возбуждении, говорить толком уже не в состоянии. Друзья слишком много выпили и попали в обезьянник, а ему так плохо, что он не может их оттуда забрать.

«И представьте себе, тут мне в голову приходит одна мысль, – говорит доктор Бёрк, – всякое, думаю, случается, и спрашиваю его на всякий случай: „Сэр, вы сейчас за рулем?“»

Так оно и оказалось. Доктор, конечно, проследил, чтоб он доехал до ближайшей парковки, и уговорил его там поспать. «Позвоните, как проснетесь», – говорит он, и тот делает, как сказано. А потом его забирают и приводят в порядок.

«В два счета на ноги поставили, – говорит доктор Бёрк, – и никто не пострадал».

Не считая пьяной езды, история эта вроде не имеет ко мне никакого отношения. Нос примостился в маске, кислород поступает исправно, а я просто делаю свою работу – хотя по-хорошему сейчас самое время спросить, что же это за работа такая. Внештатный автор, который пьет и пишет о похмелье, – занятие как минимум сомнительное. И испытания нешуточные. Например:

Похмелье само по себе. Вне зависимости от цели, что бы ни происходило, трудно найти в себе силы и средства, чтобы выведывать, доискиваться и ставить под сомнение слова интервьюируемого на сколько-нибудь достойном уровне, когда ты так страдаешь с перепоя.

Кислородная маска. Интервью с похмелья – всегда тяжелая задача. Поддерживать интерес – это отдельное испытание, а пытаясь сконцентрироваться, чувствуешь себя так, будто проглотил муху; пластиковая маска на лице процесс отнюдь не облегчает.

Единственный и неповторимый похмельный доктор. Он – чудо из чудес: уверенный, уютный, симметричный, с безупречной кожей, весь такой правильный, что справедливо задаешься вопросом: а бывало ли у него когда-нибудь похмелье? Я стягиваю маску и спрашиваю.

– Я любил красное вино и ненавидел, – отвечает доктор Бёрк, почти сочинив по ходу хайку. – Я был президентом Общества любителей бордо Лас-Вегаса и каждое утро просыпался с головной болью… Вот тогда-то я и понял: нужно что-то делать.

С тех пор как вдохновленный бордо доктор Бёрк создал свой бизнес, индустрия похмелья расширилась, словно кровеносные сосуды в глазном яблоке пьяницы. Доктор связывает это с тремя ключевыми факторами влияния на американцев: экономическими страхами, одержимостью здоровьем и Голливудом. В данном случае «идеальный шторм»[32] сложился из двух исследований и одного фильма. В первом исследовании говорилось, что похмелье обходится экономике США в 150 миллиардов долларов в год. Авторы второго исследования сделали вывод, что травы и экстракты, особенно опунция, могут облегчить некоторые симптомы похмелья. А затем «Мальчишник в Вегасе» стал самой кассовой взрослой комедией всех времен. В течение года все лавки и магазины в Северной Америке наполнились маленькими бутылочками разнообразных снадобий от похмелья.

– Все части «Мальчишника в Вегасе» очень благотворно повлияли на Лас-Вегас и похмельную индустрию, – говорит доктор Бёрк, устанавливая на стойку второй пакет с раствором. – Говорят, что третья – последняя, и это печально. Но я уверен, что люди все равно будут страдать от похмелья.

Киваю в знак согласия. Доктор Бёрк налаживает капельницу и заводит новую историю. Лечили они как-то одного парня, а он продолжал жаловаться на тошноту. У него в анамнезе был тяжелый кислотный рефлюкс, поэтому, чтобы обезопасить себя, доктор Бёрк отослал его в приемное отделение больницы. Там ему сделали гастроскопию (как у них это принято) и нашли у него в пищеводе кусок стейка. Но это еще не всё. Оказывается, годом раньше, живя в отдаленных краях, парень пошел к врачу с той же жалобой на тошноту. И этот врач принял застрявший рибай за рак в терминальной стадии и дал парню три месяца жизни. С тех пор тот не просыхал.

– Показательный случай, – говорит доктор Бёрк, покачивая безупречной головой.

– Это точно, – вторю на все согласный я. Наверное, мне следовало бы задать еще несколько вопросов, но я предпочитаю расслабиться и плыть по течению, омываемый кислородом, витаминами, электролитами и мягким светом. Я знаю, что скоро меня ждет восхождение на гору по невадской жаре, а потом мне придется махнуть с этой горы, затем полететь на вертолете и опять напиться. После трех дней в Городе Грехов я изможден и страдаю от недосыпа. Но в целом прямо сейчас мне почти хорошо. И это заслуга доктора Бёрка.

Я откидываюсь на пурпурную оттоманку, прикрываю глаза и дышу.

Второй перерыв

В плену у отвращения, или Как стращал Плиний

Мой отец – человек крайностей. Не зная полутонов, он мечется между безудержным гедонизмом и спартанским самобичеванием. Он большой любитель принять на грудь, а раньше еще и выкуривал по две пачки в день. Годами его главным достижением оставались четыре с половиной часа без курева, когда он бежал свой первый в жизни марафон. Но надо отдать ему должное – практически все мое детство он пытался бросить курить.

Чего он только не перепробовал: клеил пластыри и жевал жвачку, обращался к гуру и к целителям; когда это не помогло, кто-то подбросил ему идею Банки с окурками. Он постоянно носил ее с собой, и полбанки было заполнено мутной бурой водой с бычками. Помню даже шнур, на котором банка держалась на его шее, походя на огромный хлюпающий амулет. Каждый раз, когда отца тянуло посмолить, он открывал Банку, прижимался к ней лицом и вдыхал дозу никотиновой жижи. Только после этого разрешалось затянуться и, выкурив сигарету, бросить в банку новый окурок.

«Терапия отвращения![33]» – жизнерадостно сообщал отец, и от вращения банки в его руках содержимое ее быстро густело, а мы с сестрами, с ужасом наблюдая за этими манипуляциями, еле сдерживали тошноту. Отец божится, что у него никогда не было похмелья, и все-таки казалось, что по-настоящему банка начинала действовать, лишь когда он перебирал накануне. Даже страсть отца к курению с трудом могла перевесить эффект от столь продвинутой терапии.

В конце концов он бросил курить, но я не припоминаю, чтобы он пытался бросить пить. Во времена моего отца похмелье – ощущал он его или нет – считалось неизбежным сдерживающим фактором. То есть похмелье тоже можно было рассматривать как терапию отвращения, придуманную самой матушкой-природой.

В журнале Американской медицинской ассоциации доктор Майкл М. Миллер так описывает лечение алкоголизма гипнозом: «В большинстве случаев я просто усиливаю чувство неприятия, отвращения и тяжелого похмелья, фактически заставляя пациента пережить его наихудшее похмельное состояние».

Конечно, между средством от похмелья и аверсивной терапией лежит пропасть. Первое предназначено, чтобы вывести пациента из состояния похмелья, а вторая использует похмелье против страдальца, усиливая симптомы в попытке избавить его от предполагаемой патологической зависимости. Однако именно эта разница случайно или патологически намеренно игнорируется авторами немногочисленных современных ревю о похмелье. Я имею в виду «Книгу похмелья» Клемента Фрейда (1980), «Флойд о похмелье» Кита Флойда (1990) и «Гнев гроздьев, или Похмельный помощник» Энди Топера (1996)[34].

Каждое из этих коротеньких, хотя по-своему информативных и занимательных произведений обращается к Плинию Старшему как автору наиболее раннего и наиболее полного собрания рецептов от похмелья. Но тут такое дело: Плиний был автором наиболее ранних и наиболее полных собраний более или менее всего. Его «Естественная история» считается первой энциклопедией, в которой собрано все человеческое знание, от траектории движения планет и брачных танцев насекомых до всевозможных видов пойла.

Понадобилось маниакальное стремление найти и описать каждый известный аспект действительности, чтобы похмелье хоть ненадолго стало предметом исследования. Непьющий Плиний каталогизировал последствия злоупотребления алкоголем с присущей ему беспощадностью: «От запойного пьянства лицо бледнеет, щеки обвисают, глаза воспаляются, а руки трясутся, проливая содержимое наполненных сосудов. Заслуженным наказанием становятся также беспокойные ночи и бессонница».

По сей день сложно отыскать исторический труд по теме без отсылок к Плинию, тем более когда речь заходит о способах исцеления. В главе о древних лекарственных средствах Клемент Фрейд предлагает такой список:

совиные яйца в вине (Плиний);

кефаль, забитая в красном вине (Плиний);

два угря, задушенных в вине (Плиний).

Десятилетие спустя Флойд копнет чуть глубже: «[Плиний] считал, что лучше предупредить недуг, чем лечить его, а воздействие винных паров можно нивелировать, если облачиться в пурпурную тогу и пить из инкрустированного аметистами кубка… Тем же, кто страждет поутру, Плиний рекомендовал на завтрак совиные яйца всмятку. А если похмелье не отступало, он советовал отведать тушеного угря».

Позднее Топер сделает обобщение, похоже на рецепт: «В одной из работ[Плиний] утверждает, что избежать похмелья можно, если в ночь после тяжкой попойки надеть ожерелье из пучков петрушки; а вылечить утренний бодун – проглотив два сырых совиных яйца в вине».

Однако найти все это «в одной из работ» – задача не из простых, учитывая, что наследие Плиния оценивается примерно в 160 томов. На поверку же выходит, что ни один из перечисленных рецептов в его книгах не содержится; даже наоборот.

В том, например, что касается пурпурных тог и аметиста, Плиний в действительности написал следующее: «Чародеи утверждают, что аметист не дает опьянеть, – это неверно». Получается, что всех умерщвленных в вине морских тварей на самом деле прописывали при лечении отвращением. Это были своего рода древние вариации на тему отцовской мутной банки, но работали они не против курения, а против пьянства. «Забитая в вине барабулька, керчак или пара угрей, а также подгнивший в вине морской виноград вызывают неприязнь у тех, кто выпил сверх меры». То же касается совиных яиц: «Залитые вином на три дня совиные яйца вызывают у пьяниц отвращение к вину».

Но тут сработало нечто вроде эффекта «испорченного телефона», который характерен для публицистики: похоже, каждый из упомянутых нами немногочисленных похмельных исследователей упустил из виду вторую часть уравнения. Поэтому «рецепты» Плиния снискали такую популярность и превратились в расхожее клише. Даже блистательная Барбара Холланд[35] пишет, что «римский мудрец Плиний Старший рекомендовал наутро выпить два сырых совиных яйца». А ведь никаких подтверждений этому не существует.

Видимо, только Клемент Фрейд приблизился к истине, пояснив обратный для выпивохи эффект от «рецептов» Плиния: «Подразумевалось, что все эти средства нужно принимать вместе с вином. Было бы правильнее охарактеризовать их как опохмел, изрядно сдобренный неожиданными вкусовыми оттенками».

Часть третья

Клин клином. Горючее для горящих труб

В которой наш герой болеет дома, превращается в мутанта и начинает год с заплыва в ледяной воде с сотней похмельных моржей. В эпизодах – Гиппократ, парочка семейных врачей и три мудреца.

Лучше всего я умею пить… Я написал сильно меньше других писателей, зато выпил сильно больше других выпивох.

Ги Дебор

Мой доктор рассмеялся. Кажется, я слышу его смех впервые: эдакий сухой канадский смешок, звук неподдельного веселья с ноткой иронии. Мы обсуждаем, могла ли у меня появиться аллергия на алкоголь.

– Давайте еще раз, по порядку, – попросил он, подавшись вперед, скорее насмешливо, чем обеспокоенно. Похоже, из нас двоих встревожен только я.

– Все началось с «Мимозы»[36], – говорю я, – за завтраком…

Мы с моей девушкой Лорой поехали отдохнуть. Никакой экзотики, просто отправились в небольшой городок на пару дней. Мы играли в гольф, ели и пили, причем я ел и пил с особым усердием. Мы остановились в отеле, где в день отъезда на второй завтрак был большой шведский стол, и среди прочего – коктейль «Мимоза». Вообще-то я не большой любитель апельсинового сока, но вкупе с шампанским и похмельем он пришелся как нельзя кстати. И вот прямо во время завтрака стало происходить что-то странное.

– С тобой все в порядке? – спросила Лора.

Я попытался ответить, но рот будто опух, впрочем, как и голова. Голова стала гореть, по спине заструился пот. Я отхлебнул еще «Мимозы», комната начала кружиться. Я перешел на воду. И тут стало ясно: что-то пошло не так.

Понадобился литр воды и час времени, чтобы мне полегчало настолько, что я решился отвезти нас домой. Но уже на полпути по прибрежной дороге Лора попросила сделать остановку – купить парацетамол, градусник и еще литр воды. Казалось, я весь горю, но температуры не было. В зеркале заднего вида отражалось ярко-красное лицо. К моменту возвращения в город руки покрылись пятнами.

Остаток дня я не прикасался к спиртному. Я поостыл и теперь чувствовал себя получше. Однако на следующий день мы пошли к друзьям на ужин, и после первой же кружки пива все повторилось. Но я не сдался и выпил еще пару бокалов вина, красного, как мое лицо. На завтра все повторилось. Тогда я решил не пить вовсе и позвонил врачу.

– Когда, говорите, это произошло? – спросил он, изучая пятна на моей руке.

– Три дня назад, – ответил я. – Пить – это моя работа. От этого зависит моя книга! – Но все это он уже слышал – не только про сие творение, но и про другие книги и другие работы. А ведь тогда у меня не было ни таких симптомов, ни рук в крапинку. – Не может же у меня быть аллергии на алкоголь?!

Док откинулся на спинку стула. «Не думаю, что дело в этом. У людей не бывает аллергии на алкоголь. На определенные напитки – случается, из-за их состава… Но вы вроде бы пили все подряд».

– Да! О том и речь.

– И всякий раз симптомы повторялись…

– Именно! И что же мне делать?

– А вы сами как думаете?

Кажется, я угодил в западню.

– Э-э-э-э… может, мне сходить к аллергенологу?

– К аллергологу. – (С каждым новым словом я приближался к провалу – как писатель и как пьяница. Что я оставлю после себя, покинув сей мир?) – Но вы же не считаете, что это аллергия.

– Может, не на алкоголь, а на что-то еще?

– А пока что… – Он потянулся за блокнотом.

– Что вы имеете в виду? – Я прекрасно понимал, что он имел в виду. К аллергологу, или как там его, я попаду не раньше чем через месяц. Быстрее никогда не получается.

– Вам нужно перестать пить, – сказал док, – по крайней мере до тех пор, пока мы не поставим диагноз. Пейте лучше воду, о’кей?

– Конечно, – ответил я, повесив голову. Когда я выходил из кабинета, она так и висела.

Человек собака клин

Во все времена люди использовали животных в надежде снять похмелье и делали это самыми изощренными способами. Говорят, легендарные пропойцы Внешней Монголии мариновали овечьи глаза, табунщики Дикого Запада заваривали чай из кроличьего дерьма, а мои уэльские предки коптили легкие поросят – буквально. Но самый популярный рецепт, «выдрать клок шерсти укусившей тебя собаки», все-таки всегда понимался иносказательно.

Эта хлесткая метафора восходит к IV веку до н. э., когда Антифан написал следующие строки (или по крайней мере их древнегреческую версию). В них он, судя по всему, обыгрывает еще более ранний фрагмент:

Завещанию предков внимайте:

След собачьих зубов натирайте

Шерстью псины, что вас укусила, —

Ибо в этом целебная сила[37].

Благодаря Гиппократу, современнику Антифана, которому мы обязаны и знаменитой клятвой, и гомеопатией, это стало расхожей практикой при всякого рода лечении: клин клином вышибай, но не навреди. Дело непростое, но испокон веков человечество берется за него снова и снова. Алкоголем, разумеется, лечили не только похмелье. Гиппократ разработал сложную систему энотерапии и от каждой хвори прописывал свой сорт вина. Вино входило в диету больных при всяком хроническом или остром заболевании.

В Римской империи методики Гиппократа начал применять греческий врач Гален, служивший при дворе Марка Аврелия. Не уступая в плодовитости самому Плинию, он написал более двух с половиной миллионов слов, большую часть которых посвятил лечению вином. Помимо сотни других хмельных рецептов, он использовал вино, чтобы промывать раны гладиаторам, и, насколько можно судить, они погибали от вспоротого живота, отсечения головы и лап голодных львов, но от инфекции – никогда.

Вплоть до XI века средневековые лекари опирались на работы Гиппократа, Галена и других врачей древности: монахи перевели их труды на латынь и собрали в одну большую энциклопедию – «Салернский кодекс здоровья». В этом исчерпывающем компендиуме медицинских знаний вино и другие алкогольные напитки прописывались при всех болезнях – от несварения до умопомешательства. Был там и однозначный совет тем, кто превысил рекомендуемую дозу: «Если принятье вина ввечеру для тебя вредоносно, пей его в утренний час, и послужит оно исцеленьем»[38].

И конечно же, выпивка была непременным ингредиентом многих целебных эликсиров. Медицинский словарь середины XVI века Dispensatorium Pharmacorum содержит рецепты, в которых вино смешивается с мертвыми скорпионами, собачьими экскрементами и волчьей печенью. В статье «Лондонского винокура» 1667 года объясняется, как приготовить, по всей видимости, популярный тонизирующий напиток из молотого человеческого черепа: «Возьмите Cranium-Humanum на свое усмотрение, раскрошите… и держите на огне, пока не перестанет коптить; далее вам понадобятся желтый спирт, красное масло и нюхательная соль». Предполагалось, что полученный настой должен помогать при «падучей болезни, подагре, водянке, слабом желудке. Он также укрепляет все немощные члены, открывает все закупорки и является своего рода панацеей».

Однако, если ваше похмелье сопровождают угрызения совести, налегать на коктейль с молотым человеческим черепом, наверное, не стоит. Опять же всегда есть проверенный веками способ из списка древних похмельных рецептов Энди Топера: «В средневековой Европе было принято выращивать мох в человеческом черепе, потом его высушивать и, перетерев в порошок, втягивать носом…» Так предки лечили подобное подобным – живую голову мертвой.

Вполне вероятно, что на протяжении человеческой истории были целые поселения, города и цивилизации, которые так и не изведали похмелья – они просто накатывали понемногу дни напролет и, надо полагать, не испытывали ни малейшего чувства вины.

В наши дни именно этот аспект – насколько сильно вас мучает совесть поутру – определяет выбор клина: теплое выдохшееся пиво, жгучий «кровавый цезарь»[39] или один из множества коктейлей, изобретенных специально для опохмела. Все эти эликсиры делятся на две основные категории. Первая – это сладкие и обволакивающие смеси, призванные облегчить возвращение к жизни, молочные и фруктовые, с расслабляющим и восстанавливающим эффектом (они носят названия типа «Утреннее сияние», «Благостное млеко»[40] и «Мамочкин помощник»). Вторая – резкие точечные удары, отрезвляющие своей горечью, всепроникающей остротой и/или тошнотворностью («Проклятие Хана», «Страдающий ублюдок», «Взрыв Гая Фокса»…).

Раньше коктейли второго типа могли содержать что угодно: от анчоусов до нашатыря, от чеснока до пороха. Как говорил Клемент Фрейд (дедушка которого был склонен к чрезмерному анализу, и это, видимо, семейное), подобные микстуры также помогают «сублимировать чувство вины». Мерзавец и так полон раскаяния, а они доводят страдания до кульминации. «Своей эффективностью эти лекарства, – считает Фрейд, – во многом обязаны распространенному мнению, что для здоровья полезно все, что отвратительно на вкус».

Но если отложить в сторону чувство вины, обладает ли опохмел доказанным эффектом? Еще каким, и это не новость. Даже Национальные институты здравоохранения США признают, что «поскольку повторное употребление алкоголя смягчает неприятные эффекты как абстинентного синдрома, так и похмелья, есть основания полагать, что симптоматика обоих состояний имеет схожую природу».

Что касается «повторного употребления», те же специалисты настоятельно не рекомендуют прибегать к этому средству, если не хотите превратиться в законченного алкоголика. Опубликованная в 2009 году статья нидерландского исследователя Йориса Верстера как раз об этом. В работе «Принцип „клин клином“: действенное средство от похмелья или предвестник проблем с алкоголем?»[41] объектом изучения послужили датские старшекурсники. Среди прочего выяснилось, что те, кто с утра похмелялся, употребляли примерно в три раза больше спиртного, а те кто делал это регулярно, рисковали заработать диагноз «хронический алкоголизм». Тут, конечно, встает извечный вопрос: курица или яйцо? Кроме того, Верстер вообще не затрагивает первую часть поставленного вопроса про «действенное средство от похмелья».

На самом деле мы и представить себе не можем, как работает опохмел. Адам Роджерс в своем недавно опубликованном блестящем труде[42] рассматривает алкоголь с научной точки зрения и утверждает, что «этанол может помочь справиться с похмельем, потому что мешает организму расщеплять метанол». Вот как Роджерс объясняет этот процесс: этанол – это волшебная эссенция в составе алкоголя, в то время как метанол – паршивая молекула, в малых дозах нет-нет да проникающая практически во все алкогольные напитки. При высоких концентрациях она способна вас убить. При расщеплении метанол превращается в яд, известный как формальдегид. Роджерс признает, что некоторые исследователи игнорируют рассматриваемый феномен, но тем не менее приходит к выводу: «Нам известен один наводящий на размышления факт: сравнительно эффективным средством от похмелья является „опохмел“ – употребление новой дозы алкоголя».

Человек собака клинопись

Прошел месяц, очень долгий сухой месяц, и вот я уже в другом медицинском кабинете, и другой доктор изучает пятна у меня на руках. Вот уже много недель я практически не притрагивался к спиртному, однако пятна на левой руке никуда не делись, а сам я чувствую себя так, будто все это время нюхал мох из высушенного черепа.

Мое правое предплечье украшают оставленные аллергологом ровные следы от дюжины иголок, по четыре в три ряда, пронумерованные и подчеркнутые черным фломастером. Некоторые так и остались красными точками, другие превратились в извергающиеся вулканы. Эти последние он обвел синим фломастером, что, впрочем, их не остановило.

«Амброзия полыннолистная, – провозглашает доктор. И часто же ему, наверное, приходится это говорить. – Пыльца. Пылевые клещи. Перхоть». Я жду, когда он скажет «апельсиновый сок» или назовет хоть что-нибудь цитрусовое. Пусть это будут кубики льда, пластиковые шпажки или подсыпанный в напиток рогипнол[43], – что угодно, лишь бы стало ясно, что со мной не так. Но доктор закончил перечислять вулканы и… замолчал.

– А на апельсины проверили?

Доктор указывает на маленькую бледную точку.

– И что это нам дает? Учитывая, что как раз ни амброзией, ни пылью я не напивался.

– Учитывая это, – отозвался доктор, холодный как иголка с аллергеном, – ничего. По крайней мере в плане аллергии. Вы знаете, что такое врожденная непереносимость алкоголя?

– Знаю, конечно. Но это вроде бы бывает только у азиатов, нет?

– Верно. Этот синдром даже называют азиатским, – отвечает доктор, который, похоже, и сам восточных кровей. – Он проявляется примерно у половины азиатского населения из-за того, что определенный генный вариант затрудняет расщепление организмом вещества под названием ацетальдегид…

Отчасти я даже понимаю, о чем он вещает. В последнее время я много размышлял об ацетальдегиде – это вещество не просто выделяется во время переваривания алкоголя, но и считается основной причиной похмелья. При синдроме, о котором говорил доктор, даже один глоток может вызвать мгновенную острую реакцию.

– Дело может принять неприятный оборот… если бы только пятна и сыпь, так ведь еще и учащенное сердцебиение, одышка, тошнота, мигрень, спутанность сознания, помутнение в глазах… – Говоря все это, доктор словно перекачивал весь воздух из комнаты в свои легкие, а я пытался урвать хотя бы один маленький глоток для себя. Голова раскалывалась от боли, во рту пересохло.

– Может, водички? – спрашивает доктор, и вопрос звучит как приговор.

– Нет! – поспешно отвечаю я. – В смысле… да. В смысле… как это вообще возможно?!

Все происходящее начинает смахивать на примитивную заготовку к сюжету телепередачи «Подстава» или «Скрытая камера»: азиатский врач сообщает белому исследователю похмелья, что тот каким-то образом приобрел азиатский синдром – генетическое заболевание, которое немедленно вызывает симптомы похмелья. Этот эпизод мог бы называться «Как стать японцем» или, может, «Алкозилла».

Доктор протягивает мне бумажный рожок с водой. Я делаю глоток из перевернутого дурацкого колпака и пытаюсь собраться с мыслями.

– Не понимаю, – снова вступаю я, – как эта проблема может быть генетической, если я пью всю жизнь?

Доктор пожимает плечами.

– Иногда организм внезапно перестраивается. Изменения могут произойти в мозгу или в нервной системе. Мы не всегда способны это объяснить, но тело и мозг пытаются защитить нас любыми способами…

– Так что же мне делать?

– Ну, – отвечает он, – раз это происходит при употреблении алкоголя…

Мне уже осточертели врачи, намекающие, что ответ, мол, очевиден.

– Кроме того, чтобы бросить пить? – уточняю я.

– Вообще-то ниацин может усиливать покраснения, так что его, пожалуй, тоже стоит избегать.

Я не в курсе, что такое ниацин, но не собираюсь в этом сознаваться, чтобы не доставлять своему врачу удовольствие. И вообще, мне наплевать, что там усугубляет ситуацию. Меня заботит только, что ее вызывает.

Кроме самой выпивки, конечно.

Бо́льшую часть своей хмельной жизни я и гордился, и сожалел о своей устойчивости к алкоголю. «Проблема, – говорю я, не выпуская стакан из рук, – в том, что это никогда не было особенной проблемой».

У кого-то случаются провалы в памяти. Одни попадают в больницу, другие – в тюрьму, третьи срывают все сроки, четвертых гонят с работы, кто-то разбивает машину – а кто-то действительно заболевает от тяжкого похмелья, выпадает из жизни на несколько дней и просто не может больше пить. Кто-то, только не я! Я могу справиться с чем угодно. Не вижу причин завязывать. Буду продолжать в том же духе. А вот это уже проблема. И я всегда думал, пусть это длится до тех пор, пока меня не свалит… что? Язва желудка? Подагра? Цирроз печени?

Но чтобы такое?! Где это вообще видано? Остается разве что погрузиться в самые темные уголки интернета, где я и нашел медицинский форум, посвященный таким же мутантам, как я. «Азиатский синдром у европеоида?» полон озадаченных белых людей, которые время от времени становятся красными.

Пользователь Whyissmyfacesored[44] сообщает:

«Что самое странное, происходит это не каждый раз и от самых разных напитков: вина, пива, крепкого… Лицо краснеет и словно горит, появляются какие-то пятна, которые ужасно чешутся, – не очень-то красиво, перед людьми стыдно».

На что Roxbury2006 отвечает:

«Я думал, что это только у меня такая болячка!!! Мне 33 года (белый)… Это происходит, когда я выпиваю очень много или два дня подряд… В пятницу я могу пойти в паб, влить в себя пинт 8–10 лагера, несколько ягер-бомб[45], пару шотов Jack Daniel’s – и ничего. Но если на следующий день я выпью хотя бы четыре пинты, тут-то все и начинается… Я был у разных врачей, делал эндоскопию, анализы крови, компьютерную томографию – и ничего. Никаких объяснений. В любом случае, я настроен выяснить причину и напишу сюда, как только что-нибудь узнаю».

Но с апреля 2013 года от этого Roxbury2006 ни слуху ни духу. Впрочем, некоторая закономерность все же вырисовывается: похоже, чаще всего это происходит, когда пьешь несколько дней подряд. LizJen99, например, пишет:

Со мной это происходит примерно каждый четвертый раз. Причем не важно, что именно я пью. Симптомы появляются после водки, текилы, рома, сидра и вина (пиво не люблю)… Обычно все происходит, когда я выпиваю три дня подряд (в первые два все нормально), хотя бывали случаи, когда я абсолютно ничего не пила несколько дней, а потом накатывала чуток, и меня накрывало. Но, как я и говорила, примерно каждый четвертый раз.

BeatMan22, хоть и становился пунцовым с тех пор, как впервые попробовал алкоголь, пришел к выводу, что все дело в психике:

Кто-то сказал мне, что это всё в башке, и вскоре это подтвердилось… когда я убедил себя, что все от головы, – симптомы прекратились. Потом случалось, но не регулярно. Всякий раз, когда я этого ждал, то багровел непременно. Хотя влияют и другие факторы, включая, что ты ел и какой у тебя вообще настрой.

Пользователь BootsAndKats сильна в деталях. Однажды она с друзьями в гостиничном номере выпила клубничную маргариту, и вот что приключилось:

Сильно прихватило сердце, думала, что помру. 20 минут это продолжалось, но потом, слава богу, отпустило (помогло то, что я все время пила воду и вышла на улицу в минус семь градусов).

Теперь она уверена, что ей не стоит пить ничего кроме «легкого пива ценностью 55 калорий».

Ritana2, как и многие на этом форуме (и я в том числе), пребывает в нелегком недоумении – и к тому же страдает забывчивостью:

Почему сегодня я пью вино – и никаких проблем, а завтра пью то же самое вино из той же самой бутылки – и вдруг эти симптомы? Это очень, очень странно. Скажу об этом своему доктору. Вообще-то я уже много раз собиралась ей сказать, но все забываю. Когда у тебя дети и тебе стукнуло сорок, станешь тут забывчивой!;) Но все, теперь я это дело записала, так что на следующем приеме через месяц точно вспомню.

Догадываюсь, что скажет ее доктор.

В преподавательской комнате рядом с ксероксом Кен подшивает рассказики для своих студентов, в то время как я распечатываю научные статьи об алкоголе. Мы оба преподаем литературное мастерство в университете Торонто, и я считаю его своим другом.

«О, меня только что осенило, – замечает он. – Когда твоя книга выйдет, ты станешь тем самым парнем. Ты думал об этом?»

Я предпочитаю промолчать. Когда у меня заподозрили редкий вид гиперемии, я немного приутих и ушел в себя – так и живу, пока не приму первую за день рюмашку, которая теперь следует ближе к ночи. Так или иначе, Кен (который читает авторский курс «Рассказы, продиктованные самой жизнью») никогда не ждет ответных реплик.

«Представь только, мужики в баре, ну или где там, будут говорить: „Вон тот парень, у которого похмелья на целую книгу хватило“. И это будет в точку! В точку, чувак! Ты хоть думал об этом?»

Кен, да благословит господь его натренированное сердце, один из тех редких персонажей, что совмещают литературную деятельность с участием в спортивных соревнованиях. Однако в его теле гребца живет писательская встревоженность, отсюда и «шкурный интерес в том, чтобы я наконец закончил эту книгу».

Да думал я, думал. Однако зарабатывать на жизнь пером и в лучшие времена было делом рискованным. Теперь представьте, что по какой-то дурацкой причине вы взялись описывать самые что ни на есть неприглядные стороны нашей непростой жизни – трущобы, злачные места, подпольные игорные дома и наркопритоны, – так что поводов быть несколько не в себе у вас предостаточно. В итоге вы постоянно пребываете в растрепанных чувствах, пока однажды не обнаруживаете, что вы стали управляющим в ночном клубе и у вас произошла некая генетическая мутация.

– Кстати, – говорит Кен, – ты все еще заправляешь этим клубом?

– Да, – говорю, – иду туда сразу после занятий.

– Ну ты мощный чувак вообще, – резюмирует Кен.

Изначально затея с клубом преследовала три цели: расквитаться с долгами, провести полевые исследования и… да, чего уж там – обзавестись собственным клубом. Но быть одновременно писателем, учителем, управляющим клуба и отцом-одиночкой трехлетнего ребенка становится уже невмоготу. Полнедели я в шесть утра ложусь, а вторую половину – просыпаюсь. И как бы я ни изворачивался, одна ночь полноценного сна выпадает. Лора начинает терять терпение, а мать ребенка со мной почти не разговаривает.

О похмелье я пишу в основном по ночам, чаще всего в офисном помещении клуба, а читаю – днем, когда от похмелья сил писать совсем нет.

Сегодня я просматривал научные статьи о похмелье. Их совсем не много, и, похоже, что все они начинаются со слов о том, как же их немного. Вот, например, цитата из отчета под названием «Развитие и первичная апробация шкалы симптомов похмелья»:

Несмотря на распространенность похмельного синдрома, в систематическом изучении алкоголя ему уделяется крайне мало внимания. Виной тому, возможно, еще и отсутствие стандартного способа измерения его симптомов, с помощью которого можно было бы упорядочить физиологические и субъективные эффекты, проявляющиеся на следующий день после приема алкоголя. В настоящем исследовании мы разработали и оценили новую шкалу – шкалу симптомов похмелья (ШСП), – которая в перспективе поможет исправить эту ситуацию.

Эта шкала была разработана по итогам годового наблюдения за 1230 пьющими студентами, в ходе которого велся учет всех их похмельных симптомов и ощущений. Благодаря этому исследователям удалось получить «достаточно достоверный набор прилагательных, описывающих самые распространенные проявления похмельного синдрома». Хотя мне кажется, что они имели в виду все-таки существительные, потому что список этот состоит из следующих слов: жажда, усталость, головная боль, снижение концентрации внимания, тошнота, слабость, чувствительность к свету и звуку, обильное потоотделение, проблемы со сном, рвота, тревожность, тремор и подавленность. В среднем участники исследования сообщили о пяти из тринадцати симптомов за двенадцать месяцев наблюдения. У меня же все тринадцать были за последние двенадцать дней. А красного лица и сыпи даже нет в списке.

ШСП была разработана для ретроспективного изучения случаев похмелья, а вот шкала тяжести похмелья (ШТП) создавалась, чтобы мы могли оценить масштаб проблемы, когда она еще не прошла. Для этого измеряются следующие двенадцать симптомов: «слабость, неуклюжесть, головокружение, апатия, потоотделение, дрожь, спутанность сознания, боль в желудке, тошнота, проблемы с концентрацией, учащенное сердцебиение и жажда».

Об этой шкале я узнал только сегодня, но освоить ее оказалось несложно. Нужно просто оценить каждый симптом в баллах от одного до десяти, а потом все сложить – это и будет ваш результат. Сейчас, например, пока я стою у ксерокса и болтаю с Кеном, у меня выходит 46 баллов из возможных 120 по ШТП. Однако этот метод не учитывает, что, выпей я прямо сейчас, моя голова тут же начала бы гореть, а руки покрылись бы сыпью и стали бы жутко зудеть.

Я так и вижу этих ребят в воображаемом баре Кена: «Вон тот мужик – это он написал книгу про похмелье». И при этом они указывают не на загорелого плечистого викинга-еврея ирландских кровей, коим я всегда себя представлял, а на краснолицего пьяницу, дрожащего в углу со своим безалкогольным пивом. Вон тот мужик.

– Это мощно, чувак, – вновь вздыхает Кен, орудуя степлером.

Нужно что-то менять.

«Пусть правит умеренность!»

Этот необычный лозунг – намеренно ироничный по форме и все же пронзительно искренний по содержанию – впервые предложил поэт Гораций на фоне процветавшего в Риме разврата. В те времена его слова так и не проникли в сознание оглушенных хмелем римлян, тогда как в наши дни умеренность, похоже, стала единственной добродетелью, признаваемой повсюду и всеми.

Негласные уставы нового мира не столько предписывают нам, что можно, а что нельзя, сколько говорят о необходимом балансе во всем, что мы делаем. Умеренность превыше всего – вот новое золотое правило здоровья, и с этой логикой трудно поспорить. Вы пристрастились к метамфетамину/скотоложству/сетевому маркетингу? Ну и что такого? О вкусах не спорят, главное, чтоб всё в меру!

Сейчас чуть не каждый школьник знает: то, что может завтра нас убить, сегодня принесет пользу, и наоборот. Скажем, недавние исследования показали, что умеренное потребление шипучек снижает вероятность заполучить Альцгеймер, тиннитус или депрессию. И, конечно же, вся эта нелепая идея вовремя остановиться пошла от алкоголя, который по своей природе и так загадочно амбивалентен, да еще и обладает трансцендентным осадком.

В 1920 году алкоголь, который на протяжении тысячелетий был самым распространенным компонентом лекарственных средств и терапевтических методов, исключили из фармакопеи Соединенных Штатов в рамках беспощадного и опасного эксперимента, известного как «сухой закон». Затем так же внезапно начали появляться статьи о чудодейственно полезных свойствах выпивки.

Список заболеваний, при которых рекомендуется регулярное, но умеренное потребление вина, растет с каждым днем. На сегодня он уже включает сердечно-сосудистые и простудные заболевания, катаракту, макулодистрофию сетчатки, ревматоидный артрит, болезнь Альцгеймера, деменцию, диабет, жировой гепатоз, ишемический инсульт, не говоря уже о классике: несварении, бессоннице, старении. На всевозможных околонаучных сайтах пишут, что употребление текилы – умеренное, разумеется, – помогает в лечении и профилактике остеопороза, диабета второго типа, деменции и ожирения. Кроме того, текила является одновременно пробиотиком и пребиотиком. Пиво же, согласно последним исследованиям, благотворно влияет на функцию почек, уровень холестерина, плотность костной ткани и служит источником всех необходимых витаминов.

И хотя лекари прошлого предупреждали, что при всех полезных свойствах алкоголь хорош в меру, мера эта, очевидно, превышала тот наперсток, что сегодня и только изредка дозволяют не в меру осмотрительные органы здравоохранения. Но всегда были и остаются те, кто отстаивает преимущества полноценного пьянства и даже полезность похмелья.

Арнольд из Виллановы[46] еще в XIV веке приводил аргументы в пользу полнейшего опьянения, которое «помимо известных последствий, еще и очищает тело от дурной крови». А персидский врачеватель Авиценна выдвинул ту же гипотезу, пусть и в более обтекаемой форме: «Некоторые считают, что опьянение бывает полезным… ибо оно облегчает душевные силы, ободряет, гонит мочу и пот и растворяет излишки, особенно в желудке»[47].

Однако для наших целей больше подойдет премудрость Оскара Уайльда: «Умеренность хороша! Но в меру».

Клин клином. Выпить значит выбить (рождественские напевы)

На праздники я приехал в Ванкувер навестить родню и теперь прикладываю все усилия, чтобы не пить слишком много, – хотя цвет моего лица после выпивки очень даже праздничный. Книгу, однако, писать как-то надо, поэтому к возлияниям я теперь подхожу с особой щепетильностью, чтобы из каждого выжать максимум пользы для исследования.

Возьмем Рождество: у меня все тщательно спланировано – по крайней мере тематически. Известно, что в викторианском Лондоне трубочисты зарабатывали дополнительных деньжат, продавая гулякам уголь – его употребляли перед алкоголем. В найденном мной рецепте советуют растворить две столовые ложки каминной сажи в стакане теплого молока.

Мой девятнадцатилетний племянник Дэвид предложил составить мне компанию (в Британской Колумбии официально можно пить с девятнадцати лет, так что мы, может, и занимаемся глупостями, но вполне законно). Кроме того, тут и там оливковое масло упоминается как профилактическое средство, которое обволакивает желудок и защищает его перед пьянкой. Так что я начну с масла и продолжу теплым гоголем-моголем с углем, а Дэвид будет придерживаться стандартной безмасляной схемы, размешав уголь в стакане нежирного молока.

Пока не приехали родственники, я сую голову в камин и наскребаю миску угля. Предполагается, что он впитывает токсины и яды, поэтому таблетки из угля могут помочь, если вы перебрали. Однако добытый в камине уголь растворяется намного хуже, чем я рассчитывал, и молоко приобретает сомнительный фиолетовый оттенок.

Я опрокидываю рюмашку оливкового масла. Оно очень маслянистое. Следом отправляется кружка гоголя-моголя с сажей. Проглотить это довольно сложно, но в целом на вкус не так уж плохо. Зубы Дэвида почернели, и мои, по его словам, тоже, и, чтоб они заблестели снова, мы решаем прополоскать рот бокалом шампанского.

Я приканчиваю бутылку шампанского, пока готовлю антиоксидантный рождественский салат собственного сочинения. В него входит капуста, шпинат, листовая свекла, семена граната, грецкие орехи, авокадо, мандарины и свежий инжир. Я выкладываю салат на блюдо в форме рождественского венка, поливаю сверху заправкой из бальзамического уксуса с инжиром, а затем берусь за выпивку всерьез, поглядывая при этом, сколько употребляет Дэвид.

Если вдруг наша профилактика не сработает, я пущу в ход по-настоящему библейские средства спасения: золото, ладан и мирру. Ладан, природное противовоспалительное средство, выпускают в капсулах под названием «экстракт босвеллии». Мирру легко достать в виде эфирного масла. Она увеличивает количество лейкоцитов в крови и помогает секреции желчи в печени. Теперь о золоте. По словам Джорджа Бишопа[48], «алхимики XVII века верили, что союз благородного золота с огнедышащим дистиллятом обладает особой целительной силой». Возможно, следует отдать должное их мудрости.

Вот такой нехитрый план, но, чтобы его выполнить, я заручился поддержкой специалиста. В магазине Gaia Garden я приобрел ладан и мирру, а заодно и разузнал все о них у местной травницы Бронвин. Она оказалась умна, терпелива и, вопреки моим ожиданиям, вовсе не с приветом. Когда я буркнул: «А как насчет золотишка?» – она живо раздобыла для меня адрес электронной почты местного алхимика.

Однако практикующий аюрведу алхимик и травовед Тодд Колдекотт остолопов не жалует. На мой вопрос он ответил вопросом: «Хорошо, но почему именно золото, ладан и мирра? Это будет христианская похмельная книга?» А после добавил: «Медицина использует золото как средство подавления иммунной системы… но это влечет за собой ряд неприятных побочных эффектов и не рекомендуется при похмелье. Спросите царя Мидаса».

Но затем, будто перейдя в другое агрегатное состояние, Колдекотт – эта ходячая энциклопедия – сам подвел к мысли, что только золото и может помочь при похмелье: «В аюрведе препарат из золота называют суварна бхасма. Его используют в качестве противовоспалительного и тонизирующего средства. Так что назначают его и в вашем случае, но, поскольку препарат этот содержит и другие металлы, современная западная медицина запрещает его применение».

Разумеется, за современными западными практиками вы к аюрведическому алхимику не пойдете. Скорее вы ждете некоего наставления с отсылкой к «Властелину колец», что мне в итоге и досталось: «По правде говоря, и аюрведа, и традиционная медицина стараются не потакать тщеславным мыслям о том, что нам позволено постоянно злоупотреблять алкоголем до степени похмелья. Пускай клетки печени наделены магией регенерации, но даже их коллегу Гэндальфа в конце концов можно укокошить».

Как бы там ни было, ни аюрведического, ни даже библейского золота накануне Рождества раздобыть мне так и не удалось, что и неудивительно. В этом году все чем я располагаю, – это оливковое масло, уголь, антиоксидантный салат, ладан и мирра. Па-рам-па-пам-пам[49].

Но многие забывают, что Рождество – такой же праздник викингов, как и христиан, просто германский Йоль намеренно объединили с днем рождения Христа. Исторически оба праздника были довольно разгульными. На праздновании рождения христианского бога вина я, подобно викингам, оставляю свою новообретенную сдержанность и осознанно пускаюсь во все тяжкие.

Дэвид старается не отставать, но он еще пацан. К полуночи я одолел шесть больших бокалов вина, пять фужеров шампанского, три гоголя-моголя с ромом, два виски, две конфеты с бренди и, возможно, даже пару шишек золотых.

Наутро я чувствовал себя розовым пряником на улочке. Я мог только болтаться и придумывать дурацкие шутки про день после Рождества.

День после Рождества – это когда ты проснулся в хлеву.

День после Рождества – это когда у тебя троица в глазах.

День после Рождества – это когда ты точно знаешь, что до Воскресения тебе еще далеко.

Праздник удался: это похмелье тянет как минимум на сотку из 120 по ШТП. Когда ко мне возвращается способность двигаться, я принимаю дары волхвов, но чуда не происходит. День после Рождества проходит как положено, меня потряхивает и мутит от самого себя, я лежу и не испытываю ни добрых чувств к ближнему, ни в человеках благоволения. Что толку от ладана и мирры, смокв и гранатов, угля и оливкового масла? Зачастую, а в шаткой реальности похмельных исследований – сплошь и рядом, ты сам себе злейший враг и даже не подозреваешь об этом. Лишь спустя несколько дней, перебирая свои записи, я наткнулся на это место из апостола Кингсли:

Народная мудрость гласит, что перед вечеринкой следует выпить оливкового масла или молока. Действительно, это замедлит усваивание алкоголя, но в итоге он все равно вас настигнет… Один мой доверчивый знакомец угодил в ловушку собственных расчетов и, начав вечер со стакана оливкового масла, продолжил дюжиной виски. Алкоголь долго разъедал масляную пленку в его желудке, но через пару часов прорвался в организм и сбил его с ног… От подобной тактики я бы воздержался.

Послерождественское солнце уже садилось, когда я наконец встал с постели. Я чувствую себя очень неуверенно – меня донимают дрожь, тошнота и тревожность. Я прямо как жалкий приятель Эмиса или как какой-то библейский лох, который неправильно понял Писание. Очень аккуратно я рулю в единственное открытое в этот час место в надежде на просветление.

Я паркуюсь напротив вывески универсама London Drugs. Двери раскрылись, и вот я уже влачусь сквозь люминесценцию вдоль гулких рядов этой исполинской мега-аптеки. Здесь посреди ортопедических стелек и антипохмельных таблеток стоит он: «Цвак Уникум», разлитый по бутылкам.

Загадочная эмульсия, содержащая сорок трав и сорок оборотов, расположена где-то между «Егермейстером» и «Ундербергом» по алкогольной шкале. О последнем Эмис Старший написал следующие строки: «Воздействие на внутренности выпившего схоже с тем, как если бы вы бросили мячик для крикета в пустую ванну. Возникающие в результате легкие судороги и испуганные крики – зрелище, которое нельзя пропустить. Но затем по телу разливается успокаивающее тепло, и очень часто становится ощутимо лучше».

«Цвак» – это чуть более приветливый кузен «Ундерберга» из Венгрии: все та же смесь горьких трав и алкоголя, но с мягким привкусом карамели. Прекрасно подходит для охлаждения горящего нутра и выработки того же успокаивающего тепла, но менее кровожадным способом. Исходя из моего опыта, это лучший опохмел, чтобы остановить брожение в животе, вернуть аппетит и одновременно купировать внушающий ужас посталкогольный синдром. Я уже говорил, что его можно купить в аптеке?

Почему это так – представить невозможно, учитывая пуританские нравы и законы моего городка. Спрашивать я даже не хочу. Вероятно, это связано с этикеткой, которая повторяет красный крест, символ одноименной организации, с той лишь разницей, что этот сверкает золотом. В ярко-зеленой бутылке, которая сейчас больше напоминает здоровенную елочную игрушку, напиток поддерживает рождественский дух.

Над крестом написано еще одно слово, одновременно напыщенное и медицинское: «Уникум». Довольно странный термин, но, подойдя к стойке, я прошу именно «Уникум». В этом слове больше фармацевтического, целительного, как будто бы моя цель вовсе не нацвакаться. Но, вырвавшись наружу, я немедленно возвращаюсь к этому идеальному звукоподражанию, утоляющему цваку.

Неторопливо и аккуратно я делаю большой глоток и чувствую, как по нутру разливается тепло. В конце концов, в жизни случаются вещи пострашнее, чем легкое покраснение.

Первый за день

Пожалуй, и даже вероятнее всего, самую большую коллекцию опохмелов собрал и каталогизировал некто Фрэнк М. Полсен из Университета Уэйна. В 1960 году он занялся поисками заветного средства от похмелья – или, по меньшей мере, исследованием связанных с ним мифов. Его исследование было обстоятельным, хотя методы сбора информации совершенно не вписывались в общепринятые правила. Он ходил по кабакам, придорожным закусочным и ночным клубам Детройта, Кливленда, Монпелье, Буффало, Ютики, Омахи, Лос-Анджелеса, Квебека, Монреаля и Торонто и спрашивал советов у завсегдатаев.

Многие из его собеседников остались анонимными, поскольку, по собственному признанию автора, «у меня не было возможности (или, в зависимости от обстоятельств, казалось неразумным) спрашивать по меньшей по мере у половины моих осведомителей, как их зовут, или интересоваться фактами их биографии. Сам предмет исследования и те места, в которых были собраны данные, подразумевают высокую степень анонимности».

Исследование «Опохмел и другие народные средства от похмелья» вышло на следующий год в «Журнале американского фольклора» и с тех пор нигде больше не публиковалось. Это 18 страниц блистательно поэтичного текста – как если бы Чарльз Буковски и Том Уэйтс решили вместе написать рассказ или песню, но в итоге слишком увлеклись.

Полсен умел найти подход к людям: вы практически слышите, как они, смеясь, откровенничают с ним и как от них пахнет джином. Причем ему, похоже, посчастливилось достичь определенных высот в деле изучения похмельных напитков. Вот всего лишь пять примеров из 261 рецепта, собранных им во время масштабного похода по злачным заведениям. К ним прилагаются краткие характеристики авторов этих рецептов, которые почти полвека спустя благодаря поэтической меткости описаний Полсена кажутся не менее примечательными, чем то, что они говорят:

«Отрежьте большой кусок арбуза, если найдете, и вилкой проделайте углубления в мякоти. Вылейте на этот кусок полпинты джина и употребите внутрь. Аккуратнее с семечками, семечки – зло».

Мистер Мешнер, бар Hawkins, Детройт. Белый мужчина, пенсионер, около 70 лет, родился и вырос в Детройте, работал в Ford Motor Company около 50 лет, сейчас большую часть времени проводит в барах на северо-западе Детройта. Довольно активен для человека своего возраста.

«Съешьте луковицу, словно это обычное яблоко. Подождите полчаса, а затем выпейте щедрую рюмку».

Джордж Гаст, Club 58, Кливленд. Владелец бара и ресторана, белый мужчина, греческого происхождения, около 28 лет.

«Шот и пиво – выдохшееся, если есть. Разбейте пару яиц и добавьте их в пиво. Яйца пока не ешьте. Позвольте[похмелью] побороть само себя. Если после пары стаканов вы проголодаетесь, съешьте яйца».

Аноним. Гостиница Webb Wood Inn. Род занятий неизвестен; белый мужчина, примерно 65 лет, по-видимому, сильно пьющий.

«Возьмите холодный застывший бульон, смешайте его с вустерширским соусом, добавьте соль сельдерея, молотый сушеный чеснок и сто грамм водки. Секретарша вас возненавидит, зато вы сможете дотянуть до обеда».

Аноним. Club 58, Детройт. Топ-менеджер General Motors; белый мужчина примерно 45 лет.

«Добавьте в вино корицу и потягивайте его. Подойдет любое сладкое вино».

Джордж Фонте, Club 58, Буффало. Бармен. Белый мужчина сорока пяти лет, родился и вырос в Висконсине, работает за стойкой порядка двадцати лет, в основном в элитных частных заведениях. Он стал моим самым словоохотливым и полезным информатором. (В числе рецептов Фонте: молоко; лимонные леденцы; клубника, протертая с сахаром, заправленная яичным белком и джином с шартрезом; коктейли «виски сауэр», «соленая собака», «цветок апельсина»; водка с равными долями томатного и моллюскового соков, теплый херес с яичным желтком, перно с белком и четырьмя каплями биттера; теплая минералка с биттером.)

Стоит отметить, что месье Фонте на похмельных рецептах собаку съел – у него даже есть своя фирменная интерпретация «кровавого цезаря», коктейля, который до сих пор можно было найти только в Канаде. Однако именно этот коктейль – мой абсолютный фаворит (хотя эффект выбитого клина и ощущается лишь в самом конце). Знаете, если бы меня спросили: «С кем из исторических личностей вы хотели бы поужинать?» – я б ответил: с этим парнем или с Лорен Бэколл[50]:

«Ты обратился по адресу. Я наливаю, я же исцеляю. Проснувшись, первым делом отправляйся в магазин. Да-да, в магазин, папаша. Вот ты открываешь дверцу холодильника, латук начинает тебе что-то нашептывать, тут и до бутылки молока недалеко. Но это все не то. Возьми авокадо, не слишком твердое, не слишком мягкое. Правильное авокадо – упругое, но податливое. Дома сними с него кожицу, но сделай это бережно, чтобы осталось вдоволь зеленой мякоти. Если рука твоя тверда, порежь на кусочки. Слегка посоли, совсем чуть-чуть. Лучше правой рукой, если ты правша и еще не порезался. Съешь его прямо так. Ни в коем случае не охлаждай. Его и так непросто распробовать. И я не шучу, съешь авокадо.

После этого займись сексом – никаких излишеств, без спешки, без пошлости. Не торопись. Полежи немного; вздремни, если сможешь. Повторять не советую. Когда спустишься на землю, спокойный и расслабленный, ступай в душ. Вода должна быть в самый раз – не слишком горячая, не слишком холодная, просто в самый раз. Проведи там полчаса, если потребуется. После душа подойди к зеркалу. Побрейся. Используй свой самый классный лосьон. Ты выйдешь как новенький. Теперь можно и выпить».

Джон Леон, St. Paul Hotel, Лос-Анджелес, Калифорния (по переписке). Управляющий баром; белый мужчина, около 35; родился и вырос в Лос-Анджелесе; мексиканского происхождения; работает барменом 13 лет.

Клин клином. Выпить значит выбить (последняя ночь года)

Я никогда не любил канун Нового года. Это как День святого Патрика, только хуже – неопытные выпивохи становятся крайне сентиментальны, и все чего-то ждут и о чем-то размышляют. Поэтому идея провести его с моим старинным другом и прелестной возлюбленной в доме, где я вырос, кажется мне отличной, хотя родители и уехали за город отмечать праздник с моей сестрой. Мы с Лорой, конечно, присоединились бы к ним, если бы не завтрашний заплыв моржей.

Этот заплыв – не только один из старейших в мире, но и один из самых массовых. И если мы и будем в нем участвовать, то только с Васко, которого я знаю с восьми лет. Вообще-то его зовут Майк, но это не имеет значения. Он – Васко. И хотя Васко – голубоглазый блондин с прекрасно поставленной речью, люди почему-то всегда принимают нас за братьев. Мы выпиваем с ним уже 986-й раз… ну или около того.

Ник, настоящий брат Майка, живет в центре. Здание, где расположена его квартира, – одно из самых старых в городе, к тому же оно ближе всего к месту заплыва моржей. Опохмел у него в гостях до и после заплыва – часть новогодней традиции Ванкувера. Для Лоры все это в новинку, и если уж мы собрались обуздать наше первое в новом году похмелье втроем, то и зарабатывать его следует вместе. Но есть одна проблема: никто не напивается.

Для Лоры это обычное дело. Она готова весь вечер нянчить один бокал пино гриджио, пока его не отнимут от ее груди. Судя по всему, и Васко усмирил свои алкогольные привычки с тех пор, как стал отцом, отпраздновал сорокалетие и получил должность капитана небольшого парома (работа, которая, по его заверению, с похмельем просто не совместима). Теперь он пьет только пиво, и гораздо медленнее, чем раньше. Так что кроме меня к шампанскому никто не притронулся, хотя и меня оно забирает не как обычно – и все из-за этой дурацкой затеи с водой.

Есть довольно унылая гипотеза, согласно которой, если хочешь выпивать осознанно и избежать похмелья, нужно пить стакан воды на каждую порцию алкоголя. На такое я обычно говорил «ну да, ну да», но затем только делал вид, что последовал совету, и, как оказалось, не напрасно: пить обычную воду в том же режиме, что и настоящую выпивку, – определенно тоска. Но сегодня я обязал себя следовать этому принципу – ради здоровья, ясности ума и своего исследования.

Представление о том, что пить воду полезно, – идея сравнительно современная. В «Выпивке», сколь незаменимом, столь и всестороннем описании социальной истории алкоголя, Иэн Гейтли пишет о наших древних предках: «Про пьющих воду говорили, что им не хватает энергии, мало того – они источают нездоровый запах. Гегесандр Дельфийский отмечал, что, когда два небезызвестных водохлеба, Анхимол и Мосх[51], заходили в термы, остальные их тотчас покидали».

И у этих «остальных» был резон! На протяжении тысячелетий вода оставалась неиссякаемым источником заразы, смертей и эпидемий. Вода отравляла, калечила и топила. Да и сейчас пить воду – прямая дорога в могилу: интернет пестрит сообщениями о том, как лишний стакан может стать последним для ваших почек.

Доктор Внук Фрейда ухватил суть моей нынешней ситуации за самое горлышко: «Любые попытки удержать себя в рамках разумного, чтобы избежать похмелья, приводят лишь к глубокой депрессии… Совет „запивай водой“ раздражает едва ли не больше, чем фраза „я же говорил…“»

«Тьфу…» – плююсь я, выпив очередной стакан воды. Васко и Лора увлечены беседой о политике и не обращают внимания на ход моего глупого эксперимента. Я не могу сосредоточиться на их разговоре. Я немного поплыл, но по-прежнему трезвый, меня клонит в сон и тянет отлить. Мешать алкоголь с водой в равной пропорции, может, и полезно, но это идет вразрез с самой идеей: ведь люди выпивают, чтобы получить удовольствие или по крайней мере почувствовать себя лучше. Лично я почувствовал себя беспокойным, раздувшимся и занятым какой-то фигней. Когда я вернулся из туалета, Васко уже раскуривал косяк.

Я хоть и вырос в британской Колумбии, с местной забористой марихуаной так и не освоился. Стоит сделать больше затяжки, и, подобно герою устрашающей социальной рекламы пятидесятых, я уже пытаюсь снять штаны через голову, сигануть в ближайшее окно и угодить в лужу беспомощной паранойи. Травка – это не мое. Однако за несколько лет жизни в Онтарио что-то изменилось – я могу курить траву и не сходить с ума. На самом деле пара затяжек перед сном может даже смягчить похмелье. Сейчас же мне просто уныло – я слишком трезвый и слишком неповоротливый, – поэтому я присоединяюсь и затягиваюсь разок, потом другой…

Васко (эксперт в вопросах дури) и Лора (к траве даже не притрагивается) переключились с политики на искусство, а я пытаюсь нащупать почву под ногами. Когда мне это удается, я не могу разобрать, сижу я или стою. Кажется, я парю в воздухе, сперва в углу комнаты, потом между моими дорогими друзьями, а их слова отскакивают от моей головы. Я пробую что-то сказать, но не понимаю, говорю ли я вслух или про себя. Я даже не уверен, что это за слова. Я пытаюсь спросить: «Что я только что сказал?» – но не знаю, удалось ли мне это озвучить. Я не способен прочесть их ответ по губам или разобрать по выражению лиц. Я наблюдаю, но их как будто ничего не беспокоит. Я делаю вывод, что все еще сижу, молчу и выгляжу вовлеченным. Мое сердце скачет. Я вспотел, руки трясутся. Я как стеклышко, точнее, как аквариум, из которого мне не выбраться. Вдруг врубается телевизор, и начинается новогодний отсчет: «Десять… девять… восемь…»

Я лихорадочно пытаюсь подвести итоги года. Выходит следующее: я пил, предлагал статьи про выпивку в разные издания, писал, мучился похмельем, предлагал статьи про похмелье, торчал в клубе, пытался не пить, писал про то, как пытаюсь не пить, снова мучился похмельем…

«Семь… шесть… пять…»

Я думаю о предстоящем годе: мутный поток трезвых дней. Меня опухшего и с сыпью по всему телу затягивает на дно, а я все барахтаюсь, торгуюсь с собой, с врачами, с редакторами…

«Четыре… Три… Два…»

Я бью себя по щеке. Звонкий шлепок раздается в тот же момент, когда на счет «ОДИН!» падает дискошар[52], поэтому Васко и Лора ничего не замечают. Пока они радостно вскидывают руки, я спешу открыть очередную бутылку шампанского. Это я умею делать в любом состоянии. Я срываю с горлышка фольгу и понимаю: мое общее самочувствие, самолечение алкоголем, дурацкий помысел педантично пить воду, а теперь еще и паранойя от слишком забористой травы – все это привело меня к похмелью, хотя я даже не напился. Ситуация – полная противоположность тому, что произошло в Вегасе, но почти такая же глупая. Я – худший исследователь похмелья в мире.

Пробка выскакивает, и пенное шампанское льется из бутылки. Лора смеется. «К черту воду!» – думаю я и, глотая игристый напиток, целую Лору и сгребаю в объятия Васко.

– Простите меня, – выпаливаю я.

– За что? – спрашивает Васко.

– За попытку пить ответственно. Этого больше не повторится.

– И это – твое новогоднее обещание? – уточняет Лора.

Сохранить лицо в сложившихся обстоятельствах

За прошедший год я понял одно (а мое исследование на большее и не претендует): даже простецкое похмелье не так уж и просто спланировать. Природа пьянства такова, что контролируемые эксперименты очень быстро выходят из-под контроля. Вы можете все просчитать – но затем с каждым бокалом планы расстраиваются, и порой до слез. Не случайно по-итальянски «винная бутылка» звучит как «фиаско». Делать поправку на хаос – вот чему предстоит научиться даже самым дотошным специалистам по алкогольным исследованиям.

На самом деле еще лет десять назад настоящие ученые зачастую спотыкались о те же грабли, что и я. В ходе единичных лабораторных исследований похмелья практически никто не удосужился убедиться, что содержание алкоголя в крови испытуемых равно нулю. Поэтому весьма вероятно, что «похмелье» у некоторых подопытных было сродни моему, когда я управлял гоночной машиной, – другими словами, они были пьяны. Казалось бы, уж по крайней мере ученые, которые занимаются выпивкой, должны бы понимать разницу между похмельем и опьянением. Но, как ни странно, не понимают. Да даже если б понимали, лабораторные исследования выявили и другие подводные камни, которые уже не так просто обойти.

Например, если участники знают, что их похмелье – это предмет исследования, в ходе которого им нужно будет выполнить некое задание (а влияние похмелья на когнитивные процессы чаще всего так и определяется), то, выполняя это задание, они действуют не так, как обычно. В реальном мире, чтобы не выпасть из жизни, люди пытаются превозмочь, загасить или скрыть свое состояние. Но если они знают, что участвуют в эксперименте, то, как правило, отдаются на волю похмелья, даже не пытаясь его преодолеть.

Другой серьезный изъян лабораторных исследований похмелья связан с так называемым этически допустимым уровнем употребления алкоголя. Проще говоря, это означает, что большинство ученых, получающих деньги от университетов или государства, смогут напоить вас от силы шестью баночками пива. Это, конечно, снижает уровень хаоса, но едва ли дает возможность изучить весь спектр похмельных проявлений. К тому же в лабораториях подопытные напиваются и страдают похмельем совсем не так, как дома, в отеле или у приятеля.

С учетом всего вышесказанного в полевых исследованиях вроде моих практического смысла куда больше. Это если не учитывать вероятность фиаско. Большинство научно обоснованных полевых исследований строятся на воспоминаниях испытуемых о том, что они употребляли и делали накануне. Но здесь не миновать очевидных погрешностей, связанных с хаотичностью, избирательной памятью и откровенной ложью. Даже я не могу быть уверен, что не грешу этим.

Доцент Килского университета в Манчестере доктор Ричард Стивенс и его коллеги по похмельным исследованиям предлагают ряд рекомендаций. Первая – биомаркеры, показатели вашего организма, по которым можно установить, что же вы там вытворяли. Один из таких биомаркеров под названием этилглюкуронид (ЭГ) находится в ваших волосах или коже, и по нему человек в белом халате сможет точно сказать, сколько вы выпили накануне. Этот метод разрабатывался для освобожденных условно-досрочно и приговоренных к принудительному лечению, однако его использование в полевых исследованиях похмелья сделало бы их куда более достоверными.

Еще одна рекомендация, которой следует и сама команда Стивенса, – не дать субъекту понять, что вы знаете о его похмелье. Так, когнитивные тесты для студентов, которые участвовали в них за небольшую плату, проводились по утрам в четверг и субботу. Испытуемые даже не догадывались, что тесты как-то связаны с похмельем. Зато исследователи знали, что самые оголтелые попойки в данном университете случаются по средам и пятницам. Как пишет доктор Стивенс в своей недавней статье: «В ходе пилотного исследования было выявлено, что значительная доля привлеченных таким образом участников приходят в лабораторию в состоянии похмелья. Поскольку цель исследования – оценка влияния похмелья – им неизвестна, поведение испытуемых максимально приближено к тому, как люди ведут себя в реальном мире, стараясь сохранить лицо в сложившихся обстоятельствах».

Клин клином. Выпить значит выбить (и полный сожалений морж)

Итак, здравствуй, новый год! Настало утро заплыва моржей. Я на кухне у родителей, и стол передо мной напоминает прилавок хипстерского экорынка после закрытия: листья капусты, ягоды, имбирь, женьшень, органические яйца и много протеина, магния и витаминных добавок – усовершенствованный за год набор для моего идеального антипохмельного шалтая-болтая. Раньше я добавлял туда еще пару рюмок, но это было до того, как мои гены неожиданно мутировали.

Над шалтаем-болтаем я колдую уже давно – это мой фирменный постоянно обновляемый коктейль из ингредиентов с антиоксидантным, антитоксическим и, надеюсь, антипохмельным эффектом. И сегодня, как это ни удивительно, шалтай-болтай будет очень кстати. Вчера вечером, несмотря на мой неудачный опыт с водой и паранойю от незапланированной травки, которая вызвала псевдопохмельные симптомы еще до наступления опьянения, я все-таки умудрился напиться по всей форме и заработать полноценный бодун.

По другую сторону кухонной стойки перед еще более странным набором ингредиентов находится Лора с листком бумаги в руках. «Хм…» – бормочет она, проверяя продукты по списку: лосятина, страусятина, куриный фарш, требуха, рубленые овощи и витамины в порошке.

Моя семья подбирает бездомных животных – это могут быть звери в любом состоянии и с любым рационом. В разные годы по возвращении домой я встречал то вислобрюхую свинью, то волка, а порой и бродячего музыканта. Сейчас большинство животных уехали вместе с родителями к моей сестре, с нами остались только кошки. Но это особенные кошки.

Тонку (мейнкуна, который весит больше многих собак) нельзя кормить раньше Йоды, который принимает пищу исключительно в ванной. Штанишки ест на улице, но после еды его обязательно нужно загнать домой. (Мои родители частенько шокируют прохожих, когда, стоя на заднем дворе, выкрикивают «Штанишки!») Стрелка прячется, а затем ворует еду у других кошек – поэтому ее нужно кормить в родительской спальне. Оскар, милый психопат с двенадцатью пальцами на задних лапках, готов сожрать и проглотить все, что попадется ему на пути, поэтому ради всеобщей безопасности его бо́льшую часть дня держат в огромной клетке. У каждой кошки свой рацион – различные комбинации сырого мяса экзотических животных и определенных добавок. И если хоть что-то перепутаешь – быть беде.

Лора хотела помочь и вызвалась покормить кошек. Поэтому моя мама написала инструкции – именно на этот листок Лора сейчас и смотрит так, будто он может вспыхнуть у нее в руках.

– Хм-м-м-м… – бормочет она снова.

– Что «хм»? – отзываюсь я. Скорее, даже огрызаюсь. На полу передо мной разбросаны кастрюли, сковородки, контейнеры и с десяток мисок для кошек и собак – нет только блендера. – Где, черт его дери, блендер?

– Не знаю! – восклицает Лора. – Я пытаюсь накормить кошек!

Тут, как по волшебству, нас обступают безумные коты. Начинается катценъяммер – «кошачьи вопли», как буквально переводится с немецкого «похмелье». И этот первый в году бодун, к которому я так тщательно готовился, мгновенно становится живой картиной и приобретает совершенно вагнеровское звучание. Пока я пишу сообщение предкам, с меня градом катится пот: «С Новым годом! У нас все хорошо. Кстати, где блендер?»

Домик моей сестры славится почти полным отсутствием сотовой связи. Ответ приходит через полчаса: «И вас с Новым годом! Извини. Блендер сломался пять лет назад. Но мы можем купить новый. Мы вас любим! Штанишки дома?»

К этому времени нас уже затянуло в водоворот сытых нами по горло кошаков и противоречивых инструкций к ним. Махнув рукой на свой шалтай-болтай, я бросился на помощь Лоре, вернулся к практике «клин клином» – к черту Алкозиллу – и теперь закидываю в сумку выпивку для моржевания. Немного подранная и с головной болью, Лора тем не менее готова идти.

– Давай уже сделаем это, – говорит она.

Несколько лет назад Васко назначил меня ответственным за организацию его мальчишника. Эта затея обернулась полным безумием. Нас было человек десять, мы забили машины веществами, напитками и огнестрельным оружием и поехали в лесную хижину на север от Ванкувера.

Начали мы засветло и усугубляли очень долго. Это было еще до того, как я сколько-нибудь серьезно занялся исследованием похмелья, зато местность я изучил внимательно. На следующий день мы повылезали из кустов и оврагов и направились в сторону места, которое я отметил на карте. Карты этой части Канады не похожи на карты остального мира – по ним по-прежнему приходится идти, счисляя путь. С адского бодуна мы тянули друг друга вперед по лесу, скользили подошвами по краям утесов, пока наконец не услышали раскатистый гул ледникового водопада.

В Канаде есть места, где в силу особенностей рельефа, гравитации и вселенской магии вода, которой следовало бы превратиться в лед, не замерзает, а низвергается со скал – и так тысячелетиями. Вода точит камень и образует ледниковые бассейны, глубокие настолько, что даже дна не достать – по крайней мере, не замерзнув до смерти. Если вам приспичило окунуться в жидкий лед, то это идеальное место. А лучшего повода, чем разогнать похмелье после мальчишника, и не придумаешь. Во всяком случае, так мне тогда казалось.

Однако, прежде чем мы доберемся до водопада и спустимся по последнему склону к бассейну, позвольте поведать вам, что я узнал с тех пор. В самом первом эпизоде телешоу National Geographic «Укуси себя за локоть» два здоровых молодых человека провели интенсивную тренировку, куда входили бег на короткую дистанцию, силовые упражнения и как можно больше отжиманий. Затем героям дали двухминутный перерыв, при этом одному из участников пришлось нырнуть в ледяной океан. При повторном выполнении того же комплекса упражнений участник, который мерз в океане, сделал куда больше отжиманий, чем его партнер. На этом, насколько я помню, дело не закончилось, однако результаты и выводы были примерно следующие: низкие температуры активируют то, что мы называем механизмом «бей или беги», который провоцирует выброс адреналина.

Доктор Герман Хайзе и его коллеги в статье, опубликованной в «Журнале Американской медицинской ассоциации», пришли к заключению, что в условиях чрезвычайной ситуации индивид в состоянии опьянения действительно способен проявлять себя с более сознательной и на первый взгляд трезвой стороны. «Причина быстрого отрезвления, – отмечают они, – в эпинефрине, который в большом количестве выделяет надпочечная железа. Гормон временно нейтрализует действие алкоголя, но не снижает его процентное содержание в биологических жидкостях организма».

Эпинефрин – это адреналин. Поэтому создается впечатление, по крайней мере у меня, что «период быстрого отрезвления», вызванный реакцией «бей или беги», для похмелья значит не меньше, а то и больше. Доктор Стивенс из Манчестера признает, что моя теория не лишена смысла: «Если организм испытывает стресс, сердце начинает биться быстрее и кровообращение ускоряется. Следовательно, глюкоза, которой вам так недостает при похмелье, попадает всюду, где она так нужна. Это не лишено смысла». Итак, может ли всплеск адреналина (например, во время купания в жидком льду или прыжка с очень высокого здания) привести к полной физиологической перезагрузке? «Вполне вероятно, – отвечает Стивенс. – Но не представляю, как это можно доказать…»

На следующее утро после мальчишника мы, петляя и спотыкаясь, спустились по обрамленному деревьями утесу вдоль тридцатиметрового водопада, пока не достигли его бурлящего ложа. Затем, мандражируя каждый по-своему, мы махнули в ледяной водоворот. Никогда не забыть мне лицо Ника, брата Майка – татуированного чертяки спартанской закалки, – и как он с воплями карабкался из воды! Глаза у него выглядели как у песчанки в колесе под напряжением. Лично меня холод ошеломил и взбодрил аж до боли. Нас было десять человек, и мы все прыгнули, ошпарились холодной водой и заорали.

Потом мы вылезли и пустились в долгий обратный путь. По дороге мы смеялись, умиротворенные и помолодевшие, расслабленные и счастливые, так что идти наверх оказалось несравнимо легче, чем вниз. Мы были готовы встретить новый день.

Мне кажется, в этом и есть суть заплыва моржей.

Нас собралось примерно две сотни, кто в купальных костюмах, кто в вариациях на тему. Справа парень в смокинге и еще несколько мексиканцев в шлемах викингов, слева – компания тощих блондинок в сомбреро. Люди вразнобой поют футбольные песни и «We Are the Champions», атмосфера в целом праздничная. Создается впечатление, что среди нас больше еще пьяных, чем уже похмельных. Тем не менее все в ожидании. Нас ничто не держит, но мы ждем свистка. Это похоже на старт забега быков, только вместо быков – моржи. И ледяной океан обжигает так, как испанское солнце не обжигает – ладно, это совсем не похоже на забег быков, но свистка мы все равно ждем.

Наконец он раздается, и мы с криками и воплями несемся навстречу волнам. Лора, я, оба Васко и остальные наши друзья бежим впереди всей стаи и на первых парах успеваем забежать довольно далеко в воду, пока холод не пробирает нас до костей. Я погружаюсь с головой, выныриваю и обнимаю Лору, которая ловит ртом воздух. Мы остаемся в окружении ревущих моржей, а вот Ник, а затем и Майк выкарабкиваются на берег. По сравнению с погружением в ледниковый бассейн тут не так уж и холодно – но достаточно, чтобы плоть онемела и спала пелена новогодних возлияний. Когда дрожь Лоры приобретает почти эротический оттенок, мы скачем к берегу и присоединяемся к парням.

Васко потерял сандалию. Он делает вид, что все в порядке, но я слишком давно знаю и его, и эти сандалии, чтобы понять: он все же расстроился. И пока все хватаются за свои полотенца, я сканирую поверхность воды, высматривая ту самую особенную походную сандалину. Вижу пластиковое леи, пивную банку, что-то похожее на пластмассовую фигурку пса Снупи… и тут, бах! – вот она, качается на волнах, как отрубленная ступня утопленника.

– Хм-м-м, – протягивает Васко, но не так гладко, потому что у него зуб на зуб не попадает и потому что его сандалия довольно далеко от берега. – Может, и бог с ней…

У меня не так уж много талантов. А с тех пор как я приступил к своему исследованию, их с каждым днем становится все меньше. Однако один – бросаться навстречу трудностям – будет со мной всегда. Поэтому я бросился в волны и вынырнул уже с тапкой в руках.

Когда я протянул ее Васко, он заключил меня в моржовые объятия. Я пожалел, что не прихватил из Торонто своих сандалий: мы направляемся обратно к дому, а натягивать носки и ботинки на мокрые ноги в песке – сплошное мучение. Так что я бросаю эту затею и решаю идти по улицам босиком.

– Ты об этом пожалеешь, – каркает чертяка Ник, указывая на мои ступни.

– Этот парень – эксперт по сожалениям, – поставленным баритоном изрекает мой лучший друг Васко и хлопает меня по спине.

Отличная шутка, все смеются. Но это слишком похоже на правду. Придет день, и на своей визитке прямо под словами «писатель» и «исследователь похмелья» я укажу: «эксперт по сожалениям». Пока мы переходим улицу, я сжимаю руку Лоры и даю себе первое новогоднее обещание: я уйду из клуба, то есть с должности управляющего. Лоре потом расскажу. Решение принято, и это освежает лучше любого антипохмельного коктейля.

Мы идем к Васко, чтобы выбить пару клинышков. Мой первый опохмел за долгое время. Я остановился на ирландском виски, просто потому что мне так захотелось: «Опохмел, – как отмечает Кингсли Эмис, – может быть любой масти: нет никакой нужды глушить того же зверя, на которого ты налегал вчера».

Не могу не согласиться, особенно по части «налегания». Ненавижу, когда спрашивают: «Какой твой любимый напиток?» Это все равно что спросить, какую музыку слушаешь.

Свой первый в этом году виски я полирую пивком, а симптомов азиатского синдрома все не наблюдается. Ни покраснения, ни зуда. Ни даже пятнышка. Может, Тихий океан просто вымыл из меня эту напасть.

– Ну как ты? – спрашивает Лора.

– Исцелен, – отвечаю я. И наливаю нам по «мимозе».

Новогоднее озарение

За прошедший год я перепробовал всевозможные пластыри, пилюли и микстуры – все виды снадобий, реклама которых сулила избавление от похмелья. Какие-то вроде облегчали симптомы, но сказать точнее было сложно, к тому же методология моего исследования еще не устаканилась.

Поэтому первый набросок моих новогодних обещаний включал следующие пункты: свести к минимуму вероятность фиаско в будущих экспериментах, собрать как можно больше антипохмельных средств, выделить активное вещество в каждом из них, разузнать про каждое и проверить их действенность. Получилось слишком многословно, поэтому я вычленил самое важное: «Делать больше, делать лучше».

Лора уже вернулась в Торонто, я поеду туда завтра. Но прежде я решаю воспользоваться случаем и за прощальным ужином с родителями приступить к исполнению данного себе обещания. Передо мной все, что удалось собрать: пакетики сушеной опунции, листья гинкго билоба, расторопша, корень кудзу и семена конфетного дерева. Как мне удалось выяснить, все это плюс нечто под названием N-ацетилцистеин – самые распространенные действующие вещества, которые используются в средствах от похмелья со всего мира. Чтобы они лучше усвоились, мне придется что-то перетереть в порошок, что-то заварить, из чего-то сделать эмульсию или тоник. И только N-ацетилцистеин (NAC) поставляется в чудесных маленьких капсулах. С них-то я и начну.

По словам моих прошаренных в медикаментах друзей, NAC – это аминокислотная добавка, которую реаниматологи часто используют при передозировке наркотиками. На нескольких сайтах я нашел, что она нейтрализует свободные радикалы, которые образуются в ходе химической атаки после бурной попойки, главное – принять таблетку заранее. Приятный молодой человек в магазине здорового питания был не в курсе, но пообещал уточнить у поставщика и написать мне. Еще я вычитал, что в сочетании с витаминами B1, B6 и B12 NAC действует более эффективно. В маминой аптечке нашлись только B6 и B3, так что я принял их вместе с NAC в качестве аперитива и запил глотком вина.

Но всего две минуты и два глотка спустя началось – все те же знакомые ощущения, только гораздо, гораздо хуже. Голова словно в огне – или нет, она будто застряла в круглом аквариуме с кипящим томатным соком. Сквозь мутно-красное стекло я вижу, как мама шевелит губами, произнося что-то вроде: «О боже! Ты в порядке?» Я не в порядке. Я вареный рак, я багровый мутант. Алкозилла вернулся – и теперь так просто мне не отделаться.

Я бросаюсь к раковине и какое-то время держу голову под струей холодной воды. Потом принимаю антигистаминное средство и сажусь обратно за стол. Родители смотрят на меня с ужасом. «Р-р-р-ры-ы-ы-ы-ы», – рычу я.

На следующий день славный парень из магазина здорового питания пересылает мне сообщение:

«Васо, NAC способствует выработке глутатиона, а тот помогает организму справляться с ацетальдегидом, который и является основной причиной похмелья. Как несложно догадаться, избавление человечества от похмелья не является приоритетом для научного сообщества, поэтому до клинических испытаний эти теории как-то не доходили. Также, положа руку на сердце, я считаю, что, если автор хочет написать про все это книгу, ему лучше провести самостоятельное исследование.

Джордж».

И ни слова о побочных эффектах. Но, несмотря на сарказм Джорджа и учитывая новоявленный эпизод азиатского синдрома вареного рака с квадратной головой, я решаю вычеркнуть NAC из списка, по крайней мере на ближайшее время.

В тот же день, когда я разглядывал пасту мармайт, на меня снизошло своего рода озарение. У мармайта и похмелья много общего. Крайне загадочные и не до конца понятые, оба являются побочным продуктом выпивки. Ну а те, кому так и не удалось их распробовать, вероятно, скажут, что и то и другое отвратительно.

Если вы никогда не имели дела с мармайтом, будьте осторожны. У него вязкая консистенция и своеобразный довольно сильный вкус: одновременно горький и соленый с примесью чего-то резкого и трудно вообразимого, как земное ядро или черная магия. Большинство людей за пределами Великобритании никогда не пробовали мармайт, а если и пробовали, то лишь однажды, после чего немедленно его проклинали – они познали дьявола на вкус и презрели его каждой клеточкой своей души и рецепторов.

Но так как моя мама-англичанка активно участвовала в моем воспитании, у меня мармайт всегда был в почете. Изготовленный из экстракта дрожжей (побочного продукта пивоварения), это самый насыщенный питательными веществами продукт в мире. Еще задолго до того, как я всерьез взялся за исследование похмелья, мармайт был моим любимым завтраком после попойки. В отсутствие блендера в первый день года я тоже сделал себе тост с мармайтом. Вот и сейчас я намазываю им кусок хлеба и мне приходит мысль, что этот мистический малоприметный продукт – это своего рода следующий уровень – опохмел, который можно не пить, а есть. В конце концов, мармайт – кровный родственник укусившей меня собаки, только в нем гораздо больше витаминов и минералов и ни капли алкоголя. Я рассматриваю знакомый продукт, внимательнее изучая его магические ингредиенты.

В состав мармайта входит экстракт дрожжей, поваренная соль, экстракт овощей, экстракт пряностей, экстракт сельдерея, фолиевая кислота, витамин В1 (тиамин), витамин В2 (рибофлавин), витамин В3 (ниацин), витамин В12 – стоп, что?

Набор случайных букв и цифр, который доселе ничего мне не говорил, вдруг обрел вполне конкретное значение: витамин В3 (ниацин).

В голове будто начинает крутиться пленка, отматывая назад события: вчерашние таблетки, шалтай-болтай, который я пил месяцами, азиатский аллергенолог… аллерголог – пофиг! В мармайте содержится 6,4 миллиграмма ниацина. Я бегу вниз по лестнице и нахожу большую бадью витаминов и минералов, которые добавлял в шалтай-болтай до того, как оказаться в Ванкувере без блендера. На упаковке значится: двадцать миллиграмм ниацина. Потом я проверяю мамину банку витамина BВ одной дозе – пятьдесят миллиграмм. Впервые симптомы проявились во время загородной поездки с Лорой – тогда же я начал принимать чудодейственные мультивитамины группы В.

Гребаный ниацин!

6,4 миллиграмма, которые есть в мармайте, не повредят, а может, и пойдут на пользу. Но стоит превысить эту дозу – и вы начнете мутировать или как минимум страдать от весьма неприятных симптомов. Итак, я наконец вывел уравнение: чуть перебрать с выпивкой + сильно перебрать с ниацином = чешуйчатый, пылающий в чесотке Алкозилла.

Конечно, я рад, что решил эту задачку. Но, кроме того, меня переполняет verschlimmbessern – в этом немецком неологизме слово verbessern (улучшать) сочетается с глаголом verschlimmern (ухудшать), из чего получается новое значение – «сделать хуже, пытаясь сделать лучше». Например, пить оливковое масло, чтоб оно окутало стенки желудка. Или готовить похмельные смузи с высоким содержанием ниацина. Да в сущности, что угодно, если речь идет о попытках излечить похмелье. Когда слишком стараешься, тебя настигнет verschlimmbessern. И последствия будут тяжелыми.

Я делаю себе бутерброд с мармайтом, запиваю его «Цваком» и приступаю к составлению нового списка новогодних обещаний.

Третий перерыв

Понеслась

Что нам делать с пьяным моряком,

Что нам делать с пьяным моряком,

Что нам делать с пьяным моряком

Ранним-ранним утром?

Это вопрос вековой давности, но ответ по-прежнему на приколе – если не в открытом море. Даже когда ее запевают трезвые люди, со второго куплета начинаются проблемы с текстом:

Положите его… куда-то… с чем-то там…

Положите его в… а, вот —

Положите его в кровать с капитанской дочкой!

Тут, как правило, все спотыкаются. Это самая известная английская морская песня – шанти, а слов никто не знает. А поскольку речь идет об утре, то моряк наш скорее в похмелье, нежели в подпитии. Понятное дело, что, когда о накачавшихся английских матросах слагали шанти, траченные цингой ублюдки еще не умели отличать одно от другого – просто слова такого не было. Но, как и у студентов прошлых веков, дурацких затей у них было хоть отбавляй.

Положите его в сток и накройте шлангом…

Бросьте его пить трюмную воду…

Побрейте ему грудь ржавым лезвием…

Подвесьте его за ногу на беседочный узел…

И хотя бо́льшая часть подобных проделок могла случиться только посреди океана, очевидно, что пережить такое неприятно, даже если человек в прекрасной форме, не говоря уже о похмелье. Даже та скабрезная строчка подразумевает не совсем то, что кажется: оказывается, «капитанская дочь» – это эвфемизм для порки плетью-девятихвосткой.

Конечно, такого рода жестокость на сухой (но недостаточно сухой для некоторых) земле уходит корнями глубоко в ту же землю. Веками мы тратили силы, чтобы придумать мучения для тех, кто и так уже мучается по полной. На ранней заре Османской империи пьяницам заливали в глотку расплавленный свинец. При Карле Великом на первый раз пьянчуг пороли, а на второй – ставили к позорному столбу. В 1552 году нахождение в пьяном виде в публичном месте стало нарушением и по британскому законодательству, и каралось оно не епитимьей, а колодками. С тех пор колодки в английских городах использовались как вытрезвитель, чтобы провинившийся приходил в себя в типичном для средневековья состоянии все возрастающей боли и стыда.

Это было одновременно и телесное наказание, и зрелище, предостерегавшее других, а свисающая из колодок больная голова вполне могла лечь в основу этимологии слова «похмелье»[53]. Учитывая вышесказанное, нельзя не упомянуть и о множестве других вариантов.

В 1555 году изгнанный из Швеции епископ по имени Олаф Магнус опубликовал в Риме очень длинную, очень странную книгу под названием из девяносто девяти слов, первыми тремя из которых были «История северных народов». Главу тридцать девятую книги тринадцатой, озаглавленную «О наказании пьяниц», предваряет следующий рисунок.

«Ни у кого нет разумной причины напиваться, – пишет Олаф. – От частого и неумеренного пьянства изо рта исходит зловоние. Галлы, упившись, становятся дерзкими и нахальными, германцы – вздорными и драчливыми, готы – беспокойными и мятежными, а финны – чувствительными и слезливыми. Такие пороки проявляются у любого пьяного человека, и он заслуживает соответствующего наказания за дурное и непристойное поведение»[54].

И каково же соответствующее наказание? Пьяных «сажают на скамью с острейшим клином, и это сиденье с помощью веревок поднимается вверх. Пьянице предлагают осушить огромнейший рог, наполненный пивом, и чем быстрей он сделает это, тем быстрей покинет неудобное острое сиденье». Таким образом, это еще один вариант (пусть и довольно туманный) происхождения слова «похмелье»: вынужденный опохмел клин клином, будучи подвешенным на остром сиденье.

Потом было пальто для пьяниц – это когда из винной бочки делают смирительную рубашку. Газета времен Гражданской войны в Америке писала: «Одного несчастного правонарушителя совершенно бесплатно обрядили в дубовый макинтош, голову просунули в отверстие, вырезанное в одном конце бочки, а другой конец вынули вовсе. Так бедняга и „шатался“ самым безутешным образом, а со стороны он выглядел как недовылупившийся цыпленок».

В 1680 году губернатор провинции Массачусетс-Бэй Джон Уинтроп упоминает некоего Роберта Коула, который «в наказание за пьянство должен теперь носить на шее красную букву D[55] в течение года». Некоторые ученые считают, что этот уничижительный кулон дал название «Алой букве»[56]. Опять же, свисающая с шеи пьяницы буква могла послужить основанием называть похмелье именно так.

Несмотря на все перечисленные и весьма горькие корни, англоговорящие ученые смогли проследить использование слова hangover как «последствия неумеренных возлияний» лишь до 1904 года, когда оно впервые появилось в шуточной книге, озаглавленной «Дурацкий словарь».

До Второй мировой войны слово употребляется крайне редко. А потом – понеслась. Настолько, что, если вы вобьете его в Ngram Viewer – гугловский инструмент, составляющий график использования слова в книгах, получите следующее.

Немногие существительные выстраивают такую альпийскую гряду. И перейти ее не так-то просто. И пусть немало времени потребовалось, чтобы найти правильное слово, зато и работает оно безотказно – отчасти благодаря своему, быть может, ненарочному двойному смыслу: озвучивает ощущение остатков, а точнее, обломков прошлой ночи, которыми переполнена ваша голова, безвольно свисающая из отверстия в бочке, ну или над чашей унитаза.

Джеймс Харбек, автор блога Sesquiotica, предлагает более многословное объяснение:

Что же, hang уж точно звучит как надо: отдает казнями и заусенцами[57], отзвуком напоминает о назидании[58] и всяческих бах, бряк, тарарах[59] и иже с ними. Over имеет нотки окончательности, но вместе с тем и надвигающейся угрозы. Целиком слово начинается с крепкого, ударного первого слога и продолжается двумя безударными долями. Однако это не совсем дактиль, трехдольный размер; звучит скорее как половинная и затем две четвертные ноты. Словно с размаху опустился молот: сильный удар, два маленьких отскока.

Наверняка как-то так и звучат попадание на стул с клиньями, падение оземь в деревянной бочке или болтание кверху ногами в беседочном узле ранним-ранним утром.

Часть четвертая

Безумный Шляпник в Средиземье

В которой наш герой оказывается в старой доброй Англии, где кует сталь, кроет крышу и проваливается в кроличьи норы. В эпизодах – кузнец, друид и Перепой, О Боже Похмелья.

Англичане – нация гедонистов, пиратов и авантюристов; когда нам не дают отправиться на завоевание других народов, мы готовы топить наше горе любыми способами.

Джули Бёрчилл[60]

Руки дрожат, голову разрывает на части, а я бью молотом по наковальне. Эхо – большой бабах и два небольших отскока – отдается от наковальни, и молот едва задевает мою заготовку. «Давай снова в горн», – ревет кузнец с длинными волосами и бакенбардами такого же огненно-рыжего цвета, как и снопы искр вокруг нас. Вопреки своей фамилии, Ричард Вуд[61] – человек стали и огня, кузнец-философ, металлург-самоучка, который возглавляет факультет изящных искусств Плимутского университета и, кроме прочего, читает лекции по 3D-печати.

«Суть не в том, чтоб все сразу получалось, – изрекает он. – Если не ошибаешься, значит, и душу не вкладываешь. Ценность неудач не всякий способен оценить». Что ж, тогда я безмерно богат. Я вновь закладываю стальную болванку в горн.

В самой горячей точке температура горна составляет тысячу триста градусов, заготовка раскалена добела и сияет, как звезда в ночном небе. Обливаясь потом, вытаскиваю ее и пытаюсь успокоиться, избавиться от звона в голове. Похмелье так не лечится. А на сегодня оно и не планировалось.

Я в графстве Девон в Англии. В первую очередь, по заданию редакции я изучаю здесь древние ремесла и пишу об этом статью. Во-вторых, проверяю идею о том, что в прежние времена люди не страдали от современного похмелья, потому что пили не так и не то, что мы. Ричард Вуд эту идею с энтузиазмом поддерживает. «Пока я работаю, похмелья не чувствую, – утверждает он. – Из меня все выходит в кузнице вместе с по́том!»

На время этого эксперимента я перестал испытывать на себе средства от похмелья и оставил все свои маленькие пакетики со снадобьями по ту сторону Атлантики. Я решил пользоваться только тем, что найдется здесь, в Старом Свете. Мне даже удалось обнаружить правильный напиток – пару дней назад в Лондоне я познакомился с медоваром. План был такой: целый день пить медовуху, одновременно вкалывая, как древний кузнец, чтобы в кузне все и осталось; далее я намеревался лечь пораньше и проснуться без похмелья.

Но вчера все внезапно пошло наперекосяк, что со мной случается нередко. На сей раз приключения начались в викторианском поместье, переоборудованном в декадентскую Страну чудес с апартаментами и номерами в духе книги Льюиса Кэрролла. В каждом номере был бесплатный, забитый под завязку мини-бар. Бесплатный. Забитый под завязку.

Как пишет Адам Роджерс в предисловии к своей книге «У барной стойки»: «Недостаточно восхищаться красивыми бутылками позади барной стойки, наполненными разноцветными жидкостями. Вы должны спрашивать, что это за бутылки, чем их содержимое отличается друг от друга и откуда оно берется. Безнаказанно забираться так глубоко в эту кроличью нору могут только журналисты, ученые и те, кому три года от роду. Но трехлеток в бары не пускают».

Как у журналиста, заселившегося в номер Бармаглота, у меня возникли свои вопросы к этим бутылкам. Однако я до сих пор не уверен, что за ответы получил. И теперь, после долгой похмельной поездки по девонской глубинке, я добрался до Средиземья и теперь луплю изо всех сил по железу. Кузнецу я выдал очень краткую версию случившегося, и он скорее всего решил, что я просто неумелый хлюпик.

Вуд преподает в Плимуте, но живет в крошечной затерянной деревушке, очень напоминающей поселение хоббитов. Мы ехали вниз по дороге, и деревья, обступившие нас с обеих сторон, росли так густо, что их не пробивал даже радиосигнал, а дорога была похожа на бесконечный туннель. Мы слышали только порывы ветра, пение птиц и журчание ручья. Древняя табличка над дверью выстроенного из камня жилища Вуда гласит: «Сидр-хаус». Напротив – поместье Бруксли, в честь которого, очевидно, названо все, что носит это имя по всему свету, будь то города, села, деревушки или усадьбы. Вот она – старая добрая Англия, старее не придумаешь.

Следуя духу места, я попытался вычислить в окрестностях ведьму или обнаружить хотя бы парочку друидов. Неподалеку отсюда, в Бристоле, преподает профессор Рональд Хаттон, член Совета Британского ордена друидов. Я отправил ему сообщение с вопросом: «Что делают друиды, когда у них похмелье?»

Ответ пришел быстро:

Уважаемый мистер Бишоп-Столл,

благодарю Вас за вопрос, но, увы, я ничего не знаю по этой теме (возможно, к счастью!).

Со всеми наилучшими пожеланиями, Рональд Хаттон

В еще более близком Боскасле, который стал известен из-за случившегося там недавно разрушительного наводнения, находится крупнейший в мире музей колдовства. В ответ на свой запрос я вскоре получил следующее:

Уважаемый Шонесси,

по вопросу похмелья ничего на ум не приходит – при этом чародейства, связанные с алкоголем, существуют, например, для облегчения печали в вино добавляют зверобой. Я обсужу это с ассистентом нашего куратора и сообщу вам. Будем очень рады, если вы посетите наш музей, завтра организовать экскурсию будет сложно, поскольку большинство сотрудников заняты. Посмотрим, что будет, когда/если вы к нам прибудете…

Всего наилучшего, Питер

Неужели черная магия (во всяком случае английская) стала слишком политкорректной, чтобы противостоять силам похмелья? Эта мысль, наряду с несколько пугающей формулировкой «когда/если» и последующим многоточием, побудила меня выйти на след злой ведьмы – ну или кто там ведет блог под названием «Блог злой ведьмы: блог о язычестве, колдовстве и повседневном опыте колдуньи из Великобритании».

Злая ведьма тоже ответила быстро. Но по разным причинам я пока не стану разглашать, что именно она написала.

Когда я позвонил сыну и рассказал, чем сегодня буду заниматься, он попросил меня сделать ему меч. Но Вуд говорит, что на это потребуется часов тридцать. Так что мы остановились на каминной кочерге с декорированной рукояткой. Я все еще работаю над ее острым концом. Ковка прощает ошибки – это один из ее плюсов, особенно очевидный при слабом похмелье. Конечно, если схватиться не за тот конец, кожа вас не простит – в отличие от металла.

«Люди нередко заблуждаются, – рассуждает Вуд. – О стали говорят как о чем-то незыблемом – жестком, неизменном, – а ведь на самом деле сила ее как раз в податливости. Сталь позволяет сделать шаг назад и попробовать еще раз».

И по мере того, как звон в голове стихает, мое дыхание выравнивается, я привыкаю к жару и предпринимаю еще одну попытку. Затем делаю несколько выверенных, четких движений, и наконец все получается.

Феодальный порядок

Раннее Средневековье мы воспринимаем с некоторым пренебрежением. Начать с того, что мы называем этот период Темными веками и считаем его столетиями невежества и лишений. А ведь в истории похмелья это, возможно, был золотой век, когда в большей части Европы и религия, и природа, и наука попытались систематизировать пьянство, не порицая, но помогая пьющим. Во многом это связано с крестовыми походами, поскольку употребление спиртного стало значимым водоразделом между христианами и мусульманами. В конце концов, Иисус Христос был богом вина, противник же соблюдал трезвость.

К 1200 году самыми крупными и авторитетными в мире виноделами стали монахи-бенедиктинцы. Они создали органические апелласьоны[62] непревзойденного качества для аристократов по всей Англии, в Европе и за ее пределами. Высший класс считал пьянство своим священным долгом, данной по праву рождения обязанностью кутить и распутствовать на зависть другим. Лорды пили беспробудно – не случайно с тех пор в английском языке прочно укоренилось выражение «пьян как лорд».

Да и для простолюдинов выпивка становилась качественнее, ведь пиво, эль и медовуха с сидром поддерживали силы работников куда лучше воды. На местах принимались законы, чтобы выпивка была доступной, а королевские дегустаторы колесили по всей стране и проверяли качество алкоголя. В колодки в те времена чаще заковывали продавцов паршивого пойла, а не перебравших потребителей.

Все это не означает, что выпивохи Средневековья не страдали с перепоя. Они пользовались известными с древности средствами от похмелья и включали их в свой повседневный рацион – и в первую очередь это были капуста, селедка и сыр. Но, пожалуй, самой мудрой мерой был сон в два приема.

В 2005 году историк Роджер Экирх опубликовал книгу «В конце дня: сон в века минувшие». В ней говорится, что на протяжении большей части истории человечества практически в любой культуре было принято спать в два захода: первый раз – вскоре после наступления темноты, а после периода бодрствования – второй сон до восхода солнца. Между этими двумя этапами сна люди, судя по всему, занимались чем угодно: чтением, живописью, музыкой, сексом; в это время они ели и уж наверняка лечили похмелье.

Вероятно, фаза, когда алкоголь выводился из организма, прерывая состояние покоя, совпадала с периодом пробуждения между первым и вторым сном. Вместо того чтобы в раздражении просыпаться и мучительно ворочаться без сна, наши предки, по всей видимости, с пользой проводили несколько ночных часов – могли приласкать любимого или, к примеру, опохмелиться. После чего снова погружались в глубокий оздоравливающий второй сон, а при следующем пробуждении похмелье переносилось уже значительно легче.

Священник Сидней Смит, живший в XIX веке, писал: «В два часа ночи после первого сна я вскакиваю в ужасе и муках отчаяния, чувствуя, как всей своей тяжестью на меня обрушились жизненные невзгоды… Но постой, дитя печали и смиренный подражатель Иова, признайся, что у тебя было на ужин. Разве не суп и лососина, а затем тарелка говядины, а после этого утка, бланманже, сливочный сыр? Разве не запивал ты эти яства пивом, кларетом, шампанским, рейнвейном, чаем, кофе и миндальным ликером? И после всего этого ты рассуждаешь о смысле жизни и ее тяготах? В таких случаях нужна не мысленная молитва, а магнезия».

И, несомненно, крепкий второй сон.

Безумный Шляпник в Средиземье (на пьяном чаепитии)

После вечерних возлияний с кузнецом я ощущаю легкое похмелье, тем не менее выспался я неплохо. Потягивая из бокала вино «Бахус» и доедая головку сыра, я созерцаю виноградники и коров, которые пасутся на полях, раскинувшихся отсюда и до поймы реки Дарт. Прекрасный безоблачный день, яркое солнце в зените.

По пути к кровельщику я сделал остановку на винодельне и сырной ферме Шарпхэм; там как раз начиналась Неделя английских вин – как бы ни подшучивали остряки над этим оксюмороном.

По словам кузнеца Вуда, Шарпхэм производит органическое вино, а виноград сорта бахус, которым я утолю жажду, берет начало от лозы, что растет прямо за его Сидр-хаусом. На самом деле виноградники не совсем органические, но в Шарпхэме к этому стремятся, стараясь делать все, как в Средние века. При этом есть и занятные нестыковки: вместо бенедиктинских монахов на виноградниках в Шарпхэме трудятся буддийские. Они культивируют виноград по дзену, пока коров доят доярки.

После «Бахуса» и сыра настало время чаепития с булочками с чеддером и белым игристым. Я сижу в патио, и прямо за мной расположился квартет: контрабас, гитара, кларнет и тромбон. Когда по знаку деда в небесно-голубом костюме музыка становится тише и он начинает петь, в его голосе – аромат трав, брызги шампанского и солнечный свет. Вот как надо исцелять похмелье.

Вино и сыр

С тех пор как мы научились их делать, сыр и вино совершенно осознанно производят и подают вместе. В Древней Греции и Риме тертый сыр добавлялся прямо в вино – это была профилактика вредных последствий и распития, и похмелья. Эта традиция сохранялась и в Средние века, а затем трансформировалась в повсеместные вечеринки с сыром и вином. Мы поглощаем кубики гауды, заливая их мерло, и не задумываемся, в чем смысл этого сочетания и насколько оно оправданно.

А вот британский генетик и эпидемиолог Тим Спектор знает об этом все и видит все скрытые смыслы. Он работает в Королевском колледже Лондона и как раз собирается в долгожданный отпуск на юг Испании, поэтому я обещаю, что наша беседа по скайпу не затянется.

– Можно вы просто расскажете мне о вине и сыре? – прошу я.

– Что ж, – говорит Спектор, – начинается все, как это нередко бывает, на бактериальном уровне. Мы состоим из бактерий, наш кишечник кишит бактериями. Мы обнаружили, что при употреблении алкоголя отдельные виды бактерий активируют иммунную систему, как будто она подверглась нападению. Это приводит к воспалению, и в кишечник попадают токсины. Кроме того, при употреблении алкоголя некоторые бактерии размножаются. Это, в частности, бактерия под названием Erysipelotrichia, которая вырабатывает дегидрогеназу – фермент, расщепляющий спирт до ацетальдегида. В свою очередь он, как вы, вероятно, знаете, является катализатором похмелья… Кроме того, исследования показали, что мыши, которым вводят эти токсины, куда настойчивее в поисках алкоголя, нежели обычные мыши. Таким образом, именно бактерии, из-за которых мы так плохо себя чувствуем после употребления алкоголя, могут вынуждать нас пить еще больше.

Пожалуй, стоит отметить, что у генетиков несколько иное представление о незатянувшейся беседе, чем у большинства простых смертных, за исключением разве что геологов. И когда я задаю элементарный вроде бы вопрос: «А на фига вообще нужны такие бактерии-садисты с точки зрения генетики?» – Спектор не торопится и раскладывает все по полочкам.

– Что ж, – отвечает Спектор, – нельзя забывать, что алкоголь для человеческого организма – явление совершенно новое.

Я только начал свыкаться с мыслью, что пьянство – это наследие глубокой древности и часть нашей общей истории, и комментарий Спектора ненадолго сбивает меня с толку. Понятное дело, что, с точки зрения генетика, десять или даже двенадцать тысячелетий – это мгновение ока. «Мы состоим из бактерий, и свыше миллиона лет наша иммунная система использует кишечные бактерии как средство коммуникации, предупреждая нас таким образом об угрозах. Сейчас же мы столкнулись с относительно новой ситуацией, когда распад спирта провоцирует сигналы тревоги и запускает оборонительную систему, вследствие чего появляются симптомы, от которых нам так худо».

По мнению Спектора, ответ организма со временем становится все жестче: нарушается баланс микрофлоры, и замученные нами кишечные ферменты работают все хуже. «Неважно, идет речь о похмелье или об аллергии на пыль, иммунная система просто не знает, как на это реагировать. Полагаю, это происходит потому, что она и так слишком перегружена, в том числе антибиотиками».

– А как же сыр? – вопрошаю я.

– Да просто посмотрите на мышей, – говорит Спектор, и на секунду мне кажется, что он прикалывается. Но на самом деле он имеет в виду исследования, в ходе которых изучался кишечник мышей и воздействие алкоголя и пробиотиков на похмельные состояния.

– Но постойте, – перебиваю я. – Как понять, что у мыши похмелье?

Идеальный голевой пас, сколько шуток можно придумать в ответ! Но Спектор на это даже не клюет.

– Никак, – отвечает он. – Поэтому мы смотрим на повреждения печени.

Мышка не может сообщить, что у нее похмелье, но известно, что на системном уровне похмелье и повреждения печени практически идентичны. Поскольку и то и другое возникает под воздействием не самого алкоголя, а химических веществ, которые образуются при его распаде, исследователи, и в частности Спектор, принимают симптомы ранних стадий повреждения печени за признаки похмелья. «В результате опытов, в ходе которых мышей принуждали к регулярным запоям, наблюдались симптомы повреждения печени, – говорит Спектор. – Опять-таки из-за токсинов, повышенной проницаемости кишечника и воспалительных процессов».

Но вот что выяснилось: когда вместе с бухлом исследователи давали тем же запойным, кишащим бактериями мышкам «пробиотики, которые содержат полезные бактерии, такие как лактобациллы» (выдержанный сыр по-научному), никаких разрушительных последствий у мышей практически не наблюдалось.

Именно такие результаты позволяют говорить, что природа все же готова прийти нам на помощь – а человеку или мышке достаточно лишь немного вина и сыра.

Безумный Шляпник в Средиземье (из кожи вон)

День-деньской я крыл крыши с кровельщиком Чарльзом Челкрафтом, а затем, сидя с ним в пабе под крышей его работы, пил крышесносный сидр «Тэтчерс»[63]. После чего от английских скороговорок для заплетающегося языка мы переходим к готским головоломкам, требующим нестандартного мышления.

Место, где я оказался, напоминает созданную Эшером декорацию к фильму ужасов. Немыслимые старинные переходы соединяют помещения, стены которых увешаны множеством крюков. На полу чаны с жиром, груды шкур, хрящей и шерсти. Всеми силами пытаюсь не угодить в гигантскую кадку, где булькают смолистые дубильные вещества и зеленая кислотная масса – заблудшая душа может сгинуть здесь навек. Повсюду зловоние – гремучая смесь запахов коровьих туш, извести, горелой шерсти и дубовой коры. От этого запаха я становлюсь даже рассеяннее, чем когда сплю наяву. Не хотелось бы работать здесь с похмелья.

«И я бы не советовал, – говорит Эндрю Парр, владелец кожевенной мастерской „Дж. и Ф. Дж. Бейкер“. – А начинаем мы в семь утра». Кроме того, в отличие от стали кожа – даже коровья – не прощает ошибок. «Как только шкура становится выделанной кожей, обратное превращение невозможно. Это и есть алхимия дубления».

Это одно из старейших в мире действующих кожевенных производств. Подобно бражным залам и виноградникам, с падением Римской империи оно было заброшено, а теперь работает практически так же, как в те времена. Мне все это интересно не только как материал для статьи, но и как возможность больше узнать о дубильных веществах – танинах – и об их роли в тайнах спиртного и похмелья.

Танины дуба, которые здесь используются для превращения шкур в прекрасно выделанную кожу, в других условиях преобразуют чистый, практически безвкусный спирт в золотистый ароматный виски. При этом на виноградные танины, благодаря которым создается насыщенное ароматное красное вино, возлагается ответственность (как и на сульфиды) за похмелье и мигрени у любителей красного вина.

«Танины содержатся в кожице всех растений, – поясняет Парр, высокий худой человек с научным складом ума и застенчивыми, хотя неожиданно поэтичными манерами. – В листьях цветов, в кожице винограда, в коре дуба. С помощью ферментов и антител они защищают растения. Это своего рода волшебство. До сих пор до конца неясно, почему дубовые танины так эффективно взаимодействуют со шкурами животных и превращают их в кожу. Неизвестно даже, откуда нам это известно. Тем не менее можно предположить следующее: когда наш остров был одним большим лесом, а бритты занимались охотой, со временем они стали замечать удивительные явления. Шкура животного, брошенная в лужу около дуба, приобретала определенные характеристики и становилась прочной и мягкой. Видимо, так и научились вырабатывать кожу».

Накануне вечером я принял как раз столько, чтобы сегодня почувствовать Сияние – ослепительное ощущение, будто у тебя появилась волшебная лоза. И пока Парр вещает, а мои синапсы взрываются фейерверком, на меня снисходит откровение: я вижу взаимосвязи между ремеслами, традициями Старого Света, мышками, сыром и органическим преобразованием. Мысленно я путешествую в прошлое от виски к вину и к медовухе, а затем возвращаюсь к тому, что вызывает похмельные состояния в наши дни.

Впрочем, из-за всех этих раздумий и ароматов у меня совершенно по-старосветски разболелась голова. Так что зафиксировать откровение не получается. Возвращаюсь в машину, выкатываюсь из Средиземья и отправляюсь в большой город.

Отныне и во веки веков

Если в физическом плане похмелье – в связи с тем, как менялись биология человека, окружающая среда и крепость алкоголя, – со временем лишь немного варьировалось, то в метафизическом оно претерпело революционные пертурбации. И постулат о греховности пьянства сыграл здесь ключевую роль. Но, черт возьми, откуда он вообще взялся? Пьянство не относится к семи смертным грехам, в десяти заповедях оно тоже не упомянуто. Даже когда Данте описывал все круги ада и то, за какие грехи туда попадают, он ни словом не обмолвился ни о пьяницах, ни даже о хронических алкоголиках.

Как нередко бывает в околоцерковных делах, все изменилось, очевидно, из-за власти и денег. Когда закончились Темные века и на смену феодализму пришли новые принципы торговли, у людей появилась возможность свободно заниматься бизнесом – и самым популярным предприятием стали пабы. Неожиданно возникла альтернатива церкви, где можно было собраться и потратить деньги не на христианские пожертвования. И именно в этот момент духовенство возопило: «Грех!»

В проповедях того времени таверны называли «храмом дьявола, куда его ученики идут служить ему». А уже к началу XVII века о дьявольских опасностях пьянства святоши трубили на каждом углу – по всей видимости, так и появился первый сборник суперхитов.

Он назывался «Предупреждения всем пьяницам и пьющим для здоровья. Точные выдержки из сочинений достопочтенных ученых английских и зарубежных авторов», и составители сборника – Сэмюэль Кларк и Сэмюэль Уорд – перечислили ни много ни мало 120 страшных зол, коими чревата выпивка. Пригубившим спиртного смельчакам в краткосрочной перспективе светило спрыгнуть со скалы, прирезать родную мать или погибнуть от разрыва вен в голове при лютой рвоте. В более отдаленной перспективе последствия были еще страшнее.

В те времена бухло полушутя называли «здоровьем» – обоих Сэмюэлей это, судя по всему, приводило в бешенство: «Вы жаждете обрести радость, удовольствие и веселье в своих чашах, – неистовствуют они, – но не сомневайтесь, что капля вашей безумной радости породит реки и моря скорби, злобы, ожесточения и горечи отныне и во веки веков… Вы делаете вид, что пьете здоровье и за здоровье; но кого, как не пропойц, поражают всевозможные болезни, недуги, уродства, бородавки на лице, паралич, водянка, головные боли?»

А если бы вы рискнули упомянуть о набивших оскомину заповедях или смертных грехах, ими Сэмюэли просто пригвоздили бы вас к позорному столбу и добили окончательно: «Это не один грех, но все грехи разом, ибо это есть врата, ведущие ко всем остальным грехам… Всевышний был бы рад отверзнуть очи несчастному пьянице, дабы открылось ему, в какую помойку и гниль превратилась его душа».

Понятие греховности в христианстве не только дало духовенству могущественное оружие, которым давно обладал ислам, но и многократно увеличило силу его воздействия. Похмелье не просто причиняет боль, но обрекает на раскаяние, чувство вины и грозит вечным проклятием. Ваши мучения с перепоя становились епитимьей здесь и сейчас, божьим гневом, а главное – частичкой ада, который отныне поджидал вас в загробной жизни.

Безумный Шляпник в Средиземье (скорее наттон, чем натт). Из книги «A Warning-piece to All Drunkards and Health-drinkers Faithfully Collected from the Works of English and Foreign Learned Authors of Good Esteem», British Library Board, общественное достояние

Когда я добираюсь до Лондона, хлещет ливень из тех, что встретишь только здесь: будто по волшебству разверзлись хляби небесные, чтобы смыть со столичной брусчатки чуму и эль. Любители промочить горло за ланчем вскакивают из-за уличных столиков и, прикрывая головы портфелями, устремляются внутрь пабов.

У входа в библиотеку Уэллкома[64] проверяю сообщения на телефоне. Последнее, от доктора Наттона, пришло неделю назад и – словно предрекая наступившее сегодня будущее – заканчивается оговоркой «если будет дождь, встретимся у стола возле входа». Дождь идет, я вхожу и присаживаюсь к столу.

Я жду и продолжаю проверять телефон. Не далее как в прошлом месяце доктор Наттон сделал сенсационное открытие – обнаружил древнеегипетский папирус с одним из старейших в мире рецептов от похмелья. А еще я надеюсь пообщаться с доктором Наттом – и это для меня даже важнее, чем встреча с доктором Наттоном. Видимо, такие странноватые созвучия – обычное дело в старой доброй Англии, тем более когда погружаешься в похмельные дела.

Доктор Дэвид Натт также попадал на первые полосы газет. И не раз. Отвечая в британском правительстве за политику в области наркотических веществ и алкоголя, он сделал громкое заявление, что второй куда опаснее психотропных препаратов, а экстази безобиднее верховой езды. Очередной сенсацией стало его увольнение из правительства, а еще одной – рекомендация прописывать ЛСД смертельно больным пациентам.

Последние пару лет публикации в прессе выходили примерно под такими заголовками: «ПРИМИТЕ ТАБЛЕТКУ ПРОФЕССОРА НАТТА И НАПЕЙТЕСЬ БЕЗ ПОХМЕЛЬЯ» (газета Daily Telegraph). В этих статьях говорится, что Натт разработал синтетическую форму спирта; употребляя ее, якобы можно накачаться без побочных эффектов. Кроме того, Натт также создал противоядие к своему синтетическому спирту. То есть от первой таблетки пьянеешь, от второй трезвеешь, при этом похмелья не возникает ни от одной. Если так, это, возможно, и есть будущее употребления спиртного, Святой Грааль похмелья. А может, он просто чокнутый профессор[65].

Но человек, скрывающийся за этими заголовками, абсолютно неуловим; это все равно что пытаться устроить рандеву с Вилли Вонкой[66]. Уже больше года я отправляю ему сообщения. Периодически он отвечает парой слов, а затем ускользает вновь. Он знает, что я наконец-то в Лондоне и надеюсь встретиться с ним, но теперь он снова исчез. Вниз по кроличьей норе, через двери восприятия? Кто знает? В конце концов это ведь Англия; каждая дверь – магический платяной шкаф, призрачная будка[67], Зазеркалье – по одну сторону некто Натт, по другую – Наттон…

«Приветствую! – произносит доктор Наттон, отряхивая зонтик. – Дико извиняюсь за опоздание!»

Доктор Вивиан Наттон – от неровных зубов до голубых глаз за стеклами очков – классический чудаковатый старосветский британец. У него раскатистое «р» в начале и середине слов. «Вот что нашли, – сообщает он, переворачивая страницы принесенной с собой книги, – пр-р-римерно 120 лет назад в Оксир-р-ринхе».

Оксиринх стал первым в Египте местом систематических археологических раскопок. Найденные там сокровища представляют собой гигантскую груду мусора, из которой археологи извлекли сотни коробок когда-то выброшенных папирусов. Сейчас они находятся в одном оксфордском подвале – атмосферка там, полагаю, как на том складе в конце «Похитителей утраченного ковчега»[68]. Коробки стоят нетронутыми, пока кто-нибудь типа Наттона не решает их открыть. Так и появилось его исследование, которое представляет собой «кр-р-рупнейший в истор-р-рии сбор-р-рник медицинских папирусов». Среди этих страниц есть и древний рецепт от похмелья.

«Вот он, – говорит Наттон, обращаясь к фотографии фрагмента папируса. – Как видите, эта колонка с пятнадцатью строками текста на греческом – часть чего-то большего, боковые колонки утрачены. И написано весьма аккуратным почерком». Я смотрю на изображение. Папирус относится к периоду примерно за два столетия до эпохи Клеопатры, и для меня это все равно что китайская грамота – но только не для Наттона. «Собственно от слова „похмелье“ уцелела только последняя буква, – произносит он. – Но длина строки, как и то, что речь здесь идет о голове, позволяет предположить, что предыдущее слово было похмелье».

– Так у них было слово «похмелье»? – интересуюсь я.

– Ну, не совсем так, – признает он. – Скорее, это предположение. Переводится, пожалуй, как «головная боль с пер-р-репоя».

Я прошу его перевести весь текст как можно точнее. «Р-р-разумеется, – говорит Наттон и кладет на страницу палец: – „От головной боли с пер-р-репоя: пр-р-риложите кр-р-репко связанные листья александр-р-рийской хамедафны“ – это кустар-р-рник со сладковатым запахом».

Я слышал об этом и раньше, от учеников Плиния – формулировка несколько иная, но концепция та же: древние верили, что некоторые растения и травы отгоняют пагубные последствия употребления вина. Это совпадало с идеей, что интоксикацию вызывали в первую очередь ядовитые пары, которые поднимаются к мозгу. По словам Клемента Фрейда, «поэт Гораций, приглашая Вергилия к себе домой отобедать, напоминает ему взять с собой средство от испарений». Той же цели служили гирлянды и лавры на шее и на теле, а также венки на голове.

«Идея, – говорит Наттон, – заключалась в том, что запахам, которые вызывают тошноту, пр-р-ротиводействует аромат этих р-р-растений. Запах считался чем-то физическим, как бы действующим веществом. Возможно, здесь присутствовал и элемент чар-р-родейства. Очень сложно р-р-разграничить фольклор и то, что можно охарактер-р-ризовать как научное знание».

Это, безусловно, верно во многих культурах, как и в истории лечения похмелья в целом. Согласно Фрейду, досократик Демокрит не только сформулировал атомистическую теорию мироздания, но и утверждал, что похмелье можно исцелить, дав страдальцу эссенцию сарментиса (это такой кустарник) «без его ведома».

Энди Топер между тем пишет, что коренные жители Северной Америки справлялись с бодуном следующим образом: «положить на лоб тертый хрен, закрепить его, затем положить в рот большой палец и плотно прижать его к нёбу».

Говорят, в Пуэрто-Рико все еще принято исцелять похмелье, сжимая под мышкой дольку лайма. Практики вуду на Гаити рекомендуют втыкать булавки в пробку добившей тебя бутылки. А ученый XVII века Роберт Бойль, основоположник современной химии и пионер современной научной методологии, предложил такое (по-видимому, высоконаучное) лечение бодуна: «Возьмите молодой зеленый болиголов и положите его в носки, чтобы он образовал тонкий слой между ними и вашими ступнями: меняйте траву раз в день».

В развитие темы вуду на Британских островах – некоторые английские ведьмы (вдохновленные гаитянскими историями), судя по всему, пытались наводить особо тяжелые похмельные состояния на тех, кто не пользовался их расположением. Для этого они вбивали гвозди в чучела жертв. Может, полезнее было бы пригласить Перепоя, О Боже Похмелья[69].

Перепой является плодом благородного воображения британского автора фэнтези, сэра Терри Пратчетта. Перепой – печальное божество, которое принимает на себя похмелье некоторых людей (возможно, этим объясняется, почему 20 % человечества невосприимчивы к похмелью). Его адепты с похмелья стенают «О боже» в надежде, что он облегчит и их мучения. О Боже в буквальном смысле носит свое бремя – тогу, всю покрытую пятнами от еды и напитков, которые сочатся из него ежедневно.

Интересуюсь у доктора Наттона, доводилось ли ему слышать о Перепое, но ответ отрицательный. Поэтому мы возвращаемся к нашей книге и александрийской хамедафне. Я читал о гирляндах и венках из фиалки, роз, плюща, лавра и даже капустных листьев, но описанное им средство – нечто особенное.

– Да, – соглашается он. – В том числе и по этой причине данный фрагмент текста исключительно важен. Полагаю, по стилю изложения можно с определенной долей уверенности сказать, что александрийская хамедафна не только прописывалась, но и часто использовалась. Она по-прежнему растет в Египте.

– Мне надо ей разжиться, – говорю я.

– Но не просто хамедафна, – уточняет доктор Наттон. – А именно из Александрии.

– Будь то ради аромата или волшебства, – говорю я.

– Именно.

К моменту заселения в гостиницу, которую мне еще предстоит отрецензировать, дождь прекратился, но я вымок до нитки. Мне дают роскошный люкс, декорированный в мрачно-сексапильном ретростиле. То ли Санта-Фе семидесятых, то ли колониальная Африка – кричащий китч, маскулинность, пышность, опасность. В таком месте запросто могли бы выпивать Джозеф Конрад и Эрнест Хемингуэй перед тем, как выдвинуться в джунгли или пойти отрываться вечером в городе. Такой вот люкс.

Пока я развешиваю свою промокшую одежду над гигантской ванной, раздается стук в дверь. Нахожу халат, натягиваю, открываю. Передо мной – прекрасная дама в черном коктейльном платье, она загадочно возвышается над настоящим коктейль-баром – при своей компактности он впечатляет. За ней виднеются стены коридора, все в тяжелых латунных впалых и выпуклых панелях с изображениями медицинской атрибутики. Это хирургические инструменты, ампулы и мензурки; анатомические фигуры, бюсты и скелеты; а также части человеческого тела, которые размещены как бы на витрине: кости, зубы, глазные яблоки, органы. В них красиво и жутковато переливается верхний свет.

До того как здесь открылись частный клуб и отель, в этом здании долгое время размещалась больница, основанная в викторианскую эпоху, а также лечебница, которая специализировалась на венерических болезнях. Я как раз сейчас читаю «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Льюиса Стивенсона. Хотя Джекил «интересовался больше химией, чем анатомией»[70], дом он купил у знаменитого хирурга, а в помещении, ставшем его лабораторией, раньше был анатомический театр. Вероятно, коридоры там выглядели очень похоже.

– Добрый вечер, – говорит дама в черном платье, улыбаясь моему халату. – Мне вернуться попозже?

– Нет, – говорю я. – Не знаю. Зачем?

– Час приветственных коктейлей. Вы любите джин?

– Да, – зачем-то соврал я.

Она слегка подталкивает свою тележку, и бар плавно вкатывается в комнату.

Лондон в угаре

Он всегда был изменчив и двояк – символ прогресса, окутанный туманом и клубящимися парами; лабиринт таинственности, чудес, копоти и выпивки. По словам путешественника XIII века, в Лондоне «было только две беды: пожары и пьяные идиоты». И это еще до появления джина.

Первыми технологию перегонки вина в этиловый спирт освоили химики в исламском мире. В дальнейшем монахи-францисканцы с помощью этой алхимии получили то, что они считали легендарной квинтэссенцией – пятым элементом. Ей дали сразу два названия: aqua vitae («вода жизни») и aqua ardens («огненная вода»). Это была волшебная, животворящая горючая жидкость, по силе воздействия вчетверо превосходящая любую из известных человеку. С тех времен мир и стал огнедышащим.

Британцы и раньше были не дураки выпить, но с появлением огненной воды они пошли вразнос: стали напиваться в стельку, в хлам, вдрызг, в дымину, в дупель, в зюзю, до поросячьего визга, до чертиков, косеть, наклюкиваться, накачиваться, нарезаться, нажираться вусмерть и просто вдрабадан.

По данным статистики, к 1723 году каждый житель Лондона – мужчина, женщина, ребенок – потреблял не меньше полулитра джина в неделю. Как ни посмотри, это говорит о массовом помешательстве. В 1878 году Уильям Леки[71] писал: «Несмотря на скромное место в английской истории, возможно, с учетом всех вытекающих последствий это самое эпохальное событие XVIII века». Реклама в пивных лавках гласила, что напиться можно за один пенни, нажраться вусмерть – за два, а прийти в себя на соломенном полу – и вовсе бесплатно. Подвалы под пивнушками были устланы соломой, и туда «затаскивали впавших в бесчувствие, они оставались там, пока не восстанавливали силы, дабы продолжить возлияния».

Ни один из трех принятых «законов о джине»[72] так и не обуздал разгул запойного пьянства. Барбара Холланд писала, приводя слова неназванного «современника» того периода: «Производство джина стало незаконным, и теперь его делали не столько из солода, сколько из „сгнивших фруктов, мочи, извести, человеческих испражнений и любой другой мерзости, в которой может происходить брожение“… Самым популярным ароматизатором был скипидар. А чтобы вштырило наверняка, добавляли серную кислоту. Ослепшим или упавшим замертво от такого пойла счет не вели».

Можно смело утверждать, что мягкое похмелье Средневековья, избалованное системой контроля качества медовухи и эля, облагороженное вином с добавками сыра и умиротворенное невинным ночным двухэтапным сном, к XVIII веку превратилось в неописуемый кошмар: мучительный, греховный, кровавый, бессознательный, одурманенный джином, доводящий до потери пульса, до трясучки, – в ад наяву.

В 1751 году Уильям Хогарт[73] создал и опубликовал две гравюры – Иэн Гейтли называет их «образами пьяниц от Джекила до Хайда». Эти гравюры стали эталоном жанра и аргументом в спорах об умеренности. На «Пивной улице» изображена гордость Британской империи: группа пьющих пиво истинных старых добрых англичан, которые умеют заработать на жизнь в трудах праведных. Единственный человек без пива в руке – худосочный художник поодаль, который работает над плакатом с рекламой джина.

Тем временем на гравюре «Переулок джина» творится кромешный ад. Калека бьет слепого. Мальчик дерется с собакой за кость. Мать поит своего ребенка джином. Сумасшедший танцует с нанизанным на кол младенцем. У гроба, в который кладут обнаженное тело истощенной матери, рыдает ее крохотная дочка. С крыш обрушиваются кирпичи, а на чердаке повесился цирюльник. Своим ремеслом заняты только ростовщики, проститутки, торговцы джином и гробовщики. В центре этого хаоса на ступеньках сидит мать-сифилитичка с обнаженной грудью, не обращая внимания на собственного ребенка, который падает вниз головой с крыльца лавки, где продается джин. У ее ног умирает изможденный разносчик памфлетов, а из его корзинки вываливается нераспроданная пачка душеспасительных брошюр с говорящим названием «Падение миссис Джин».

К 1750 году в Британии потреблялось девяносто миллионов галлонов джина в год – это более чем вдвое превышает сегодняшний объем, при том что население с тех пор увеличилось почти на 600 %. Масштаб бедствия был немыслим – растущая империя слетела с катушек и погрузилась в беспробудное пьянство. На следующее после возлияний утро обитатели Пивной улицы вставали с легким туманом в голове, посмеиваясь над своими милыми развлечениями накануне, и приступали к работе. А вот умалишенным зомби и душевнобольным из переулка Джина было не до работы – убитые, изуродованные, безнадежно растленные, они были обречены гореть в похмельном аду нового времени.

Безумный Шляпник в Средиземье (и пара странных историй)

Прекрасная дама в черном платье сложила свой передвижной бар – тиковый сундучок, который раздвигается, как навороченный алкогаджет из арсенала одноименного инспектора[74], – и покинула меня. Я остался в компании заиндевевшего стакана – в нем джин, мята, колотый лед и еще кое-какие ингредиенты. Хотя к джину я питаю скорее отвращение, напиток у меня в руках изумителен – как крепкий и несладкий мохито. Потягивая его, прохожу через спальню и попадаю на большую курительную террасу с кустиками толстянки и вьющимся плющом. На террасе вслушиваюсь в звуки Сохо.

До строительства больницы эта земля принадлежала изобретателю морского хронометра Джону Гаррисону. Хронометр позволял определять долготу корабля в открытом море, и это изменило мир. Я узнал о Гаррисоне, когда читал о торговле ромом, о пиратах и о том, что делать с пьяным моряком. Там, где некогда была вотчина Джона, а впоследствии больница, теперь располагается Hospital Club: семь этажей, четыре бара, ресторан, киностудия, кинозал и художественная галерея. Совладельцы клуба – соучредитель компании Microsoft и сооснователь группы Eurythmics. Этот темный комфортабельный лабиринт призван служить источником вдохновения и креатива. На верхнем этаже, говорят, размещается студия группы Radiohead.

Изучая карты, я обнаружил, что Hospital Club не только расположен между упомянутыми в книге домами Джекила и Хайда, но и равноудален от места первого преступления Джека Потрошителя и самого знаменитого адреса в Великобритании: Бейкер-стрит, 221Б.

Во вступлении к изданию «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда», которое я сейчас читаю, Роберт Мигхолл[75] описывает улицы этого района как «туманный, освещенный газовыми фонарями лабиринт, в котором мистер Хайд легко превращается в Джека Потрошителя, а Шерлок Холмс на нанятом кэбе гонится за ними обоими». Воздух здесь влажный, но прохладный. Явно ощущаются вибрации города.

Я возвращаюсь в номер и отправляю несколько сообщений: первое адресовано сыну, следующее – подруге, а еще одно – проекту «Британский кишечник». Проект инициировал доктор Спектор (который, судя по всему, сейчас балдеет на пляже в Испании), а цель работы, которая ведется совместно с проектом «Американский кишечник», – изучение разнообразия микрофлоры животов по обе стороны Атлантики. Интересно, впишется ли сюда мое канадское брюхо.

О моих кишках Спектор выразился так: «Даже если этот похмельный квест носит отчасти личный характер, не рекомендую вам игнорировать ту часть организма, в которой находятся 90 % клеток и 99 % всех ваших генов». И еще мое покраснение. После новогоднего откровения о ниацине я думал, что понял, в чем дело. Но в последнее время симптомы стали проявляться вновь, хотя и не так сильно, и я не мог не поинтересоваться этим у настоящего генетика.

Спектор вежливо, но однозначно исключил внезапную генную мутацию и предположил, что речь скорее может идти об изменениях, которые претерпели мои бактерии и их реакция на алкоголь. «На мой взгляд, это весьма вероятно, – заметил он. – Но единственный способ убедиться – дать нам возможность исследовать ваш кишечник». Так вот, как ни отвратительно это звучит, я начинаю сей процесс. Заполняю онлайн-форму, отправляю ее каким-то чувакам в белых халатах и решаю смешать еще один напиток.

Передо мной два мини-бара, оба в причудливых стеклянных ларцах. Открываю тот, в котором четыре бутылки готовых смесей. Второй можно открыть только «ключом к наслаждению», и в нем бархатная повязка на глаза, шлепалка, кожаный хлыст, зажимы для сосков и кое-какие другие предметы, которые я пока не опознал. По радио исполняют Шопена. Неделя была насыщенной, но пролетела быстро и оставила смутное ощущение – словно меня поглотил мини-бар в Девоне и исторг из себя здесь, в Сохо; из комнаты Бармаглота в люкс Джекила.

Я делаю музыку громче. Это мой единственный за долгое время вечер в Лондоне. Смешиваю себе мартини «Веспер» – напиток, изобретенный в «Казино „Рояль“» холеным обаятельным социопатом, который состоит на секретной службе Ее Величества. Достаю сорочку, нахожу запонки (с надписью Scotch&Soda) и выпиваю, полируя свои ботинки.

Четвертый перерыв

Оборотни Лондона

Таинственная преобразующая сила алкоголя может превратить вашего дядюшку-увальня в крутого брейкдансера, развязать язык вашему бухгалтеру, который вдруг выдаст всю горькую правду, или пробудить талант юмориста в стеснительном коллеге по офису.

Такие относительно небольшие метаморфозы вызваны главным образом растормаживающим воздействием алкоголя на кору головного мозга. Или, как говорит Уильям Джеймс[76] во славу славной пьянки, «его способностью возбуждать к деятельности мистические свойства человеческой природы, обыкновенно подавляемые холодом и сухостью повседневной рассудочной жизни. Трезвый рассудок суживает, анализирует, говорит „нет!“; опьянение расширяет, синтезирует, говорит „да!“. Оно поистине великий возбудитель чувств, говорящих „да“. Оно переносит нас от холодной периферии вещей к их пылающему центру и на мгновение сливает сознание с самой истиной»[77].

А что, если эта истина ужасает? И это не движение вверх, не варварский клич, возносящий человека в царство «да!», а жуткое, нисходящее превращение в опасного зверя, когда забываешь свое другое «я» частично или полностью? Когда наступает тяжелое похмелье и с трудом приходишь в сознание, не понимая, где ты находишься, как ты сюда попал, откуда взялись порезы, синяки, выломанные из капотов шильдики, порванные визитки, – все это напоминает пробуждение чудовища.

В фильме «Американский оборотень в Лондоне»[78] главный герой, турист из США, после полнолуния просыпается в клетке с волками Лондонского зоопарка – абсолютно голый и в полном недоумении. Он выбирается из клетки, прячется в кустах, крадет сначала воздушный шарик у мальчика, а затем платье у женщины. После этого он наконец возвращается в лондонскую квартиру своей английской подружки, но у обоих нет ни малейшего представления о случившемся прошлой ночью. Скорее всего он выпивал, решают они.

Когда дурман рассеивается и самочувствие становится относительно человеческим, многие могут восстановить картину без посторонней помощи. Но есть и те, кто не в силах вспомнить, что происходило накануне. Как ни мало мы знаем об опьянении, еще меньше известно о «выключателе», который погружает человека во мрак и превращает обычное похмелье в жуткую непостижимую тайну.

Попытка ее разгадать лежит в основе сюжетов большинства фильмов как об оборотнях, так и о похмелье: «Помнишь прошлую ночь?», «Что случилось прошлой ночью?», «Где моя тачка, чувак?» и, конечно же, «Мальчишник в Вегасе» – где тайные пороки героев окончательно становятся явными лишь к финальным титрам. И в этот момент мы понимаем, что может произойти с человеком по пьяной лавочке.

Сэмюэль Кларк – тот самый, который описал 120 способов беспечно расстаться с печенью, – в своих проповедях о пьяницах вещал, что алкоголь «лишает их человеческого облика… и уродует настолько, что изрекает Господь: „Non est hæe Imago mea“, это не мой Образ и Подобие». Так человек превращается в дьявола, джентльмен – в оборотня, Джекил – в Хайда.

По мнению доброго доктора из повести Роберта Льюиса Стивенсона, это не дьявол щелкает «выключателем», а происходит химическое исключение собственного «я». Это отражает распространенное представление о том, что само по себе спиртное не создает новую сущность, а скорее раскрывает и усиливает то, что уже есть, и иногда это светлая сторона, но куда чаще темная. Джекил так описывает открытый им эликсир: «Смесь действовала безразлично; она не имела ни дьявольского, ни божественного влияния и могла только распахнуть тюремные двери и освободить один из элементов моей души»[79].

Когда Джекил принимает чудодейственное средство, он чувствует себя так, словно впервые в жизни напился:

Я почувствовал себя моложе, легче, счастливее; в душе я ощущал беззаботность, жажду наслаждений; в моем воображении проносилась вереница беспорядочных чувственных картин. Я испытывал полное отрешение от уз долга, новую неведомую, но невинную свободу души. С первого же вздоха новой жизни я почувствовал себя хуже, гораздо хуже, чем был до тех пор, понял, что я раб моих дурных страстей, но эта мысль только опьянила меня, как вино.

И, естественно, вскоре после этого альтер эго Джекила – низменное, мохнатое чудище, в котором не осталось ничего человеческого, – начинает свое кровавое шествие по улицам Сохо, где в наши дни расположился Hospital Club. Это те же залитые дождем тротуары, прямо подо мной, где Уоррен Зивон – в своем единственном хите, вошедшем в чарт Топ-40, – увидел оборотня с меню китайского ресторана в руках.

Если Зивон известен вам исключительно по песне «Werewolves of London»[80] с приставучим завыванием «ау-у-у-у-у-у!» в припеве, то я не удивлюсь, если остальной текст вы пропустили мимо ушей, приняв его за эзотерический бред. Но среди поистине гениальных авторов песен о похмелье Уоррен Зивон занимает одно из самых достойных (а может, и недостойных) мест; он стоит в одном ряду с такими корифеями, как Том Уэйтс, Ник Кейв, Крис Кристофферсон, Джон Прайн, Бесси Смит и Канье Уэст.

Каждая строка у Зивона наполнена смыслом – и его самый известный хит не исключение. В четвертом куплете он упоминает имена Лона Чейни и Лона Чейни – младшего, которые идут вместе с английской королевой.

Чейни-старший был первым настоящим монстром Голливуда – на экране и, возможно, за его пределами. Он был известен как «Человек с тысячей лиц». Его единственный сын не был урожденным Лоном Чейни – младшим, да и родился вопреки всему. В большинстве источников говорится, что младенец Крейтон Чейни был мертворожденным, а в сознание пришел только после того, как отец окунул его в замерзающее озеро, куда рванул со всех ног. Другие утверждают, что отец пытался убить ребенка – так, по крайней мере, считала Клева Крейтон. Из-за этого молодая мать впала в депрессию, безумие и алкоголизм – закончилось все попыткой самоубийства: пока Чейни-старший выступал на сцене, она проглотила ртуть. Впоследствии он развелся с Клевой, получил право единоличной опеки над сыном, а Крейтону сообщил, что мать умерла.

Несомненно, Чейни-младшему с самого начала пришлось нелегко, но докапываться до истины – все равно что смотреть на человека с тысячей лиц. По крайней мере, по признанию самого Младшего, он боялся своего чудовищного отца. Известно также, что только после преждевременной кончины Чейни-старшего он узнал, что его мать жива, и начал сниматься в кино – отец ему это запрещал. В Голливуде настаивали на том, чтоб он играл под именем своего знаменитого отца. Тем не менее в главных ролях он снимался под собственным именем, а для ролей в эпизодах, подработок и каскадерских трюков использовал различные псевдонимы. Уступил он, лишь когда его довели до нищеты и отчаяния. Голливудскому репортеру Чейни-младший заявил, что «только голод заставил меня взять имя отца».

Позднее Лон Чейни – младший стал следующим великим кинематографическим монстром. Он единственный актер, сыгравший каждого из персонажей большой четверки: Франкенштейна, Дракулу, Мумию, а главное – Ларри Тэлбота в «Человеке-волке» (1941). Эта первая в Голливуде роль про́клятого оборотня прославила Чейни-младшего. Он стал даже известнее отца, и за выходом «Человека-волка» последовали еще пять спин-оффов. Но отцовские грехи и демоны преследовали его от одной съемочной площадки к другой, от одного монстра – к следующему.

Эвелин Анкерс, которая снималась в главных ролях вместе с Младшим, рассказывала: «Когда он не пил, он был милейшим человеком. Иногда он просто замечательно это скрывал». Режиссер Чарльз Бартон был свидетелем его отключек: «К вечеру он не понимал, где находится».

В оригинальном «Человеке-волке» страдающий Ларри Тэлбот интересуется у своего врача, верит ли тот в оборотней. Врач не дает Тэлботу прямого ответа, зато его слова удивительно точно описывают самого Лона Чейни – младшего: «Если человек заблудился в тумане собственного разума, он может вообразить себя кем угодно».

В 1948 году, по окончании съемок «Эбботт и Костелло встречают Франкенштейна»[81], где Чейни-младший сыграл Человека-волка в последний раз, актер пытался покончить с собой. Его жена сообщила, что попытку самоубийства спровоцировало «эмоциональное истощение, которое он испытывал во время сцен с превращениями».

Когда актер все же умер, его тело пожертвовали науке. Университет Южной Калифорнии до сих пор хранит его печень в бутыли, демонстрируя, к чему приводит злоупотребление алкоголем. Земле не преданы бренные останки ни одного из его воплощений, будь то Человек-волк, Лон Чейни – младший или даже Крейтон Чейни, якобы умерший в день своего рождения.

Но, само собой, как и его отец, он вечно будет жить и на экране, и в песне Зивона: вдвоем они шагают по лондонским улицам, поглядывая на свое отражение в витринах пабов, – звери в человеческом обличье.

Часть пятая

Двенадцать пинт на двенадцать пабов

В которой наш герой беседует с мозгоправом в постмодернистской Англии, а потом пьет много пива по пути на край земли, а точнее к «Концу света». В эпизодах – доктор Ричард Стивенс, Саймон Пегг, Ник Фрост и по крайней мере один бармен-робот.

Гэри Кинг: Разве ты не скучаешь по всему этому? По смеху? По товарищескому духу? По дракам? По тем лютым похмельям, когда на плечах не голова, а муравейник?

Питер Пейдж: Ну, разве что по первым двум.

«Конец света»[82]

Группа по исследованию алкогольного похмелья была сформирована в 2009 году, когда Йорис Верстер из Амстердама вышел на десять лучших исследователей похмелья в мире, или скорее – на десять существующих. Доктор Ричард Стивенс, доцент кафедры психологии в Килском университете Манчестера, представляет группу в Англии.

У него вьющиеся волосы каштанового цвета, очки Polo и мальчишеская улыбка. Звонок на его мобильнике – живенький мотивчик – точь-в-точь как у главного героя в «Эпизодах», телевизионном шоу о язвительном, но оптимистичном кудрявом британце, который переезжает в Лос-Анджелес, чтобы писать сценарий к местному телешоу. Когда слышишь акцент доктора, на ум – по крайней мере на ум недалекого североамериканского журналиста – приходит Джон Леннон, только не такой крутой. Сходство особенно разительно, когда доктор говорит о своей группе.

«В Ливерпуле подростком я играл в группе, – рассказывает он, откинувшись на своем офисном кресле. – Мы проводили репетиции в зале для игры в бинго, где работала мама моего друга, так что нам не надо было платить. Загвоздка в том, что находиться там мы могли только между девятью и двенадцатью часами дня по субботам. Вот мы и заявлялись на репетиции каждый со своим похмельем. И выяснили, что каждый ощущает на себе какую-то сверкающую ауру непревзойденности, по крайней мере в том, что касалось творчества. Понимаете, о чем я?»

Психологи чаще других ученых прибегают к анекдотам; таким, как я, это на руку. Я ответил, что в точности понимаю, о чем он, и даже успел обозначить это явление на какой-то из страниц этой самой книги: Сияние – вид легкого похмелья, которое обостряет восприятие наэлектризованного творчеством мира. Стивенс заинтригован. Это хорошо вписывается в понятийный ряд его собственной, еще не вышедшей книги «Паршивая овца: скрытые преимущества плохого поведения»[83] и в его представления об исполнительных функциях.

В психологии к исполнительным функциям относится условный набор умственных команд, которые позволяют работать в режиме многозадачности. Они помогают расставлять приоритеты, сосредотачивая внимание на одних стимулах и подавляя другие. Алкоголь, наоборот, не подавляет, а поощряет все человеческое, что нам не чуждо, и теоретически должен бы мешать этому процессу.

«Разумеется, есть такие задачи, в которых нужно держаться строгой логики, – говорит доктор, придвигаясь к столу, – но если ты хочешь соригинальничать, тут нужно идти от обратного. Это позволяет сочетать, казалось бы, не связанные между собой идеи и отыскивать альтернативные пути мышления…»

«И быть может, – продолжаю я за него, – на этом процесс не заканчивается. И, может, продлится куда дольше похмельного утра: так появилось и Сияние, и ливерпульские группы». Мне нравится болтать с этим парнем; не каждый день удается спеть дуэтом.

«Вполне вероятно, – отвечает Стивенс. – Я считаю, что похмелье оказывает серьезное влияние на исполнительные функции, однако исследований на эту тему еще не проводили».

Он имеет в виду, что их не проводили как следует. Исследования, направленные, помимо прочего, на эту часть сознания, проводились. Я прочел их все: датских дальнобойщиков исследовали в длительных рейсах; пилотов поили смесью бурбона и «Севен Ап», а потом отправляли тренироваться с формами на экране; матросов торгового судна снабжали продукцией Anheuser-Busch[84] (алкогольной и нет), а потом просили за симулятором решить проблему электроснабжения. (Мое любимое место в отчете по морякам напрямую к испытанию не относится и содержится в протоколе исследования: «Участники с высоким содержанием алкоголя в крови или положительными результатами проведенного по прибытии теста на беременность были исключены». Представьте себя на месте матроса, которого не приняли в программу по изучению похмелья у моряков с торгового флота, потому что он уже в стельку. А лучше, представьте, что именно так вы узнали, что у вас будет ребенок.)

Что удивительно, ни одно из исследований не выявило пагубного влияния похмелья на способность расставлять приоритеты и выполнять несколько задач одновременно. Впрочем, какие исследования, такие и результаты. «Есть куда более продуктивные способы изучения», – поясняет Стивенс. Сам он предпочитает использовать метод так называемой фланговой задачи: в ходе эксперимента участники должны сфокусироваться на цели, изображенной на экране, в то время как «дистракторы» появляются то поблизости, то в отдалении. Неспособность сфокусироваться из-за «ближайшего совместимого дистрактора», по словам доктора Стивенса, и выявляет нарушение исполнительной функции[85].

Взяв на себя роль разрушителя легенд, Стивенс в своих недавних изысканиях уже существующих трудов развенчивает два самых распространенных убеждения относительно похмелья: что женщины переносят его хуже, чем мужчины, и что у пожилых похмелье суровее, чем у молодых. По Стивенсу и то и другое – чистой воды неправда, а даже если и правда, то виной тому сам человек, а вовсе не возраст или пол. При равной доле алкоголя в крови все одинаково переживают похмелье, просто мужчины зачастую крупнее женщин, а некоторые пожилые люди не прочь выпить побольше. Не больше, чем подростки, а больше, чем большинство людей. На этом месте мое внимание ослабевает.

«Уверен, что все эти представления о возрасте – заблуждение, – говорит он, – похмелье в первую очередь – хворь молодых. А ведь если смотреть на потребление алкоголя, то получим подкову». Это не значит, что нам сразу привалит счастье. Речь идет о кривой потребления в форме буквы U: непрерывный кутеж подростков и студентов резко идет на спад под грузом обязанностей и ответственности за работу и детей, а затем постепенно подымается, вместе с нарастающим раздражением от работы и детей, пока наконец дети не покидают дом, работа не сменяется пенсией и можно снова вплотную заняться выпивкой. Конечно, если вы писатель или рок-звезда, то и кривая потребления будет напоминать скорее американские горки или просто прямую линию.

«Важно понимать[мое внимание улетучивается все стремительнее], что с возрастом люди становятся мудрее. Учатся на своих ошибках. И хотя в долгосрочной перспективе они употребляют то же количество, подростки пьют разом и помногу, а пожилые люди – умеренно, зато на протяжении всей недели, поэтому уровень алкоголя в их крови так не скачет. Я изучил, что и в каких количествах я могу пить, поэтому похмелий у меня в общем-то больше и нет».

«Рад за вас, – отвечаю, – но почему в таком случае столько моих сверстников утверждают, что с каждым годом их похмелья становятся все тяжелее?»

«Думаю, они просто подзабыли. Это как с родами: они похоронили свои травматичные воспоминания. Но это лишь догадка. Найти финансирование для такого рода исследований очень непросто. Ведь в рамках одного эксперимента пришлось бы согнать и стариков, и юнцов. Подозреваю, что разницы никакой не будет».

Я как человек, которому недавно исполнилось сорок, опасаюсь, что доктор Стивенс все-таки не прав.

Если вбить в поисковик «алкоголь после сорока», первые четыре строки (по крайней мере сегодня) будут снабжены подзаголовками: «почему похмелье бьет сильнее», «почему похмелье стало таким болезненным», «становится только хуже» и «почему с возрастом похмелье только злее».

Доктор Дэвид У. Ослин, профессор психиатрии Университета Пенсильвании, подытоживает последние открытия: «Всякое действие алкоголя с возрастом слегка усиливается. Алкоголь чуть сложнее выводится из организма. Похмелье становится тяжелее».

По-видимому, к сорока годам тело уже не так заинтересовано в мускулах и начинает преобразовывать их в жир, как будто готовится к тому, что его вытолкнут на льдине в холодные и мрачные морские воды. Но жир впитывает и перерабатывает алкоголь далеко не так хорошо, как мышцы. К тому же падают показатели других необходимых веществ: воды и дегидрогеназ – ферментов, расщепляющих алкоголь. Так что, если спустя пару лет вы все еще живы и продолжаете пить, теоретически в вас копится уйма невпитавшегося, непереработанного алкоголя, который еще долго будет бултыхаться в вашем организме. И когда он наконец решит расщепиться – готовьтесь страдать.

Стоит упомянуть, что у женщин, даже когда они в отличной форме, как правило, больше жировых отложений в теле и более низкий уровень дегидрогеназ – вполне себе причина, чтобы (невзирая на мнение доктора Стивенса) страдать от похмелья сильнее, чем мужчины, даже при равном уровне алкоголя в крови.

А ведь есть еще и печень. Вне зависимости от гендерной принадлежности орган с годами увеличивается, а вот гемодинамика и количество гепатоцитов (клеток, ответственных за работу печени) – снижаются. И так же как жокеи, правительства, бородатые драконы, концептуальные альбомы, фикусы, штаны в обтяжку, огненные муравьи, гелиевые шарики в вакууме, Элвис Пресли и этот ряд аналогий – чем больше становится печень, тем меньше в ней толку.

Надо бы отметить, что предыдущий пассаж частично возник в результате краудсорсинга. Так и не подобрав наиболее подходящего сравнения, я обратился за помощью к своим друзьям в соцсетях. Судя по результатам, мне стоит делать это почаще, раз уж и мозг со временем начинает сдавать. Последние работы показывают, что нейронные связи с возрастом замедляются, откровенно провисают, если добавить немного выпивки, и близки к полному разрыву, как при лоботомии, когда алкоголь выходит из организма. Я уже говорил, что мне недавно стукнуло сорок?

Хоть я и вынужден все больше заботиться о моих слабеющих печени и разуме, я по-прежнему охочусь за целительным средством от похмелья. Правда, выяснилось, что доктор Стивенс в них не верит. «Не думаю, что это годный для изучения предмет, – говорит он мне, – таково мое скромное мнение».

Стивенс среди тех, кто видит похмелье явлением необходимым, жизненно важным для здоровья человека и общества. Но, разумеется, я просто обязан спросить: «Что же нам делать во время похмелья, чтобы хоть немного уменьшить боль?»

Доктор пожимает плечами. «Аспирин. Вода. Хороший английский завтрак[86]. Подробнее вам скорее расскажут мои дети». Благодарю его, желаю удачи с его новой книгой и спешу на поезд, который увезет меня на юг.

И вот прямо в вагоне-ресторане все начинает потихоньку сходиться. Я думаю о том, куда собираюсь и что буду заказывать, думаю о работе своего стареющего тела… когда вдруг мой измученный мозг выкидывает: думай в разных направлениях. Сочетай, казалось бы, не связанные между собой идеи.

Поезд проносится сквозь череду тоннелей, и я, вперив взгляд в мелькание за окном, сопоставляю несопоставимое, конструирую связи разных видов и форм: железнодорожная станция превращается в бар, город – в киноплощадку. И чем дальше, тем причудливей: обитатели города оборачиваются инопланетянами, статуи трансформируются в роботов, а скверы разлетаются на куски…

Конечно, я задаюсь вопросом: не очередные ли это бредни, поломка исполнительной функции, из-за которой мысли теперь сталкиваются друг с другом на больших скоростях; плачевное состояние глубокого неведения на почве нескончаемого похмелья. Продолжая размышлять, я заказываю каштановый эль и планирую дальнейший маршрут – сквозь двери двенадцати пабов и на дно двенадцати пинт, прямиком к «Концу света».

Трилогия Корнетто

Трилогия Корнетто – это три фильма от трех британских друзей: Эдгара Райта, Саймона Пегга и Ника Фроста. В первой части, «Зомби по имени Шон» (2004), герои Пегга и Фроста пробуждаются воскресным утром в апокалиптическом мире живых мертвецов и ужасно долго не могут вникнуть в происходящее. Пегг даже умудряется дойти до магазинчика за углом и вернуться с красным мороженым «Корнетто»[87] (антипохмельное средство Райта со времен колледжа). Будучи в похмельном ступоре, он даже не замечает, что его соседи превратились в зомбаков. Когда же до героев наконец-то доходит, что произошло, Пегг и Фрост пытаются вызволить с разных концов города своих близких и баррикадируются в местном пабе, где и происходит злополучная кровавая резня. До сегодняшнего дня «Зомби по имени Шон» – единственный фильм, который мы с моими родителями и сестрами вместе посмотрели в самом настоящем кинотеатре.

В «Типа крутых легавых» (2007), пародии на фильмы про друзей-копов и много чего еще, Фрост для своего напарника Пегга выбирает синий рожок «Корнетто». Во время рекламной кампании к фильму один журналист спросил, ждать ли трилогии с мороженым. Райт ответил, что планирует сделать «Три вкуса», прямо как глубокая и тревожная трилогия «Три цвета» Кшиштофа Кесьлевского. Пришлось обещанное выполнять.

В «Конце света» (2013) Пегг, Фрост и еще трое школьных товарищей возвращаются в родной городок Ньютон-Хэйвен, чтобы довести до финала то, что двадцать лет назад не удалось, – пройти маршрут «Золотая миля». Вылазка длиною в одну ночь и двенадцать пабов – по пинте пива на каждый. В тот раз достичь финального пункта – паба «Конец света» – им помешали всяческие пьяные неурядицы. Но теперь дело кажется еще более гиблым: герой Пегга, Гэри Кинг, только что вышел из принудительной реабилитации, и уговорить остальных на встречу ему удается, только соврав, что у него умерла мать. Тем временем Энди, герой Фроста, давно в завязке. Главным образом – из-за аварии, виновником которой стал его бывший лучший друг Гэри.

«Я не пил уже шестнадцать лет», – говорит он Гэри.

Гэри: Тебя, наверное, замучила жажда?

Энди: У тебя очень избирательная память.

Гэри: Спасибо!

Энди: Ты запоминаешь вечер пятницы, а я – утро понедельника.

Гэри: Именно! Поэтому мы планируем вечер пятницы!

Но вскоре выясняется, что основное препятствие – это роботы, заменившие жителей Ньютон-Хэйвена, контролируемые инопланетянами, которые пытаются завоевать мир.

Это все, что вам нужно знать о фильме. А, вот еще что: «Конец света» снимался на явно неподходящей, но по итогу удивительно уместной локации, точнее, даже нескольких. Летчуэрт-Гарден-Сити и Уэлин-Гарден-Сити были первыми примерами «города-сада», созданными в рамках английского идеалистического движения «Новые города» на рубеже XIX и XX веков. Среди нововведений там был и запрет на продажу алкоголя в общественных заведениях – попросту говоря, в пабах, – и продержался он до 1958 года.

Следовательно, «Конец света» – воспроизведение апокалиптического шествия по пабам, снятое в английском городе (а точнее – в двух), где такое вообще едва ли возможно. Оба городка расположены в поясе нью-эйдж-сообществ, где общественных парков больше, чем общественных наливаек. В условиях, когда по всей Англии разбросаны тысячи идеальных локаций и каждая со своей «Золотой милей» с десятками пабов, один живописней другого, выбрать город-сад – это по крайней мере чудачество. Оно и понятно, что специалистам по подбору локаций пришлось взять сразу два города, просто чтобы суммарно в них было хотя бы двенадцать пабов. И даже тогда они, по-видимому, не преуспели; среди пабов, которые появляются в фильме, есть и ресторан, и пустой магазин, и кинотеатр, и железнодорожная станция.

Вот почему, даже не беря во внимание препятствия, присущие распитию двенадцати пинт в двенадцати пабах, сайт movieLocations.com без обиняков сообщает читателям: «Вам не удастся воссоздать легендарный маршрут „Золотой мили“».

Конечно же, именно этим я и собираюсь заняться.

Двенадцать пинт на двенадцать пабов (первый пост)

В фильме это «Первый пост»[88], а в действительности этот паб на самом краю Уэлин-Гарден-Сити всегда назывался «Грушевое дерево». В обеденный час, ветреным, но солнечным днем место и впрямь выглядит так, словно сейчас сюда приземлится праздничная куропатка[89]: пышная живая изгородь и, насколько я могу судить, большое старое грушевое дерево, стоящее на страже двускатных крыш и кирпичных стен. По крайней мере, снаружи все выглядит как классический опрятный паб.

Пришел я сюда под множеством предлогов, как любитель пива и кино, как путешественник и исследователь. Я лишь надеюсь, что в попытке воссоздать – пинта за пинтой – маршрут из фильма о мужчинах средних лет, пытающихся воссоздать маршрут своей молодости, я смогу что-то понять о том, как самые устрашающие предостережения этого фильма – идеализация молодости, восхваление выпивки, унификация культуры возлияний, промывка мозгов потребителям и прибытие Армагеддона – связаны с не менее важной загадкой похмелья.

И чтобы со всем этим справиться, я завербовал себе напарника. Сведущий малый из местных, верный союзник и поклонник трилогии Корнетто, он еще и вдвое младше меня. И пока мы будем в состоянии сосредоточиться, мы просто обязаны дойти до глубин чего-то большего, чем дюжина стаканов. В крайнем случае хоть выясним, кто в этом деле сильнее: сорокалетний ветеран или двадцатилетний крепыш. Заодно я прикупил все мыслимые средства от похмелья, доступные в аптечном отделе Boots[90].

Заходя в «Грушевое дерево», вижу, что Том меня опередил: он восседает на барном стуле в углу с двумя полнехонькими пинтами. Его улыбка, ровно та, что я и запомнил, наполовину смущенная, наполовину горделивая, с иронией и хитростью в уголках губ. Я рад его видеть, особенно после долгого путешествия в одиночку.

Я знаю Томаса Дарта через его отца, Джонатана – британского шпиона. Конечно, Дарт-старший будет уверять, что он всего-навсего среднестатистический гражданский служащий с быстрыми, как молния, рефлексами, пятью фунтами титана вместо костей, блестящим знанием дюжины языков и идеальными волосами. Но зовут-то его Джонатан Дарт, вы только прислушайтесь, это же еще более бондовское имя, чем Джеймс Бонд.

Повстречал я Джонатана Дарта десять лет назад, когда его официальное звание было «генеральный консул Великобритании в Канаде» – без сомнения, благодарность королевы за прежнюю службу в Корее и Южной Африке (где его – дважды! – переехал военный джип). Мы стали друзьями, вместе пережили несколько приключений, а потом он внезапно вернулся в Англию, а точнее – в Летчуэрт-Гарден-Сити.

Мой друг Дарт (теперь главный по ливийскому вопросу или что-то вроде того) застрял в Лондоне и планировал встретиться с нами позже, на пятом или шестом посту. Но, по правде сказать, его сын Том идеально подходит для этой миссии. И пусть он еще не обрел того же набора навыков и опыта, зато унаследовал от отца дух приключений, внимание к деталям и готовность вписываться в авантюры разной степени идиотизма. Я сажусь, и мы чокаемся кружками.

«Ты уже болтал с барменом?» – спрашиваю я, осматриваясь. В пабе – завсегдатай в сером пиджаке, выпивающий в одиночестве за столиком позади нас, и четверо не слишком приветливых здоровяков.

– Ну выпивку я как-то заказал… – отвечает он осторожно.

– Ладно, поболтать мы еще успеем. Так какой план?

В первой сцене «Конца света» закадровый голос Саймона Пегга описывает план так: «Цель героического похода – покорить „Золотую милю“. Двенадцать пабов вдоль легендарного пути алкогольного невоздержания: „Первый пост“, „Старый знакомый“, „Знатный петух“, „Скрещенные руки“, „Хорошая компания“, „Верный слуга“, „Двуглавый пес“, „Русалка“, „Улей“, „Голова короля“, „Дыра в стене“… и, наконец, судьбоносный финиш – „Конец света“!»

Но мы не в кино, а в реальности эта миля растянулась на тридцать километров, ближайшие четыре остановки – вообще не пабы, на середине пути нас ждет поездка на поезде и запланированная на конкретное время встреча с атташе Ее Величества в Ливии. Так что наш план требует более серьезного подхода.

Том все отметил на карте в телефоне, на который я весь день не мог дозвониться из-за плохой связи, так что теперь и батарея моего телефона почти мертва. Я показываю ему, что припас в своем ранце. Пакет всевозможных товаров, которые аптекарь из Boots признал годными в деле борьбы с похмельем (хотя британский закон запрещает указывать это на товарах), и среди них: «Восстанавливающий шипучий порошок» (что-то вроде смеси алка-зельтцера с парацетамолом), «Перезаряжающие таблетки» (наподобие апельсиновых шипучек «Берокка») и «Пищеварительная помощь с расторопшей» в капсулах. Там еще мой испытанный временем ноутбук, какие-то шмотки, свежевыкованная кочерга и три медовухи с прошлого раза – все необходимое для опасной попойки и встречи с роботами-убийцами.

По моему опыту, только расторопша срабатывает загодя, так что мы глотаем по паре таблеток, запиваем пивом и снова чокаемся.

– Айда болтать с барменом, – говорю я.

– Ладно. Но ты бы спрятал сначала кочергу.

Бармена зовут Мартин. Уже семь лет он разливает здесь эль, и ему нужна минута-другая на разогрев. Сначала он щетинится, потом смотрит исподлобья и, наконец, проводит нам полную острот экскурсию. Эту трансформацию мы будем наблюдать из раза в раз на протяжении многих последующих пинт, часть из которых нам проставят за счет заведения. В итоге Том примет решение до конца жизни во всех барах Англии притворяться канадским журналистом.

В фильме персонаж Саймона Пегга Гэри Кинг тешит себя иллюзией, что самонареченное школьное прозвище Король[91] осталось за ним и во взрослой жизни и что по возвращении ему окажут прием, соответствующий титулу. Но на «Первом посту» его не помнит никто, даже бармен. И шутка в том, что интерьер на втором посте – «Старый знакомый» – один в один повторяет первый.

«Вышли они через передние двери, а вошли потом – через задние, – говорит Мартин, указывая на оба входа. – Такая вот магия кино».

У меня есть краткий список весьма занудных вопросов, которые я решил задавать по ходу преодоления «Золотой мили», и Мартин, пожав плечами, соглашается на них ответить, обозначив таким образом ряд тем, на которые бармены будут высказываться на протяжении всей ночи.

В: Другие пробовали сделать то же, что мы сейчас?

О: О да. И не раз.

В: Правда?

О: Конечно. Хотя сейчас уже не припомнить, кто именно. Студенты, бывает, пробуют. Кажется, было еще двое парней из Австралии. Не знаю, далеко ли они дошли. Но ведь это и невозможно, так ведь?

В: Это мы еще посмотрим. А как тебе фильм?

О: Да хренотень. Ну то есть начинается все бодро – бары там, туда-сюда, но потом полное безумие и отвал башки.

В: А что посоветуешь против похмелья, кроме «не пить» или «не переставать пить»?

О: Я бы сказал, много воды и английский завтрак.

В: Последний вопрос: а каким тебе видится будущее британских пабов?

О: Ну, не знаю, что там с роботами и прочим, но забегайте через пару месяцев – и найдете здесь индийский ресторан.

В: Правда?

О: Ну да. Паб этот старше города, стоит здесь уже сотни лет, а они возьми да и продай его на прошлой неделе.

Закрытие и открытие современного английского паба

Промышленная революция изменила все, включая пабы. Фабричное производство лишило заработка ткачей, дубильщиков, мельников, мясников, пекарей и свечников. Им пришлось встать за конвейер, и теперь к концу рабочего дня, порабощенные и измученные, они толпами стягивались к барным стойкам.

Если раньше они напивались постепенно, выпуская алкоголь вместе с потом на полях и в кузнях, то теперь, придя в один из бесчисленных трактиров, хлопали одну за другой и напивались быстро и вдрабадан. Так на повестке индустриализации стали возникать все более плачевные свидетельства запойного пьянства и похмелья, особенно среди рабочего класса.

По наблюдениям Клемента Фрейда: «Жертве из рабочего класса, которая добирается автобусом № 13 до фабричных ворот, мало кто посочувствует; зато банкира все поймут и даже позавидуют ему, что довольно странно, ведь результаты физического труда рабочего не так уж и пострадают от похмелья, а вот производительность банкира, вероятно, сойдет на нет».

С наступлением Первой мировой войны внимание к производительности труда возросло: теперь суровый надзор осуществляли не предприниматели, а целая империя. В попытке обуздать такие беспутства, как возлияния перед утренней сменой на военном заводе, уход с рабочего места ради пинты или целая вереница пинт после смены и последующее похмелье на работе, пабы было велено открывать с полудня до половины четвертого дня и затем с шести тридцати до одиннадцати часов вечера. Так оно и продолжалось почти целый век.

«Правительства, одно за другим, запрещали поколениям британцев выпивать после одиннадцати часов вечера, – пишет Эндрю Энтони в „Гардиан“. – В результате молодежь, не говоря уже о более зрелых представителях нации, выросла под гнетом комендантских часов и полусухого закона. Эти поспешные драконовские меры доходчиво объясняют, как у нас развилось нездоровое отношение к выпивке».

Если верить расхожему мнению, расцвет современного запойного пьянства (и неопьяных дебошей) – это очередная капля для утопающей Британской империи. И винят в нем две варварские силы: патернализм в часах работы пабов и незрелые, а подчас и жестокие нравы выпивающих. В результате, как выразился бывший министр внутренних дел Джек Стро, люди стали «околачиваться по улицам и поколачивать друг друга».

К концу тысячелетия отыскать британца, у которого не нашлось бы смешной и грустной истории про пьяные и бестолковые приключения, было невозможно ни в государственном учреждении, ни в СМИ, ни даже в пабе. «В других странах пьянства стыдятся и страшатся, – размышляет эпидемиолог Энни Бриттон в своем труде о пьянстве среди британских госслужащих. – В Соединенном Королевстве ситуация уникальная: здесь пьянство прославляют в таких жутких передачах, как „Пьющая Британия“. И наше пристрастие к алкоголю становится только хуже».

Провозгласив в 2003 году долгожданную отмену жесткого закона о пабах, британский парламент надеялся благотворно повлиять на британцев и их отношение к выпивке; однако некоторые предвещали алкогольный апокалипсис. А самые прозорливые английские писаки пустились по этому поводу – с ликованием, но и раскаянием – в красноречивые рассуждения.

«Мы пьем. Писаем. Пьем. Танцуем. Пьем. Едим. Блюем. Никто больше не делает этого ради веселья», – писал Джайлз Уиттелл в Times всего за пару месяцев до появления в Британии 24-часовой лицензии для баров.

В те же последние месяцы до момента, когда английский паб больше никогда не закроет двери, Эндрю Энтони изучил нюансы британского пьянства:

Иногда, особенно по пятницам и субботам, можно подумать, что трезвость – враг нашей родины. Сражаться с безжалостным недругом следует по всем фронтам и при любых обстоятельствах или хотя бы пока не закроются пабы… Кого бы вам ни хотелось обвинить, включая истеричные СМИ, которые то чествуют, то демонизируют пьянство, неизбежным остается тот факт, что британцы в общем и целом куда больше любят напиваться, чем пить. Можно сказать, что к алкоголю мы подходим утилитарно: какой толк пить, если не упьешься в лоскуты?

А вот цитата из беседы Гэри Кинга и ступивших на путь «Золотой мили» парней:

– Что происходит? Почему мы вообще здесь?

– Мы здесь ради полного самоуничтожения!

Двенадцать пинт на двенадцать пабов (еще несколько постов)

В фильме шутка о «Старом знакомом» двояка: не только его интерьер повторяет предыдущий паб, но и героев здесь тоже никто не узнает. В реальности, по крайней мере снаружи, это «Докторский Тоник», паб, чье вымышленное название теперь играет в еще более забавном ключе.

Можно только вообразить, каким он был когда-то. Большой старый трактир, вобравший в себя всю противоречивость британских попоек: приличный и в то же время подозрительный, с эдакой уютной таинственностью темных углов, тайных комнат и лимериков, выцарапанных на ножках столов. Место, где незнакомцев приветствуют пристальным взглядом или пинтой за счет заведения, а иногда – сразу тем и другим. Тарелки там хоть и щербатые, зато им добрых сто лет; стаканы все разные, но у каждого – золотой ободок. И барменша – стерва, но самый честный человек на твоей памяти. Для тысяч семей это хранилище всех их секретов, мечтаний, лжи, бухача, махача и возвращения домой. Но только не в наши дни.

Сейчас славный старый «Старый знакомый» / «Докторский тоник» переоборудован в чистенькое заведение с широким патио, забитой парковкой, расторопными молодыми официантами в одинаковых поло. В нем установлено полдесятка игровых автоматов и играет плейлист национального хит-парада «Топ-40». Вкратце: это хорошо налаженный бизнес и наглядный пример того, что же не так с современными британскими пабами по Кингсли Эмису.

В предисловии к «Выпивке на каждый день» он поясняет это так:

Пятнадцать, может, двадцать лет назад пивоваренные компании начали сознавать, что их пабы отчаянно нуждаются в косметическом ремонте, и принялись вкладывать миллионы фунтов в их осовременивание… Интерьер сегодняшнего паба вынужден выглядеть как телевизионная реклама, со всем сопутствующим ей лощеным кошмаром. Таков ряд тошнотворных «тематик»: паб по мотивам британских сражений, паб с океанского лайнера, паб «гейские девяностые». Бочковое пиво совсем уже не бочковое, оно хранится в кеге: разнородная субстанция выходит из огромных, по сути, металлических бутылок и произведена так, чтобы повсюду быть одинаковой и не зависеть от лени и некомпетентности владельца.

Со времен лирического брюзжания Кингсли прошло еще двадцать лет, и теперь, спасибо культуре хипстеров, крафта и фуди, наши еда и пиво, в общем-то, не так уж и плохи. Но в то же время места вроде этого стали почти неотличимы, а на все те мелочи, что мы так любили, пусть даже и не знали насколько, навесили франшизу. Как пояснили парни по возвращении в Ньютон-Хэйвен: «Все это – часть национального проекта по лишению локальных пабов всех признаков индивидуальности».

«Старбаксизация, чувак. Она повсюду».

Алекс, управляющий в «Докторском тонике», достает нам рекламный щит «Старого знакомого», чтобы мы могли сделать фото, а в качестве похмельного снадобья предлагает «„Кровавую Мэри“ и жирный английский завтрак». Я отказываюсь спрашивать, что ждет британский паб в будущем. И по прибытии к третьему посту боюсь, что будущее уже предстает перед нами.

В фильме следующий паб – «Знатный петух», на месте которого во время съемок была «Пробка», ставшая «Двумя ивами» к тому времени, как туда добрались мы с Томом. «Ивы» – часть сети «Классические харчевни», принадлежащей компании Stonegate Pub. Каждая харчевня получает «уникальное» оформление с учетом какой-нибудь буколической приметы местности, даже если эту примету приходится туда на телеге завозить.

Так что, если «Грушевое дерево», которое вскоре станет индийским рестораном, укрывается под древней кроной настоящего грушевого дерева, то по обе стороны от входной двери «Двух ив» стоят две выпендрежные кадки с саженцами, которые однажды, быть может, и станут настоящими ивовыми деревьями. Но телега, идущая впереди лошади[92], раскрывает все свое коварство, когда заходишь внутрь. Тут, в полумраке, посреди глянца лакированного красного дерева, лоснящейся кожаной обивки, снимков оттенка сепии в стеклянных рамах и фресок с картами садовых городов викторианской эпохи, – метафора видоизменяется, и теперь уже садовый уж пожирает собственный хвост. Становится совершенно ясно: это и вправду «тематический» бар. И тема эта – «местный британский паб».

Пока изумительной невзрачности человек за стойкой наливает наши пинты, я спрашиваю, не он ли владелец этого заведения.

«Один из руководителей команды», – кивает он, выравнивая пену в бокалах.

Мы представляемся и рассказываем, зачем мы здесь, и он указывает нам на окно, разделяющее две кабинки в глубине зала: на стекле изящно выгравирован тот самый знатный петух. Именно здесь Гэри Кинга наконец-то признали: бармен в фильме указывает на приклеенное фото и надпись о пожизненном запрете на посещение. И все же Гэри выполняет норму, быстро составив пинту из оставленных на столике патио опивок, которые он вливает в себя.

Руководитель команды по имени Бобби ставит наши идеальные пинты на стойку и серьезно отвечает на мои вопросы. Фильм был «полезен для местной экономики». Английский паб на грани исчезновения, и это «как бы трагедия».

А лучшее средство от похмелья?

«Фруктовый лед со вкусом апельсина», – говорит он, глядя нам прямо в глаза.

Его ответы настолько совершенны и совершенно ужасают, что сомнений нет: даже если в городе не отыщется больше ни одного инопланетного робота, по крайней мере у нас будет Бобби, руководитель команды.

Следующий пост, «Скрещенные руки», в фильме становится поворотным местом. Парни узнают, что Гэри лгал о своей матери; в сортире Гэри сражается с инопланетным роботом в шкуре юного хипстера; все они в сортире сражаются с инопланетными роботами, летят конечности и головы, отрубленные этими же конечностями, и повсюду брызжет синяя кровь. Потом до парней доходит, что все жители Ньютон-Хэйвена могут оказаться роботами, Энди срывается и опрокидывает пять шотов в ряд, чтобы догнать остальных.

В реальности это «Аллея», первый бар на нашем пути без намека на переоборудование, не говоря уже о «старбаксизации». Снаружи он похож на спортивный бар для рабочего класса, внутри – эдакая хижина, один просторный зал с голыми стропилами и деревянными панелями на стенах. Мы заныриваем в кабинку пошире, ту, что на возвышении в глубине зала. Пересматривая позже фильм, я увижу, что именно за этим столиком приютились парни.

Перед нами два бильярдных стола, и оба заняты, как и полдюжины стульев за баром. Ощущаются здесь и местечковость, и уют, и все вокруг будто бы и вправду преданные месту завсегдатаи. Мы кидаем сумки и направляемся к бару.

За баром молодой парень и девчушка. Симпатичный и долговязый парень вколачивает на место полку. Низенькая и милая девушка будто бы не очень ладит с кегами – или моим первым вопросом. «Спрашивают о пиве!» – зовет она своего коллегу.

– Что с пивом? – отвечает он.

– Да все хорошо, – говорю я ей. – Мы возьмем по одной каждого.

– Все хорошо! – отзывает она свой предыдущий клич.

Мы относим пинты за свой стол; кончив колотить, высокий парень подходит к нам, и мы болтаем. Он обворожителен, но поди пойми, что у него на уме. Они оба такие. Зовут их Коннер и Джейд.

– Эй! – окликает Коннер Джейд, выбирая самые неважные вопросы. – Как называется наша должность?

– Не знаю, – всерьез отвечает Джейд. – Мы работаем за баром.

– Ну вот! – говорит он, постукивая по столу с усмешкой. – О, и у меня есть отличное средство от похмелья. Напомни попозже тебе рассказать. – И он возвращается к бару.

– Нравится мне здесь, – вслух размышляю я, и Том не сдерживает смешок. – А что такого?

– Оглядись, – говорит он, – это же почти провинциальный канадский бар.

И он прав, елки-палки! Кто бы мог подумать, что, оказавшись по эту сторону океана, полудюжине английских пабов я предпочту канадскую придорожную пивную? Но пока что только это место кажется настоящим.

Коннер возвращается с шотами за счет заведения. Они напоминают лавовые лампы: красные и зеленые всполохи над водоворотом желтого. «Светофоры», – говорит Коннер.

Мы благодарим и спрашиваем, что в них. Он уже было отвечает, но тут поднимает палец, идет к бару и возвращается с какими-то каракулями на листе бумаги. «Немного рома, немного Archers[93], немного Warninks[94] и какая-то красная штука».

– Красная штука? – переспрашивает Том.

Коннер снова поднимает палец и возвращается к бару перепроверить. «Ага, – кричит он с места, – красная штука!»

Мы поднимаем наши светофоры и опрокидываем их.

Коннер и Джейд вроде как смотрели «Конец света», но точно не знают. Они вроде как помнят парочку ребят, которые делали то же, что и мы, и вроде бы те были из Австралии. Они не придают большого значения будущему английских пабов. И, наконец, Коннер должен надиктовать для моей книги рецепт против похмелья.

– Вот что тебе нужно делать, – говорит он таким тоном, будто это государственная тайна, – прежде чем уснуть, выпей пинту воды. Потом, с утреца, берешь две таблетки парацетамола и потом… потом… ты ешь большую классическую зажарку!

– То есть, – переспрашиваю я, прилежно все записывая, – вода, аспирин и завтрак…

– Все верно, – отвечает Коннер безо всякого выражения и возвращается к заколачиванию.

– Наш Коннер – тот еще хрен, – говорит Том.

Может, дело в том, что я канадец, или в том, что Коннер отнюдь не старый и намного младше меня, но я понятия не имею, о чем это толкует Том.

– Не то, что парни твоего возраста понимают под «хреном». Скорее… ну, скорее, это парень, которого все узнают и качают головой, – веселый, но мутный. Сложно объяснить.

– Как Гэри? – спрашиваю я.

– Кто?

– Гэри Кинг. Герой фильма… в котором мы сейчас вроде как находимся.

– А-а, да, – говорит Том, – он – тот еще хрен.

Вообще, если я все правильно понял, Гэри Кинг – образцовый хрен, парень настолько мутный, странным образом очаровательный и не признающий авторитеты, что он вступил в схватку с самим ходом времени и на долгие годы застрял в той точке, где его бунтарство еще имело смысл, как и маршрут «Золотой мили».

«Конец света», в конечном счете, фильм не только о барах и роботах. Идея о сверхсильных инопланетянах, которые остарбаксивают вселенную – переделывают Землю в унифицированную, узнаваемую, словно крупный бренд, безопасную и однородную планету, чтобы защитить нас от самих себя, – уж больно попахивает властным имперским правительством, которое относится к гражданам как к безответственным подросткам и запрещает им кутить после одиннадцати ради их же чертова блага. В таком мире самый неидеальный гражданин – последняя надежда. И единственное, что Гэри может предоставить в качестве доказательства, что он не робот, – свежие шрамы на его запястье, из-за которых его и упекли в реабилитацию. Очевидно, с Гэри все не так просто, как кажется.

Следующего поста – «Хорошей компании» – в реальности не существует, разве что в виде разоренных витрин. Но мы в этом деле положились на светофоры – те, что жидкие и на вкус не очень. Итак, осталось еще шесть пинт, а мы уже опоздали на поезд и, поторговавшись с таксистом, направились в Летчуэрт, второй садовый город, и шесть его постов.

В фильме прохождение следующих нескольких баров решено монтажным перечислением и наложенным на него кавером Джима Моррисона на песню Бертольта Брехта «Alabama Song» (Show me the way to the next whisky bar (oh, don’t ask why, oh, don’t ask why….)). Парни решают, что единственный способ избежать подозрений – вернуться к первоначальному плану: по пинте на паб, – так обыгрывается природа бездумного употребления алкоголя, которая механизирует человека, уподобляя его роботу, как в «Зомби по имени Шон» обыгрывалась зомбирующая природа похмелья.

В реальности, когда ты пьешь пять пинт и шот, а потом сумерки сменяются ночью и ты берешь английский кэб от одного города-сада в другой – неважно, двадцать тебе или сорок, пьешь ты впервые или уже полжизни, что-нибудь да происходит. Как минимум ты замечаешь, что уже неплохо погудел и, возможно, даже пьян.

Раз уж предполагалось, что поедем мы на поезде, то и встречу с генералом Дартом мы назначили на станции, которая в фильме становится «Ульем». Настоящего паба там нет, зато есть симпатичный итальянский ресторанчик, где тоже можно выпить по пинте. Владелец, обладающий шармом былых времен, выпивает одну с нами.

– Глупый фильм, – говорит он, – но парни в нем славные.

Я уже готов расспросить его о похмельном средстве, будущем итальянских ресторанов при британских железнодорожных станциях и о чем-то еще… как вдруг нас хлопает по спинам внезапно явившийся и вечно бесшумный Джонатан Дарт.

– Трое пьяных мужчин! – орет Том.

Это отсылка к одной из сцен, ближе к концу фильма, где оказавшиеся под землей Гэри и Энди отстаивают перед невидимым правителем галактической корпорации мнение, что земляне себя полностью устраивают.

– В этом и лежит корень необходимости вторжения, – говорит бестелесный голос Билла Найи. – Обязана ли галактика терпеть влияние планеты, целиком состоящей из таких, как вы?.. Вы проживаете одинаковые циклы саморазрушения снова и снова.

– Эй, это базовое право человечества – быть неудачниками! Вся наша цивилизация была основана на таких неудачниках! И знаешь что? Я горжусь нами!.. Как там говорят? Человеку свойственно…

– Человеку свойственно ошибаться[95].

– Человеку свойственно ошибаться. Так что… че-е-ел…

– Вы не можете говорить за все человечество. Вас только двое. Двое пьяных мужчин.

– Трое пьяных мужчин! – выкрикивает их последний человеческий друг на всей чертовой планете, спускаясь к ним с земной поверхности.

«Трое пьяных мужчин!» – отзываюсь я эхом, и мы с Томом поднимаем бокалы.

Однако Джонатан Дарт, который только что управлял интересами западного мира на Ближнем Востоке, стоит теперь перед нами в своем пиджаке с иголочки и галстуке настолько трезвый, с ясным умом, ровным килем и точными формулировками, что мой уровень алкоголя в крови сам собой подскакивает, и мы с Томом внезапно выглядим уже не вполне прямоходящими.

«Срочно! – говорю я. – Ты должен опрокинуть пинту!» Но Джонатан Дарт заказывает пинту сидра в такой непостижимо спокойной манере, что я прошу его повторить – хочу снять такое на телефон. Теперь и нам с Томом не повредит взять еще по полпинты, ведь, если говорить начистоту, выпитые ранее светофоры не тянут на целый пропущенный пост…

Спустя пару часов и еще три поста Земля начинает крениться, и мы, трое пьяных мужчин, плетемся по дороге, поем, рыгаем, смеемся и спорим ни о чем. «Конец света» намного дальше, чем я мог себе представить, – на самом краю городка. И когда мы приходим, он уже закрыт.

В фильме, когда парни добираются туда, «Конец света» тоже закрыт, но они проламывают переднюю стену грузовиком, попутно одолевая роботов и друг друга[96]. Наконец Гэри Кинг вырывается на свободу и добирается до крана с разливным для финальной пинты. Но стоит ему потянуть за рукоять, как земля разверзается, и они сходят в логово инопланетян.

В реальности мы пожимаем плечами, разворачиваемся и шуруем домой к Дартам. «План такой, – говорю я, пока мы плетемся обратно, – приходим домой, вытаскиваем из холодильника три баночки, находим место, где мы никого не разбудим, и – бинго! Двенадцать полных пинт».

– Отличный план! – говорит Том. – Что думаешь, пап?

– Думаю, – говорит отец, – что я все равно не смогу осилить двенадцать пинт за сегодняшнюю ночь, а завтра с утра мне нужно на работу, поэтому я собираюсь идти спать. Ах да, Том, думается мне, что ты принял больше, чем в тебя умещается, но еще – что ты уже взрослый человек и решать тебе.

– Да! – повторяет Том. – Отличный план!

– И еще, – добавляет Джонатан, засовывая галстук в карман, – даже в фильме разве они не добрались только до одиннадцати, а потом – спустились в то подземное логово?

Под Землей Гэри и Энди предстают перед сияющим инопланетным трибуналом. Над ними спиралями возвышаются балконы с роботами и тенями жителей Ньютон-Хэйвена.

– Мы можем предложить заманчивые блага для тех, кто уступит по своей воле, – поясняет голос Билла Найи. – Возможность снова быть молодым и при этом сохранить избранные воспоминания. Разве это вам не подходит? Не об этом вы всегда мечтали?

В этот момент вспыхивает свет и перед ними оказывается двадцатилетняя версия сорокалетнего Гэри, воплощение его давних надежд, мечтаний и озорного оптимизма. «О боже, – вздыхает Гэри, – какой же я милаха!»

И вот мы на одном из общественных газонов Летчуэрт-Гарден-Сити, где вырос пьяный двадцатилетний Том. Это большая лужайка: по трем сторонам – ровная живая изгородь, а посередине – дерево, к которому прислонена моя сорокалетняя спина, пока сам я смотрю на звезды и пью мою двенадцатую пинту.

Я слушаю Тома, которого всем этим придавило и переполнило. Это видно по тому, как лучатся его глаза, когда он смеется и плачет. Он влюблен и близок к погибели, напуган и отважен, готов идти вперед: прорываться сквозь джунгли, пересекать пустыни и срываться в волны с самого края земли. Чего бы я только не отдал за это разбитное, смелое, даже героическое создание, которым я был много лет назад. Все так отчетливо и так недостижимо, словно полеты во сне.

Молодой милаха Гэри Кинг делает шаг навстречу себе нынешнему. «Позволь передавать твою легенду дальше, – говорит он. – Позволь человеку, в которого ты превратился, стать мальчиком, которым ты был».

Выдохшийся, обессиленный, истерзанный, Гэри смотрит на идеальную версию себя. И на мгновение оба замирают, выражение его глаз смягчается, теплеет…

– Не-а, – отвечает он и рубит голову молодому себе самурайским мечом.

Трибуналу он кричит: «На земле может быть только один Гэри Кинг!» – и толкает отрубленную голову в окружающую мглу.

Тому становится худо, и он идет в кусты; я бы не желал оказаться сейчас на его месте. Наконец он поднимается с колен и, пошатываясь, бредет по садовому периметру; его правая рука бьется об изгородь, болтаясь невпопад.

Что до меня, я сижу посередине, позади дерево, впереди Том, и пока он наворачивает круги, я уговариваю его вернуться вниз на землю и пытаюсь подняться сам. Заканчиваю свое пиво и принимаюсь за двенадцатую пинту Тома – мою тринадцатую, – пока сам он избавляется от большей части выпитого.

Меня одновременно переполняют чувства ответственности, сопереживания, зависти и ностальгии. И, пока пью, я смотрю на звезды в тысяче золотых миль от нас.

Совершенно новый смысл

Когда инопланетяне-захватчики всем своим «остарбаксивающим» картелем вконец (осторожно, спойлер!) разочаровываются в Гэри Кинге и всем остальном человечестве, их уход сопровождается взрывом, который уничтожает все технологии и приводит к апокалипсису.

«То утро, – вещает Энди из земного будущего, – придало совершенно новый смысл слову „похмелье“. По пути в Лондон мы решили позабыть все, как дурной сон, но не тут-то было. Все только усугубилось. Все мы неизбежно обратились в апологетов органики. И, честно говоря, мне трудно припомнить напичканные химией продукты, по которым я бы действительно скучал». Мы видим Энди из-за ограды, на нем средневековые одежды странствующего воина, в руках – лопата, а у бедра – козел. Что-то прибивает ветром к ограде: это обертка от зеленого «Корнетто». Энди непроизвольно пытается ухватить ее, но она улетает дальше.

Гэри Кинг, чьей стихией был подростковый бунт, находит свое место и при постапокалипсисе, возглавив племя роботов, страждущих и покинутых посреди пустыни человечества. В последнюю минуту фильма бармен с квадратным лицом отказывается обслуживать роботов-беженцев и требует имя их лидера.

– Имя мне Король, – говорит Гэри.

Он обнажает свой меч и перемахивает через бар.

Занавес.

За годы до голосования по Брекзиту Англия отменила вековой закон в надежде обрести то, чем никогда не владела: европейскую культуру потребления алкоголя. Это ни к какому армагеддону не привело, но и отношения британцев к пьянству не изменило. Более того, произошло нечто противоположное. Эстеты с материковой части Европы, напротив, ударились в варварство.

«Что же пошло не так? – писал Джон Хэйли в Guardian в 2008-м. – Что побудило французскую молодежь из разумных выпивал превратиться в беспробудных пьяниц?»

Этьенн Апэр, возглавляющий межведомственный орган по борьбе с наркоманией и алкоголизмом, полагает, что явление это – часть «глобализации поведения», при которой подростки во всем мире нынче ищут «мгновенного опьянения».

Или, как пояснял огромному безликому инопланетянину Энди:

«Мы, человеческие существа, куда более глупые и упрямые, чем вы можете себе представить».

Двенадцать пинт на двенадцать пабов (другой конец света)

К тому времени, как мы встаем, Джонатан Дарт уже в Лондоне, пытается защитить людей от самих себя. Нас же с Томом слегка штормит, и мы принимаем все, что могла предложить аптека Boots, после чего возвращаемся к завершению миссии. С помутненным взором мы вышагиваем по проспекту, проходим газоны и скверы, пересекаем район Тин-тауна[97], в котором лондонцы, пострадавшие от бомбежек, селились в лачугах из металлических листов во время Второй мировой войны, а потом решили остаться здесь на многие годы; через вокзал выходим на обрамленную эстакаду, ведущую прямиком к «Концу света» / «Рукам садовника», где каждый день до полудня подают завтраки.

Мы заказываем «Кровавые Мэри», немного воды и подводим итоги «Золотой мили». Я уверяю молодого Тома, что не напишу о том, как его стошнило. Но и сказать, положа руку на сердце, что он выпил двенадцать пинт в двенадцати пабах, я не могу. Это я, прислонившись к дереву, допивал его пиво. Так что Том заказывает еще пинту к своей «Кровавой Мэри», и, один за другим, мы проходимся по всем постам и каждый раз одного недосчитываемся. Мы достаем телефоны, просим ручки и бумагу, со всем тщанием сверяем информацию, и тут Том со стуком ставит бокал на стол.

– «Двуглавый пес»! – говорит он. – Мы так до него и не добрались! Напились и совсем о нем позабыли!

– Получается…

– Получается, что мы выпили только одиннадцать пинт!

– Вообще-то я выпил твою последнюю. Так что… – говорю я.

– Вот дерьмо! Я выпил всего десять! Десять жалких пинт!

И вот двадцатилетний Том выпивает еще две пинты в придачу к «Кровавой Мэри». Сорокалетний я выпиваю еще одну, чтобы уж наверняка.

Из-за обилия смягчающих обстоятельств даже похмелья по итогам нашей миссии сравнить не получается. И все же, справедливости ради, возраст и коварство уделали молодость и витальность, когда дело дошло до возлияний – или хотя бы отсутствия излияний. К тому же вся эта обратная перистальтика Тома вполне могла смягчить некоторые симптомы его похмелья. В любом случае, сегодня ни один из нас не выглядит хуже другого. Я начинаю думать, что расторопша сделала свое дело. Пока что занесу ее в перечень средств, к которым еще планирую вернуться.

Что до моего смежного расследования народных рецептов против похмелья, предложенных местными трактирщиками, то оно завершено. Помимо управляющего Бобби и его довольно неожиданного фруктового льда со вкусом апельсина, подавляющее большинство ожидаемо и неимоверно скучно советует «завтрак, воду и аспирин».

Нехватка разнообразия и оригинальности заставляет меня снова обратиться к дням Плиния Старшего, а лучше даже Фрэнка М. Полсена. В конце концов, всего пятьдесят лет назад его антропологический забег по барам и придорожным забегаловкам северной Америки вылился в список из 261 совета с барных стульев, в который входили петрушка, пастернак, поспевшая хурма, плодовый сок чернослива, приготовленная в маринаде сельдь, папайя, перец на мороженом и претворенный особым образом куннилингус – и это была лишь малая часть рецептов на букву «п».

Тем временем Сара Маршалл, журналистка, чьи статьи вывели меня на работу Полсена, во время собственного исследования барных залов по ту сторону океана пришла к самым обычным результатам, очень схожим с моими собственными. «Может, я спрашивала не тех людей? – размышляла она. – Или культура потребления алкоголя изменилась настолько, что мы утратили связь с „неуемным вихрем фольклора“, который затянул одержимого Полсена?»

И теперь, мне кажется, самое время обнародовать выданный мне по электронной почте совет от самопровозглашенной «злой ведьмы»:

Привет, Шонесси,

насколько мне известно, обычно в таких случаях рекомендуют побольше воды и, может, еще пару таблеток аспирина. Слыхала еще, что полный английский завтрак хорошо лечит похмелье, так что сможете попробовать, как приедете!

Всего хорошего,

Люся.

Может ли статься, что всем нам, даже знатным хренам и злым ведьмам, промыли мозги, остарбаксили и обольстили нас царством пластиковых меню и простых ответов и никаких сил одолеть глыбу похмельного утра в нас уже не осталось?

– Эй, – обращаюсь я к нашему полуденному бармену в «Конце света» / «Руках садовника», – а вы что посоветуете от похмелья?

– Да нечего мне советовать, – отвечает он, кладя на стол счет, – в жизни не пил спиртного.

Пятый перерыв

Премия Уитнейла: пресс-релиз

Похмельное утро существовало в кино задолго до того, как «Мальчишник в Вегасе» сделал его таким эпичным: начиная с «Потерянного уик-энда» и вплоть до «Где моя тачка, чувак?». А сколько связующих сцен в любом из жанров начинаются с того, что наш герой просыпается, голова его погребена под подушкой, а рука шарит в поисках выключателя на будильнике? Это такой же штамп, как несуразная первая встреча романтических героев или постепенно нарастающие аплодисменты после воодушевляющей речи, которые начинаются с одиноких хлопков; если кадр уходит в затемнение, на другом конце наверняка будет похмельное утро.

Именно поэтому Киноотходемия рада объявить номинантов на международную премию Уитнейла, нежно любимую нами под названием «Тошнотник». Церемония награждения будет транслироваться как только, так сразу. Премия Уитнейла присуждается за целый ряд достижений в истории похмельного кино и названа именем пьяного безработного актера, идеально сыгранного Ричардом Э. Грантом в классическом фильме 1987 года «Уитнейл и я».

В этом году, в честь грандиозной игры на выпивание «Залпом с Уитнейлом», где игроки вместе с главным героем пьют один за другим все напитки по ходу фильма (а всего там: девять с половиной бокалов красного вина, полпинты сидра, один шот жидкости для розжига, два с половиной шота джина, шесть бокалов хереса, тринадцать виски и полпинты эля), мы призываем зрителей к изобретению собственных игр на выпивание на время вещания. Например, по шоту каждый раз, как ведущий якобы икает, объявляющий выходит с развязанным галстуком или Ник Нолти[98] случайно выбредает на сцену.

А теперь мы рады объявить номинантов.

САМОЕ СТРАННОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ. «Дамбо» (на дереве), «Шестнадцать свечей» (тоже на дереве), «Олдбой» (в тюремной камере под землей), «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» (с хвостом ящерицы, приклеенным к лицу микрофоном, в окружении кокосовой скорлупы и заставленного зловониями алтаря), «Хочу как ты» (в чужом теле), «Машина времени в джакузи» (в 1980-х).

САМЫЙ РАЗРУШИТЕЛЬНЫЙ ПОХМЕЛЬНЫЙ СЦЕНАРИЙ. «Хэнкок» (супергерой с бодуна учиняет в центре города беспредел стоимостью 9 миллионов долларов); «Крепкий орешек 3: Возмездие» (террорист-психопат бомбит город и портит совершенно спокойное похмелье); «Зомби по имени Шон» (зомби-апокалипсис совпадает с утром воскресенья); «Конец света» (обычный апокалипсис совпадает с похмельем Шварценеггера).

ХУДШЕЕ ИЗОБРАЖЕНИЕ АЛКОГОЛИКА НА ЭКРАНЕ. Арнольд Шварценеггер («Конец света»), Сандра Буллок («21 день»).

САМОЕ ПРАВДОПОДОБНОЕ ПОХМЕЛЬЕ. Питер О’Тул («Мой лучший год»), Мэтт Диллон («Фактотум»), Николас Кейдж («Покидая Лас-Вегас»), Джонни Депп («Пираты Карибского моря: Проклятие Черной жемчужины»).

САМЫЕ ДРАМАТИЧНЫЕ ОПОРОЖНЕНИЯ. «Побег из Вегаса» (рвота), «На игле» (понос), «Девичник в Вегасе» (рвота и понос).

ЛУЧШИЙ ПОХМЕЛЬНЫЙ ДИАЛОГ. «Телеведущий» («Просыпаюсь я на полу в доме какой-то японской семьи, а они давай орать»), «Мой лучший год» («Леди становится дурно. Джентльмены просто блюют»), «Крепкий орешек: Возмездие» («Знаешь, Джон, пиво обычно принимают внутрь»), «Железная хватка» («Пока я видела только, как вы пьете виски, храпите, плюетесь, валяетесь в грязи и оплакиваете свое положение. Остальное – пустое бахвальство»).

Наконец, в дополнение к номинантам и номинациям, в нынешнем году мы рады объявить о присуждении пожизненного «Тошнотника». В ряды Джимми Стюарта, Пола Ньюмана и Джессики Лэнг вступает великий Джефф Бриджес, почетно награжденный за свою спотыкающуюся и запинающуюся похмельную манеру в таких классических фильмах, как «Знаменитые братья Бейкеры», «Король-рыбак», «Большой Лебовски», «Железная хватка» и «Сумасшедшее сердце», но, по иронии судьбы, уж точно не за фильм «На следующее утро», в котором он остается удивительно трезвым все экранное время.

Надеемся, что вы присоединитесь к нам на предстоящей церемонии и на следующий день отпроситесь с работы из-за похмелья.

Часть шестая

Похмельные игры

В которой наш герой гоняет с завязанными глазами на джипе по Шотландии, пускает стрелы в штормовой ветер и пытается не пить, а «дегустировать». В эпизодах – солодовых дел мастер Кинсмен, сэр Артур Конан Дойл и легендарный Макс Макги.

Бывают прирожденные атлеты, а бывают прирожденные выпивохи, которым почти не требуется оттачивать мастерство. Но, как хорошо известно знатокам обоих направлений, У. К. Филдс[99] или Уилли Мейс[100] рождаются раз в поколение, и то, если повезет.

Джордж Бишоп[101]

«Шикана!» – орет с пассажирского сиденья мой гид. У него такой сильный акцент, что я едва различаю «право» и «лево» в его исполнении, к тому же я с легкого похмелья и с крепко завязанными глазами, – однако после этого слова я жму по тормозам. Машина скользит по грязи, я поворачиваю голову и вопрошаю темноту: «Шикана? Серьезно?»

Согласно моим скромным познаниям, на кельтском диалекте слово обозначает либо – в узком смысле – четкое указание направления, либо – в широком смысле – череду извивающихся поворотов в гонках. В любом случае от этого знания мало толку не видящему ни зги трясущемуся канадцу, который ведет джип по встречной где-то в шотландском высокогорье.

«Ты стоишь на месте», – говорит шотландец. По крайней мере мне кажется, что он это говорит. Чтобы проверить догадку, я давлю на газ. Чем бы мы ни собрались заняться, моя команда ни за что не проиграет: команда Похмелья против команды Спейсайда, Реалисты против Публицистов.

Если уж на то пошло, обе команды состоят из кучки пьяных журналистов, которые съехались на праздник по случаю 125-й годовщины виски Glenfiddich. Это первоклассная трехдневная вечеринка на винокурнях Спейсайд – суровой и величественной высокогорной родине сортов Grant’s, Glenfiddich и Balvenie. Мы притворяемся, будто нюхаем и пробуем на вкус, хотя на самом-то деле умеем только пить.

И вот сегодня утром нас отдали на растерзание какой-то компании, занимающейся шотландским горным тимбилдингом, – а это значит, что нам предстоит управлять джипом не глядючи и стрелять из лука не умеючи. Еще мы должны были освоить стрельбу по тарелочкам с лазерным наведением (что бы это ни значило), но парень, ответственный за эту часть программы, по пути сюда разбил машину и угодил в больницу. Мы, конечно, переживали за него, однако воздержаться от шуточек по поводу езды с завязанными глазами было нелегко.

Но немецкий кулинарный обозреватель, севший в джип передо мной, едва ли шутил, говоря: «Когда теряешь зрение, остальные чувства обостряются, йа?» Он дал газу, повернул руль, сбавил ход и пополз по высокогорной грязи со скоростью пять километров в час. Как выяснилось, если окна закрыты, а незрячим ты стал секунду назад, остальные чувства не слишком-то выручают.

Мне, напротив, кажется, что я еду довольно быстро – по крайней мере судя по звукам, которые издает Шрек на пассажирском сиденье. Уж с этим-то я справлюсь и с завязанными глазами. Да я на гоночном болиде гонял по трассе с десятью поворотами, находясь в точке наивысшего напряжения между опьянением и похмельем, а ведь сейчас, как выясняется, я чувствую себя относительно неплохо. Разумеется, относительно количества выпитого накануне алкоголя – а его было в избытке.

Когда вам предлагают отведать лучшего в мире старейшего скотча прямо из бочки, вы тоже наверняка хлебнете от души. А если нюхнете, пригубите и выплюнете… – что ж, дай бог Дионис, чтоб черт вас побрал. Короче, этим утром я чувствую себя даже хорошо, хотя меня должно было бы как минимум укачать в машине, пока я в полной темноте кручусь по грязи, а лишенный чувства юмора шотландец плюется в меня неразборчивыми инструкциями.

«Вылезай давай!» – ворчит мой провожатый; по крайней мере, мне так слышится. Я открываю дверь, стягиваю с глаз повязку и обнаруживаю, что мы все еще движемся. Я дергаю ручник, выхожу из машины, захлопываю дверь. Вслед несутся проклятья. Я вдыхаю свежий горный воздух.

В романе Ирвина Уэлша «На игле» – поэтическом исследовании шотландского беспутства – полный надежд Томми ведет друзей в горы, стряхнуть городской морок. У них истинно кельтская благородная цель, однако груз похмелья и удручающие дрязги между собой не позволяют ее достигнуть. В киноадаптации Дэнни Бойла они плетутся в сторону холмов:

– Томми, чувак, это не нормально.

– Это же сама природа. А воздух какой… Ты разве не гордишься тем, что ты шотландец?

– Быть шотландцем – полное дерьмо… Хуже просто некуда. Мы даже не смогли найти себе колонизаторов поприличнее! Нами управляют полные кретины. Дела у нас хуже некуда, Томми, и никакой свежий воздух тут ни хрена не исправит.

Логика, конечно, железная (и шотландская), однако на протяжении веков при любой непонятной хвори – будь то утомление, депрессия, тревожность, апатия, паранойя, наваждение или расшатанные нервы – стандартной врачебной рекомендацией действительно был свежий горный воздух. Он же, как выяснилось по итогам грандиозной попойки, сработал и для комбинации всех этих симптомов.

Существует множество научных объяснений, почему высота может сделать утро после пьянки еще невыносимее. Те, кому довелось испытать на себе горную болезнь, сравнивают ее – по крайней мере по степени физического недомогания – с самым сокрушительным похмельем. С другой стороны, от похмелья в низинах (которое случается, к примеру, в Вегасе или Амстердаме) вам может захотеться убежать без оглядки прямо в горы: этот способ найти спасение известен давно. Но есть ли в нем резон?

В книге «Гнев гроздьев» Энди Топер приводит рассказ об утренней разведке, поведанный ему офицером Джорджем Фэрроу: «Чем выше я взбирался… тем меньше ощущалось похмелье. Когда я достиг нагорья Камерон[102], в голове прояснилось, а тошнота прошла. Я был не прочь пообедать и даже пропустить несколько стаканчиков – хотя еще недавно от одной мысли об этом меня бы вывернуло».

Топер подытоживает: «Возможно, самое простое объяснение этого феномена в том, что подъем в гору может исцелять от похмелья (хотя и принято считать, что высота усиливает действие алкоголя). Впрочем, ничто в этом недуге не бывает однозначно».

Сейчас почти полдень, и скорость ветра близка к ураганной – очевидно, идеальное время для любительской стрельбы из лука.

«Кто из вас раньше стрелял?» – спрашивает один из двух оставшихся гидов – он помоложе, и акцент у него не такой чудовищный. Энергии у него хоть отбавляй, а в торчащих волосах столько геля, что им не страшен никакой вихрь. «Что, никто?» – орет он, не веря своей удаче.

Никто не шелохнулся. Наши глаза слезятся, и мы пытаемся удержать развевающуюся одежду, чтобы ее не сорвало ветром. Но Торчок снова открывает рот, так что я вскидываю руку и принимаю удар на себя: «Я стрелял».

– О, Храброе сердце! Как тебя звать?

Я удерживаюсь от замечания, что вообще-то он только что назвал меня Храбрым сердцем, и говорю свое имя.

– Ну ладно, Шокнесси, посмотрим, на что ты способен! – Он протягивает мне лук.

Вообще-то способен я не на многое. Но по работе я нередко оказываюсь в ситуациях, когда приходится учиться странным вещам. К примеру, всего месяц назад для своей колонки про отцовство я оказался на мастер-классе «Стрельба из лука и ходячие мертвецы».

– В кого тебе доводилось стрелять? – спрашивает Торчок, подавая колчан со стрелами. В тот день мы стреляли по замаскированным под зомби пугалам с тыквами вместо голов.

– В тыквы, – отвечаю я.

Торчок присвистывает. «Похлопаем Шокнесси! – восклицает он, как будто бы я вышел похвастаться. – Наш герой прикончил безжизненный овощ!» Держа лук, я стискиваю зубы и выдавливаю улыбку в ответ на его болтовню. Обычно я не против, чтоб надо мной посмеялись, но сейчас адски дует ветер и я вообще-то делаю Торчку одолжение. Кроме того, я и вправду горжусь, что прикончил это тыквоголовое зомби-пугало. В тот день похмелье было куда сильнее и стрелы одна за другой падали в грязь. Когда колчан почти опустел, до меня дошло: все это время я пускал стрелы не с той стороны лука. Я выпустил еще одну стрелу – и всадил ее прямо между мертвецки тыквенных глаз.

Так что Торчок не знает, с кем связался: с человеком, которому доводилось стрелять в ситуациях гораздо более абсурдных и с куда более тяжелым похмельем; чей дух закален необходимостью притворяться, будто он знает, что делает. Я облизываю палец, чтобы проверить направление урагана, щурюсь на воздушный шарик, закрепленный на кипе сена вдалеке, направляю стрелу вверх по длинной, невозможной траектории. И отпускаю тетиву.

Вопреки всему

Каждое утро по всему миру миллионы людей с треском проваливают выполнение своих обязанностей, а то и вовсе не являются по месту назначения.

Но случается, что упорство, выдержка и отчаяние, без которых похмелья не преодолеть, неожиданно приводят к успеху – а возможно, и к величию. Конечно, писатели, рок-н-ролльщики, актеры, сталевары и прочие ведут борьбу с похмельем постоянно, может, даже каждый день. Однако мало у кого ставки так высоки, а арены так велики, как у выдающихся спортсменов. Смешайте напряжение от физического состязания, ожидания команды и болельщиков и неподдельное желание дойти до предела возможностей – и окажется, что самые эпичные похмелья разворачивались на полях и площадках профессионального спорта.

Чемпион «Формулы-1» британец Джеймс Хант был полон жажды жизни и равнодушия к спорту, в котором преуспел. Гоночные болиды просто оказались самым быстрым способом попасть на все лучшие вечеринки. Именно гулянки с Хантом Стэн Боулз винил в катастрофическом результате на собственных Похмельных играх.

Боулз походил скорее на какого-то вымышленного персонажа. Он был Хантом британского футбола с примесью Шейна Макгоуэна[103]. Его недальновидность легендарна так же, как склонность к пьянству и азартным играм. Этот человек подписал рекламные контракты одновременно с двумя производителями обуви и, чтобы избежать разбирательств, надел на матч две разные бутсы.

Затем в 1974 году он завоевал весьма сомнительную славу, набрав наименьшее в истории количество очков в «Суперзвездах» – телешоу, где сливки спортивного сообщества состязались друг с другом в соревнованиях в духе Олимпийских игр. Его провал резюмировали в The Guardian: «Он не проплыл полностью ни одной дистанции, не смог поднять нужный вес, в теннисе проиграл[уэльской звезде регби] Дж. П. Р. Уильямсу со счетом 6:0, 6:0, во время гребли его каноэ перевернуло волной, и еще он умудрился вместо мишени прострелить стол, так что тот развалился пополам».

Сам Боулз свой феерический промах объяснил так: «Накануне я тусовался с Джеймсом Хантом, у меня было знатное похмелье, и ружье просто само выстрелило. Чувствительный спусковой крючок, понимаете?» Но, кажется, подобным образом проходило большинство его дней. Как писал Боулз в автобиографии: «Куда бы я ни пошел, все повергалось в хаос». Кроме тех моментов, когда он был на поле. Там он двигался подобно джедаю, направляя мяч силой своего дара. А если становилось слишком паршиво, всегда можно было рухнуть на скамейку запасных.

В этом преимущество командных видов спорта перед индивидуальными, где бедолаги предоставлены сами себе. Страдающего похмельем игрока можно оставить в запасе, и его недомогание примут на себя тренеры, товарищи по команде и надежная деревянная скамья. Однако перенесемся за океан и обратимся к другому виду футбола за противоположным примером. Итак, первый в истории Супербоул[104]. Его наиболее эпичное описание дал в The Prague Revue Шан Джоши, уроженец Ост-Индии из штата Индиана: «Во всякой схватке, где мужчины соревнуются в мастерстве, рождаются легенды… Иногда в день решающего матча эти же легенды являются на завтрак, источая аромат перегара и всем своим видом демонстрируя недосып… Иногда эта легенда сползает со скамейки и возглавляет бой вопреки мучительному похмелью. Иногда у легенд есть имя. Имя этой – Макс Макги».

Первый в истории Супербоул состоялся в Лос-Анджелесе между командами Kansas City Chiefs и Green Bay Packers, за которую играл Макги. Бо́льшую часть сезона он провел в запасе, и ничто не предвещало, что в этой игре будет по-другому. К тому же в родном Лос-Анджелесе он собирался оторваться по полной – и к черту комендантский час.

Как выразился Джоши: «Макс умел жить. Макс умел пить. Да и какая к черту разница?.. Все равно Макс Макги не собирался выходить на поле в это воскресенье». Он поспал от силы пару часов. А проснулся с похмельем, «пробирающим до глубины души». Даже усидеть на скамейке было испытанием.

А потом во время первого же драйва[105] первого Супербоула случилось невозможное – или, по крайней мере, крайне маловероятное: Бойд Доулер, который весь сезон выступал вместо Макги, выбыл из игры, повторно повредив плечо во время третьего розыгрыша Packers. У Макса даже шлема с собой не было. Когда Винс Ломбарди скомандовал ему идти на поле, шлем пришлось одолжить у кого-то из игроков.

Как описывает Джоши: «Если Макс Макги и почувствовал некий трепет, он длился всего мгновение и быстро уступил место ноющей боли, вызванной внушительными возлияниями накануне. Однако есть причины, по которым некоторые добиваются успеха. Есть причина, почему некоторые становятся легендами…»

Каким-то образом, между приступами тошноты, когда обезвоженный мозг Макса сжимался, а пылающая голова разбухала в чужом шлеме, произошел выброс адреналина – и Макс Макги, храни господь его похмельное сердце, в конце первой четверти прорвался вперед, принял – одной рукой! – пас и исполнил первый тачдаун[106] первого в истории Супербоула.

К концу матча на его счету было семь продвижений на 138 ярдов и два тачдауна, которые привели Green Bay к победе со счетом 35:Тем не менее он не получил звания «Самый ценный игрок», которое получил Старр. Как пишет Джоши, «вся слава достается квотербекам. Макс, однако, приобрел нечто иное. В тот день Макс Макги стал легендой».

Конечно, не будь у него похмелья, Макги играл бы не хуже, а может, даже лучше и все равно наверняка вошел бы в историю. Но стать легендой? Для этого нужен рассказ о преодолении препятствий вопреки обескураживающим обстоятельствам – и лучше, если в них отчасти виноват ты сам. Легендарное похмелье – это такое похмелье, которое ты не прочь растянуть на подольше, хотя бы в залах славы.

Похмельные игры (мастер и солодовый виски)

В некотором смысле Брайан Кинсман – противоположность Макса Макги. Однако и в нем есть задатки шотландского супергероя. Он на редкость кроток и задумчив, а ухоженные рыжие волосы и веснушки так же едва уловимы, как и его мелодичный говор. Он учтив, терпелив и скромен: волынщик, который стал химиком, а затем самым выдающимся в мире мастером соложения.

На каждой бутылке Glenfiddich (а их больше, чем любого другого односолодового сорта на планете Земля), разлитой за последние пять лет, стоит его подпись. На специальной партии Malt Master’s Edition, которая выставлена на верхних полках баров по всему свету, даже есть изображение Кинсмана: на фотографии он стоит, засунув руки в карманы, посреди сияющих бочек с виски. И все же, окажись вы с ним бок о бок в одном из баров, потягивая этот самый виски, наверняка бы ни за что бы не узнали, кто это рядом с вами. Он – то самое воплощение вежливости и ненавязчивости, о котором только можно мечтать. Один или два раза в моменты доброго расположения духа Кинсман проговорился пытливым завсегдатаям, кто он такой, – и был вынужден быстро ретироваться, смущенный приветствиями, доносящимися отовсюду разом.

Сегодня, однако, старина попал в ловушку, и ему приходится сидеть в великолепном обеденном зале Гленфиддича рядом с самым невежественным, самым навязчивым горлопаном.

«Так вот, – говорю я, прихлебывая редкий двадцатилетний напиток, – если цвет скотча зависит только от бочек, то почему бы не выпустить партию бесцветного Glenfiddich? Если наладить продвижение, вы наверняка сможете ее продать».

Да, именно это я – человек, начавший пить виски еще до того, как получил на это законное право; потративший последние пару дней на осмотр и изучение каждого уголка этого производства, старомодного, но блестяще дальновидного; человек, который по роду занятий должен хотя бы в чем-то разбираться, – именно это я только что спросил у Брайана Кинсмана, супергероя и мастера соложения.

Однако вместо того чтобы ответить: «Знаете ли, дело не только в цвете, – дерево дает еще и бо́льшую часть вкуса», или «Почему, говорите, вас сюда посадили?», или «Не могли бы вы помолчать, пожалуйста?» – один из самых уважаемых, и, безусловно, самых великодушных мастеров соложения в мире произносит: «Хм-м-м. Никогда об этом не думал. В общем, если увидите когда-нибудь в продаже бесцветный Glenfiddich, можете потребовать у нас авторские отчисления».

Это забавный и любезный ответ на невероятно глупый вопрос. Однако я пытаюсь спросить еще кое о чем. В последнее время я много читал о конгенерах, и чем больше я узнаю, тем меньше понимаю. Насколько я могу судить, «конгенеры» – это относительно новое понятие, которое может обозначать любые составные части алкогольного напитка (помимо самого алкоголя). То есть именно конгенеры отвечают за цвет напитка и за его вкус. Однако их еще называют «примесями» и часто используют в качестве универсального козла отпущения, ответственного за свирепость наступившего похмелья.

Как пишет Барбара Холланд: «Напитки отличаются друг от друга благодаря вкусовым добавкам и усилителям. Их легко определить невооруженным глазом: темное – это плохо, светлое – хорошо. Бренди – самый убойный напиток, полный конгенеров; дальше идет красное вино, ром, виски, белое вино, джин и водка. От бурбона ваша голова будет болеть в два раза сильнее, чем от водки».

Хотя мне невыносимо перечить мисс Холланд, я все же считаю это уравнение довольно сомнительным: иногда оно, возможно, и полезно, как всякое общее правило, но сильно все упрощает, а порой и вовсе выходит боком. Кинсман выражается более осторожно: «Что ж, возможно, в этой закономерности есть смысл, если речь идет о качественной водке – самом очищенном напитке. В конце концов, ее перегоняют снова и снова, так что в итоге остается лишь этиловый спирт, иногда – немного метилового спирта, и все. Так что водка – чистый, безвкусный напиток без всяких примесей. Но это не значит, что одно зависит от другого. Взять хотя бы этот виски».

Весь крепкий алкоголь, который сегодня производится и продается в мире, по сути сделан одним способом: зерно или корнеплоды размалывают, смешивают с водой и нагревают, затем добавляют дрожжи. Следующие несколько дней происходит ферментация. Затем остатки, которые часто называют брагой, вновь и вновь кипятят до тех пор, пока не останется сконцентрированный, крепкий алкоголь. Этот процесс называется перегонкой.

Скотч делают из ячменного солода, который часто высушивают на торфе. Таким образом добавляется особый вкус и, если требуется, дымность. Так что запах дыма, за неимением лучшего слова, можно назвать первичным конгенером. Затем происходят варка, брожение и перегонка. При перегонке браги вы получаете не только этиловый спирт, но и метанол, пропанол, бутанол, гексаналь и другие всевозможные жирные спирты, названия которых Кинсман выпаливает как пулемет. Потом они соединяются с жирными кислотами.

«Существуют сотни возможных комбинаций, – объясняет Кинсман. – В простом варианте это масла, в более сложном – ароматические соединения». Эти вещества, называемые вкусовыми, появляются естественным путем в процессе перегонки и присутствуют во всем, что мы едим и пьем. Однако при производстве добротного скотча их количество контролируют и регулируют на каждом этапе с помощью дрожжей, температуры, скорости и продолжительности брожения и перегонки. В результате получается строго определенный напиток, который из раза в раз остается неизменным.

Это в равной степени наука и магия. Взять хотя бы дрожжи, важнейшее, но почти непостижимое вещество. Вот что о них пишет Адам Роджерс: «Может быть, замечательные свойства дрожжей и не стоит относить к божественным чудесам, но они уникальны настолько, что в это сложно поверить. Этот грибок представляет собой природный механизм на базе нанотехнологий, превращающий сахар в алкоголь, который мы с удовольствием потребляем… Дрожжи – это одноклеточные организмы, которые не являются ни растениями, ни животными, ни бактериями, ни вирусами».

Эти важнейшие микроорганизмы, без которых у нас не было бы почти ничего – как минимум хлеба и пива, – растут почти повсеместно. И хотя еще полтора столетия назад об их существовании не подозревали, сегодня наши знания об устройстве жизни опираются на изучение дрожжей. Именно дрожжи были первым организмом, состоящим одновременно из клетки и ядра, чей геном удалось расшифровать.

В отличие от брожения, перегонку изобрели люди, точнее, алхимики, которые искали эликсир жизни. Они придумали процесс, при котором вино или пиво нагревали до высокой температуры, а выпаренный алкоголь – в гораздо более чистом, концентрированном виде – собирали. Потом они решили хранить и транспортировать полученный алкоголь в дубовых бочках. Но сначала бочки поджигали изнутри, чтобы убрать любой въевшийся запах. И они заметили кое-что странное: чем дольше и беспокойнее было путешествие, тем мягче и вкуснее становился напиток.

«Так что многое в производстве виски – чудесное совпадение, – говорит Кинсман. – И особенно – дуб». То же дерево, что превращало шкуру животных в кожу, преобразовывало резкий как молния самогон в россыпь падающих звезд, в сладостную комету, летящую прямиком в мозг, – при этом волшебным образом не слишком губительную для головы. Вот в чем дело: если обжечь внутренности бочки, получится два основных слоя дерева – обжаренный и обугленный. Когда я спрашиваю Кинсмана, в чем между ними разница, он все так же терпеливо объясняет: «Это как разница между обжариванием чего-либо и, как бы сказать…»

«Обугливанием. Извините».

Обжаренный слой дополняет напиток. По словам Кинсмана, он похож на чайный пакетик, через который проступают все замечательные свойства дерева: цвет и вкус, мягкие сахарные составляющие. Это желанные конгенеры. «Изменяя обжаренный слой, мы можем повлиять на конечный вкус».

Слой нагара, наоборот, впитывает все лишнее. Кинсман сравнивает его с застежкой-липучкой, «на которой есть крохотные крючки, которые вцепляются в нежелательные конгенеры – тяжелые соединения серы и некоторые более кислотные, резкие, летучие компоненты». Таким образом во время обжига внутри дубовой бочки создаются особые условия, при которых напиток становится одновременно чище и сложнее – без лишних примесей, но с более насыщенным вкусом.

«При должном обращении, – продолжает Кинсман, – бочка будет отдавать свои свойства до тех пор, пока не истощится полностью». Возвращаясь к его запутанной, но точной метафоре, крючки на липучке износятся, а чайные пакетики потеряют вкус. «В таких случаях бочонок виски, выдерживавшийся десять лет, будет иметь вкус молодого напитка. От виски вы ожидаете совсем иного. К тому же от такого напитка может разболеться голова».

«Разболеться голова?»

«Вполне возможно…» – Кинсман, кажется, только сейчас вспомнил о моей странной одержимости этой темой. Он подносит стакан с Glenfiddich Solera к свече, и пламя мерцает сквозь янтарную жидкость. «Цвет может сказать о многом. Но может и наврать. Если на цвет повлияло дерево, тогда темный оттенок может указывать на более выдержанный и отфильтрованный напиток – а значит, то правило о чистоте светлых и темных напитков выворачивается наизнанку. Но если цвет виски вызван искусственными добавками типа карамели, то вы можете попасть впросак. Бывает, что я пью молодой виски и на следующий день чувствую себя отвратно. А бывает, выпьешь невероятное количество – конечно, не стоит этим хвастаться, но все же, – так вот, иногда выпьешь ужасно, ужасно много действительно качественного виски и просыпаешься как ни в чем не бывало».

Похоже, в этом что-то есть. В конце концов, я обычно (вернее, никогда) не могу себе позволить настолько первоклассный алкоголь в настолько больших количествах. Здесь же, в Спейсайде, все утра проходят относительно безболезненно. Какое это было бы восхитительное, волшебное сочетание древней эстетики, аскезы и анархии, если бы самые сладостные и самые неуловимые, даже случайные нотки, придающие приятный запах и вкус напитку, еще и спасали бы наши головы от похмелья.

«Думаю, так наши чувства и работают, – соглашается Кинсман, любуясь жидкостью в своем бокале, – нас отталкивают вещи, которые могут навредить, и притягивают безопасные».

«Постучите по дереву!» – говорю я, поеживаясь от собственной остроты. Прежде чем сделать еще глоток, мы чокаемся, и мой собеседник напоминает, откуда взялась эта традиция – или, по крайней мере, откуда она могла бы взяться. Одно из объяснений такое: давным-давно, когда народ садился выпить, первым делом сталкивали кубки, чтобы их содержимое перемешалось, – дружеская мера предосторожности, чтобы не волноваться о яде в своем напитке.

Другая, более поэтичная версия гласит, будто выпивка задействует четыре чувства: взгляд на напиток в бокале, его прикосновение к губам и, конечно, обоняние и вкус. А пятое чувство – слух – услаждается звоном, нередко таким музыкальным, ваших бокалов.

«Знаете, что я больше всего люблю в этом всем?» – спрашивает Кинсман.

Понятия не имею.

«То, как напиток продолжает меняться, даже попадая вам в стакан. Мы прилагаем все усилия, чтобы создать продукт с предсказуемым вкусом, и все же он всегда немного иной из-за бесконечных деталей: вашего настроения, сопутствующей еды, атмосферы, компании. Всегда находится что-то, что невозможно предусмотреть».

Из уст кого-то другого такие рассуждения звучали бы слишком надуманно. Но работа этого человека – пожалуй больше, чем любая другая, – требует целиком и полностью осознавать свои ощущения. Он творит цвет, текстуру, запах и вкус. Он пробует свое творение и растолковывает миллионам людей, что налито в их бокалы.

И все же Кинсман, создатель самого популярного односолодового виски в мире – продукта, известного своим постоянством, – утверждает, что больше всего любит в нем именно непредсказуемость. Это не только размытость и индивидуальность первого глотка, но и разнообразие вариантов развития после сотни таких глотков. «А вы? – Он указывает на мой бокал. – Как вам на вкус?»

Я вдыхаю запах и делаю еще глоток. «Виски хорош». Стараюсь усерднее и выдаю: «Мед, апельсин, скрипки…» Но затем я понимаю, что, возможно, «мед» всплыл из рекламных текстов Glenfiddich, которые, разумеется, писал сам Кинсман. Я даже не уверен, что вкладываю в слово «апельсин» – вкус фрукта или его цвет; комнату освещают дрожащие оранжевые огни свеч. И сейчас я заметил, что женщина в углу играет на скрипке. Так что, может быть, у меня не синестезия, а всего-навсего удручающий бардак в голове, и я не способен различить (не говоря уже о том, чтобы осознать), что в ней происходит.

Мозг Кинсмана, напротив, за годы сосредоточенных дегустаций создал десятки тысяч нейронных путей, которые связывают все отделы и позволяют ему не только мгновенно узнавать оттенки каждого аромата, не прибегая к словам, но и находить в них что-то новое, что он пытается выразить понятным языком.

Он поднимает бокал к носу и думает что-то вроде: «Сладость… воск – как если открываешь пакет с виноградом, и еще те самые конфеты, которые я впервые попробовал в шесть лет у бабушки». А теперь нечто, чего он не замечал ранее, хотя пил и производил Solera годами, – будто волшебник, изумленный собственным волшебством: «Лакрица, с дымом и… паром; запах дождя на раскаленной мостовой».

Кинсман улыбается. «Вы правы, – говорит он. – Виски хорош».

Еще один национальный шотландский напиток

У сэра Билли Коннолли, актера, комика, музыканта и заслуженного поэта, воспевшего шотландское похмелье, есть берущая за душу песнь под названием «День после утра после ночи накануне». На концертной записи 1974 года он представляет ее так: «Я бы хотел посвятить эту крохотную поэму производителям Айрн-брю, мистеру и миссис Барр и их детям, за то, что они столько раз спасали мою жизнь воскресным утром».

Эти слова могут показаться абсурдными где угодно, но только не в Шотландии – единственной стране, где продажи местной газировки обгоняют кока-колу. Айрн-брю здесь такое же национальное достояние, как «Храброе сердце». В «Оксфордском путеводителе по еде» приводится такое описание: «Шотландский безалкогольный напиток, который в равной степени ценится за символическое значение и за освежающие свойства». Айрн-брю – это больше, чем безалкогольный напиток, больше, чем символ. Для шотландцев этот лимонад является почти мифическим средством от похмелья: безалкогольным, но крепким, как кремень, со сладким привкусом железа.

Газировка, впервые разлитая по бутылкам в 1901 году Робертом Барром и его сыном Эндрю Грейгом Барром (компания называется A. G. Barr), присутствует на рынке почти так же долго, как Glenfiddich, и тоже до сих пор является семейным бизнесом. Раньше лимонад назывался Iron Brew – «железное варево», но в 1940-е название сменилось на Irn-Bru: напиток на самом деле не варят, а вопрос о содержании железа слишком близко подбирается к тайне его состава.

«Словарь шотландских выражений и преданий» гласит: «Рецепт, хранимый в банковской ячейке, известен лишь двум людям: президенту компании, который ежемесячно смешивает ингредиенты в опечатанной комнате, и другому неназванному сотруднику. Им запрещено летать одним самолетом».

Для настоящего шотландца история айрн-брю намного важнее предания о лохнесском чудовище. В 1980-х семья Барр придумала лозунг «Сделано в Шотландии из балок»: в нем был намек на неописуемую мощь, отсылка к металлургам в Глазго, однако ни слова об истинном составе. На практике выяснилось, что преодолеть железный занавес вокруг Irn-Bru тоже совсем непросто.

Самому мне это оказалось не по силам, и я попросил хороших знакомых в Glenfiddich (их бывший бухгалтер теперь работает на Irn-Bru) попробовать организовать встречу. Когда и это не сработало, я задействовал тяжелую артиллерию в лице Джонатана Дарта. Среди множества международных миссий у старины Дарта значится и посредничество в сделке по выводу Irn-Bru на канадский рынок. Но даже он за все это время всего лишь нашел очередные ворота, в которые можно постучать.

Как и австрийский энергетик Red Bull, Irn-Bru стал популярным компонентом коктейлей в барах, клубах, домах и пабах в Шотландии и за ее пределами. Но вообще-то его никогда не должны были смешивать с выпивкой. Вся эта история с антипохмелином противоречит первоначальной задумке – уберечь бедняг от зеленого змия. Согласно «Оксфордскому путеводителю по еде», «толчком для коммерческого производства подобных напитков отчасти стало мощное движение за трезвость». В этом, возможно, и кроется объяснение, почему никто не отвечает на мой стук.

Движение за трезвость, которое в конце концов довольно странным образом повлияло на все западное общество и привело к сухому закону в Америке, в Европе было детищем мрачной троицы: эпидемии джина, промышленной революции и, наконец, холеры.

В отличие от бубонной чумы, спастись от которой можно было разве что с помощью спиртного, считалось, что холеру обостряет – а может, и напрямую вызывает – пьянство. Задающие моду трезвенники продвигали эту идею, особенно в Шотландии, где кальвинизм, шотландское трудолюбие и растущее производство виски все более осложняли отношения с бутылкой.

Взглянув на социальные плакаты, выпущенные Шотландским департаментом здоровья в 1832 году, вы бы уверились, что холера – это на самом деле смертельная форма похмелья, характерная для бедняков. В приступе космополитизма Департамент здоровья отправлял читателя в кругосветное холерное путешествие. Приводим их тексты, сохраняя оригинальное выделение.

РОССИЯ

«В Москве и в Риге отмечалось, что за любыми празднествами, где собирались низшие слои и где злоупотребление алкоголем было обычным делом, следовало заметное увеличение количества заболевших…»

«По всей видимости, последствия предшествующей невоздержанности больше, чем что-либо иное, располагали организм к заболеванию».

Лефевр про холеру в Санкт-Петербурге

ИНДИЯ

«Трезвые люди, ведущие размеренную жизнь, обладают более крепким иммунитетом по сравнению с пьяницами и гуляками, которые не спят по ночам, а после дебоша часто подвергаются воздействию ночного тумана и холода».

Доклад Джеймисона о холере в Бенгалии

ПОЛЬША

«Трое варшавских мясников отправились в таверну, где предавались всяческим излишествам и напились до такой степени, что их бесчувственные тела отнесли домой. Не прошло и нескольких часов, как у несчастных обнаружились симптомы холеры, причем развивались они так стремительно, что за четыре часа все трое умерли».

Бриер де Буамон про холеру в Польше

ГЕРМАНИЯ

«Подавляющее большинство людей, заболевших холерой в Берлине, – это те, кто был подвержен обычным причинам заболевания, то есть холоду, усталости и особенно невоздержанности в еде и питье».

Отчет доктора Беккера о холере в Берлине

В конце концов шотландское движение за трезвость отвоевало у пьянства один день в неделе. Закон о лицензировании 1853 года запрещал пить по воскресеньям всем, кроме «честных путешественников». В результате местные жители стали отправляться в близлежащие городки, чтобы нализаться в день господень – так ощущение «чужака в стране чужой» похмельным утром понедельника вышло на новый уровень.

Но наибольшую пылкость – по крайней мере в вопросах пропаганды – движение за трезвость проявило к детям, и более всех в этом преуспел Джордж Крукшанк. Бывший запойный пьяница, известный иллюстрациями к романам своего друга Чарльза Диккенса, Крукшанк стал кем-то вроде художника-резидента, а затем и вице-президентом Национальной лиги трезвости. Он создал десятки текстов и гравюр, призванных вдохновить будущие поколения держаться подальше от бутылки – а еще лучше разбить ее вдребезги.

Сатирическая карикатура, Джордж Крукшанк. Частная коллекция / Bridgeman Images, общественное достояние

В серии из восьми гравюр «Бутылка» мы видим главу любящего семейства, который впервые в жизни прикасается к спиртному. Затем, всего семь листов спустя, «бутылка сделала свое дело – уничтожила мать и дитя. Она подтолкнула сына и дочь к пороку и вытолкнула их на улицу, а отца превратила в неизлечимого безумца».

Дело этим, однако, не кончилось. В «Детях пьяницы», восьмичастном сиквеле к «Бутылке», мы снова встречаем сына и дочь, на этот раз в пивной. В финале «отец-безумец и братец-каторжник скончались. Бедняжка дочь, без дома, без друзей, покинутая, обездоленная, ошалевшая от джина, совершает самоубийство».

Источником вдохновения для этих семейных басен, по всей видимости, стал отец Крукшанка, буйный алкоголик. Художнику пригодился и собственный опыт пьянок и тяжких пробуждений, чтобы изобразить незамедлительные физические последствия чрезмерных возлияний. Гравюра 1835 года «Головная боль» красноречиво говорит сама за себя.

Похмельные игры (последняя капля)

Наступил мой последний вечер в Шотландии, и мы с Джоном Макфетриком пьем пиво и виски в «Последней капле». Это вообще отличное название для паба, а в данном случае – еще и тройная игра слов. Когда-то на улице перед пабом вешали преступников, и на деревянной вывеске над дверью изображена раскачивающаяся веревка с петлей[107]. А еще в местах вроде этого, откуда смутно различим Эдинбургский замок, появилось английское выражение «сесть в повозку», которое означает «завязать с выпивкой»[108].

Раньше заключенных, приговоренных к казни, вытаскивали из подвалов, башен или где их там держали, сажали на запряженную лошадью телегу и торжественно везли по улицам к виселице. Иногда, если властям охота было проявить великодушие или осужденный был добрый малый, ему позволяли по дороге пропустить последний стаканчик в пабе. Заключенный выпивал бокал, по всей видимости не торопясь, и затем «возвращался в повозку».

«Что ж, это не только познавательно, но и ободряюще», – произносит Макфетрик саркастическим тоном ослика Иа-Иа, совсем как во времена учебы в университете. В то время мы хоть и обожали друг друга, но были мало похожи. Теперь же, спустя двадцать лет, у нас много общего: мы – два канадца ирландских кровей, выпивающие в шотландском пабе; у нас маленькие сыновья и сложные отношения дома; в наших душах пролегли глубокие противоречия, мы любим виски, нас всюду подкарауливают причудливые демоны, и мы обладаем опасной привычкой заигрывать с ними.

Например, Макфетрик коротает время, изучая тысячи часов видеоинтервью с маниакально-депрессивными пациентами Университета Эдинбурга, а я изучаю похмелье. Мы чокаемся и пьем за старые времена и новые насмешки судьбы.

Мы заказываем хаггис[109], и я расспрашиваю Джона про его похмелья (которые, как мне помнится, были выдающимися). Он рассказывает историю, случившуюся еще до нашего знакомства: однажды в армии во время смотра, под звуки горна, он, изнемогая от жары, сблеванул на своего сержанта-инструктора, а тот даже не заметил. Он смеется над тем случаем, а затем вспоминает, как по моей вине нас схватила транспортная полиция Монреаля.

Был День святого Валентина, и мы с моей девушкой Иби решили наесться галлюциногенных грибов, напиться и пойти на ночной показ «Калигулы» – обычное дело. По пути туда мы убедили Макфетрика перепрыгнуть через турникеты в метро. Он зацепился, прибежали копы, и последовала та еще неразбериха.

«Вот это были деньки!» – заключает Макфетрик.

Если оглядеться вокруг, легко представить, как Роберт Луис Стивенсон и Артур Конан Дойл надирались в этом самом баре. В конце концов, они были собутыльниками и вместе учились в местном университете.

Путешествуя последние недели по Британии, я заметил на своем пути несколько точек, где пересекаются разные истории. Я показываю Макфетрику каминную кочергу, которую выковал в кузнице в городишке Девон – как оказалось, неподалеку от него располагается аббатство Бакфаст.

– Аббатство Бакфаст, – говорю я, когда нам приносят еду. – Знаешь, что это?

– Место, куда отправляют монахов?

– Типа того, но не только. Это еще и место, где делают «бакки».

Тонизирующее вино Бакфаста – в шотландском простонародье «бакки» – это самый страшный ночной кошмар и шотландской полиции, и людей вроде мастера Кинсмана. Этот напиток стоит смехотворно мало и содержит 15 градусов алкоголя, бессчетное количество сомнительных конгенеров, тонны рафинированного сахара и больше кофеина, чем восемь банок колы. Короче, убойная смесь. И, очевидно, излюбленное пойло всякой шпаны.

Согласно шотландской полиции, «бакки» упоминался в более чем пяти тысячах полицейских отчетов, а бутылки из-под него использовались в качестве оружия в сотне жестоких нападений. Так что власти объявили бой и шпане, и монахам, а местная полиция стала помечать бутылки, чтобы отследить факт покупки.

В декабре 2013-го министр здравоохранения Шотландии Алекс Нил призвал братьев аббатства Бакфаст прекратить производство. Однако английские монахи, по своему обыкновению, остались глухи и продолжили делать старый добрый (или не такой уж добрый) «бакки» – и продавать его шотландцам. И вот этот монстр в бутылке, это оборотное зелье, которое ввергает в трепет перед внутренним зверем, вернулся в шотландские города у подножия гор в новом обличье.

Мы пьем виски с пивом до закрытия паба. На улице я обнимаю своего старого друга и сообщаю, что поеду в отель на такси. Но, не успев договорить, передумываю. Теперь я намерен отыскать немного «бакки» – просто проверить, на что способно это пойло.

Адское пробуждение

На крыше автобусной остановки в Берлине.

Пэт Фейрбарн, Модный хипстер. Работает в сырной лавке.

В пустой химической лаборатории в Тампе.

Кен Мюррей, Писатель. Учитель. Гребец. Упоминается в этой книге неоднократно.

На захудалой лодчонке на суперфешенебельной пристани в Масатлане: я – полностью одета, рядом лежат без сознания два совершенно голых и едва знакомых парня. Мне хватило времени только на то, чтобы продрать глаза и собрать вещички, прежде чем они отправились в плавание к Галапагосу.

Линдси Реддин, Массажист-терапевт. Искательница приключений.

На полу в съемной квартире, в окружении пожарных в полной экипировке: тяжелые ботинки едва не наступают мне на лицо, по всему полу тянутся шланги. Я отключился с зажженной сигаретой, а мой друг проснулся и увидел рядом с моей головой тлеющую дыру размером с тарелку. Он вылил на нее кувшин воды, стащил меня с матраса и швырнул его на деревянный балкон – там он и тлел до тех пор, пока кто-то из соседей не вызвал пожарных. Два вывода: огонь на матрасе потушить почти невозможно, и у пожарных однозначно тяжелые ботинки.

Брюс Лефевр, Коллега по писательству и выпивательству.

Однажды проснулась в своей кровати… с половиной ведерка растаявшего мороженого. Приняла его за кое-что совершенно другое.

Мелинда Ванкурен, медсестра в реанимации. С ней отлично выпивать и закусывать мороженым.

За стеллажом с бочками в разгар винного тура по Ниагаре. Сью может подтвердить.

Роберт Хаф, Восхитительный писатель. Сомнительный рассказчик. Счастливый муж Сью.

На незнакомой мне кухне и без штанов.

Дункан Шилдс, Дружили в старших классах. Умный, высокий. Возможно, таким и остается.

Мой ответ такой: «на полу твоей кухни лицом в банке с маринованными огурцами».

Джон Макфетрик, Известный любитель маринадов.

Похмельные игры (церемония закрытия)

Когда я просыпаюсь, внутри моей на удивление раскаленной черепушки все грохочет и жужжит. Я наполовину раздет, лежу поперек кровати, которая едва помещается в комнате. Мои ноги подняты, а голова покоится на радиаторе под окном. Сногсшибательный вид на Эдинбургский замок почти полностью заслоняет табличка: «Дорогие гости, пожалуйста, не накрывайте радиаторы и не загораживайте решетки для выхода тепла и отверстия для забора воздуха».

Чтобы не загораживать решетки, я приподнимаю голову, но ощущения такие, будто кто-то выковыривает мне мозг. Так что я заново оцениваю свои возможности и возвращаюсь в исходное положение, тихо постанывая.

Проходит час или около того. Я почти пришел в себя и глотаю воду в крошечной ванной, расположенной рядом с кроватью. Затем натягиваю рубашку, освобождаю номер и тащу сумки в книжный магазин по соседству. Головная боль немного угасла, но гнетущая тошнота не стихает.

Это модный и современный книжный, где на втором этаже среди кулинарных книг, пособий по популярной психологии и классики от издательства Penguin расположено кафе. И здесь, на прилавке рядом с витриной с круассанами, стоит мини-холодильник с айрн-брю. Я покупаю банку и сажусь за столик у окна, откуда открывается ничем не заслоненный вид на замок на холме.

Алюминиевая банка отдает приятную прохладу и слегка сжимается, когда я открываю ее и делаю глоток. Вкус намного лучше, чем я предполагал: сладкий, но с характерным суровым привкусом – холодная апельсиновая жесть. Пока я пью, меня отпускает. Пришло время навести порядок в голове: отложить скотские помыслы и воспарить – сесть в самолет и отправиться обратно в Канаду. Я притормаживаю в сувенирном, чтобы купить подарки сынишке и возлюбленной.

Для Лоры я выбираю сексапильные колготки в шотландскую клетку, а для Зева – мишку в костюме Дарта Вейдера. Засовываю покупки в чемодан вместе с упаковкой из шести банок айрн-брю и направляюсь в аэропорт.

Шестой перерыв

Обзор способов исцеления

В последнее время мне постоянно присылают статьи про южнокорейское мороженое от похмелья. Вот что происходит, когда слишком долго мусолишь одну тему и все об этом знают. В прошлом году мои социальные сети были завалены сообщениями про китайских ученых, которые (к слову об айрн-брю) недавно решили, будто апельсиновая газировка – лучшее средство утром после попойки. А еще раньше были японские груши, газированный капустный сок, квашеные помидоры и сотня способов приготовления яиц.

Но помидоры, капуста, груши, газировка и сытный завтрак – это давно известные средства. Вот и новый интригующий ингредиент в том корейском мороженом делается из конфетного дерева, которое добавляли в антипохмельные снадобья еще с 1600-х.

Это не значит, что среди уже известных нам продуктов не может скрываться волшебная пилюля, – я лишь хочу сказать, что эти продукты уже известны. Так что для полноты картины, из исторического интереса и ради некоторого углубления в предмет нашего исследования сделаем быстрый обзор компонентов средств от похмелья, которые выдержали проверку временем. При этом вовсе не обязательно, что они эффективны, – просто люди веками так или иначе прибегали к ним, а иногда делают это и сейчас.

Взять, к примеру, маринованную сельдь. Это блюдо использовалось в качестве лекарства с тех пор, как люди вообще начали мариновать рыбу. У немцев даже есть старый «селедочный» эвфемизм для страдающих похмельем: «Ему нужна селедка». А дерзкие студенты во Франции XIII века, собираясь воскресным утром на мессу, играли в «селедочную игру». Рыбину привязывали к наряду так, чтобы она волочилась следом по земле. Игра заключалась в том, что нужно было наступить на селедку впереди идущего, но при этом каким-то образом защитить собственную. Но истинная цель проделок с селедками заключалась в том, чтобы праведные святоши в церкви мучались, вспоминая безбожную студенческую попойку накануне. И по сей день шведские столы в Европе, Скандинавии, России и других странах по утрам не обходятся без этой рыбы, а ее невероятная жирность призвана нейтрализовать кислотное воздействие алкоголя на желудок.

Еще более действенное средство – квашеная капуста, самый популярный северный гарнир к этой жирной рыбе (или, по крайней мере, его главный ингредиент). С древних времен капусту – маринованную, сушеную, сырую и особенно вареную – использовали для профилактики и лечения. Греческий ритор Афиней в III веке нашей эры писал: «[О том,] что египтяне действительно большие любители выпить, свидетельствует и сохранившийся до наших дней обычай, существующий только у них, – а именно, первым из всех кушаний за обедом они едят вареную капусту».

По всей видимости, у Аристотеля даже есть нравоучительный стишок на эту тему:

Вчера ты пил, теперь похмелье мучает.

Вздремни, и все пройдет.

Потом я дам тебе капусты сваренной[110].

Если что-либо из сказанного верно, то объясняется это, вероятно, хелатирующими свойствами капусты. Это означает, что она может вступать в связь с токсичными веществами и выводить их из организма. К другим натуральным хелаторам относятся расторопша, листья гуавы, кориандр, уголь и N-ацетилцистеин – все они являются основными действующими ингредиентами в антипохмельных продуктах, недавно появившихся на рынке. Собственно, эра современных лекарств заводского производства началась с таблеток под названием Chaser, которые, в сущности, были простым активированным углем. Хотя сейчас они сняты с производства, многие до сих пор считают эти таблетки одним из всего двух успешных (по крайней мере, с точки зрения бизнеса) лекарств от похмелья. Второе средство – это NoHo, микстура в пластиковой бутылочке, изобретенная, насколько известно, одним новоорлеанским врачом. В ней главным активным действующим веществом был экстракт опунции.

Опунция, известная также как индейская фига и колючая груша, содержит беталаины – редкий и яркий вид антиоксидантов, которые придают свекле (еще одному давнему средству от похмелья) ее почти неземную красноту. Опунцию сотни лет употребляли в пищу и использовали для лечения, по крайней мере в Мексике. И вот примерно десять лет назад производители NoHo проспонсировали двойное слепое плацебо-контролируемое исследование[111] похмелья, которое дало обнадеживающие результаты… или типа того.

Хотя было установлено, что экстракт опунции «не снимал все симптомы», он все же «снижал вероятность серьезного похмелья на 50 %». Испытуемые «реже жаловались на тошноту и сухость во рту», но «головная боль, болезненность, слабость, дрожь, диарея и головокружение наблюдались с той же частотой, что и у контрольной группы».

Ученые объяснили положительный эффект не только антиоксидантными качествами опунции, но и ее сильными противовоспалительными свойствами – подтверждая теорию, что похмелье, по крайней мере частично, является воспалительным процессом. И хотя никаких дальнейших исследований опубликовано не было, маркетологи NoHo, очевидно, сумели извлечь пользу из того единственного эксперимента, разместив на упаковке надпись «ЭФФЕКТИВНОСТЬ КЛИНИЧЕСКИ ДОКАЗАНА!».

Самое новое средство из «хорошо забытого старого», чья «эффективность клинически доказана», – это конфетное дерево, также известное как говения сладкая. Говения содержит дигидромирицетин, тот самый ингредиент корейского мороженого, наделавший столько шуму. История того, как он стал известен (в самых разных качествах), многое говорит об индустрии лекарств от похмелья в целом.

В книге «У барной стойки» Адам Роджерс рассказывает, как говения была заново открыта Ричардом Олсеном, нейробиологом из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Олсен придерживается теории, что наша реакция на алкоголь (включая опьянение, похмелье и алкоголизм) во многом зависит от нейромедиатора ГАМК (гамма-аминомасляной кислоты) и его рецепторов. Недавно его заинтересовал конкретный «внесинаптический» ГАМК-рецептор, который сложным образом реагирует даже на небольшую концентрацию этанола, содержащуюся, например, в бокале вина. Предположив, что этот рецептор может быть причиной всевозможных связанных с алкоголем нарушений, в том числе похмелья, команда Олсена начала поиски вещества, которое могло бы успешно его нейтрализовать.

И вот, как объясняет Роджерс, «одна из аспиранток докторантуры из группы Олсена по имени Джинг Лианг стала экспериментировать с травами из своего родного Китая. Начала она с тех из них, которые, как считает традиционная медицина, влияют на последствия приема алкоголя». Тогда-то она и нашла кусочки говении на одной из полок в китайском продуктовом.

Олсен и команда постарались на славу: очистили дерево в лаборатории, выделили ингредиент, названный дигидромирицетином, изготовили из него таблетки, раздали их коллегам и направили тех в бар. Подопытные отчитались, что на следующее утро их похмелье было менее ощутимым – впрочем, как и опьянение накануне.

Насколько я понимаю, компания, в итоге спонсировавшая исследование Олсена, очень быстро выпустила продукт, который подается как лекарство от похмелья… хотя и не столь откровенно. BluCetin (образцово бессмысленное название) был создан компанией Sundita, выпускающей товары для здоровья и поддержания тонуса. На ее сайте есть такие вопросы и ответы: «Устали от мерзкого, изнуряющего, подавляющего чувства после ночи с друзьями?.. Попробуйте BluCetin прямо сегодня! Поддержите свою печень и организм с помощью этой незаменимой добавки, которая поможет идти в ногу с современной жизнью!»

Вскоре после этого начали появляться другие продукты из конфетного дерева, но без такого количества эвфемизмов. Например, Sobur дает гораздо более четкое объяснение, чего следует ожидать: «Дигидромирицетин (DHM) снизит уровень опьянения от выпитого алкоголя и однозначно уменьшит симптомы похмелья».

Когда я связался с доктором Олсеном, чтобы все это обсудить, он выглядел одновременно огорченным, решительным и покорным. «Я бы хотел заявить, – заявляет он, – что мы (Джинг Лианг и я) вообще-то не считаем, что DHM – это хорошее средство от похмелья, тем более – ингибитор действия алкоголя и, следовательно, интоксикации и любых других последствий».

К чести Олсена, он обращает наше внимание на то, что в лингвистике, социологии и даже в науке часто путают проблемы опьянения и похмелья. Что касается моих личных исканий, я начал сознательно избегать тех средств, чье действие (если оно есть) основано в первую очередь на снижении степени опьянения, так как это противоречит, во всяком случае по духу, целям нашего поиска.

Что же до этих разнообразных ингредиентов и продуктов, последнее время я только и делал, что варил капусту, соскребал уголь, вымачивал говению, растворял в воде измельченную опунцию, глотал таблетки и ел жирную рыбу – и все это до, во время и после употребления всех видов выпивки. Это хлопотная, вонючая, сомнительная работенка, и часто в результате всего этого похмелье казалось еще тяжелее, чем если бы я вообще ничего не делал. Однако в другие разы – и в последнее время все чаще – я просыпаюсь как огурчик, бодрым и веселым, и преисполняюсь оптимизма.

Часть седьмая

Светлое будущее

В которой наш прожигатель жизни устраивает вечеринки и ужинает с владельцем легендарного клуба в Амстердаме. В эпизодах – Иероним Босх, полный бар обезьян и мужчина по имени Чизбургер.

Бывают дни, когда в моей голове роится множество сумасшедших, самобытных идей, от которых у меня пропадает дар речи. В другие дни винный закрыт.

Фрэнк Верано

У нас намечается неплохая вечеринка: дюжина участников и полдюжины бутылок ирландского виски в стильном лофте с брутальными кирпичными стенами, где обитает стильный и брутальный кинематографист. Он и его подруга-писательница Маса узнали об исследовательских вечеринках, которые я устраиваю, и любезно пригласили меня присоединиться к их празднеству – первой ежегодной дегустации виски в честь Дня святого Патрика – с условием, что я принесу средства от похмелья.

Последние несколько месяцев я тестировал всевозможные сочетания таблеток, порошков, настоек, чаев, эмульсий и энергетических напитков, сначала на себе, а потом на друзьях и родственниках во время игр в покер, свадеб, винных туров и теперь здесь – на этой маленькой вечеринке в кругу доверчивых незнакомцев, от двадцати трех до пятидесяти шести лет от роду, среди которых оказались архитектор, эколог, садовод, психолог, преподаватель мединститута, дизайнер видеоигр и полдюжины мучимых жаждой писателей.

Я стучу по бокалу с Tullamore Dew, чтобы привлечь внимание собравшихся, благодарю их за проявленную готовность отдать свою печень науке и зачитываю правила. Каждый из них получит одно из девяти средств от похмелья и инструкции, как и когда его нужно употребить. Тут есть два готовых средства из магазина, растворимый в воде порошок, травы в пилюлях, жидкая смесь от травницы Бронвин из магазина Gaia Garden, аюрведическая настойка от алхимика Тодда Колдекотта и смесь таблеток, которая появилась в результате моих собственных исследований.

Эти девять предполагаемых средств для избавления от похмелья содержат свыше сорока различных ингредиентов, включая расторопшу, семена цикория, побеги ячменя, корень лопуха, лакрицу, реманию крылатую, одуванчик, женьшень, гинкго, куркуму, кудзу, кальций, фолиевую кислоту, различные витамины, магний и аминокислоты, экстракты цикория, винограда и пальмы, опунцию, каперсы, кору дерева арджуна, цветы тысячелистника, черный паслен и еще какие-то малопонятные вещества. Кому-то из испытуемых достанется только один из этих ингредиентов, кому-то – десяток. Но никто из них не узнает, что он принял, до завтрашнего разбора полетов. Или послезавтрашнего, если им понадобится больше времени, чтобы прийти в себя.

Я благодарю всех за доверие и прошу, чтобы они немного поели и не забывали отмечать количество выпитого в специальной таблице, приклеенной к дверце шкафа, а еще позволили мне хотя бы раз в течение нашей вечеринки проверить степень их опьянения алкотестером. В остальном вечеринка может идти своим чередом. Я желаю всем отличного Дня святого Патрика, и мы дружно поднимаем бокалы.

Пять часов спустя стильный и брутальный кинематографист обнимается с унитазом в ванной; семейная пара поссорилась и ушла с вечеринки; двадцатитрехлетняя писательница захватила власть над музыкальным проигрывателем с деликатностью мафиози на психотропах; эколог зачитывает лекцию о вине; психолог танцует с садоводом; а я все еще дегустирую виски.

Однодневки

В любой момент вы с легкостью найдете порядка восьмидесяти средств, которые, по заявлениям их создателей, смягчают, избавляют от симптомов, снимают или исцеляют похмелье. Я лично связывался с десятками таких компаний и даже общался с их основателями. Но каждый раз происходит одно и то же: только я все улажу, чтоб наконец поехать и взять у них интервью, как они уже сворачивают лавочку.

Стоит признать, что отчасти это может быть связано с тем, что мой воображаемый график исследований разросся до невероятных размеров, а скорость, с которой я работаю, становится все более стихийной. Впрочем, это кое-что говорит и об этой загадочной индустрии – цветущей на первый взгляд, а на второй – как будто загибающейся от перенасыщения.

Суровая правда состоит в том, что уже несколько первоначально очень оптимистичных торговцев средствами от похмелья всего лишь спустя пару месяцев нашей нечастой переписки намекали на то, что я – писатель, компенсирующий доход от книг журналистикой, доход от статей преподаванием, а доход от уроков писательством, – был бы идеальным покупателем их компании по производству лекарства от похмелья.

Но как бы глупо это ни выглядело, уверенности, что эти компании разоряются из-за низкого качества продукта, нет. Продукт, может, и паршивый, но дело скорее в подходе (или отсутствии такового) и в обитателях этой планеты: их умеренности, характере, воображении и убеждениях.

И я начинаю подозревать, что, оказавшись лицом к лицу с такой темой, как похмелье (не говоря уже о попытках от него избавиться), мы начинаем задаваться более фундаментальными вопросами, чем те, с которых начинали.

Светлое будущее (к худу или добру)

По прошествии времени я могу сказать, что вечеринка в честь Дня святого Пэдди прошла на ура. Я получил целый урожай таблиц, заметок, анекдотов, результатов алкотестера и даже несколько положительных отзывов. Вот некоторые из них с сохранением оригинального стиля.

Эдриенн Мэтьюс, двадцать три года, после пяти бутылок пива и пяти порций виски, имея 1,2 промилле алкоголя в крови, получила: порошок из Opuntia ficus-indica (мексиканский кактус/опунция):

Всю ночь чувствовала себя очень даже ничего, правда, жутко хотелось болтать со всеми вокруг (даже слишком). В какой-то момент меня начали бесить все песни, которые включила не я, хотя уже сейчас я думаю, что и сама в роли диджея не преуспела. Ушла спать я где-то в пять утра и встала в девять. Меня потряхивало, и я чувствовала себя полнейшим тюфяком, но в три часа дня я все-таки вышла на прогулку с двумя мыслями: «я впитываю в себя спокойствие и красоту природы» и «меня сейчас стошнит», но все обошлось.

Робин Эсрок после двух бутылок пива и четырех порций виски, имея 0,6 промилле алкоголя в крови, получил корень кудзу:

Я думал, что утро воскресенья будет намного хуже, главным образом потому, что я очень давно не ложился спать в два часа ночи поддатым. Все-таки постоянно просыпающийся двухлетний ребенок, у которого режутся зубы, гарантирует полное отсутствие нормального сна. Наша дочь проснулась в 6:30, жену к тому времени уже все достало, поэтому пришлось вставать и мне. Вроде бы готовый рецепт для отвратительного утреннего похмелья, но его так и не случилось. Я думаю, это: а) эффект плацебо от тех чертовых таблеток, б) все-таки эти чертовы таблетки, с) тот факт, что по количеству выпитого я даже близко с Джеффом не тягался.

Хозяин вечера Джефф Топхэм, сорок три года:

По официальным данным в таблице, я выпил шесть бутылок пива и девять коктейлей с виски в промежуток между семью вечера и тремя ночи. (Количество выпитого могло быть больше, учитывая, что где-то с 11 часов вечера я мало что помню и поэтому мог забросить нашу таблицу.) К концу ночи содержание алкоголя в крови было 1,Около полуночи (прибл.) я обнаружил, что перед глазами все плывет и мне срочно надо очистить свой желудок (посредством рвоты). После краткой (прибл. 15 минут) передышки/паралича в спальне наверху я снова присоединился к всеобщему веселью, чтобы продолжить выпивать. Многие назовут этот поступок героическим. Я принял свое «лекарство от похмелья» (№ 3) в соответствии с инструкцией: три (3) маленькие таблетки перед возлиянием и одну большую таблетку янтарного цвета незадолго до того, как отправился спать.

В обычных условиях после такой вечеринки я был бы как минимум недееспособным (то есть «в говно»)…

Но сегодня я чувствую себя так, как не чувствовал ни разу за все 25 с лишним лет хронически-артистических возлияний. Я проснулся в 9:30 утра, еще с небольшой слабостью в теле, но в целом чудесным образом без последствий. Голова не болела. Сознание невероятно ясное. Я даже отправил эсэмэску «это чудо» нескольким друзьям, спрашивавшим, как прошел эксперимент. Что примечательно, это было скорее ничем не примечательное воскресенье. Я немного поработал и посмотрел телевизор. Я чувствовал себя немного уставшим, но совсем не так, как после 15 порций алкоголя на практически пустой желудок.

Клянусь, что все вышеизложенное является правдой и ни в коем случае не преувеличением. Спасибо, что позвал меня принять участие в этом дельном проекте. Буду рад ответить на любые вопросы, и, кстати, что за херня была в той волшебной янтарной таблетке?

Волшебная янтарная таблетка – старый добрый ладан, а лекарство № 3 – мое собственное изобретение на основе N-ацетилцистеина. Едва ли ученый человек стал бы гордиться результатами столь горестного эксперимента, однако я всерьез полагаю, что нащупал нечто дельное, пускай даже я и одинок в этом убеждении.

Но не все сработало так хорошо. И тут стоит рассказать историю Рэнди Бейкера.

По многим параметрам Рэнди – испытуемый исключительный. Он один пил красное вино вместо пива и виски и один тестировал средство № 11 – лекарство на основе каперсов, семян цикория, черного паслена, коры арджуна, тысячелистника и тамариска. Я понятия не имею, что это все такое, но могу точно сказать, что использовать их я больше не буду. Словами мистера Бейкера:

Мне еще никогда не было так плохо после вечеринки… Никогда. В промежутке между восемью вечера и часом ночи я поел и выпил бутылку вина, три шота виски и несколько стаканов воды. Не сказать, чтобы много. Ушел от Джеффа я в час ночи или около того, дыхнув на 1 промилле и чувствуя себя немного подвыпившим, но не пьяным… По дороге домой – сначала пешком, потом в такси, потому что мне показалось, что пешком я не дойду, – я становился все пьянее и пьянее и картинка у меня перед глазами расплывалась все сильнее. До дома я все-таки добрался, однако почистил ли зубы и как дополз до кровати – не помню… Но как только я в ней оказался и прикрыл глаза, комната сразу превратилась в карусель – никогда еще меня так сильно не кружило… Я выкарабкался из кровати и пополз в ванную, где провел 15 минут, вываливая содержимое своего желудка то в унитаз, то в раковину, то еще куда. После этого мне стало немного легче, да и вываливать больше было нечего, поэтому я вернулся в спальную и отрубился.

Проснулся я часов в девять утра… Весь день я чувствовал себя паршиво: отравленным, уставшим и жалким. Даже на следующее утро, в понедельник, я все еще был слаб и немного не в себе. Только к часу или двум дня я стал чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы осознать, что печень моя еще не растворилась и что я, вероятно, выживу. Прошло еще несколько дней, прежде чем я смог прикоснуться к бокалу вина.

Рассказывая эту историю друзьям и разговаривая о случившемся со своей девушкой Джоанной, наблюдавшей за моими страданиями, я то и дело слышал следующее: «Итак… ты пошел на вечеринку, какой-то незнакомец предложил тебе напиться, дал тебе неизвестно какие таблетки и отправил домой одного… я ничего не путаю?»

Все верно.

Будем здоровы. Рэнди.

Mea culpa[112] (и еще одна возможная причина)

Рэнди, мне очень жаль. Прости меня. Как бы убедительно ни звучали мои речи в тот День святого Патрика, во всем виноваты мои ирландские корни. Я ни на секунду не забывал о том, что вы вверили мне свою судьбу и она была в моей власти. А даже если и забывал, то это больше не повторится. Я принимаю на себя полную ответственность за то, что сделала с тобой эта подозрительная смесь плодов кустарника, семян, коры и паслена. Я вычеркнул это средство из своего списка.

Впрочем, тут скрывается еще одна возможная причина. Как минимум стоит заметить, что, пока мы все глушили пиво и ирландский виски, ты один пил красное вино.

Каждый раз, когда меня спрашивают (и очень часто, когда меня не спрашивают), я всегда говорю, что, если бы мне разрешили пить только один алкогольный напиток до конца дней своих, я бы выбрал красное вино. Я готов написать не одну главу на тему его плюсов (не говоря уже о плюсах для здоровья). Но как бы я его ни любил, в моей жизни есть настолько же любимые мной люди, которые не могут даже прикоснуться к красному. Если уж на то пошло, сегодня каждый день кто-то отказывается от красного, потому что боль от невозможности наслаждаться любимым напитком намного слабее боли похмелья, сопутствующей его распитию, и, более того, чертовых мигреней.

За последние годы мигрени от красного вина возглавили список проблем первого мира. Хотя, в отличие от беспроводных наушников и тревожности вашего пуделя, этот пункт однозначно заслуживает нашего внимания. Как бы печально это ни звучало, данный феномен не только загадочен по своей природе, но и, по моим подозрениям, свидетельствует о вещах более значительных.

Согласно нашим самым базовым познаниям, неприятные реакции на красное вино, иногда появляющиеся даже после одного глотка, – результат действия сульфитов или танинов (а возможно, тех и других).

Даже наш английский дубильщик, человек чрезвычайно прагматичный, объясняя, что такое танины, которые содержатся в кожице почти всех растений, говорил про «волшебство». По большому счету именно благодаря танинам, растворяющимся во время ферментации, мы получаем насыщенные, сложные красные вина. И благодаря им же у многих возникают мигрени и похмелье с головными болями. Но те вина, которые меньше настаиваются на кожице или не настаиваются совсем, – легкие красные, розовые и белые – в этом отношении считаются достаточно безобидными. Очевидно, все дело в танинах.

Но если это так, почему мы узнали об этом только сейчас? О виноделии пишут уже несколько сотен, если не тысяч лет, но я не нашел ни одной ссылки на то, что добротное красное вино вызывало регулярные или даже мгновенные боли, которые испытывают люди сейчас, – такого не было даже во времена первых пьянок моих родителей. На самом деле вся картина происходящего начала складываться у меня в голове совсем недавно, когда моя сестра Кэссиди, с которой я вижусь не так часто, как хотелось бы, пригласила меня на ужин.

«Не нужно ничего приносить, – писала она, – разве что вина. Правда, я пью только органическое. От другого у меня мигрени. Дикость, да? Я теперь как те помешанные. Но можешь вовсе ничего не приносить».

Помешанная или нет, но она не одна. Очень скоро я стал приносить органическое вино в компании самых разных людей, открестившихся от красненького из-за мигреней и изнуряющих похмелий. И практически всегда это срабатывало. Но почему? Уровень танина не зависит от того, органическое это вино или нет.

Значит, дело в сульфитах.

И хотя сульфиты являются неотъемлемой частью производства вина, в органических винах их содержание как минимум в два раза меньше, чем в обычных. К слову сказать, без этого их нельзя было бы назвать «органическими». И мне кажется вполне правдоподобным, что некоторые люди могут быть сверхчувствительны к сульфитам (а также к танинам), что и является причиной аллергий, приступов астмы и мигрени.

Но есть еще одна теория, которая начала зарождаться в моей голове, пока я беседовал с дубильщиками кожи, гастроэнтерологами, виноделами, моей любимой сестрой и другими прекрасными людьми… Эта теория может объяснить, почему крепкие красные вина являются источником стольких неудобств, почему мы столкнулись с этой проблемой только сейчас, а также почему органические вина, должным образом изготовленные и употребленные в меру, не приводят к негативным последствиям.

Светлое будущее (где меньше красных фонарей)

«Ну что, вы хотите знать виновника?» – спрашиваю я, подняв свой бокал над столом, словно в луче прожектора на той сцене, которой служит это великолепное, огромное и в архитектурном смысле бесподобное место, брассерия Harkema – один из лучших новых ресторанов в центре Амстердама.

Я задаю, весьма непринужденно, этот слегка назойливый риторический вопрос (ответа на который меня в общем-то никто не спрашивал) Михилю Кляйсу – владельцу роскошного ресторана, в котором мы сидим. Это ему мы обязаны великолепным, изобилующим мясными блюдами ужином, это он угощает нас вином (редким, но не слишком редким вином из плодов столетнего виноградника сорта гренаш в долине Баросса, которое он купил на аукционе и описывает как «Шатонёф-дю-Пап на стероидах»); это ради него я приехал в Амстердам в надежде узнать много нового.

«Хорошо, – отвечает он, – кто же виновник?»

Я опускаю нос в бокал и вдыхаю аромат вина. Затем делаю глоток и произношу: «Пестициды».

Гости ресторана замолкают и поднимаются со своих мест, чтобы мне возразить, но Кляйс движением руки усаживает их обратно – или все это лишь в моем воображении.

«Я уверен, вы знаете, – продолжаю я, – что нет на свете культуры, более напичканной пестицидами, чем виноград. Он ведь невероятно ценен – от него зависят целые экономики, верно? К тому же практически весь плод открыт для вторжения: ведь это маленькие шарики сока, обернутые кожицей. Разумеется, именно в этой кожице содержатся энзимы, необходимые для ферментации. Поэтому виноград нельзя мыть, прежде чем его будут давить. Чтобы сделать белое вино, от кожицы винограда избавляются, но вот для красного сок должен томиться вместе с кожицей продолжительное время разными способами, в зависимости от крепости.

Пока все видят причину этого очевидно современного феномена мигреней и сильного похмелья от красного вина в танинах, которые были в вине всегда, или сульфитах, содержание которых даже в самых органических винах всего лишь на 50 % меньше, не стоит ли нам обратить внимание на ядовитые пестициды, десятки, если не сотни видов которых покрывают каждую из тысячи виноградинок, приходящихся на одну бутылку вина?»

Ладно, я допускаю, что я не настолько красноречив и моя болтовня не закончилась высокопарным монологом. Пожалуй, это и не лучший тост, когда тебе подносят купленное на аукционе вино. Но за последние несколько месяцев я выдавал различные вариации этой речи десятки раз: перед известным нейрохирургом и владельцем знаменитой коллекции вина, перед международным судьей, который раньше был президентом Испанского винного общества, главой департамента исследований в области вина Университета Британской Колумбии и дюжиной крупных промышленных виноделов. И почти все они одарили меня тем же взглядом, каким смотрит на меня Михиль Кляйс: нетерпеливый скептицизм и мягкое пренебрежение сочетаются в нем с досадой от того, что они поняли, что имеют дело с психом. Но я все равно думаю, что кое-что нащупал.

«Но вы… – вскользь спрашивает невероятно воспитанная и очаровательная девушка Кляйса. – Вы сами страдаете от этого? У вас бывают мигрени от вина?»

«Слава богу, нет».

«Тогда у вас на одну проблему меньше! – поднимает она свой бокал. – Давайте откроем еще бутылку».

За ужином к нам троим присоединяется Элард – основатель и менеджер компании Amsterdam Red Light District Tours. Это смышленый парень, который с нескрываемым восхищением относится к Михилю Кляйсу – человеку непревзойденному, а к тому же еще и легендарному. По странному стечению обстоятельств они прежде не были знакомы, хотя новое заведение Кляйса является главной остановкой в Похмельном туре Эларда.

Первым заведением Михиля Кляйса был известный на весь мир ночной клуб. Roxy для хауса – это то же, что Studio 54 для диско или CBGB для панк-рока. Тусовщики до сих пор совершают паломничество на место, где раньше был клуб, а Кляйс уже успел построить два моднейших, престижнейших ресторана в квартале красных фонарей. В городе, олицетворяющем одновременно пороки и прогрессивность, бывший владелец клуба, а теперь ресторатор Кляйс стал здоровым, но склонным к гедонизму, щегольским и хорошо сохранившимся олицетворением восхитительного проекта городского возрождения.

«Проект 1012», который получил название по почтовому индексу квартала красных фонарей, – городская инициатива, призванная сделать одну из самых скандальных, но любимых туристических достопримечательностей «более безопасной, привлекательной и пригодной для проживания», не утрачивая при этом ни грамма секса, наркотиков и рок-н-ролла. Ключевая часть проекта заключалась в усилении контроля над секс-торговлей (предположительно для защиты проституток) и выкупе трети всех борделей с выходящими на улицу окнами, подсвеченными красным, – на их месте планировалось открыть заведения других направлений.

«Ну и, поскольку я вроде как порядочный, уважаемый предприниматель из квартала 1012, – продолжает Кляйс, – они мне позвонили и сказали: „У нас есть бордель. Мы хотим, чтобы ты сделал из него что-то другое. Есть идеи?“ Почему-то им самим ничего не приходило в голову». Придумать оказалось не так уж и легко. Девяносто процентов заведений здесь – бордели, бары или кофешопы[113], поэтому книжный магазин или галантерейная лавка вряд ли бы тут прижились. Но идея в конце концов появилась: «Я думаю, она родилась из проспектов самого „Проекта 1012“, – рассказывает Кляйс, принимая от официанта вторую бутылку. – У них был какой-то слоган про „светлое будущее“. И тогда меня осенило: это же похмелье!»

Поначалу он хотел сделать просто небольшой магазинчик, где можно было бы купить все, что обычно принимают от похмелья: аспирин, алка-зельтцер и все, что пришло бы Кляйсу в голову. Он поделился этой идеей на встрече с городским советом – она им понравилась. Но спустя несколько дней, наполненных, вероятно, слишком трезвыми раздумьями, они пошли на попятную – сказали, что подобное заведение будет рекламировать те же бесчинства и пороки, которые проект должен был умерить. И тут уже Кляйс вышел из себя.

– Я сказал, что они trurrig. Что они… не знаю – мокрые курицы? балаболы? Нет, не то. Это отличное нидерландское слово…

– О да, – подтверждает Элард. – Это когда ты мягкотелый и немного тупой, но не совсем.

– Рохля? – спрашиваю я.

– Может, и рохля! – отвечает Кляйс. – Но только более… более… Не знаю. Слово очень хорошее, но, когда тебя им называют, это совсем не хорошо.

Я сказал, что поищу значение.

«Просто все дело в том, – продолжает Кляйс, наливая еще вина, – что они хотят провернуть одну очень занятную штуку: изменить это легендарное место так, чтобы оно стало чище и безопаснее, улучшить экономику, но не до такой степени, чтобы оно превратилось во что-то скучное и люди перестали сюда приходить. И что для этого нужно? Обувные магазины? Кондитерские?»

Поэтому Кляйс и взбесился и назвал их рохлями-но-не-совсем. «Видимо, это сработало, но к тому времени идея в моей голове переросла в нечто более интересное…»

Тогда-то Кляйс и ступил на путь поисков неуловимого лекарства, по которому я иду уже который год. «Я все искал и искал. Много чего нашел, конечно, но ничего такого, в чем я сам был бы уверен. И тут не стоит забывать, что я смотрю на все глазами человека с медицинским образованием».

– Так ты еще и доктор? – спрашиваю я нашего клубовладельца, ресторатора и предпринимателя.

– Ну, нет. Но я на него учился, – ответил он, немного смутившись. – Дело в том, что единственное средство, о котором я подумал: «Да, эта штука действительно может работать!», оказалось голландским. Более того, его собирались… как это вы говорите… отдать в хорошие руки!

По словам Кляйса, средство под названием Reset («Перезагрузка») придумал один голландский химик, у него водилось много богатых друзей, которые только и мечтали о том, чтобы неделями ходить под парусом в регатах, не думая о похмелье. И средство оказалось таким эффективным, что они даже в него инвестировали. Но это не значит, что они научились его продавать.

«Они пошли по тому же скучному пути, что и все остальные, – продолжает Кляйс. – Женщины с большой грудью, средство от похмелья в подарок при покупке двух бутылок рома, целевая аудитория – студенты. Но выглядело оно ужасно, на вкус было еще хуже, поэтому никто его не покупал. Буквально никто. И тогда инвесторы решили выйти из дела». Так оно и завертелось: единственное в мире вроде-бы-действующее, по мнению почти-что-доктора, средство от похмелья хотели отдать в хорошие руки.

Кляйс выкупил долю инвесторов-мореплавателей и стал наравне с химиком-создателем владельцем пятидесяти процентов «Перезагрузки». Он поменял дизайн упаковки, изменил вкус с «отвратительного» на «даже немного приятный» и собирался переименовать средство в Brainwash («Промывка мозгов»), как и свой будущий магазин. Однако городскому комитету, который взялся подчищать местную культуру, название показалось чересчур говорящим или даже продиктованным инопланетным разумом. Поэтому в итоге оставили «Перезагрузку».

Но оказалось, что назвать так магазин у них все равно бы не получилось. В Голландии, как и в большинстве стран Евросоюза, законы о рекламе средств от похмелья чрезвычайно строги – до такой степени, что рекламировать их просто запрещено. Можно только «информировать и просвещать».

«В конце концов это сыграло нам на руку, – делится Кляйс. – Мы не смогли просто открыть магазин и по старинке заниматься продвижением нашего средства на рынке. „Перезагрузка“ – сложный продукт, мы бы не придумали такой отличный способ о нем рассказать, если б обстоятельства нас не заставили». Так красные фонари сменились на синюю подсветку, а полуголые женщины в витринах – на ровные ряды «Перезагрузки». Информационный центр похмелья открыл свои двери навстречу дивному новому дню.

Добро пожаловать в обезьянник

Я заглянул в словари: женоподобный, слабохарактерный, капризный, непривлекательный, немощный, неказистый, увечный, скучный, противный. Сложите всё вместе, и у вас получится trurrig – голландское слово, язвительно гремящее, особенно в стране, у которой есть свой сорт смелости.

«Смелость во хмелю![114] – провозглашает герой „Конца света“ Гэри Кинг и поднимает бокал, не дрогнув перед роботами с синей кровью. – Еще английские солдаты пили голландский джин перед сражениями, поскольку он придавал им суперсилу!» Хотя он им, конечно, не помогал.

Будь то героин, травка или пойло – голландцы давно славятся своим умением изготавливать удобоваримую смелость для всего мира. Голландцы были первой европейской страной, где дистилляция вышла на промышленные масштабы. И хотя иностранцы верили, что дурманящие вещества являются неотъемлемой частью жизни в низинах из-за дерьмовой погоды, причину нужно было искать и в характере самих жителей.

Как написано на сайте Gintime.com: «Врожденная голландская изобретательность и любовь к экспериментам доказали, что нет практически ничего, что голландцы не смогли бы превратить в крепкий напиток». Корабли Ост-Индской и Голландской Вест-Индской компаний покидали порты Нидерландов, нагруженные разными сортами алкоголя, а возвращались с богатствами других наций и толпами обезьян.

In ‘t Aepjen, что в переводе с нидерландского означает «В обезьянах», – название бара, который считается старейшим в Амстердаме. Женевер здесь наливали задолго до того, как он появился где-то еще. Это напиток из этилового спирта и можжевельника – голландский предшественник того, что мы называем джином. Если наливать его как положено – холодным и до самых краев похожего на тюльпан бокала, – то в руки его лучше не брать. Вместо этого полагается наклониться и высосать весь напиток, не поднимая его со стола. Если вы запиваете все это пивом, то получается kopstooje, или «легкий удар головой».

Посетители In ‘t Aepjen бьются головами на протяжении пятисот лет или около того. Это до сих пор ближайшее к старому порту заведение, где много лет тому назад находили себе ночлег сошедшие на берег моряки. Считается, что, когда у них заканчивались деньги, они оплачивали счета привезенными из Юго-Восточной Азии обезьянами – так бар и получил свое название. Сухопутных посетителей обманом завлекали работать во флоте – кого-то вынуждали, а кого-то просто утаскивали тайком. Сначала ты запиваешь пивом женевер, а потом просыпаешься с похмельем на втором этаже, наполовину сожранный блохами от обезьян с пришпиленным к расчесанной груди годовым контрактом матроса.

Поэтому голландцы и говорят in de app gelogeerd – «остаться с обезьянами». Фразу эту можно использовать для любого сорта передряг, в которые вы можете впутаться, но более всего она подходит для ситуаций, когда казавшаяся отличной идея кусает вас за задницу, словно блоха, ударяет в голову с силой дюжины шотов холодного крепкого женевера и отправляет в море с похмельем длиною в год.

Например, можно сказать, что Стив Перкинс «остался с обезьянами», когда в результате нескольких часов возлияний и ночных торгов он каким-то образом приобрел семь миллионов баррелей неочищенной нефти (чем взвинтил на нее цены по всему миру до небес). Разбудил Стива телефонный звонок начальника, желавшего спросить, куда делись 540 миллионов долларов из бюджета их фирмы.

То же можно сказать и о Поле Хаттоне, лишившемся водительских прав за лихачество на дороге в нетрезвом виде (пусть и не на большой скорости). Лихачеству он предавался в розовой электрической игрушечной машине своей дочери, и количество алкоголя у него в крови в два раза превышало допустимую норму. Словами Хаттона, бывшего авиационного инженера: «Нужно быть гуттаперчевым, чтобы туда забраться, а потом еще и не вылезти… Я, конечно, тот еще олух».

А еще и об Элис Уилан, которая, напившись сидром «Ламбрини», с криком «Я – Джек Воробей» сняла с якоря 14-метровый двухпалубный паром, протаранила несколько роскошных катамаранов и села на мель в полутора километрах от берега.

В 2002 году голландские исследователи пришли к выводу, что даже легкая интоксикация снижает способность мозга обнаруживать ошибки в суждениях. Но совсем недавно доктор Брюс Бартолоу из Университета Миссури решил оспорить это утверждение, задавшись следующим вопросом: может, способность находить ошибки и определять неподобающее поведение остается прежней, просто, выпивая, вы уже не придаете этому большого значения? В своем исследовании он доказал, что это именно так.

«Люди в пьяном состоянии делают глупые вещи не потому, что ничего не понимают, – делится Бартолоу. – Скорее, их меньше беспокоят последствия их действий».

Что, если в какой-то момент вы действительно хотите стать Джеком Воробьем, нефтяным магнатом, гонщиком в игрушечной машине или просто рассчитаться по счетам обезьяной? И чем больше вы напиваетесь, тем больше вам кажется, что это возможно и к черту завтрашний день. Тогда фокус в том, чтобы смириться с принятыми на пьяную голову решениями, как это сделал Сэм Смит.

Будучи полным тезкой немного докучливого поп-певца, мистер Смит однажды напился с друзьями и согласился изменить свое имя на Двойной Чизбургер с Беконом. Он заполнил все необходимые заявления и не забыл снова напиться, когда через несколько недель пришло время ставить подпись под готовыми документами. «Я ни о чем не жалею, – сказал Чизбургер журналистам. – Мать была в бешенстве, зато отец чертовски веселился. Он просто в восторге и с радостью зовет меня новым именем».

Знал он об этом или нет, но Двойной Чизбургер с Беконом следовал традиции древних персов – распивать и рассуждать. Как писал Геродот: «За вином они обычно обсуждают самые важные дела… И наоборот: решение, принятое трезвыми, они еще раз обсуждают во хмелю»[115]. Тацит писал, что древние галлы, напившись, «толкуют и о примирении враждующих между собою, о заключении браков, о выдвижении вождей, наконец, о мире и о войне, полагая, что ни в какое другое время душа не бывает столь же расположена к откровенности и никогда так не воспламеняется для помыслов о великом»[116].

На самом деле подобные измышления существуют и в современной философии. Иммануил Кант настаивал на том, что опьянение «открывает сердце» и является «средством для одного морального свойства, – именно для откровенности»[117]. Но он также предостерегал, что «всякое молчаливое опьянение… имеет в себе нечто вредное»[118]. Что возвращает нас к обезьянам и бразильскому механику, чьи открытость и сердечность простерлись, пожалуй, слишком далеко в царство животных.

Жуан Лейте Дус Сантус из Сан-Паулу был снят на камеру во время своего заплыва в бассейне зоопарка в городе Сорокаба, когда спьяну пытался подружиться с группой паукообразных обезьян. На записи видно, как маленькие обезьянки набросились на Дус Сантуса; спасенный в итоге очевидцами, он был доставлен в больницу с серьезными ранами от укусов. Эта история – современный и буквальный пример того, как можно «остаться с обезьянами» и пытаться избавиться от пагубного к ним пристрастия.

Светлое будущее (ты должен отбрасывать тень)

Темные улочки квартала красных фонарей такие узкие, что можно услышать, как дышат проходящие мимо люди, и такие темные, что вы не сможете разглядеть их лица. Здесь царит близость древнейшего толка – дикая, зловонная, полная тайн. В дверных проемах предлагают наркотики, в окнах – секс. Между камнями мостовой – тысячелетия надежд и мечтаний, а ты идешь по ней, пошатываясь, навстречу холодному синему огоньку в конце улицы. Табличка на двери гласит: «Информационный центр похмелья „Ради светлого завтра“». Вхожу внутрь. Ощущения такие, словно я действительно ступаю из мрачного прошлого в сверкающее, как в фильме Кубрика, будущее: длинная, хорошо освещенная комната с зеркалами по бокам, из-за которых она кажется еще длиннее, заканчивается белой стойкой и тысячей (быть может, и десятью тысячами) сверкающих синих бутылочек, расставленных бесконечными рядами по задней стенке. Мужчина за стойкой превосходно вписывается в интерьер: высокий, в свежей синей рубашке, с легкой проседью и голубыми с металлическим отливом глазами. «Как вы себя чувствуете?» – спрашивает Михиль Кляйс.

Я уже не первый раз в Амстердаме. Здесь все пронизано древним, многоуровневым распутством, которое становится все глубже с каждой маленькой искрой, получаемой от похотливых душ со всего мира. В отличие от похмелья в Вегасе, разумеется, болезненного, но скорее какого-то безразличного и осовремененного, амстердамское похмелье готово уложить тебя на лопатки и вцепиться в твой рептильный мозг, словно его писал сам Иероним Босх, причем вверх ногами.

Учитывая последние несколько ночей – все эти напитки и прочие шалости, две дюжины баров, мою импровизированную попытку побыть барменом, похмельный тур по кварталу красных фонарей, тот факт, что я забыл, в какой гостинице остановился, и короткую остановку в обезьяннике, – странно, что моя голова еще соображает (и вообще на месте). И я готов признать, что все это – по крайней мере отчасти – заслуга «Перезагрузки». Но, как заметил Кляйс, «Перезагрузка» – продукт сложный.

Даже для того чтобы принять «Перезагрузку», требуется концентрация и немного проворства: на каждую пластиковую 400-миллилитровую цилиндрическую бутылочку с синей жидкостью вместо крышки надета другая 100-миллилитровая перевернутая бутылочка с белым порошком. В определенный промежуток времени (как можно ближе к неуловимому моменту между возлиянием и сном) нужно сорвать пластиковую обертку, разделить и открыть обе бутылочки, высыпать белый порошок в синюю жидкость, надеть крышку и все взболтать. Я успел принять «Перезагрузку» один раз в ресторане Кляйса после нашего хмельного ужина; один раз между затяжками чего-то неустановленного, свесив ноги над каналом; и один раз среди обезьян. Когда порошок растворяется, жидкость становится на вкус одновременно горькой и сладкой и имеет все характеристики подхалима: приторного, сомнительного типа, чья лесть странным образом тебе помогает.

Ключевой ингредиент – видимо, он и заставил нашего приятеля Кляйса обратить внимание на это средство; он же и виноват в столь сложной схеме приготовления и специфическом вкусе – глутатион: антиоксидант, который можно найти в грибках, растениях, животных и людях. Согласно предоставленным Информационным центром похмелья данным, глутатион облегчает похмелье, снижая уровень ацетальдегида. Более того, в отличие от многих других прорывных средств, проспекты гласят, что «Перезагрузка» ни капли не портит радость опьянения. «Вы останетесь таким же пьяным, как и были, – заявляет плакат на стене. – Но завтра вам будет намного лучше».

– Я смотрю, ты выжил, – замечает Кляйс. – Собираешься обратно в Канаду?

– Скоро, – отвечаю я. – Но сначала я встречаюсь за чашечкой кофе с доктором Верстером в городе, название которого я не смогу выговорить.

– Ах да, – продолжает Кляйс. – С настоящим доктором.

Он многозначительно смотрит на меня и дает бутылочку «Перезагрузки» в дорогу.

Чашечка кофе с доктором Йорисом Верстером отрезвляет настолько же, насколько вселяет в душу оптимизм бокал вина с Михилем Кляйсом. В каком-то смысле эти два человека словно стороны одной медали – исследований похмелья в Голландии.

Кляйс, как-никак, стильный обаятельный предприниматель, который не скрывает истинных целей своего бизнеса. Его больше интересуют последствия похмелья. Он нашел продукт, который его заинтересовал, приобрел и улучшил его и теперь пытается показать и разрекламировать его эффективность. Для чего и создал Информационный центр похмелья.

Верстер же – ученый, который написал больше исследований о похмелье, чем даже я готов прочесть. По всеобщему признанию, он один из ведущих похмельных исследователей в мире, а также создатель и фактически руководитель Группы по исследованию алкогольного похмелья. Однако ни до Кляйса, ни до «Перезагрузки» ему, похоже, дела нет.

Более того, я выяснил, что Кляйс засыпал Верстера письмами и образцами своего продукта (хотя никто из них об этом даже не упомянул). На эти письма доктор наверняка ответил так же, как и мне, когда мы наконец встретились и я вскользь упомянул «Перезагрузку»: «Нет никаких научных доказательств, свидетельствующих об эффективности этого препарата. Исследований просто не было».

Но разве Группа по исследованию алкогольного похмелья не лучшая организация для проведения подобных экспериментов? Верстер так не считает. У него противоположный подход – он изучает похмелье с точки зрения его первопричины. И до тех пор, пока изучение этого предмета не будет завершено, он не видит смысла обращать внимание на что-либо вроде «Перезагрузки».

Сейчас Верстер придерживается теории, что виной всем неприятным ощущениям от похмелья являются аутоиммунная реакция и воспаление. И она совпадает с мнением других умных людей, с которыми мне удалось поговорить, включая доктора Спектора из проекта «Британский кишечник», автора «У барной стойки» Адама Роджерса и нескольких маркетологов средств от похмелья.

Когда я высказываю предположение, что, изучая определенные средства, вещества, химические элементы и ингредиенты, которые, по-видимому, облегчают симптомы похмелья, можно ближе подойти к первопричине, не говоря о снижении характерных симптомов, доктор Верстер отвечает мне с таким пренебрежением, что я чувствую, как в голове начинает расцветать запоздалое похмелье.

Пролетая над океаном по дороге домой, я просматриваю статьи, брошюры и свои записи. И тут наконец понимаю, что глутатион, о котором говорил Кляйс, и N-ацетилцистеин практически взаимозаменяемы. То есть, скорее, N-ацетилцистеин – прекурсор глутатиона. Однако других простых способов, кроме не вполне удобоваримого уравнения «порошок + жидкость = дрянной на вкус эликсир», получить глутатион в достаточном количестве не существует. В то время как N-ацетилцистеин вы можете принимать большими дозами в капсулах, и он превратится в глутатион прямо внутри вас. По крайней мере, мне кажется, что все именно так и работает.

Все больше интересуясь этой прелюбопытнейшей аминокислотой, я просмотрел много веб-сайтов и прочитал инструкции ко многим антипохмельным препаратам, использующим N-ацетилцистеин. Однако объяснения, почему глутатион способен облегчать похмелье, разнятся и вводят меня в ступор. Проще говоря, если эффект от него и есть, то он заключается в следующем: он минимизирует, если не прекращает вовсе, цепную реакцию организма в состоянии алкогольной абстиненции, защищая клетки вашего тела, разрушая ацетальдегид и уничтожая свободные радикалы, что можно рассматривать как помощь на всех этапах похмелья – от начальных до финальных симптомов. Или что-то вроде этого.

Возможно, самым неожиданным, по крайней мере для меня, оказался тот факт, что N-ацетилцистеин содержится в яичном желтке. И хотя эффект от него может быть не таким сильным, как от моих капсул, это все равно наводит на мысль о том, что древние рецепты с использованием совиных яиц, приписываемые Плинию, могут работать. Впрочем, как и классический английский завтрак.

Разумеется, исследований, которые бы могли это доказать, никто не проводил – что с ходу и отметил Верстер. Если уж на то пошло, сравнивая все исследования со своими, проведенными на родных, друзьях, знакомых и главным образом на себе, я начинаю думать, что мои испытания – в числе самых масштабных.

Из продуктов, недавно поступивших на рынок, мое внимание привлекла смесь новейших «тяжеловесов» из царства похмельных добавок. Средство под названием Party Armor («Доспехи для вечеринки»), производимое в Детройте, сочетает в себе опунцию, плоды говении, N-ацетилцистеин и несколько других ингредиентов. Думаю, очень скоро я отправлюсь в Мичиган.

В то же время благодаря Кляйсу я решил немного подкорректировать собственный рецепт на основе N-ацетилцистеина: теперь я буду принимать бо́льшую дозу после распития и перед сном, а не перед выпивкой или после сна, как предлагает большинство антипохмельных средств с N-ацетилцистеином. Я все больше убеждаюсь: принимать что-то на следующий день уже слишком поздно.

Седьмой перерыв

Убийственные вечеринки

Сегодня все сходятся в одном. Историки, гуманисты, экономисты, евангелисты, поэты, политики – да практически все согласны, что введение сухого закона в Америке оказалось ужасной затеей, которая была отвратительно воплощена и привела к результатам, противоположным задуманному. Уровень преступности повысился, сама она стала организованной, повседневная жизнь сделалась еще более опасной, тюрьмы переполнились, а экономика пострадала. Уровень коррупции вырос, как и уровень разобщенности, вера в государство угасла, уважения к власти становилось все меньше, а беззакония, опасных наркотиков на улицах и алкоголизма – все больше. Это было десятилетие самых ужасных похмелий – не говоря о психопатических галлюцинациях с Санта-Клаусом в главной роли.

В рождественский сочельник 1926 года в больницу Белвью города Нью-Йорка с криками, что Санта убьет всех бейсбольной битой, влетел какой-то мужчина. Он упал замертво, прежде чем медсестры сумели выяснить, что происходит. За ним в больницу, пошатываясь, заявился еще один рождественский крикун, а за ним еще и еще. К концу Рождества в больницах оказались сотни нью-йоркских гуляк, все они переносили муки ада, а более 30 человек умерло.

Какой бы невероятной и ужасающей ни была эта история, медицинские работники уже привыкли к подобным явлениям, а все благодаря тому, что экономист Ричард Коуэн назвал железным правилом сухого закона: «Когда наркотики или алкогольные напитки запрещаются, появляются более сильные их вариации, действие становится разнообразнее, их смешивают с неизвестными или опасными веществами, а обычные рыночные ограничения не действуют ни на производителей, ни на потребителей».

В начале эры сухого закона самым распространенным незаконным алкоголем на территории США был старый добрый канадский виски, контрабандой провозимый через границу между Детройтом в Штатах и Виндзором в Канаде. У нас, канадцев, была собственная прибыльная форма сухого закона: алкоголь нельзя было покупать и употреблять, но мы все еще могли его делать и продавать американцам – по контрабандным ценам. Впрочем, к середине двадцатых облавы на контрабандистов привели к тому, что производством алкоголя занялись сами американцы. Но как следует состаривать такой самогон было рисковым занятием. Поэтому, как напишет потом Иэн Гейтли: «Чтобы добиться того же эффекта, они добавляли тухлое мясо и мертвых крыс».

А затем появился самогон из технического спирта, который по закону Волстеда нужно было «денатурировать» – так правительство называло процесс добавления в спирт отвратительных химикатов, которые делали его непригодным для питья или как минимум отвратительным на вкус. Но, как замечает Дебора Блам в своей книге «Справочник отравителя», «бутлегеры платили своим химикам намного больше правительства, поэтому со своей работой они справлялись на ура».

И действительно, они «ренатурировали» так много испорченного спирта, что к 1926 году украденный и заново дистиллированный технический спирт стал основным источником алкоголя в Америке. А затем, словно участвуя в гонке химических вооружений, правительство вынудило производителей спирта увеличить количество токсичных добавок. Так, подчиняясь жестокой логике, которая только в условиях всеобщего помешательства эпохи сухого закона могла кому-то показаться разумной, правительство США принялось сознательно травить собственных граждан и весьма в этом преуспело.

«К середине 1927 года, – пишет Блам, – новые компоненты для денатурации спирта включали такие известные яды, как керосин и бруцин (алкалоид растительного происхождения, по действию напоминающий стрихнин), бензин, бензол, кадмий, йод, цинк, соли ртути, никотин, эфир, формальдегид, хлороформ, камфора, карболовая кислота, хинин и ацетон. Министерство финансов требовало повышенного содержания метилового спирта – до десяти процентов от общего объема. Именно это решение стало самым смертоносным».

Смерти под Рождество были только началом. К концу эры сухого закона в результате действия «федеральной отравительной программы», как называет ее Блам, умерло порядка десяти тысяч человек. Сегодня об этом практически никто не вспоминает, но тогда знали все. Во время пресс-конференции, прошедшей в 1926 году, нью-йоркский судмедэксперт Чарльз Норрис предупредил людей об опасности и ясно дал понять, кто во всем виноват:

Правительство знает, что даже яд не останавливает людей, которые хотят выпить. Однако они продолжают добавлять отравляющие вещества, несмотря на то что люди употребляют этот яд изо дня в день. И поскольку это действительно так, на правительство Соединенных Штатов нужно возложить моральную ответственность за смерти в результате употребления отравленного алкоголя, хотя и никакую юридическую ответственность возложить на него не удастся.

А кинозвезда, ловкий ковбой и красноречивый колумнист Уилл Роджерс добавил: «Раньше правительство убивало пулями. Теперь – квартами».

Сухой закон подпортил имидж Америки в глазах самих американцев, по крайней мере белой благополучной прослойки населения, не готовой лицезреть собственную подноготную. Поэтому, когда бутлегер благородных кровей Джордж Кэссидей – десять лет снабжавший первоклассным алкоголем тех самых конгрессменов, которые голосовали за сухой закон и помогали травить своих соотечественников, – пролил свет на происходящее (без имен) в серии статей для Washington Post, лицемерие и злоупотребление властью стали столь очевидны, что их нельзя было игнорировать. Как подметил судмедэксперт Норрис, умирали те, «кто не мог обеспечить себя дорогостоящей защитой и был вынужден иметь дело с дешевым пойлом».

Но убийственные вечеринки устраивали не только враждующие банды и республиканцы. Благодаря настоящей американской изобретательности и божествам типа Диониса и Диззи Гиллеспи, эра сухого закона стала эрой джаза, война с выпивкой – воскрешением Бахуса, и американцы отрывались как никогда прежде.

В скором времени в каждом большом городе было в два раза больше точек подпольной торговли алкоголем, чем когда-то салунов, и веселья – всеобщего веселья, где каждый чувствовал себя соучастником преступления, – тоже стало намного больше. Когда из-за одной стопки можно угодить в тюрьму или даже в морг, ты просто обязан ей насладиться. Бармены находили новые изобретательные способы скрыть вкус алкоголя сомнительного происхождения, поэтому коктейли набирали популярность. Мужчины и женщины, черные и белые – все вместе пили и танцевали под музыку, о существовании которой раньше и не знали. Ставки росли, как и желание простых людей забыться. Из-за разросшегося черного рынка и пробудившегося вкуса ко всему незаконному такие уличные наркотики, как кокаин, марихуана и героин, стали намного доступнее.

Так, среди новых коктейлей, новых наркотиков, новой музыки, мужчин и женщин всех вероисповеданий, цветов и классов, пьющих и танцующих ночи напролет в акте гедонистического протеста и восстания, и родилась современная попойка, приведшая к мощнейшему похмелью – первой Великой депрессии. Но это возрождение веселья – своего рода демократическая распущенность наперекор большому брату – уже было не остановить. С безудержной силой оно неслось от флэпперш до битников, от Blues Brothers до Beastie Boys и круглосуточных тусовщиков и дальше – до самого утра.

Часть восьмая

Тигр на крыше

В которой наш герой пересекает реку, а с ней и границу, напивается в Детройте, а потом наблюдает за восходом солнца в компании модели Playboy и разъяренного бенгальского тигра. В эпизодах – великие легенды бейсбола, богатейший индиец Америки и здоровенная кошка.

За каждой болезнью стоит запрет. Запрет, который исходит от предрассудков.

Алехандро Ходоровски

Пересечение границы между канадским Виндзором в провинции Онтарио и американским Детройтом в штате Мичиган обычно пробирает до мозга костей своими зловещими, если не сказать апокалиптическими обертонами. И сегодня не исключение.

Чем ближе я подъезжал к границе, тем больше разрастался столб густого черного дыма, образуя в небе облако. Знак сулил недоброе. И вот я с ним поравнялся: на обочине шоссе полыхал взорвавшийся кроссовер; уму непостижимо, что тут могло произойти. Машины спокойно проносились мимо; ни суперзлодея с базукой, ни пожарной бригады на горизонте. Притормозив, я подошел поближе и убедился, что человеческих тел, помимо моего, вокруг нет. Я вернулся в арендованный автомобиль и поехал в Америку.

На реке в месте пересечения границы всегда творились странные и весьма сомнительные делишки. Известно, что во времена сухого закона больше половины колоссального объема выпивки, что продавали, покупали и выпивали в США, переправлялось через эту реку, по ней и даже под ней. На собачьих упряжках по льду, на грузовиках под покровом ночи, с помощью тросов, протянутых сквозь каюты затонувших плавучих домов. Недолгое время алкоголь гнали даже по трубопроводу, проложенному прямиком от канадских винокурен.

В Детройте дела обстояли еще краше. Здесь контрабанду и сопутствующую преступную деятельность контролировала «Пурпурная банда». Это была группа харизматичных крутых парней еврейского происхождения, которым даже Аль Капоне не решился перейти дорогу, а предпочел сотрудничество.

Такая ситуация сложилась отчасти из-за того, что Детройт стал эдаким предвестником злой судьбы. Именно отсюда начинались рецессии, депрессии и даже запреты, свирепствовавшие здесь с максимальным размахом. В Мичигане сухой закон начал действовать в 1917 году – главным образом благодаря Генри Форду, который хотел, чтобы на его детройтском заводе рабочие были трезвыми. Так что к моменту, когда закон Волстеда утвердили в большинстве штатов, местные гангстеры уже работали на опережение, а бутлегерство в Мичигане стало второй по величине отраслью после автомобилестроения.

С другой стороны, свою роль сыграла и «Пурпурная банда». Неизвестно, откуда взялось такое название, но чем дольше они управляли городом, тем более маниакально жестокими и неистово экстравагантными они становились. Образ типичного детройтского гангстера восходит именно к ним: крепкий парень в щегольском, пропитанном сажей костюме насвистывает, сплевывая себе под ноги. И разумеется, чем бы им это ни грозило, они шли на дело – в том числе из спортивного интереса. Как ни крути, Детройт знаменит не только экономическими бумами и спадами, контрабандой и сухим законом, но и спортивными клубами: «Лайонс», «Тайгерс» и «Ред Уингз».

Во времена сухого закона насилия и нелегального спиртного в Детройте на душу населения приходилось больше, чем где бы то ни было. На пике американского бутлегерства в Нью-Йорке с населением в пять с половиной миллионов человек насчитывалось тридцать тысяч спикизи-баров, подпольных ночных клубов и притонов; в то же время в Детройте, где проживало менее миллиона, их было двадцать пять тысяч. При этом выпивка здесь оставалась вполне пристойной – в отличие от разбавленного, напичканного химией пойла, что доходило до центральных штатов и далее, самогона, в котором было больше метанола, чем этанола, или настоянного на дохлых крысах технического спирта.

Двадцатые и вправду стали десятилетием самых лютых похмелий в истории Америки, но только не для детройтских выпивох, они-то заливались качественным пойлом. Сам же город, по злой иронии, стал воплощенной метафорой похмелья. После всего пережитого Детройт в 2013 году объявил себя банкротом, дома в центре распродавались за доллар, а в вечерних новостях цитировали «Робокопа»[119].

Экономически, структурно, социально и исторически «город моторов»[120] – явное предостережение о том, что нас ждет по ту сторону: крах, упадок, отходняк. Но сейчас Детройт переживает отходняк второго дня, а раз так, то это идеальное место для похмельных дел, по крайней мере в теории.

Въехать в центр города сегодня довольно проблематично, но не из-за уличных разборок или роботов с пушками, а в связи с масштабным строительством и нехваткой дорожных указателей. Город перестраивают быстро, но целенаправленно. Чтобы оживить сердце города, здесь, как и в Амстердаме, придумали разнообразные меры поощрения для предпринимателей, девелоперов и инвесторов. По правде говоря, я здесь по той же причине, что и в столице Нидерландов: проверить на практике новейшее антипохмельное средство во время ужина с владельцем компании и большим количеством выпивки. Но на этом всякое сходство заканчивается.

Но если бутылочка голландского средства Reset выглядит как нечто футуристичное – она похожа на кристаллическую структуру, – то детройтский Party Armor Protection[121] выпускают в свинцово-черном цилиндре, имитирующем гильзу от дробовика: «Последний шот этой ночи». В то время как мои амстердамские экскурсоводы фокусировались на борделях, барах и галереях современного искусства, здесь все рассказы о городе сходятся к уличным бандам, машинам, сухому закону и профессиональному спорту.

Бей по среднему

Тот факт, что Аль Капоне и Бейб Рут[122] остаются самыми заметными фигурами Америки 1920-х, много говорит как о влиянии сухого закона на историю, так и о чудодейственной силе бейсбола. Разве не удивительно, что прожорливый и грузный пропойца, на вид не самый здоровый из когда-либо выходивших на поле игроков, оказался в числе величайших в истории? «Все просто, ребятки, – любил поучать Бейб, – будете столько же пить, курить, есть и трахаться, тогда и в спорте преуспеете».

Бейб Рут был настолько крепок физически, что даже похмелье было ему нипочем. Когда «Янкиз» приехали в Чикаго на гостевую игру, «Уайт Сокс» подрядили своего любимого бармена подливать Бамбино[123] столько сногсшибательного пунша, сколько в него поместится, а это немало. Как говорил его товарищ по команде Томми Генрих: «У этого парня не горло, а раструб тромбона». Рут напился в стельку и продолжал кутить до рассвета, после чего разгромил «Уайт Сокс» и пошел на другой конец поля узнать, где с ними вечером выпить.

Но Бейб был далеко не единственным удачно зашибающим бейсболистом, любившим приложиться к бутылке. Многие показывали лучшую игру, чувствуя себя не лучшим образом. Например, великий Микки Мэнтл, чей портрет когда-то украшал коробки пшеничных хлопьев Wheaties, в интервью еженедельнику Sports Illustrated признался, что его «завтрак чемпиона» на самом деле состоит из бренди, калуа[124] и сливок. Как-то раз, всего лишь через три недели после перелома лодыжки посреди выездной серии (что позволило ему с головой уйти в полноценный запой), его буквально выдернули со скамьи запасных в Балтиморе, где он отлеживался, пестуя очередное похмелье и свою несчастную ногу – что и собирался делать до конца игры. Однако еще утром врач команды допустил его на поле, и в конце седьмого иннинга его вызвали на замену.

Как писал его биограф Аллен Барра: «Позже Мэнтл рассказывал, что видел, как на него летят сразу три мяча, и решил бить по среднему». Разумеется, он выбил хоум-ран[125].

Слишком красивая история, чтобы удержаться от соблазна ее повторить. Вот что пишет Берт Рэндольф Шугар о Поле Уэйнере – игроке поколения между Рутом и Мэнтлом: «Если бы в бейсбольной энциклопедии Макмиллана похмелье было одним из статистических показателей, то лидером всех времен в этой категории с легкостью мог бы стать Пол Уэйнер. Ибо никто не мучился похмельем чаще, чем Уэйнер, который однажды на вопрос, как ему вообще удается отбивать мячи с бодуна, ответил: „Я вижу три и бью по среднему“».

Уэйнер с ядовитым прозвищем Большая отрава[126] придумал довольно впечатляющее и на редкость простое средство от похмелья: делать много сальто назад. По словам Бадди Хассетта, его соседа по комнате и команде «Бостон Брэйвз», Уэйнер «по пятнадцать-двадцать минут крутил обратное сальто, после чего, трезвый как стеклышко, был готов выйти на поле, чтоб отбить свои три мяча».

Нельзя обойти вниманием и Дэвида «Бумера» Уэллса – современное воплощение Великого Бамбино, сходство с которым он всячески подчеркивает. На счастье или на беду, он одарен сердцем, печенью, жаждой жизни и телосложением, как у легендарного игрока «Янкиз». Однажды Уэллса оштрафовали на две с половиной тысячи долларов за то, что он заявился на поле в старой форменной бейсболке Рута. Своего кумира он до сих пор носит на руках – в виде татуировки на левом (рабочем) предплечье с изображением Бейба, который принимает его, Уэллса, подачу.

После контрактов с «Торонто Блю Джейс», «Детройт Тайгерс», «Цинциннати Редс» и «Балтимор Ориолс» Уэллс обосновался в Нью-Йорке, где попросил «Янкиз» вернуть в обращение и присвоить ему номер 3, под которым раньше играл Рут. Но дали ему 33-й.

Уже в составе «Янкиз» чудаковатый Уэллс, продолжая заливать брюхо и прожигать жизнь, «рутифицировался» окончательно: он кутил ночи напролет с яростным ликованием, которое заставило бы его кумира гордиться или по крайней мере улыбнуться. К весне 1998-го слава Уэллса – добрая или дурная – гремела настолько громко, что его пригласили стать гостевым ведущим Saturday Night Live. На вечеринке после съемок он пил до рассвета, часок соснул, а уже в полдень вышел против «Твинс» и, пошатываясь, взобрался на свою питчерскую горку.

Отбить хорошую подачу совсем не просто – тем более с похмелья, но вот подавать – снова и снова и снова, – да так, чтобы никто не отбил или даже не добрался до базы за все девять иннингов, – такое практически невозможно. Это и называется «идеальной игрой». Вплоть до 17 мая 1998 года в истории Главной лиги бейсбола, а свой отсчет она ведет аж с 1880 года, такое удавалось только четырнадцати игрокам.

Однако Дэвид «Бумер» Уэллс вышел за грани возможного и вопреки всякому здравому смыслу отыграл пятнадцатую в истории идеальную игру перед целым стадионом орущих детишек (спасибо медвежатам «Бини Бэйби», которых раздавали на входе). По его же словам, он был «полупьяным, с налитыми кровью глазами, чудовищным выхлопом и раскалывающейся от зверского похмелья черепушкой».

Тигр на крыше (в глубине полночной чащи)[127]

Мне доводилось бывать на стремных вечеринках, но этой я бы присудил первый приз. Я сижу за огромным столом в банкетном зале одного из самых роскошных ресторанов Детройта. Напротив меня богатая русская наследница; она разводит скаковых лошадей в поместье на севере штата Нью-Йорк и забавы ради снимается для Playboy. Рядом с ней покрытый татуировками парень распутинской наружности; он только что запарковал автоколонну с клетками, в которых прямиком из Колорадо привез рысь, двух волков и бенгальского тигра. Компанию нам составляют дрессировщик диких животных, тренеры, еще две модели, хозяин вечера со свитой и Кейсон Торсби из Party Armor, который, кажется, обескуражен не меньше моего.

Сюда нас пригласил Дэвид Ярроу – всемирно известный английский фотограф, с которым Торсби познакомился прошлой ночью в клубе. Он же позвал нас поучаствовать в его фотосессии на рассвете, где он попытается как-то запечатлеть гостей, сидящих за этим столом, диких животных, припаркованных на улице, и солнце, всходящее над сгоревшими останками завода.

«Ну и что скажешь?» – спрашивает Торсби, обводя помещение рукой. Он все хотел придумать для меня необычный способ испробовать его Party Armor. И тут прямо нам на голову сваливается этот сюрреалистичный киношный замес из хэппенинга Энди Уорхола и фильмов «Мальчишник в Вегасе» в комплекте с русской наследницей, съемочной группой на крыше и тигром на поводке.

«О да, сойдет», – отвечаю я, и мы, допив «виски сауэр», принимаемся за бутылку красного.

Ярроу встает, чтобы произнести речь. Это широкоплечий мужчина с пристальным взглядом и властным голосом. После приветствия он вкратце рассказывает о предстоящих съемках и заканчивает словами: «Наслаждайтесь ужином, но, пожалуйста, не переусердствуйте. На рассвете вы понадобитесь мне в лучшем виде». Мы с Торсби чокаемся. Что может пойти не так?

Кейсон и его младший брат Шелдон придумали Party Armor, когда учились на последнем курсе, а Детройт был на грани банкротства. «Мы пили как все студенты, – говорит Кейсон. – Большинству хоть бы хны, а нам на следующий день было совсем худо. Кроме того, мы хотели остаться и поддержать свой город. Так что это показалось нам хорошей идеей».

Пусть это не самое очевидное объяснение, однако у Кейсона всегда была предпринимательская жилка, а его брат – химик по образованию и приверженец здорового образа жизни – много знал о БАДах. Так что, пока Кейсон изучал рынок, Шелдон занимался продуктом. Он обнаружил огромное количество веществ, способных облегчать похмелье, и задался вопросом, что будет, если соединить их все. В свою очередь, Кейсон анализировал отчеты потребителей и возможности рынка, а затем призвал на помощь современного гуру пищевых добавок.

«Манодж Бхаргава. Он живет здесь, в Мичигане, – произнес Кейсон с легким благоговением, будто я должен был знать, о ком он говорит. – Энергетик Five-hour Energy? Самый богатый индиец в Америке? Не слыхал?»

Оказывается, именно так называет себя Бхаргава – по крайней мере, в главной статье недавнего номера Forbes. Вездесущие бутылочки Five-hour Energy продаются по всему миру, и все же мало кто знает, что поначалу этот напиток он выпустил вдогонку к таблеткам от похмелья под названием Chaser[128].

«Chaser выстрелил. Не так, конечно, как Five-hour Energy, но он дал ему хороший старт».

Вот Кейсон и решил, что Бхаргава – именно тот, с кем стоит обсудить запуск собственного антипохмельного средства. Он местный, у него есть опыт, и опыт успешный. «Я позвонил ему напрямую и с места в карьер начал расспрашивать. Из того, что он рассказал мне об антипохмельных средствах, в двух вещах я уже убедился: в эти средства никто не верит, и все считают себя экспертами». Кейсон ставит бокал с вином и берет стакан воды. «Все они думают, что основная проблема в обезвоживании, решить которую было бы проще простого. И в то же время люди убеждены, что проблема похмелья неразрешима и, если б нашелся действенный ингредиент, о нем все б уже знали. Он занял бы все первые полосы, а я засветился бы в „20/20“[129] как самый востребованный человек года. В противном случае – это не средство, а развод».

Для Кейсона дело скорее в психологии потребителей и доступности средства, чем в самом средстве: «Оно должно быть настолько же легко доступно, как и выпивка. Именно в этом Бхаргава и преуспел. Таблетки Chaser появились во всех магазинах – Walmart, Walgreens, повсюду – и стали самым популярным средством от похмелья. Но даже это принесло ему всего 12 миллионов долларов, по крайней мере по официальным данным, хотя неизвестно, насколько эти данные точны. Выяснилось, что много упаковок остались нераспроданными и компании пришлось выкупать их обратно. Кто знает, сколько он на этом заработал, а сколько потерял? Это не суть важно. Ведь теперь он миллиардер. Он стал богатейшим индийцем в Америке, когда перестал бороться с похмельем и стал продавать пять часов энергии – что бы это ни значило. Это же просто охренительно!»

Напутствия гуру о том, что потребитель ленив и настроен скептически, не охладили энтузиазм братьев Торсби, и они поспешили занять нишу, которую освободил Chaser, своим напитком Party Armor. Шелдону удалось впихнуть в баночку объемом 64 миллилитра кучу всего: N-ацетилцистеин, глутатион, опунцию, расторопшу, всевозможные витамины и минералы – и напиток получился даже сносным на вкус.

Жонглируя БАДами и разрабатывая свою стратегию на миллиард, Бхаргава обнаружил еще одно обстоятельство: потребитель не любит таблетки, а вот выпить не прочь. А Кейсон был не прочь поучиться на чужих ошибках, чтобы ухватить свою удачу.

Ужин подходит к концу, гости возвращаются в свои номера и клетки, а мы с Кейсоном продолжаем кутить в городе. В баре мы встречаем его друзей. Эти приветливые парни клянутся, что Party Armor Protection работает как часы. Братья Торсби производят еще и Party Armor Recovery в белой банке для приема на следующее утро. На столе среди бокалов стоят оба напитка – черная и белая гильзы для дробовика.

«Помогают оба, и по отдельности, и вместе, – говорит Торсби, – но если берешь что-то одно – выбирай „Защиту“ и выпей перед сном».

«По моему опыту, утром уже поздно», – соглашаюсь я.

«Да уж, – говорит Торсби и берет белую банку, – но это тоже крутая штука».

Мне хочется спросить Торсби про ингредиенты обоих напитков – уточнить их количество, концентрацию и процентное соотношение, – но у него нет ответов. И дело не в том, что он не хочет раскрывать рецепт; он просто его не знает. За химию в этом уравнении отвечает его брат, а брата не видать.

Мы опрокидываем еще несколько рюмок, и Кейсон признается, что между ним и Шелдоном «произошел разлад», и как раз из-за Party Armor. Он не спешит выкладывать подробности, но видно, что расстроен.

К восходу солнца нас ждут на крыше вместе с тигром. Поэтому Кейсон предлагает «выпить на посошок» в баре моего отеля, где после очередного двойного Jameson мы вскрываем наши маленькие черные баночки и выпиваем их до дна. Вкус у напитка кисло-сладкий, терпкий – вполне приятный. Потом Кейсон отправляется домой поспать, чтобы заехать за мной через несколько часов.

Мне бы тоже стоило отрубиться. Но я знаю, что не так давно сенат одобрил положение, по которому наливать в Детройте будут еще три часа. А ведь в округе наверняка есть несколько интересных баров с историей. При таком раскладе я проснусь еще пьяным, а не с похмелья, и можно будет проверить, как Party Armor защищает еще и от этого. Кейсон выдал мне с собой целую обойму баночек, чтобы я мог как следует распробовать его средство, поэтому времени для экспериментов в менее экстремальных условиях у меня будет предостаточно. К тому же я б не отказался от еще одного стаканчика. В последнее время я и не отказываюсь.

За последние пару месяцев после возвращения из Амстердама я перепробовал больше средств, чем за весь прошлый год. Дома у меня стоят полупустые коробки Pretox, Drinkwell, Hangover Gone и Sobur – полученные в подарок от производителей. Некоторые справились с задачей весьма недурно, другие не сработали вовсе.

В то же время я усовершенствовал рецепт собственного зелья настолько, что теперь, мне кажется, оно превосходит все остальные. Я уже давно стал догадываться, что N-ацетилцистеин (NAC) и есть тот самый волшебный ингредиент, а поговорив с Кляйсом, понял, каким должен быть мой следующий шаг: увеличить дозу и, следуя советам создателей Reset и Party Armour, принимать средство в зыбкий момент между возлияниями и сном.

К тому же я нынче напиваюсь каждый вечер, а это хоть и несколько пугает, но явственно и недвусмысленно говорит о том, что я и вправду на пути к открытию.

Вкус свободы

По иронии судьбы сухой закон в Америке привел к тому, что алкоголь стал более приемлем в обществе и доступен тем, кому исторически его строже всех запрещали.

Во времена рабства за употребление алкоголя афроамериканцам грозили телесные наказания и даже смерть. Такие порядки бытовали во всех рабовладельческих обществах, за одним ярким исключением: спартанцы накачивали рабов до непотребного состояния, а их мучительное похмелье использовали как назидательное зрелище для народа.

Ну и конечно, женщины, которых на протяжении большей части человеческой истории воспринимали как собственность. Америке, этому оплоту свободы, понадобилось пройти через гражданские и мировые войны и пережить сухой закон, чтобы хотя бы приблизиться к признанию за женщиной данного ей Богом права напиться. Поэтому справедливо будет предположить, что, каким бы тяжким ни было похмелье, женщинам в целом приходится еще хуже.

Согласно некоторым научным исследованиям, женщины более склонны к похмелью, нежели мужчины, согласно другим – верно обратное. Но, строго говоря, они рассматривают лишь физические аспекты. Когда же дело доходит до метафизики, то тут и сравнивать нечего – ведь на протяжении истории женщин осуждали, даже когда они просто выпивали, а о том, чтоб напиться, и речи быть не могло. Так что им приходилось скрывать свое похмелье, по крайней мере от святош-женоненавистников.

Семейные терапевты Клаудиа Бепко и Джо-Энн Крестан пишут, что «неуправляемое поведение мужчин под влиянием алкоголя издавна считалось приемлемым и даже поощрялось», в то время как пьющие женщины воспринимались как «больные, порочные губительницы мужей и детей». Разумеется, это было обусловлено вопросами власти и секса: «В Риме около I века нашей эры закон запрещал женщинам пить. Римлянку, обвиняемую в употреблении алкоголя, сразу подозревали в супружеской измене, а за это могли приговорить и к смертной казни».

Столь непостижимая логика (пусть наказание и не всегда было таким суровым) пережила века и прослеживается почти в каждой культуре. Вот как по этому поводу высказывался в своей поэме трувер XIII века Робер де Блуа:

Та, что без меры льет в себя вино и поглощает яства,

Войдет во вкус и к буйным ниже пояса утехам.

В свою очередь, в песне «Water with the Wine»[130] с гениального одноименного альбома 1976 года Джоан Арматрейдинг поет об изнасиловании, которое пьяный мужчина совершает на свидании. В болезненном утреннем свете проблески воспоминаний становятся кошмаром наяву – повернув голову, героиня песни обнаруживает, что ее насильник все еще здесь, храпит на подушке.

Автору и исполнительнице песни, какой бы талантливой и неунывающей она ни была, не остается особого выбора, кроме как взять на заметку опыт Платона и в следующий раз разбавлять вино водой. А смиренный тон, в котором Джоан Арматрейдинг делится этим самонаставлением, говорит о том, насколько пугающе обыденной подобная травма может стать в патриархальном обществе.

Даже за пределами острой проблематики сексуального насилия точные исторические сведения или описания женского похмелья найти совсем непросто. Как написала мне дорогая подруга и замечательная писательница Табата Саути: «Женщины оставили меньше слов везде и обо всем. И похмельем своим хвалятся куда реже, чем мужчины. Мужчинам похмелье видится эдаким трофеем из похождений в землях, блуждать по которым женщинам исторически не полагалось. Мы можем пробраться туда лишь тайком и ненадолго. Пьяная или похмельная женщина – это не смешно; Фальстафа в женском обличье не существовало никогда».

Еще в 1987 году блестящая французская писательница и режиссер Маргерит Дюрас рассказывала, как воспринималось ее собственное пьянство: «Пьющая женщина – это как если бы пил ребенок или животное. Женский алкоголизм – всегда скандал, а женщина-алкоголик – это редкость, серьезный случай. Это пренебрежение божественным в нашей природе».

Неудивительно, что найти автопортрет художницы в похмелье не менее тяжело. Зато есть несколько известных изображений, созданных их коллегами-мужчинами – и нередко исполненных нежности. Казалось бы, Анри де Тулуз-Лотрек, калека, карлик и пьяница, бо́льшую часть времени проводивший в парижских кабаках и кабаре, мог использовать и собственный облик для картины под названием «Похмелье». Однако ж на холсте он изобразил утро Сюзанны Валадон.

Картина «Похмелье» (Сюзанна Валадон), Анри де Тулуз-Лотрека, 1887-President and Fellows of Harvard College, общественное достояние

Валадон, его собутыльница и соратница по искусству, была талантливой циркачкой, но в пятнадцать лет упала с трапеции. И хотя, когда Тулуз-Лотрек запечатлел то самое утро, им обоим было не больше двадцати, во взгляде Сюзанны читается смиренное понимание, что дерзкие мечты – удел прошлого, а все, что впереди, надежд не вселяет.

Тигр на крыше (соразмерный образ твой[131])

Солнце поднимается над восемью этажами сгоревшей фабрики и освещает усыпанную щебнем крышу, на которой в алеющем полумраке проступают фигуры. Высокая блондинка в черном кожаном плаще на голое тело держит в руках массивную цепь. На цепи сидит и фыркает бенгальский тигр, чья полосатая шкура пылает в лучах утреннего солнца. Дюжина мужчин в бейсболках, преимущественно темнокожие, расположились в разных позах меж покрытыми граффити дымоходами, грудами бетона и арматуры. Они смотрят на женщину и тигра, перемещающихся вслед за солнцем по искореженной крыше.

Каков предмет этой фотосессии – раса и пол? Власть и бессилие? Сковывающие нас цепи? Секс и стереотипы? А может, и вовсе ничего – и все это просто похмельный бред?

Чем выше поднимается солнце, тем более непредсказуемой становится ситуация – она выходит из-под контроля и за рамки кадра. Тигр начинает злиться, он уже готов выразить протест. И тут над нами застрекотали вертолеты полицейских и теленовостей…

Спустя несколько часов я уже в Торонто, а в вечерних новостях показывают, если можно так выразиться, сюжет: «В Детройте во время фотосессии на развалинах фабрики с цепи сорвался тигр». С земли, с воздуха, на осыпающихся лестничных пролетах заснят тигр, которому осточертело делать то, что ему велят. Ручная камера фиксирует это беспомощное упрямство в момент, когда татуированный Распутин идет на тигра с газонокосилкой.

Трудно понять, что есть что: восход или наваждение, грядущее или вымысел, поиск излечения или жажда докопаться до сути. Я даже не знаю, сработал ли Party Armor. Опьянение, трезвость и похмелье – все поплыло и смешалось. Но по крайней мере сейчас я дома. Мир все еще на месте. Тигр вернулся в клетку. А я отставляю опустошенные доспехи и беру чего покрепче.

Восьмой перерыв

Проснулся я утром

В голове дурман. Башка гудит. Мое сердце в огне. Бросает в жар. Солнце в глаза. Горечь во рту. От двери к кровати ведет вереница из зубов. Бокал вина в моей руке. Мухи в моей бороде. Один на полу. Не по себе. На часах 11:А постель пуста. И пусты небеса. Заснул в одежде опять. В дверь стучится беда. В кровати вчерашняя еда. Моя собака мертва. От блюза звенит голова. Блюз подмял под себя. И моя крошка ушла от меня.

Последняя строчка – это, конечно, квинтэссенция блюза: так глубоко и просто передает она момент осознания, что сердце разбито, словно так было всегда и останется навечно.

Проснулся я утром, ты ушла от меня.

Проснулся я утром, ты ушла от меня.

Один, в похмелье, и сердце разбито.

Эти 12 тактов блюзового квадрата с хлопковых полей в дельте Миссисипи стали известны как «проснулся я утром»-блюз. И пока, спотыкаясь и пошатываясь, они продвигались на север к Детройту и Чикаго – через Великую депрессию, мертвых собак, утраченных возлюбленных, отнятые за долги ранчо, – перенятые блюграссом и кабацким хонки-тонком, эти 12 тактов обернулись неистовым американским похмельем, известным ныне как рок-н-ролл.

Да, иногда в песнях люди просыпаются в хорошем расположении духа, страшно влюбленные, и за окном светит солнце. Но чаще всего совсем наоборот. Бесси Смит просыпалась в одиночестве. Роберт Джонсон не мог найти свои ботинки. Уоррен Зивон свалился с кровати. У Марка Нопфлера сломалось джакузи. А вокалист King Missile вообще потерял свой член, и ему пришлось отправиться на его поиски.

Отчасти «проснулся я утром»-блюз еще и о том, как вообще прожить этот день, который, как обычно, начинается с завтрака – или же его отсутствия, как в блестящей песне группы Chicago – «An hour in the Shower – A Hard Rising Morning Without Breakfast»[132].

Для тех, кто знаком только с поздним Chicago, то есть киношными хитами Питера Сетеры, которые частенько крутят по радио, уточним: эта композиция совсем из другой оперы. Эту рычащую, причудливую и непредсказуемую песню написал и исполнил Терри Кэт – великий, сильно пьющий и ныне покойный артист. Он жил на полную катушку и умер нелепой смертью – от случайной пули в голову. Его песни были фатально решительными и решительно фатальными. И, конечно же, мало просто прочитать слова, эту песню надо слушать – особенно начало, прежде чем день Терри разгонится до приджазованной кутерьмы и хаоса прогрессив-рока.

Но прочтите и текст, и вы увидите, что делает Кэт: он разворачивает синтаксис традиционного и столь плодотворного зачина и взывает к утреннему блюзу и похмелью, глядя им прямо в глаза. Как будто пьяный шутник, не смущаясь, пишет сомнительные стишки и при помощи голоса и драйва доводит их до кондиции:

Сегодня, когда я проснулся,

Утренний блюз напал на меня.

Но… я взглянул ему прямо в глаза.

И побежал в душ,

Где провел почти час.

И это было здорово.

Душ мне всегда помогает.

Мне становится легче,

Когда я вижу, как мой блюз

утекает в трубу…

Теперь можно позавтракать,

как обычно, ветчиной «Спэм».

Да, я мог бы есть ее весь день,

Но мне нравится только одна марка,

Которую я здесь не нашел.

Так что… придется искать

Запас напас.

О, как затянулась разлука,

Мой… обожаемый «Спэм».

Столь мучительная тоска по «Спэму»[133] – тоже часть традиции «проснулся я утром»-блюза, когда отчаянные оды, иносказательно подразумевающие секс, смерть или спровоцированную похмельем тягу к чему бы то ни было, возносят горячему кофе, сладостям, булочкам или овсяным хлопьям…

В «Illegal Smile»[134] Джон Прайн, чудаковатый похмельных дел мастер, проигрывает в «гляделки» тарелке с овсянкой. А в «Please Don’t Bury Me»[135] он даже до стола с завтраком не добрался: проснувшись, он выходит на кухню и тут же помирает. Можно подумать, что это самый короткий и самый фатальный из утренних блюзов, если бы не бутлег-запись Джими Хендрикса и Джима Моррисона, на которой они наяривают блюз, и в том числе песню со стремным названием «I Woke Up This Morning and Found Myself Dead»[136]; впрочем, даже эту строчку сложно разобрать сквозь их пьяный угар.

Разночтения вызывает даже самая знаменитая строчка Моррисона про похмельное утро – «Well, I woke up this morning / And I got myself a beer»[137] – в одной из сильнейших, полных горечи песен про опохмел. Рэй Манзарек, ставший фактически голосом The Doors после того, как Джим не проснулся однажды утром, а был обнаружен в ванной парижского отеля всего через девять месяцев после того, как Джими Хендрикса нашли в гостиничном номере в Лондоне, – так вот, Рэй говорит, что Моррисон написал слова «Roadhouse Blues», когда пробудился от трехнедельного наркотического сна, и на самом деле они звучат так: «Woke up this morning / And got myself a beard»[138]. Сначала воспринимаешь это как сюр, а потом становится страшно.

Как звучит эпитафия на могиле блюзмена?

«Этим утром я не проснулся».

Часть девятая

Там, за вулканами

В которой наш внезапно ставший одиноким герой просыпается в чистилище, переносит болезненные процедуры, учится ходить, покоряет несколько горных вершин, посещает пивной фестиваль, практически погибает, оказывается погребенным заживо и обнаруживает, что время – текучее. В эпизодах – Силен, Мартин Лютер и разбогатевший проныра.

Он пьян, он трезв, он в тяжком похмеле – все разом.

Малькольм Лаури. «У подножия вулкана»[139]

Я пришел в себя в параллельном мире – фантастическом, спиралевидном и оптимистичном – будто из снов грудного божества. С невероятной архитектурой храмов, минаретов, башен и сводов, вырастающих из самых глубоких недр земли. Поля и луга окрестных холмов перекинулись на крыши домов, будто округлые спины драконов, так что ландшафт и рукотворные постройки выглядели чем-то единым. Бассейны, фонтаны, сады и подземные гроты, соединенные каменными тоннелями и земляными мостами, – все это составляло лабиринт из пара, солнечного света и кристаллов.

По горизонтали это место занимало не более сорока гектаров у подножия Восточных Альп – но вглубь это была целая бесконечность. Вода, что текла через сеть бассейнов и в ванные комнаты постояльцев, поступала из глубокого древнего моря, нагреваемого земным ядром. В небо поднимались гигантские пассажирские воздушные шары, словно Икары с корзинами для пикника.

Горы вокруг – это спящие вулканы, и поэтому почвы здесь аномально плодородные, неустойчивые и притягательные: идеальное место для оранжевого вина и духовного единения. Здесь можно было спать, как спит монах в келье, залитой мягким светом свечи, где нет и следа технологического прогресса: ни телефонов, ни компьютеров, ни электрического света. В вулканических бассейнах, фонтанах и саунах спа-курорта одежда и купальники под строгим запретом. Люди наги, они излучают свет и красоту. Воздух пахнет сиренью, разносятся звуки флейты. Я делаю вдох и пытаюсь настроиться на оптимистичный лад, хотя чувствую я себя охренеть как скверно.

Я уже давно ощущаю себя мрачно и паршиво – будто, спотыкаясь, бреду под сюрреалистичную хмельную блюзовую песенку времен постмодерна, звучащую из моей разгромленной квартирки в Канаде, до литературного фестиваля в Хорватии, через подножье Альп прямо в чистилище. Я потерял свою девушку. Потерял все деньги. Потерял багаж. Я потерял таблетки от похмелья. Я сбился с пути, и вот я здесь, в этом странном вулканическом мире, задуманном как место равновесия и здоровья, во всеединой деревне из дерева, камня, терракоты и стекла – и ни одной прямой линии, куда бы ни кинула взор живая душа.

На протяжении веков честолюбивые негодяи, пропойцы и романтики всех мастей совершали аварийно-похмельную посадку и на более низких холмах, в надежде если не на спасение, то хотя бы на покой. Клемент Фрейд называл это «пристанищем, куда они возвращаются, когда их крылья временно подрезаны безответной любовью или катастрофическим проигрышем в карты».

Но это место на несколько порядков выше: передовой курорт космического уровня, в котором отдых и омоложение достигли своей энной степени. Спроектированный Фриденсрайхом Хундертвассером – художником и архитектором, о гуманизме которого ходят легенды, – как «самое большое в мире обитаемое произведение искусства» и построенный застройщиком-революционером Робертом Рогнером как «проводник между девственной природой и полным надежд человечеством», Рогнер Бад-Блумау – это романтичный, духовно-оздоровительный курорт, где применяются все виды целительных энергий – и где нет ни единого шанса от них скрыться.

Согласно табличке, вода в эти бассейны поступает из образовавшегося миллион лет назад океана, «герметично изолированного от воздействия внешней среды в результате тектонических сдвигов». Поднимаясь с глубины трех тысяч метров при температуре 110 градусов Цельсия, она «укрепляет кожу и способствует обмену веществ… улучшает кровообращение и оказывает целительный эффект на все тело». Даже если ты просто валяешься у бассейна, исцеление все равно тебя настигнет, поскольку эти источники находятся на «крайне чувствительной почве с большим количеством энергетических точек, центров жизненной силы и природного интеллекта».

И вот меня вынесло на этот небесный брег, и я более чем готов сдаться – полностью, всецело, без остатка – целительным силам мира сего. Я знаю, что детокс – это больше не процедура по скорейшему вытрезвлению пьяной сволочи. Но мне также известно, что пропащие люди вроде меня зачастую глухи к таким вещам и понятиям, как «жизненная энергия» и «природный интеллект», или, по крайней мере, у нас не получается их обнаружить. Так что первая же строчка брошюры, которую мне вручили по прибытии, прозвучала для меня как божественное предупреждение: «У одних нет возможности изменить свои привычки, а другие ее не осознают».

«Осознаю», – бормочу я, плавая в целебном озере Вулкания и слушая пан-флейты, доносящиеся из подводных динамиков. «Осознаю», – напеваю я, потягивая напиток из ростков пшеницы и голубики под баньяном в Саду Четырех Стихий. «Осознаю», – выдыхаю я, неистово потея в инфракрасной сауне, питаемой самим сердцем спящих вулканов. «Осознаю», – шепчу я, лежа голышом в пещере из соли, грузовиками завезенной с самого Мертвого моря и отлитой в сталагмиты с кристаллами. Звучит мягкая электронная мелодия, пульсирует подсветка. Мне велено дышать глубоко. Женский голос произносит мое имя. «Узнаю», – признаюсь я. И она выводит меня из пещеры солей Мертвого моря.

Хайди почти не говорит по-английски. Она укладывает меня на квадратную белую кровать в квадратной белой комнате. «Это процедура дренажа тела». Хайди тщательно выговаривает каждое слово, затем стягивает полотенце и сообщает мне следующее: процедура совсем новая, настолько новая, что я буду у нее первым мужчиной. До этого она проводила процедуру дренажа только женщинам. Но после этой процедуры я буду абсолютно чист. Чище, чем когда-либо. Согласен ли я?

Отвечаю, что согласен.

Она включает погромче Энию и разминает пальцы.

Но сила не только в пальцах Хайди, которые внедряются в мои забитые токсинами мышцы, переламывают меня, – у нее есть настоящее устройство для «дренажа тела»: маленький, невероятно мощный, смазанный гелем пылесос, который она вдавливает в мою плоть. Она разбирает меня на составные части и высасывает все поломанные детали. Машинка жужжит, а Хайди шепчет мне на ухо и все надавливает. Мои границы нарушены, я переполнен чувствами, от боли до возбуждения. И вот уже соли Мертвого моря изливаются из моих пор, из моих глаз, как будто все тело начинает рыдать…

Пока Хайди устраивает мне чистку, вытягивая яды из самых глубин, передо мной проносится серия воспоминаний, токсичный заводной апельсин, всполохи в кромешной тьме: расставание с Лорой, крах в Хорватии, полное разложение в Словении, бесконечная череда мерцающих эпизодов безбожного пьянства, которое и привело меня сюда.

Хайди спускается все ниже и ниже, покуда не добирается до почек. А они как каменная стена. «Почки». Я глотаю ртом воздух. Это слово по-английски ничего для нее не значит, и я начинаю лепетать что-то о запрещенных приемах, сходстве почек с фасолью, калифорнийских бассейнах в форме фасолины… Я разгромлен и утопаю в целебных руках Хайди, погружаясь все глубже и глубже, пока процедура не подходит к концу.

«Теперь ваши фасолины чистые, – говорит она. – Пейте побольше воды». И я пью побольше воды. Я притащил свой жалкий конструктор из печени, сердца и мозгов через океан, через все границы в это неземное святилище здоровья, и вот в конце самого целительного дня моей жизни я сижу в горячей вулканической воде и пью холодную вулканическую воду.

За время царившего бардака я утратил все: свои пожитки и чувство равновесия, любовь всей моей жизни и остатки здравого смысла, – и единственное, что ко мне вернулось, – это искореженный и изуродованный багаж, полный книг, которые я собирался подписать и продать, костюмов, которые я собирался носить. Такое впечатление, будто его сбросили с высоты трех тысяч метров где-то между Канадой и Хорватией. А мое средство от похмелья, недоработанное, но все же, попросту исчезло. Я имею в виду коробочку с таблетками, а не рецепт. Представляю себе каких-нибудь аптечных пиратов или невежественных старьевщиков, которые пытаются понять, что это за хрень им досталась.

Но я не теряю надежды пережить недавний лютый запой и затянувшееся пике даже без моих волшебных таблеток. Полагаю, что волна экстремальной детоксикации и очищения может вынести меня на плато некоторого равновесия, обойдя лавинообразное похмелье / сердечные муки, которым мне еще предстоит дать имя. Мне грустно, я совсем без сил, но присутствует и некий смутный оптимизм. Я всматриваюсь в звезды, допиваю вулканическую воду и иду в кровать под вулканом.

Я проснулся в раскаленной лаве, она обжигает и застывает. Головы мне не повернуть: окаменевшие мышцы раскалены докрасна, а кровь – как шипящий шлам. А теперь, пока я пытаюсь вдохнуть, кровать приобретает какую-то невиданную гравитацию – смертоносная черная дыра на краю вселенной, недолго вселявшей надежду.

Час или целую вечность спустя я дополз до края кровати, медленно и болезненно продираясь сквозь магму и невероятно густой воздух. Подняться и одеться уже за пределами моих возможностей. Не гнутся ни колени, ни локти, голова наполовину застряла в перекошенных жерновах кровати; руки превратились в куски стали, которые приволокли из кузни. Поднимаю их к сдавленной голове и стаскиваю себя на пол.

Пришлось собрать все силы и как следует поворочаться, но к утру (или в крайнем случае к обеду) я умудрился кое-как одеться и по коридорам Утопии побрел в халате Бад-Блумау расплавленный Железный Дровосек. Каждый шаг обожженных дребезжащих ног ударной волной бьет по внутренним органам. Даже если представить, что я доберусь до вулканических спа, то ведь там меня снова разденут, вот в чем ирония, и таких поводов для иронии – тысячи. Шаткой походкой я двигаюсь по Геометрической Тропе Восприятия и Исцеления, а они, словно псы, набрасываются мне на спину и тут же одерживают верх.

Это место до отказа набито всякого рода целителями, помощниками, гуру и прочими утешителями, и все они мне крайне необходимы. Но что я им скажу: У меня токсичная ци? Хайди хотела меня убить? У меня аллергия на жизненную энергию?

Вместо этого я спросил, как пройти в сауну, в надежде, что недуг выйдет вместе с потом. Как же мне херово. Я пробираюсь между золотыми парочками – лоснящиеся, обнаженные, безмятежные, они держатся за руки, поблескивают в клубах пара, а я чувствую их светлые взгляды на своей отталкивающей фигуре. Я как облезлый, забитый бродячий пес, спавший с обезьянами.

Я нашел свободный уголок и присел, а встать оказался уже не в силах. Здесь я и останусь, это и будет мое чистилище: буду сидеть в вулканическом кипятке с трехкилометровой глубины в окружении обнаженных австрийских голубков, в плену всеобъемлющего целостного дизайна, созданного художником, которого считают гуманистом и который написал на стене у меня над головой:

В ПРИРОДЕ НЕТ ЗЛА.

ЗЛО ТОЛЬКО В ЧЕЛОВЕКЕ.

Токсический шок

До недавних пор термин «детокс» обладал пусть несколько негативным, зато куда более понятным смыслом и означал неприятный процесс избавления от пут зависимости.

Сегодня Гвинет[140] этого мира достаточно накарябать это слово на чем угодно, от воды и воздуха до печенек, и мы без раздумий заплатим любые деньги за элементарнейшие средства или подвергнем себя череде малоприятных процедур: свечи в уши, клизмы, ножные ванны с рыбками, ощипывающими вашу плоть, – лишь бы уберечься от той клоаки неведомых токсинов, в которой все мы оказались. И все это в надежде стать свежее и стройнее.

При этом большинство медицинских экспертов пришло к выводу, что наш организм способен самостоятельно разобраться с заключенной в токсинах угрозой – благодаря таким допотопным дарам природы, как кожа, легкие и печень. Вот что говорит Эдзард Эрнст, профессор нетрадиционной медицины Эксетерского университета[141]: «Детокс-терапии не приводят ни к каким ощутимым результатам. Сторонники детокса не продемонстрировали ни одного метода, действительно снижающего уровень каких-либо токсинов в организме». Эрнст называет современные методы детокса «не просто ошибочными, но и опасными». Он имеет в виду, что люди чрезмерно увлекаются вещами, способными им навредить, полагая, что все можно исправить, стоит лишь подобрать правильный метод лечения.

Справедливости ради, отсутствие подтверждений путем традиционных научных исследований еще не означает, что они неверны. К этому выводу я пришел, наблюдая за исследованиями в области лечения похмелья, точнее, за очевидной нехваткой таковых.

Может, в этом повальном увлечении детоксом таится совсем иная угроза? Что, если перегруженному веществами телу пропишут какой-нибудь массаж или процедуру дренажа и вместо предполагаемого очищения и лечения это приведет к выбросу токсинов в ваш и без того загаженный организм?

Само собой, это вопрос риторический, но задаюсь им не я один. К примеру, Дин Ирвин отправился в спа после ночи обильных возлияний и потом написал для веб-сайта CNN статью под названием «Массаж, который испортил все»: «Первые 12 часов я был расслаблен и умиротворен, но потом вдруг почувствовал себя отвратительно. У меня началась пульсирующая головная боль, все тело ныло, меня бросало то в жар и пот, то в озноб и дрожь». Подобные симптомы, по мнению его массажиста, говорят о том, что массаж обеспечивает очищение организма, «заставляя ваше тело выводить токсины из кровеносной системы через потоотделение и лимфатическую систему». В ответ Ирвин выдвигает весьма разумную гипотезу: глубокий внутримышечный массаж «высвобождает уйму токсинов, дотоле надежно изолированных и не причинявших мне особого беспокойства».

В свою очередь автор научных публикаций, в прошлом профессиональный массажист, Пол Ингрэм предполагает, что на самом деле происходит нечто более вредное и опасное: интенсивный массаж не просто высвобождает существующие токсины, но и способствует их выработке в организме. В статье под названием «Отравление массажем» Ингрэм выдвигает предположение, что подобные процедуры могут фактически привести к легкой форме рабдомиолиза, некроза скелетных мышц. Эта патология, по сути, не что иное, как токсический шок (такое часто наблюдается у жертв автомобильных катастроф и землетрясений) при разрушении мышечных тканей, в результате которого клеточные структуры попадают в кровь. В зависимости от степени тяжести последствия могут быть любыми, от симптомов гриппа до мышечных спазмов и ощущения, будто тебя заживо погребли в кипящей лаве.

Учитывая все вышесказанное, вынужден предположить, что глубокий внутримышечный массаж, вне зависимости от того, насколько он «избавляет от токсинов», не лучший вариант исцеления от похмелья и может превратить спа в Восточных Альпах в эпицентр verschlimmbessern: храм баварского стремления сильно улучшить жизнь, сделав ее невыносимой.

Там за вулканами (и дальше в Альпы)

Я продлил пребывание в чистилище доктора Сьюза[142] до тех пор, пока ко мне не вернулась способность передвигаться. Затем я сел за руль и поехал дальше в горы.

Ведь конечный пункт назначения и цель, ради которой я сюда отправился, – это Октоберфест, и в особенности его «Похмельная лечебница»: гигантский палаточный городок на окраине Мюнхена, построенный в стиле военно-полевого госпиталя и посвященный бодуну. Прибывших со всего света свозят сюда отдохнуть и потусить, выпить и еще налить, а перебравших показушно берут под опеку помощники в сексапильных костюмах докторов и медсестер. Вот уже несколько месяцев я планирую этот визит вместе с интендантом госпиталя, который предложил мне повсеместный доступ плюс личную пресс-палатку – от меня требуется только осилить дорогу.

До Октоберфеста остается еще целая неделя, а с того момента, как я забронировал билеты, многое пошло наперекосяк, хотя я все еще стараюсь придерживаться плана. Мне не раз доводилось слышать истории из Старого Света про горное средство борьбы с похмельем, когда тебя сперва кипятят в гробу, а затем хоронят в сене. За этим я и еду. И так случилось, что на пути к той самой вершине оказался Престольный праздник в Альтаусзее – старинный ежегодный питейный фестиваль, успевший обрасти массой небылиц. По всем приметам посещение именно такого мероприятия гарантирует необходимое похмелье. Поскольку все гостиницы в Альтаусзее были переполнены, мне ничего не оставалось, как остановиться в следующем городке – Грундлзее.

Дорога туда обычно занимает не более двух часов. Но со всех сторон меня окружали Альпы, машина была родом из Хорватии и без навигации, а я имею привычку выбирать самую непопулярную дорогу (не только для побега из вулканического чистилища). Так что путь занял куда больше времени.

Когда я добрался-таки до своего номера, его нелепый романтизм вызвал у меня настоящую физическую боль: люкс открытой планировки, кухня перетекает в обеденную зону, рядом джакузи, потом диваны, кровать и огромные французские двери, за которыми открывается потрясающий вид на озеро. На противоположном берегу – замок со сторожевыми башнями, напоминающими сложенные крылья. Я откупорил бутыль дармового шампанского и постарался сконцентрироваться на похмелье, а не на сбежавших от меня девушках.

Спа подо мной тянется до самого пирса, так что из сауны можно выскользнуть прямиком в прохладную воду чистейшего озера. Но еще занимательнее в рамках темы альпийского похмелья оказались владельцы гостиницы. Seehotel принадлежит австрийским производителям самого продаваемого энергетического напитка в истории, так что половину мини-бара занимает алкоголь, а другую – Red Bull.

Чтобы не садиться за руль после алкогольного фестиваля, я решил пройтись пешком от города и озера Грундлзее до города, озера и фестиваля в Альтаусзее, делов-то – перевалить через один горный хребет.

«Если вы должны идти пешком, вы должны обходить горы вокруг, – сказал управляющий отелем, вручая мне карту и указывая путь. – Это займет два часа. Или два и половину…»

Спустя два с половиной часа я в глухой лесной чаще, на крутом склоне горы, и, кажется, я тут уже очень давно. Превозмогая себя, я взбираюсь к очередному повороту и замираю как вкопанный, чудом удержав равновесие в каком-нибудь шаге от края утеса, на самой вершине скалы.

Озеро и город Альтаусзее остались километром ниже. Переведя дыхание, я делаю шаг назад, подальше от края утеса, и вижу ближайшую смотровую башню. Осторожно забираюсь на нее и осматриваюсь. Город, из которого я шел, виднеется приблизительно на том же расстоянии, что и тот, в который я направляюсь. Вероятно, я не там повернул и вместо того, чтобы обойти гору кругом, полез вверх. Если бы здесь нашлось средство, способное окрылять…

Еще несколько часов слепого карабканья по неизменному краю утеса, и вот уже вокруг начинают сгущаться сумерки. Откуда-то издалека доносятся звуки фестиваля, но добраться до него у меня так и не получается. Поскальзываясь и спотыкаясь, я продираюсь сквозь заросли, лечу вниз по склонам и утесам, пока в конце концов, весь ободранный, насквозь мокрый от пота, с выпученными глазами, не выбираюсь из леса. И вот я у подножия горы, на берегу озера, но – не на том берегу. Я вижу город Альтаусзее, я слышу пение людей, но поют они на другом конце озера.

Я смотрел на тот берег, прикидывая варианты, но потом растущая, доселе затаившаяся глубоко внутри жажда пива не оставила мне выбора. Сбросив одежду, я запихиваю ее в рюкзак, а затем, полностью обнаженный, с рюкзаком за спиной, ступаю в темные воды озера и плыву. С противоположного берега меня озаряют вспышки света, разносится эхо.

Наконец, через шесть часов после выхода из Грундлзее и каких-нибудь десять часов после бегства из чистилища в Бад-Блумау, я выбираюсь из воды, напяливаю мокрую одежду, с трудом пересекаю поле и оказываюсь перед гигантским, сияющим входом. Внутри – другой мир: сотни золотоволосых людей в ледерхозе[143] и дирндлях[144] толпятся вокруг огромных столов, чокаются увесистыми кружками и подпевают духовому оркестру, выдающему «умпа-умпа».

В воздухе стоит запах пива, пота, сена, колбасок братвурст, меда и тыквы. Этот гигантский питейный зал, куда битком набился австрийский стар и млад, каждый год возводится заново силами местной добровольной пожарной команды. И все же он кажется вечным артефактом героической древности: как будто дурной вкус и сотовые телефоны внезапно оказались verboten[145].

Единственное, что не соответствует старосветскому баварству, – палатка Red Bull, установленная прямо напротив пивного зала, и беспрерывный поток людей между ними.

Крылатые быки

Что касается питейных заведений, традиций и похмелья, наиболее важные поворотные моменты в их европейской истории идут в следующем порядке: изобретение дистилляции, промышленная революция, катастрофа под названием «сухой закон» и окрыленный взлет Red Bull.

Как и любое из перечисленных явлений, Red Bull столкнулся со всеми возможными крайностями – от преклонения до проклятий. Особые противоречия вызывает его роль в похмелье. Утром с бодуна этот напиток способен поднять тебя с кровати и «окрылить», но смешай его с алкоголем накануне – и получишь целый букет новых коктейлей: «Бешеный Бык», «Бульдозер», «Глубинная бомба», «Спидбол», «Крученый по яйцам»…

Появившись в середине 80-х, этот напиток стал предвестником перемен и совершил своего рода революцию в ночных тусовках. Кое-что из обещанного сбылось, и теперь магазинчики на углу и бензозаправки как будто присягают держать в ассортименте не менее 300 наименований энергетических напитков. И многие из них позиционируются как напитки с двойным эффектом, способные взбодрить и воскресить. На банках молниевидным шрифтом нанесены слова типа «регенерация», «восстановление» и «реабилитация». Однако все еще не ясно, стал ли хоть один из этих напитков причиной коренных перемен в пьянстве и его последствиях, о чем свидетельствует широкий круг экспертов.

К примеру, на сайте «Похмельного рая» наш старый приятель доктор Берк пишет: «Вылечив тысячи похмельных синдромов (больше, чем любой другой доктор на земле), я заметил следующее: люди, за ночь принявшие более двух-трех энергетических напитков, просыпаются в невообразимо тяжелом похмелье… Когда я приезжаю к клиенту и вижу перед дверью дюжину пустых банок Red Bull, это всегда верный знак того, что дел у меня будет по горло». Берк признает, что «нам, безусловно, понадобится больше данных, чтобы сделать выводы, связан ли рост числа летальных исходов и показаний к диспансеризации с сочетанием энергетических напитков и алкоголя».

Доктор Йорис Верстер, основатель Группы по исследованию алкогольного похмелья, с которым мне довелось встретиться за чашечкой кофе неподалеку от Амстердама, занят сбором как раз таких данных. В свете выдвинутых в недавних исследованиях и докладах предположений, что алкоголь в сочетании с энергетиками опаснее классических коктейлей, он взялся проверить два общепринятых мнения: когда люди смешивают алкоголь с энергетическими напитками, то, во-первых, потребляют больше алкоголя и, во-вторых, энергетики маскируют ощущение опьянения. Результаты его исследования, проведенного на выборке из двух тысяч голландских студентов (и здесь важно упомянуть, что спонсировал его Red Bull), опровергли оба утверждения.

Следует отметить, что Red Bull официально никогда не продвигал свой энергетический напиток в сочетании с алкоголем, в то время как несколько других компаний – Four Loko, Sparks и Tilt – пробовали встать на этот путь.

Есть еще Purple – продукт, который на волне популярности «детокса» окончательно извратил это и без того запутанное понятие. На рынке Purple был представлен как антипохмельный энергетический напиток, он же коктейльная добавка, с рекламным слоганом «Выводи токсины по мере поступления»[146]. Генеральный директор компании Тед Фарнсуорт запомнился высказыванием: «Пейте его с водкой, пока не перестанете на ногах держаться, и, если у вас случится похмелье, я выкуплю у вас и напиток, и водку». Страшно и подумать, как может выглядеть подобная транзакция, когда то и другое уже вышло из несчастного потребителя.

Там за вулканами (холмы вернулись к жизни[147])

Это был один из тех вечеров, когда разбитый вдребезги и раскаленный докрасна (потому что в полной темноте взмыл слишком близко к солнцу) ты беспорядочно хлопаешь плавящимися крыльями и вдруг тебя подхватывает сверхновая бокала шампанского. Один из тех вечеров, когда ты, как заблудшая тварь, выползаешь из Черного пруда, не зная даже местного языка, и вдруг – бац – и вмиг все начинает сиять золотом, яркая вспышка в мозгу, и ты уже хозяин ночи: сотня новых друзей выпивают за твое здоровье и за величие твоей смерти, расплескивая кругом себя эль, а девчонка, с которой ты только что танцевал, теперь дирижирует «умпа-умпой». Один из тех вечеров, когда на каждом шагу тебя подстерегает опасность, но ничего страшного точно не произойдет; из тех, о которых не стоит рассказывать, поскольку на самом деле твоей та ночь так и не стала.

А вот следующее утро целиком и полностью твое. Проснувшись в полном одиночестве и опустошении, ты садишься за руль и поднимаешься все выше, выше и выше – в Каринтийские Альпы.

Мне и раньше доводилось видеть всякое (и в том числе фильм «Звуки музыки»), но к ошеломляющей остроугольной безграничности Альпийских гор я был не готов: во все стороны расходятся зеленые и голубые тона, будто ты попал внутрь выбитой из камня молекулы воды, будто смотришь на Землю с Луны. Я преодолел уже столько горных вершин, чего уж теперь пытаться их объезжать? Итак, до краев заправленный Red Bull, сраженный размахом мира и неожиданным откровением скалистых утесов, я беру курс напрямки.

Ни отбойников, ни ограждений, ничего, что могло бы помешать падению. Я поднимался все выше и выше и добрался аж до самых облаков, земля окончательно скрылась из виду, и за очередным поворотом, когда дорога начала уходить вниз, я уже перестал понимать, еду я или уже падаю. Я набрал скорость и выехал из облаков, каким-то чудом оставшись в пределах дороги, петляющей по склону горы, на затерянной планете, несущейся сквозь космическое пространство; и вот опять вверх, вверх, вверх, пока до меня не дошло: эта дорога ведет в никуда.

Построенная то ли для бесстрашных дровосеков, то ли для бесшабашных любителей снегоходов, то ли черт знает для кого, дорога только что была и вдруг исчезла. Уклон стал практически вертикальным, проезд сузился до невозможности: справа уходящая в небо скала, слева – добрых полтора километра свободного падения, так что попытка развернуться в подобных обстоятельствах несовместима с жизнью. Дальнейший подъем лишь усугубит ситуацию. Осознав свое положение, я начинаю паниковать, а моя четырехцилиндровая, четырехскоростная хорватская машина на механике начинает терять обороты, намереваясь вот-вот заглохнуть. Выжимаю одновременно сцепление и тормоз.

Теперь я в полной жопе.

Если я отпущу сцепление, то помчусь вниз по склону задом. Чтобы мчаться вниз передом, необходимо развернуться. Но от колеса до края обрыва не больше метра, а за ним один только воздух на километры вниз. Ноги начинают дрожать, а если они перестанут меня слушаться, то я покойник. Осторожно протягиваю руку и ставлю машину на ручник. Меня уже всего колотит, адреналин фонтаном хлещет в кровь. Сердце стучит, как молот о наковальню, и готово в любой момент выскочить из груди. Черт, я не хочу умирать! Прочистив горло, я говорю это вслух: «Черт, я не хочу умирать!»

В голове возникает последовательность действий, которые при молниеносном исполнении дадут мне шанс остаться в живых: снять машину с ручника, отпустить сцепление и тормоз и нещадно жать газ, подъехать к самому краю обрыва, стараясь не переехать через его край, затем стоп, и еще раз, то же самое, в обратную сторону. Проделывая этот маневр снова и снова, я смогу выиграть дополнительные дюймы, появится возможность развернуться, и машина сползет по дороге вниз, что, конечно, лучше пролетевшей полтора километра груды искореженного металла у подножья Альпийских гор.

В это пульсирующее и одновременно тихое мгновение я представляю, как меня найдут – пройдут, быть может, годы: скелет в моей одежде, потрепанный чемодан в багажнике, набитый непроданными книгами и неношеными рубашками, – загадка для следователей. Крепко сжимаю руль левой рукой, а ручник правой, разминаю пальцы ног и делаю глубокий вдох…

Через несколько часов – хотя часы озадаченно показывали, что прошло несколько минут, – моя хорватская машинка развернулась передом в сторону спуска, а я насквозь промок от пота. Медленно выехав из грязи на гравий, затем на каменистую дорогу и в конце концов на асфальт, я остановился у обочины. Выбравшись из машины, я тут же проблевался. Затем улегся на спину, уставился во вращающееся надо мной небо и пролежал так очень, очень долго.

Когда в конце концов я добрался до уединенного курорта Альмдорф Сайнерцайт, он оказался ровно тем, на что я надеялся: местечко на вершине альпийской горы, где можно встретить и мифического гуру-затворника, и состоятельного монаха-воина, проходящего курс тренировок, и залечивающего раны шпиона.

Еще это место снискало популярность среди влюбленных в природу молодоженов: здесь они могут своими руками нарубить дров и нагреть деревянную купель прямо на террасе перед двухэтажным бревенчатым домиком. Сидя в купели и попивая местное игристое, они свысока взирают на мир, еле заметный далеко внизу. Ну, а я сюда прибыл, чтобы меня сварили в гробу и потом похоронили в стоге сена.

Где именно родилась идея купаться в Kräuter-Heubad – ванной с высушенными травами, – сказать трудно. «Да вот прямо здесь», – говорит женщина с иссиня-черными волосами и зелеными, светящимися глазами, жестом указывая на раскинувшиеся в густых сумерках горы, склоны и долины под нами. Открыв дверь, она проводит меня вниз по крутой каменной лестнице в освещенный свечами каменный подвал.

Перед ревущим очагом – деревянный ящик с откидной крышкой, наполненный испускающей пар водой; размером он под стать человеку. Раздеваюсь и залезаю внутрь. В закрытом состоянии крышка достает мне только до плеч, так что у меня есть возможность наблюдать, как женщина подходит к полыхающему в раскаленном очаге огню, над которым висит на цепях гигантский черный котел. В котле заваривается добрая сотня скошенных с окрестных склонов целебных трав; женщина зачерпнула из котла почти кипящую воду и вылила ее в гроб через отверстие в ногах. А я просто лежу в мерцании огня – так странно, так неожиданно пришло умиротворение, впервые за целую вечность. Закрыв глаза, залегаю в безмятежный дрейф.

Когда пришло время, я вылез из воды, и женщина провела меня от гроба к постели из сена. Покрыв меня простыней, она накидала сверху еще гору сена. Вес дал ощущение тяжести и благодати, и меня захлестнули воспоминания: сынишка спит у меня на груди, я ощущаю его тепло, прикосновение его кожи, и наши дыхания сливаются воедино. Именно из этого места на груди вытекает и растекается по всему телу безбрежный океан боли. Я позволяю себя похоронить.

Наконец черноволосая зеленоглазая женщина откапывает меня и поливает маслом, подготавливая к полному массажу тела.

– В прошлый раз, – говорю я, – я после такого чуть не помер.

– Тогда я буду нежнее, – отвечает она.

Когда женщина убирает руки, я ощущаю себя будто во сне, стоящим в багровом халате. Шаг за шагом я поднимаюсь вверх по каменной лестнице и из недр земли выхожу прямо на горный воздух. Ярко-синие небеса усыпаны золотыми звездами. Я ужинаю прямо под ними, потягивая оранжевое вино. Это моя последняя ночь среди вулканов, и я чувствую себя как воскресшее животное, достаточно окрепшее, чтобы вернуться назад, к жителям городов.

Пьяный Силен

У Овидия в «Метаморфозах» описан спонтанный триумф, в ходе которого Дионис, вернувшись после шумных приключений, проезжает по улицам города в колеснице, запряженной дикими кошками… А за ним следует Силен:

Рысей, впряженных четой, сжимаешь ты гордые выи

Силой узорных вожжей: вакханки вослед и сатиры,

С ними и пьяный старик, подперший дрожащее тело

Палкой. Не крепко сидит на осле с провисшей спиною[148].

В пантеоне сверхмогущественных олимпийцев Силен был наименее привлекательным: пухлый незадачливый Билиус при пропойце Дионисе, эдакий мифический Галифианакис[149]. Вот что бывает, когда заливаешься как бог, даже если ты и есть бог, но ты – не Дионис. Бородатый, располневший Джим Моррисон, веками ссущий во французскую ванную. Элвис в кожаном прикиде, которому суждено палить по телевизору в Грейсленде до скончания времен. Он похмельная противоположность неуязвимому Дионису. Я разглядываю один из шедевров в «Старой пинакотеке» Мюнхена, и ощущение, что мы с ним родня по несчастью, не покидает меня.

Картина «Пьяный Силен», Питер Пауль Рубенс. Bridgeman Images, общественное достояние

Картина «Пьяный Силен» Питера Пауля Рубенса была написана около 1618 года и, помимо авторства, примечательна по нескольким причинам. На протяжении истории Силену не доставалось ничего кроме кутежей и унижений, при этом ему удалось сохранить удивительное добродушие – он не устает отпускать шутки в собственный адрес и, даже падая с осла, не пытается смягчить падение, но по-прежнему размахивает руками. Однако Рубенс запечатлел Силена в состоянии, похожем на внутреннее опустошение. Этот мотив художник подчеркивает, подставив собственное лицо с выражением неловкости и досады к телу обрюзгшего бога, который неуверенно бредет через вакханалию нимф и сатиров, наделенных обликами ближайших друзей самого Рубенса. Они наблюдают за его стараниями со снисходительной, но неизменной ухмылкой.

Там за вулканами (попытка продвинуться вперед)

С тех пор как я спустился с гор, мои дела пошли плохо. Я надеялся вернуться к своему поиску современных методов лечения. Но изготовители австрийского средства от похмелья Kaahée растворились вскоре после того, как я переговорил с ними еще из Канады. То же самое произошло с немецким средством Cure-X – похоже, такого средства больше нет.

И теперь все, ради чего я проделал весь этот путь и оказался в осеннем Мюнхене, кануло в воду, ну или утопает в кеге пильзнера.

«Это запутанная история», – говорит Джулиано Джаковацци, пристально всматриваясь в кружку пива. Мы сидим в пивном зале, где любил бывать Гитлер. Джаковацци – итало-южноафриканский организатор вечеринок и глава «Похмельной лечебницы» – или, по крайней мере, был главой, пока власть неожиданно не переменилась, а его партнеры по бизнесу не смылись, прихватив с собой тенты, баннеры и сексапильные костюмы для медперсонала. Ну или как-то так.

Разумеется, ситуация еще сложнее, но для нас главное, что «Похмельной лечебницы» не будет, во всяком случае с Джаковацци у руля. Я вернул прокатный автомобиль и остался без жилья, а найти его в Мюнхене накануне Октоберфеста практически невозможно.

«Мой приятель сказал, что ты можешь заночевать у него на диване, – предложил Джаковацци, стараясь мне помочь, – а можешь заценить Стоктоберфест».

Экстремальное палаточное приключение для юных тусовщиков на всю голову. Стоктоберфест, вероятно, сильно смахивает на «Похмельную лечебницу», только без медицинского профиля. А Джаковацци надеется добыть мне палатку.

«Покатит, – безучастно отвечаю я, – еще один шанс вписаться в приключение». Но, по правде говоря, с меня уже хватит. Меня тошнит от одной мысли о приключениях. А Мюнхен на Октоберфест – это последнее место, где я хотел бы сейчас оказаться. Да еще и без койки, где можно было бы приклонить измученную голову. А распоследнее место в самом Мюнхене, где я хотел бы оказаться, – этот дурацкий, известный на весь мир, забитый до отказа пивной зал, в котором трезвенник и будущий фюрер притворялся, что выпивает за компанию. В туалете развешены таблички, напоминающие иностранцам на языке пиктограмм, что в Баварии принято мочиться сидя.

Когда пивной зал закрылся, я потаскал свой багаж по улицам, помочился в фонтан на городской площади – в надежде, что появятся немецкие копы и попросят меня сделать мои дела сидя. А потом выбросил осточертевший, раздолбанный чемодан в фонтан. Чемодан наполовину погрузился под воду и стал похож на труп, обнаруженный на месте преступления, суть которого так и останется неразгаданной.

Похмелья мира

Когда мне было за двадцать, я успел пожить повсюду в Мексике. И прежде чем взяться за эту книгу, практически все сведения о похмелье я почерпнул именно там. В прибрежном городке я подружился с местным доктором, и за полдюжины бутылок сервезы[150] в денежном эквиваленте он загонял шприц с витамином В12 и «Торадолом»[151] (сэкономленном на ликвидации последствий недавнего землетрясения) прямо в вену на руке. И это была рабочая смесь – во всяком случае, я вновь мог пить. Как и большинство мексиканцев, доктор Васо называл похмелье cruda, означающим «суровость». Произносил он его так, что мне казалось – вот идеальное слово для бодуна. А затем я перебрался в Испанию.

Там говорят resaca – так обозначают всё, что остается на берегу после прилива: обломки кораблекрушений и выброшенный за борт груз, принесенный подводным течением или океанским штормом. Что, кроме, пожалуй, слова hangover, способно вместить в себя столько поэзии и пластов смысла?

С этим вопросом я и оказался здесь, в залитой солнцем комнате с белыми стенами, где из невидимых динамиков разносятся ласковые звуки водопада и тропических джунглей. Это футуристичное немецкое здание больше смахивает на оздоровительный спа-центр, чем на офис всемирно известного рекламного агентства. Вид из окон и проекция на стенах создают такую игру света, при которой висячие сады за окнами и обтекаемой формы коридоры и конференц-залы сливаются в единое целое. Передо мной на столе лежит маленький, черный, покрытый ворсом квадрат. Такое чувство, будто из чистилища я так и не выбрался.

«Это последний экземпляр, пушистенький… – говорит Мартин Бройер из Havas International, указывая на лежащую на столе книгу, – это прототип. Можете взглянуть».

Die 10 Berühmtesten Kater der Welt, или «Десять самых известных в мире похмелий» – это детище рекламной кампании, созданной Бройером и его командой для продукта под названием «Томапирин». Средство продается в Германии и Австрии, в его состав входит ASA (аспирин), парацетамол («Тайленол») и кофеин. Это эквивалент американского препарата «Экседрин» и британского «Анадин»; его рекомендуют при мигренях.

Но, как и любое действенное обезболивающее, «Томапирин» пользуется особой популярностью в периоды и в местах, где похмелье принимает угрожающие масштабы (к примеру, под Новый год продажи бьют рекорды). Так что, получив заказ, Бройер решил творчески подойти к вопросу и выжать из ситуации максимум, чтобы при одной только мысли о похмелье люди тут же вспоминали про «Томапирин».

В Германии похмелье называется Kater, то бишь кот.

«Идея заключается в том, чтобы объять понятие, – говорит Бройер, пока я открываю книгу, – и задаться вопросом, что оно на самом деле такое. Вызывает ли оно те же самые чувства в разных частях света? Есть ли у него оттенки смысла?»

Изначально была идея обратиться к художникам из разных стран, чтобы они нарисовали свое национальное похмелье и местное средство от него. Но когда известный немецкий уличный художник Деннис Шустер предложил вариант с перебравшим котом, исполненным в динамичной, при этом вневременной технике ксилографии, образ настолько вписался в концепцию проекта, что этот буквальный кот стал графическим эвфемизмом для всех десяти похмелий со всего мира.

Я уже листал эти страницы онлайн. Мне нравятся как сами изображения, так и общее ощущение от книги. Вот только, получив перевод сопроводительных надписей, я был несколько сбит с толку: лишь несколько определений и еще меньше предложенных средств – хотя все и хорошо знакомые – соответствовали моим собственным изысканиям.

Но Бройер лишь пожимает плечами: «Это же не всерьез, а чтобы вы думали и чувствовали по-новому. Скажем, мы хорошо известны красочными многоцветными рекламными кампаниями. Но тут никаких цветов. Похмелье не цветное. Скорее темное. Рисунки, да, веселенькие – потому что выпивать весело. И в то же время они темные. Всем нравится вечер накануне, но никто не любит следующее утро. Кот ясно дает это понять».

Вот он, этот кот, за которого я благодарю Денниса Шустера. Сопроводительные (и порой озадачивающие) тексты переведены с немецкого, затем отредактированы или пересказаны ради экономии места.

Иллюстрации из книги «Десять самых известных в мире похмелий», Деннис Шустер

1. Kater (Германия)

Происхождение: Пиво под названием Kater (кот), популярное в XIX веке среди немецких студентов.

Средство: Свежие совиные яйца. (Как обычно, это «лекарство» приписывают Плинию. Вместе с тем в книге проницательно отмечено, что в совиных яйцах содержится цистеин.)

2. Tømmermænd (Дания)

Происхождение: Tømmermænd значит «плотники». Датские плотники отмечали рюмкой каждую новую балку.

Средство: Каминный пепел в стакане молока.

3. Hangover (США)

Происхождение: Озадачивающее объяснение с участием американских поселенцев, наделов земли и соревновательных попоек, где словом overhang, «излишки», называлась главная награда – земельная собственность.

Средство: Смолотые клювы ласточек, смешанные с миррой в пастообразную массу, принимать внутрь.

4. Resaca (Испания)

Происхождение: Переплетение спокойного каждодневного прибоя с неким абстрактным обозначением некорректного жеста, которым гости прибрежных ресторанов подзывают испанских официантов.

Средство: Натереть подмышки половинками лимона.

5. Babalas (Южная Африка)

Происхождение: Позаимствованное, насколько известно, из древнего языка зулу слово с очень простым значением – «утро после вчерашнего».

Средство: Маринованные овечьи глаза в томатном соке.

6. Gueule de bois (Франция)

Происхождение: Переводится как «деревянная морда», отсылает разом и к ощущению, когда проснулся с полным ртом стружки и опилок, и к традиции выдерживать коньяк в деревянных бочках.

Средство: Измельченный чеснок в красном вине.

7. Suri (Бавария)

Происхождение: Возможно, невнятно произнесенное sorry?..

Средство: Добавить два яичных желтка в рюмку коньяка и влить в миску супа с лапшой.

8. Baksmälla (Швеция)

Происхождение: (В оригинале приведен очень сложный вариант с упоминанием навоза и столешниц. Однако если прямой перевод верен, то пояснения излишни.) Перевод – отдача.

Средство: Классическое сочетание угря с миндалем.

9. Похмелье (Россия)

Происхождение: (Опять же, если перевод верный, нет почвы для долгих рассуждений.) Перевод – пьяный ступор, головокружение.

Средство: Растворите сигарету в большой чашке кофе. Посолите и поперчите смесь, посмотрите на все это с отвращением и дайте себе клятву не пить больше никогда в жизни.

10. Krapula (Финляндия)

Происхождение: (Вероятнее всего, означает «брюзгу» (crab), а не «дерьмо» (crap). Однако разобрать представленное объяснение оказалось делом неоправданно утомительным. Так что я нашел решение.) Перевод – дерьмо.

Средство: Воткнуть 13 булавок с черными головками в пробки от бутылок, которые привели к этому кошмару.

Сотни таких красивых маленьких черных книжек, но без пушистой обложки были розданы на немецком арт-фестивале, гости и участники которого выпивают всю ночь напролет. И реакция была поразительная. Книжка получила приз за дизайн, а рисунки из нее продолжают пользоваться широкой популярностью, их нелегально перепечатывают, ими восхищаются.

И пусть прилагающийся текст вызывает некоторые сомнения, я остаюсь фанатом этой маленькой черной книжицы; в сущности, меня впечатляет сам факт ее существования.

Я уже привык видеть, как компании идут на всё, чтобы между их продуктом и похмельем не возникало никаких ассоциаций (даже если продукт разрабатывался специально для бодуна), и как местные законы запрещают говорить о лечебных свойствах. То, что Бройеру удалось провернуть такое без скандала и неприятных последствий, идет вразрез с прописными истинами этого рынка.

Сам Бройер этого словно и не осознает. «А в чем конфликт? – спрашивает он так, будто и правда удивлен. – Если продукт помогает от похмелья, почему бы так и не сказать? Кроме того, чаще всего люди лечатся не бараньими глазами в томатном соусе или еще чем-нибудь из этого списка. Чаще всего люди принимают аспирин, но наше средство лучше».

Взяв маленькую черную книжку и открыв ее на последней странице, он начинает вслух переводить: «И, к слову, если хотите избавиться от похмелья быстрее, вам поможет „Томапирин“. Просто чтобы вы знали».

«Просто и понятно, правда же?» – говорит он, откладывая книгу.

Там за вулканами (некуда идти)

Я стараюсь уснуть в палаточном лагере, под завязку набитом юными алкотуристами в состоянии нечеловеческого опьянения; они блюют и вырубаются в чужих палатках. Я уже наряжался в ледерхозе и пил пиво из гигантской пивной кружки, сидя в циклопическом тенте, пока Арнольд Шварценеггер дирижировал духовым оркестром. И вот теперь мое путешествие, моя книга, да и вся жизнь подошли к моменту, когда я окончательно убедился, что на Октоберфесте делать мне больше нехрен. Меж тем до обратного рейса в Канаду остается еще несколько дней.

Я, конечно, хочу увидеться с сыном, но в целом – ужасно боюсь возвращения туда, где все еще горят мосты. Мне не хочется оставаться не только здесь, но вообще где бы то ни было. В голове и теле продолжается вулканическая активность, у меня совсем не осталось наличных, кредитка опустошена, и любой новый план выглядит нелепее прежнего. Я чувствую себя как старый, обрюзгший от выпивки Силен, который бредет неизвестно куда по планете, носится по горам, мочится в фонтаны, вырубается в окружении нимф и сатиров в лужах слез и баварского пива. Надо со всем этим завязывать.

Сажусь в автобус с пригоршней монет и прошу водителя отвезти меня за город – чем дальше, тем лучше. Он выбирает пару монет побольше и приблизительно через час, доброжелательно кивнув, высаживает меня в маленьком городишке, название которого навсегда останется для меня тайной.

На остаток мелочи я покупаю бутылку вина, большую колбаску, буханку хлеба и аспирин и бреду дальше по дороге. Выйдя из городка, я нахожу тропу, ведущую в лес. Так я иду и иду, а когда начинает темнеть, схожу с тропы и иду дальше.

Девятый перерыв

Аспирин или боль

Впервые препарат ацетилсалициловой кислоты был получен в 1897 году. До этого практически все обезболивающие обладали наркотическим эффектом. Тот факт, что аспирин и похмелье появились в нашем лексиконе – а заодно и в общественном сознании – в одно и то же время, вероятно, больше, чем простое совпадение.

Чтобы найти упоминание о похмелье в литературе, написанной до XX века, придется как следует покопаться. Зато за последующие сто лет похмелье стало одной из самых распространенных тем в художественной прозе. Всякий писатель, серьезно относящийся к повествованию, рано или поздно пробует перо в описании таких сюжетов, как любовная сцена, сцена смерти, сцена возвращения домой, а теперь еще и «похмельная сцена». Современная литература настолько переполнена ими – не говоря о затуманенных взорах, трясущихся руках и красных глазах, – что задача по составлению полного перечня похмельных сцен может оказаться невыполнимой.

Как поцелуй для любви, как саван для смерти, как детская спальня для возвращения домой, так аспирин для похмелья – это и физическое воплощение, и условный код. Но стоит потянуть за эту метафорическую ниточку, перед вами откроется чертова пропасть. Эпизодов с аспирином наберется на еще одну книгу. Вот только некоторые из них.

В романе Хемингуэя «Прощай, оружие!» 1927 года мы находим любовь, смерть, возвращение домой, аспирин – и все в одной сцене:

– Это австрийский коньяк, – сказал он. – Семь звездочек. Все, что удалось захватить на Сан-Габриеле.

– Вы там были?

– Нет. Я нигде не был. Я все время был здесь, я оперировал. Смотрите, бэби, это ваш старый стакан для полоскания зубов. Я его все время берег, чтобы он мне напоминал о вас.

– Или о том, что нужно чистить зубы.

– Нет. У меня свой есть. Я его берег, чтобы он мне напоминал, как вы по утрам старались очиститься от «Вилла-Росса», и ругались, и глотали аспирин, и проклинали девок. Каждый раз, когда я смотрю на этот стакан, я вспоминаю, как вы старались вычистить свою совесть зубной щеткой[152].

Истории о Дживсе и Вустере П. Г. Вудхауса выходили с 1918 по 1975 год – и этот период пришелся как раз на первые шестьдесят лет литературного похмелья. В этих рассказах полно ситуаций, в которых требовался аспирин. В романе «Не позвать ли нам Дживса?» Вустер пытается разобраться, что же произошло предыдущей ночью.

– Дживс, – простонал он, – я просто не знаю, с чего начать. У вас нет при себе аспирина?

– Конечно, есть, милорд. Я сам только что принимал.

Он достал жестяную коробочку и протянул Биллу.

– Спасибо, Дживс. Можете закрыть, но не щелкайте громко.

– Не буду, милорд[153].

Роман «У подножия вулкана» Малькольма Лаури – это плохо замаскированная автобиографическая повесть о распутстве и сердечных страданиях британского консула, который шатается по Оахаке, как похмельный бродячий пес. Лишенный любви, душевного равновесия и прочих утешений, он хватался то за алкоголь, то за аспирин, пока не помогало уже ни то, ни другое.

Он вскочил на рассвете с постели, оглушенный алкоголем, и бормочет: «Тьфу ты черт, какая же я скотина!» – вскочил, потому что нужно проводить жену на первый автобус, но все напрасно, она уехала, и на столике, где сервирован завтрак, лежит записка: «Прости мою вчерашнюю истерику, ты обидел меня, но это, конечно, не оправдание, и не забудь выпить молока», а снизу приписано, вероятно, после минутных сомнений: «Милый, больше так продолжаться не может, это невыносимо, я уезжаю…» – и… смысл записки не доходит до него, а вместо этого совсем некстати вспоминается, как минувшей ночью он долго толковал с барменом про какой-то пожар, – и зачем он сказал свой адрес, ведь теперь полиция найдет его без малейшего труда, и почему бармена звали Шерлок? Бессмертное имя! – и вот он налил себе портвейна, выпил воды, проглотил три таблетки аспирина, от которых его тошнит, и размышляет о том, что до открытия бара еще целых пять часов…[154]

Теперь-то нам известно, что ацетилсалициловая кислота в сочетании с большим количеством алкоголя может вызывать желудочное расстройство, внутреннее кровотечение и язвы – равно как и ибупрофен. А даже небольшие дозы парацетамола, если смешивать их с выпивкой, могут разом добить выпивоху, выведя его печень из строя. Так что все эти безобидные болеутоляющие, призванные облегчать страдания, минуя наркотический эффект, все равно могут нас погубить.

Но все это будет уже неважно.

Его несвятейшество препокойный Буковски однажды написал:

мертвецам ни к чему

аспирин или

скорбь,

полагаю.

но им пригодился бы

дождь.

Часть десятая

Когда ящерицы пьют из твоих глаз

В которой наш герой, блуждая вне времени и пространства, попадает в прошлое, посещает мальчишник, лечится от икоты, ползет через пустыню и впервые смотрит «Мальчишник в Вегасе» – а потом смотрит его еще раз. В эпизодах – Джон Диллинджер, Борис Ельцин, бог солнца Ра и целый автобус подружек невесты.

Опьянение – не что иное, как добровольное безумье.

Сенека[155]

Вернемся на десять лет назад: официально я пока не ступил на долгий и опасный путь отцовства и изучения похмелья. Я всё еще относительно молод, полон сил и еду из Лас-Вегаса на мальчишник в Тусоне с моей беременной девушкой и вывихнутыми лодыжками.

Первую я подвернул неделю назад, в дождь, на музыкальном фестивале в поддержку волчьего заповедника, когда Пол Кворрингтон, который не меньше отца родного учил меня, как надо жить, писать и выпивать, заканчивал свое последнее выступление, исполняя свои куплеты между затяжками из кислородной маски. Все десять лет, что я прожил в Торонто, он был мне лучшим другом, а в ту неделю, когда я узнал, что стану отцом, у него обнаружили рак четвертой стадии.

Дождь был проливной, Пол умирал слишком быстро, а в фестивальной палатке закончился виски. Я отправился к нашему домику за бутылкой и в темноте угодил ногой в промоину. Попадая в такую, лошадь ломает ногу, а ты перелетаешь через ее голову и вопишь, еще не успев рухнуть на землю.

Вторую лодыжку я потянул всего несколько дней назад, на крутой тропе, ведущей в каньон за придорожным мотелем. Даже не знаю, зачем я туда шел, опираясь на купленную в Вегасе трость с набалдашником в виде козлиной головы. Я споткнулся и, не устояв на больной ноге, приземлился всей тушей на здоровую, которая не выдержала и тоже подвернулась. И вот лежу я с двумя вывихнутыми лодыжками на полпути ко дну каньона и роняю слезы в горячий песок пустыни. А сверху на это взирает моя девушка с дитем во чреве.

«Взгляни на это с другой стороны, – сказала она, когда я выбрался, – ты выровнял свою хромоту».

Через несколько сотен миль она высаживает меня в Тусоне, в гостинице, где под чужим именем в свои последние дни скрывался Джон Диллинджер. В баре царит такая атмосфера, будто в любую минуту может начаться хорошо поставленная драка или очередная перестрелка в рапиде. Так что я немного изменю имена и внешность действующих лиц, как если бы мы ударились в бега или во все тяжкие на плохо подготовленном мальчишнике.

Вместе со мной в отеле остановились Эль Дьябло, Томас Краун[156] и Тед. И пока мы злоупотребляем с Будущим Женихом, будущая мать моего ребенка продолжает свой путь к курорту у мексиканской границы, где к свадьбе готовится ее лучшая подруга Рапунцель.

Эль Дьябло, младший брат Рапунцель – остроумный, очаровательный, эдакий Вэн Уайлдер[157], – известен своими загулами. Его мог бы сыграть любой Райан – хоть Рейнольдс, хоть Гослинг. Он делит номер с Томасом Крауном, которого я впервые повстречал на его же свадьбе, когда за него выходила еще одна сестра Эль Дьябло. Краун – добродушный и оборотистый британец, гендиректор статусной транснациональной компании. Представьте себе Хью Лори и Ричарда Гранта, только вместо глаз навыкате – дизайнерские очки. Между нашими номерами расположился друг семьи Тед, страшно умный и абсолютно невзрачный, словом, идеальный шпион.

Мы с этими тремя – единственные неамериканцы, приглашенные на мальчишник, и я, чувствуя себя гражданином мира, симпатизирую и доверяю каждому из них.

В отеле мы поднимаем бокал за жениха, затем берем такси до пригородного бунгало одного из его братьев. Там и стартует вечеринка. В гостиной полно обреченных на опустошение бутылок текилы, полуголых танцовщиц и своеобразно надушенных в честь такого случая парней со свежими стрижками.

Через несколько часов, когда прибывает лимузин, чтобы отвезти нас в мужской клуб неподалеку, ехать могут уже не все. Будущий Жених лежит в отключке на стеганых одеялах, в то время как другие блюют на просторном заднем дворе. Мистер Краун и Эль Дьябло решают остаться, чтобы позаботиться о раненых, а мы с Тедом осмеливаемся на вылазку.

К тому моменту, как мы добрались до нашего отеля в Тусоне, произошло многое, о чем не следует упоминать, и немало утекло текилы. Теперь мы кутим в баре гостиницы, где полно миловидных девиц. Однако, несмотря на очарование юности и дьявольскую привлекательность, Эль Дьябло как будто в замешательстве. И, прежде чем разойтись, Тед и мистер Краун отправляют меня к нему вторым пилотом.

И тут я начинаю икать.

Чтобы понимать суть последующих событий, следует кое-что знать о моих отношениях с икотой, которые, кажется, граничат с патологией. В моем личном аду не будет выпивки: только похмелье, несчастная любовь и икота. Она донимает меня всю жизнь, чего я только не перепробовал. И нашел лишь одно по-настоящему действенное средство: столовую ложку сахара нужно залить уксусом и разом проглотить. Горло сдавливает спазм, и вуаля – главное, чтоб не стошнило.

И вот сижу я в Тусоне, в два часа ночи, бухой, замученный икотой, – второй пилот без карты и штурвала – и заказываю стопку уксуса с сахаром. Когда твою речь прерывает ик-кота, требуются некоторые усилия, чтобы убедить бармена, но он наконец наливает мне одну, затем другую. Дальше все немного туманно…

Эльпенор на крыше

«Сила вина несказанна, – говорит Гомеров Одиссей, под чужой личиной исполняющий сложную миссию. – Она и умнейшего громко петь, и безмерно смеяться, и даже плясать заставляет; часто внушает и слово такое, которое лучше б было сберечь про себя»[158]. И это рассказ не о храбрости и героизме, но о злоключениях и безумии – они же постигли и Эльпенора на крыше.

Самый молодой из спутников Одиссея, он был с ним, когда греки взяли Трою, когда одолели циклопа, предварительно его опоив, и годами скитался по «винноцветным морям». Однако десятая песнь «Одиссеи», где они попадают на остров Эа – обиталище невообразимо обольстительной Цирцеи и ее нимф, стала для Эльпенора началом конца.

Цирцея угощает воинов эликсиром (предположительно, гремучей смесью медовухи, пива и вина), от которого те превращаются в свиней. Желая их спасти, Одиссей добывает чудодейственное растение, которое служит ему противоядием (специалисты по ботанике считают, что речь идет о корне мандрагоры). Потом он побеждает Цирцею и заставляет ее вернуть воинам человеческое обличье. Освободив соратников, он сам становится жертвой еще менее замысловатых чар – вина и самой Цирцеи. Соблазненный и пресыщенный Одиссей порабощен любовной негой и хмельной отрешенностью: он думает, что, оказавшись так далеко, можно просто махнуть на все рукой и предаться пьянству, все глубже погружаясь в забытье.

Выпивка была всегда, и в каждой истории она представала по-новому: дар богов, коварная западня, сыворотка правды, дьявольское зелье, незаменимое лекарство, медленный яд, идеальное успокоительное, жидкое вдохновение, подлинная свобода, пагубное пристрастие, полное фиаско, адский огонь, признак цивилизации, вобравшая свет солнца вода, заключенная в бутылке тьма, ночь накануне, следующее за ней утро. Мы ее создаем, превозносим, подвергаем сомнению, овладеваем ею, расправляемся, проклинаем – и начинаем все по кругу. Но и выпивка нас создает, превозносит, ставит нас под сомнение, овладевает нами, приговаривает и становится нашим проклятьем. Но, если повезет, мы находим силы остановиться.

Только через год спутники Одиссея смогли вырвать его из этого дурмана и уговорить вернуться домой в Итаку к семьям и детям, к здравому смыслу.

Однако в ночь перед отъездом с этого острова наслаждений юный Эльпенор явно перебрал, а очнулся на залитой солнцем крыше дворца от звука поднимающегося якоря. Юноша с перепоя испугался, что опоздает на корабль, и, то ли поскользнувшись, то ли споткнувшись, разбился насмерть. За всю историю похмелья мало кому довелось оступиться столь же внезапно и эпично.

Сей неверный шаг изменил судьбу Одиссея, который вместо возвращения домой счел своим долгом отправиться в подземное царство Аида и спасти беспечную душу Эльпенора. Даже в наши дни помятым и дезориентированным бедолагам ставят диагноз «синдром Эльпенора» – это состояние, когда нарушение сна или раннее похмелье / позднее опьянение после долгой ночи одолевают настолько, что человек теряется во времени и пространстве, бредит и совершает крайне опасные поступки.

Когда ящерицы пьют из твоих глаз (а телефон продолжает звонить)

И вот я просыпаюсь от разрывающегося телефона.

– Алло.

– Алло? Что у вас там случилось?

– Покуролесили, но ничего страшного. А что?

– Да так, ничего, просто ребят, которые должны были вас подвезти, ночью выставили из гостиницы, и они приехали сюда. А ты все еще в постели.

– Что-о?

– Вот я и говорю.

Я иду потолковать с Тедом.

Оказывается, в какой-то момент Эль Дьябло проснулся, чтоб отлить. А через некоторое время в дверь постучали. Открыв, мистер Краун увидел администратора и двух полицейских: один был с наручниками, другой с мобильным. Они разыскивали человека на видео и повернули телефон так, чтобы мистер Краун мог его разглядеть: кто-то снизу заснял, как абсолютно голый парень писает с балкона на людей, которые веселятся во дворе. Он был похож на одного из голливудских Райанов.

Даже полицейские поняли, что этот британец в трусах – совсем не тот писающий мальчик. «Но балкон-то этот», – напирал администратор, заходя в комнату.

«И тем не менее, – удивлялся мистер Краун больше других, – кроме меня здесь, очевидно, никого нет».

Полицейские все осмотрели – и ванную, и злополучный балкон, – но ярко-зеленую пятку, торчащую из-под кровати мистера Крауна, заметил именно администратор. Они потянули за нее, и на свет появился Эль Дьябло – голый, но в зеленых носках, в позе эмбриона, похожий на новорожденного лепрекона-переростка.

«Вот черт», – выдыхаю я.

«Не то слово, – вторит Тед, – хорошо еще, что его не повязали».

Так что теперь план изменился, и один из братьев жениха – вчера его не было, потому что он бросил пить, – подберет нас и отвезет на курорт в ста километрах к югу, где назначен предсвадебный ужин. Но приедет он не раньше, чем через пару часов: сначала ему надо забрать Будущего Жениха и несколько других полезных для свадьбы вещей. Так что я прошу Теда меня разбудить и отправляюсь обратно в кровать.

Конечно, это всего лишь прелюдия. Тяжким было продолжение. А промежуток можно описать цитатой из романа Алекса Шакара «Luminarium»:

Он впал в забытье без сновидений. Казалось, пролетели секунды, на самом же деле прошли часы. Он проснулся в похмелье, все содержимое черепной коробки пульсировало как один гигантский нерв, пережевываемый жвачным животным.

Я очнулся и почувствовал, как челюсти сжимают мозг. Пылающий мир завалился набок, и это очень больно. Чтобы выйти, мне приходится цепляться за стены. Воздух снаружи нестерпимо обжигает. Все равно что идти, вернее, хромать на обе ноги прямо в пасть дракона. Молюсь, чтобы этот дракон испепелил и зверя у меня в голове. А заодно и того, что засел в желудке. Бочком заползаю в машину. Внутреннему скрежету вторит скрежет заведенного внедорожника.

Рядом с водителем Будущий Жених, за рулем один из его ста братьев. «Чип!» – представляется он, барабаня по рулю в такт Limp Bizkit, и дает по газам, не дожидаясь, пока Тед пристегнется.

«Чип!» должен сделать еще несколько остановок, прежде чем мы выберемся на шоссе. Ближайшая – пивоварня, где нам нужно забрать несколько кегов пива. Первый раз меня тошнит там – в туалете, пропахшем хмелем настолько, что, когда я хватаю ртом воздух, кажется, будто я глотаю стаут. На следующей остановке мы забираем скатерти и салфетки, а меня снова рвет; потом еще раз – из открытой двери автомобиля перед самым выездом на шоссе; и еще раз, когда мы уже набрали скорость, – прямо из открытого окна. Все это уносится назад блестящей маслянистой лентой, и «Чип!» жмет на гудок под приветственные возгласы парней. «Что за дрянь ты вчера пил?» – спрашивает он. Но ответить я не могу. В глотке вертит хвостом ненасытное жвачное животное, и его мохнатая лапа лезет изо рта.

«Слишком много текилы», – говорит Будущий Жених, которого вывернуло еще на первом круге вчерашнего алкозабега, после чего он мирно проспал остаток ночи.

«А кроме того, – невозмутимо добавляет Тед, – слишком много уксуса». Разношерстные грызуны внутри меня начинают извиваться и корчиться, и не успеваю я попросить, чтобы остановили машину, как мы уже притормаживаем у обочины.

«Сссука», – шипит «Чип!», когда я открываю дверь, чтобы извергнуть останки пропитанных текилой и уксусом тварей в раскаленную пустыню. Вытираю рот, закрываю дверь. Кондиционер, похоже, больше не работает.

– Сука, – повторяет «Чип!». Я расплавился и растекся по двери и бормочу извинения.

– Ты не поверишь, – спокойно говорит Тед, – но проблема не в тебе.

– Сука, сука, сука! – не унимается «Чип!» – похоже, бензин кончился. Сука, сука, сука, сука, сука! Я ведь собирался сделать еще одну остановку!

На секунду все замолкает. И тут жара становится невыносимой. Мы вылезаем из машины. Я надеюсь, что смогу свернуться в ее тени и тихо скончаться. Но к этому времени солнце уже в зените – грозное, беспощадное божество.

– Вода есть? – шепчу я, хотя знаю, что удержать ее внутри я не в состоянии.

– Нету, – отвечает Тед, – зато есть сто пятьдесят литров пива.

И вот они прикручивают к кегу кран, а я ковыляю в пустыню. Ноги не держат меня, и я падаю на колени и ползу по слепящей обжигающей земле в поисках хоть какой-нибудь тени.

Доползаю до кактуса и заваливаюсь рядом, взирая на пронзающую раскаленное небо ручищу в шипах – она ощетинилась множеством идеальных шпаг в попытке защитить и отвести от меня хотя бы сто из миллиарда безжалостных лучей бога солнца. Ра. Р-ра-а-а! Я чувствую, как твари вертятся и закипают внутри. Удивительная мысль неожиданно приходит мне в голову – я ведь могу умереть раньше Пола, прямо под этим бесстрашным и дарующим надежду кактусом. И следом: я никогда не увижу своего сына, моего мальчика – мой благословенный лучик без испепеляющего жара. И все из-за проклятой икоты. И тут я вырубаюсь.

Ты проваливаешься из сна о пустынях и демонах в полузабытье. Рот полон песка. Из марева пустыни тебя зовет далекий голос. Он просит воды. Ты пытаешься встать, но не в силах пошевелиться.

Теперь меня скребут другие твари – но не изнутри, а снаружи. Тут обитают драконы, думаю я. Открываю глаза, и возня прекращается, но лишь на долю секунды, а затем то ли змея, то ли хлыст рассекает мир так, что я даже моргнуть не успеваю. Мои глаза вылезают из орбит. Я охвачен рептильным гневом. Я король ящериц. Я не могу пошевелиться. Полцарства за ванну. Просто дайте мне потонуть в водах Парижа. Что угодно, только уберите этих тварей. Они пьют из моих глаз! Они пьют из моих глаз!

В одно мгновение ящерицы исчезают, а вместе с ними и солнце. Меня накрывает тень. Щелчок камеры и голос Ра. «Святые небеса, – произносит он. – Теперь я даже не знаю, что показать на предсвадебном ужине: как Эль Дьябло мочится с балкона, или как тебя корежит в пустыне».

«Шпион ты, а не бог солнца», – пытаюсь выговорить я, но изо рта выходит только жар дракона.

О тепловом ударе и похмелье

Между по-настоящему сильным похмельем и опасным тепловым ударом пролегает зыбкая, едва различимая в мареве грань. В какой-то момент их разделение теряет всякий смысл: в совокупности симптомы намного превосходят свою сумму, как в субатомной реакции.

Теперь я понимаю, что еще до языкастых ящериц я испытывал на себе подобные цепные реакции – дважды, если быть точным. Оба раза я находился к югу от границы, до которой мы все никак не доберемся. И оба раза в деле были замешаны уйма текилы и адская жара.

Первый раз это произошло еще в другой жизни, на пляже в Оахаке, где я впервые порвал с женщиной, ради которой позднее переехал в кишащий «феррари» итальянский городок. Был сезон дождей, и, насколько я могу судить, из-за повышенного градуса всего происходящего и парадоксальных решений, подогретых погодой, алкоголем и страстью, мозг и тело не выдержали накала, включился режим самоуничтожения, и я просто схлопнулся. Так что женщине, с которой я только что порвал, пришлось транспортировать мою взмокшую тушу сперва в медпункт, потом в больницу и, наконец, в дорогую частную клинику. Оттуда я вышел с новыми представлениями об отношениях, обезвоживании и степенях падения личности.

Другой случай произошел пару лет назад на свадьбе моего хорошего друга. Торжество прошло без помех на красивом пляже недалеко от Плайя-дель-Кармен, после чего все разъехались по домам, кроме меня. Я решил задержаться на денек, чтобы изучить город. В общем, на следующий день я, подобно Эльпенору, проснулся на обжигающей крыше с видом на океан – разве что не свалился вниз и не свернул себе шею. Вместо этого я сел на автобус до аэропорта, прихватив огромное сомбреро в подарок Васко. Вчера я был пьян и великодушен, а у него как раз скоро день рождения. Зато поутру, пробираясь к своему месту в раскаленном автобусе, я чувствовал себя мрачным, раздраженным, потным, взрывоопасным, пресыщенным и нестабильным – и тут автобус тронулся.

Один из способов познать глубины своей души – это проехаться в жару в переполненном рейсовом автобусе посреди одетых с иголочки мексиканцев, до того вежливых, что они и бровью не поведут, когда ты в очередной раз блюешь в уже доверху заблеванное сомбреро, которое лежит у тебя на коленках.

Когда ящерицы пьют из твоих глаз (а ты все еще жив)

Некоторое время спустя доблестный без-пяти-минут-молодожен автостопом вернулся из Тусона с канистрой бензина, и Тед затащил меня обратно во внедорожник. Когда мы набрали скорость и кондиционер снова заработал, весь пылающий мир остался за бортом. Я чувствую, как твари внутри меня медленно оживают, но не думаю, что «Чип!» согласится на еще одну остановку. Поэтому я вжимаюсь в угол, сворачиваюсь в клубок и слушаю голоса вокруг.

Нарисовалась еще одна проблема: оказывается, Будущий Жених до сих пор не удосужился получить разрешение на регистрацию брака, а контора вот-вот закроется. К пониманию этого обстоятельства мы подошли благодаря нескольким причинам – и главная, конечно, в том, что брат забыл залить бензин. Однако, слушая ворчание на переднем сиденье и телефонные разговоры со всеми заинтересованными лицами, я начинаю понимать, к чему все катится: меня и так перепахало, а сейчас меня еще и бросят на амбразуру. Другой причины бубнить мое имя во время антикризисных телефонных переговоров я не вижу. Но я решаю не думать об этом и принести свое похмелье на алтарь будущего счастливой пары.

По новому плану мы направляемся к конному магазину недалеко от шоссе, где встречаемся с дай-бог-все-таки-невестой. В погоне за разрешением на регистрацию брака она садится на мое место. Что будет со мной – вообще непонятно.

Джип отъезжает, и какое-то время я просто сижу на обочине, окруженный мешками овса, пока наконец из горячего аризонского марева не появляется микроавтобус, битком набитый подружками невесты.

Худшее похмелье в жизни

Знаменитых шекспировских актеров тошнило на сцене. Бориса Ельцина как-то утром застукали у Белого дома в одних трусах при попытке поймать такси и заказать пиццу. Из нескольких источников поступали сообщения об индийце, который после тяжелой пьянки проснулся в желудке гигантской анаконды. Правда, подтвердить эти сведения очень сложно.

Но случаются и похмелья совсем иного рода: похмелья, повлиявшие на ход мировой истории. В книге «Пьющая Америка: наша тайная история»[159] Сьюзан Чивер рассматривает часы, минуты и секунды, предшествующие смерти Кеннеди, по-новому: мутными, воспаленными, красными от недосыпа глазами агентов секретной службы. И среди расхожих теорий о втором стрелке на травяном холме или о причастности мафии; среди всем известных замедленных кадров кинохроники и выстрелов, отзвуки которых слышны по сей день, всплывает одна простая вероятность: большинство специально обученных агентов, которые давали присягу охранять президента, в тот решающий момент могли быть в сильном похмелье или все еще пьяны.

Накануне печально известных событий в Далласе многие из агентов секретной службы продолжили пить после отбоя. Из городских баров они переместились в полулегальный ночной притон, известный как «Погребок», где из-под полы наливали 95-градусный самогон. Шестеро из них гуляли по крайней мере до трех ночи, а один угомонился только после пяти. На службу по охране лидера свободного мира и олицетворения надежд на светлое будущее они заступали в восемь утра. До обеда Кеннеди был убит.

Изменило ли чье-то похмелье ход истории в тот день, наверняка сказать невозможно. Но недаром сам председатель Верховного суда Эрл Уоррен говорил главе секретной службы: «А вы не думаете, что человек, который ложится спать вовремя и не пьет накануне, будет бдительнее, чем тот, что гулял до трех, четырех, а то и пяти утра по притонам битников, прикладываясь к рюмке на каждом углу?»

В этом свете и без того замедленные кадры кинохроники тех жутких моментов кажутся еще более убийственно медленными. Машина должна двигаться вперед, лавировать, а не подставляться удобной мишенью. Элитные бойцы должны реагировать мгновенно. В своей книге Чивер отмечает: тех, кто был в «Погребке» накануне, «на секунду как будто парализовало». Среди них был и Клинт Хилл – и вы, вероятно, видели, как он запрыгивает на лимузин. Он прикрывает первую леди, когда ее руки уже в мозгах и крови.

«Это я во всем виноват, – будет со слезами на глазах твердить Хилл во время телеинтервью 60-х. – Если бы я среагировал немного быстрее… Этот груз на мне до конца дней». И Хилл такой не один – с тем же чувством просыпаются многие его собратья по ремеслу, каждый день встречая мир, который уже никогда не будет прежним, и в похмелье, которое уже никогда не пройдет.

Как и в случае с писателями, шеф-поварами и частными детективами, безудержное пьянство всегда было неотъемлемой, даже избитой частью образа агента секретной службы. Только последствия у этих возлияний куда более тяжкие, даже если обходится без жертв. Совсем недавно агент попал впросак и в заголовки новостей, когда его обнаружили в отключке на полу вестибюля, а вовсе не на посту у дверей отеля.

Чивер с горькой иронией подмечает, что создать секретную службу, которая должна была прежде всего защищать американского президента, Авраам Линкольн распорядился непосредственно в день своего убийства. Вечером его застрелили в ложе театра, пока президентский телохранитель прохлаждался в баре через дорогу.

Уже много лет я прошу разных людей рассказать о худшем похмелье в их жизни. Такие истории редко бывают простыми. В них фигурируют перепуганные цыплята, разбитые «БМВ», тюремные пытки и компании по производству домашних товаров для безопасности детей; видеопленки, боевые искусства, военные преступления и благотворительные гонки на каноэ; бракоразводные процессы, замороженная рвота, диссертации и ядовитый плющ. Это очень печальные, жутко кровавые, глубоко унизительные истории – а иногда просто смешные.

Одну из лучших историй про худшее похмелье поведала прекрасная девушка; назовем ее Дженни. Утро после злополучного дня рождения подруги, час пик, она за рулем, пытается добраться до работы. Накатывают волны тошноты, но она стоически держится выбранного курса. И тут разом происходят две вещи: у нее прихватывает живот, а поток машин встает намертво. До съезда оставалось каких-то полтора километра, но и этого много, если ты движешься с черепашьей скоростью, а живот вот-вот лопнет. После нескольких мучительно долгих минут она поняла, что выхода нет. Осмотревшись по сторонам – вокруг было полно машин, и в каждой сидели люди, – она уставилась вперед и просто дала этому случиться. Через некоторое время она добралась-таки до съезда, подъехала к заправке, с максимальной осторожностью выбралась из машины и на полусогнутых поковыляла в уборную. Она привела себя в порядок, насколько это возможно в тесной кабинке, завернула потяжелевшие трусы в туалетную бумагу и засунула их в мусорное ведро. Затем (и именно за такие подробности я ее и обожаю) отыскала ручку, написала на клочке бумаги «Извините, пожалуйста» и вместе с двадцатидолларовой купюрой оставила записку на кульке с какашками.

Наверное, больше всего в этой истории мне нравится то, что она ведь могла ее и не рассказывать – равно как и не заглаживать свою вину перед безвестным работником заправки. Но она все-таки решила нас позабавить, а заодно и предостеречь от подобных ошибок, поведав об этом случае. Надо сказать, что собирать подобные истории я принялся лишь несколько лет спустя.

В поисках историй о самом жутком похмелье нет лучшего источника, чем отчеты скорой помощи. Один из моих любимых, «Паралич субботнего вечера или похмелье воскресного утра? Синдром длительного сдавливания, вызванный злоупотреблением алкоголем», повествует о пациенте с жалобами на боль и паралич правой руки. Накануне он выпил пол-литра водки и два литра пива, а затем заснул, неловко опустив руку на чемодан. Согласно отчету лечащего врача, такой способ проспаться привел к стремительному и обширному распаду мышечных тканей. Такое чаще всего случается при «ушибах, переломах и у выживших под завалами» (и несколько реже – в результате дренажного массажа) и нередко приводит к почечной недостаточности и летальному исходу. Методы неотложной комплексной хирургии, которые спасли жизнь пациента, были разработаны для «помощи жертвам стихийных бедствий и военных конфликтов».

Компьютерная томография черепа с застрявшим лезвием ножа, из статьи «Застрявшее лезвие ножа: нетипичный случай головной боли как следствие чрезмерного употребления алкоголя» О. Лесье, В. Верье, Б. Леке, М. Лемперера и Э. Пиккено из Emergency Medicine Journal, BMJ Publishing Group Ltd

А еще есть «Застрявшее лезвие ножа: нетипичный случай головной боли как следствие чрезмерного употребления алкоголя». Там речь о молодом человеке двадцати двух лет, которого в приемное отделение доставили родственники. Всей семьей они пили ром и пиво – и это единственное, чего от них удалось добиться. От парня разило, он ни на что не реагировал и лишь издавал какой-то рычащий звук. Ему поставили капельницу с физраствором и мультивитаминами и стали наблюдать, «ожидая трезвого пробуждения». В итоге, проснувшись восемь часов спустя, мужчина пожаловался на головную боль – очень, очень сильную. После обширного неврологического обследования и серьезных внутривенных обезболивающих, включая морфин, боль не проходила, а ее причину так и не удалось установить. Врачи просканировали его череп и нашли, что может превратить обычное похмелье в похмельный кошмар.

Если вам нужны пояснения к этому изображению, взгляните еще раз на заглавие отчета, а потом на белую линию сразу за глазницей.

Когда ящерицы пьют из твоих глаз (и тебя подбирают подружки невесты)

Из всех самых ужасных и унизительных ситуаций, когда тебе плохо настолько, что ты уже ничего не можешь с этим поделать, когда ты насквозь пропитан зловонными выделениями, оказаться в фургоне, полном очаровательных подружек невесты, – это хуже, чем оказаться в аду.

Как будто желая увидеть результат своих проделок, икота выбирает именно этот момент для своего бесславного возвращения. Это, конечно же, приводит девушек в полный восторг, пока я не начинаю кричать в паузах между икотой, чтобы фургон остановили. Затем, при попытке ступить на обочину, лодыжки наотрез отказываются сотрудничать, и я скатываюсь на дно канавы, болезненно изрыгая желчь.

Когда я наконец возвращаюсь в автобус, смешков больше не слышно: воздух пропитан молчаливым, недоуменным отвращением. Остаток пути проходит в тишине. И вот спустя шесть с половиной часов после отъезда из отеля в Тусоне, который всего в сотне километров к северу, я – на курорте.

Мать моего будущего сына, благослови ее небеса, решает меня не убивать. Возможно, дело в клятве Гиппократа – в конце концов, она врач. На кровати в нашем номере она измеряет мне температуру и охает, увидев результат. Она набирает ванну, разбинтовывает мне лодыжки, снимает с меня одежду, проверяет пульс, а когда я начинаю рассказывать про ящериц, светит фонариком в глаза. Затем она помогает мне добраться до ванной и залезть в нее – вода ледяная. От моего разгоряченного тела исходит шипение, дыхание перехватывает.

Потом она заворачивает меня в мокрое полотенце и укладывает в кровать, дает аспирин и стакан воды и начинает собираться на предсвадебный ужин. Я говорю, что она чудесно выглядит. Она закатывает глаза, гладит себя по животу с нашим малышом и протягивает мне пульт от телевизора.

«Держи, там в каталоге фильм „Мальчишник в Вегасе“, тебе должно понравиться».

Что сотворил «Мальчишник в Вегасе»

Если вкратце, «Мальчишник в Вегасе» – фильм 2009 года о злополучной вечеринке, на которую из разных городов съехались друзья жениха. Среди них – чокнутый брат невесты, ухоженный профи и парень столь неприметный, что из него вышел бы отличный шпион. Они поднимают бокал за жениха в своей гостинице, а потом начинается безумие и беспредел.

Стриптизерши, младенцы, спортивные тачки, бенгальский тигр; менеджеры гостиницы, полицейские с наручниками и компрометирующие видео; застывший в позе эмбриона безумец в одних носках, передряга в пустыне, тепловой удар, крыша… да, и не забудьте про тигра.

Это прекрасный и по-своему пророческий фильм, однако его головокружительный успех не поддается трезвому объяснению. Не то чтоб это был новаторский сюжет. В конце концов, последствия предсвадебного загула – давно вспаханное Голливудом поле. «Филадельфийская история», «Мальчишник», «Очень дикие штучки», «Незваные гости» – все эти фильмы вместе уже тянут на отдельный жанр. Но ничто, включая захудалые сиквелы, не способно приуменьшить значение шедевра Тодда Филлипса.

«Мальчишник в Вегасе» не только побил все рекорды по кассовым сборам среди взрослых комедий, не только запустил Брэдли Купера, Зака Галифианакиса и Эда Хелмса на звездный небосклон, не только спровоцировал голливудское возрождение, напомнив продюсерским компаниям, что великая комедия требует больших рисков, и даже придал Майку Тайсону столь необходимую ему толику юмора – этот фильм изменил современную культуру похмелья.

По словам доктора Берка, основателя «Похмельного рая» в Лас-Вегасе, острое внимание к проблеме вызвано тремя подобиями сенсаций, совпавшими по времени: это публикация официальных данных о стоимости похмелья для экономики США, исследование доктора Джереми Вайзе из Университета Нового Орлеана об эффективности опунции при лечении похмелья и, конечно же, выход на экраны фильма «Мальчишник в Вегасе».

И, возможно, первые две новости остались бы практически незамеченными, если б не ошеломляющее, неоспоримое и даже неожиданное влияние, которое оказал этот фильм на наше необъятное коллективное сознание. В течение года после выхода фильма было запущено больше статистических исследований похмелья, чем за весь прошлый век. А рынок наводнила разнообразная антипохмельная продукция. Наряду с таблетками Chaser, изобретенными Маноджем Бхаргавой, и напитком NoHo, созданным доктором Вайзе, одним из самых успешных товаров, по крайней мере на некоторое время, стал Hangover Joe’s Recovery Shot, на упаковке которого красуется надпись «Официально одобрено создателями фильма „Мальчишник в Вегасе“».

Помимо прочего фильм косвенным образом заставил нас воспринимать утреннее бедствие как нечто в порядке вещей. Он установил настолько высокую (или низкую?) планку (пусть и вымышленную), что в сравнении с ней обычное человеческое похмелье стало казаться относительно безобидным явлением. Более того, он стал новым эталоном для уже было устаревшего жанра похмельных историй.

Даже десять лет спустя любой поиск по запросу «hangover» («похмелье») начинается с упражнений по серфингу в море рекламы, рейтингов и блогов о трилогии «Hangover» («Мальчишник в Вегасе»). И даже если вам удалось выбраться на берег, вы оказываетесь в окружении рецептов от похмелья и откровений, большинство из которых опять-таки ссылаются на фильм и соотносят с ним свой частный опыт. А когда вы упираетесь в бесконечную гряду репортажей о предсвадебном похмелье, то и тут почти никогда не обходится без отсылок. Можно с уверенностью сказать, что не было еще в истории человечества столь обширного материала о блюющих в церкви людях.

Стоит отметить, что своим беспрецедентным и повсеместным успехом «Мальчишник в Вегасе» отчасти обязан хеппи-энду и все-таки спасенной свадьбе. В жизни, конечно, так случается не всегда. Даже среди водоворота невзгод, ежедневно освещаемых британским таблоидом The Sun, одной из самых удручающих историй остается свадьба Шивон Уотсон.

Все началось с того, что Шивон проснулась в номере неизвестной ей дешевой гостиницы в 12:30, когда до запланированного венчания оставалось полчаса. Ошарашенная этим обстоятельством, она добралась до ванной, где ее вырвало, после чего она немедленно отключилась еще на час. Всего за каких-то 60 минут, пока она прижималась к кафельному полу румяной щечкой и по-детски пускала слюни, жизнь ее круто изменилась.

Можно только представить, каково это: прийти в себя, неуверенно встать, затем взглянуть на электронные часы на прикроватном столике и увидеть, что там за цифры…

Родители Шивон много лет трудились и откладывали сбережения, чтобы у их дочери была волшебная свадьба – венец всех восторженных чаяний и надежд на будущее, которые только рождало ее воображение. В последние месяцы Шивон не могла уснуть – но не от переживаний, а от предвкушения. Она представляла всё в мельчайших подробностях, даже речь отца вплоть до глупых шуток, которые он позволил бы себе, переполненный гордостью за дочь. Будущее казалось безграничным, восхитительным и таким близким, что она смеялась и плакала, лежа в кровати, – от одной мысли об этом дне.

И вот он наступил. И все пропало.

А ведь Шивон особо и не выпивала, алкоголь ей даже не нравился. Но еще меньше ей нравилось разочаровывать людей, поэтому она сдалась на уговоры подружек и устроила девичник накануне торжества. Напитки казались довольно легкими… но уже после второго девушка опьянела, впервые в жизни. А после четвертого сознание отключилось. Теперь никто уже и не узнает, что случилось потом, как она отключилась в гостиничном номере и как вообще оказалась там, а не на собственной свадьбе.

Спустя какое-то время Шивон вышла из гостиницы и пошла. От ужаса она все шла и шла – куда глаза глядят, без отдыха и воды – целых пять часов, пока родственники, друзья и местная полиция искали ее по всему городу. И хотя на закате она все-таки пришла, счастливого финала не случилось.

Жених с ней порвал, а родители далеко не сразу разрешили ей вернуться домой. Мечты о свадьбе и будущем были так прекрасны – и все пошло прахом.

«Поверить не могу, что я все испортила, – говорила Шивон репортеру The Sun, – из-за какой-то лишней пина колады».

Когда ящерицы пьют из твоих глаз (а ты все равно возвращаешься в Вегас)

Просмотр «Мальчишника в Вегасе» похож на сеанс аверсивной терапии Павлова: меня трясет под мокрыми полотенцами, я смеюсь и отхаркиваю остатки желчи. Когда я смотрю фильм по второму кругу, моя подруга возвращается с предсвадебного ужина.

«Тебе точно понравится этот фильм», – говорю я.

«Ты точно должен быть мертв», – отвечает она. И мы обнимаемся.

Конечно, она права. Именно поэтому даже худшее похмелье способно опасно окрылять – это ощущение сродни тому, что испытываешь после драки или когда выходишь из-за покерного стола, проигравшись в пух и прах. Ты вроде бы должен быть мертв, но почему-то все еще жив. И на какое-то время, пока длится болезненное послевкусие, все кажется возможным.

После свадьбы мы вместе отправимся по шоссе 66 в Лас-Вегас и сядем на самолет домой. А пока моя любимая смотрит «Мальчишник в Вегасе» и моя ладонь покоится на ее животе. Я еще не знаю этого, но в следующий раз я окажусь в этой пустыне уже отцом-одиночкой, похоронившим друга, с контрактом на книгу, которую предстоит написать, новой девушкой, с которой предстоит расстаться, и забронированным местом в «Похмельном раю».

Десятый перерыв

Похмельный писатель

«Для того чтобы существовало искусство, – писал Ницше, – необходимо одно физиологическое предусловие – опьянение»[160]. Или, как за пару тысяч лет до него выразился Гораций: «Стали с утра уж вином попахивать нежные музы»[161].

Это никогда не было секретом, а теперь уже настолько избитый трюизм, что сам сэр Кингсли Эмис в величайшем из когда-либо написанных сочинений о похмелье снизошел до него, только чтобы развенчать. Он предположил, что писатель извечно пьян не из-за своей артистической натуры и не потому, что того требует творческий процесс; просто «они могут себе позволить большую часть дня не работать, чтобы справиться с мучительными последствиями».

Конечно, в этом утверждении есть капля истины. Для таких, как лорд Байрон, леди Вулф, сэр Конан Дойл и сэр Эмис, в нем есть даже капля Клико. Но для таких простых ребят, как Буковски, Хайсмит и Карвер, дело обстоит совершенно иначе. То, что «могут себе позволить» одни, для других – вопрос выживания. Цитата Ницше – это философский фотонегатив трезвенника Плиния, который тщеславно заявляет, что пьяницы «теряют не только вчерашний, но и завтрашний день». А если этот пьяница еще и писатель, то, погружаясь в темные глубины, он готов пожертвовать комфортом, безопасностью и самим закатным солнцем – лишь бы описать обитающих там чудовищ.

«Писатель выходит из рабочего кабинета, как сомнамбула. У него пересохло в горле. Ему хочется выпить. Он не может не выпить!.. – писал Роальд Даль. – Он делает это, чтобы придать себе веры, надежды и храбрости. Только круглый дурак становится писателем. Его единственная награда за этот выбор – абсолютная свобода. Над ним нет начальства, кроме собственной души, потому-то, я уверен, он и выбирает писательство»[162].

В психологии для этих «веры, надежды и храбрости» есть термин «растормаживание». Уильям Джеймс назвал опьянение «великим возбудителем чувств, говорящих „да“». Если кому и нужен такой возбудитель, так это бедолаге, который пытается создать что-то значимое, тогда как каждое второе слово вливается в хор вопиющих «нет!». Одно из свойств выпивки, со всеми ее «да», – это способность избавлять от оков перфекционизма и наделять смыслом все, что бы ты ни делал. Поэтому в таком состоянии ты действительно способен писать, хотя бы некоторое время. Как говорил Дадли Мур в фильме «Артур»[163]: «Не каждый, кто пьет, – поэт. Некоторые из нас оттого и пьют, что они не поэты».

Противоположностью Артура можно назвать Эдгара Аллана По. Одержимый, искусный, терзаемый призраками, он был совершенно не способен обуздать свое пьянство; эта неспособность принесла ему и смерть и бессмертие. Согласно всем доступным источникам, пристрастие По к алкоголю было столь же напряженным и маниакальным, как и его книги. Это было темное, животное влечение, поддавшись которому, он мгновенно делался больным и терял всякий контроль. Он не вел дневников, никогда не писал о таких вещах напрямую, и тем не менее созданный По неисчерпаемый мир – с его обреченностью, агрессивной тревожностью и безотчетным страхом быть похороненным заживо – выплыл будто из водоворота непрекращающегося похмелья.

Лучше других писателей это уловил Малькольм Лаури, блестящий пропойца, автор книги «У подножия вулкана». Отрывок, в котором По подробно описал, как герою виделись «плен у варварских орд, жизнь в терзаниях и слезах на какой-нибудь седой необитаемой скале, посреди недоступного и непостижимого океана»[164], Лаури трактовал как «превосходное описание похмелья».

За исчерпывающим и буквальным описанием похмелья нам нужно снова обратиться к Эмису. В своей дебютной повести – задолго до посвящения в рыцари королевой – он описал пробуждение Счастливчика Джима Диксона:

Диксон снова ожил. Все пять чувств атаковали разом – он не успел ни сбежать, ни встать в стойку. Не для него степенный выход из чертогов Морфея – Морфей вышвырнул Диксона энергичным пинком. Диксон распластался на постели, замер от отвращения к себе – он влип в утро, как покореженный морской паук в нефтяное пятно. Свет был несносен; впрочем, не так несносен, как зрительный акт; раз попробовав, Диксон зарекся ворочать глазными яблоками. В голове кому-то приспичило выбивать ковер – от этого все, что находилось в поле зрения, пульсировало, как нарыв. Рот облюбовала неведомая зверушка – всю ночь гадила, к утру издохла. Вдобавок полисмены гоняли Диксона по пересеченной местности, а потом с завидным профессионализмом охаживали дубинками. В общем, худо ему было[165].

За следующие сорок лет, в течение которых сэр Кингсли сочинил двадцать с чем-то романов, а вдобавок еще и эссе о похмелье, худо ему было бесчисленное множество раз. Даже в самых благожелательных официальных биографиях писателя в последних главах мы видим, как великий человек теряет себя: движения становятся неловкими, тело тучнеет, в речах все меньше смысла. Как пишет Закари Лидер: «Выпивка в конце концов его сгубила, лишив остроумия и обаяния, не говоря уже о здоровье».

По неведомой причине среди тех, кто после Эмиса брался писать книгу (пусть даже небольшую) о похмелье, все заслуживающие внимания авторы тоже оказались невоздержанными англичанами.

Клемент Фрейд – телеведущий, театральный продюсер, депутат британского парламента, внук Зигмунда и автор книги «Похмелья» – прославился как утонченный бонвиван из высшего общества. А Кит Флойд, написавший «Флойд о похмельях», напротив – человек из народа. Азартный и речистый, он был еще и ресторатором, рассказчиком, гурманом, фантазером и популярным шеф-поваром в кулинарных телешоу еще до того, как они вошли в моду.

Оба, как и Эмис, прожили разностороннюю, авантюрную и в чем-то даже дионисийскую жизнь. Но если восьмидесятичетырехлетнего Фрейда на тот свет провожали с теплотой и уважением, то кончина Флойда, который протянул на двадцать лет меньше, сопровождалась недоразумениями, хаосом и иронией, как и положено настоящему певцу похмелья.

«Кит Флойд, телевизионный шеф-повар, запойный пьяница и заядлый курильщик, скончался от сердечного приступа через считанные часы после обеда в честь полного избавления от рака кишечника», – сообщалось в статье в Telegraph. Там же приводилось меню этого праздничного, хмельного и последнего обеда – с указанием цены за каждое блюдо. А прилагающийся некролог содержал скрупулезный список прогоревших ресторанов и распавшихся браков усопшего.

Из всех похмельных писателей, которым несть числа, целую книгу о похмелье написали лишь немногие. Я уже сам не пойму, зачем я решил присоединиться к этому узкому кругу. И этот вопрос меня гложет.

Четверть века назад, когда я впервые начал выпивать, писать и скитаться по свету, я, как и многие недоумки, воображал себя современным воплощением Джека Керуака – подобно тем безумцам из учебника истории, которые мнили себя Дионисами. Но так же, как всю эту книгу можно свести к вопросу «Почему бы и нет?», ответ может быть еще более заурядным и заурядно бесполезным: «Бойся своих желаний».

Прошло много лет, однако молодые последователи Керуака, похоже, так и не поняли, насколько мимолетной была его жизнь, как легка была его дорога в хмельном восторге и как сложно было с нее сойти. Когда роман «В дороге» наконец опубликовали, Керуак жил в горьком раскаянии и редко выходил из состояния похмелья.

В итоге он допился до смерти – глотая аспирин пачками, он топил его в море виски. Но за пару лет до этого Керуак написал роман «Биг-Сур». Тогда ему было столько же лет, сколько мне сейчас. И вот как начинается книга:

Церковные колокола бросают на ветер печальную мелодию «Катлин», она разносится над трущобами скид-роу, где я просыпаюсь со стоном, несчастный, бедственно слипшийся после очередной пьянки… пьяный, больной, в мерзости запустения, в ужасе от тоскливого колокола над крышами вперемешку со слезными воплями с улицы, где митингует Армия спасения… и хуже того: слышно, как старые пьяницы блюют в соседних комнатах, скрипят ступенями, стонут – и этот стон, разбудивший меня, мой собственный стон на скомканных простынях, стон, порожденный чем-то огромным, ухнувшим в моей голове и сорвавшим ее с подушки как призрак[166].

В перспективе стать похмельным писателем именно эта участь пугает больше всего, а вовсе не физические ощущения липкой, стенающей боли. Самое страшное – это пробуждаться от оглушительных ухающих стонов в голове, от которых нет лекарства. Стонов, которые во что бы то ни стало выдергивают тебя в реальность – будто призрака на дневной свет.

Часть одиннадцатая

После Потопа

В которой нашего похмельного автора прибивает к берегам Нового Орлеана, где он общается с ходячим мертвецом, доходит до пределов похмелья – и наконец выкладывает рецепт лекарства. В эпизодах – вампирша Марита Егер, доктор Миньон Мэри и жрица-вуду Мамбо Мари.

Я пила, чтобы утопить свои горести, но эти сволочи научились плавать.

Фрида Кало

Я потягиваю «Поцелуй вампира», сидя на балкончике ресторана Muriel’s Jackson Square. Говорят, здесь часто появляется призрак самоубийцы, который и построил эти холлы, гостиные, спальни, винные погреба, столовые, сады, игровые залы и бары, но, не успев их обжить, проиграл всё разом за одну-единственную ночь.

Подо мной многолюдная площадь, там женщина со скрипкой и мужчина за не держащим строя пианино. Они быстро перебирают пальцами, их волосы в движении похожи на нимбы – оба поют что-то наподобие народной интерлюдии из оперы. В нескольких метрах, тоже в окружении толпы, человек-самодельный-робот невероятным образом без проблем превращается в джип, четыре колеса которого вращаются в такт доносящейся до меня музыке. Я чувствую, как призраки вчерашнего абсента и коктейля «Токсик бейби» еще бродят у меня в крови, но мое лицо уже ласкает солнце.

Конечно, этот город переполнен призраками: тут и привезенные сюда рабы, и сгоревшие в пожарах, и канувшие в наводнениях. Их присутствие здесь чувствуется буквально во всем: в выразительном и вырождающемся, в красивом и в изуродованном – души неупокоенных пустили обратно на вечеринку, и они оживают благодаря музыке и выпивке ныне живущих.

Многое из того, что доставлялось в порт Нового Орлеана, этого Амстердама Нового времени, изменило как само похмелье, так и отношение человечества к бутылке: коньяк и холера, абсент и опиум, просвещение и рабство. История этого города – живой ответ на вопрос, как и почему весь мир напивается: здесь собраны все ритуалы, торжества, болезни и обломки кораблей со всех океанов. На протяжении двухсот лет самые разные отчаянные души со всех уголков света бродили по этим болотам и разбрасывали семена, из которых затем поднялись самые крепкие и удивительные всходы. Ради них сюда и стоит ехать – ради этих садов, в которых выросло добро и зло, а еще ради домов восходящего солнца.

Если подвести краткий итог этой длинной истории в одном сравнительно гладко сформулированном предложении: я нашел то, что искал, но потерял почти все остальное.

Среди того, что у меня осталось, – эта книга и лекарство. Я мог бы, конечно, просто написать вам здесь рецепт и покончить с этим. Если уж вы дочитали до последней главы, то определенно заслуживаете награды. Но, чтобы закончить книгу, историю похмелья и поиски лекарства, мне необходимо сделать еще кое-что. Кроме того, есть вероятность, что это лекарство проклято…

«Ваш стол готов, сэр», – слышу я. Меня провожают в зал ресторана, где уже ждет суп из черепахи и клубничный салат, креветки с кукурузной кашей, блинчики с козьим сыром, диксиленд и фужеры c прохладной «Мимозой». Мои надежды оправдались: этот набор приводит организм в равновесие и утихомиривает призраков.

Вчера я напился в переулке Пайрэтс-элли шотами по три доллара. «Что входит в „Токсик бейби“??? – прочел я на этикетке стоявшей на барной стойке бутылки. – Наш фирменный микс из самых эффективных ингредиентов за разумную цену… Всего три бакса, а что там внутри – лучше вам не знать». Таинственные эликсиры здесь повсюду.

После бранча я иду по залитой солнцем улице к темной двери сувенирной лавки Boutique du Vampyre. Тут полно всяческих вампирских безделушек. Зубы владелицы магазина Мариты Егер заточены в идеальные клыки. Я спрашиваю ее, как вампиры борются с похмельем.

«Хм-м, это когда перепьешь крови пьяницы?» – уточняет она с полуулыбкой.

«Допустим», – отвечаю я. Она указывает на «Кровавую энергию» – густую красную жижу, расфасованную в мешки для переливания крови. В ней много железа, электролитов и кофеина – по вкусу похоже на тропический пунш.

Но на соседней полке я замечаю нечто еще более привлекательное. Там выстроился ряд стеклянных бутылочек с надписью:

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ЭЛИКСИР ДОКТОРА ЧЕСТЕРА ГУДА ДЛЯ НОЧНЫХ СОЗДАНИЙ

На этикетке знакомая мне картинка: адская фантасмагория Уильяма Хогарта «Переулок джина», ниже подпись: «От всякой хвори! Только для медицинского применения!»

Но тут, к немалому разочарованию, я обнаруживаю, что эти бутылки пусты.

«Задумка в том, – говорит мне мисс Егер, просовывая меж клыков кончик языка, – чтобы найти свой собственный эликсир и наполнить им бутылочку».

Универсальный эликсир для ночных созданий

На поиски именно такого зелья я и отправился целую вечность назад. В каком-то смысле я до сих пор его ищу. Нет, для себя-то я лекарство нашел. Просто эффективность моего эликсира на случай ночных увлечений полностью зависит от времени его приема. Чтобы спастись от утренней беды, меры предосторожности необходимо принять уже ночью – необходима толика предусмотрительности.

Свое лекарство я принес доктору Миньон Мэри, основательнице новоорлеанской клиники Remedy Room. Мне нужно ее мнение насчет того, что у меня получилось. Но голос первобытного разума в моей голове вопрошает: «А как быть с созданиями, которые забыли принять эликсир – напились до одури и отрубились в глубине полночной чащи? На что им надеяться?»

Так что в Новый Орлеан я приехал еще и для того, чтобы разобраться с последним моментом – как быть, если ночное создание вроде меня забыло принять эликсир загодя. В таком случае воскресный бранч в Muriel вполне себе лекарство – всяко лучше пустой бутылочки. Однако мне еще нужно посетить несколько мест и расставить по полочкам последние вопросы о похмелье, прежде чем начать искоренять его первопричину.

После Потопа (клин клином, а кок – тейлем[167])

За последние несколько лет мне предлагали бесчисленное количество лекарств от похмелья: от кимчи до чайного гриба, от таблеток «Адвил» до акупунктуры, от шотландского хаггиса до героина. Но – все мы разные, и каждое похмелье обладает неповторимыми чертами. И если сегодня меня спас черепаховый суп, не факт, что он поможет завтра.

Если и есть что-то однозначно эффективное, то это не волшебная пилюля поутру, а средство, которое ускоряет процесс восстановления: снижает воспаление, регулирует кислотность в желудке и помогает организму насытиться утраченной жидкостью. Поскольку похмелье (по меньшей мере его острый период) редко длится дольше двадцати четырех часов, задача состоит в том, чтобы разбить это время на «периоды полураспада», как когда вышибаешь клин клином – а это по-прежнему самый популярный способ скоротать это чудовищное время.

Хотя опохмел способен доставить неудобства, его эффективность доказана опытом и отчасти наукой. А больше всего полевых испытаний этого способа прошло именно здесь, на родине коктейлей. Даже если первый коктейль смешали и не в Новом Орлеане, тут он возмужал и заиграл всеми красками радуги. Причиной тому ром, пот и всевозможные сладости – производные плантаций сахарного тростника, – и в особенности знаменитый луизианский лед. Ведь сначала коктейль был просто модной разновидностью опохмела – а кому оно нужно в теплом виде?

На протяжении большей части истории человечества добыть лед для напитка можно было, только отколов кусочек от ледника или замерзшего озера. Или же попросить сделать это того, кто ближе, чтобы он затем доставил лед кораблями и поездами. Потом вам пришлось бы поместить лед в специальную кладовку с опилками и успеть приготовить как можно больше напитков, прежде чем он растает. Добыча льда полностью зависела от законов природы и погодных условий и потому продолжалась не более полутора месяцев в году. Все остальное время приходилось хлебать что-то теплое – привычное дело, когда пьешь вечером, но совершенно невыносимое поутру.

В 1840 году в Новом Орлеане открылось первое ледохранилище, рассчитанное на продажу. Прошло совсем немного времени, и в каждом салуне Французского квартала появился арсенал барных шейкеров для льда, в которых смешивали «Рамоз Физ»[168], «Оживитель трупов»[169], «Французский 75»[170] и сауэры на бурбоне. Тогда такие напитки называли «вырви глаз», «встряхнин» или «клин клином». А сейчас просто говорят «коктейль».

Помогают ли они? Какие могут быть сомнения! Они действуют на индивидуально-поэтическом уровне и, перефразируя Барбару Холланд, выводят из тошнотворного пике, с которым алкоголь покидает ваш организм. Они действуют и объективно-научно, как объяснял Адам Роджерс, – препятствуют образованию метанола при помощи нового этанола.

А может, «клин клином» работает и на философском уровне, а точнее, в духе элейской школы? Если вы не знаете такого слова, не проблема; главное, что его знает Джош Парсонс. Работая в философском центре «Архэ» при Сент-Эндрюсском университете, Парсонс написал работу «Элеатическое лекарство от похмелья». У этого исследования, опубликованного в 2006 году, есть потенциал стать весьма влиятельным в своей области. В нем автор выстраивает сугубо теоретическое обоснование «возможности полностью вылечить похмелье с помощью опохмела».

Начав с допущения, что «между количеством употребленного алкоголя и продолжительностью его действия существует простая, прямая зависимость», и пусть каждый напиток вызывает часовое опьянение и, следовательно, часовое похмелье, автор дает следующие рекомендации: «Начните пить, когда вы трезвы и у вас нет похмелья». Суть в том, чтобы выпить полбокала и подождать полчаса – «ровно до момента, когда должно появиться похмелье», – затем выпить еще четверть и подождать пятнадцать минут, и так далее, до мизерных глотков с секундными перерывами, до последней невидимой капли, когда по окончании часа вы осушите свой бокал. Таким образом, «каждое возможное похмелье будет в зародыше нейтрализовано следующей порцией».

Конечно, парсоновскую теорию можно оспорить тысячью разных аргументов. Но в своей работе он столь спокойно и добродушно предупреждает всевозможные возражения с помощью серии риторических вопросов, что в конце концов остается только признать, что он может быть прав, по крайней мере в философском аспекте. Даже если выпивать в придуманной им манере – это сущая пытка.

Зеленая фея и горькая правда

Невозможно поведать историю похмелья, не упомянув два самых поносимых напитка: абсент и «Егермейстер». Как бы смешно это ни прозвучало, но, разобравшись с ними, мы сможем заполнить пустую бутылочку для эликсира мисс Вампирши Егер.

В Аптечном музее Нового Орлеана представлен старинный сосуд с настойкой на корне горечавки. Рядом пояснение: «В египетском папирусе около 1300 года до н. э. упоминается, что этот ингредиент использовали для облегчения боли в желудке». Знает ли доктор Наттон, на какой свалке нашли эту бутыль? Настойка может неплохо сочетаться с листьями александр-р-рийской хамедафны, котор-р-рые помогали от головной боли с похмелья. «Считается, что корень горечавки был главным ингредиентом в абсенте», – поясняет музейная табличка.

Абсент, который по традиции делают из растительных ингредиентов типа аниса, фенхеля, иссопа, мелиссы, корня горечавки, лакрицы, ангелики, душицы и полыни, пожалуй, собрал вокруг себя больше мифов и злословия, чем любой другой тонизирующий напиток в современной истории. Зеленое свечение хлорофилла, выделяемого некоторыми из этих трав, подобно заключенной в бутылке магии, и поговаривают, что некоторых это снадобье не только опьяняло.

Прозванный la Fée verte («зеленая фея»), абсент послужил многим богемным талантам и музой, и героем: Байрон, По, Ван Гог, Тулуз-Лотрек – о последнем Гарри Маунт писал в газете Telegraph: «Его картины схожи с похмельным ощущением – с худшим в мире похмельем, похмельем от абсента, как будто специально придуманным для вызывающих стыд и тошноту подробных воспоминаний о вчерашнем. Танцовщицы и зрители на его картинах изображены с желтой, абсентно-зеленой и белой, как у призрака, кожей». Абсент стал любимым напитком Парижа, а потом и Нового Орлеана.

В Аптечном музее можно найти следующую информацию об абсенте: «У людей, госпитализированных после злоупотребления абсентом, наблюдались судороги, жидкость в легких, покраснение мочи, застой в почках, визуальные и слуховые галлюцинации и суицидальные наклонности». Во всем винили полынь. Ученые установили, что в ней содержится туйон – химическое вещество, которое в больших дозах вредит мозгу, нервной системе и почкам. А все остальные решили просто, что само слово «полынь» звучит устрашающе[171]. Так что абсент, да и вообще всё, что содержало полынь, в Европе запретили без малого на сто лет.

На это время эстафету принял Новый Орлеан: здесь бережно хранили веру в живительный источник и сейчас продолжают в том же духе. Теперь мы уже знаем, что большинство ингредиентов напитка, включая корень горечавки и полынь, бывают весьма полезны. А причина «острого абсентизма» на самом деле та же, что и во времена ядовитого сухого закона: химические добавки для улучшения цвета и вкуса дешевого суррогата. Все дело в них, однако перебрать 80-градусного пойла тоже можно.

По правде говоря, если вы раздумываете, с чем бы смешать похмельный освежающий напиток, наверное, нет ничего лучше горьких трав. Но долгое столетие запрета на абсент привело к тому, что мы утратили понимание их полезных свойств и забыли, насколько органично они могут сочетаться с алкоголем.

Многие века дистилляты на горьких травах служили универсальным связующим звеном между медициной и опьянением, землей и водой, корнями и безграничной фантазией человека в деле применения натуральных волшебных эликсиров. После абсента самой яркой иллюстрацией превратно понятого назначения подобных напитков в современном мире стала зеленая бутылка «Егермейстера».

Вампирша Егер с нашей улицы с ходу переведет вам название этого напитка. Jäger значит «охотник», а Meister значит «мастер». Напиток изначально придумали для местных охотников: он придавал сил, согревал кости, успокаивал душу после убийства зверя, а кроме того, подготавливал желудок к обильному ужину. Сейчас его продают в 109 странах, это один из самых известных и при этом неправильно потребляемых алкогольных напитков в мире.

Все пятьдесят шесть трав, фруктов, корней, специй и прочих цветочных ингредиентов известны лишь узкому кругу людей; широкой публике открыты лишь двадцать пять. В то же время любители «егера» ассоциируются с примитивным вкусом и идиотской культурой «братанов». В основном это связано с обычаем бездумно смешивать его с Red Bull в жуткий коктейль Jägerbomb и хлестать напиток, которым по идее следует осторожно наслаждаться как изысканным эликсиром.

Так что, когда сложные и мастерски сбалансированные биттеры вроде абсента и «Егермейстера» обвиняют в затяжном, чудовищном похмелье, дело скорее всего в том, что сильнодействующее лекарство приняли за обычный алкоголь и при этом явно превысили рекомендованную дозу.

После Потопа (и слишком многого)

За последнее время произошло много событий, и я много чего потерял: любимых, друзей, семью, работу, дом, себя и четкое представление о ходе времени. Но я не сидел сложа руки: я путешествовал – в Берлин, в Мексику и в прошлое. В последнем мне помогали детокс, наркологическая клиника и различные способы терапии. Я участвовал в клинических испытаниях и проводил свои собственные. По правде говоря, я так долго и подробно тестировал, дорабатывал и дегустировал собственные рецепты, что могу с уверенностью заявить: да, я нашел лекарство от стандартного похмелья, или, точнее, антидот, или даже профилактическое средство. Но по большому счету это лекарство.

Я нашел такое сочетание ингредиентов и метод употребления, что при условии своевременного и корректного применения оно способно предотвратить острые симптомы похмелья – тошноту, расстройство желудка, рвоту, головную и мышечную боль, – оставив лишь более эфемерные последствия вроде усталости и апатии.

По правде, я никогда особо не рассчитывал его найти. Но так совпало, что, когда это внезапно произошло, моя жизнь полностью вышла из-под контроля и я перестал понимать, зачем оно мне надо. Я стал похож на человека, который боится самого себя, при этом неплохо себя чувствует по утрам. А это очень опасно.

Но ведь так часто бывает с долгими поисками. Самое сложное – понять, что делать, когда ты каким-то образом доходишь до финала.

Я настолько ужаснулся своему открытию, что на какое-то время бросил пить. Но, конечно, куда я денусь: лекарство терпеливо ждало моего возвращения.

Процитируем доктора Джекила:

Два месяца все-таки я оставался верен моему решению, два месяца я вел такую строгую жизнь, какую мне никогда не удавалось вести раньше, и был вознагражден спокойствием совести. Но потом время начало сглаживать в памяти мой испуг… Наконец в минуту душевной слабости я опять смешал и выпил преобразующее зелье… Мой дьявол слишком долго сидел взаперти и выскочил наружу совершенно разъяренным. Еще глотая снадобье, я ощущал в себе самое необузданное, самое бешеное желание зла.

Подобно оступившемуся доктору, ученому из повести, который принес себя в жертву собственному исследованию, я ощущал, что не могу противостоять глубокой жажде эксперимента и возможностям превращения.

Я выпивал, сколько хотелось, принимал свои пилюли и продолжал крушить все вокруг. Я метался по миру, терял паспорта, падал в каналы. Я открыл бар в винном погребе и назвал его «Подноготная». Я приглашал отличные группы и замечательных диджеев, поглощал алкоголь, придумывал коктейли и называл их в честь песен Тома Уэйтса. Я пил с каждым встречным и никогда не страдал от похмелья. Я ужасно скучал по своей девушке, все вокруг рушилось и разбивалось вдребезги, и осколки становились настолько мелкими, что я уже даже не мог их разглядеть.

Парадокс змеиного масла

Выражение «торговец змеиным маслом» давно стало обозначением для всевозможных шарлатанов и мошенников; я слыхал такое в адрес практически всех, кто продавал лекарства от похмелья. Ну а что бы вы сказали, если бы змеиное масло действительно сработало? А ведь оно, скорее всего, работает.

Снадобье с тысячелетней историей – масло китайской водяной змеи – впервые оказалось в Новом Свете, когда подневольные китайские строители железных дорог поделились со своими североамериканскими коллегами противовоспалительным средством для облегчения боли, вызванной тяжелым физическим трудом. Оно оказалось настолько эффективным, что им заинтересовались фармакологи.

Дальше его репутация была сильно испорчена стараниями пройдох вроде Кларка Стэнли, Короля гремучих змей. Этот ковбой разъезжал по городкам, крутил лассо из змей в воздухе и торговал змеиным маслом «От Стэнли», до тех пор пока в 1917-м Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов не конфисковало его товар. В составе обнаружилось минеральное масло, говяжий жир, красный перец и скипидар. И ни капли змеиного масла. Так что продавец змеиного масла стал синонимом авантюриста и шарлатана не потому, что продавал настоящее змеиное масло, а потому, что он продавал вовсе не его.

На всем протяжении новой истории, по крайней мере на Западе, выступления торговавших снадобьями коммивояжеров пользовались огромной популярностью. Это было нечто среднее между цирковым шоу, научным экспериментом, фрик-шоу, медицинской лекцией и рекламно-информационным роликом. Свой товар они называли патентованным медицинским средством, и, как правило, это был горький алкогольный эликсир с витаминами, минералами, иногда кокаином, опиумом и даже бычьей кровью.

Средства с названиями вроде «Пища для нервов от Мокси», «Болотный корень доктора Килмера» и «Биттеры Дромгула» предлагались как панацея от любой хвори. Но лучше всего они справлялись с «ирландским гриппом». На самом деле времена аптечных коммивояжеров стали последним периодом расцвета антипохмельных лекарств. И завершился он именно здесь, в Новом Орлеане, стараниями Дадли Дж. Лебланка.

Прежде чем взяться за продвижение витаминного тоника «Хадакол» в Луизиане, Лебланк успел поучаствовать в сражениях Первой мировой войны, поработать обувным коммивояжером, открыть сервис по глажке брюк, компанию похоронного страхования и табачную лавку. Затем он увлекся политикой, стал сенатором, его амбиции росли. Лебланк неоднократно баллотировался в губернаторы Луизианы, а в промежутках между выборами производил патентованные лекарства. Его предвыборные кампании предоставляли идеальные возможности для рекламы его же товаров.

Вначале он занялся производством «порошка от головной боли» под названием «Счастливый день». Понятное каждому название обещало приятное утро, однако успеха продукт не имел – и вскоре предприниматель, как и все ему подобные, пострадал от новых федеральных законов, направленных против «патентованных лекарств». Теперь на этикетке требовалось указывать все ингредиенты. Кроме того, даже на самых затрапезных презентациях копеечных тоников отныне должен был присутствовать дипломированный врач. Поэтому на своем новом продукте с гораздо более научно звучащим названием «Хадакол» Лебланк не просто указал все ингредиенты – он принялся рекламировать сам состав силами штата врачей, положив им зарплату из своего безразмерного фонда.

Бродячий медицинский цирк Лебланка – это было что-то: переживший свое время балаган для простолюдинов, с одной стороны, и яркий прообраз современных фестивалей со звездными артистами и большими спонсорами – с другой. Вместе с «Караваном Хадакола» в турне отправлялись Люсиль Болл[172], Боб Хоуп[173], Хэнк Уильямс[174] и десятки других первоклассных артистов. Куда бы он ни приехал, караван обещал лучшую вечеринку в округе, и билетом служила бутылочка «Хадакола» – на вкус средство было похоже на болотную воду, но обладало бодрящим эффектом.

Барбекю-вечеринки с блюзом и джазом под эгидой «Хадакола» длились допоздна. К концу 1940-х здесь можно было купить кобуру с логотипом лекарства, брендированные рюмки и комиксы «Капитан Хадакол». Напиток упоминается в десятках шлягеров, блюзов и кантри-песен. Когда ведущий телевикторины «На кону твоя жизнь» Граучо Маркс спросил, чем так хорош «Хадакол», Дадли Дж. Лебланк срезал его ответом: «Ну, за прошлый год он принес мне примерно пять миллионов долларов».

Но в 1951 году Американская медицинская ассоциация выпустила заявление: «Мы надеемся, что более ни один врач не станет участвовать в продвижении „Хадакола“ как добросовестного средства. Это непоправимый удар по репутации, который бросает тень на всю профессию».

Вскоре Лебланк объявил о продаже империи «Хадакол» фонду некоего Тоби Малца за восемь миллионов долларов и о согласии остаться директором по продажам с гонораром сто тысяч долларов. А еще он решил в последний раз баллотироваться в губернаторы Луизианы.

Однако, по информации Аптечного музея:

Вскоре выяснилось, что отчетность компании Hadacol мало соответствовала действительности: выручка значительно завышалась, отовсюду повылезали скрытые долги. Кроме того, Лебланк получил постановление Федеральной торговой комиссии о недобросовестной рекламе, а Налоговая служба потребовала погашения задолженности в 600 тысяч долларов. Все это спровоцировало скандалы, которые похоронили все надежды Лебланка на губернаторское кресло. Через несколько лет Лебланк придумал тоник Kary-On в надежде возродить былое богатство, но продукт так и не снискал популярности.

Когда Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов арестовало партию Kary-on, выяснилось, что его состав практически повторял «Хадакол», только без алкоголя: там были витамины группы B, включая никотиновую кислоту, и минеральные добавки вроде магния – по сути, на этой основе в дальнейшем будет производиться большинство антипохмельных продуктов. Да и само название Kary-On[175] – симпатичный каламбур с нарочито неправильным написанием, – похоже, стало образцом для всех последовавших за ним антипохмельных брендов.

Призраки начинаний Лебланка – с их горделивым оптимизмом, спорной научной базой, смесью алкоголя и витаминов и политическим популизмом – засосало промасленное змеиное болото на фоне декораций Нового Орлеана. Но от них осталось нечто, что кружит в воздухе по сей день: неуловимое, как будто древнее, но при этом не увядает и больше всего похоже на проклятье. И проклятье это звучит так: «Никто больше в это не поверит».

Люди готовы верить в высший разум. Или разумы. Или в их отсутствие.

Люди готовы верить, что человек побывал на Луне. Или в то, что этого на самом деле не было.

Люди готовы верить, что позитивные мысли могут материализоваться в хорошие события.

Люди готовы верить, что наша вселенная – всего лишь малая часть в бесконечной паутине других вселенных.

Люди готовы верить в любовь.

Люди готовы верить в антиматерию – и что, синтезировав ее в достаточном количестве, мы сможем отправиться в другие галактики.

Люди готовы верить в капитализм, коммунизм, нигилизм, героизм, фашизм, артистизм, поэзию, равные возможности, судебную медицину и евгенику.

Но никто и никогда не поверит в лекарство от обыкновенного похмелья.

После Потопа (в палате выздоравливающих)

«Он всегда сильно опережал свое время», – говорит доктор Миньон Мэри. Поставив мне капельницу, она садится напротив, но близко. Что бы она ни делала – все это близкое, как будто очень личное. По-французски ее имя значит «милашка», и это весьма скромный эпитет. У нее низкий воркующий голос с луизианским акцентом. Она говорит об отце.

«Всю свою жизнь я наблюдаю, как люди просыпаются и наконец начинают слышать, что он им говорил. А ведь он говорил это все время».

К 32 годам доктор Чарльз Мэри-младший уже был главврачом одной из больниц Нового Орлеана. Он разработал и начал практиковать терапию с применением магния задолго до того, как это вошло в стандартные медицинские протоколы. Будучи неоднозначной фигурой, он стал первопроходцем во многих областях, и в особенности в области алкогольного опьянения.

Доктор Миньон Мэри подходит к своей работе и исследованиям честно и откровенно. Каждый день, используя исследования, открытия и непростые жизненные уроки своего отца, она облегчает самочувствие страждущих, зарабатывает свой хлеб и продолжает экспериментировать.

В капельнице раствор, похожий на тот, что давным-давно мне ставил доктор Бëрк из «Похмельного рая»: коктейль Майерса, только с магниевыми добавками – наследием старшего Мэри. Я вспоминаю фразу Сиднея Смита, который два века назад сокрушался по поводу длинного списка выпитых накануне позиций: «И после всего этого ты рассуждаешь о смысле жизни и ее тяготах? В таких случаях нужна не мысленная молитва, а магнезия».

«Магний – сама магия, – говорит Мэри. – Это вазодилататор и миорелаксант. Борется с тревожностью, расширяет кровеносные сосуды и расслабляет мышечную ткань так быстро, что нейтрализует даже астму. Под его воздействием у беременной женщины могут прекратиться схватки. Это мощное вещество, и при корректном применении оно вам непременно поможет».

Конечно, сравнить действие этой терапии с лечением в «Похмельном раю» технически невозможно. Тогда я все испортил, поскольку был пьян, а не с похмелья. Еще раз это средство я попробовал после невообразимого трехдневного запойного пике, и о том, что оно сработало, я мог только догадываться, потому что мозг уже не работал вовсе. Все это произошло много лет назад, когда печень моя была меньше, тело крепче, мысли ничто не омрачало, а похмелье казалось почти что блажью. Кроме того, дело было в Вегасе. А сейчас я в Новом Орлеане, где похмелья кажутся таким же естественным явлением, как солнечный свет или прилив. Но не стоит забывать: и то и другое может быть очень опасным.

Примерно час я лежал под капельницей в клинике «Палата выздоравливающих», пил чай, слушал благозвучные флейты, и мне стало заметно лучше.

Раз уж на то пошло, должен признать, что капельницы – что в «Похмельном раю», что в «Палате выздоравливающих» и прочих аналогичных заведениях, которые нынче появляются, как грибы после дождя, – в целом со мной свое дело делают. А прибегал я к ним, чего уж скрывать, довольно часто, иногда даже не в клинике, а прямо в гостиной у врача, наутро после запоя.

Полагаю, что это самый эффективный способ побороть наступившее похмелье, если не считать ударного выброса адреналина. Но если вы не доктор и у вас нет оборудования, медикаментов и необходимой подготовки, вам придется ехать в подобную клинику или вызвать доктора к себе домой – а это все-таки проще, чем совершить прыжок со «Стратосферы».

Конечно, всего этого можно избежать – это я и хочу обсудить с доктором Миньон Мэри.

– У меня тоже есть средство, – говорю я доверительным, тоже очень личным тоном. – Мне интересно ваше мнение.

– Конечно, – улыбается она. – Выкладывайте рецепт!

Рецепт

Ниже я описываю лучшее самодельное лекарство, которое только сумел вывести для себя самого; однако я не доктор и потому не могу порекомендовать его вам без предварительной консультации у квалифицированного врача. Я даже не готов заявлять, что это лекарство новое. Все его ингредиенты давно известны, многие и прежде использовались с той же самой целью. Но в сравнении с любым другим продуктом или методом, до которых мне удалось добраться, это снадобье все еще обладает самым надежным и бесперебойным эффектом.

Я полагаю, что его действенность объясняется следующими причинами: 1) высокое содержание N-ацетилцистеина и противовоспалительных веществ; 2) метод приема – а именно употребление внутрь в форме пилюли в строго определенное время; 3) основанная на фактах уверенность в его работоспособности.

И все же я верю, что это снадобье можно улучшить, причем учитывая физиологические особенности принимающего. Вот поэтому-то я и сижу здесь, общаюсь с доктором Мэри.

А пока вернемся к тому, что у меня получилось и как это принимать. Для начала нужно приобрести следующие ингредиенты – они доступные, относительно недорогие и натуральные, поскольку все они в том или ином виде встречаются в природе.

Витамины В1, В6 и В12. Даже если для упрощения задачи вам захочется купить мультивитамины или комплекс витаминов группы В, откажитесь от этой затеи. Витамины – вещь сильнодействующая, от них могут быть неприятности. Я уж не говорю о витамине В(Кстати, в качестве отступления: я обнаружил, что если принять до начала возлияний лекарство для желудка «Зантак», можно предотвратить алкогольное покраснение.)

Расторопша пятнистая. Я склонен считать, что именно она в итоге спасла меня и Тома от жестокого возмездия, когда мы выпили двенадцать пинт в двенадцати пабах – или сколько их там было. Больше двух тысяч лет из нее готовили целительные эликсиры друиды, йоги, неоязычники Викка и прочие сторонники народной медицины, и она по-прежнему самое мощное средство против похмелья, которое можно найти в Англии и уж точно в аптеках Boots.

N-ацетилцистеин (NAC). Я уже достаточно о нем рассказал. Определенно, это ключевой ингредиент. Очень важно принять дозу бо́льшую, чем обычно рекомендована, чтобы добиться желаемого результата, как правило не менее 1000 мг, хотя на моей бутылочке указана дозировка в 500 мг в день. Быть может, это безрассудно с моей стороны. Врачебные рекомендации содержат предупреждение о том, что NAC следует принимать с едой, что он может вызвать тошноту, рвоту и аллергическую реакцию. Кроме того, его не советуют принимать при беременности, грудном вскармливании и цистинурии. Или если вы принимаете антибиотики либо нитроглицерин. Что ж, пока неплохо!

Ладан (босвеллия). Хотя это второй по важности ингредиент в моем снадобье, ее можно заменить практически любым антивоспалительным анальгетиком вроде масла КБД, а может, даже и масла китайской змеи. В идеале этот компонент должен быть натуральным и не нагружать печень. Ну и с достаточно сильным эффектом.

Вам понадобится максимальная рекомендованная доза всех ингредиентов, указанных выше, – за исключением N-ацетилцистеина, его дозировку я указал. Не скупитесь на анальгетики; предотвратить воспалительный процесс – основная задача. Сложив все ингредиенты, вы получите 6-10 таблеток или капсул в зависимости от того, какую вы предпочли дозировку и будете ли использовать комбинированные витамины В. Лично я не из тех, кого смущает идея принимать столько таблеток за раз. Лучше уж это, чем когда твои внутренние органы каменеют, желудок сводят спазмы, мозг загорается синим пламенем, во рту ощущение старой пепельницы, а любая проглоченная еда мгновенно лезет обратно.

Я понимаю, что, с точки зрения потребителя, гораздо приятней поглощать содержимое маленьких бутылочек, нежели глотать большие таблетки; это подтвердит любой гуру маркетинга и его мама. Я полностью осознаю, что в глубине души мы хотим только пить; не будь этой жажды, не знаю, о чем бы я писал. Но я не занимаюсь маркетингом. По крайней мере пока. Я просто пытаюсь разгадать одну из загадок вселенной.

Очень важно принять таблетки вовремя – впрочем, зацикливаться на этом и психовать не стоит. Правило простое: таблетки надо принять все сразу, в промежутке между опьянением и сном. Проще говоря, после последнего напитка, но перед тем как отрубиться. Два часа туда-сюда погоды не сделают. Бывает, я еще полупьяный и тут вдруг вспомнил про таблетки, а потом могу уже и не вспомнить. Тогда я твержу себе: прими их прямо сейчас! Или, например, отрубился я ненадолго, проснулся – быстро прими таблетки! После этого будет поздно, они мне не помогут. И начнутся проблемы совсем другого порядка.

Вот еще что, даже если я все сделал правильно, но накануне выпил чертовски много, то проснусь все равно с сушняком, со скрипом и тревогой, что ничего не сработало. Но достаточно выпить стакан воды, медленно встать, немного походить по дому, и вуаля: я могу быть уставшим, даже измученным – но в остальном все будет в шоколаде.

После Потопа (и прямо к заветному лекарству)

Я рассказываю о рецепте, а доктор Миньон Мэри кивает и улыбается. А потом касается моей руки чуть ниже катетера.

– Очень большая доза NAC, – говорит она.

– Мне кажется, это самое главное, – отвечаю я. Во всех средствах, куда он входит, количество никогда не указывают. Но мне кажется, что надо примерно столько.

– Можете выбросить расторопшу – будет таблеткой меньше.

– Вам не нравится расторопша?

– Очень нравится. В этих целях ее используют давно и неспроста. Но с такой дозой N-ацетилцистеина она не понадобится. Расторопша полезна тем, что вырабатывает глутатион.

Я шокирован. Мне так и не пришло на ум, отчего во всех моих пробах и экспериментах расторопша всегда оказывалась в списке работающих компонентов и отчего ее теперь можно выбросить, по крайней мере, из этого рецепта.

– Что до N-ацетилцистеина, – продолжает она, – нет более мощного антиоксиданта и средства, укрепляющего иммунитет. Кроме того, он активизирует витамин С.

– Как по-вашему, я ничего не забыл?

– Определенно – магний, причем трех разных видов, включая треонат магния, который преодолевает барьер между кровеносной и нервной системой. Не удивлюсь, если он поможет решить оставшиеся проблемы – сонливость и утомление. Но имейте в виду, если вы нашли рецепт, который помогает вам, это не значит, что он поможет каждому. К примеру, витамины у вас метилированные?

– Хм… Нет… Или да? Я не знаю. – А ведь я должен понимать, о чем она говорит. – А что это такое?

– Многие люди генетически неспособны усваивать витамины группы В. А вот метилированные витамины усвоить будет проще.

– Это очень важная для меня информация, – говорю я. Похмелье почти проходит, и я принимаюсь конспектировать. – Что еще мне нужно знать?

– Вы используете витамины В1, B6 и B12, это правильно – а как насчет В3?

– Никотиновая кислота, – с презрением произношу я. – Это не мое.

Доктор Миньон Мэри оживляется.

– Видите ли, есть такое вещество, – говорит она, поблескивая ясными глазами, – NAD, производная никотина. Его синтезировал Уильям Хитт в 50-х – замечательный исследователь из Тихуаны.

На первый взгляд, доктор Миньон Мэри производит впечатление привлекательной мамаши из благополучного пригорода, однако ее восхищение подпольными диссидентами и гениями медицины быстро всплывает наружу.

– Он использовал это вещество для снятия алкогольной интоксикации, лечения ПТСР, тревоги, депрессии… И знаете, что выяснилось? Совсем недавно в Массачусетском технологическом институте провели исследование, где пациенту в состоянии алкогольного опьянения ставили капельницу с NAD, и за несколько минут концентрация алкоголя в крови уменьшилась вдвое. Капельницу ставили три раза после перерыва и замеряли результат. Это вещество мгновенно начинало расщеплять алкоголь и выводить его. Оно реально снижало уровень алкоголя в крови! Просто невероятно. Кроме того, оно улучшает митохондриальную функцию. Оно способствуют образованию новых митохондрий! Я хочу раздобыть себе этот препарат для терапии, но он все еще невероятно дорогой. Безусловно, этот препарат – будущее детокса. В этом я не сомневаюсь. Вероятно, именно он решит вашу проблему остаточных симптомов – не без помощи магния, конечно. Кстати, NAD не вызывает покраснения и зуда. Зато при условии многократного применения он способен перепрограммировать ваш мозг и заблокировать потребность в алкоголе в принципе. Занятный способ вылечить похмелье, не правда ли?

– Да… Только почему я об этом впервые слышу?

Мне по долгу службы положено сомневаться. И я прекрасно знаю, что самый ушлый шарлатан в наши дни не носит вощеные усы, не придумывает плейбойские псевдонимы и не рекламирует змеиное масло; у него безукоризненно ровные зубы, его зовут Гвинет или, например, Миньон, он расхваливает волшебные детокс-терапии, нейронные пути и магний.

– Это потому, – отвечает доктор Миньон Мэри, само терпение и очарование, – что я только что вам об этом рассказала.

Что ж, тут не поспоришь.

Долгие и беспокойные поиски научили меня больше всего остерегаться слепого скептицизма. Привычка не верить даже в то, что спокойно может оказаться правдой – как, скажем, лекарство от похмелья, – озадачивает, я вижу здесь какую-то фундаментальную подоплеку. Может, это подсознательная потребность страдать за неясно какие грехи? Или же выработанный в ходе эволюции механизм, который, действуя вопреки логике и здравому смыслу, не позволяет нам каждый день напиваться до отупения и окончательно запускать дела. Ведь иначе власть захватят самые опасные маньяки: нарциссические трезвенники с невероятными прическами и крошечными ручонками, которые любят лгать и строить стены. Как сказал Генри Луис Менкен: «Все величайшие злодеяния в истории от убийства Авеля до Версальского договора, творили люди трезвые и, как правило, не пьющие вовсе».

Было бы весьма поэтично, если бы недостающим мне волшебным ингредиентом оказался некий суперникотин из Тихуаны. А если бы побочный эффект от многократного употребления был таков, что у благородных в сущности людей пореже возникало бы желание напиться вдрызг, – то тем более. Пожалуй, такое лекарство могло бы вылечить от похмелья, не разрушив при этом наш мир.

Идея на миллион

Одной из задач моего визита в Новый Орлеан было найти доктора Джеффри Вайзе – видного эксперта по похмелью, который наравне с фильмом «Мальчишник в Вегасе» поднял волну интереса к изучению этого состояния. Опубликовав исследование о свойствах опунции, он создал самый продаваемый продукт из Нового Орлеана – напиток NoHo. Однако после урагана «Катрина» он исчез с радаров вместе со своим эликсиром.

Пока что мне ответил только доктор Майкл Шлипак – коллега Вайзе и автор нескольких исследований о похмелье. Он сообщил, что они оба «еще в 2004-м зареклись давать интервью на тему похмелья, так как это бросало тень на их карьеру».

Я предложил поговорить как раз об этой «тени» и том, что будет, если из нее выбраться. В конце концов, больше всего меня интересует история – а теперь, наверное, уже миф, ведь Вайзе не готов ничего обсуждать – о докторе, который посвящает бо́льшую часть карьеры изучению похмелья, затем на основании собственных изысканий придумывает и запускает в продажу уникальный успешный продукт. Но когда все вокруг начинают задавать вопросы, причем самые поверхностные, только об этом продукте, он расстраивается и посылает все к черту, посвятив себя спасению утопающего города. Как ни крути, все это похоже на легенду – наверное, легенда мне и нужна.

Что касается доктора Шлипака, он соглашается, что «было бы интересно побеседовать втроем с Дж. В.». Вот только Дж. В. по-прежнему не выходит на связь.

С другой стороны, я наконец-таки нашел доктора Дэвида Натта, но не в Новом Орлеане, а в лондонской больнице «Хаммерсмит», где этот бывший фармацевтический король Британии, судя по всему, скрывается. Он согласился пообщаться со мной через океан с помощью магии скайпа.

– Рад, что наконец нашел вас, – говорю я, как только мы устанавливаем связь и на удивление жизнерадостное румяное лицо появляется на экране моего ноутбука.

– Я бы мог ответить взаимностью, будь у вас свободный миллион долларов.

– К сожалению, у меня его нет.

– Ну, нет так нет. Я у всех спрашиваю, давайте продолжим…

Я мог бы сказать, что доктор Натт обычный псих, но не все так просто. Он слишком обаятельный для психа, слишком четко мыслит для чудака, слишком прямолинейный, чтобы оставаться загадкой. Неудивительно, что с прессой он общего языка не нашел. Скрытный, таинственный характер Натта вкупе с долгими и нелепыми попытками человечества решить проблему похмелья создают безграничные возможности для неверного толкования его слов. Уже много лет в газетах сообщают следующие новости от доктора Натта: он создает один препарат для опьянения, другой для отрезвления, и всё – конец похмелью.

Доктор Натт говорит, что пресса ничего не поняла. На самом деле никакой существенной связи между этими двумя научными открытиями нет. «Разве что, – сообщает он с легкой ухмылкой, – оба гениальны». Я почему-то склонен ему поверить.

Один препарат он назвал Chaperone («Компаньон»), другой Alcosynth, оба призваны сделать пьянство более безопасным занятием, но каждый по-своему.

«Важно понять, – говорит Натт, – что токсичность алкоголя не линейна. Если вы пьете три алкогольных напитка в день, шансы умереть от нарушений, связанных с алкоголем, увеличиваются в пять раз, но если вы пьете шесть напитков в день, опасность увеличивается в двадцать раз. Конечно, мы призываем не пить более трех напитков в день». Суть препарата Chaperone в том, что после трех напитков вам будет казаться, что вы выпили шесть, – фактическое количество алкоголя, которое требуется для привычного состояния опьянения, снижается, как и токсичность. «Физические ощущения от алкоголя сильно не изменятся, но удовольствия и удовлетворения вы получите больше. И вам не так сильно захочется добавить».

Поможет ли такой подход запойным алкоголикам с оральной фиксацией – большой вопрос, но здесь как раз вступает Alcosynth.

«Это действительно прорывная штука. Chaperone не такой радикальный, а вот Alcosynth – это да». По мнению Натта, главная проблема выпивки помимо ее токсичности в том, что у нее нет пика эффективности: чем больше пьешь, тем сильней эффект, и если не остановиться, она тебя прикончит. Люди то и дело напиваются до смерти. Задача Alcosynth – заменить алкоголь препаратом, у которого есть пик эффективности. Такие вещества называются частичными агонистами.

«Это хорошие вещества, поскольку они тебя не прибьют. Например, так действует морфин – синтетический аналог героина. Есть аналог и у никотина, хотя не такой известный. Alcosynth наращивает эффект опьянения с первыми несколькими дозами, потом он выходит на плато, вам очень приятно, но лучше уже не будет. Вы не можете нагрузиться настолько, чтобы упасть, стать агрессивным или ничего не помнить, вас не будет рвать и так далее. И похмелья от него тоже не будет».

Это, конечно, слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Поверьте, сделать его было совсем не просто, – говорит Натт. – Алкоголь, пожалуй, самый сложный и неоднородный наркотик в природе. Он воздействует на разные рецепторы при разных дозах. Небольшая доза алкоголя влияет на гамма-рецепторы, иногда на дофаминовые. Увеличьте дозу, и начнется выработка серотонина и глутамата. Так что для имитации алкоголя требуется вещество с очень сложным составом.

– И вы его нашли?

– Мы нашли много, – отвечает Натт и подмигивает.

Я прочел, что Alcosynth – это производное соединение бензодиазепина. На самом деле так написано в трех последних статьях. Но Натт все отрицает: «Производное бензодиазепина? Формулу я вам не открою. Но бензодиазепин тут вообще ни при чем».

Мне немного жаль, но его презрение на меня не действует. Когда я это говорю, доктор немного смягчается и выдает пару козырей. «Ладно, – вздыхает Натт. – Речь идет о позитивном аллостерическом модуляторе ГАМК-рецептора. Есть и другие идеи, конечно. Но все я вам не скажу. Возможно, это не финальный вариант, сейчас мы над ним работаем».

– И много вам осталось?

– Примерно миллион долларов.

– А, точно! И у меня его нет…

Но еще кое-что из сказанного Наттом засело у меня в голове. «Глутамат, – говорю я, – вы знакомы с термином „отскок глутамата“?»

Я впервые столкнулся с этим определением в самом начале своего исследования. А сейчас, в его конце, мне кажется, что именно им объясняются оставшиеся вторичные симптомы, с которыми пока не справляется мое лекарство: плохой сон, тревога и утомление. Но теперь я уже не могу вспомнить, где мне попадался этот термин.

«Отскок глутамата относится скорее к тяжелому хроническому алкоголизму, – говорит доктор Натт. – Однако процесс этот начинается именно после третьего напитка. Именно тогда алкоголь начинает блокировать глутаматные рецепторы. Глутамат помогает вам получать энергию – и вашему телу не нравится, когда в нем что-то блокируется, так что при затяжном алкоголизме количество этих рецепторов начинает увеличиваться, чтобы вернуть баланс. Но если вы вдруг внезапно перестали пить, у вас окажется много лишнего глутамата – он будет вызывать гиперактивность, нервозность, тревогу… это и есть часть острого абстинентного синдрома. Не уверен, что это имеет отношение к вашему обычному похмелью».

Я-то, может, уже и столкнулся с проблемой отскока глутамата, но обычного потребителя алкоголя это не касается – во всяком случае, плохой сон и усталость с ним не связаны.

– То, что вас интересует… давайте назовем это отскоком ГАМК-рецепторов, – говорит Натт, будто мы с ним вместе сидим и изобретаем новые термины. – Алкоголь – это седативное вещество, от него клонит в сон. А если принять побольше, вы можете заснуть очень глубоко. Когда алкоголь выводится из организма, ГАМК-эффект тоже ослабевает. Внезапно вы просыпаетесь в шесть утра и не можете уснуть – мозг гиперактивен, включается режим компенсации.

– А вы знаете, как это исправить?

– Может, пить чуть меньше? – отвечает Натт с вызовом.

– Или, если вы поторопитесь, я мог бы заменить алкоголь вашим Alcosynth.

– Это могло бы помочь.

– А ощущения действительно те же? – говорю я, указывая пальцем в экран. – Такое же ощущение опьянения?

Доктор Натт кивает.

– Абсолютно. То есть, конечно, мы не проводили исследования, позволяющие установить идентичность ощущения по отношению к алкоголю в процентах. Но эффект действительно такой же. Можете не переживать. Ощущение настолько схожее, что большинство людей не почувствует разницы. Ну разве только самые продвинутые выпивохи.

Не уверен, что вполне понимаю значение этих слов. Не просто знаток скотча, шампанского или пильзнера, а именно разнообразных ощущений при опьянении? В таком случае я могу сойти за продвинутого.

«Возможно, я вам все-таки пригожусь», – говорю я доктору Натту.

После Потопа (проклятье лекарства)

В Новом Орлеане напиваешься как в молодости. Прямо как я люблю. Как и должно быть. Ты крутой, вокруг приключения, с тобой может случиться все что угодно – алкогольные напитки будто смешаны из амбивалентных молекул, сложных соединений, магических снадобий. Вокруг сверкающая блюзовая небывальщина с тысячей шейкеров, превосходно смешанных коктейлей, с фонтанами абсента, пирамидами бокалов шампанского, ураганами внутри светящихся миксеров, плюс полная музыки ночь.

Просыпаться в Новом Орлеане тоже приятно – утро здесь не такое враждебное и опустошенное, скорее громкое и расслабленное. Когда бредешь по этим улицам, ощущение, будто ты внутри хитрого старого чертежа: вокруг готические дворы с фонтанами и сверкающими сквозь тень бассейнами; решетки, увитые плющом, и плакучие ивы, через которые просвечивают солнечные пятна; повсюду плавно течет и кружит по улицам диксиленд, полный глубокой радости и концентрированной грусти. И эти доведенные до совершенства местные разносолы: пончики бенье и коктейли «Мимоза», креветки с кукурузной кашей, устрицы, «Дамские пальчики» и сотни вкуснейших похмельных коктейлей – все говорит о том, что ты попал в главное и прекраснейшее на свете место для похмелья. Здесь похмелье кажется не расстройством организма, а скорее естественным состоянием вещей.

В последний день я покидаю Французский квартал и иду в район с прямыми, широкими улицами, где дома выглядят одновременно новее и запущеннее. Минуя бульвар и кладбище, я оказываюсь в районе Тримей… На пустынном непримечательном перекрестке в ярко-зеленом бетонном здании находятся церковь вуду и лавка жрицы Мамбо Мари – на туристических картах такое вы вряд ли найдете.

Я уже успел посетить нескольких жриц вуду. Среди них были жуткие, были насмешливые, одна показалась мне по-настоящему жестокой – я наблюдал, как она мучила и издевалась над девушкой, потерявшей близкого человека. Но Мамбо Мари – добрая чудачка, ее смех похож на тропический шторм. Из всех жриц вуду только она смогла рассказать что-то дельное о похмелье – что-то про клеща. Но она закрывала лавку и велела мне прийти позже.

В ее заведении напрочь отсутствует налет клаустрофобии и китча большинства гигантских заведений Французского квартала. Конечно, это место странное и загадочное, но здесь светло и просторно. «Опять ты», – говорит она, когда я подхожу к длинному стеклянному прилавку. Мамбо Мари сидит на табурете, высоко задрав неподвижный подбородок, а женщина у нее за спиной заплетает ей волосы в косички. Я спрашиваю, могу ли включить диктофон и сфотографировать ее.

– Диктофон – пожалуйста, но никаких фото. Не видишь, что ли, мне еще наводят красоту? – Ее улыбка опьяняет.

Я включаю диктофон.

– Мисс Мари, так вы говорите, что знаете лекарство от похмелья?

– О да. Ладно, ты готов?

– Думаю, да.

– Ну, хорошо. Во-первых, есть одна трава. Ее здесь называют bois sur bois.

– Дерево на дереве?

– Да, да. Это толстая лоза, которая вьется вокруг дерева. Мы делаем из нее ликер. А затем нужен клещ. Этот клещ водится на Гаити; я не знаю, как его название. Я только знаю, как он выглядит. Он должен быть живым – поэтому прислать его сюда невозможно. Это запрещено, понимаешь.

– Понятное дело.

– Кидаешь живого клеща в смесь «дерева на дереве» и очень темного рома. Вот тебе и напиток. Даешь его пьющему – ну, пьющему, ты понимаешь? Такому пропойце, алкоголику, что он будет только счастлив. Это все равно что денег ему дать, он, конечно, возьмет. А потом… А потом его начинает рвать. Потом становится еще хуже. Уж я-то видала. Прямо очень худо ему становится. А в конце концов так паршиво, что больше пить он не захочет. И не будет никогда.

– Да уж, средство просто охренеть! – говорю я без тени лукавства.

Совершенно очевидно, что облегчать похмелье жрица вуду Мамбо Мари и не собиралась. Подобно многим оракулам, мудрецам и целителям со времен Плиния, она смотрит на проблему как на возможность при помощи аверсивной терапии показать, как плохо все это может закончиться.

Как раз этот аспект я изучил вполне, а за последнее время прямо-таки досконально. Только в прошлом месяце – а к этому моменту я уже долго пил, не просыхая, хоть и без физического похмелья, однако с накопленным снежным комом других последствий – я посетил уважаемого шамана, чтобы выпить аяуаски, древнего и мощного галлюциногена. Считается, будто он обладает целым комплексом целебных свойств, от которых – по меньшей мере вначале – тебе становится чудовищно плохо. Мои друзья описывали это как «худшее похмелье в жизни», «будто проходишь через ад, зато потом становишься мудрее».

Восемь часов между тем, как эликсир из аяуаски начал действовать, и моментом, когда я пришел в себя, стали абсолютным кошмаром. В огромной темной комнате, едва освещенной мерцающей свечой, шаман начал петь какую-то дикую, бездонную песню без слов, он клацал и постукивал невидимыми мне инструментами, а меня уже вовсю рвало. Но это не было обычной ретроградной перистальтикой. Наоборот, наружу рвалось что-то из глубины – тягучая черная субстанция, будто давным-давно похороненные чудовища превратились в жидкость. Меня продолжало рвать, затем вдруг стало еще хуже и больней. Из глубины моих кишок стало лезть что-то невидимое, оно продиралось сквозь сердце и другие органы, а я все извивался и корчился во тьме. И тут внезапно я четко, всем нутром «увидел» трех субтильных инопланетян в латунных шлемах со сверкающими косами. Они долгими взмахами равномерно, без тени эмоции выкашивали все, что когда-либо находилось в моем мозгу и теле. Все это я ощущал в мельчайших подробностях, а параллельно, плача и поскуливая, выблевывал из себя все, что когда-то поглощал. Они выкосили из моего сознания вещи, которые мне казались давно забытыми или которые я старался забыть. Они выдергивали их, чтобы остальные визжащие части моего мозга это видели, и, сверкнув острием, швыряли ошметки во тьму… пока все не закончилось. Долгая ночь завершилась, и я шагнул в новый день.

Прежде чем уйти от Мамбо Мари, я задал ей последний, невероятно глупый вопрос:

– Я слышал, что жрецы вуду пытались снять похмелье и переместить его в другого человека. Вы о таком слыхали?

– Ну и чушь! – ответила она и замахала руками, так что ее косички снова распустились. – Но ведь это так похоже на людей, верно? Они заливают в себя всякую дрянь, пока однажды не завязывают. Так или иначе, рано или поздно, но завязать придется каждому.

Во имя любви к похмелью

Что-то вроде заключения

У похмелья есть свои плюсы. Что бы ни говорили некоторые исследователи, нет сомнений, что зачастую оно служит веской причиной не напиваться в стельку. Конечно, для кого-то возможен и обратный эффект: клин не только выбивает клин, но и забивает последний гвоздь в крышку гроба трезвости. Но даже это порой нас усмиряет – и тем самым спасает.

В некотором смысле похмелье схоже с нашей способностью испытывать боль. Мы знаем, хотя бы в теории, что так устроена наша сигнальная система: если мы во сне сунем ногу в костер, мы ее вытащим скорее, чем нас охватит пламя. Но когда ты во власти ужасного похмелья, эта пытка кажется излишне жестокой, и примириться с ней сложно – неужели действительно должно быть настолько плохо? И почему оно должно длиться так чертовски долго, даже если предупреждение давно уже услышано?

Однако с точки зрения эволюции наша неизменная – возможно, даже нарастающая – подверженность похмелью имеет смысл. Конечно, умеренные возлияния способны объединить разнородные группы, повысить уровень рождаемости, победить некоторые заболевания, породить новые связи, новые идеи и направления искусства и вообще приумножить удовольствие от жизни. Но невоздержанность может привести к прямо противоположному: люди будут умирать на улицах, дети перестанут рождаться, а основы общественного устройства обратятся в руины.

Похоже, тот факт, что похмелье известно почти каждому, позволяет хотя бы в перспективе достичь золотой середины между человеком пьющим и непьющим. А что значит боль одной особи, если речь идет о выживаемости вида? Это также объясняет, почему мы так сопротивляемся – с каким-то врожденным, казалось бы, лишенным логики упорством – самой идее простого лекарства от похмелья. Я пришел к этой мысли, не столько изучая истории, читая диковинный набор книг, беседуя с докторами, философами, психологами и кучей других людей, сколько опираясь на собственный опыт.

Отыскав противоядие, я принимал его снова и снова – и заодно окинул долгим, мутным взглядом результаты, к которым может быстро привести необузданное употребление алкоголя, лишенное очевидных физических последствий. Мое падение было эффектным и стремительным: из верхних слоев атмосферы на каменистую землю, от всемогущего существа к слюнявому чудищу. Я выяснил, что стоит только устранить самые сильные физические симптомы похмелья и оставить менее явные (изнуренность, вялость, тревогу, пустоту и депрессию), как вы окажетесь в параллельной вселенной, полной страхов и проблем, о существовании которых вы и не подозревали, ваша печень будет усеяна шрамами, а жизнь – полна преград.

Я все еще продолжаю совершенствовать свой рецепт: добавляю магний и различные метилированные формы витаминов группы В, узнаю больше про NAD, – но теперь у меня нет уверенности, что это к лучшему. Существуют и более простые причины продолжать испытывать похмелье.

Недавно я ужинал со знакомой писательницей. Довольно быстро разговор зашел о похмелье. Вместо того чтобы жаловаться, как остальные, она сосредоточилась на неожиданных преимуществах, почти дословно вторя рассуждениям доктора Ричарда Стивенса об утренних субботних репетициях в Ливерпуле. Однако пример, который привела моя очень профессиональная и талантливая коллега, касался более тонкого искусства записи приветствия на автоответчик: «В этом что-то есть. Мой голос более расслабленный и небрежный, и сообщение получается более непринужденным, типа „Приве-е-е-е-е-ет, вы позвонили Саре. Вы сами знаете, что и как делать дальше…“. Мне нравится, как я звучу с похмелья. То есть, конечно, нет ничего хуже отходняка, но у него есть и плюсы. Это как другое измерение, в котором я становлюсь более мягкой, более спокойной версией себя. Как будто мне не о чем больше волноваться». На мой взгляд, это звучит как нечто среднее между «Сиянием» и «Парадоксом выбора»[176] и может стать ключом к решению множества проблем.

Как пишет издание Business Insider UK, в лондонской компании Dice, продающей билеты на музыкальные события через собственное приложение, недавно ввели «похмельный отгул»: теперь их сотрудники могут без проблем пропустить работу, если накануне припозднились на концерте. Как говорит руководитель Dice Фил Хатчен: «Мы доверяем друг другу и хотим, что люди ничего не скрывали… Не нужно притворяться, будто внезапно заболели». Возможно, они и правы: так можно не только избавиться от утренних промахов на рабочем месте, но и выманивать похмелье из тени, даже приветствовать его. Звучит неплохо, по крайней мере для некоторых профессий. С другой стороны, вспомните агентов секретной службы, которые охраняли Кеннеди. В конце концов, что хуже: быть там или не быть? Плохо сражаться за правое дело или наблюдать за происходящим по телевизору в отеле, беспомощно кусая локти из-за того, что взял «похмельный отгул»?

У меня нет ответа на этот вопрос, как, впрочем, и на другие вопросы, возникшие за все эти годы. Похмелье – это хорошо или плохо? Его губительное влияние на нас – это эволюционная необходимость или просто атавизм, бессмысленное наказание? Существует ли веская причина, по которой мы подделываем все эти ноу-хау, даже если сворачиваем борьбу, заворачиваем в бар, а потом нас выворачивает рядом с кроватью? Или, может, просто глубоко внутри мы не паримся из-за болезни до тех пор, пока она нас не настигнет?

Может, всепоглощающее похмелье, которое овладевает нами всего на день, связано с нашими самыми потаенными страхами и является чем-то вроде психологической прививки от неизбежных немощи, гибели и тьмы, откуда нет возврата, подготовкой к смерти посерьезнее, чем секс или сон. Кто его знает? Но я верю, что похмелье – маленькими, но твердыми шагами – может привести к большим преобразованиям.

Совсем недавно в моей родной Канаде национальные новости подарили нам такой заголовок, просто образец человеколюбия: «С легкой руки похмельного посетителя закусочная в Альберте поднялась на ноги». Дело было так.

Мужчина по имени Колин Росс шатался по улицам Летбриджа, Альберта, как все мы иногда шатаемся наутро после бурной ночи, – без определенной цели, но все же приглядывая подходящее местечко. Он набрел на закусочную в дальнем углу парковки, рядом с закусочной Tim Hortons. Раньше там находился офис турагентства, но теперь над дверью висела вывеска Whitbie’s Fish and Chips, и Росс шагнул внутрь.

Он заказал палтус и картофель фри. Когда блюдо принесли, над золотистыми кусочками поднимался пар. И тут случилось чудо. Как пишет Дэниэлль Нерман на сайте CBC[177], «Росс поглощал еду, и его похмелье отступало. Как только в голове прояснилось, он понял, что в закусочной больше никого нет».

Наш молодчина Колин (как это иногда бывает, когда вновь чувствуешь себя человеком) обратился к единственной живой душе поблизости. Ею оказался Джон Макмиллан – благородный старомодный дедуля, который за несколько месяцев до своего семидесятилетия открыл это приятное, чистое заведение. Рыба и жареная картошка, которые здесь подавали, были настолько хороши, что усмирили даже похмелье Росса. Но, похоже, никто не подозревал о существовании этого места, спрятанного в углу парковки. Макмиллан признался, что в закусочной всегда было пусто и он не мог платить зарплату даже себе.

Росс (как это иногда бывает, когда тебя отпускает и ты хочешь сделать что-то хорошее – пусть даже для этого требуется лишь большой палец и телефон) сфотографировал место, наскоро написал небольшой абзац о доблестном джентльмене, который избавил его от мучительного похмелья, и посоветовал всем своим знакомым отведать рыбу и картошку в заведении этого достойного человека. У Росса было много знакомых, а у них – много других знакомых.

Так что теперь, если похмелье настигло вас в Альберте и вам требуется золотистое лекарство в панировке, вам, возможно, придется отстоять очередь, которая тянется через всю парковку. Очевидно, оно того стоит. Также я не мог не отметить, что на фото к статье, на прилавке рядом с великолепной тарелкой фирменных фиш-энд-чипс, стоит запотевшая бутылка настоящего шотландского айрн-брю. Так что могу доложить: наш дружище Дарт выполнил еще одну миссию.

В других актуальных новостях мне попались еще три странно похожих чрезвычайных происшествия: все случились недавно и неподалеку от моего дома, и везде было замешано жесточайшее похмелье. Каждое из них включало внезапный сумасбродный поступок, суровую расплату и, наконец, раскаяние.

Первый случай произошел 4 октября 2016 года. Журналист CBC Андре Майер окрестил его «Удар, прозвучавший на весь мир»: во время очень напряженного бейсбольного матча на вылет между командами Toronto Blue Jays и Baltimore Orioles кто-то запустил с трибуны пивную банку в балтиморского аутфилдера Хен-су Кима. Ким как-то умудрился не отвлечься и поймать мяч, тогда как банка, подобно гильзе, упала на поле за его спиной.

Происшествие сняли многие камеры, но кто именно бросил банку, было неясно. Поиск нарушителя, прозванного «Пивомет», начался немедленно, равно как и поток негодования, изумления и насмешек.

К десяти утра, когда Кен Паган очнулся на диване своего друга, окутанный ужасом и туманными снами, история уже попала в заголовки всех новостей, за какие-либо сведения была обещана награда, и даже Стивен Кинг в смятении написал в твиттере: «Эй, что случилось с вежливыми канадцами?»

Как это ни смешно, но именно таким Паган и казался: тихий, задумчивый, щедрый, образцово вежливый канадец. Более того, человек, который так сильно уважает и любит спорт (особенно бейсбол и хоккей), разбирается в нем и к тому же одарен в этой области, что мог бы стать профессиональным спортсменом, если бы не другие его способности и интересы, из-за которых мы о нем узнали. Издание, где Паган работал журналистом, теперь предлагало награду в тысячу долларов за информацию о презренном Пивомете. Похоже, в то утро Паган проснулся с обезьянами – и они не собирались его так просто отпускать.

Паган признает, что был пьян, но свое минутное бескрайнее идиотство может объяснить лишь с истинно канадским смущением. «Честное слово, разбирать это событие по косточкам – значит строить домыслы, – признался он недавно Андре Майеру. – Это был порыв… Как если бы ты сначала совершил нарушение в хоккее, а потом подумал: „Что я наделал?“»

То, что он наделал, повлияло на бейсбол, продажу пива на стадионах и почти на каждую грань его будущей жизни.

В конце концов Пагана спасла (по крайней мере, от проблем с законом) несоразмерность проступка и последствий, краткого нелепого опьянения и затяжного метафизического похмелья. Судья признал его действия опасными, но также учел силу страданий, которым уже подвергся Пивомет. Он потерял любимую работу, достоинство, карьеру и гордость, и его стыдили в соцсетях: публичная порка в фейсбуке, позорный столб в твиттере. Так что Паган был отпущен на волю, но с особыми условиями, испытательным сроком и целой связкой камней на шее.

Другое знатное похмелье случилось у всех на виду в Торонто 26 апреля 2017 года, вскоре после закрытия баров. Мариса Лазо была пьяна, безрассудна и совсем одна… тогда-то она и увидела смутные очертания строительного крана, который возвышался на тридцать этажей над недостроенной высоткой.

Двадцатитрехлетняя Лазо перебралась через ограждение из сетки и полезла по гигантскому крану. Как и в случае с дурацким броском пивной банки (хотя здесь потребовалось значительно больше усилий), это был пьяный порыв, внезапное стремление почувствовать себя более живой.

Было непросто, но она не останавливалась, пока не добралась до самого верха этого железного колосса. И результат восхождения явно превзошел ее ожидания! Лазо стояла в темноте, обдуваемая порывами ветра, а под ней простирался великолепный сверкающий мир. Наверняка она издала первобытный клич. Как минимум она сделала несколько селфи и наконец приготовилась слезать вниз. В этот момент Мариса Лазо – на высоте ста двадцати метров – поскользнулась. И упала.

Первые лучи солнца, которое в тот день вставало в Торонто в 6:17, осветили крошечный женский силуэт на маленькой болтающейся в небе платформе – так высоко, будто это ласточка на фоне облаков.

К утреннему часу пик весь город пялился наверх: пешеходы сворачивали шеи на оцепленных тротуарах, водители останавливались на перекрытых дорогах, радиоведущие озадаченно комментировали происходящее, а спасатели карабкались ввысь.

Но, несмотря на переполох в центре города и свару троллей, история слишком публичного похмелья Девицы-крановщицы развивалась совсем не так, как история Пагана-Пивомета. Снятое на телеобъектив фото Лазо, загадочно висящей в воздухе, предстало в соцсетях на суд людей. И оно, бесспорно, было весьма романтичным: развевающиеся в потоках воздуха длинные волосы девушки, просто воплощение городской тоски и опасного одиночества.

Фото Пагана на трибуне, снятое сразу после бесславного пивного броска, было опубликовано следующим вечером. На нем видно знакомое каждому выражение лица: будто провинившийся ребенок пытается стать невидимым. Общественная реакция на эти два снимка различалась как небо и земля. Если лицо подозреваемого Пивомета оказалось под огнем жестокого презрения (как если бы никто из нас даже вообразить не мог подобный проступок), то далекий образ Девицы-крановщицы мгновенно стал полным сочувствия и самоиронии мемом, символом того состояния, которое все мы время от времени испытываем.

В отличие от охоты на Пагана, которую подогревало обещание награды, передряга Лазо обернулась спасательной операцией в режиме реального времени. История с краном была полна драматизма: как если бы ребенок угодил в колодец, только еще более напряженная, рискованная и публичная. Двухчасовое спасение захватывало дух. Более того, пожарный, который доставил девушку с небес на землю в своих объятиях, дал великолепный комментарий. Он съязвил, что теперь, когда она находилась в безопасности, его главной заботой было вовремя попасть на хоккейную площадку: любительская команда, в которой он играл, вышла в плей-офф, и он был основным вратарем. Страна ликовала – хоть и немного досадовала, что Девицу-крановщицу заковали в наручники и предъявили ей несколько обвинений в причиненном ущербе.

Спустя девять месяцев, когда дело дошло до суда, Лазо признала себя виновной, принесла искренние извинения и постаралась объяснить, что произошло. Ее слова напомнили мне об аттракционе «Стратосфера» и об эффекте внезапной перезагрузки. С тем отличием, что Лазо во время падения ни к чему не была прицеплена. Тем не менее она умудрилась прямо в воздухе схватиться за кабель, проехать по нему тридцать метров или даже больше на головокружительной скорости и как-то приземлиться на маленькую раскачивающуюся платформу.

Адреналин в ее теле зашкаливал, и он почти наверняка вызвал феномен быстрого отрезвления. Она болталась в воздухе, и адреналин продолжал выделяться, пока полностью не иссяк, и она уже ничего не могла поделать, а ночь тем временем сменялась днем. Сорвавшись с такой высоты, она будто бы обнаружила доселе неизвестное происхождение – или абсолютно новое значение – фразы «уйти в отрыв»[178].

Отчаяние и уныние Лазо все нарастали, она даже подумывала спрыгнуть вниз, но решила, что «не может так поступить с собой или со своей семьей». В суде выяснилось, что Лазо в детстве подвергалась насилию и у нее были младшие брат с сестрой, оба инвалиды, забота о которых в конечном счете ляжет на ее плечи.

В своем вердикте судья Ричард Блуин констатировал в поведении пьяной Лазо опасное пренебрежение общественной безопасностью, но отметил, что иногда невероятные повороты судьбы допускают помилование. «Когда это случилось, мисс Лазо, очевидно, пребывала во тьме, – заявил он. – Она проделала впечатляющую работу, чтобы из тьмы выбраться. Возможно, это происшествие, по очень странному стечению обстоятельств, пролило свет на те стороны ее жизни, которые раньше она предпочитала не замечать».

Так что, несмотря на полное признание вины (Лазо говорила, что «забраться на кран было ужасной идеей» и что эти воспоминания будут преследовать ее всю жизнь), официальный земной суд даровал ей искупление грехов и полное оправдание по всем статьям. С крыш доносились возгласы: «Девица-крановщица свободна! Мы все – Девица-крановщица!»

Последняя история – про Бездомного Христа и его таинственное исчезновение. Она вторит, по крайней мере по духу, историям Пивомета и Крановщицы. Хотя описываемое событие произошло уже какое-то время назад, оно по своей сути бессрочно. Именно этот случай мне ближе всего, метафизически и географически.

В двух кварталах от моего дома, в центре Торонто находится красивая старая церковь, окруженная раскидистыми дубами. Церковь Святого Стивена-в-полях равно удалена от ночного клуба, которым я управлял, и бара, которым я владел. Через дорогу располагается пожарная станция, а через два дома – детский сад, где частично прошли ранние годы моего сына Зева.

Тогда же на участке земли между углом церкви и прилегающей дорожкой установили тяжелую бронзовую статую. Она изображала сидящего на земле мужчину в плаще. Его рука была протянута вперед, как если бы он просил милостыню. И если присмотреться, в его ладони зиял широкий разрез. Хотя скульптор Тимоти Шмальц назвал статую «Что бы вы ни делали», бронзовый попрошайка стал известен в народе как Бездомный Христос.

Каждый раз, когда мы проходили мимо (то есть почти каждый день, Зев при этом сидел у меня на плечах или шел рядом за руку), мы останавливались, чтобы он мог опустить несколько монет в твердую, но очень похожую на живую плоть рану. Каждый раз, когда мы шли обратно, монет уже не было. Зеву нравилось фантазировать, куда они исчезали и каких классных штучек загадочный некто купил на них.

Но однажды исчезли не только монеты, но и сам Христос. Растворился бесследно. Сложно сказать, что было более странным: то, что кому-либо пришло в голову украсть статую, или то, как кому-либо удалось сдвинуть с места такую внушительную – во всех смыслах – фигуру.

Люди качали головами и диву давались. У Зева была сотня догадок. Я хорошо знал местных проходимцев, так что у меня тоже появились свои предположения.

Спустя четыре дня Бездомный Христос чудесным образом вернулся на место вместе с запиской. И хотя из-за дождя надпись размыло, слова в записке поднялись из самых глубин чьей-то похмельной души:

«Простите. В тот момент идея казалась хорошей».

Что до меня самого, после поездки в Новый Орлеан прошло уже прилично времени, а я все еще не дописал книгу. Как когда-то сказал один мой придурочный друг: «Конечно, ты все еще пишешь! Как только ты закончишь, у тебя не останется оправданий. Или их будет сложнее втюхать». И он имел в виду не только выпивку.

Недавно я получил результаты анализов, которые отправлял в британско-американский проект по исследованию кишечника. Они были представлены в виде сравнительных графиков и диаграмм без каких-либо пояснений или рекомендаций. Я не понимал, что именно передо мной, но в любом случае картина выглядела так себе.

Из того немногого, что я все-таки смог разобрать, мой набор микроорганизмов по нескольким параметрам отличался от среднестатистического кишечника. Похоже, у меня вообще не было двух распространенных видов бактерий, но зато других было в 25 раз больше нормы. Но я понятия не имел, что это значит. Поэтому я написал доктору Тимоти Спектору – тому, который занимался мышами и сыром и который первым рассказал мне об исследовании, – и попросил его взглянуть на результаты.

Его заключение было кратким, расплывчатым и несколько зловещим. Он описал мою микрофлору как «недостаточно многообразную, выглядящую нездорово», добавил, что я «более предрасположен к заболеваниям, но не обязательно болен сейчас», а в конце написал то, что ты меньше всего хочешь услышать от врача: «Сожалею. Всего хорошего, Тим».

Не знаю, что и думать. «Не обязательно болен» – весьма хитрый прогноз, особенно если учесть, как я себя чувствую в последнее время. А чувствую я себя паршиво. Я словно весь чем-то набит и придавлен, так что иногда мне сложно сидеть, стоять или переходить дорогу. Я ненавижу ощущение, от которого не могу избавиться: словно каждый день – это всегда лишь утро после вчерашнего. И никогда – начало чего-то нового.

В надежде поправить здоровье я направился в Ванкувер, провести время с родней и навестить разных докторов. После очередного приема я перехожу улицу, чтобы сесть в автобус. Но рядом с остановкой находится маленький антикварный книжный магазин. И я решаю зайти туда.

Это типичный букинистический магазин: внутри тихо, книги стоят рядами на полках и на стеллажах от пола до потолка. При входе в магазин за широким деревянным столом, который служит прилавком, стоит женщина. У нее серебристые волосы, тонкие черты лица и великолепная осанка. Она лет на двадцать старше меня. На столе перед ней лежат три раскрытые книги, мы обмениваемся кивками, и я углубляюсь в ряды стеллажей.

Какое-то время я смотрю на заголовки, проводя рукой по корешкам. Мне некуда торопиться, и я могу продолжать и продолжать в том же духе, дотрагиваясь до каждой книги. Мы бросаем друг на друга взгляды, пока наконец она не спрашивает: «Что именно вы ищете?»

– Книги про выпивку, – отвечаю я. – И про выпивание. И про опьянение. И про похмелье.

И тогда она произносит нечто, от чего моя рука зависает в воздухе:

– Я люблю похмелье.

– Что вы сказали? – Я поворачиваюсь и направляюсь к ней.

– Я люблю это состояние.

На фото она могла бы выглядеть пожилой. Она спокойна и сдержанна, но при этом заряжена энергией. Как если бы старая душа каким-то образом помолодела, а молодое тело каким-то образом постарело. Она очень красива.

– Можете рассказать почему? – прошу я ее.

Она кивает.

– Я могу перепить кого угодно. А потом у меня наступает жестокое похмелье, которое иногда длится несколько дней. Но дело в том, что мне это нравится. Причем намного больше, чем процесс опьянения.

Я высказываю предположение, что это, возможно, связано с выбором – с тем, что вам не требуется что-либо выбирать. Она просит меня объяснить подробнее.

– Как будто ваше тело оказывается в состоянии кризиса. Но вы знаете, что этот кризис ограничен по времени. Так что ваш мозг получает передышку: на данный момент нужно справиться с похмельем, это единственная задача.

– Вот именно! – Ее глаза загораются. И мы начинаем разговор.

Отчасти я понимаю всю странность происходящего или, скорее, чрезмерную штампованность подобного сюжета. Как-никак, я нахожусь в пыльном букинистическом магазине, и серебровласая продавщица книг вещает, подобно пророку, о том единственном, с чем меня еще хоть что-то связывает и чего я никак не могу лишиться.

С другой стороны, я еще помню, как это бывало раньше, когда я был молодым, худым и полным жажды к жизни и все дни проходили как кадры из фильма: взаимосвязанные, упоительные и перетекающие один в другой.

Ей нравятся мои рассуждения про временные рамки. Она объясняет, что именно так и проживает свою жизнь, меняя что-нибудь раз в три года. На это ее вдохновило чтение Кьеркегора и его идеи о значимой перемене. Так что каждые три года она отправляется в новое странствие. Последние циклы были посвящены буддизму, затем барам, а теперь она в процессе исследования квакерства: «Это мой способ путешествовать в самые разные места на довольно продолжительное время, но без необходимости забираться слишком далеко».

Я уточняю, не будет ли она против, если я кое-что запишу. Она хочет узнать зачем, и я говорю, что пишу книгу о похмелье. Она пристально смотрит на меня, и мы улыбаемся. Я спрашиваю ее имя, и она отвечает, что назовет его мне, но я не должен упоминать его в книге или сообщать кому-либо.

«Как насчет моего издателя, просто для проверки фактов? На случай, если вы расскажете что-то совсем неимоверное».

Она одобрительно кивает. Я записываю ее имя и спрашиваю о годах, проведенных в барах.

«Каждый вечер к началу счастливых часов я шла в новое заведение. Я выпивала, разговаривала с людьми и слушала. Много раз я ходила в бары при легионе[179]. На самом деле я бывала там и раньше. Мои родители были военными. Я была послевоенным ребенком и чувствовала особую связь с этими стариками. Многие из них пожертвовали своими жизнями, хотя и уцелели, и алкоголь был их единственным занятием на пенсии. На барных стульях темнели пятна от мочи. Именно там я влюбилась в похмелье».

Она смотрит, как я записываю.

«Конечно, существует еще множество подобных мест и людей. И я все еще хожу навестить их и выпить бокальчик. Одна из особенностей моих трехгодичных путешествий – я могу оставить кое-что из предыдущего. Я все еще практикую буддизм и хожу в бар примерно раз в неделю, но сейчас главным образом я квакер, который работает в книжном. „Джон Ячменное Зерно“[180] Джека Лондона – вот что вам нужно прочесть».

Она дает совет без паузы, как будто знает, что мне необходимо его услышать сию секунду. Совет не только срочный и идеально попадающий в цель, но и довольно самонадеянный. Как-никак, «Джон Ячменное Зерно» – это классика. И если я действительно занимаюсь тем, о чем заявляю, я был бы идиотом, если бы не прочел эту книгу. Но я, естественно, идиот. И ей это известно.

«Именно такой и должна быть история о выпивке: неправильно понятая, несовершенная, правдивая и разоблачающая, полная красивых слов, но вселяющая настоящий ужас». Теперь мы идем вдоль стеллажей вместе в поисках книги. Наверное, я пошел бы за ней куда угодно.

«Я всегда любила алкоголь, – продолжает она. – Но с ним нужно быть очень осторожным! Джек Лондон познал одну истину: иметь дело с чем-либо настолько мощным – это все равно что приглашать смерть к себе в постель. Потом ее просто так не выгонишь».

Я представляю, как я частенько сплю теперь: в одиночестве, полностью одетый, подскакивая с кровати посреди ночи, весь в поту. Как если бы в постели со мной лежали призраки, почти неотличимые друг от друга: с одной стороны – исцеление, с другой – проклятие.

Она находит книгу – тонкое, потрепанное издание в мягкой обложке, – и я решаю ее купить.

«Когда закончите, – говорит она, пока я расплачиваюсь, – возвращайтесь, и мы выпьем в магазине. В конце рабочего дня я иногда открываю бутылку вина».

Я обещаю так и сделать и добавляю, что она сможет рассказать мне о своих похмельях.

Она качает головой. «Мои истории о похмелье очень скучные. Как буддизм. – Она протягивает мне книгу и улыбается. – Но такими они мне и нравятся».

Теперь я знаю, чем займусь сегодня. Начну читать эту книгу. Однако все еще не могу решить где: в автобусе, в залитом солнцем парке за углом или же в ближайшем баре.

Именно такие решения определяют, каким будет завтрашнее утро.

Благодарности

Если бы не Жаки Бишоп, Боб Столл, Дженнифер Ламберт, Саманта Хэйвуд, Роб Файринг, Анджела Макдональд и Янник Портебуа, эта книга вряд ли бы существовала, как и я. Как минимум книга была бы не очень, как и я. Я перед вами в огромном долгу и по-настоящему люблю каждого из вас.

То же самое касается вас: Майк Васко, Рассел Смит, Джонатан Дарт, Брендан Инглис, Анн Пердю, Табата Саути, Дерек Финкл, Майк Росс, Макс Лендерман, Грег Хадсон, Дэвид Лайтфут, Джефф Лиллико, Майк Макробб, Билл Роджерс, Лиза Нортон, Ли Гоуэн, Брет Лефлер, Крейг Эпплгат, Фрэйзер Бил, Кит Дарвелл, Марси Денесюк, Джанин Кобылка, Саския Волсак, Кэссиди и Райли Бишоп-Столл, Джош Столл, Олив Бишоп-Глодю, Роузи Трюдел и Киара Инносент. Вы придаете мне сил.

На написание этой книги ушло чертовски много времени, поэтому мне нужно поблагодарить так много людей, в том числе и тех, кто помогал с главами, которые не вошли в последнюю редакцию. Но для подробной разбивки официальных благодарностей и того, как они относятся к конкретным частям опубликованной книги, можете прочитать «Примечания к источникам». Если вы не можете найти себя в этом списке, ваше имя, вероятно, есть там. Или я забыл вас вписать и задолжал вам несколько кружек пива.

Огромной благодарности заслуживает моя замечательная семья: Бишопы, Столлы и Бишоп-Столлы; Макдональды и все Гринуэи, даже самые далекие; Столл-Пакетты, Тесье-Столлы, Россы, Трюделы, Тремблинги и Хауэры. Пока я писал эту книгу, несколько моих родственников покинули этот мир, в том числе Деб, Бенуа, Джонни, Джози, Роуз и Мария. Как хотелось бы пропустить с вами еще по бокалу.

Конечно, я обязан поблагодарить героических барменов, с которыми мне пришлось столкнуться на своем пути, таких как Кристин Тибодо, Эндрю Ди Баттиста, Салли Гиллеспи, Карла Круз, Дэнни Бой Мохарро, Морли Уилсон, Марко Йованович, Крис Стивенс, Лора Битти, Фонг Нгуен, Джефф Кеннс, Маркус Банкути, Маири Макэхерн, Лорен Моут, Клинтон Паттермор, Хьюго Дэллэйр, Нишан Чандра, Даррен Джонс, Зои Уилл, Зак Уоллес, Брайан Грант, Джош Дребит, Нилс Бос, Падди Галлахер, Куин Ти, Принцесса и Анами Вайс. Наверняка в этом списке должно быть еще множество имен, ныне затерявшихся в тумане прошедшего кутежа.

Среди дюжин экспертов в самых разных областях многие были невероятно щедры, делясь своими знаниями со мной: Брайан Кинсман, Адам Роджерс, доктор Дэвид Натт, доктор Вивиан Наттон, доктор Миньонн Мэри, доктор Джейсон Бёрк, доктор Тимоти Спектор, доктор Ричард Стивенс, доктор Джорис Верстер, доктор Рисард Олсен, доктор Джеймс Маскалик, доктор Майкл Шлипак, Михиль Кляйс, Кейсон Торсби, Джейсон Уолтер, Ричард Олсон, Закари Лидер, Майк Дэниелсон, Марсель Ропер, Элард Тиссо, Бронвен Эриксон, Тодд Кальдекотт, Джулиано Джаковацци, Тоби Парамор, Брюс Эварт, Эндрю Парр, Ричард Вуд, Чарльз Шалкрафт, Пол Декампо, Лиз Уильямс, Марита Войвуд Крэндл и Мамбо Мари.

Столько друзей, близких, коллег и многих других людей помогали мне и делились своим опытом, данными исследований, приглашениями, заданиями, терпением, добротой и шутками. Я благодарю каждого из вас: Рита Гилли, Джефф Уоррен, Аврил Бенуа, Иби Каслик, Крис Роделл, Дэвид Ярроу, Джилл Томак, Грейс О’Коннелл, Эндрю Элкин, Тревор Коул, Маргарет Питерсон, Джефф Картер, Том Дитз, Джон Лекич, Азиа Маррион, Чарли Лок, Джоанн Шварц, Джейн Томпсон, Мария Трестрейл, Клаудия Дэй, Дэйв Бидини, Мелани Морассутти, Том Вернон, Кен Мюррей, Берт Арчер, Лиза Найдауэр, Энн-Мари Меттен, Марк Медли, Джой Когава, Стивен Эндрюс, Броди Брайголд, Джон Маклахлин, Нэшвилл Лотус, Сара Масгрейв, Райан Найтон, Ли Гоуэн, Джейн Томпсон, Эдриан Тремблинг, Дре Ди, Роберт Хаф, Дженни Паттерсон, Дункан Шилдс, Евения Роза, Линдси Реддин, Пэт Фэйрбэрн, Энди Либерополус, Майкл Мюррей, Мелисса Ванкарен, Брюс Лефевр, Пенни Мэйсон, Кэтрин Джексон, Энтони Абрамс, Филлис Саймон, Марк Самнер, Дженнифер Сикей, Сара Помфри, Дженна Бартлет, Филип Гайсслер, Флавиа Зака, Кен Крейг, Ник Васко, Ясин Доттридж, Джулиен Бумард Коллье, Блэр Уильямс, Чарльз Фрэнсис, Чарли Босси, Пэйдж Флетчер, Кэтрин Ветери-Колибаба, Тина Сигел, Надиа Шабаз, Анна Ван Штраубензе, Кэти Мартин, Элисон Соко, Наван Сучак, Мэтт Эдисон, Джеймс Мойер, Венди Уилсон, Памела Кутюр, Флора Кинг, Джена Бешам, Марк Сандерс, Тийс Брюндеел, Джейсон Уолтер, Бренна Хейсом, Бенджамин Эмиль Ле Хей, Бретт Леппард, Шарлин Фернандес, Кэтрин Борел, Юстис Хаукап, Патрисия Вестерхофф, Дэрил Хогтаун, Люси Сетеран, Мелани Баддл, Ариэль Нг, Ленни Джабур, Джон Макалер, Бронвин Синглтон, Джиллиан Грант, Марина Хассон, Майкл Макдугал, Эфа Малхолланд, Сандра Банман, Сара Стёрджес, Билл Загет, Эмили Сэнфорд, Филипп Превилл, Даг Белл, Гэри Росс, Майк Дэниелсон, Стефан Борей, Алекс Снайдер, Марни Джексон, Шанталь Дарвелл, Джейпи Дотоль, Тониша Бэт, Бет Хэйверс, Лиам Уилкинсон, Никола Блейзер, Райан Макканн, Ребекка Коэн, Ким Банджак, Тревор Уолш, Брэдли Фризен, Сьюзан Грир, Ричард Поплак, Ана Банчик, Майкл Стайн, Роберт Перисик, Мириам Тьюз, Тимоти Тейлор, Джон Фрейзер, Анна Луэнго и Лора Каталано.

Особого признания заслуживает Ирэн Спадафора, которая никогда не переставала присылать мне случайные факты о похмелье, даже спустя долгое время после того, как книга должна была быть написана.

Еще в этом списке Янник Портбуа, чье имя уже упоминалось и кто, несомненно, появляется чаще других в обширных «Примечаниях к источникам». Без твоей непреодолимой щедрости, настойчивости и мастерства я не смог бы написать добрую половину этой книги.

Невозможно переоценить мою признательность Дэвиду Ярроу и Деннису Шустеру, двум грозным художникам, пожертвовавшим часть своих работ. И я так благодарен талантливой Мишель Кэт, дочери музыканта и автора песен Терри Кэт, которая щедро дала разрешение на то, чтобы тексты ее отца были включены в мою книгу.

Несколько человек вышли за рамки своей работы, чтобы помочь мне с некоторыми важными лицензиями, в том числе Роби Люблинер из NBC Universal, Лора Лейси из BMJ Case Reports, Джоан Смит из Figment Films, Ларри Маккалистер из Paramount Pictures, Джохен Шварц и Кимберли Бьянки из Havas Worldwide, Тимоти Ллойд из Journal of American Folklore, Энди Бандит из 20th Century Fox, Шеннон Файфер из WB Motion Picture Rights и Клэр Уэзерхэд из Bloomsbury Publishing.

Кроме того, я хотел бы упомянуть и поблагодарить персонал и руководство клуба Hospital, гостевой дом Weeke Barton, отель Glazebrook House, курорт Rogner Bad Blumau, Hogtown Pub and Oysters, Trinity Common, Supermarket, Fringe, Red Room, отель Schloss Obermayerhofen, Seehotel Grundlsee, Альмдорфа Зайнерсейта, Свети Мартин и прекрасных людей из Гленфиддича, Jagermeister, винодельни L’acadie, Southbrook и Kalala Organic Estate Winery, Resurrection Spirits, SummerGate Winery, Beaumont Family Estate Winery, Jesson + Company, William Grant & Sons, Rooftop Agency, Drinkwel, Hangover Gone, Sobur, PreToxx, Thomapyrin, Reset, Party Armor, Gaia Garden Herbal Dispensary и Zombie Survival Camp.

Я буду вечно благодарен Трэйси Фладл, Нанье Шорер, Александру «Олеку» Юстиновичу и еще нескольким людям, имена которых я не стану называть, за помощь в особенно сложных ситуациях.

Еще стоит упомянуть тех бравых людей (многих из них я очень люблю), которые позволяют мне экспериментировать с их драгоценными бренными телами. Среди них несколько человек, уже упомянутых выше, а также Дэвид Столл, Роузи Трудел, Кейтлин, Джереми и Габриэль Столл-Пакетт, Юрий и Саша Тессье Столл, Аарон Краески, Бренна Баггс, Энни Грегуар, Камерон Мюррей, Эрик Годетт, Жюльен Бурнар Коллье, Чарльз Фрэнсис, Том Эвис, Джей Глэдью, Тоби Бернер, Джефф Мэдоус, Джефф Тофам, Маса Такей, Николь Огучи, Ник Рокел, Лорен Стоуп, Мигс де Кастро, Робин Эсрок, Адриенна Матей, Марк Стоуп, Билл Апворд и Рэнди Бейкер.

Я хочу выразить особую благодарность – вечную, если это возможно, – Энн Коллинз, Эрнесту Хиллену, Полу Уилсону, Скотту Селлерсу, Гэри Шикитани, Эми Хьюз, Кэти Макрэй и моему приятелю Полу Кворрингтону, они помогли мне понять, что такое быть писателем. А моя любовь и преданность – Дороти Бенни и чудесным девчонкам Кворрингтон.

Существование этой книги было бы невозможно без нескольких канадских организаций, и им я выражаю огромную благодарность: Дому Джой Когава, Совету по искусству Торонто, Совету по искусству Онтарио и Фонду Вудкока, а также сотрудникам Библиотеки Лилиан Х. Смит и Коллекции книг для детей младшего возраста Осборна.

Все в канадском филиале HarperCollins, Penguin Books USA и DuMont были просто потрясающими, спасибо Ноэль Зитцер, Ллойду Дэвису, Патрику Нолану и, конечно же, блестящей, доброй суперженщине Дженнифер Ламберт. Также спасибо Айрис Тапхолм, Алану Джонсу, Лизе Рандл, Майклу Ги-Хэддоку, Кори Битти, Мелиссе Новаковски, Натали Медитски и Лоле Ландекич из HarperCollins и Мэтью Клизу, Кристоферу Смиту, Яйме Вилларреал и Мэри Стоун из Penguin Books.

Я навсегда в долгу перед всей командой Transatlantic Literary Agency, особенно перед Барбарой Миллер, Линн и Дэвидом Беннеттами, Шоном Брэдли, Стефани Синклер и вечно терпеливой и чудесной Самантой Хейвуд.

Так как некоторых я уже назвал дважды, теперь я хочу сделать это осознанно и закончить словами благодарности нескольким невероятным людям, которые в какой-то момент за последние несколько лет буквально спасли меня: Янник Портбуа, Майк Росс, Билл Роджерс, Джонатан Дарт, Табата Саути, Крейг Эпплгат, Грейс О’Коннелл, Грег Хадсон, Джефф Лилико, Энн Пердью, Брендан Инглис, Анжела Макдональд и, конечно же, мои мама и папа – не только лучшие в мире родители, но и два лучших редактора. Я в долгу перед всеми вами и вряд ли когда-нибудь смогу расплатиться.

И, наконец, Зев, который был еще ребенком, когда я начал писать эту книгу. Ради тебя я готов пережить даже самое тяжкое утро.

Спасибо вам.

Примечания к источникам

Эти примечания относятся к тем отрывкам книги, где не упоминались источники цитат, или отрывкам, заслуживающим дополнительного пояснения. Они дополняют библиографию и объясняют, где я нашел те или иные данные.

Предисловие. Пара слов о паре слов

Разрешение на использование диалога из «Школы рока» было щедро предоставлено Paramount Pictures, и я искренне ценю труд Ларри Макалистера. Также спасибо Detour Films и великому Ричарду Линклейтеру.

«Похмелья» Клемента Фрейда – небольшая смешная книга, оказавшаяся в итоге очень богатым и полезным источником. Все цитаты Фрейда приведены именно из нее.

Я с радостью читал «Радость пития» Барбары Холланд, и вы скорее всего заметите, как часто я обращался к этой книге.

Как я уже отметил в книге, мне не удалось найти оригинальный источник цитаты из предисловия, которую так часто приписывают Кингсли Эмису. Закари Лидер, официальный биограф Кингсли Эмиса, и Мартин Эмис, официальный сын Кингсли Эмиса, сошлись во мнении, что цитата очень похожа на то, что он мог бы сказать при жизни. Но если кто-то знает наверняка, чья это цитата, – обязательно свяжитесь со мной.

Добро пожаловать в похмелье

Эта вводная глава – своего рода компендиум моих исследований, проведенных за время написания книги. Она включает в себя несколько бесед с врачами и медицинскими работниками, которые были невероятно добры и терпеливы, отвечая на мои вопросы. Еще в ней есть данные, почерпнутые мной из научных статей, указанных в библиографии, и статьи под названием «Что такое похмелье на самом деле?» (What Is a Hangover, Really?) с сайта StuffYouShouldKnow.com.

Об упомянутой мной рыбе, чья челюстная кость превратилась в наше внутреннее ухо, я узнал из книги Нила Шубина «Внутренняя рыба. История человеческого тела с древнейших времен до наших дней»[181] (Your Inner Fish: A Journey into the 3.5-Billion-Year History of the Human Body). Я прочитал ее по совету моего прозорливого двоюродного брата Эдриана Тремблинга.

Часть первая. Что происходит в Вегасе

Я снова благодарю журнал Sharp и редактора Грега Хадсона за всю оказанную мне поддержку в Вегасе и предоставленные возможности. Грег и вся его команда очень помогли мне с полевыми исследованиями для этой и других частей книги.

Об исследовании мартини Джеймса Бонда я узнал из British Medical Journal, а о существовании этой статьи – из «Радости пития» Барбары Холланд.

«Отходняк на заре человечества» я написал, используя нескольких источников, в том числе «Опьянение в мифологии» (Intoxication in Mythology) Эрнеста Л. Эйбела, «Я мало чего знаю о мифологии» (Don’t Know Much About Mythology) Кеннета К. Дэвиса и «Вино: история культуры» (Wine: A Cultural History) Джона Варриано. О мифе про Энки я впервые услышал от моей подруги Саскии Волсак. В этом разделе также содержится первая цитата из блестящего основополагающего эссе Кингсли Эмиса «О похмелье» (On Hangovers), недавно опубликованного как часть коллекции Эмиса «Ежедневная выпивка» (Everyday Drinking). Она цитируется много раз на протяжении всей книги с разрешения Bloomsbury UK.

«Дионис и двойные двери» основывается на различных переводах древних дионисийских мифов, а также на отрывках из некоторых книг, упомянутых выше. Цитата об учениках Платона взята из отличной книги Тома Стендейджа «История мира в шести бокалах», она оказалась ценным источником для написания нескольких глав.

И вот отличный источник, который привел меня к другим интересным фактам, но я не смог красиво вписать его в библиографию: страница проекта Theoi об Икаре по адресу http://www.theoi.com/Heros/Ikarios.html.

Все, что связано с доктором Джеймсом Бёрком или «Похмельным раем», – будь то телефонный разговор, письма или описание официального сайта – было собрано и записано зимой 2013 года.

Первый перерыв. Выпить перед битвой

Большая часть этого раздела – да и всей книги – обязана своим существованием книге Иэна Гейтли «Выпивка: культурная история алкоголя» (Drink: A Cultural History of Alcohol). Это самая внушающая и всеобъемлющая история алкоголя, которую я прочитал, и она указывает на несколько исторических путей, которые я бы в противном случае не выбрал. Цитаты Авраама Линкольна и Дэвида Ллойда Джорджа пришли из Гейтли, а цитата Марко Поло была взята из «Радости пития» Холланд.

Историю Спрингстина я взял из его концертных записей «Bruce Springsteen and the E Street Band Live, 1975–1985», которые прослушал, наверное, тысячу раз с тех пор, как мне подарили эту кассету на Рождество, когда мне было двенадцать лет. Стоит отметить, что Спрингстин никогда не был пьяницей и, рассказывая эту историю, он никогда на самом деле не говорил, что пил или что у него было похмелье. Просто именно так я всегда понимал его речь.

Часть вторая. Что происходит над Вегасом

В «Запое по наклонной» я цитирую Плиния Старшего и Колумеллу, обе цитаты приведены из Гейтли, исторические данные взяты из вышеупомянутых изданий и некоторых онлайн-энциклопедий.

Впервые я узнал о самоубийстве Леви Пресли очень странным путем: через несколько журнальных статей о книге «Продолжительность жизни факта» (The Lifespan of a Fact) Джона Д’Агаты и Джима Фингала о семилетней одиссее, в которой Фингал попытался должным образом проверить факты из эссе Д’Агаты для The Believer, где речь шла о самоубийстве Пресли.

Второй перерыв. В плену у отвращения, или Как стращал Плиний

Мои исследования Плиния взяты из исторических биографий и энциклопедических статей, которые указаны в библиографии. Но важнее было подобрать соответствующие записи из собственной энциклопедии Плиния – «Естественной истории» – с ее десятками томов в различных переводах. Это и многое другое было сделано моей невероятной и щедрой подругой и исследователем – Янник Портебуа. Ее имя должно появиться несколько раз в этих примечаниях.

Несмотря на то что я немного противоречил им в этом разделе, я в долгу перед Клементом Фрейдом, Китом Флойдом и Энди Топером. Насколько мне известно, на сегодняшний день никто кроме них не писал книг о похмелье и его истории. И хотя все три книги очень маленькие и смешные, они дали мне так много, в том числе – отправную точку для собственной книги.

Часть третья. Клин клином. Горючее для горящих труб

Как и в случае с предыдущим разделом, «Человек, собака, клин» отчасти обязан своим существованием Энди Топеру, а цитата из Антифана – Киту Флойду. Следующие несколько абзацев и другие части книги появились в ней благодаря Джону Варриано. Из его книги о вине, искусстве и смерти я извлек очень много увлекательной и полезной информации, в том числе именно в ней я нашел «Салернский кодекс здоровья».

Прекрасно написанная и познавательная книга Джорджа Бишопа (однофамильца) «Пьяный читатель» (The Booze Reader) очень помогла мне. Даже если бы единственной полезной ее частью был рецепт тоника из человеческого черепа из «Лондонского винокура» 1667 года, я все равно оказался бы перед ним в долгу. Но на самом деле его книга повлияла на несколько частей моей.

Отрывок сразу после перечисления видов похмелья, которые были собраны примерно отовсюду, появился благодаря Барбаре Холланд, в частности цитата Национальных институтов здоровья США.

Первое упоминание «Доказательства» (Proof) Адама Роджерса появляется в конце раздела «Человек, собака, клин». Но его прекрасная книга о науке распития повлияла не только на эту часть книги, возможно, даже на «Добро пожаловать в похмелье». Роджерс – замечательный писатель, и его книга оказалась невероятно полезной, каким оказался и он сам, о чем я узнал, позвонив ему однажды с полным ощущением собственной некомпетентности. Многие части книги появились благодаря его опыту и щедрости.

Что касается медицинского форума «Азиатский синдром у европеоида?», то он существует в интернете, но сообщения, которые появляются в этом разделе, вымышленные.

В то время как «Пусть правит умеренность!» содержит идеи, почерпнутые из ряда книг, упомянутых выше, цитата Арнольда из Виллановы взята непосредственно из Гейтли.

Цитату Авиценны я получил из новаторской книги Герберта М. Бауса «Как винить свой путь к доброму здоровью» (How to Wine Your Way to Good Health). Впервые представленный мне моим глубоко осведомленным дядей Майком Россом, Баус занимал видное место в ранних черновых вариантах этой книги. Он – дико интересный персонаж. Однажды он был близким советником Ричарда Никсона, затем пророком красного вина (задолго до того, как люди поняли красное вино), его труды и проницательность вдохновили многие страницы этой книги.

Как и Герберт М. Баус, Фрэнк М. Полсен тоже фигурировал в черновике этой книги. Я рекомендую вам заглянуть на сайт Journal of American Folklore и найти там его статью «Опохмел и другие народные средства от похмелья». Это замечательное чтиво. Благодаря Тимоти Ллойду я смог включить в книгу ее части с разрешения вышеупомянутого журнала.

«Сохранить лицо в сложившихся обстоятельствах» косвенно цитирует несколько исследований; их названия встречаются в библиографии. Я использовал исследования доктора Ричарда Стивенса, с которым провел интервью. Интервью появляется в начале пятой части, его прикладные исследования, а также его новая книга указаны в библиографии.

Я открыл для себя исследование Германа Хайзе об адреналине в книге Бишопа «Пьяный читатель».

Третий перерыв. Понеслась

Многие неприятные факты в этом разделе были собраны из разных мест, но некоторые особенно неприглядные – из книг Элис Морс Эрл 1896 года «Любопытные наказания давно минувших дней» (Curious Punishments of Bygone Days), «История распития: пятнадцать поворотных моментов в изготовлении американских напитков» (Drinking History: Fifteen Turning Points in the Making of American Beverages) Эндрю Смита и «История алкоголизма» (A History of Alcoholism) Жана-Шарля Сурниа, последняя оказалась полезной на протяжении всего моего исследования.

Конечно, этот раздел объединяет странный старинный труд Олафа Магнуса. К нему меня привела книга Топера. Как и в случае с Баусом и Полсеном, в этой книге было еще много страниц, посвященных интересам Олафа Магнуса и его причудливому тому. Вам стоит как минимум прочитать название его книги (состоящее из 99 слов), а также главу о медоносных пчелах, которые налетают на пьяных мужчин. Ее для меня нашла, как и многие другие источники, Янник Портебуа.

Часть четвертая. Безумный Шляпник в Средиземье

Номер Бармаглота с бесплатным, полностью укомплектованным баром, где я остановился в Девоне, находился в отеле Glazebrook House. Я решил упомянуть его, поскольку писал о нем выше и потому что это один из самых крутых отелей в мире.

Официальное название музея в Боскасле – Музей колдовства и магии. Я так и не добрался до него и больше не связывался с его сотрудниками, поэтому я не знаю фамилии Питера, который любезно ответил на мое письмо.

Цитата Сиднея Смита взята из его эссе «Небольшой нравоучительный совет» (A Little Moral Advice).

Тим Спектор очень помог мне при написании «Вина и сыра». Его новая книга «Диетический миф» (The Diet Myth) заканчивается главой о здоровье кишечника, которая прекрасно дополняет этот раздел.

Пожалуй, стоит поблагодарить журнал EnRoute и его редакторов, особенно Сьюзан Масгрейв, за такие интересные задания и за поддержку во время написания этой и других частей книги.

О двух Самюэлях в «Отныне и вовеки веков» я, кажется, узнал из книги Гейтли. И только потом увлекся всей темой смертных грехов и позорных столбов – источники моих изысканий можно найти в библиографии.

Лучший способ найти информацию о Наттоне и Натте (или их работы) – гугл. В конце концов, они оба стали чрезвычайно щедрыми источниками для моей книги, и я рад, что смог использовать значительные части интервью с ними.

Что касается средств, упомянутых в конце моего разговора с доктором Наттоном, то я нашел упоминания хамедафны и венков от вредоносных испарений в слишком большом количестве исторических источников, чтобы перечислять их все. Эта идея сохранялась на протяжении веков. Однако я не нашел никаких доказательств того, что одно лишь присутствие определенных растений рядом с пьющими людьми может дать какой-либо положительный эффект.

Затем, признаюсь, я не стал копаться в народных рецептах, упомянутых Фрейдом и Топером. Как и рецепт Роберта Бойла (положить болиголов в носок), мне показалось, что они не стоят слишком тщательного расследования. А упоминание о британских вуду-ведьмах и их лекарствах от похмелья, честно говоря, основано на довольно хлипком исходном материале и включено в основном как переход к Билиусу О Боже. Он, конечно, настоящий.

В «Лондоне в угаре» цитата XIII века взята из книги Сурнии, как и часть информации о влиянии индустриализации на потребление алкоголя.

Мой список британских степеней опьянения частично вдохновлен статьей Джулиана Баггини 2003 года в газете Guardian «Мы пьем – значит, существуем» (We Drink So We Are), определенно заслуживающей похвалы.

Я обнаружил связь между клубом Hospital и Джоном Харрисоном в книге Давы Собела о нем «Долгота: истинная история одинокого гения, решившего величайшую научную проблему своего времени» (Longitude: The True Story of a Lone Genius Who Solved the Greatest Scientific Problem of His Time). Информацию о владельцах гостиницы и студии Radiohead я получил от лондонского фотографа, с которым работал над заданием для журнала.

Четвертый перерыв. Оборотни Лондона

Замечательная цитата Уильяма Джеймса о связи опьянения и слова «да» взята из его книги «Разновидности религиозной функции» (The Varieties of Religious Function).

Как упоминалось в этом разделе, оказалось очень трудно найти достоверные источники в отношении темных аспектов Чейни-старшего и младшего. Кажется, почти все материалы, написанные о них, противоречат друг другу, и статьи эти не слишком убедительно подкреплены проверенной информацией. Стоит отметить, что, несмотря на его монументальный вклад в Голливуд, историю кино и нашу культуру в целом, полноценной биографии Лона Чейни – младшего не существует. Что, конечно, отлично вписывается в его биографию. Я перечислил несколько книг о нем и его отце в библиографии, но самым полезным источником в итоге стала короткая биография Чейни-младшего на сайте HouseofHorrors.com.

И, конечно, всего этого раздела просто не существовало бы без Уоррена Зевона.

Часть пятая. Двенадцать пинт на двенадцать пабов

Как я уже писал в этих примечаниях, доктор Ричард Стивенс мне очень помог. Было приятно взять у него интервью, а его наиболее цитируемые публикации можно найти в библиографии.

Вся эта часть не была бы написана без неоценимой помощи и щедрости двух очень специфических групп людей. Первая – создатели «Конца света», в том числе Big Talk Productions (особенно Алекс) и юридический отдел NBC Universal, особенно Рони Люблинер, который чуть ли не горы свернул ради меня и помог добиться разрешения на использование таких объемных цитат из этого прекрасного фильма. Вторая – Джонатан Дарт и его сын. Без моих добрых друзей и собутыльников, Джонатана и Томаса, эта часть книги, которой я, возможно, наслаждался больше всех, никогда не была бы написана. Их знания, опыт и храбрость бесценны.

Многие статьи, цитируемые и упоминаемые в этой части, можно найти в библиографии. Но то, как я нашел многие из них, наряду с источниками в других частях книги, стало возможным благодаря одной особенно впечатляющей публикации: «В хлам! Многогранность опьянения и пьянства» (Smashed!: The Many Meanings of Intoxication and Drunkenness) Питера Келли, Дженни Адвокат, Лин Харрисон и Кристофера Хики.

Цитаты Эндрю Энтони взяты из его статьи в Guardian от 5 октября 2004 года.

Как и в случае с Питером из Музея колдовства, я так и не узнал фамилию плохой ведьмы.

Пятый перерыв. Премия Уитнейла: пресс-релиз

Что касается «Лучшего похмельного диалога», то разрешение на использование цитат из «Телеведущего» и «Железной хватки» было щедро предоставлено Paramount Pictures, с особой благодарностью Ларри Маккалистеру – уже второй раз в этих примечаниях. Разрешение на использование цитаты из «Моего лучшего года» было предоставлено компанией Warner Bros. Entertainment Inc., особая благодарность Шеннон Файфер. Реплика из фильма «Крепкий орешек: Возмездие» использована с разрешения компании 20th Century Fox, спасибо Энди Бэндиту.

Часть шестая. Похмельные игры

Блестящий диалог из эпической адаптации Ирвина Уэлша «На игле», снятой Дэнни Бойлом, был щедро предоставлен компанией Figment Films, отдельное спасибо Джоан Смит.

Существует множество источников, а также видеозапись катастрофического дня Стэна Боулза на «Суперзвездах», но если вы хотите услышать рассказ от первого лица – Боулз рассказал все в подробностях Guardian 20 мая 2009 года.

Большую часть моих исследований в Speyside и интервью с Брайаном Кинсманом я проводил благодаря Грегу Хадсону и Sharp’s Book for Men, Тревору Уолшу и Jesson and Company и Бет Хейверс из канадского отделения Glenfiddich. Кроме того, именно мастер Кинсман помог мне понять, что я ищу в шотландских горах и не только. Его опыт был дополнен отрывками из Бишопа, Роджерса, книги «Алкоголь: его история, фармакология и лечение» (Alcohol: Its History, Pharmacology and Treatment) Марка Эдмунда Роуза и Шерил Дж. Шерпител и книги «Химические добавки в выпивке» (Chemical Additives in Booze) Майкла Джейкобсона и Джоэла Андерсона.

Я нашел плакат Шотландского совета здравоохранения – или, по крайней мере, его четкую фотографию – на страницах впечатляющей работы Иэна Миддлтона «Краткая история сухого закона в Хиллфутс» (A Short History of the Temperance Movement in the Hillfoots). Там же я нашел информацию о Законе о лицензировании 1853 года, в том числе о «честных путешественниках».

Я узнал много интересного о пропаганде трезвости в XVIII–XIX веках, созданной специально для детей, и смог увидеть оригинальные издания Крукшанка и многих других благодаря библиотекарям Осборнской коллекции Библиотеки имени Лилиан Х. Смит в Торонто.

Бакки стал главной новостью Шотландии в 2013 году благодаря таким людям, как Ослан Крамб, написавший статью в Telegraph, которая вышла 27 декабря.

Свидетельства в «Адском пробуждении» были собраны мной через социальные сети.

Шестой перерыв. Обзор способов исцеления

Поскольку этот раздел – обзорный, он составлен из слишком большого количества цитат различных источников, чтобы всех их отследить и перечислить. Но цитата о селедке, а также стих Аристотеля о капусте взяты у Фрейда. Цитату можно найти в книге Джиллиан Райли «Еда в искусстве: от доисторических времен до Ренессанса» (Food in Art: From Prehistory to the Renaissance), материал о «селедочной игре» взят у Гейтли. Полный текст патента NoHo доступен онлайн, как и результаты его клинических испытаний.

Часть седьмая. Светлое будущее

Все мои храбрые испытуемые, в том числе с вечеринки в День святого Падди, дали разрешение на цитирование, один или два из них попросили поменять их имена для публикации.

Мои несколько нестандартные теории о красном вине, пестицидах и мигрени были поддержаны, если не подтверждены, во время десятков разговоров с производителями органического вина и химиками на протяжении многих лет. Но началось все с беседы с Брюсом Юартом из L’Acadie Vineyards в Вольфвилле, Новая Шотландия.

«Добро пожаловать в обезьянник» содержит в себе информацию из следующих статей и некоторых других (почти все они были добыты благодаря неутомимой Янник Портебуа): «Мужчина лишается прав после вождения игрушечной машины Барби» (Man Loses License After Drink-Driving in Toy Barbie car), Telegraph, 19 апреля 2010 года; «Мужчина, официально изменивший имя на Двойной Чизбургер с Беконом: „Я совершенно ни о чем не жалею“» (Man Who Legally Changes His Name to Bacon Double Cheeseburger: ‘I’ve got No Regrets at All), The Comeback, 24 февраля 2016 года; «Винить в этом алкоголь? Может, и не стоит» (Blame It on the Alcohol? Maybe Not), NBC News, 22 сентября 2011 года; «Десять кошмаров с похмелья: те, кто выжил, чтобы пожалеть о предыдущей ночи» (Ten Hangover Nightmares: Those Who Lived to Regret the Night Before), Telegraph, 23 апреля 2014 года.

Некоторые из публикаций Йориса Верстера можно найти в библиографии, в то время как многие другие можно найти в интернете.

Седьмой перерыв. Убийственные вечеринки

Среди других публикаций, перечисленных в библиографии, этот раздел в наибольшей степени обязан своим существованием «Справочнику отравителя» (Poisoner’s Handbook) Деборы Блам, а также ее статье «Война химика» (The Chemist’s War) в Slate от 19 февраля 2010 года.

Часть восьмая. Тигр на крыше

Бо́льшая часть информации и разрешение на использование фотографий появились в этой части благодаря щедрости известного международного фотографа Дэвида Ярроу и Кейсона Торсби.

Информация о Детройте во время сухого закона взята из ряда источников, среди наиболее полезных – «История подпольного Детройта: сухой закон и Пурпурная банда» (Detroit Underground History: Prohibition and the Purples) Шеннон Саксевски.

Я много читал о бейсболе, в том числе: «Бэйб: легенда оживает» (Babe: The Legend Comes to Life) Роберта Кримера, «Микки и Уилли: Мантл и Мэйз. Параллельные жизни золотого века бейсбола» (Mickey and Willie: Mantle and Mays. The Parallel Lives of Baseball’s Golden Age) Аллена Барра, исповедь Микки Мантла в Sports Illustrated «Время в бутылке» (Time in a Bottle) от 18 апреля 1994 года, автобиография Дэвида Уэллса «Идеал, я далек от него» (Perfect, I’m Not) и части книги Берта Рэндольфа Шугара «Великие игроки в бейсбол: от Макгроу до Мантла» (The Great Baseball Players: From McGraw to Mantle).

Наряду с источниками и авторами, упомянутыми во «Вкусе свободы», я должен поблагодарить Оливию Лэнг. Ее книга «Путешествие в Эхо Спрингс» (The Trip to Echo Springs) является одной из лучших книг о писателях-мужчинах и выпивке, но именно ее эссе в Guardian «Каждый час бокал вина» (Every Hour a Glass of Wine) о великих писательницах в этом же ключе вдохновило многие идеи, высказанные в этой книге.

Восьмой перерыв. Проснулся я утром

Первый абзац этого раздела представляет собой месиво из Бесси Смит, Билла Уизерса, Дженис Джоплин, Saves the Day, Шании Твейн, Брюса Спрингстина, Nazareth, Питера Фрамптона, Byrds, Descendents, Фила Коллинза, Руфуса Уэйнрайта, Стинга, Хаулин Вулфа, Боба Дилана, Джона Леннона и других.

Большую часть «квинтэссенции блюза» можно отнести к Би Би Кингу.

Тексты песни Chicago «An Hour in the Shower-A Hard Risin» были перепечатаны здесь с чрезвычайно щедрого разрешения дочери Терри Кэта – Мишель Кэт. Я навечно благодарен и польщен.

Часть девятая. Там, за вулканами

Несмотря на описанные мной боль и страдания, в конце концов мне очень понравилось пребывание в Рогнере Бад-Блумау. Это замечательное место. Информация, предоставленная различными брошюрами и вывесками и цитируемая здесь, была также дополнена интервью с персоналом и очаровательным, полезным директором и менеджером на месте – Люси Сетерам.

Большая часть моего маршрута поездки по Австрии, включая проживание и интервью, была организована Ритой Джили, которая, кажется, знает всех в Альпах. Она также помогла мне с некоторыми исследованиями.

Хотя информация в «Крылатых быках» была взята из множества статей, цитату Теда Фарнсворта, генерального директора Purple, можно найти в статье на MarketWatch «Пьяные и жизнерадостные в Лас-Вегасе» (Liquored up and Lively in Las Vegas) от 8 февраля 2008 года.

Сам опыт купания в Kräuter-Heubad и все, что с ним связано, описаны после моего визита в Almdorf Seinerzeit Resort, где моей связной была мисс Бетина Вельтер.

За «Похмелья мира» стоит поблагодарить не только художника Денниса Шустера (за его потрясающие образы) и Мартина Бройера, но и других сотрудников офисов Thomapyrin и Havas Worldwide, в частности Йохена Шварца, спасшего меня, когда дело дошло до получения разрешения на публикацию. Спасибо также Филиппу Гайсслеру за его хитроумные переводы.

Последние разделы этой части были написаны благодаря «Похмельной лечебнице», туристической компании Stoke Travel Company, а также моей большой подруге Трейси Фладль и ее замечательной семье.

Девятый перерыв. Аспирин или боль

Для написания этой части я прочитал не только сотни романов, упоминающих алкоголь, но и десятки произведений с участием аспирина. И снова я благодарю Янник Портебуа, она сделала бесценный вклад в написание этой части (и читала в основном тоже она). Выбранные цитаты – только самая-самая верхушка айсберга.

Часть десятая. Когда ящерицы пьют из твоих глаз

Эта часть книги состоит из личных воспоминаний. Некоторые моменты были опущены, а ряд имен изменены, чтобы защитить частную жизнь этих людей.

В «Эльпеноре на крыше» основная часть цитат взята из «Одиссеи» Гомера, но с синдромом Эльпенора я впервые столкнулся в «Доказательстве» Адама Роджерса.

Подборка ужасов из «Худшего похмелья в жизни» – результат многих лет поиска историй о похмелье. Однако мой друг, писатель и проницательный исследователь Дэвид Лайтфут привлек мое внимание к отчетам скорой помощи. Хотя я никогда напрямую его не цитирую (думаю, если бы я начал, то не смог бы остановиться), эта книга действительно очень обязана своим существованием фильму «Мальчишник в Вегасе». Я с удовольствием смотрел, пересматривал его и прочитал о нем множество материалов во всевозможных изданиях. Детали о трагичной истории дня свадьбы Шивон Ватсон – также найденные для меня Янник Портебуа – есть в библиографии.

Десятый перерыв. Похмельный писатель

Вступительная цитата Ницше взята из книги «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом» (Twilights of the Idols, or How to Philosophize with a Hammer), а цитата Горация… ну, из Горация.

Цитата Роальда Даля из «Сказок детства» (Tales of Childhood), а строчка из «Артура» воспроизводится с щедрого разрешения Warner Bros. Entertainment Inc., благодаря Шеннон Файфер.

Цитата Малкольма Лоури из его незавершенного (или утерянного) романа «С балластом в Белое море» (Ballast to the White Sea) – рукописи, которая была обнаружена и опубликована только недавно, в 2014 году.

Цитата Закари Лидера, который помог мне с некоторыми вопросами и исследованиями, из официальной биографии Эмиса «Жизнь Кингсли Эмиса» (The Life of Kingsley Amis). Другие биографии Эмиса, а также автобиографии Клемента Фрейда и Кита Флойда, которые я прочитал как для этого раздела, так и просто ради интереса, можно найти в библиографии.

Часть одиннадцатая. После Потопа

Я в огромном долгу за идею закончить эту книгу в Новом Орлеане, организацию нашей поездки и помощь с исследованиями, а также просто за то, что она помогла мне дожить до конца этой книги, – перед прекрасной, чудесной Анжелой Макдональд.

Марита Егер из Boutique de Vampyre очень помогла мне. Сейчас она сменила имя на Мариту Войвод Крэндл и недавно открыла «волшебный спикизи-бар», в котором подают зелья. Он находится на Бурбон-стрит, и, чтобы попасть внутрь, нужно знать пароль. Подсказки есть на сайте PotionsLounge.com.

Большая часть исторических исследований для последней части началась в новоорлеанской Аптеке-музее. Это чудесное место, полное курьезов, странностей, снадобий, ядов, сомнительной рекламы и непонятных фактов, которые вам будет трудно найти где-либо еще. Пассажи, относящиеся к патентованным лекарствам, нервно-тоническим препаратам, абсенту, змеиному маслу и Дадли Дж. Лебланку, обязаны некоторым уголкам этого большого скрипучего дома.

Имена многих храбрых людей, которые позволяли мне испытывать различные средства от похмелья на них на протяжении многих лет, можно найти в разделе благодарностей. Эти испытания и исследования проходили на домашних вечеринках, покерных играх, в барах, на барных съездах, винных турах и свадьбах в течение четырех лет.

Мои интервью с доктором Миньон Мэри имели решающее значение на заключительных стадиях моего исследования и в начале отработки моего собственного «лекарства». Ее коллега Элисон Френкель также оказала мне большую помощь.

Лиз Уильямс, президент Американского музея коктейлей, была любезным и великодушным организатором. Как и многие, многие бармены Французского квартала, с которыми я пил и разговаривал.

И, конечно же, спасибо доктору Натту и мисс Мамбо Мари.

Во имя любви к похмелью. Что-то вроде заключения

Большинство общих идей в этом заключительном разделе – обобщение многолетних исследований, на которые я ссылаюсь в самой книге, вышеприведенных примечаниях и библиографии.

Основные источники, на которые я ссылаюсь в заключении: «Эта компания предлагает персоналу бесплатные Похмельные дни» (This Company Is Offering Staff Free Hangover Days), Рози Фитцморис, Business Insider UK, 25 августа 2017 года; «Похмельный посетитель привлекает кучу клиентов в забегаловку в Альберте» (Hungover Customer Brings Heaps of Business to Struggling Alberta Fish and Chips Shop), Даниэль Нерман, CBC News, 26 августа 2016 года; «Выбрасывая все это» (Throwing It All away), Эндрю Майер, CBC. ca, апрель 2017 года; «Девушка с крана в Торонто признаёт свою вину: „Я думала, что это заставит меня почувствовать себя более живой“» (Toronto Crane Girl Pleads Guilty: ‘I Thought It Would Make Me Feel More Alive), Бетси Пауэлл, Toronto Star, 10 января 2018 года; «Украденная статуя вернулась к церкви в Кенсингтон Маркете с извинениями» (Stolen Statue Returned to Kensington Market Church With an Apology), Мишель Лепаж, Toronto Star, 5 декабря 2013 года.

Последние несколько страниц, конечно же, многим обязаны серебровласой продавщице книг.

Библиография

Abel E. L. Intoxication in Mythology: A Worldwide Dictionary of Gods, Rites, Intoxicants and Places. Jefferson, NC: McFarland, 2006.

ABMRF: The Foundation for Alcohol Research. Moving Forward. Annual Report, 2014.

Abram C. Myths of the Pagan North: The Gods of the Norsemen. London: Continuum, 2011.

American Food by the Decades / ed. S. Liberman. Westport, CT: Greenwood, 2011.

Amis K. Everyday Drinking. New York: Bloomsbury, 2008.

Amis K. Lucky Jim. New York: Doubleday, 1954.

Anthony A. Will Bladdered Britain Ever Sober Up? // Guardian (London). 5 октября.

Arumugam N. Wine Scams: The Ultimate Hall of Fame //. 8 января.

Association against the Prohibition Amendment. Canada Liquor Crossing the Border. Washington, DC: Association against the Prohibition Amendment, 1929.

Ayto J. The Diner’s Dictionary: Word Origins of Food and Drink, 2nd ed. Oxford: Oxford University Press, URL: http://www.oxfordreference.com/view/10.1093/acref/9780199640249.001.0001/acref-9780199640249.

Barnard M. The God in the Flowerpot // American Scholar. Осень.

Barra A. Mickey and Willie: Mantle and Mays, The Parallel Lives of Baseball’s Golden Age. New York: Crown Archetype, 2013.

Baus H. M. How to Wine Your Way to Good Health. New York: Mason and Lipscomb, 1973.

Bishop G. The Booze Reader: A Soggy Saga of Man in His Cups. Los Angeles: Sherbourne Press, 1965.

Blake M. F. Lon Chaney: The Man Behind the Thousand Faces. New York: Vestal Press, 1993.

Blakemore C., Sheila J. The Oxford Companion to the Body. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Blocker J. S., David M. Fahey and Ian R. Tyrrell, eds. Alcohol and Temperance in Modern History. Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2003.

Blum D. The Chemist’s War // Slate. 19 февраля 2010 года. URL: http://www.slate.com/articles/health_and_science/medical_examiner/2010/02/the_chemists_war.html.

Blum D. The Poisoner’s Handbook. New York: Penguin, 2010.

Boyle R. Medicinal Experiments. London: Samuel Smith and B. Walford, 1698.

Braun S. Buzz: The Science and Lore of Alcohol and Caffeine. New York: Oxford University Press, 1996.

Bukowski C. «Everything». In The Roominghouse Madrigals: Early Selected Poems 1946–1966. New York: Ecco, 2002.

Bukowski C. Factotum. Santa Barbara, CA: Black Sparrow Press, 1982.

Burchill J. The Pleasure Principle // Guardian (London). 1 декабря 2001 года.

Burns E. The Spirits of America: A Social History of Alcohol. Philadelphia: Temple University Press, 2004.

Burton K. D. Blurred Forms: An Unsteady History of Drunkenness // Appendix. Октябрь. № 2 URL: http://theappendix.net/issues/2014/10/blurred-forms-an-unsteady-history-of-drunkenness.

Carey S. Pliny’s Catalogue of Culture: Art and Empire in the Natural History. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Cato M. P. De Agricultura. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1934.

Chapman C. The Queen Mother Averaged More than 70 Drinks a Week // Whiskey Goldmine. 9 февраля 2011 года.

Clark L. D. Confrontation with Death Illuminates Death’s Mystery in the Odyssey // Inquiries Journal. № 1 (1). URL: www.inquiriesjournal.com/articles/71/confrontation-with-death-illuminates-deaths-mystery-in-the-odyssey.

Creamer R. Babe: The Legend Comes to Life. New York: Simon and Schuster, 1974.

Crewe D. One of Nature’s Liberals: A Biography of Clement Freud // Journal of Liberal History. Лето. № С. 15–18.

Crofton I. A Dictionary of Scottish Phrase and Fable. Edinburgh: Birlinn, 2012.

Crosariol B. Should You Be Worried about Pesticides in Wine? // Globe and Mail (Toronto). 31 августа.

Crozier F. P. A Brass Hat in No Man’s Land. New York: J. Cape and H. Smith, 1930.

Curing Drunkards by Bee-Stings // Nelson Evening Mail (Nelson, New Zealand). 11 июля.

Dahl R. Tales of Childhood. London: Penguin, 1984.

Dalby A. Bacchus: A Biography. London: British Museum Press, 2003.

Davidson A. The Oxford Companion to Food. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Davidson J. The Greeks and Greek Love: A Bold New Exploration of the Ancient World. New York: Random House, 2007.

Davis K. C. Don’t Know Much About Mythology. New York: HarperCollins, 2005.

de Haan L. H., de Haan J. van der P., Joris C. V. The Effects of Consuming Alcohol Mixed with Energy Drinks (AMED) Versus Consuming Alcohol Only on Overall Alcohol Consumption and Alcohol-Related Negative Consequences // International Journal of General Medicine. № С. 953–960.

Dent S., ed. Brewer’s Dictionary of Phrase and Fable, 19th ed. London: Chambers Harrap, URL http://www.oxfordreference.com/view/10.1093/acref/9780199990009.001.0001/acref-9780199990009.

Devitt B. M., Joseph F. B., Motaz A., Menzies A., Keith A. S. Saturday Night Palsy or Sunday Morning Hangover? A Case Report of Hangover-Induced Crush Syndrome // Archives of Orthopaedic and Trauma Surgery. Январь. № 1 (131). С. 39–43.

Dodd C. E. Lectures at the Incorporated Law Society-Notes of Lectures by C. E. Dodd, esq. – On the Constitution of Contracts. – Assent. – Construction [regarding contracts signed while drunk] // Legal Observer, Or, Journal of Jurisprudence. Июль. № 12.

Down A. Austrian Wine: From Ruin to Riches // Drinks Business. 13 февраля. URL: https://www.thedrinksbusiness.com/2014/02/austrian-wine-from-ruin-to-riches/.

Earl A. M. Curious Punishments of Bygone Days. Chicago: H. S. Stone, 1896; Bedford, MA: Applewood Books, 1995.

Edwards G. Alcohol: The World’s Favorite Drug. New York: Thomas Dunne, 2000.

Ekirch R. At Day’s Close: Night in Times Past. New York: Norton, 2005.

Elias M. J. Food in the United States, 1890–1945. Westport, CT: Greenwood, 2009.

Ernst E. Detox: Flushing Out Poison or Absorbing Dangerous Claptrap? // Guardian (London). 29 августа.

Floyd K. Floyd on Hangovers. London: Penguin, 1992.

Floyd K. Stirred but Not Shaken: The Autobiography. London: Sidgwick and Jackson, 2009.

Frankenberg F. R. It’s Not Easy Being Emperor // Current Psychiatry. Май. № 5 (5). С. 73–80.

Franks G. T. American Soldier. New York: HarperCollins, 2003.

Freud C. Clement Freud’s Book of Hangovers. London: Sheldon Press, 1981.

Freud C. Freud Ego. London: BBC Worldwide, 2001.

Fuller R. C. Religion and Wine: A Cultural History of Wine Drinking in the United States. Knoxville, TN: University of Tennessee Press, 1996.

Gately I. Drink: A Cultural History of Alcohol. New York: Gotham Books, 2008.

Gauquelin B. Les buveurs de schnaps n’ont qu’à bien se tenir // Libération. 5 сентября.

Glyde T. The Longest Hangover in My 23 Years as an Alcoholic // Independent. 18 январь.

Goodwin D. W. Alcohol as Muse // American Journal of Psychotherapy. Июль. № 3 (46). С. 422–33.

Gopnik A. Writers and Rum // New Yorker. 9 января.

Graber C. Snake Oil Salesmen Were on to Something // Scientific American. URL: https://www.scientificamerican.com/article/snake-oil-sales-men-knew-something/.

Green H. Gruel to Be Kind: A Hardcore Detox Break in Austria // Guardian (London). 12 января.

Green J. Green’s Dictionary of Slang. London: Chambers Harrap, URL: http://www.oxfordreference.com/view/10.1093/acref/9780199829941.001.0001/acref-9780199829941.

Gutzke D. W. Women Drinking Out in Britain Since the Early Twentieth Century. Manchester: Manchester University Press, 2014.

Halberstadt H. War Stories of the Green Berets. Saint Paul, MN: Zenith Press, 2004.

Hannaford A. Boozed and Battered // Guardian (London). 20 января.

Harbeck J. Hangover // Sesquiotic. 1 января. URL: https://sesquiotic. wordpress.com/2011/01/01/hangover/.

Hatfield G. Encyclopedia of Folk Medicine: Old World and New World Traditions. Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2004.

Justus H, Herr A., Frank B. In Vino Veritas: Theory and Evidence on Social Drinking // DICE Discussion Paper. № Düsseldorf, Germany: Düsseldorf Institute for Competition Economics, 2011.

Hemingway E. A Farewell to Arms. New York: Scribner, 1929.

Hemingway E… A Moveable Feast. New York: Scribner, 1964.

Henley J. Bonjour Binge Drinking // Guardian (London). 27 августа.

Holland B. The Joy of Drinking. New York: Bloomsbury, 2007.

Hough A. Keith Floyd Dies: The Outspoken Television Chef Has Died after a Heart Attack // Telegraph (London). 15 сентября.

Huzar E. The Literary Efforts of Mark Antony // In Aufstieg und Niedergang der römischen Welt, edited by Hildegard Temporini and Wolfgang Haase, 639. Berlin: Walter de Gruyter, 1982.

Irvine D. When Massages Go Bad // CNN Project Life. 13 июня. URL: http://www.cnn.com/2007/HEALTH/05/22/pl.massagegobad/index.html.

Iceland and Images of the North // eds. Ísleifsson Sumarliði R., and Daniel Chartier. Montreal: Presses de l’Université du Québec, 2011.

J. F. A New Letter, to All Drunkards, Whoremongers, Thieves, Disobedience to Parents, Swearers, Lyers, &c.: Containing a Serious and Earnest Exhortation that They Would Forsake Their Evil Ways. London: F. Bradford, 1695.

Jacobson M. F., Joel A. Chemical Additives in Booze. Washington, DC: Center for Science in the Public Interest, 1972.

James W. The Varieties of Religious Experience: A Study in Human Nature. New York: Longmans, Green, 1902; n. p.: Renaissance Classics Press, 2012.

Jivanda T. A Bottle of Wine a Day Is Not Bad for You and Abstaining Is Worse than Drinking, Scientist Claims // Independent (London). 19 апреля.

Jodorowsky A. Psychomagic: The Transformative Power of Shamanic Psychotherapy. New York: Simon and Schuster, 2010.

Jones S. The Illustrated Werewolf Movie Guide. London: Titan, 1996.

Joshi S. Max McGee Goes Out Drinking: The Story of a Super Bowl Legend // Prague Revue. 31 января.

Karibo H. M. Sin City North: Sex, Drugs and Citizenship in the Detroit – Windsor Borderland. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 2015.

Kelly P., Advocat J., Harrison L., Hickey C. Smashed! The Many Meanings of Intoxication and Drunkenness. Clayton, Australia: Monash University Publishing, 2011.

Kennedy W. Ironweed. New York: Viking, 1983.

Kerouac J. Big Sur. New York: Farrar, Straus and Cudahy, 1962; New York: Penguin, 1992.

Laing O. Every Hour a Glass of Wine: The Female Writers Who Drank // Guardian (London). 13 июня.

Laing O. The Trip to Echo Spring: On Writers and Drinking. New York: Picador, 2013.

LeBlanc Medicine Co., Docket No. 6390 / Federal Trade Commission. Annual Report for the Fiscal Year Ended June 30, С. 41–42.

Lecky W. E. H. A History of England in the 18th Century, vol. London: Longman, Green, 1878.

Lesieur O., Verrier V., Lequeux B., Lempereur M., Picquenot E. Retained Knife Blade: An Unusual Cause for Headache Following Massive Alcohol Intake // Emergency Medicine Journal. Февраль. № 2 (23). С. e13.

Lindow J. Norse Mythology: A Guide to Gods, Heroes, Rituals and Beliefs. Oxford: Oxford University Press, 2002.

London J. John Barleycorn. New York: Century, 1913; New York: Modern Library, 2001.

Lowry M. In Ballast to the White Sea. Ottawa: University of Ottawa Press, 2014.

Lowry M. Under the Volcano. New York: Reynal and Hitchcock, 1947; New York: Perennial Classics, 2000.

Magnus O. Description of the Northern Peoples. [In Latin.] Translated by Peter Fisher and Humphrey Higgens. Edited by Peter Foote. London: Hakluyt Society, 1996.

Mantle M. Time in a Bottle // Sports Illustrated. 18 апреля.

Marshall S. Don’t Even Brush Your Teeth: 91 Hangover Cures from 1961 // Awl. 11 июля. URL: https://medium.com/the-awl/dont-even-brush-your-teeth-91-hangover-cures-from-1961-88353fe97fcc.

Martelle S. Detroit: A Biography. Chicago: Chicago Review Press, 2012.

Martinez-Carter K. Fernet: The Best Liquor You’re (Still) Not Yet Drinking // Atlantic. 30 декабря.

Mason P. P. Rum Running and the Roaring Twenties: Prohibition on the Michigan-Ontario Waterway. Detroit: Wayne State University Press, 1995.

Middleton I. A Short History of the Temperance Movement in the Hillfoots // Ochils Landscape Partnership. URL: http://ochils.org.uk/sites/default/files/oral-histories/docs/temperance-essay.pdf.

Nash T. Pierce Penilesse: His Supplication to the Devil. Describing the Overspreading of Vice, and Suppression of Virtue. Pleasantly Interlaced with Variable Delights, and Pathetically Intermixed with Conceited Reproofs. London: Richard Jones, 1592.

Nietzsche F. Twilights of the Idols, or How to Philosophize with a Hammer.[In German.] Oxford: Oxford University Press, 1998.

Nordrum A. The Caffeine-Alcohol Effect // Atlantic. 7 ноября.

Norrie P. Wine and Health through the Ages with Special Reference to Australia // PhD diss., University of Western Sydney School of Social Ecology and Lifelong Learning, 2005.

Nutt D. Alcohol Alternatives – A Goal for Psychopharmacology? // Journal of Psychopharmacology. № 3 (20). С. 318–320. And other applicable papers.

Nutton V. Ancient Medicine. New York: Routledge, And several applicable papers.

O’Brien J. Leaving Las Vegas. New York: Grove Press, 1990.

Orchard A. Dictionary of Norse Myth and Legend. London: Cassell, 1996.

Osborne L. The Wet and the Dry: A Drinker’s Journey. New York: Crown, 2013.

Ovid. Metamorphoses. Translated by Rolfe Humphries. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1955.

Palmer B. Does Alcohol Improve Your Writing? // Slate. 16 декабря. URL:. http://www.slate.com/articles/news_and_politics/explainer/2011/12/christoper_hitchens_claimed_drinking_helped_his_writing_is_that_true_. html.

Paulsen F. M. A Hair of the Dog and Some Other Hangover Cures from Popular Tradition // Journal of American Folklore. Апрель-июнь. № 74 (292). С. 152–168.

Peck G. The Prohibition Hangover: Alcohol in America from Demon Rum to Cult Cabernet. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2009.

Perry L. How Hangovers Work // HowStuffWorks.com. 12 октября. URL: https://health. howstuffworks.com/wellness/drugs-alcohol/hangover.htm.

Pittler M. H., Verster J. C., Ernst E. Interventions for Preventing or Treating Alcohol Hangover: Systematic Review of Randomized Control Trials // British Medical Journa. 24–31 декабря. № 331 (7531). С. 1515–1517.

Plack N. Drink and Rebelling: Wine, Taxes, and Popular Agency in Revolutionary Paris, 1789–1791 // French Historical Studies. Август. № 3 (39). С. 599–622.

Pliny. Natural History.[In Latin.] / trans. by H. Rackham (vols. 1–5, 9), W. H. S. Jones (vols. 6–8) and E. E. Eichholz (vol. 10). Cambridge, MA: Harvard University Press, Reprinted 1967.

Pratchett T. The Hogfather. New York: HarperPrism, 1996.

Ramani S. Top 10 Booze-Infused Spa Treatments. // Fodor’s Travel. 24 апреля. URL: https://www.fodors.com/news/top-10-boozy-spa-treatments-6574.

Rhosenow D. J., Howland J., Minsky S. J., Greece J., Almeida A., Roehrs T. A. The Acute Hangover Scale: A New Measure of Immediate Hangover Symptoms // Addictive Behaviors. Июнь. № 6 (32). С. 1314–1320.

Rich, F. K. Modern Drunkard magazine. https://drunkard.com/.

Riley G. Food in Art: From Prehistory to the Renaissance. London: Reaktion Books, 2015.

Robertson B. M., Piasecki T. M., Slutske W. S., Wood P. K., Sher K. J., Shiffman S., Heath A. C. Validity of the Hangover Symptoms Scale: Evidence from an Electronic Diary Study // Alcoholism Clinical & Experimental Research. Январь. № 1 (36). С. 171–177.

Rogers A. Proof: The Science of Booze. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2015.

Rose M. E., Cherpitel C. J. Alcohol: Its History, Pharmacology and Treatment. Center City, MN: Hazelden, 2011.

Saksewski S. Detroit Underground History: Prohibition and the Purples // Awesome Mitton. 25 февраля. URL: https://www.awesomemitten.com/detroit-underground-history/.

Schneider S. Iced: The Story of Organized Crime in Canada. Mississauga, ON: Wiley, 2009.

Scott K. Octavian’s Propaganda and Antony ’s De Sua Ebrietate // Classical Philology. Апрель. № 2 (24). С. 133–141.

Shakar A. Luminarium. New York: Soho Press, 2011.

Shubin N. Your Inner Fish: A Journey into the 3.5-Billion-Year History of the Human Body. New York: Vintage Books, 2009.

Sinclair A. Prohibition: The Era of Excess. Boston: Little, Brown, 1962.

Smith A. Drinking History: Fifteen Turning Points in the Making of American Beverages. New York, Columbia University Press, 2014.

Smith W. Dictionary of Greek and Roman Biography and Mythology. London: Taylor, Walton, and Maberly, 1870.

Sobel D. Longitude: The True Story of a Lone Genius Who Solved the Greatest Scientific Problem of His Time. New York: Bloomsbury, First published in 1995 by Walker (New York).

Sournia J.-C. A History of Alcoholism.[In French.] Translated by Nick Hindley and Gareth Stanton. Oxford: Basil Blackwell, 1990.

Spector T. The Diet Myth: The Real Science Behind What We Eat. London: Weidenfeld & Nicolson, 2015.

Spector T. Why Is My Hangover So Bad? // Guardian (London). 21 июня. URL: https://www.theguardian.com/lifeandstyle/2015/jun/21/why-is-my-hangover-so-bad.

Standage T. A History of the World in 6 Glasses. New York: Walker, 2006.

Stephens R. Black Sheep: The Hidden Benefits of Being Bad. London: Hodder and Stoughton, Also many applicable papers.

Stevenson R. L. The Strange Case of Dr. Jekyll and Mr Hyde and Other Tales of Terror. London: Penguin Classics, 2002.

Stöckl A. Australian Wine: Developments after the Wine Scandal of 1985 and Its Current Situation // Paper presented at the 3rd International Wine Business Research Conference, Montpellier, France. 6–8 июля.

Stone J. Beer Day Britain: How the Magna Carta Created the Humble Pint // Independent (London). 15 июня. URL: https://www.independent. co. uk/news/uk/home-news/the-magna-cartas-role-in-creating-the-humble-pint-of-beer-html.

Stuart J. R. A Sketch of the Life and Times of the Rev. Sydney Smith. London: Sampson Low, Marston, Searle, and Rivington, 1884.

Sugar B. R. The Great Baseball Players: From McGraw to Mantle. Mineola, NY: Dover Publications, 1997.

Swift R., Davidson D. Alcohol Hangover: Mechanisms and Mediators // Alcohol Health & Research World. № 1 (22). С. 54–60.

Tagliabue J. Scandal over Poisoned Wine Embitters Village in Austria // New York Times. 2 августа.

The Booze Book: The Joy of Drink / ed. R. Schoenstein Chicago: Playboy Press, 1974.

The Faber Book of Drink, Drinkers, and Drinking / ed. S. Rae. London: Faber and Faber, 1991.

The Oxford Encyclopedia of Ancient Greece and Rome / ed. M. Gagarin. Oxford: Oxford University Press, 2012.

The Oxford Companion to Military History / ed. R. Holmes, C. Singleton, S. Jones. Oxford: Oxford University Press, 2001.

The Reader’s Companion to U. S. Women’s History / eds. W. Mankiller, G. Mink, M. Navarro, B. Smith, G. Steinem. Boston: Houghton Mifflin, См. главы: «Alcoholism» (с. 24) and «Prohibition» (с. 479).

he Foolish Dictionary: An Exhausting Work of Reference to Un-certain English Words, Their Origin, Meaning, Legitimate and Illegitimate Use, Confused by a Few Pictures. Boston: Robinson, Luce, 1904.

Thomas C. Double Drink Story: My Life with Dylan Thomas. London: Virago Press, 1998.

Thomas C. Leftover Life to Kill. London: Putnam, 1957.

Thompson D. The Economic Cost of Hangovers // Atlantic. 5 июля. URL: https://www.theatlantic.com/business/archive/2013/07/the-economic-cost-of-hangovers/277546/.

Toper A. The Wrath of Grapes, or The Hangover Companion. London: Souvenir Press, 1996.

United Kingdom. Hansard Parliamentary Debates, 3d series, vol. 353 (1891), cols. 1701–1707.

Vallely P. 2,000 Years of Binge Drinking // Independent (London). 19 ноября. URL: https://www.independent. co. uk/news/uk/this-britain/2000-years-of-binge-drinking-html.

Valliant M. Do Juice Cleanses Work? 10 Truths about the Fad // Huffington Post. 22 марта. URL: http://www.huffingtonpost. ca/2012/03/22/do-juice-cleanses-work_n_html.

Varriano J. L. Wine: A Cultural History. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Verster J. C. The ‘Hair of the Dog’: A Useful Hangover Remedy or a Predictor of Future Problem Drinking? // Current Drug Abuse Reviews. № 1 (2). С. 1–4.

Watkins N. So Hungover I Missed My Wedding… // Sun (London). 4 июля.

Wells D. Perfect, I’m Not: Boomer on Beer, Brawls, Backaches and Baseball. New York: William Morrow, 2003.

Who’s Who in the Classical World. / eds. S. Hornblower, T. Spawforth. Oxford: Oxford University Press, 2003.

Wodehouse P. J. Ring for Jeeves. London: Arrow, First published by Herbert Jenkins in 1953.

Wolfe T. Bonfire of the Vanities. New York: Picador, First published by Farrar, Straus, Giroux in 1987.

Wolfe T. The Right Stuff. New York: Picador, First published by Farrar, Straus, Giroux in 1979.

Примечания

1

Оригинальное название книги – «Hungover: The Morning After and One Man’s Quest for the Cure». – Здесь и далее, если не указано иное, примечания редактора.

2

Клемент Фрейд – британский детский писатель, ресторатор, радиоведущий, политический деятель. – Прим. пер.

3

Разумеется, в русском языке слово «похмелье» не является новым; более молодым аналогом слова hangover можно считать «бодун», который получил знакомое нам сегодня значение в XX веке.

4

Автор использует коммерческое название препарата, «Антабус» – под этой торговой маркой дисульфирам встречается в ряде стран, включая США.

5

Шекспир У. Отелло / пер. М. Лозинского

6

Английский сорт сыра. Как правило, в оливки добавляют голубой «Стилтон» – сорт с благородной плесенью.

7

Леи – традиционное гавайское украшение, представляет собой ожерелье из цветов.

8

Игра слов: «digest» означает и обзорную статью (дайджест), и «переваривание».

9

Rolaid – американская марка антацидов.

10

Популярный коньячный ликер из Франции.

11

Обязательная для участия в партии ставка, делается до получения карт и потому зовется «слепой».

12

В Горном Алтае «кезерами» называли резные каменные изваяния воинов. Ранее считалось, что Кезер является героем фольклора шорцев, однако позднее эта версия была опровергнута. Скорее всего, «кезер» обозначал не конкретного героя, а богатыря, поскольку в переводе с шорского это слово, по мнению историка Д. А. Функа, означает «удалец».

13

Spearmint Rhino, крупная сеть стрип-клубов в США, Великобритании и Австралии. Название «Мятный носорог» появилось случайно, поскольку клубу требовалось «запоминающееся имя».

14

Внутривенная витаминная инъекция, названная по имени доктора из города Балтимор. Ее эффективность научно не доказана, а риски включают занесение инфекции и аллергическую реакцию организма на витамины.

15

Башня отеля-казино «Стратосфера Лас-Вегас» – высочайшая обзорная башня в США. – Прим. пер.

16

Генри Морган (1635–1688) – валлийский капер, а позднее чиновник и плантатор на Ямайке, проводивший на острове колониальную политику Британской империи. Его именем названа одна из самых популярных марок рома Captain Morgan.

17

Персонаж серии французских детских книг, а позднее мультсериала. Представляет собой ожившую сахарную вату.

18

Имеется в виду миф об индийском походе Диониса. Когда в 327 году до н. э. Александр Македонский отправился в собственный индийский поход, он принял один из завоеванных городов за творение самого Диониса и устроил там празднества в его честь.

19

Difficile (фр.) – привередливый, капризный.

20

Международная террористическая организация, запрещена в России.

21

Фигура высшего пилотажа, в которой самолет свечой уходит вверх, зависает в воздухе и, развернув нос к земле, резко падает вниз.

22

Таблетки от укачивания на основе действующего вещества дименгидрината.

23

Главный герой фильма «Лучший стрелок» в исполнении Тома Круза. – Прим. пер.

24

Чак Йегер – американский ас Второй мировой войны, летчик-испытатель, в дальнейшем генерал военно-воздушных сил США; первым в истории преодолел звуковой барьер в горизонтальном полете.

25

Цит. по: Катон, Варрон, Колумелла, Плиний. М.-Л.: Сельхозгиз, 1937.

26

Вероятно, речь идет о постановлении Сената о вакханалиях 186 года до н. э., призванном покончить с культом Вакха (Диониса) в Древнем Риме.

27

По аналогии с «Великолепной семеркой», классическим американским вестерном 1960 года.

28

Капитан Хэддок – персонаж серии комиксов «Приключения Тинтина» бельгийского художника Эрже, капитан корабля дальнего плавания, лучший друг главного героя Тинтина. – Прим. пер.

29

В бейсболе совершенная игра (англ. Perfect game) подразумевает, что питчер (или питчеры) команды одерживает победу, проведя на горке не менее девяти иннингов и не пропустив на базу ни одного соперника. В 1998 году Дэвид Уэллс провел совершенную игру за «Нью-Йорк Янкиз», вторую в истории команды.

30

В данном случае похмелье следует понимать широко: бывший хиппи, по глупости лишившийся работы на крупной радиостанции, Джонни Фивер (fever – «лихорадка») постоянно курил марихуану и отпаивал себя кофе, из-за чего почти не спал.

31

Герой мультсериала 1980-х, позднее адаптированного в фильм «Повелители вселенной» с Дольфом Лундгреном в главной роли.

32

Выражение, обозначающее особенно свирепую бурю или, шире, тяжелую ситуацию, возникшую в результате сложения нескольких неблагоприятных факторов. Вошло в обиход после появления одноименной книги, в которой буре способствовали три равнозначных фактора.

33

Аверсивная терапия направлена на то, чтобы вызвать у пациента отвращение к тому, что составляет его пагубную привычку.

34

«Hangovers by Clement Freud» (1980), «Floyd on Hangovers by Keith Floyd» (1990), «The Wrath of Grapes – or the Hangover Companion by Andy Toper» (1996).

35

Американская писательница, выступавшая в защиту употребления алкоголя, жирной пищи и курения, ссылается на этот метод избавления от похмелья в своей книге «Joy of Drinking, Bloomsbury» (2007).

36

Классический коктейль, представляющий собой сочетание игристого вина и апельсинового сока.

37

Выражение «клок шерсти укусившей тебя собаки» скорее всего не имеет отношения к Антифану и было использовано английским переводчиком как уже расхожее в английском языке. Так, перевод «Пира мудрецов» Афинея (по нему цитируется стих Антифана) был осуществлен во второй половине XIX века, а выражение встречается уже в романе «Пират» Вальтера Скотта 1822 года и более ранних текстах.

38

Цит. по: Арнольд из Виллановы. Салернский кодекс здоровья, написанный в XIV столетии… М.: Медицина, 1964.

39

Коктейль на основе водки с добавлением томатного сока, сока из моллюсков, пряных и острых соусов и специй.

40

«Milk of human kindness» – ставшая крылатой фраза леди Макбет в «Макбете» У. Шекспира. Пер. М. Лозинского.

41

«The ‘Hair of the Dog’: A Useful Hangover Remedy or a Predictor of Future Problem Drinking?»

42

Роджерс А. У барной стойки. Алкогольные напитки как наука и как искусство. М.: Бизнес-Олимп, 2017.

43

Снотворный, седативный препарат. В сочетании с алкоголем может вызвать провалы в памяти, из-за чего получил репутацию «наркотика для изнасилований».

44

«Почемумоелицогорит».

45

Коктейль, состоящий из ликера «Егермейстер» и энергетика, которые смешиваются непосредственно в момент принятия.

46

Автор «Салернского кодекса здоровья».

47

Цит. по: Канон врачебной науки. В пяти книгах. Ташкент: Фан, 1980.

48

Джордж Бишоп (1785–1861) – английский астроном и винодел.

49

Напев из рождественской песни «Маленький барабанщик» («The Little Drummer Boy»).

50

Лорен Бэколл (1924–2014) – американская актриса кино и театра, звезда фильмов нуар, вдова Хамфри Богарта и соосновательница знаменитой «крысиной стаи» – узкого круга звезд шоу-бизнеса, известных своими гулянками.

51

Два софиста из Элиды, питавшиеся водой и смоквами.

52

Шар времени, который падает под новогодний бой часов на площади Таймс-сквер в Нью-Йорке.

53

«Hangover» можно перевести как «свешенный» или «перевесившийся».

54

Перевод с латинского – Якуб Лапатка. Цит. по: URL: http://www.vostlit. info/Texts/rus17/Olaus_Magnus/texthtm.

55

Drunkard – пьяница.

56

Роман Натаниэля Готорна (1850).

57

Hangnail.

58

Harangue.

59

Dang, clang, bang.

60

Джули Бёрчилл (1959) – британская журналистка и телеведущая, автор нескольких книг. – Прим. пер.

61

Wood – дерево (англ.). – Прим. пер.

62

Обозначение винодельческой территории и действующих на ней стандартов выращивания винограда и производства вина.

63

Thatchers в названии сидра означает не только имя собственное, но и слово «кровельщик» (thatcher).

64

Библиотека Уэллкома в Лондоне основана американо-британским фармацевтическим магнатом, коллекционером и филантропом сэром Генри Уэллкомом (1853–1936) и представляет собой крупнейшее собрание изданий и артефактов, связанных с историей медицины.

65

Игра слов: Nutt (доктор Натт) и nut (чокнутый).

66

Неуловимый гений-кондитер, герой сказочной повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика», а также последующих экранизаций.

67

«Двери восприятия» – эссе английского писателя и философа Олдоса Хаксли (1954), описывающего свой психоделический опыт.

Платяной шкаф – в «Хрониках Нарнии» К. С. Льюиса портал в страну Нарнию.

«Призрачная будка» – детская книга американского писателя Нортона Джастера. В ней будка для сбора дорожной пошлины служит проходом в волшебный мир.

68

«Похитители утраченного ковчега», также известный как «Индиана Джонс: в поисках утраченного ковчега», – приключенческий фильм Стивена Спилберга 1981 года.

69

Билиус, о Боже Похмелья – один из богов вымышленной вселенной Плоского мира в серии книг английского писателя Терри Пратчетта. – Прим. пер.

70

Пер. Е. Лопыревой.

71

Уильям Эдуард Хартпол Леки (1838–1903) – ирландский историк, публицист и политолог. Его основная работа – «История Англии в восемнадцатом веке» в восьми томах. – Прим. пер.

72

Ряд законодательных актов XVIII века, направленных на введение акцизов и ограничение продажи спиртного.

73

Уильям Хогарт (1697–1764) – английский художник, под влиянием идей Просвещения писавший сатирические сюжеты и обличавший человеческие пороки.

74

Инспектор Гаджет – герой мультсериала, фильмов и видеоигр, глуповатый киборг-полицейский, напичканный хитроумными приспособлениями для поимки преступников.

75

Современный британский литературный критик и исследователь. – Прим. пер.

76

Уильям Джеймс (1842–1910) – философ и психолог, «отец американской психологии».

77

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта / пер. В. Г. Малахиевой-Мирович и M. B. Шик. Русская Мысль, 1910.

78

Комедийный фильм ужасов 1981 года, реж. Джон Лэндис.

79

Стивенсон Р. Л. Странная история доктора Джекила и мистера Хайда / пер. Е. М. Чистяковой-Вэр.

80

«Лондонские оборотни» – песня Зивона 1978 года.

81

Комедийный фильм ужасов с участием популярного дуэта комиков; в последующих картинах Эбботт и Костелло встречали человека-невидимку, доктора Джекила и мистера Хайда, мумию и других персонажей.

82

Британская комедия Эдгара Райта с Саймоном Пеггом и Ником Фростом, выпущенная в 2013 году. В России вышла под названием «Армагеддец».

83

«Black Sheep: The Unexpected Benefits of Being Bad».

84

Крупнейший в мире производитель пива, которому принадлежат такие бренды, как Budweiser, Corona, Leffe и Stella Artois.

85

Речь идет о фланговых задачах Эриксена – методологии из области когнитивной психологии, предложенной Барбарой и Чарльзом Эриксенами в 1974 году. Если представить задачу с главным стимулом в виде ›, который размещен по центру и окружен фланговыми дистракторами, то совместимыми будут считаться дистракторы (фланкеры), образующие ряд >>>>>>>, а несовместимыми – образующие ряд <<<><<<. Эриксены отмечали, что при использовании совместимых (конгруэнтных) стимулов испытуемый затрачивает меньше времени на ответ, чем при несовместимых (неконгруэнтных). Таким образом, человек в состоянии опьянения испытывает трудности даже с первым типом фланкеров.

86

Полный английский завтрак включает яичницу, бекон, сосиску, грибы, фасоль, жареные помидоры и тост, а также чай или кофе. Его также называют фрай-ап – «поджарка» или «зажарка».

87

Популярный бренд мороженого в форме рожка (по-итальянски cornetto означает «рожок»).

88

В русской дублированной версии – «Первый почтарь».

89

Имеется в виду английская народная песня «Двенадцать дней Рождества», в которой повторяется строчка о куропатке на грушевом дереве; птица при этом символизирует Христа. – Прим. пер.

90

Крупная сеть аптек, в которых также продаются товары для красоты и здоровья.

91

В переводе с англ. King (в русской транслитерации «Кинг») – король.

92

«Не ставь телегу впереди лошади» – английская поговорка, примерно соответствующая русскому выражению «начать не с того конца», делать что-либо шиворот-навыворот.

93

Популярный в Великобритании шнапс.

94

Бренд яичного ликера, более известный как «Адвокат».

95

В оригинале герои припоминают классическую строчку из поэмы «Опыт о критике» Александра Поупа: to err is human, to forgive, divine. В переводе Александра Субботина: «Грешить как люди и как Бог прощать».

96

В фильме герои Пегга и Фроста спокойно заходят в закрытый паб.

97

«Жестяной городок», небольшой район в пригороде Лутона.

98

Американский актер, известный многолетней алкогольной зависимостью и часто игравший необузданных персонажей.

99

Уильям Клод Филдс (1880–1946) – американский комик, чей экранный образ, равно как и образ жизни, был неразрывно связан с алкоголем.

100

Уилли Мейс 1931) – легендарный американский бейсболист, первый в истории черный игрок, ставший капитаном бейсбольной команды.

101

Уже знакомый нам по одной из предыдущих глав астроном Джордж Бишоп жил в XVIII веке.

102

Курортная область Малайзии.

103

Шейн Макгоуэн – ирландский музыкант, пионер кельтик-панка, известный тягой к алкоголю и дебошам. – Прим. пер.

104

Финальная игра чемпионата Национальной футбольной лиги является самым ожидаемым и кассовым спортивным событием в США.

105

Период владения мячом командой.

106

Наиболее зрелищный и ценный способ набрать очки в американском футболе, для которого требуется доставить мяч в самый конец оборонительной зоны соперника.

107

В английском языке слово drop («капля») также означает «падение».

108

Соответственно, «упасть с телеги» значило «развязаться».

109

Традиционное шотландское блюдо из бараньих потрохов, приготовленных в бараньем желудке.

110

Стих принадлежит древнегреческому поэту и комедиографу Алексиду (375 до н. э. – 275 до н. э.) и приводится здесь в переводе из «Пира мудрецов» Афинея. Слова «похмелье» в оригинале нет, только головная боль после пьяного вечера.

111

Двойной слепой метод исследования предполагает, что ни испытуемые, ни исследователи не знают, какой группе выдается плацебо, а какой – тестируемое лекарство. «Контрольной» называется группа испытуемых, получающая плацебо.

112

Моя вина (лат.).

113

Кофешопы (в Нидерландах) – заведения, имеющие лицензию на торговлю продуктами, содержащими коноплю и ее производные.

114

В английском языке смелость, вызванная выпивкой, называется Dutch courage – «голландская смелость».

115

Цит. по: Геродот. История в девяти книгах / пер. Г. Стратановского. Л.: Наука, 1972.

116

Цит. по: Тацит К. Сочинения в двух томах / пер. А. Бобовича. Т. Анналы. Малые произведения. Л.: Наука, 1969.

117

Цит. по: Кант И. Антропология / пер. Н. М. Соколова. СПб.: Тип. П. П. Сойкина, 1900.

118

Там же.

119

В фильме «Робокоп» (1987) действие разворачивается в «недалеком будущем» в Детройте. – Прим. пер.

120

Motor-city – прозвище Детройта, столицы автомобильной промышленности США.

121

«Доспехи для вечеринок». – Прим. пер.

122

Бейб Рут (1895–1948) – один из величайших бейсболистов в истории США и один из первых спортсменов, чья слава была сопоставима с культом кинозвезд.

123

Прозвище Бейба Рута. – Прим. пер.

124

Мексиканский кофейный ликер.

125

Удар при котором мяч вылетает за пределы поля. – Прим. ред

126

Big Poison. – Прим. пер.

127

Из поэмы «Тигр» (1794) Уильяма Блейка в переводе С. Маршака.

128

Словом «chaser» называют слабоалкогольный напиток, который принимается «вдогонку» к основному, крепкому.

129

Новостная телепрограмма на американском канале ABC, выходящая с 1978 года.

130

«Вода с вином» (англ.).

131

Строчка из стихотворения Уильяма Блейка «Тигр» в переводе С. Маршака.

132

«Час в душе – тяжкое утро без завтрака». – Прим. пер.

133

SPAM – марка американских мясных консервов, известная своей назойливой рекламой после Второй мировой. Считается, что именно она дала название надоедливым рекламным рассылкам на заре интернета – спаму.

134

«Незаконная улыбка» (англ.).

135

«Пожалуйста, не хорони меня» (англ.).

136

«Проснулся я утром и понял, что умер» (англ.).

137

«Проснулся я утром и взял себе пива» (англ.).

138

«Roadhouse Blues» (англ.) – «Придорожный блюз».

«Woke up this morning / And got myself a beard» (англ.) – «Проснулся я утром / И оказался с бородой».

139

Лаури М. У подножия вулкана / пер. Виктора Хинкиса. М.: АСТ, 2018.

140

Имеется в виду американская актриса Гвинет Пэлтроу, продвигающая нетрадиционные средства оздоровления, подвергающиеся критике со стороны экспертов.

141

Эксетерский университет первым в истории среди академических учреждений ввел подобную должность.

142

Псевдоним детского писателя и художника Теодора Гайсела (1904–1991), автора книг «Кот в шляпе» и «Как Гринч украл Рождество».

143

Lederhose (нем. «кожаные штаны» от Leder «кожа» и Hose «штаны») – короткие кожаные штаны, национальная одежда баварцев и тирольцев.

144

Дирндль (нем. Dirndl, бав. Diandl) – женский национальный костюм немецкоговорящих альпийских регионов, включающий в себя блузку с корсажем, пышную юбку и традиционный фартук.

145

Запрещены (нем.).

146

Detox as you tox. – Прим. пер.

147

The hills are revived – отсылка к строчке из песни «The Sound of Music» из одноименного фильма, часть съемок которого проходила в Зальцбурге и Баварии. («The hills are alive with the sound of music…» – Холмы оживают от звуков музыки). – Прим ред.

148

Перевод с латинского С. В. Шервинского. М.: Художественная литература, 1983.

149

Зак Галифианакис – исполнитель одной из главных ролей в трилогии «Мальчишник в Вегасе». Родственники Галифианакиса по отцовской линии – греки.

150

Cerveza – пиво (исп.).

151

Российский аналог – кеторол, нестероидный противовоспалительный препарат.

152

Перевод Е. Калашниковой.

153

Перевод И. Бернштейн.

154

Перевод В. Хинкиса.

155

Сенека. Нравственные письма к Луцилию / пер. С. Ошерова. М.: Наука, 1977.

156

По имени героя классического фильма «Афера Томаса Крауна» о миллионере, который ради интереса организовал ограбление.

157

Главный герой фильма «Король вечеринок» в исполнении Райана Рейнольдса, вечный студент и прожигатель жизни.

158

Перевод В. А. Жуковского.

159

«Drinking in America: Our Secret History».

160

Ницше Ф. Сочинения в двух томах / пер. Ю. М. Антоновского, Н. Полилова, К. А. Свасьяна, В. А. Флёровой. М: Мысль, 1990.

161

К. Гораций. Послания / пер. С. Гинцбурга.

162

Даль Р. Мальчик. Рассказы о детстве / пер. Е. Канищевой, Н. Калошиной. М.: Самокат, 2016.

163

Комедия 1981 года об избалованном и пьющем наследнике миллиардного состояния (Дадли Мур), который однажды влюбляется в девушку из рабочего класса.

164

По Э. Повесть о приключениях Артура Гордона Пима / пер. Георгия Злобина.

165

Перевод Юлии Фокиной.

166

Керуак Дж. Биг-Сур / пер. А. Герасимовой, Е. Калявиной. М: Азбука-Аттикус, 2011.

167

Cocktail в переводе с английского – «петушиный хвост». – Прим. пер.

168

Коктейль на основе джина, изобретенный в Новом Орлеане.

169

Семейство коктейлей, как правило с коньяком или джином, которые из-за своего забористого состава часто предлагаются в качестве опохмела, с чем и связано название.

170

Газированный коктейль из джина, игристого вина, лимонного сока и сахара; из-за бойкого эффекта заслужил сравнение с 75-миллиметровой французской полевой пушкой.

171

Wormwood (от worm – «червь» и wood – «дерево»). Происхождение названия связано с тем, что полынь использовалась для борьбы с червями и гусеницами.

172

Комедийная актриса, звезда ситкома «Я люблю Люси», в середине XX века одна из самых влиятельных женщин в американском шоу-бизнесе.

173

Американский комик британского происхождения, за годы своей 70-летней карьеры поработавший в театре и водевиле, на радио и телевидении, актером кино и ведущим оскаровских церемоний.

174

Американский певец кантри, один из родоначальников жанра.

175

Carry on – продолжать, жить дальше, также звучит как призыв «держись!» (англ.).

176

«Парадокс выбора. Как мы выбираем, и почему „больше“ значит „меньше“» (англ. The Paradox of Choice – Why More Is Less) – книга американского психолога Барри Шварца, вышедшая в 2004 году.

177

Канадская телерадиовещательная корпорация. – Прим. пер.

178

В английском языке слово «в похмелье» (hungover) можно дословно перевести как «в подвешенном состоянии».

179

Королевский канадский легион – некоммерческая организация ветеранов. Во многих небольших городах Канады легион открывает так называемые залы – общественные центры отдыха с выпивкой, бильярдом и танцполом.

180

«Джон Ячменное Зерно» – автобиографическая повесть Джека Лондона, в которой речь идет о значении алкоголя в жизни писателя и о борьбе с алкоголизмом. – Прим. пер.

181

М.: Corpus, 2015.

Content

Шонесси Бишоп-Столл
Похмелье
Головокружительная охота за лекарством от болезни, в которой виноваты мы сами

Спойлер, предупреждение и признание

Предисловие Пара слов о паре слов

Добро пожаловать в похмелье

Часть первая Что происходит в Вегасе

Первый перерыв Выпить перед битвой

Часть вторая Что происходит над Вегасом

Второй перерыв В плену у отвращения, или Как стращал Плиний

Часть третья Клин клином. Горючее для горящих труб

Третий перерыв Понеслась

Часть четвертая Безумный Шляпник в Средиземье

Четвертый перерыв Оборотни Лондона

Часть пятая Двенадцать пинт на двенадцать пабов

Пятый перерыв Премия Уитнейла: пресс-релиз

Часть шестая Похмельные игры

Шестой перерыв Обзор способов исцеления

Часть седьмая Светлое будущее

Седьмой перерыв Убийственные вечеринки

Часть восьмая Тигр на крыше

Восьмой перерыв Проснулся я утром

Часть девятая Там, за вулканами

Девятый перерыв Аспирин или боль

Часть десятая Когда ящерицы пьют из твоих глаз

Десятый перерыв Похмельный писатель

Часть одиннадцатая После Потопа

Во имя любви к похмелью Что-то вроде заключения

Благодарности

Примечания к источникам

Библиография

Примечания