Тёмное искушение

Даниэль Лори

Моей маме:

самой сильной женщине, которую я знаю

Плейлист

Cry Like Me — Frances

Creep — Radiohead

Slow Dance — AJ Mitchell

Trampoline — SHAED

Liar — Camila Cabello

Cold Little Heart — Michael Kiwanuka

I See Red — Everybody Loves an Outlaw

Señorita — Shawn Mendes and Camila Cabello

Girl — Maren Morris

Someone You Loved — Lewis Capaldi

La La Land — Bryce Vine

Dance Monkey — Tones and I

Часть 1

«ДЬЯВОЛ ЕСТЬ И ВСЕГДА БЫЛ ДЖЕНТЛЬМЕНОМ».

— Диана ЛаВей

Глава 1

Мила

Fernweh — тяга к дальним расстояниям.

Прерывисто дыша от бега, я коснулась пятками травы и босиком двинулась по нашей ухоженной лужайке, не останавливаясь, пока не добралась до каменистой насыпи и не почувствовала, как прохладные волны плещутся о мои пальцы и подол вечернего платья. Я задыхалась, когда пот блестел на моей коже под тяжелой Луной. Легкий бриз спутывал мои длинные волосы, пальмы соприкасались о кружевные рукава, но рай сковал меня так же крепко, как пояс Dior вокруг талии.

Пробежки в восемь километров недостаточно, чтобы избавиться от жгучего чувства, которое росло внутри — хотя, как всегда, океан сдерживал меня.

У меня чесались руки сорвать жемчуг с шеи, разорвать платье в клочья, как это делали сводные сестры Золушки, но это разрушило бы фасад, который я поддерживала так долго, что не была уверена, что скрывалось под ним. Поэтому вместо этого я вонзила ногти с французским маникюром в ладони.

Должно было быть нечто большее, чем этот мир за воротами причала, но желание большего, чем жизнь в роскоши, раздуло во мне комок вины. Глядя на залив Бискейн[1]} широкую сверкающую тропу, ведущую к бескрайнему океану, я чувствовала себя такой же дрейфующей и неподвижной, как буй, качающийся на волнах. Единственная разница заключалась в том, что я плыла в мирском океане ожиданий.

Я закрыла глаза и мысленно повторила:

— Je vais bien. Tu vas bien. Nous allons bien.[2]

Мне позволили побыть одной лишь несколько секунд, прежде чем знакомое присутствие Ивана погладило меня по спине. Он встал рядом, его пиджак коснулся моей обнаженной руки.

— Ты не можешь вот так убегать, Мила.

Русский акцент и напряжение сделали его голос грубее.

Немного юмора возникло при виде Ивана, гоняющегося за мной по улицам Майами в костюме и угрюмом настроении, но веселье исчезло со следующей волной, которая накатила на скалы.

— Если ты будешь продолжать преследовать меня, как охотник, у меня в конце концов вспыхнут чувства, — сухо ответила я.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Ты же знаешь, что это моя работа.

Иван прилетел домой с моим папой после одной из его деловых поездок в Москву много лет назад. В то время мне было всего тринадцать, а он был на восемь лет старше меня, и я думала, что он самый красивый парень, которого я когда-либо видела. Я влюбилась в его акцент и очаровательно ограниченное знание Английского, и не могла бы смутить себя больше, следуя за ним по нашему просторному Испанскому колониальному дому.

А теперь он следовал за мной.

Одна рука покоилась в кармане брюк, а в другой он держал маленькую красную бархатную коробочку.

— От твоего отца.

Я долго смотрела на коробочку, прежде чем забрать ее у него и открыть. Голубые серьги в форме сердца. Папа всегда говорил, что я ношу свое сердце на рукаве. Камни были ненастоящими. Он знал, что я никогда не ношу ничего настоящего, не после просмотра «Кровавого алмаза»,[3]} будучи подростком.

Это не первый раз, когда он дарил подарок после того, как забывал о чем-то важном для меня. Разница состояла в том, что на этот раз я больше не могла отогнать это чувство, это зарождающееся подозрение.

— Надеюсь, ты ничего не вывихнул, — сказала я.

Иван бросил на меня вопросительный взгляд.

— Тяжелая работка копаться в отцовском запасном ящике с подарками.

Вздохнув, он провел рукой по своим светлым волосам.

— Ему не все равно, Мила.

— В последнее время он очень интересно это показывает.

— Он очень занят, — заметил Иван. — Ты знаешь об этом.

Я издала неопределенный звук. Мой папа, должно быть, занят больше, чем президент, чтобы объяснить, почему не показывался последние три месяца. Он пропустил два последних праздника, а теперь еще и мой двадцатый день рождения.

Каждый год мы отмечали мой день рождения за одним столом в одном и том же пятизвездочном ресторане. Папа обычно заказывал бифштекс. Я улыбалась Энрике, владельцу и шеф-повару, который принимал наши заказы лично с тех пор, как была ребенком, и меняла блюда отца на что-то полезное для сердца. Папа должен следить за уровнем холестерина в крови. Я переживала, он бы спорил. Но в конце концов он сдался.

Сегодня я просидела два часа с Иваном и моим безупречным отражением в фарфоровой тарелке. То есть до тех пор, пока юбилейная вечеринка за соседним столиком не взорвалась, разбив мою решимость золотым конфетти.

Иван болтал с официанткой в баре, когда я сбежала из ресторана и пробежала восемь километров до дома.

— Он никогда не уезжал на такой долгий срок, Иван… — мой голос дрогнул, прежде чем я сказала: — Что-то не так.

Как обычно, с его губ начали слетать все те же двусмысленные слова — очень занят, важная деловая сделка, бла-бла-бла. Я погрузилась в себя, смотря на одинокую чайку, парящую над водой. Я завидовала ее крыльям, смелости выпрыгнуть из гнезда, еще не зная, что она может летать. И вот я здесь, за золотыми воротами, заточенная поясом Dior и жаждой папиного одобрения.

Я не осознавала, что повернулась, чтобы уйти, пока Иван не схватил меня за руку.

— Куда ты собралась?

«Домой», — вертелось у меня на губах, но что-то совсем другое, что-то, что шокировало даже меня, вырвалось наружу.

— В Москву.

Неужели хладнокровный и собранный Иван Волков действительно побледнел при этом единственном слове, или это все мое воображение? Он отпустил мою руку, его спокойная сила заморозила меня к мокрому камню.

— В Москву, — медленно повторил он, будто не расслышал.

Я приподняла бровь.

— В столицу России? В место, где я родилась? То…

— Zamolchi[4]. Зачем тебе лететь в Москву?

— Папа сейчас практически живет там. Ты же знаешь, что он не следит за своим холестерином. Что, если он болен и не хочет, чтобы я узнала?

— Уверяю тебя, он не болен.

Увидев искренность в его глазах, я поверила. Это знание сняло небольшой груз с моих плеч, но также добавило еще один.

— Что, если у него какие-то неприятности?

Я была знакома со многими папиными деловыми партнерами, и не было ни одного, с кем мне было бы комфортно остаться наедине.

— Как только ты окажешься в Москве, что ты сможешь сделать, если у него неприятности?

— Обращусь в полицию.

Иван не выглядел убежденным. На самом деле, после нескольких секунд пристального взгляда на меня, он бросил незаинтересованный взгляд на залив и выдохнул. В нем прозвучала напряженная нотка, будто мысль о том, что я обращусь в русскую полицию, одновременно позабавила и встревожила его.

Его глаза вернулись к моим, казалось, не обращая внимания на прилив, который намочил его итальянские мокасины.

— Ты не знаешь, как там все устроено.

Мои пальцы крепче сжали коробочку с украшениями. Это было правдой только потому, что мне не позволяли больше сантиметра свободы, но я держала ответ внутри.

— Если ты не будешь осторожен, Иван, то наверняка лопнешь от всей своей уверенности во мне.

Его сухое выражение лица показывало, что он вовсе не был близок к тому, чтобы лопнуть.

— Сейчас январь.

— И?

— Когда мы были в Аспене в прошлом году, ты жаловалась на холод. Было минус сорок.

— Только эскимос может подумать, что сорок градусов это не холодно, — убежденно возразила я. — Как бы то ни было, я не настолько деликатна. Я могу справиться с небольшой простудой.

Это было самое худшее время в мире для того, чтобы сильный ветер поднялся и направил холодный фронт с Атлантики. Я боролась с дрожью — хотя, конечно, Иван это заметил.

Он снял пиджак, накинул его мне на плечи и заправил прядь светлых волос за ухо.

— На сегодняшний день тебе двадцать. Ты больше не нуждаешься, чтобы твой отец держал тебя за руку.

Его замечание задело меня, но я не думала, что прошу многого. Я просто не хотела сидеть перед елкой только с ним и нашим поваром Борей, которым за это платили. Не хотела чувствовать себя балериной в музыкальной шкатулке на моем комоде, кружащей в изнурительном и вечном пируэте только для того, чтобы угодить кому-то, кто бросил меня.

Отчасти дело было даже не в этом.

— Как насчет твоего завтрашнего свидания?

— Я не хочу идти, — сказала я, переводя взгляд с него на залив.

— Почему не хочешь?

Я поискала разумный ответ, но промолчала. Иван подумает, что я сошла с ума, если скажу ему правду.

— Твоему отцу нравится Картер.

— Возможно, тогда ему стоит с ним встречаться?

— Мила, — упрекнул он меня.

В течение многих лет папа намекал, что был бы счастлив, если бы Картер стал его зятем. Я была уверена, что это только потому, что его отец был деловым другом и известным адвокатом из аристократов. Как всегда, я уступила папиным настояниям, и вот уже полгода мы с Картером традиционно ухаживали друг за другом.

— Он задаст этот вопрос завтра, не так ли? — спросила я бесстрастно.

Это было бы нелепо спрашивать, учитывая, что мы даже не были моногамны. Все, что нужно было сделать, это включить TMZ, чтобы узнать, с кем спал двадцатипятилетний плейбой Картер Кингстон. Но он поведет меня в «Гранде», в ресторан, известный своими предложениями руки и сердца. Я могла только предполагать, что его отец подтолкнул его к этой архаичной идее, так же как и мой.

Иван ничего не ответил, но его глаза сказали мне все, что нужно было знать.

Я кивнула, хотя в глубине души мысль о том, чтобы сказать «Да», зная, что я заставлю это слово слететь с моих губ, поймала меня в ловушку в стеклянной коробке, медленно истощающей кислород, и я билась о стены, задыхаясь, кашляя, умоляя о воздухе.

Я подавила это чувство.

— Картер все еще будет здесь, когда я вернусь.

Иван некоторое время молчал, прежде чем кинуть свою лучшую карту.

— Ты же знаешь, что твой отец этого не одобрит.

Я пожевала губу. В прошлом, когда я просилась у папы присоединиться в одну из его деловых поездок, он отказал. Но даже будучи ребенком, я заметила что-то в его глазах, искру, которая не могла сказать «Нет» громче, чем если бы он выкрикнул это слово. Мне никогда, никогда не разрешалось ступить в Россию, это было ясно.

— Я знаю, но сейчас его здесь нет, не так ли?

— Ты никуда не полетишь.

Я уставилась на него.

Иван иногда жаловался, но никогда не говорил мне, что я могу или не могу делать. Он всегда говорил: «Да, Мила. Конечно, Мила. Как пожелаешь, Мила». Ребячество. Это был одурманенный, владеющий мечом Уэстли в моих снах. Я хочу сказать, что он никогда не говорил: «Нет, Мила». Бьюсь об заклад, если бы я захотела ограбить банк, он был бы моим секундантом, без лишних вопросов. Естественно, он потом проболтается обо мне отцу, но все равно наденет на меня лыжную маску.

Подозрение, которое я так старательно подавляла, лопнуло, как воздушный шар, схватило мое сердце и скрутило. Что скрывал мой папа в России?

Еще одну семью?

Единственная возможная причина, по которой он мог скрывать от меня что-то подобное, заключалась в том, что он не хотел, чтобы я присутствовала в их жизни. И, в конце концов, в его тоже.

Je ne pleurerai pas. Tu ne pleureras pas. Nous ne pleurerons pas.[5]

Спряжения меня подвели, и единственная досадная слеза скатилась по щеке. Иван наклонил мой подбородок к своему и вытер его, мягкое прикосновение его большого пальца окутало меня теплом и удовлетворением. Что-то еще заполнило пространство между нами. Влечение. Немного электричества. В некоторые дни, когда я чувствовала себя особенно подавленной, это искрилось сильнее, чем обычно.

Никто из нас никогда не действовал в соответствии с этим.

Моим оправданием была гадалка, к которой я сходила, когда мне было четырнадцать. В том самом готическом возрасте я спросила ее, какова моя цель в жизни. Она нахмурилась, сидя за своим хрустальным шаром, а потом произнесла, что я найду мужчину, предназначенного мне, и что от него у меня перехватит дыхание. Это был общий ответ, который она, вероятно, говорила всем, но это прилипло ко мне, как клей.

Мое дыхание было нормальным рядом с Иваном.

И с Картером тоже, несмотря на то, что я экспериментировала с ним из чистой скуки. Не говоря уже о том, что он невероятно убедителен.

Мое время истекало, как последние песчинки в песочных часах. И все же я ждала. Большего. Из-за какой-то глупой идеи, которую вбила мне в голову мадам Ричи.

Это было моим оправданием.

Теперь мне было любопытно узнать Ивана.

Я наклонилась к большому пальцу, бегущему по моей щеке, и мягко моргнула, глядя ему в глаза.

— Почему ты никогда не целовал меня?

— Потому что я хочу дольше пожить, — невозмутимо ответил он.

Уголок моих губ приподнялись. Я никогда раньше не слышала, чтобы папа повышал голос, и уж точно не на Ивана, который был ему практически сыном.

— Но на самом деле?

Он бросил на меня тяжелый взгляд и опустил руку.

— Больше никаких разговоров о Москве, ладно?

Вздохнув, я кивнула.

Я смотрела, как он идет по лужайке к дому, покачивание и простор океана поселились в моих костях с чувством тоски и уединения от остального мира.

Мой телефон завибрировал в кармане платья, и я хотела проигнорировать его, но все равно потянулась к нему.

Папа: «С днем рождения, ангел. Прости, что пропустил этот день. Как обычно, работа. Мы отпразднуем, когда я вернусь домой».

Пришло еще одно сообщение.

Папа: «Повеселись завтра. Картер тебе подходит».

Я положила телефон обратно в карман и заменила серьги синтетическими голубыми бриллиантами. Я представляла себе, как они сверкают, словно сердце океана, когда море тянет меня вниз, навечно удерживая в судорожных вздохах, жемчужных ожерельях и одиноких звуках океана.

Это меня и убедило.

Завтра я буду в России.

Глава 2

Мила

Resfeber — беспокойное состояние перед самым началом путешествия.

Я перебила кучу одежды, наполовину богемную, наполовину утонченную светскую львицу. В первом случае, я чувствовала себя обязанной купить это, но никогда не носила. Папа, казалось, спокойно осуждал все желтое и нонконформистское, и я серьезно относилась к знакам мира.

До сих пор, по-видимому, пока я не упаковала цвета ярче Солнца в сумку для черлидерш.

Я надела свободную блузку, клетчатые брюки и белые ботильоны и заметила свое отражение в зеркале: более высокая, менее розовая версия Элли Вудс из фильма «Блондинка в законе».

По пути к двери я остановилась, чтобы расстегнуть жемчужное ожерелье и бросить его в шкатулку с драгоценностями. Затем завела балерину, поставив ее на одинокий пируэт, прежде чем на цыпочках спуститься по лестнице в три часа ночи.

Проходя мимо спальни Ивана, я замерла, когда по ту сторону послышался женский стон. Иван не был донжуаном, но и не целибатом. Иногда, когда папа отсутствовал, я спускалась к завтраку и находила на кухне полуголую девушку. Меня это никогда особо не беспокоило — моя детская влюбленность давным давно прошла — но теперь в моей груди вспыхнула отторжение.

Он даже не поцеловал меня ранее, потому что смерть стояла на кону, а теперь он говорил грязные Русские слова какой-то случайной девушке? Хотя, я нашла это более раздражающим, чем что-либо еще. Он был настолько убежден, что я тряпка, что даже не потрудился насторожиться после нашего разговора.

Мои нервы были на пределе, когда я отключила домашнюю сигнализацию, ожидая, что Боря услышит тихий сигнал и выйдет, вооруженный лопаточкой. Я с облегчением вздохнула, когда никто не появился, но это был только первый шаг к тому, чтобы выбраться отсюда.

Тихо закрыв входную дверь, я прижалась к ней спиной и уставилась на датчик движения на потолке крыльца. Если его активировать, то вспыхнет ослепительный свет, как хор ангелов, и прозвучит пронзительный сигнал тревоги. Мужчины ненавидели это.

Задержав дыхание и прижав сумку к груди, я шагнула прямо под датчик, надеясь оказаться в его слепой зоне. Меня прошиб холодный пот, когда во дворе стало темно и тихо.

Опустившись на живот, я неуклюже поползла к кустам с сумкой, вспоминая тропинку, по которой меня учили ходить, когда я была непослушным ребенком и играла в Джеймса Бонда. Хотя в те времена датчик был лазером, который, если его активировать, срезал бы мне руку. Теперь же это было неодобрением моего папы, уставившегося на дыру в моей спине, что казалось еще хуже.

Выползая из-за кустов, я встала, отряхнула брюки и побежала вниз по извилистой улице. Я сомневалась, что мои женские уловки помогут мне пройти через ворота нашего частного квартала без Карла, неряшливого охранника в пятницу ночью, предупреждающего моего отца или Ивана, поэтому я свернула через задний двор, бросила сумку через железный забор и перелезла через него.

Вытащив телефон из сумки, я вызвала такси. Это было самое долгое трехминутное ожидание в моей жизни. Сердцебиение сталкивалось друг с другом в ожидании Ивана, бегущего за мной с расстегнутыми брюками или очень неодобрительного телефонного звонка от папы. Но ничего не произошло. Ни до того, как меня забрала машина, ни после того, как он высадил меня у аэропорта.

Неуверенность скрутила мои нервы в узлы, когда я увидела суету людей и оживление в воздухе. Все, казалось, знали, куда идут, глаза блестели от мечты об отпуске и независимости. Я находилась не в своей тарелке. Мне никогда раньше не приходилось нести сумку, не говоря уже о путешествии в одиночку, но решимость подтолкнула меня к кассе.

К счастью, из-за отмены рейса в последнюю минуту и моего пополненного банковского счета — на который ежемесячно выплачивалось изрядное пособие, потому что папа мне доверял — я купила билет на последнее место в самолете, зажатая между двумя парнями, бросавшими друг в друга Русские оскорбления и арахис. Я не знала, где их мать, но было такое чувство, что она была женщиной через проход, притворяющейся, что их не существует.

Ночные огни Майами исчезли из виду, оранжевое сияние растворилось в темной и бурлящей воде. Я бездумно посмотрела пару фильмов, учитывая мою аудиторию, хотя все взорвалось, как взрывчатка, вышедшая из моды на их экранах.

Через двенадцать часов мы приземлились в Москве.

Выйдя из самолета на холодный реактивный мостик, я вздрогнула. Вдыхая. Выдыхая. Я увидела свое дыхание. Я никогда в жизни не испытывала такого холода. Он схватил мои легкие, крадя тепло из тела ледяными пальцами. Мне очень хотелось побывать на родине, но надо было просто залезть в морозилку.

Когда я остановилась, чтобы надеть пальто, кто-то врезался мне в спину. Я повернулась с извинениями на языке, но маленькая старушка, держащая чихуахуа в сетчатой сумке, опередила меня.

— Извини, дорогая, — сказала она с британским акцентом. — Я не увидела тебя.

— Нет, вы меня простите. Это моя вина.

Она застегнула свою шубу из соболя и склонила голову набок.

— Ты выглядишь очень знакомо. Мы не встречались раньше?

— Эм, не думаю.

— Нет… я уверена, что видела тебя раньше.

Она задумчиво коснулась своего яркого золотого ожерелья. Потом что-то осенило ее. Что-то, что заставило ее положить руку на грудь и оглядеть меня с ног до головы, будто я была проституткой.

Это становилось все более странным с каждой секундой, но прежде чем я успела что-то сказать, кто-то проехал мимо в инвалидном кресле, и крошечная собачка в ее сумке начала лаять. Пока она пыталась успокоить маленького Руперта, я принесла еще одно неловкое извинение и быстро вышла.

На обочине аэропорта я развернула листок из блокнота, который нашла в одном из ящиков папиного стола. Чувствуя себя Нэнси Дрю, с помощью Гугл переводчика я узнала, что Русские каракули это адрес дома, в комплекте с записью счетов, которые он оплачивал в течение многих лет. Я надеялась, что это не тупик, потому что мне некуда было идти, и я не была готова ползти назад к Ивану так скоро.

Я протянула таксисту листок, не имея ни малейшего представления о том, как читать иностранный алфавит. Темный взгляд таксиста встретился с моим в зеркале заднего вида, удерживая зрительный контакт достаточно долго, чтобы послать шепот беспокойства вниз по спине.

Он провез меня мимо оживленной промышленной зоны в более спокойный район с мощеными улочками и старыми, уникальными домами, где припарковался у обочины перед зеленым домом с белыми ставнями.

— Pyat’sot rubley.[6]

Я расплатилась с ним деньгами, которые обменяла в аэропорту.

Выйдя из машины, я схватила свою спортивную сумку и затянула пояс пальто. Оно идеально подходило для прощальной поездки чирлидерш в Аспен в прошлом году, но не настолько хорош, чтобы блокировать горький Русский воздух от моей кожи.

Замерзшие железные ворота скрипнули, когда я открыла их. Я прошла по потрескавшемуся тротуару, уворачиваясь от снега и льда, и постучала в дверь.

Мгновение спустя дверь открыла пожилая женщина с седеющими светлыми волосами, собранными в пучок. Она вытирала руки о фартук, когда ее глаза встретились с моими, и пока она смотрела на меня, румянец сошел с ее розовых щек. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела произнести ни слова, как она захлопнула дверь у меня перед носом.

Закрыв рот я почувствовала, что она стоит по другую сторону двери, прижавшись ухом к дереву, и ждет, когда я уйду.

Когда я постучала снова, раздался глухой удар, а затем ее визг по-Русски, слова были слишком приглушенными, чтобы я могла разобрать их.

Дверь снова отворилась, и на этот раз появился худощавый господин в черном фраке. Он покачал головой и что-то бормотал жене, явно полагая, что она окончательно сошла с ума. Она спряталась за его спиной, сжимая в руках фартук.

Когда его взгляд нашел меня, он замер, будто только что увидел привидение.

Я выдавила из себя улыбку.

— Zdravstvuyte…[7]

Женщина убежала прочь.

— Я дочь Алексея Михайлова… Мила, — сказала я нерешительно, надеясь, что он немного говорит по Английски, потому что я была большой неудачницей в своем наследии.

Я давно отказалась от желания изучать русский язык, потому что папа всегда говорил, что это пустая трата времени, поэтому я знала только то, что слышала от Ивана и Бори. Это включало в себя голые основы, овощи и ругательства.

На лице старика промелькнуло облегчение, а затем он неловко усмехнулся.

— Конечно, конечно. Ты нас здорово напугала. — он отступил назад и жестом пригласил меня войти. — Входи.

Засунув замерзшие руки в карманы, я вошла в дом и повернулась осматривая прихожую. Замерла, увидев, что он высунул голову из входной двери и посмотрел в обе стороны, прежде чем закрыть ее. Я стану следующей звездой в Российской версии судебно-медицинской экспертизы?

— Это не может быть хорошим, — пробормотал он, качая головой и ковыляя мимо меня. — Вера, кофе! В этом доме мы пьем растворимый напиток. Надеюсь, ты не возражаешь.

— Конечно, нет.

Я ненавидела кофе, но выпила бы пять чашек, если бы это дало мне несколько ответов.

— Иди сюда, садись, девочка.

Я поставила сумку на пол и села на выцветшую цветастую скамейку, а он сел в кресло напротив меня. Потрескивающее пламя в камине наполняло комнату столь необходимым теплом, а книги и безделушки были расставлены по всем доступным полкам. Пространство загроможденное, но уютное в обжитом смысле.

Вера поставила две чашки кофе на деревянный стол между нами, наблюдая за мной большими глазами, прежде чем исчезнуть из комнаты, словно адские псы преследовали ее по пятам.

Я уставилась на ее отступление.

— Есть ли причина, по которой она боится меня?

Он махнул рукой.

— Она суеверна.

— Я не понимаю.

— Ты точная копия Татьяны. Мы не знали, что у нее есть ребенок. Ну как бы, мы знали, но думали, что ты умерла вскоре после рождения. Проблемы с легкими, как сказал нам твой отец.

Я всегда знала, что моя мама умерла молодой, но единственная причина, по которой я знала ее имя, заключалась в том, что однажды папа напился и рассказал мне, что я слишком похожа на его Татьяну. Я часто задавалась вопросом, не потому ли он проводил со мной все меньше и меньше времени, когда я становилась старше.

— С легкими все в порядке.

— Это я вижу, — усмехнулся мужчина и отхлебнул кофе. — Что привело тебя в нашу глушь?

— Я выполняю задание… в некотором роде.

Он неодобрительно хмыкнул.

— Разве ты не слышала фразу: любопытство убило кошку? Ты такая же, как твоя мать. Некоторые вещи лучше оставить в неведении.

Я никогда в жизни не слышала о своей маме так много, как за последние несколько минут. Наконец-то я получила хоть кое-какие ответы. И, видимо, еще вопросы.

— Почему мой папа сказал вам, что я умерла?

Он нахмурился.

— Разве это не очевидно?

Нет, это не было очевидно. Ничего не было.

Я открыла рот, чтобы спросить еще…

— Ну, хватит об этом. Я думал, что тебя послал твой отец, но теперь вижу, что нет. — он поставил свою чашку кофе на стол. — Ты должна уехать. Это не могло быть худшим временем для тебя, чтобы прилететь сюда в одиночку.

Почему все думают, что я нуждаюсь в няньке?

— Со мной все будет в порядке. Я знаю, как о себе позаботиться.

— Никто не знает, как защитить себя от дьявола.

Дьявола?

— А теперь вставай, — он поморщился и потер колено. — Мне слишком нравится жить, чтобы прятать тебя.

— Я еще не могу улететь, — настаивала я, поднимаясь на ноги. — Я не знаю, почему вы думаете, что я здесь незаконно, но обещаю, что у меня при себе документы.

Я знала, что Россия немного средневековая, но, Боже, неужели они действительно казнили людей за такую маленькую провинность, как укрывательство безобидной девушки?

— Тьфу. Я говорю не о правительстве, девочка, а о дьяволе.

Я уставилась на него, понимая, что, возможно, разговариваю с сумасшедшим.

— Я агностик, — тупо ответила я.

Он покачал головой и пробормотал что-то неразборчивое.

Мой взгляд наткнулся на Веру, которая стояла в дверях и смотрела на меня так, словно я была предметом мебели, который только что сдвинулся с места.

Они оба сумасшедшие.

Она уронила фартук, который сжимала в руках, и вновь исчезла. Наверное, чтобы найти самый острый нож мясника.

— Почему ваша жена боится меня только потому, что я похожа на свою маму?

Он посмотрел на меня так, будто это я была странной.

— Ты не просто похожа на свою мать. — Подойдя к камину, он опустил белую простыню, закрывавшую висевший над ним портрет. — Девочка, ты могла бы быть ею.

Женщина на фотографии застыла во времени, прислонившись к роялю. Она, должно быть, была сделана десятилетия назад, но могла бы быть мной, стоящей здесь сегодня. Длинные светлые волосы, миндалевидные глаза, высокая и элегантная фигура и алебастровая кожа, которая никогда полностью не загорала.

Сходство было настолько поразительным, что у меня по рукам побежали мурашки. Она была похожа на меня, но я не знала о ней самых простых вещей. Я смотрела на портрет, пока жжение в сердце и в глубине глаз не исчезло.

— Она была великолепной, скажу я тебе, — он потер подбородок. — Но такая красота это благословение и проклятие… — его глаза остановились на моих, что-то тяжелое и смиренное заполнило их. — Это красота всегда попадает не в те руки.

Дурное предчувствие пробежало у меня по спине. Мое яркое воображение нарисовало сцену в голове: я брыкаюсь и кричу, в то время как дьявол несет меня в ад.

Я проглотила комок в горле.

Мне показалось странным, что они держат портрет моей матери на стене, но закрывают ее простыней, как в начале слишком многих фильмов о доме с привидениями. Хотя, возможно, Вера просто не любила вытирать пыль.

— Когда ее не стало? — спросила я.

— Вскоре после твоего рождения, если я правильно помню. Она заболела и не могла выздороветь. Это был ее дом. Твой отец не мог с ним расстаться, поэтому мы с Верой хорошо заботимся о нем.

— Мой папа не жил с ней?

Он покаянно поджал губы.

— Нет, девочка, твой отец был женат.

Вот оно что. Тайная семья.

Или, возможно, я была секретом.

Возможно, поэтому он сказал людям, что я умерла? Чтобы он мог спокойно жить здесь, не мешая мне?

В конце концов, я поняла, что это неправда. Папа проводил здесь больше праздников, чем отсутствовал — по крайней мере до этого года.

Но зная, что он скрывает от меня нечто подобное, что у меня могут быть братья и сестры и другие родственники, которых я никогда не встречала… боль ударила меня в грудь так сильно, что пришлось сосредоточиться на чем-то другом, иначе я не смогла бы дышать. Я заставила себя снова взглянуть на портрет, отметив платье, которое должно было быть из восемнадцатого века.

— Почему она так одета?

Его брови поползли вверх.

— Ты не знаешь? Твоя мать была оперной певицей. Очень… любимой человеком при этом. Люди будут помнить ее, и именно поэтому тебе нужно вернуться домой.

Он схватил мою сумку и повел меня к двери.

— Я даже не успела выпить кофе, — запротестовала я.

— Тебе не нужен кофе, тебе нужны секреты, которые я не могу раскрыть. Лети домой, где бы ни был твой дом, и не возвращайся.

— Вы не знаете, где я могу найти своего отца?

— Наверное в Сибири, — пробормотал он, открывая дверь и впуская холодный воздух.

Сибирь?

— С чего бы ему быть…

— Я не знаю ни его местонахождения, ни номера телефона в нынешние дни, иначе я бы уже предупредил его о твоём присутствии.

Он бросил мою сумку на крыльцо.

— Вы уверены, что я не могу остаться здесь?

— Мне нравится моя голова там, где она сейчас, на шее.

Я моргнула.

— Это значит «нет»? — он вытолкнул меня на холод. — Подождите, — выдохнула я, оборачиваясь. — Вы можете хотя бы вызвать мне такси?

Он нахмурился.

— Я мог бы также позвонить Дьяволу, чтобы он забрал тебя.

Я уставилась на него, думая, что мне, вероятно, следует воздержаться от питья воды здесь.

Он покачал головой.

— Лети домой, Мила.

Дверь снова захлопнулась у меня перед носом.

Глава 3

Мила

Schlimazel — неудачник.

Когда замок встал на место, я задумалась, что случилось со старым добрым русским гостеприимством. Они даже не предложили мне поесть. Практически богохульство, чему я научилась, когда росла в Русской семье, особенно от пары, которая, казалось, была очень близка к их религиозной стороне.

С тяжестью папиной тайны, лежащей на моем сердце, и очевидным фактом, что мне здесь не рады, какая-то жалкая часть меня хотела послушаться и просто отправиться домой. Но если я сейчас вернусь…

Я буду думать.

Удивляться.

Продолжать существовать.

И я хотела пожить для разнообразия. Всего несколько дней.

Прежде чем причалы Майами засосали меня обратно в свою бесстрастную дыру. Прежде чем я выйду замуж за Картера Кингстона, рожу двух и пяти детей и утону в светских обедах, кардиганах телесного цвета и нитках жемчуга.

Железные ворота раскачивались взад и вперед на ледяном ветру.

Пища.

Звеня.

Пища.

Звеня.

Я перекинула сумку через плечо, засунула онемевшие руки в карманы и зашагала в надежде найти хоть какой-нибудь транспорт. Было так холодно, что я села бы в такси, даже если бы за рулем сидел сам дьявол.

Смена часовых поясов и недостаток сна давили на мои мышцы. В самолете я проспала не больше минуты, в основном потому, что два ужаса, сидевшие рядом со мной, были маленькими версиями кролика энерджайзера.

Выудив из кармана телефон, я включила его впервые с тех пор, как приземлилась в Москве, и обнаружила тринадцать пропущенных звонков и пять голосовых сообщений от Ивана.

Кто-то слишком драматичен.

Я прочитала сообщения, которые получила от пары друзей и нескольких от Картера, подтверждающие наше свидание в восемь, подтверждающие его, и, после того, как я полностью пропустила его, надеясь, что все в порядке.

Я его подставила.

Я должна была чувствовать себя виноватой, но моя грудь была легкой, впервые за много лет мне стало легче дышать.

С Картером все было в порядке. Наши отношения были дружескими, может — даже милыми. Но когда дело дошло до этого, в последний раз, когда его губы оказались на моих, я провела весь поцелуй, мысленно спрягая Французские глаголы для моего предстоящего экзамена.

Папа не знал о нескольких онлайн-курсах, которые я брала. Он взорвал прокладку на мою просьбу поступить в колледж, что означало, что он молча смотрел на меня, будто я попросила посетить Северную Корею, прежде чем он сказал: Nyet[8]}. Поэтому я подумала, что лучше всего держать свои занятия на низком уровне.

Первые четыре голосовых сообщения от Ивана звучали очень по Ивановскому и прямолинейно, чрезмерно информируя меня о том, что он приземлится в Москве в три часа ночи, и требуя, чтобы я оставалась в своем гостиничном номере до его приезда. Однако от пятого у меня волосы на затылке встали дыбом.

Он резко выдохнул, затем выругался, и в трубке раздался глухой удар, как будто он действительно во что-то ударился.

— Не могу поверить, что ты это сделала. Я верил, что ты не полетишь в Москву.

— Я ничего тебе не обещала, — пробормотала я себе под нос.

Он замолчал на мгновение, а затем его умоляющий тон стал холодным, твердым фактом.

— Хочешь хоть раз услышать правду? Хорошо. Если ты хочешь играть в игры и не скажешь мне, где ты, Мила… я труп.

Он говорил так серьезно, что я действительно поверила ему. По крайней мере, на мгновение. Конечно, он не думал, что мой папа убьет его. Скорее всего, это просто отчаянная попытка не дать мне узнать, что у него имеется тайная семья.

«Слишком поздно», — с горечью подумала я.

Но я слабачка, поэтому перезвонила ему, чтобы оставить сообщение и избавить от страданий, только чтобы понять, что у меня нет сигнала. Я подняла свой телефон в воздух, перевернула его — совершила все трюки — и ничего. Мой мобильный должен был работать в Москве, но я не знала, что связь будет настолько ненадежной.

Вздохнув, я сунула телефон в карман пальто. Затем, подняв глаза, я остановилась. Моя обувь захрустела по гравию, когда я медленно повернулась. Солнце уже зашло, и больше половины скрылось за горизонтом. Меня окружали лишь полуразрушенный жилой комплекс и несколько бетонных зданий.

Я совершенно потерялась.

Борясь с дрожью, которая прокатилась по мне, я начала идти.

Дул ветер.

Тени становились все темнее.

И мне вдруг стало очень не хватать Ивана.

Мурашки пробежали по шее и поползли вниз по позвоночнику. Было ощущение, что за мной наблюдают. Я крепче сжала свою сумку, борясь с желанием оглянуться назад, но неизвестность превратилась в тревогу, которая сжала мои легкие, и я больше не могла сопротивляться тяге.

Мужчина — несомненно, судя по росту и телосложению — последовал за мной. Он был одет в джинсы и темное пальто, и его глаза не отрывались от черных водительских перчаток, которые он натягивал, хотя я каким-то образом знала, что полностью завладела его вниманием.

Я повернула голову вперед, в груди у меня похолодело.

Порыв ветра взъерошил мой конский хвост, и вместе с ним одно слово пронеслось в голове шепотом, звучавшее как черная как смоль комната и гусиная кожа.

Дьявол.

Я оглянулась назад. Он приближался с каждым шагом, его шаги были намного длиннее моих. Всего в нескольких метрах от него я увидела рваный шрам, пересекавший его лицо от уха до челюсти. Последний луч солнца блеснул на серебряном ноже в его руке.

Снова повернувшись лицом вперед, я почувствовала, как дыхание вырывается из горла, становясь туманом перед лицом, в то время как кровь замерзла до твердого льда. Когда в поле зрения появились припаркованные машины и свет из окон какого-то здания, я бросила сумку и побежала.

Мои длинные ноги всегда выводили меня вперед группы во время тренировки в старшей школе, но шаги, ударяющиеся о бетон позади меня, теперь были совсем рядом. Я не собиралась бежать к входной двери, поэтому сменила курс на заднюю и молилась, чтобы она не была заперта.

Пожалуйста, не будь запертой.

Я остановилась перед дверью, и через мгновение одна из этих черных перчаток для верховой езды обернулась вокруг моего хвоста и потянула. Я вскрикнула от боли и отлетела назад. Моя голова ударилась о тротуар, и калейдоскоп огней замерцал перед глазами.

Грубые руки рвали мою одежду.

— Нет, — простонала я, но мое сознание застряло в липкой черной грязи, и я не могла выбраться.

Боль и ледяной воздух окутали мое тело, пробуждая от темноты. Я с трудом открыла глаза.

Покрытое шрамами лицо.

Темное пальто.

Обтянутые джинсами ноги оседлали мои бедра.

— Нет!

Я боролась с его руками, но мое тело не работало правильно. Моя голова — она словно раскололась.

Мужчина разорвал мою блузку.

— Остановись, — всхлипнула я.

Он остановился.

Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что привлекло его внимание.

Он сорвал подвеску с морской звездой с моей груди и выглядел почти смущенным… или испуганным. Что бы это ни было, я воспользовалась его отвлечением, проводя ногтями по шраму на его лице.

Он попятился назад, прикрывая рану рукой, и прошипел:

— Ty malen’kaya suka.[9]

Я выбралась из-под него. Он схватил меня за лодыжку, но я оттолкнулась другой ногой, соприкоснувшись с чем-то, что заставило его застонать от боли.

Спотыкаясь, я поднялась на ноги, борясь с головокружением, которое охватило меня, но не смогло удержать. Моя потная рука нащупала дверную ручку. Она открылась, и я проскользнула внутрь, столкнувшись лицом вниз с чем-то твердым. Я ударилась об это — об него — так сильно, что оставшийся в легких воздух вырвался из меня при ударе. Я упала навзничь, но с тихим Русским ругательством мужчина обхватил меня за талию для поддержки.

Дверь с глухим стуком захлопнулась, когда порыв холодного воздуха возвестил, что она снова открыта. Я вывернулась из рук мужчины и двинулась за ним, ожидая увидеть покрытое шрамами лицо, но это был всего лишь парень в белом фартуке и с ящиком спиртного в руках.

— Potrebovalos’ vsego tri minuty, kak ya skazal[10], — хихикнул он. — Andrei, ty dolzhen mne…[11] — его пристальный взгляд нашел меня, и он уставился на меня, бормоча по-русски: — Святое дерьмо.

Втянув воздух в легкие, я отступила назад, чтобы оглядеться.

Я потеряла пальто где-то в переулке, и моя рубашка была разорвана, открывая кружевной белый лифчик под ней. Мои мысли были пойманы в ловушку под водой, и я не могла найти в себе сил позаботиться о том, как выгляжу даже в присутствии зрителей.

В комнате, освещенной одной слабой лампочкой, лениво клубился дым. На полках стояли коробки, на полу валялись деревянные ящики, а за складным столом и стульями сидели трое мужчин, молча глядя на меня. Один из них жевал зубочистку, а другой откинулся на спинку стула и поднес к губам сигарету. Его пиджак был небрежно расстегнут, под ним белая рубашка, но без галстука.

Я закашлялась от дыма, клубившегося в воздухе.

— Potushi sigaretu.[12]

Требование послышалось у меня за спиной, от человека, с которым я столкнулась, его русские слова ласкали мою спину чем-то одинаково горячим и холодным. Это голос, который мог затащить девушку ногами вперед в темноту.

Наклонившись вперед, курящий раздавил сигарету в пепельнице. Все еще пытаясь отдышаться, я обернулась.

Ростом я была сто семьдесят семь сантиметров, но возвышалась только на уровне глаз с верхней пуговицей черной рубашки, которая обтягивала широкие плечи и четко очерченные руки.

Я подняла голову.

И как раз перед тем, как головокружение схватило меня и утащило под воду, я подумала, что он красив.

Красив в том, как грубые ладони заглушают крики, в том, как люди кланяются королям, и самое главное… как ангел отпадает от благодати.

Глава 4

Мила

Viridity — наивная невинность.

Русские голоса, один озабоченный, другой грубый и низкий, проникли в мое подсознание. Папа свободно говорил по-Русски только тогда, когда у него были Русские гости, но почему они находились в моей комнате?

Это странно.

И грубо.

Я вздохнула и потянулась, натягивая одеяло на голову, заглушая шум. Вместо этого моя рука скользнула по знакомому ощущению одного из пиджаков моего отца, шерстяного и кашемирового. Но что-то было не так. Этот пиджак пах сосной и корицей с легким привкусом сигарного дыма. В этом запахе было что-то очень не отцовское, и именно это заставило меня открыть глаза.

Я застонала, когда острая боль пронзила голову.

— Khorosho, ty vstala[13], — сказал седовласый мужчина, пододвигая ко мне кожаное кресло с высокой спинкой от большого стола красного дерева.

Очки в квадратной оправе. Белые пуговицы. Черные брюки. Холодный пот выступил у меня на лбу, когда я уставилась на стетоскоп у него на шее.

Некоторым людям снились кошмары о падении, публичной наготе или призраках. Мой сон был от нависшего надо мной доктора. Они были так холодны и профессиональны, с щелчком латексных перчаток и отражением крови и иголок в глазах.

Боль в голове стучала в унисон с моим сердцем, когда я села на диване. Холодок коснулся обнаженного живота, и я поняла, что моя разорванная рубашка была частично скрыта пиджаком. Я надела и закрылась.

Смятение затуманило мои мысли, когда я взглянула на мужественное, изрядно потрепанное лицо. У меня перехватило дыхание, когда я встретилась взглядом с мужчиной, прислонившегося к столу. Мужчина, с которым я столкнулась. Мужчина, которого я успела разглядеть, прежде чем упала к его ногам без сознания.

Все вернулось ко мне.

Человек со шрамом.

Почти изнасилование.

Все, о чем я могла думать в тот момент, так это о том, что Москва действительно ужасна.

Темноволосый Русский выдержал мой взгляд с отстраненным интересом. Я сглотнула и отвела взгляд, когда доктор поставил своё кресло рядом со мной и сел. Я с опаской посмотрела на портфель рядом с ним, зная, что если он вытащит из него иглу, я рискну выбежать на улицу.

Присмотревшись, доктор замер и склонил голову набок.

— Ty vyglyadish’ znakomo. My ran’she ne vstrechalis’?[14]

Грязь прилипла к моим мыслям, как жвачка. Он говорил так быстро, что я ничего не поняла.

Доктор поправил очки и внимательно посмотрел на меня.

— Mozhesh’ skazat’ svoye imya, dorogoya?[15]

Мне показалось, что я услышала «imya»[16].

Он спрашивал мое имя? Я не была уверена, поэтому только моргнула.

Он озабоченно нахмурился.

— Ty dolzhen byl otvezti yeye v bol’nitsu.[17]

Я узнала только bol’nitsu. Однако поняла, что его слова предназначались не мне, а единственному мужчине в комнате. Тот, что был построен как кирпичная стена, такой неудобный, как, если столкнуться с ним.

На первый взгляд он выглядел как джентльмен, будто находился в зале заседаний совета директоров и смотрел на мир сквозь стекло от пола до потолка. Хотя, если смотреть на него дольше, чем следовало бы, все в нем — то, как он прислонился к столу, скрестив руки на груди; то, как тени боролись в его глазах; как черные чернила украшали его пальцы — противостояло этому. Мощное, возможно даже опасное лезвие лежало в расслабленном положении его плеч.

Он был воплощением войны, одетый в дорогой черный костюм, без галстука и пиджака. Я знала, что сейчас на мне его одежда.

Как будто почувствовав мой взгляд, мужчина поймал его. Желание отвернуться было настолько сильным, что у меня зачесалась кожа. Он ожидал этого от меня. Хотя что-то чуждое и проницательное заставляло меня упорствовать. Поддерживать с ним зрительный контакт было похоже на смертельную игру. Как Русская рулетка. Револьвер и одна пуля. Одно неверное моргание, и я была бы мертва. Но это также вызвало шепот адреналина, такой же теплый, как половина бутылки UV Blue и солнце Майами.

— Poprobuy po-angliyski[18]}, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

Доктор нахмурился.

— Мой английский не очень хорош.

Другой мужчина оттолкнулся от стола и подошел ближе, опустившись передо мной на корточки. Его брюки целовали мои элегантные клетчатые. Его черные ботинки с потёртым носком контрастировали с моими белыми ботильонами от Rothy’s.

Он был холоден и расчетлив, начиная с того, как двигался, и заканчивая тем, как его взгляд остановился на мне, хотя что-то такое живое играло в его глазах. Глаза, которые я теперь видела, были не черными, как я предполагала вначале, а очень, очень темно-синими. Темнее, чем камни в форме сердца в моих ушах.

Я не знала, было ли это внезапное возбуждение, его близость или результат удара по голове, но слова слетели с моих губ без раздумий.

— С тобой действительно некомфортно сталкиваться. — сказала я это так серьезно, будто это что-то, о чем он должен был беспокоиться.

— Мои извинения.

В его голосе слышался русский акцент и веселье.

Я уставилась на его губы, на тонкий шрам на нижней губе и на два грубых слова, льющихся из них, как водка со льдом. Интересно, откуда у него этот шрам? Интересно, его голос тоже похож на водку, обжигал ли он горло и согревал ли желудок? Я чувствовала себя… странно. Мои мысли, казалось, не имели никакого фильтра, пинг-понг против моей головы, как игра в пинбол.

Я открыла было рот, чтобы объясниться, но из него вырвалось только:

— Ты очень похож на русского.

Он провел большим пальцем по шраму на нижней губе.

— Ты очень похожа на американку.

Доктор заерзал на кресле и заговорил, но я едва расслышала его из-за присутствия этого мужчины, который был таким громким. Он был затмением, блокирующим боль в голове и, вероятно, солнцем. Хотя и ошеломляющим, но оно не было неприятным. Оно было тёплым. Убедительным. Мирным. Королевский флэш в логове беззакония.

— Ты знаешь свое имя? — он перевел.

Я медленно кивнула.

— Мила… Мила Михайлова.

Доктор бросил осуждающий взгляд на мужчину передо мной, но он либо не заметил, либо ему было все равно, потому что его пристальный взгляд оставался на моем, вытягивая любопытство на поверхность.

— Твоё? — спросила я на неглубоком дыхании.

Он улыбнулся.

— Ронан.

Его имя тяжело повисло в воздухе, пока доктор не прочистил горло и не сказал что-то, что я не смогла перевести.

— Какой сегодня день недели, Мила? — спросил Ронан.

— Я, э-э… Пят…? — я остановилась, когда он покачал головой с намеком на улыбку. Я попробовала еще раз. — Суббота?

Доктор хмыкнул, явно не впечатленный тем, что этот мужчина помогает мне. Никакого удивления. С врачами неинтересно.

— Сколько пальцев я показываю? — Ронан перевел.

Я уставилась на его другую руку, лежащую на колене, на татуировки на пальцах между первым и вторым суставами. Один был крест, другой ворон. Третья — игральная карта «король червей».

Чернила и дежавю.

Я не знала, что со мной не так, но не могла удержаться, чтобы не прикоснуться к нему, не провести указательным пальцем по татуировке ворона. Прошептанные слова были вытолкнуты из моих глубин непреодолимой силой.

— Тьма, и больше ничего…

Цитата сгустила пространство между нами, погрузившись во что-то плотное и темное, как смола.

Меня засосало обратно в туннель, где я читала Эдгара Аллана По под папиным столом, с грязью на лице и неровной челкой, которую сама отрезала. Отец разговаривал с Мисс Мартой, моей учительницей детства, не подозревая, что я рядом. Его беспокоили мои воображаемые друзья и отсутствие настоящих, моя замкнутость и отсутствие интереса к учебе.

Он думал, что со мной что-то не так.

Я тоже так думала.

Эти слова, произнесенные шепотом в коридоре, свернулись у меня внутри, как змея, вонзившая свои клыки и медленно распространяющая яд по мере того, как проходили годы. Яд, который отправил меня на тропу войны к принятию.

Иногда именно мелочи делали нас теми, кем мы являемся.

Тяжелый, сочувствующий взгляд Ронана сжал мой живот, как щелчок спускового крючка. Я не ожидала, что он поймет, что я сказала, но он понял. Я знала, что он понял.

— Sleduyushchiy vopros[19], — сказал Ронан.

Доктор нахмурился.

— U tebya yest’ sem’ya, s kotoroy ya mogu svyazat’sya?[20]

— Сколько тебе лет, moy kotyonok?[21]

По тому, как неодобрительно вспыхнули глаза доктора, я поняла, что он понял эту фразу, и это не то, что он сказал.

— Девятнадцать, — ответила я, прежде чем вспомнила, что вчера мне исполнилось двадцать.

Врач издал напряженное дыхание.

— Devyatnadtsat’. Yey devyatnadtsat.[22]

Ронан не отвел от меня взгляда.

— Ya slyshal.[23]

Я почти не слушала этот разговор, потому что пыталась вспомнить, что значит «moy kotyonok». Мой, что?

— Тебя… оскорбили, Мила?

Я смотрела, как темно-синие его глаза становятся черными.

На мгновение его вопрос смутил меня. Облако заслонило всю сцену в переулке, будто это случилось с кем-то другим, и я просто наблюдала, как она разворачивается. Это казалось нереальным, и когда я думала об этом, то не чувствовала ничего, кроме легкого раздражения, которое, вероятно, относило меня к той же сумасшедшей категории, что и арендаторов моего отца.

Я отрицательно покачала головой.

— Хорошо.

Всего лишь одно слово из шести букв, но оно повисло в воздухе, как самая важная вещь в комнате. Его голос был таким грубым и мягким. Таким собранным и акцентированным. Столь снисходительным в своей подаче, он проскользнул под мою кожу, растопив напряжение в теле, как масло. Бьюсь об заклад, люди из кожи вон лезли, чтобы послушать, что говорит этот мужчина.

— У тебя что-нибудь болит, кроме головы?

Я кивнула, пристально глядя на него.

Улыбка тронула его губы.

— Где?

— Здесь.

Ронан выпрямился во весь рост. Пока они с доктором разговаривали, в комнату вошел парень— тот самый, что нес ящик с выпивкой, — с моей сумкой в руках. Он бросил ее рядом с диваном и с отвращением посмотрел в мою сторону.

Ронан взглянул на него с молчаливым предупреждением. Парнишка сглотнул и повернулся, выходя из комнаты.

— Кирилл хотел бы осмотреть тебя, если ты позволишь.

Я кивнула.

Когда Ронан направился к двери, я поднялась на ноги, борясь с приступом головокружения от внезапного движения.

— Подожди, — выпалила я. — Ты куда?

Он повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

— Предоставляю тебе немного уединения, kotyonok. [24]

Я прикусила губу, не зная, что заставило меня спросить об этом. Я была в замешательстве. И действительно не любила врачей.

— Пожалуйста, останься.

Кирилл вздохнул и ущипнул себя за переносицу.

После минутного задумчивого молчания Ронан наклонил голову и вернулся к своему столу. Я испытала странное успокоение из-за того, что он останется.

Кирилл встал, достал из кармана рубашки фонарик и проверил мои зрачки. Послушал мое сердце, дыхание и осмотрел затылок. Мой взгляд продолжал падать на Ронана, который прислонился к столу, ничего не делая, но наблюдая за сценой.

Когда Кирилл заговорил, я перевела взгляд на него. Должно быть, он заметил, на что я обратила внимание во время осмотра, потому что на его лице застыло неодобрительное выражение.

— Ему нужно, чтобы ты сняла пиджак.

Я ослабила хватку на лацкане и сбросила его с плеч на пол. Красный синяк в форме руки портил мне талию, и это объясняло, почему болели ребра. Но я сосредоточилась на засохшей крови на животе. Теперь я заметила, что она была и под моими ногтями.

Все тепло внутри меня стало ледяным, посылая мурашки вниз по шее.

Я не истекала кровью.

У меня вырвался дрожащий выдох. Желудок скрутило. Комната начала расплываться. Я покачнулась, чернота потянула мое подсознание, а затем утащила полностью под воду.

Когда я проснулась, во рту было сухо, Кирилл нахмурился, а Ронан сидел на корточках рядом со мной на диване.

Осознав, что я потеряла сознание, я снова закрыла глаза.

В детстве у меня случались приступы тревоги, прежде чем мне делали укол или брали кровь на анализ. Папа обычно держал меня на прививках, пока я в конце концов не теряла сознание. Даже сейчас я скорее заклею свою сломанную руку скотчем, чем пойду к врачу.

Ронан протянул зеленую банку содовой, которую ему передал Кирилл.

— Ты ведь не собираешься снова терять сознание, правда?

Я медленно села, одной рукой застегнула блузку, а другой забрала у него банку. Никто, кроме нескольких человек, не знал о моей фобии. Я заставляла себя смотреть кровавые фильмы ужасов, чтобы справиться с этим, но это только ослабляло мою чувствительность к фильмам, а не к реальной жизни.

— Я не самый большой поклонник крови, — призналась я.

Он посмотрел на меня с любопытством, будто я сказала что-то забавное.

— Интересно.

— Прости. Ты выглядишь как занятой человек, и я уверена, что испортила тебе весь вечер.

— Пей содовую, kotyonok.

Я выпила. Холодное шипение, ощущалось хорошо на моем горле. Я облизнула пересохшие губы и оглядела комнату, от нахмуренного Кирилла до трещины в штукатурке стен, до потертого ковра. Это был не совсем модный исполнительный кабинет.

— Я возмещу вам все расходы, — сказала я. — Доктору и… — я взглянула на банку в своей руке, что позабавило Ронана.

— Я добавлю содовую к твоему счету, — сказал он.

В этот момент я поняла, что совершенно упустила из виду его дорогой костюм, полагая, что у него будут проблемы с организацией визита частного врача. Внезапно поняв, что он просто играет со мной, я встретилась с ним взглядом.

Щелчок.

Это не было нажатием на спусковой крючок. Это он щелкал ручкой.

— U neye sotryaseniye mozga, i ona dolzhna byt’ osmotrena v bol’nitse[25], — сказал Кирилл.

— Он считает, что у тебя сотрясение мозга, — перевел Ронан. — Симптомы могут сохраняться несколько дней.

Наверное, это объясняло мои странные мысли и поведение. Однако теперь, когда во мне немного сахара, я уже чувствовала себя немного лучше. Отсутствие еды и сна, вероятно, не помогло ситуации.

Какое-то предчувствие щекотало мои мысли. Кирилл опять сказал «bol’nitse»[26], да? Должно быть, я ослышалась, потому что Ронан ничего не говорил о больнице. Я все равно не поеду туда.

— Не мог бы ты поблагодарить его за меня? — спросила я. — Ему не нужно было приезжать сюда только ради меня…

Ронан на мгновение задумчиво наклонил голову — щелк — затем сказал доктору:

— Ona ne khochet ekhat' v bol’nitsu.[27]

Это было самое странное русское спасибо, которое я когда-либо слышала. «Bol’nitsu» должно быть означает что-то другое.

Кирилл поджал губы, прежде чем ответить.

— Он говорит, что кто-то должен разбудить тебя сегодня ночью. Сделать протокол о травмах головы.

— Ох.

— Ты здесь с кем-нибудь?

Я отрицательно покачала головой.

— Ты можешь остаться здесь на ночь. Я попрошу кого-нибудь разбудить тебя.

— Нет, все в порядке, — сказала я. — Ты и так уже слишком много для меня сделал.

В глазах Ронана промелькнуло недовольство. Спокойная напряженность могла убить того, кто еще не привык к такому же взгляду со стороны своего папы.

— На тебя напали в моем переулке. Это моя обязанность убедиться, что с тобой все будет в порядке.

Неудивительно, что он стоял так близко к задней двери. Слышал ли он мои крики?

Мои мысли и дыхание были прерваны, когда он использовал свою ручку, приподнимая кулон, висящий между моих грудей.

— Интересная подвеска.

Он и мой нападавший единственные, кто заметили это.

Я никогда не видела, чтобы мой папа носил что-то меньшее, чем майку и пару черных слаксов. Но даже тогда это было только однажды, когда мне было восемь лет, и я мельком увидела татуировки морских звезд на его плечах. Конечно, в том возрасте я хотела себе такую же, и он подарил мне это ожерелье.

— Это семейное, — выдохнула я.

Задумчивое «Хах» единственное, что сказал Ронан.

Он опустил подвеску обратно на мою кожу, и малейшее скольжение его ручки между грудей заставило мой пульс сбиться с ритма. Банка с содовой выскользнула из моих пальцев. Он поймал ее левой рукой, не отрывая от меня взгляда.

После минутного тяжелого напряжения Кирилл поднялся на ноги и вложил мне в руку пузырек с таблетками. Я взглянула на него. Здесь не выписывают рецепты?

— От боли.

Я выдавила из себя улыбку.

— Спасибо.

Он бросил на меня умоляющий взгляд, схватил свой портфель и вышел из комнаты. Я не знала раньше, что Русские так сильно предчувствуют беду.

Ронан встал и поставил банку содовой на столик.

— Я прикажу принести тебе поесть, — сказал он мне, направляясь к двери, прежде чем остановился перед ней и повернулся ко мне лицом.

Он был черным с головы до ног. Его парадная рубашка. Татуировки. Волосы. Даже голубизна его глаз тонула в тени, если не смотреть вблизи. С таким же успехом мы могли бы быть из двух разных миров — миров, разделенных одинокими волнами Атлантики.

Он был мерцанием адреналина, шероховатостью рельсов под босыми ногами и сиреной грузового поезда, идущего прямо на него.

А я была очарованием.

Его глаза были непроницаемы.

— Здесь ты будешь в безопасности.

Я ему поверила.

Но прежде чем его темный силуэт скрылся из виду, я вспомнила, что значит «moy kotyonok».

Мой котёнок.

Глава 5

Мила

Wallflower — застенчивый, неловкий или интроверт.

Я зажала одну из этих таблеток между зубами, надеясь на облегчение, а затем порылась в своей сумке в поисках телефона. То есть до тех пор, пока я не вспомнила, что он в кармане моего пальто, которое сейчас лежит где-то в холодном Русском переулке. Было удивительно, что они не нашли его, учитывая, что моя сумка, должно быть, находилась в паре кварталов отсюда, а пальто должно быть рядом с их задней дверью.

Раздался стук, и в комнату вошла рыжеволосая девушка не старше семнадцати лет, одетая в простое белое платье. Опустив глаза, она поставила тарелку с супом и ломтик хлеба на столик рядом с диваном. Я поблагодарила ее и спросила, не знает ли она, который час, но по тому, как она даже не ответила на мой вопрос, прежде чем повернуться и выйти из комнаты, я догадалась, что она, должно быть, не говорит по Английски. Или вообще.

Суп пах так вкусно, что у меня потекли слюнки, но он выглядел как solyanka[28], а значит, в нем было мясо. Я стала веганом с тех пор, как посмотрела документальный фильм о мясных упаковках в средней школе. Боря терпеть этого не мог, но всегда готовил для меня что-то особенное. Несмотря на это, я не могла много есть, будучи стрессе. И теперь, оставшись наедине со своими мыслями, я задавалась вопросом, было ли нападение случайным или это как-то связано со страхом Ивана перед моим прилётом сюда.

Мой отец действительно в беде? Он мог быть прелюбодеем и иметь дело с сомнительными людьми, но он не играл в азартные игры и не пил лишнего. Черт, он даже не переходил черту. Он не сможет быть более законопослушным, даже если попытается. Я отмахнулась от этой мысли. Я была одинокой девушкой, идущей по суровой части Москвы. Чего я ожидала, парадной поездки в Ритц?

Выбросив данное беспокойство из головы, я поняла, что мне действительно нужно в туалет.

Избегая смотреть на засохшую кровь на своей коже, я сменила свою испорченную блузку на ярко-желтую футболку. В конце тускло освещенного коридора из светлой комнаты справа доносился звон кастрюль и сковородок, а изредка Русские ругательства. Это была большая промышленная кухня, и я задалась вопросом, как долго я находилась без сознания, потому что она закрывалась на день.

Отыскав туалет и сделав свои дела, я направилась к раковине, где потерла руки и живот куском мыла, ощущая тошноту, смотря, как кровь стекает в слив. Я содрогнулась при мысли, что нападавший может быть носителем какой-то болезни. Во всяком случае, кроме психопатии.

В зеркале я посмотрела в свои ледяные голубые глаза. Я всегда считала, что им не хватает искры, блеска, хотя мне говорили, что они поражают, когда агент из модельного агенства подошел ко мне на улице и сунул свою визитку. Я была заинтригована. Модели должны путешествовать, чтобы увидеть мир за пределами телевизионного экрана, но папа быстро подавил любую идею об этом.

Я начала возвращаться в свою временную комнату на ночь, но голос — его голос — обернулся вокруг моего тела и заставил остановиться. Я должна заниматься своими делами, как сказала бы Мисс Марта, когда я прервала наши занятия, выглянув в окно, чтобы посмотреть, кто ехал по подъездной дорожке. Но искушение усилило свою хватку, потянув в противоположном направлении.

Когда тени в коридоре стали темнее, на ум пришла одна фраза: любопытство убило кошку.

Я смахнула с себя дрожь.

За старым деревянным баром стоял бармен и мыл стаканы. Белая рубашка, закатанная до локтей, подтяжки, татуировка в виде черепа и скрещенных костей на предплечье. Он посмотрел в мою сторону и остановился, вытирая руки полотенцем.

Я сглотнула и перевела взгляд с него на круглые столики и кабинки в старом и почти пустом ресторане. Я с лёгкостью нашла Ронана, потому что трое мужчин, сидевших напротив него, расхохотались над чем-то, что он сказал. Он лениво положил руку на спинку стула, держа во рту сигару. Русская Цыганская музыка тихо звучала в полутемной комнате, пока я смотрела, как он выдыхает белое облако дыма, а улыбка тронула его губы.

Он оглянулся, темные глаза остановились на мне.

Голос Мадам Ричи вернул меня к чересчур теплому трейлеру, припаркованному на карнавале, где стайка подростков болельщиц хмуро смотрела на декорации позади меня. Закрыв глаза, она положила руки на свой фиолетовый хрустальный шар, сигарета опасно свисала с ее губ. Она приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть на меня, затем снова закрыла его, сосредоточившись. Когда ее хрустальный шар наполнился дымом и неизвестно чем еще, она нахмурилась. Я ахнула, когда она схватила мою ладонь и потянула меня через стол, чтобы посмотреть на нее. И тут она увидела нечто такое, что заставило ее рассмеяться. И расхохотаться.

Она откинулась на спинку стула, оперлась локтем о стол и глубоко затянулась сигаретой.

— Так что ты хотела узнать?

Тот факт, что я придавала хоть какой-то вес ее словам, должен настораживать, но я никогда не могла позволить ее словам уйти. Мне хотелось чего-то большего, чем холодные ласки и французские спряжения. Мне хотелось большего, чем мокасины Сперри и мягкие руки. Мне нужен был кто-то вроде этого мужчины, с Русским языком и татуировками на пальцах.

Он прикусил сигару и подмигнул мне.

Это подмигивание превратилось в тугой комок тепла в моем животе, когда я направилась обратно в его кабинет и переоделась в шорты. Тарелка супа стояла нетронутой на боковом столике, а я свернулась калачиком на диване и натянула на себя новое таинственное одеяло. Я не думала, что так проведу свою первую ночь в Москве, и меня передернуло при мысли о том, как все плохо могло обернуться…

Если бы не подвеска из морских звезд.

Ресторан.

И мужчина, одетый в черное, с секретами в глазах.

* * *

Меня разбудил запах сигаретного дыма. Он вторгся в мои чувства, смешиваясь с глубоким мужским запахом, навечно впитавшимся в стены.

Я села на диване и встретилась взглядом с Ронаном из-за его стола, смущенно проводя пальцами по своим длинным волосам. Я благоговейно поправляла их, но каждый раз, когда я спала, эти непослушные кудри возвращались с удвоенной силой. Они были слишком дикими, слишком непокорными, чтобы соответствовать той культурной форме, в которую я себя загнала.

Моя кожа напряглась от осознания того, насколько короткими были мои шорты с высокой талией. Я не думала, что буду спать в кабинете мужчины, когда вчера собирала вещи.

Он откинулся на спинку кожаного кресла, перекидывая между ладонями шарик для снятия стресса.

Бросал.

Сжимал.

Легкая улыбка.

— Ты очень крепко спишь.

Никто не должен был говорить ему, что неуместно смотреть, как кто-то спит. Он знал. Это было заметно по лукавому блеску в его глазах.

Может, он не такой уж и джентльмен в душе?

Глубокий сон, в который я провалилась после того, как ворчливая рыжая разбудила меня чуть позже четырех утра, притупил мои короткие воспоминания о нем. Его присутствие было большим, чем жизнь; тень, где ее быть не должно. Он все еще был черным с головы до ног, без галстука, но сегодня его волосы были слегка растрепанны, словно он провел по ним своими чернильными пальцами, и, судя по клубкам дыма, поднимавшимся из пепельницы на столе, он курил сигару в то, что должно было быть ранним утром.

У меня никогда не было проблем с разговорами, с выталкиванием слов из губ, но с полным вниманием этого мужчины ко мне, я обнаружила, что все, что я хотела сказать, застряло у меня в горле. Поэтому, покраснев от негодования, я отвернулась и ничего не сказала.

Он тихонько усмехнулся, потянулся к телефону на столе со шнуром и набрал номер.

Я мысленно застонала. Он считал меня забавной. Между тем, простое прикосновение его взгляда к моей коже согревало меня, как жар солнца. И его голос, с лёгким акцентом… я могла слушать весь день и никогда не уставать.

Я встала на босые ноги и аккуратно сложила его мятый пиджак и одеяло, что вызвало кривую улыбку его губ на середине Русской фразы, обращенной к тому, кто был на другом конце линии. Его взгляд скользнул по моей коже, когда я прошла через кабинет, чтобы посмотреть фотографии, висящие на стене. На одной было несколько ухмыляющихся и курящих мужчин, но в центре внимания был подросток Ронан с винтовкой в руке и мертвым оленем у его ног.

Я никогда в жизни не видела оружия.

И не хотела этого.

На другой черно-белой фотографии были изображены двое детей лет двенадцати-тринадцати, стоящих на улице. На щеке Ронана было пятно из грязи, его рука свободно обвилась вокруг шеи другого парня, чье неулыбчивое лицо было отвернуто от камеры. Но она не скрывала и кусочка его глаз, которые были достаточно остры, чтобы пронзить фотографию насквозь.

Они выглядели бедными. Возможно, даже бездомными.

Мой взгляд скользнул к Ронану, от его костюма к черным часам на запястье. Я всегда все покупала для своего отца, потому что он не заботился об этом и не имел жены — по крайней мере, я так думала. Он будет носить только самое лучшее из лучшего, так что я стала поклонницей дорогих мужских нарядов, а этот мужчина носил Dormeuil Vanquish.

От лохмотьев к богатству…

Интересно, чем он занимается? Он явно больше, чем владелец этого ресторана, который был гораздо ближе к дыре в стене, чем пятизвездочное заведение. Я находила удивительным, хотя и милым, что он показал свое прошлое миру.

— Садись и ешь, kotyonok.

Я согрелась от этого прозвища, даже зная, что оно, вероятно, возникло, потому что я напомнила ему что-то милое, что он мог погладить по голове. Я села на диван и принялась есть тарелку с kasha[29] и свежими фруктами.

Ронан все еще говорил по телефону, шнур был обернут вокруг одной руки, шарик от стресса в другой, но жар его любопытного взгляда согревал каждый сантиметр меня. Я поставила недоеденную еду на боковой столик и получила от него неодобрительный взгляд. Если бы папа посмотрел на меня так, я бы проглотила все до последней крошки, но сейчас я испытывала более твердую решимость. И просто не хотела доедать.

Он повесил трубку, окутав комнату густой тишиной. Я потерла руки о голые бедра и стала искать свой голос, который, казалось, терялся в его присутствии.

— Ты случайно не нашел мое пальто?

С минуту он молчал, откинувшись на спинку кресла, словно редактор газеты, властвующий над своими владениями.

— Тебе повезло, что мы нашли твою сумку до того, как ее украли.

Это было «нет».

Я пожевала губу.

— Мой телефон был в кармане.

— Был ли?

Вот и все, что он сказал, не давая воспользоваться своим.

Мне не хотелось быть еще более назойливой, и я также не была в восторге от мысли поделиться тем, что произошло прошлой ночью с Иваном, поэтому отодвинула эту потребность в сторону. Я куплю одноразовый телефон и позже дам ему знать, что со мной все в порядке.

Ронан уставился на меня.

Бросал.

Сжимал.

Этот мужчина постоянно что-то делал руками, и это отвлекало. Я сглотнула, когда тишина снова заполнила кабинет. Он, казалось, был совершенно доволен, просто сидя здесь, но это проникло под мою кожу и вызвало зуд, заполняя им.

Я прочистила горло.

— Это место… очень милое. Очень тёплое и… манящее.

Это было далеко не манящим для такой девушки, как я, и мы оба это знали.

Его медленная улыбка могла опустошить целые города.

— Почему ты чувствуешь себя так комфортно? Я должен исправить это как можно скорее.

Он с каким-то темным интересом наблюдал, как еще один глупый румянец вспыхнул на моих щеках. Если бы Бог существовал, он наверняка сжалился бы надо мной и проделал дыру в полу, чтобы я провалилась вниз. Я чувствовала себя как Даки в Красотке В Розовом, и мы все знаем, чем это закончилось.

— Музыка. Мой папа слушает ту же музыку.

— Какое совпадение, — протянул Ронан.

Его голос был индифферентным, но также пронизанным чем-то, что вызвало дрожь под моей кожей.

— Может, ты слышал о нем? — это было рискованно, но поскольку мне больше нечего было делать, я могла попытаться найти еще одну хлебную крошку. — Алексей Михайлов?

Сжатие.

— Не могу сказать, что слышал. — меня охватило разочарование. — Чем занимается твой отец?

— Он инвестор.

Это все, что я знала. Папа никогда не говорил со мной о работе.

— Хм, — после минутного изучения меня, сказал Ронан, — Что привело Американскую чирлидершу в Москву, одну?

Я посмотрела на свою сумку с надписью «Ура» спереди.

— Я была чирлидершей в старшей школе, но не сейчас.

— Значит, целый год назад?

— Конечно, нет, — ответила я, будто он оказался полностью вне цели. — Полтора года назад.

Он улыбнулся.

— Ах, моя ошибка.

Немного помолчав, я сказала ему:

— Секреты Москвы. — Тихие слова наполнили комнату. — Я прилетела за его секретами.

Он долго смотрел на меня — так долго, что мое сердце замерло под тяжестью его взгляда, — а потом встал и вышел из-за стола.

— Тебе есть где остановиться?

Я отрицательно покачала головой.

— Я попрошу Альберта найти тебе номер.

С этими словами он направился к двери.

Мои манеры восставали против принятия его щедрости, но большая часть меня была благодарна. У меня все еще болела голова, и я не хотела бесцельно бродить по Москве в поисках такси и места для ночлега. Хотя что-то еще внутри, что-то любопытное и затаившее дыхание, пока не позволяло уйти.

Я поднялась на ноги и выпалила:

— Ты любишь оперу?

Он остановился и медленно повернулся ко мне.

— Как ты догадалась?

Потребовалось мгновение, чтобы понять, что он дразнит меня. Я открыла рот, для ответа, но в конце концов прикусила нижнюю губу, сдерживая неподдельное веселье. Его глаза на секунду остановились на моих губах, и мой пульс упал в чан с бензином и огнем.

Я судорожно сглотнула.

— Ты случайно не знаешь есть ли поблизости оперный театр?

Я не полечу домой, не узнав больше о своей маме и ее семье. Возможно, я смогу найти какую-нибудь информацию на ее старом месте работы.

— Их несколько, но Moskovskiy[30] самый близкий.

— Moskovskiy, — повторила я, запоминая его.

— Это не самая лучшая часть города.

Его ресторан тоже был не лучшим, но я не стала озвучивать эту мысль.

Ронан смотрел на меня в течение секунды, и, видя решимость на моем лице, что-то неясное затуманило его глаза.

— Я свожу тебя. Сегодня вечером, в восемь.

Затем он ушел, не сказав больше ни слова, и я не могла не думать…

Возможно, в Москве все-таки не так уж и плохо.

Глава 6

Мила

Dépaysement — когда кого-то выводят из его собственного знакомого мира в новый.

— Нет, правда, я могу заплатить за свой номер.

Альберт явно плохо слышал, потому что его стоическое выражение лица не дрогнуло, когда он шел по коридору отеля с моей сумкой в руке. Я плелась в двух шагах позади великана, изо всех сил стараясь не отставать от него.

Я знала, что он понимает по Английски. По дороге я прикоснулась к окну, осматривая окрестности, и через зеркало заднего вида он смотрел на меня так, словно я только что ударила его любимую бабушку, и проворчал, чтобы я не пачкала стекло. Он был бы красив, если бы смахнул эту хмурую гримасу и не брил голову, будто только что вышел из тюрьмы. Хотя, с таким отношением, я могла только предполагать, что он был там.

Отвезя меня в шикарный отель, он вручил невозмутимому консьержу пачку денег. Старик, не задав ни единого вопроса, сунул Альберту в руку блестящий ключ от номера. Это было похоже на сделку с наркотиками. Или на взятку. Я не могла быть посвящена в незаконную деятельность Альберта, независимо от того, как здесь обстоят дела.

— Послушай, я просто хочу заплатить за свой номер, — сказала я, слегка запыхавшись, когда наконец догнала его. — Уверена, что у тебя есть множество других вещей, на которые ты можешь потратить свои деньги. Огроменные трусы не могут стоить дешево.

Он казался почти удивленным. Или словно у него запор? Я не была уверена.

— Босс платит за это, — проворчал он.

«Босс» прозвучало слишком официально и странно. Но тогда я была бы последним человеком, который знал бы о правильном названии работодателя. Единственная работа, на которой я когда-либо работала, была волонтерская.

— Знаешь, ты не похож на Альберта, — сказала я ему.

Он и глазом не моргнул.

— Я просто хочу сказать, что когда кто-то говорит «Альберт», формируются ожидания. Старики с веселым характером, если быть точной. Ты разрушил эти ожидания, Альберт.

Он остановился перед номером двести три.

— Я бы назвала тебя скорее… Игорем.

Его губы слегка нахмурились, когда он вставил ключ в замок и толкнул дверь. Естественно, я последовала за ним внутрь.

— Это нормально показывать свои чувства, Игорь. Они у нас у всех есть.

Он бросил мою сумку рядом с двуспальной кроватью.

— Не говоря уже о мужчинах, которые плачут? Горячо.

Выражение отвращения на его лице было комичным, и я прикусила губу, подавляя улыбку, когда он прошел мимо меня к двери.

— Мы увидимся позже?

Он хмыкнул и захлопнул ее за собой.

Вздохнув, я повернулась, осматривая номер. Часы возле кровати показывали только девять утра. Внезапно смена часовых поясов и все остальное обрушилось на меня, как грузовик. Мне нужно было сообщить Ивану, что со мной все в порядке — и я немного скучала по его голосу — но я слишком устала, чтобы понять, как набрать номер на гостиничном телефоне, так что придется подождать.

Я приняла душ и тщательно проскрабировала кожу. Завернувшись в полотенце, я вернулась в комнату и порылась в сумке в поисках одежды. Шум на улице привлек мое внимание к окну. Велосипедист спорил с недовольным таксистом, который поднял руки вверх, когда парень-подросток бросил газету в его машину. Я начала было отворачиваться, но что-то еще привлекло мое внимание.

Черный автомобиль припарковался на обочине улицы. Татуированные пальцы высунулись из окна, сжимая сигарету, прежде чем незнакомый мужчина снова поднес ее ко рту. До прилёта сюда я никогда не встречала человека с татуированными руками.

Должно быть, что-то русское.

Летаргия сковала мои конечности, так что я упала в постель без единого стежка одежды и была мертва для мира в течение целых трех часов. Когда я проснулась, то со стоном и клочком еще влажных волос во рту.

Сняв бирки с новой пары расклешенных джинсов и винтажной футболки, я улыбнулась, надевая их. Они хорошо сидели на мне, лаская мое тело хлопковой формой свободы. Затем я высушила и уложила волосы, нанесла немного клубничного блеска для губ и надела тёплый кардиган, который был заменой вместо пальто по пути сюда.

Холод высосал воздух из моих легких, когда я направилась через улицу к ближайшему магазину, чтобы купить одноразовый телефон. Может, дело было в отсутствии зимней одежды, но я торчала, как больной палец. Глаза следили за моими движениями, и меня дважды окликнули «кс-кс». Ничего странного в том, что я росла в Майами, но мне показалось, что кто-то даже сфотографировал меня.

Это внимание заставило меня задуматься о моей маме — действительно ли она была так знаменита здесь, и почему папа скрывал это от меня. Он не любил говорить о ней. Я полагала, что это слишком причиняет боль, поэтому у меня никогда не хватало духу настаивать. Но можно подумать, что он мог бы поделиться чем-то со мной. То, что она была известной оперной певицей, может быть…

С новым телефоном в руке я набрала номер Ивана.

Он незамедлительно ответил, его голос был осторожным.

— Алло?

— Привет, Иван. Это я.

— Мила, — выдохнул он. — Gde ty, chert voz’mi?[31]

У меня на языке вертелось извинение, но облегчение в его голосе было настолько ощутимым, будто он вообще не верил в меня — хотя в данном случае он был раздражающе точен— не давало ему вырваться наружу.

— Расслабься. — я вздрогнула и поплотнее закуталась в кардиган. — Я в порядке.

— Я ужасно беспокоился о тебе, — отрезал он.

— Не знаю почему. Очевидно, у меня все было хорошо.

Лгунья, лгунья, штаны в огне.

— Где ты остановилась?

Витрина магазина одежды привлекла мое внимание. Колокольчик звякнул, когда я вошла внутрь, и вздохнула с облегчением от тепла.

— Честно говоря, я не совсем уверена.

— Что, черт возьми, это значит?

— Это значит, что я не умею читать по-русски, Иван.

Я направилась к вешалке, чтобы просмотреть платья. Я не знала, будет ли сегодня вечером представление в оперном театре, но решила, что должна принарядиться для этого. По моему ученому мнению, лучше быть чересчур разодетой, чем нет.

— Кроме того, вчера я ночевала в ресторане. Я не расслышала его имени.

— Почему ты остановилась в ресторане, Мила?

Ну, дерьмо.

— Я не собиралась тебе этого объяснять, — сказала я и, прежде чем смогла остановиться, проворчала: — Должно быть, сотрясение мозга.

— Что?

Я действительно копала себе яму.

Я прикусила губу.

— Признаю, что вчера была не самая идеальная ситуация, но это не имеет ничего общего с моей способностью заботиться о себе.

— О чем ты говоришь?

Я вздохнула, понимая, что мне придется рассказать ему правду, потому что я никогда не была хорошей лгуньей, и не было никакого шанса, что он купится на сложную историю, которую мой мозг придумывал прямо сейчас. Это был автобус, котенок и героическое чувство собственного достоинства.

— Я расскажу тебе, но ты должен пообещать, что ничего не расскажешь моему отцу.

— Обещаю, — проскрежетал он, — Я не хочу его беспокоить.

— Ну, если ты хочешь, чтобы я говорила откровенно… на меня напали и, возможно, чуть не убили.

Тишина.

— Но ты не переживай. По-видимому, у этого человека была фобия подвесок с звездами, и я сбежала.

Я отодвинула платье на вешалке в сторону.

Красочное Русское ругательство.

— Где ты находишься?

— Хожу по магазинам.

Я не собиралась рассказывать ему о своих планах на сегодняшний вечер. Я знала, как хорошо это будет воспринято — по крайней мере, моим папой, когда Иван настучит на меня. Ивану никогда не было дела до того, с кем я встречаюсь. Его безразличие растоптало мою первую страсть и фантазию — созданную грязными книгами Мисс Марты, которые я забрала с собой, когда она не смотрела — о белом рыцаре на коне, обезглавившего других мужчин только за то, что они посмотрели на меня. Хотя в этой сказочной стране кровь не брызгала в воздух фонтаном, потому что ее просто не существовало.

Мои ожидания были нереалистичными, немного ужасными и очень незаконными. Но девушка может мечтать.

— По магазинам?

Он казался смущенным.

— Да?

— На тебя напали, а потом ты встала и отправилась по магазинам.

— Что бы ты хотел, чтобы я сделала? Плакала, пока не усну?

Возможно, я должна была бы быть травмирована, но почему-то, я все еще чувствовала только раздражение от ситуации. Я надеялась, что у человека со шрамом был дерьмовый день.

— Мила… я хочу, чтобы ты осмотрелась. — В его голосе послышалось недоброе предчувствие. — Кто-нибудь следит за тобой?

Я застыла, волосы на затылке встали дыбом.

— Что? Зачем кому-то следить за мной?

— Просто осмотрись. И не делай это очевидным.

Холодок пробежал по спине, я осторожно оглядела магазин, от пары женщин, разговаривающих за прилавком, до нескольких других, примеряющих аксессуары и просматривающих вешалки с одеждой. Они смотрели на меня то тут, то там, только как на туриста, который не смешивается с толпой. Я выглянула в окно, но не увидела ничего необычного.

— Ты знал, что моя мама была здесь знаменитостью? — спросила я.

Может, у нее имелась группа поклонников, как у Чарльза Мэнсона?

Он вздохнул.

— Но ведь ты это знал, не так ли? — обвинила я его. — Почему бы тебе не сказать мне что-нибудь в этом роде?

— Потому что ты бы отправилась копать туда, где тебе не место.

— Не место? Она была моей мамой!

— Почему бы тебе не сказать это немного громче, чтобы весь город мог услышать? — упрекнул он.

— Какая разница, даже если они и услышат?

— Я хочу, чтобы ты оставалась где-нибудь в общественном месте, пока я не прилечу за тобой.

Тон его голоса заставил мое горло сжаться.

— Иван, ты меня пугаешь.

— Хорошо. А теперь передай одной из продавщиц свой телефон, чтобы я мог узнать, где ты находишься.

Я сделала шаг в сторону прилавка, но что-то остановило меня.

— Я еще не готова лететь домой.

— Дело не в том, что ты хочешь…

— Нет, это никогда не важно, так ведь? — мой голос повысился. — Я знаю о другой семье папы. Тебе больше не нужно пугать меня, чтобы я вернулась домой и сохранила тайну. В кои-то веки я думаю о себе.

Тишина.

— Мила…

— Пока, Иван.

— Мила…

Я повесила трубку.

С раздражением, отодвинула вешалку на стойке в сторону. Получив от него еще один звонок, я выключила телефон и положила в карман, но его зловещие слова все еще крутились у меня в голове.

Глава 7

Мила

La vie en rose — жизнь сквозь розовые очки.

На мне было желтое облегающее платье на тонких бретельках. Оно было скромным, если не считать разреза на бедре. Туфли на каблуках, которые я надела, были блестящими, шнуровка доходила до середины икр, демонстрируя мои лучшие черты. Я была королевой хвостиков, но решила оставить волосы распущенными, в виде локонов и, как обычно, нанесла небольшое количество макияжа.

Я была готова на час раньше и провела все остальное время, жуя свою накрашенную губу и расхаживая взад и вперед. Нервы плавали в животе, вызывая головокружение. Мне следовало бы съесть что-нибудь раньше, но у меня нездоровая привычка забывать, пока передо мной не поставят еду.

Я не верила, что Ронан думал об этом как о свидании, но не могла остановить шепот предвкушения, сжимавший легкие. Очень глупая, романтичная часть меня имела сердца в ее глазах. Не говоря уже о том, что вскоре мне предстояло принять архаичное предложение от человека, который, вероятно, сейчас трахался с какой-нибудь богатой Техасской нефтяной наследницей.

Ронан постучал в дверь ровно в восемь.

Он поглотил весь дверной проем. Темные глаза, широкие плечи и гладкие черные линии. Он заполнял костюм лучше, чем любой человек, которого я когда-либо видела, хотя его присутствие, казалось, подавляло швы, будто они едва могли вместить его.

Мы просто смотрели друг на друга на секунду дольше, чем это было удобно, и когда мое дыхание начало замедляться под его пронизывающим молчанием, я выдавила из себя слово.

— Privet.[32]

Он поднял бровь.

— Так ты все-таки немного знаешь русский?

По моей шее пополз румянец.

— Слегка.

Я вышла, закрыв за собой дверь. Он не отодвинулся, как я ожидала, и между нами осталось всего несколько сантиметров. Мы стояли так близко, что я не могла дышать. Так близко, что желтое и черное почти соприкасались. Так близко, что я могла бы поцеловать его, слегка приподнявшись на цыпочки. На десяти сантиметровых каблуках я была на одном уровне с его губами, что придавало ему солидные сто девяносто пять сантиметров.

— Ты слишком высокая для девушки, — задумчиво произнес он, глядя на меня сверху вниз.

Я неглубоко вздохнула.

— Спасибо.

Когда он тихо рассмеялся, я мысленно вздохнула. Мое увлечение не могло бы быть более ясным, если бы я помахала табличкой «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!», как фанатка на концерте бойз-бэнда.

Когда мы шли по коридору, я сказала ему:

— Ты не должен был платить за мой номер.

— Я хотел этого.

Он произнёс это так, как будто когда он хотел что-то сделать, он это делал, и я не должна его расспрашивать. Это было немного пугающе, поэтому я не стала настаивать.

— Ну тогда, спасибо… за все.

Он повернул ко мне голову, и его взгляд был задумчивым, но в то же время с оттенком чего-то настолько глубокого, что мое сердцебиение сбилось с ритма. Он ничего не ответил, пока мы не вышли на улицу, и я вздрогнула, когда холод пробежал по моему прозрачному кардигану.

— Где твое пальто?

Я должна была купить его, пока ходила по магазинам, но телефонный звонок Ивана и предстоящее свидание, возможно, отодвинули эту необходимость на задний план.

— Я потеряла его… прошлым вечером.

Его глаза вспыхнули воспоминанием, а затем потемнели. Он снял свой шерстяной пиджак и накинул мне на плечи. Он был тяжелым и пах так хорошо, что моя кровь согрелась, спускаясь к местечку между ног. Он был одет в рубашку и жилет под ней, но все же, это был жестокий холод, опалявший мои легкие с каждым вдохом.

— А как же ты? — спросила я.

В его голосе послышались нотки веселья.

— Как ты сказала, kotyonok, я русский.

Как глупо с моей стороны думать, что этот мужчина может когда-нибудь замерзнуть. Он был темной силой природы, подогреваемой тестостероном и мускулами. Наверное, ему все время было жарко.

Альберт стоял, прислонившись к машине у обочины, и курил сигарету. Ронан открыл заднюю дверь и протянул мне руку, говоря что-то по-русски, его внимание было приковано к Альберту. Когда я только уставилась на протянутую руку, его взгляд остановился на мне. Мое неглубокое дыхание затуманилось перед лицом, когда я скользнула рукой в его ладонь. Слоновая кость и загорелая кожа. Ногти с французским маникюром и татуировки. Мягкость и шершавость. Разница вспыхнула в замедленной съемке. Темные глаза, слегка прищуренные, опустились на наши руки, прежде чем он помог мне сойти с тротуара и сесть в машину.

Тишина и его присутствие заполнили заднее сиденье. Рука Ронана коснулась моей, небольшое прикосновение охватило все мое тело. Электрический ток зашипел, как зеленая банка содовой в пространстве между нами.

Он продолжал смотреть в окно, но я не могла перестать упиваться им. То, как рубашка и жилет облегали его тело, словно вторая кожа. То, как черная ткань обнимала его мощные руки и грудь. Каждый сантиметр его тела казался твердым и грозным. Странный жар внутри меня жаждал провести рукой по животу этого незнакомца и выяснить, так ли он напряжен, как кажется. Я никогда не ощущала такого влечения, и моя неопытность грозила вскипеть, как котел с кипящей водой.

Во время поездки он ни разу не взглянул в мою сторону. Мне было интересно, чувствует ли он то же, что и я, или видит во мне только девятнадцатилетнюю ответственность.

Мы подъехали к тихому зданию с золотыми дверями и тусклым освещением. Это не было похоже на наш пункт назначения, но я сдержала свои вопросы, пока Ронан открывал мне дверь. Это был универмаг с мраморными полами и сверкающей люстрой, и он был пуст, за исключением одной продавщицы с широко раскрытыми глазами, которая стояла за стеклянным прилавком.

— По-моему, они закрыты, — тихо сказала я.

Уголок его губ приподнялся.

— Выбери себе пальто, kotyonok.

Я уставилась на него на мгновение, мое дыхание замедлилось от удивления. Дайте этой фанатке какие-нибудь маркеры.

Стуча каблуками по мрамору, я подошла к вешалке с одеждой и провела рукой по норковому пальто, такому мягкому, что это бросало вызов моим принципам. Все здесь будет стоить целое состояние. Я бы не удивилась, обнаружив на ценнике три нуля.

Повернувшись к нему спиной, я произнесла:

— Надеюсь, что атакованные туристы не будут часто появляться у твоей двери, потому что это превращается в очень дорогое предприятие.

Его единственным ответом была улыбка, которую я почувствовала на своем позвоночнике.

Я повернулась, чтобы сказать ему, что не могу принять это, но когда мой взгляд встретился с его, дыхание скрутилось в узел, пространство между сердцебиением ударило, как горячая проволока. Руки Ронана находились в карманах, его часы поблескивали в тусклом свете. Его глаза горели глубоким, темным, пугающим огнем, но вблизи я знала, что они завораживающе голубые.

Я судорожно сглотнула.

— Я не могу позволить тебе купить мне пальто. Это слишком.

В его взгляде мелькнуло неудовольствие.

— Никто не говорит мне, что я могу или не могу делать.

Я верила ему каждой клеточкой своего тела.

Что он делал, конкретно?

Я прикусила губу и призналась:

— Я не ношу мех.

Он поднял бровь и протянул:

— Только не говори, что ты тоже вегетарианка.

— Ах… — я виновато улыбнулась ему. — Веган.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом, как будто я была странной породой девушкой. Его пристальный взгляд заставил меня занервничать, поэтому я отвлеклась, рассматривая вешалки с одеждой. К моему ужасу, ни на чем не было ценника. Или облегчение.

Я провела рукой по белому пальто из искусственного меха, которое, должно быть, было самым дешевым из всех, и сказала:

— Вот это.

Его глаза сузились — очевидно, он следил за мной, — но он не выразил своего неодобрения.

На обратном пути к машине на мои ресницы упал снег. Я остановилась на тротуаре и подняла глаза к небу, чтобы посмотреть, как падает снег в первый раз. Словно кто-то наверху разорвал свадебное платье и бросал кусочки тюля на тротуар. Я поймала снежинку в ладонь, изучая, как она тает на коже в течение нескольких секунд.

Подняв глаза, я заметила, что Ронан наблюдает за мной, и тепло прилило к моим щекам от его пристального внимания. Подавив неподобающее леди желание поймать снежинку на язык, я продолжила идти к машине.

Спустя десять минут мы подъехали к Московскому театру. Элегантно одетые пары входили в парадные двери, держась за руки. Мои ладони и шея зачесались, когда кто-то замедлил шаг, чтобы посмотреть на нас, глаза на моей коже вернули мне предыдущее предупреждение Ивана. Мурашки пробежали по рукам под толстым пальто. Ронан даже не надел верхнюю одежду.

Его Русская кровь, предположила я.

Мы вошли внутрь, и я окинула взглядом высокий расписной потолок и золотую лепнину в виде короны. Это было прекрасно, и я подумала, стояла ли моя мама на этом самом месте.

— Ты никогда не была на опере? — спросил Ронан.

Я отрицательно покачала головой.

— Никогда.

Не сводя глаз с мерцающей люстры, я последовала за ним через театр, вверх по мраморным ступеням и дальше по коридору, где одетый в красное служитель бесшумно открыл дверь в отдельную ложу, откуда открывался прекрасный вид на сцену. Двери просто заскользили, открываясь для этого человека, в то время как другие гости, казалось, нуждались в использовании своих собственных рук для доступа внутрь.

— Ты политик?

Мое любопытство ускользнуло, когда я вошла в теплую ложу, но, подумав, я не была уверена, что за политик болтается в грязном ресторане на другой стороне города, нося Audemars Piguet на запястье.

Он улыбнулся.

— Нет.

Это единственный ответ, который я получила, прежде чем мы заняли свои места и наблюдали, как люди входили и занимали свои внизу. В уютной, но все же электрической тишине мое внимание привлекли его пальцы, постукивающие по подлокотнику, черный ворон так близко от моей безупречной руки. Было чувство, что он понял то, что я сказала ему вчера вечером, и это подтвердилось только тогда, когда он произнес одно слово сейчас.

— Никогда.

Ронан перевел взгляд на меня и подмигнул.

У него были татуировки на пальцах, и он только что процитировал известного поэта. От этого мне стало до смешного жарко. Так жарко, что я откинула копну волос с затылка, но румянец только усилился, когда его взгляд осветил линию огня вниз по обнаженной коже, скользнув по моей ключице, останавливаясь на подвеске со звездой между грудями.

В ложу вошел служитель, рассеивая густое напряжение в воздухе, как дым. Он поинтересовался, хотим ли мы заказать напитки, который, казалось, был официантов, только нас.

— Корс. Холодный, — ответил Ронан за нас обоих.

— Мне только воды, пожалуйста, — возразила я.

Официант, не останавливаясь, бросился выполнять приказ Ронана. Оставшись одни, Ронан бросил на меня сухой взгляд.

— Ты в России, kotyonok.

И на этом все закончилось.

Я взяла стакан с прозрачной жидкостью, зная, что это не вода. Дома я выпила только случайный бокал шампанского, не считая одного пьяного инцидента с бутылкой UV Blue и 7UP.

Потребовалась одна ночь на яхте, которая покачивалась на воде, и самодовольный смех, чтобы понять, что алкоголь и Мила Михайлова не смешиваются. Я сняла скромный купальник, который папа одобрил перед вечеринкой, а затем нырнула с носа лодки в открытую воду, мужские приветствия поглотили волны Атлантики. Иван в конце концов отнёс меня домой, ворча о том, какая я тяжелая на протяжении всего пути, и как только я оказалась дома, строгий, тихий выговор, который я получила от папы, убил мой кайф от удара.

Нахмурившись, я взболтала жидкость, упрек отца все еще преследовал меня, хотя в его глазах прыгнуть в самолет до Москвы было гораздо хуже, чем купаться голой.

— Ты первая девушка, которую я вижу хмурой при виде стакана водки за десять тысяч долларов.

Мои губы приоткрылись в шоке, и я посмотрела на Ронана, чтобы увидеть ленивый свет в его глазах. Он, очевидно, понял, что я буду в ужасе, узнав — не говоря уже о выпивке — что он купил мне то, что стоило так дорого. Это его расплата за то, что я выбрала дешевое пальто.

Я уставилась на него в полном недоумении.

Он посмотрел на меня в ответ.

— Ты всегда получаешь то, что хочешь? — смело спросила я.

В ответ он чокнулся своим стаканом о мой.

— Na zdorovie.[33]

Я не собиралась побеждать в этом поединке, но и мучить себя стаканом чистого спиртного тоже не хотела. Я выпила его на одном дыхании.

Не сводя глаз со сцены, Ронан тихо засмеялся, а я закашлялась и поперхнулась от жжения в горле.

Когда спиртное, словно огонь, разлилось в моем желудке, что-то волшебное наэлектризовало воздух и пронеслось над тишиной толпы, когда занавес открылся и началось представление.

Опера называлась «Пиковая дама». Поскольку она была на русском, а мой мозговой фильтр был поврежден двумя пальцами миллионной жидкости, я задавала много вопросов. Ронан, казалось, не возражал, часто переводя то, что происходило после глотка водки, которую он смаковал на своем языке таким бесстрастным способом, что это выглядело как вода.

— Я буду разочарована, если они не все умрут, — объявила я беспорядку на сцене.

Уголок его рта дернулся.

— Я думал, что ты из тех девушек, которые надеются на долго и счастливо.

Мое «долго и счастливо» было написано на устах сумасшедшей гадалки, и, к сожалению, я давным давно отказалась от сказок и суеверий. Глаза остановились на сцене, я потянула свою подвеску со звездой взад и вперед, горячее затишье водки в животе смягчило слова.

— Я верю в долго и счастливо сейчас. Это… по-настоящему. Уникально. — опустив подвеску, я посмотрела на него, тепло и легкость пронизывали каждую клеточку моего тела. — Мне нравится уникальность.

Я сидела в красном бархатном кресле в самом центре Москвы, выдерживая взгляд этого мужчины сквозь вибрации сопрано оперной певицы, жужжа от водки и очарования, и это было лучшее счастье, которое я когда-либо испытывала.

Чем дольше мы смотрели друг на друга, тем быстрее опьянение распространялось по моей крови. Глядя на него полуприкрытыми глазами, я откинула голову на спинку кресла.

— Я хочу пить.

— Ты пьяна.

Это практически обвинение.

— Ты заставил меня выпить это, — тихо рассмеявшись, сказала я.

— Я не знал, что ты выпьешь это, как клятву братства.

Я улыбнулась, увидев эту картину, исходящую от его губ.

— Ты не можешь все делать по-своему.

Выражение, которое он бросил на меня, говорило, что он абсолютно может, и сухая, властная искра только украла оставшуюся влагу из моего рта.

— Так хочется пить, — повторила я тихим, томным голосом.

Какое-то мгновение он задумчиво смотрел на меня, и в его взгляде было что-то более темное, чем облачная ночь, затем он протянул мне свой стакан, который уже был вновь наполнен. Я думала, что он щелкнет пальцами и на серебряном подносе появится «Перье», но я не собиралась жаловаться на то, что делюсь с ним. Я сделала глоток водки, которая не обжигала так сильно, как его глаза. Вернув ему, я снова обратила свое внимание на сцену, чтобы молча наблюдать и слушать гипнотический голос Лизы.

То ли я была пьянее, чем думала, то ли Лиза все время поглядывала на меня между строк. Она была великолепна, с длинными каштановыми волосами и экзотической внешностью. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что она смотрит не на меня, а на Ронана.

Глава 8

Мила

Basorexia — непреодолимое желание поцеловать.

Во время антракта один из служащих театра сунул Ронану в руку листок бумаги. Он прочел его и положил в карман. Назовите это интуицией, но я знала, что записку написала Лиза.

Когда шторы закрылись и снова зажегся свет, мы направились по коридору к выходу, но что-то заставило меня остановиться. Портрет на стене в яркой золотой рамке. Волосы моей маме были уложены в элегантную прическу, глаза сверкали живым светом. Ронан ждал позади меня, и если он и заметил странное сходство, то ничего не сказал.

Я сглотнула и последовала за ним из театра.

Здесь выступала моя мама. Теперь я точно знала, что, возможно, смогу вернуться и допросить кого-нибудь из сотрудников завтра. Кто-то должен знать, есть ли у нее семья и где я могу их найти.

Обойдя большую часть толпы снаружи, мы прошли мимо старомодной билетной кассы, где мое внимание привлекла пожилая женщина, сидящая на земле, завернутая в тонкое, изодранное одеяло. Ее глаза были полны безумия, и, когда они посмотрели на меня, ее хриплый, испуганный шепот достиг моих ушей.

— Дьявол.

Волосы на затылке встали дыбом, дыхание превратилось в рваный клуб пара. Я остановилась и обернулась, чтобы посмотреть через плечо, будто краснорогий дьявол стоял позади меня, но Ронан схватил меня за руку.

— Ты задерживаешь очередь, kotyonok.

— Прости, — пробормотала я.

Это ведь не то, что она сказала, правда? Сотрясение мозга вызывало галлюцинации?

Мы подошли к машине, но я замешкалась.

— Мне очень жаль, — сказала я. — Я сейчас вернусь.

Развернувшись, я пробилась сквозь толпу обратно к билетной кассе. Когда старуха увидела меня, ее глаза расширились от страха. Она начала вставать, но я попыталась ее успокоить.

— Nyet… druz’ya.[34]

Я думала, что сказала «друзья», но она посмотрела на меня так, будто я только что сказала ей, что мы дяди, что было досадно возможно. Я присела перед ней на корточки в туфлях и пальто, достала из сумочки несколько рублей и протянула ей. Мне хотелось отдать ей все свои деньги, но я знала, что если сниму наличные в банкомате, Иван найдет меня и заставит вернуться домой. Я еще не готова улетать.

Женщина настороженно посмотрела на рубли, но потом, словно опасаясь, что они могут исчезнуть, выхватила их у меня из рук. Ее руки были красными и ободранными, и от порыва ветра ее охватила дрожь. Я задумчиво пожевала губу.

Ой, ну его к черту.

Я сняла пальто и накинула ей на плечи. Оно поглотило ее маленькое тело. Я не знала, как Ронан отнесется к тому, что я подарила сумасшедшей бездомной женщине роскошное пальто, которое он только что купил мне, но моя совесть не позволила бы спать в теплой постели сегодня, пока она была здесь в холоде.

Она провела грязными руками по белому меху с выражением благоговения на лице.

— Angel[35], — выдохнула она. — Ty angel.[36]

Ее вера в то, что я ангел, заставила меня почувствовать себя лучше после комментария о Дьяволе. Возможно, ее разум застрял в сериях "Сверхъестественного".

Я избегала взгляда Ронана на обратном пути к машине, нервничая из-за его реакции и желая, чтобы я все еще была под кайфом. Альберт прислонился к пассажирской двери, настороженно наблюдая за мной и покуривая очередную сигарету.

— Это убьет тебя, ты же знаешь.

Он поднес сигарету к губам и глубоко затянулся.

Я подняла бровь в ответ на вызов.

— Продолжай так курить, и ты разобьешь много девичьих сердец, когда покинешь этот мир.

Он проворчал.

Я наконец перевела взгляд на непроницаемое выражение лица Ронана. Служащий театра, который подавал нам напитки, подбежал и что-то тихо сказал Ронану, который опустил глаза. Я заметила в них намек на раздражение.

— Я сейчас вернусь, kotyonok, — его темный взгляд скользнул по моему телу, лаская и обжигая каждый изгиб, обтянутый тонкой желтой тканью. — Подожди в машине. На тебе нет пальто.

Он направился к выходу из театра, служитель в красном плаще следовал за ним, как комнатная собачонка. Ронан выделялся в толпе не только потому, что люди расступались, как Красное море, пропуская его, но и из-за плавной и мощной походки, будто он владел мостовой под своими ногами. Вид его темного силуэта среди падающих шквалов послал что-то плотное и томное к каждому нерву под моей кожей, как устойчивый сигнал сердца на жизнеобеспечении.

Чувствуя себя неуверенно, я повернулась к Альберту, который действительно закатил глаза. Очевидно, я не очень скрывала, что оцениваю его босса. Мои щеки раскраснелись от холода, но кровь горела, и я прислонилась к машине рядом с ним. Моя рука коснулась его, и он посмотрел на меня так, словно я только что вызвала его на состязание в плевках.

Я приподняла бровь.

— Если ты и дальше будешь так смотреть на меня, я подумаю, что ты влюбился в меня.

— Он сказал тебе ждать его в машине.

— Он ужасно властный, не так ли?

Он не стал ни подтверждать, ни отрицать, просто уставился вперед и выпустил струю дыма.

— Серьезный вопрос, — сказала я решительно, — И отвечай осторожно, потому что это решающий фактор в том, можем ли мы с тобой быть друзьями. — после тяжелой паузы, убеждаясь, что он понимает всю серьезность ситуации, я спросила: — Команда Даки или Блейн?

Его прищуренные глаза остановились на мне.

— Я не знаю, на каком языке это было сказано.

Я улыбнулась.

— Поп-культура? Фильмы восьмидесятых вернулись, знаешь ли.

Он выглядел так, словно страдал от головной боли, и я не смогла сдержать смех.

Через мгновение я спросила:

— У тебя есть девушка?

— Nyet.[37]

— Учитывая твоё выдающееся владение языком, я не вижу, как это возможно.

Он не ответил, стоя во весь свой невероятный рост. Должно быть, он ростом два метра и три сантиметра. Я чувствовала себя неприлично высокой всю свою жизнь, и было приятно быть самой маленькой в группе для разнообразия.

— У меня есть подруга, Сидни, которая любит высоких ворчунов, — сказала я ему. — Говорит, что у них самые мягкие, самые мускулистые мышцы, и она просто хочет взобраться на них, как на дерево.

Он и глазом не моргнул.

Я вздохнула.

— Ты хорошо меня слышишь оттуда, сверху?

Что-то похожее на веселье промелькнуло в его глазах, и меня наполнила искра успеха, поэтому я продолжила.

— Каждый Вторник вечером мы работаем волонтерами в приюте для бездомных. — я потерла руки, чувствуя ледяной холод, когда заметила, что сумасшедшая женщина исчезла, как призрак в ночи. — Ее хобби — вязание, скрапбукинг и кошки. — я рассмеялась, увидев, как отвращение искривило его губы. — Только подумай, она могла бы связать тебе огромный рождественский свитер с маленькими колокольчиками.

Как будто это искушало его, его холодный взгляд остановился на мне.

— Только скажи, и я сведу вас, ребята, — сказала я. — Отношения на расстоянии всегда создают лучшие основы для любви.

Он смотрел на меня так, словно всерьез обдумывал это, но потом небрежно спросил:

— Ей нравится, когда ей затыкают рот и шлепают?

Он пытался шокировать меня, и это сработало. Я не смогла сдержать румянец на лице, который, наконец, вызвал легкую улыбку. Очевидно, только мое смущение могло вызвать реакцию этого гигантского ублюдка.

— Хм, я не уверена, но могу узнать.

— Сделай это, — он бросил окурок на тротуар.

— Эй, — пожаловалась я. — У нас только одна планета, Альберт.

Он уставился на меня так, словно я была не в своем уме, когда потушила, прежде чем поднять ее. А потом, как будто я действительно была сертифицированным, сунула его в карман пиджака.

— Ты хочешь жить на Марсе? — спросила я. — Потому что я нет.

— Ты уверена, что ты не с Марса?

— Ха-ха. Я читала лучшие шутки в анекдоте, который наш повар Боря держит рядом с туалетом.

Это вызвало у меня настоящий смех, который отрезвил меня так же быстро, как и появился. Потому что Ронан стоял позади меня, наблюдая за нами, словно мы оба были марсианами, которые ему не понравились.

Он открыл дверцу машины, и я скользнула на заднее сиденье. Когда он сел рядом со мной, тишина надавила на грудь. Ронан даже не смотрел на меня, а его взгляд был на окне, хотя его присутствие раздражало мою кожу. Ему не нужно было говорить это, чтобы я поняла, что он не рад, что я отдала своё пальто. У меня было такое чувство, что это не имеет никакого отношения к деньгам, а что-то совсем другое.

— Мне очень жаль. — я судорожно сглотнула. — Насчёт пальто.

Его взгляд встретился с моим, испытующий и задумчивый, вес которого ошеломил мое тело нервной энергией.

— Ты большая любительница извинений.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но, поглощенная тихим неодобрением этого человека, которое соперничало с моим папой, что-то вышло:

— Прости.

— Не стоит, — сказал он. — Тебе наплевать на то, что думают другие. Поверь мне, они не заботятся о тебе.

По какой-то причине его слова прозвучали как предупреждение.

Он был загадкой, одетый в Valentino с «блядь» на губах… я не знала, почему я нашла этот контраст привлекательным. Возможно, новизна и честность.

— Это очень пессимистичный взгляд.

Он боролся с улыбкой, будто то, что я сказала, было мило.

— Это взгляд реалиста.

Мне казалось, что я должна доказать ему, что он не прав, убедить, что не все хотят это заполучить. Может, я и не верю в волшебное «долго и счастливо», но я видела добро в его чистейших формах. Видела, как мужчина отдавал рубашку тому, кто нуждался в ней больше. Видела, как матери проходили километры, чтобы убедиться, что их дети накормлены. В этом мире есть добро, и на этом холме я умру.

— Парень на той фотографии в твоем кабинете, держу пари, он заботится о тебе.

Между ними — двумя грязными бездомными мальчишками на улице — было что-то такое, что кричало о преданности.

— А кто заботится о тебе?

Я не колебалась.

— Мой отец.

Я знала, что это правда. Не важно, какие секреты он скрывал от меня, не важно, что он боялся меня бросить, я знала, что он любит меня.

Ронан нашел что-то неприятное в моем ответе.

— У тебя мягкое сердце.

Я ничего не ответила, потому что, как бы это ни раздражало меня иногда, это было правдой.

— Не надо, — сказал он, будто я могла просто изменить это. — Мягких легче сломать.

Интересно, кто дал этому человеку такой пресыщенный взгляд на жизнь, кто вышвырнул его на холодную улицу? Что бы с ним ни случилось, он все еще был добрым и щедрым, и я не могла не найти это невероятно привлекательным.

— Мягкие самые преданные, — возразила я.

— И наивные.

— Если ты имеешь в виду доверчивые, то да.

— Я имел в виду наивность, — невозмутимо ответил он.

— Это не преступление искать в людях лучшее.

Альберт хмыкнул с водительского сиденья, очевидно подслушивая.

Я приподняла бровь.

— Если мир так плох, то почему ты помог мне, незнакомке?

Мои слова душили воздух, пока мы смотрели друг на друга. Мне пришлось отвернуться — нужно было поддаться физическому притяжению, чтобы отвести взгляд, прежде чем раздастся щелчок или хлопок у моей головы, — но я этого не сделала. Я не хотела этого делать. Каким-то образом это превратилось в вызов. Ему это не нравилось.

А может, он просто не привык к этому.

Его глаза сузились.

— Не играй в игры, в которых не можешь победить.

— Я не жалкая неудачница, — ответила я, не желая сдаваться на данный момент.

— Ты ребенок с плаката альтруизма, разве нет?

— Конечно, нет. — Так много вещей говорили об обратном, но защита, которая выскользнула, казалась поверхностной для моих собственных ушей. — Я ем молочные продукты больше, чем мне бы хотелось.

Словно не в силах сдержаться, он тихо рассмеялся.

— Это очень важный вопрос, kotyonok. Не думаю, что смогу смотреть на тебя так же, как раньше.

Все, что я поняла из этого — это то, что он может захотеть увидеть меня снова.

Я проигнорировала раздражающий румянец на щеках, но он, должно быть, заметил его, потому что выражение его лица стало мрачным.

— Ты слишком мила для своего же блага.

— Можешь забрать немного. Здесь есть куда пойти.

Предложение ускользнуло от меня без единой мысли о том, как оно может восприняться.

Вся игривость, витавшая в воздухе, утонула под пристальным взглядом его глаз. Его взгляд обжег меня горячим язычком пламени. Сердце сжалось от напряжения, решимость начала колебаться. Но потом он провел большим пальцем по шраму на нижней губе и отвернулся.

Я выдохнула, задержав дыхание, и на моих губах появилась улыбка.

Он даже не смотрел в мою сторону, но должно быть, почувствовал мой триумф, потому что сказал с сухим юмором:

— Не так выигрышно, хотя милостиво.

Веселье вновь наполнило мой желудок, но внезапно, с движением автомобиля, приступ головокружения ударил меня.

Он, конечно, заметил.

— Когда ты ела в последний раз?

Я пожевала губу.

— Этим утром.

Его глаза вспыхнули неодобрением, вероятно, потому, что это была еда, которую я съела только наполовину в его кабинете.

— Ты часто моришь себя голодом?

Я нахмурилась.

— Нет. Я просто иногда забываю.

— Чего ты хочешь?

Ничего, на самом деле. Но одна вещь пришла мне в голову.

— Картошку фри.

Он улыбнулся.

— Такая американская девушка.

Через пять минут я уже держала в руке горячую картошку фри. Я с удовольствием съела соленые кусочки рая. Он смотрел, как я ем, уделяя мне больше внимания, чем опере, которую мы только что посмотрели, и это заставило мое сердце запылать огнем в груди.

Я предложила ему одну, и это его разозлило.

— Перестань раздавать вещи, которые я тебе покупаю.

Чтобы скрыть легкую улыбку, я откусила кусочек картошки пополам.

Его взгляд упал на мои губы, и тепло разлилось по телу, когда я слизнула соль с губ. Когда Ронан отвел взгляд, зрачки его глаз были уныло-черными.

Остаток короткой поездки мы провели в молчании. Его рука лежала на его бедре, и я никогда в жизни так остро не ощущала мужских рук. Бьюсь об заклад, они бы прикоснулись к женщине с уверенностью… возможно, даже с небольшой грубостью. При этой мысли бедро, видневшееся сквозь разрез моего платья, завибрировало от сверхчувствительности. Мурашки пробежали по телу, когда моя нога коснулась его, и прищуренный взгляд Ронана заметил контакт, татуированный палец постукивал по его ноге.

Банка из-под содовой в машине хлопнула и зашипела.

Мое тело стало горячим, когда я представила, как его рука скользит по обнаженной коже под платьем. Сама мысль об этом подействовала на меня как наркотик, горячая и беспокойная энергия разлилась в моей крови.

Хотя я знала, что он не прикоснется ко мне. Не к наивной и невинной меня. Я знала, что если хочу, чтобы он увидел меня другой, серьёзной, мне придется взять дело в свои руки. Я должна быть прямолинейной, как Лиза.

Зная, что в кармане у него лежит записка от нее, предлагающая, скорее всего, какое-то сексуальное времяпрепровождение, и тот факт, что он мог оставить меня в машине, чтобы встретиться с ней, я почувствовала странную… ревность. Неприятный узел скрутился и повернулся внутри меня, и этот намек на зеленый огонь придал мне храбрости.

Ну что ж, прохладный прилив храбрости.

Когда он проводил меня до моего номера, нервы танцевали и сеяли хаос в животе. Мои руки были влажными, поэтому я вытерла их о платье.

— Ты никогда не говорил, чем занимаешься, — рассеянно сказала я, отвлекаясь, потому что эта теплая храбрость становилась все холоднее с каждым шагом ближе к моей двери.

Он что-то произнёс, стоя в шаге позади, но я не слышала ни слова. Мое сердце колотилось в горле, кровь прилила к поверхности кожи, и тогда я сделала это.

Я повернулась и поцеловала его на полуслове.

Это была слегка о-образно. Непрактично. Наши зубы звякнули.

Я отстранилась, чтобы увидеть его глаза, сверкающие сухим весельем, когда он вытер уголок рта большим пальцем. Но мне было слишком жарко, слишком горячо от небольшого соприкосновения наших губ, чтобы смущаться из-за того, что это полный провал.

— Kotyonok, — он вытянул это слово тихим предупреждающим голосом. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?

Нет.

Нисколько.

Я отрицательно покачала головой.

Он наблюдал за мной.

— Ты обычно так целуешь своих кавалеров?

Значит, это было свидание?

Я снова покачала головой и сказала с придыханием:

— Ты первый.

Веселье в его глазах сменилось удовольствием. Жаром. Чем-то пропитанным интенсивностью и удовлетворением. Он шагнул вперед, прижал меня спиной к двери и положил руки на косяк над моей головой. Мой пульс отдавался далеким свистом в ушах, подавленный дрожью, которая прокатывалась по коже и близости его тела. Я не смогла найти достаточно воздуха, чтобы вдохнуть.

Его голос звучал тепло, задумчивый рокот так близко к моему рту, что я могла почувствовать его вкус.

— Я всегда любил быть первым.

Затем его губы коснулись моих, мягко, только шепотом. Как будто я была слишком юна, слишком невинна, чтобы справиться с чем-то еще.

При легчайшем прикосновении его рта к моему сердцу ярость жара накрыла меня с головой. Мне нужно больше.

Гораздо больше.

Я коснулась его лица, провела рукой по щеке, по волосам и крепче прижала его губы к своим. Ему это не понравилось, и он сказал мне об этом, прикусив нижнюю губу. Скрежет его зубов вызвал у меня в горле отчаянный стон. Я думала, что он отступит, конфликт и мое тяжелое дыхание встанут между нами, но он нежно коснулся моих губ, сначала верхней, а потом нижней.

Каждый сантиметр меня вибрировал под поверхностью, гудел и воспламенялся всякий раз, когда мое тело касалось его. Я повернула бедра и выгнулась ближе к нему, ощущая невероятный жар за пределами его дорогого черного костюма, а затем облизала внутреннюю часть его губ. Словно рефлекторно, он пососал мой язык. Жар, крошечные уколы жара, пожирали меня изнутри.

Он отстранился, грубо говоря:

— Ty dazhe na vkus sladkaya.[38]

Я понятия не имела, что это значит, но спрашивать не стала. Я просто хотела, чтобы его губы снова прижались к моим. Я поддалась желанию провести языком по шраму на его нижней губе.

Лизание пропитало воздух, как какой-то грязный плотский грех.

С мрачным взглядом он сократил небольшое расстояние, и я потерялась. Любая сдержанность в нем таяла с каждым давлением и погружением, с каждым прикосновением наших губ. Каждый поцелуй был жестче и влажнее, чем прежде. Пламя обожгло меня, когда я провела своими ногтями вниз по его спине. Он издал низкий горловой рык, и медленное скольжение его рта стало грубым.

Ронан подошел ближе, прижимая свой стояк к моей нижней части живота. Когда его губы приблизились к моему горлу, моя голова со стоном опёрлась на дверь. Его руки по-прежнему лежали на раме надо мной. Горячий и влажный, он оставлял дорожку вниз по моей шее, которая пропитывалась искрами глубоко в сердцевине. Мое зрение затуманилось, тяжелое сердцебиение колотилось между ног. Я была огненным шаром, который с каждой секундой становился все горячее.

Он провел губами по моей ключице и прикусил мягкую плоть над корсажем. Соски напряглись от близости и тепла его рта. Я теряла рассудок в этом коридоре; внезапно готовая сделать все, чтобы он стянул с меня платье, обнажил мою грудь и прижался ртом.

Мои руки обхватили его со всех сторон: лицо, волосы, теперь скользнули под жилет, прикасаясь к животу, который был таким же тугим, как и выглядел.

— Прикоснись ко мне, — умоляла я.

Его руки не двигались над моей головой, но как будто он знал, в чем я нуждаюсь, он прижал свои бедра к моим. Прямо напротив клитора. Я задохнулась, волна удовольствия скользнула вниз по позвоночнику, когда я задвигалась на нем, уже ощущая растущее давление освобождения.

Во мне не было ничего, кроме потребности, раскрасневшийся, влажной и желанной.

Он отстранился, его глаза сузились, но были полны жара, когда он смотрел, как я терлась об него. Он перевёл взгляд на обнаженное бедро, видневшееся в разрезе моего платья. Напряжение осветило линию его плеч, напрягло мускулы на руках, и мысль о том, что он, возможно, пытается остановиться, только усилила мое отчаянное желание продолжать.

Я схватила его за волосы и притянула его губы к своим. Он отказался. Я потянула сильнее. Он издал хриплый звук в своей груди, затем его глаза поднялись на меня, светясь вызовом. Он прикоснулся к моим губам, но когда я приблизилась, чтобы углубить поцелуй, он отодвинулся на расстояние вытянутой руки. Чтобы подразнить меня или убедиться, что я знаю, кто руководит шоу. Когда я нетерпеливо ждала, он дал мне то, чего я хотела, сильно покусывая мою нижнюю губу, а затем облизывая ее.

Я застонала ему в рот и покачнулась напротив него, нуждаясь в большем трении. Пустое давление между моих бедер росло и росло, и я поцеловала его без изящества, отчаянно напевая ему в рот.

— Блядь, — прохрипел он мне в губы. — Ты кончишь на меня, kotyonok?

Его голос с акцентом скрипел, как песок.

Я не могла ничего сказать, даже если бы захотела.

Он сильнее прижался ко мне.

Я уткнулась лицом в его шею, впиваясь в нее зубами, когда оргазм пронзил меня — душный ад, выбивший дыхание из моих легких. После этого я задрожала, прижимаясь к нему.

Он, наконец, прикоснулся ко мне, сжимая мои волосы и оттягивая мою голову назад, смотря на меня.

Глаза наполовину закрыты, голова запрокинута и упирается на дверь. Возможно, мне следовало бы смутиться от того, как легко и до смешного быстро он заставил меня кончить. Вместо этого я не чувствовала ничего, кроме жара его тела, того, как невероятно сильно он прижимался ко мне, и всепоглощающего покалывания в моих венах.

Он смотрел на меня, как мне показалось, очень долго. А потом я увидела, как что-то неистовое смыло похоть в его глазах.

Отступив назад, его плечи напряглись, он оставил меня холодной, пока я изо всех сил пыталась отдышаться.

— Иди в номер и запри дверь, Мила.

Это было совсем не мягко, но и не было внушением.

Я с минуту наблюдала за ним, а потом молча согласилась.

Как только дверь за мной закрылась, я соскользнула вниз, дрожа, в то время как горячий ожог его губ все еще тлел на моей коже.

Глава 9

Мила

Moonstruck — мечтательно-романтический или ошеломленный.

Меня разбудил стук в дверь. Я застонала и натянула подушку на лицо, когда увидела, что было только семь утра, я не спала, смотря Русские ситкомы в ранние утренние часы, моя кожа вспыхнула от последствий губ Ронана на моих. Это сделало невозможным заснуть.

Я все еще не могла поверить в то, как быстро поцелуй обострился, что я кончила в общественном коридоре от одного лишь прикосновения его бедер. Мне хотелось бы думать, что это был циклон подростковых гормонов и похоти, которые я подавляла, но я знала, что это из-за нашей химии. Из той, что шипит, как солнце на раскаленном асфальте, просто находясь в одной комнате. И теперь я знала, что он тоже это чувствует. Я могла только предположить, что его тревожная реакция была вызвана тем, что он вспомнил, что мне всего девятнадцать.

Словно это могло помочь, я планировала сказать ему, что мне на самом деле двадцать.

Когда стук продолжился, я вздохнула, откинула одеяло и пошла через комнату открывать дверь, почти ожидая, что Иван стоит с другой стороны. Но это был всего лишь подросток, держащий большую белую коробку с бумажным пакетом сверху.

— Мила Михайлова?

— Гм, да?

Он сунул пакет мне в руки и исчез в коридоре.

Я проводила его взглядом, закрыла дверь ногой и положила коробку на кровать. Заглянув сначала в пакет, я улыбнулась. Завтрак. Открыв коробку, я нашла открытку.

Только не отдавай это никому.

— Ронан

Я достала длинное пальто из искусственного меха. Оно было мягче и роскошнее предыдущего. Пальто должно быть возмутительно дорогое, но мое легкое сердце все равно выросло вдвое. Я сунула руки в пальто и со вздохом упала обратно на кровать, где съела восхитительную веганскую выпечку, проводя пальцами по белому меху.

Мне нравился Ронан.

Он мне очень нравился.

Одна только мысль о нем заставляла мое сердце биться в волнующем ритме. Я прилетела в Москву в поисках ответов, но теперь мне еще больше хотелось посмотреть, куда это чувство может отправиться.

От одной мысли, что ждет меня дома: ужасная лекция, Картер и все обыденное, у меня в животе все ужаснулось. Я хотела бы избежать этого навсегда, но чувство вины уже мучило меня, оставляя Ивана в темноте. Я знала, что не протяну больше недели, прежде чем расскажу ему, где нахожусь, и поцелую на прощание свой первый вкус свободы, поэтому я планировала максимально использовать свои семь дней в Москве.

Выбравшись из постели, я приняла душ и оделась в кокетливое платье лимонного цвета и пару высоких сапог, которые едва помещались в моей сумке, но были необходимы для повышения морального духа.

Проходя через вестибюль, я с улыбкой поздоровалась с девушкой за стойкой и сказала:

— Zdravstvuy.[39]

Ее глаза расширились, затем она опустила взгляд на компьютер перед ней. Моя улыбка погасла. Казалось, все здесь невзлюбили меня с одного взгляда. Возможно, они догадываются, что я Американка. Были ли наши отношения с Россией настолько плохими в эти дни?

Сидевший рядом с ней консьерж с невозмутимым лицом молча принял меня. Он выглядел таким же дружелюбным, как Мисс Транчбуль в Матильде, но, по крайней мере, заметил мое присутствие.

Я направилась к парадным дверям, под холодное и пасмурное небо.

Моя прогулка была долгой, и кусочек голой ноги онемел через три квартала, но я должна была экономно использовать свои наличные деньги и не хотела тратить их на транспорт. Учитывая, как странно вел себя Иван, я не знала, что он предпримет, чтобы заставить меня вернуться в Майами до того, как закончится моя неделя свободы.

Москва была прекрасным городом, полным богатой архитектуры и истории. Я смотрела на все это широко раскрытыми, любопытными глазами. Я родилась здесь, и, гуляя по улицам, чувствовала себя ближе к своим корням. Даже воздух здесь казался легче, наполняя легкие вкусом освобождения.

Мне пришлось дважды останавливаться и спрашивать дорогу, но в конце концов я оказалась перед Оперным театром. Ветер трепал мой конский хвост, и я задрожала под пальто. Здание выглядело заброшенным, но я все равно попыталась открыть входную дверь.

Она была заперта.

Я сильнее дернула ее, но она не сдвинулась с места. Я сложила ладони рупором и посмотрела сквозь стекло. В фойе было пусто, даже уборщик не подметал полы. Может, позже мне повезет больше.

Разочарованная тем, что ничего не добилась, я отправилась обратно.

Через несколько кварталов знакомое ощущение коснулось моего затылка. С неприятным холодом, просачивающимся сквозь мою кожу, я остановилась и обернулась. Пешеходы разделились, обходя меня по тротуару. Никто, казалось, не обращал на меня никакого внимания, поэтому я попыталась отодвинуть свой дискомфорт подальше.

Я не успела далеко уйти, когда снова почувствовала это. Еще один взгляд назад, и сквозь толпу на улице я увидела татуированную руку, подносящую сигарету к мужским губам. Этот образ напомнил мне человека, сидевшего вчера в машине напротив моего отеля.

Мои легкие похолодели. Кто-то действительно наблюдает за мной, как сказал Иван?

Зачем?

Ужасные вещи, такие как секс торговля, поглощали мои мысли, когда я сунула руки в карманы и ускорила шаг. Я снова оглянулась и увидела мужчину в черном пальто, который курил и следовал за мной на удобном расстоянии. Моя грудь сжималась с каждым быстрым, неглубоким вдохом. Как только я добралась до дверей отеля, я оглянулась и увидела, что он ушел.

Потом наткнулась на что-то твердое и взвизгнула.

— Воу.

Я узнала этот голос. Я положила руку на сердце, когда Ронан поддержал меня.

— С тобой все в порядке?

— Я думала, что…

У меня перехватило дыхание.

Может, этот мужчина работал поблизости, и это просто совпадение. Если бы он хотел причинить мне боль, то, конечно, сделал бы это, пока я вглядывалась в пустое здание на пустынной улице, как утка. Так ведь?

Я становилась параноиком. И за это я винила Ивана.

— Извини, — сказала я и отступила назад, мое беспокойство исчезло в тепле его присутствия.

— Что я тебе говорил насчет извинений?

Я нахмурилась.

— Я столкнулась с тобой. Меня учили лучшим манерам, чем это.

— Дважды, — задумчиво произнес он.

Я моргнула.

— Что?

— Ты уже дважды столкнулась со мной.

Как я могла забыть? От этого у меня перехватило дыхание. Внутри вспыхнуло незнакомое чувство. Смех мадам Ричи зазвенел у меня в голове, и по коже пробежала дрожь. Смущенная и слегка встревоженная, я открыла рот, чтобы извиниться за это снова, но закрыла, когда его глаза сузились.

— Этот город съест тебя заживо.

Я восприняла это буквально, и мое воображение нарисовало ужасную сцену зомби, разрывающих плоть внутри моего разума.

— Ты ведь не суеверен, правда? — вдруг спросила я.

На его губах появилась полуулыбка.

— Конечно, я суеверен. Я русский.

Я игриво закатила глаза.

— Отлично. Не говори, что ты тоже веришь во весь этот бред с Дьяволом? Я не хочу отказываться от своего недоверия к красной коже и раздвоенным хвостам.

Он с серьёзностью посмотрел на меня, проводя большим пальцем по нижней губе.

— Ох, он настоящий, kotyonok. — Я приподняла бровь. — Устраивать беспорядки и похищать девственниц по ночам.

Он сказал это так искренне, что у меня вырвался тихий смешок.

С каждым ледяным вздохом между нами возникало что-то тяжелое и теплое.

Глаза его были осторожными, так как они приняли меня.

— Я вижу, ты надела пальто.

— Да. Спасибо. Я определенно не заслуживаю этого после того, как отдала другое пальто, но все равно ценю это.

— Ты замерзнешь здесь за пять минут без пальто, — его теплый взгляд остановился на моих бедрах, а следующие слова прозвучали укоризненно. — И тебе, наверное, стоит надеть брюки.

Я посмотрела вниз и заметила, что с моим пальто, полностью закрывающим платье, это выглядело так, будто я ничего не надела под него. Мой гардероб, может быть, и непрактичен, но здесь он был моим.

— Возможно, я и выросла в Майами, но родилась в Москве, — сказала я ему. — Во мне тоже есть немного Русской крови.

Как только эти слова слетели с моих губ, тепло между нами исчезло, как клуб дыма, сменившись чем-то более морозным, чем холод. Мои легкие сжимались с каждой секундой тишины, пока я не указала на двери отеля.

— Ты не хотел бы… зайти?

— Нет.

Ладно. Поговорим об отказе.

— Значит, ты просто прятался возле моего отеля? Ждал, когда на тебя наткнутся ничего не подозревающие девушки?

Сзади послышалось фырканье, и я обернулась, чтобы увидеть Альберта, стоящего на обочине и курящего очередную сигарету.

Ронан направился к машине.

— Пойдём. Мы едем обедать.

Он не спрашивал, но мое безумное сердце потянуло меня в его сторону без единой жалобы.

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Только не жди картошки фри.

— В таком случае…

Я замолчала, засунув руки в карманы пальто, как будто внезапно передумала.

Это вызвало у меня тихий смешок, который согрел мой желудок, как глоток горячего шоколада, и я одарила Альберта обаятельной улыбкой.

— Доброе утро, Игорь. — он закатил глаза, собираясь бросить сигарету на тротуар, но замер, когда я многозначительно произнесла: — Марс.

Бросив вызывающий взгляд вниз, он неохотно прошел несколько метров до мусорки и бросил ее туда. Ронан вопросительно поднял бровь в ответ на эту странную перебранку.

— Это внутренняя шутка, — сказала я ему, будто у нас с Альбертом было что-то особенное.

Альберт, казалось, не соглашался. Я слышала, как он шмыгал вокруг машины.

— Мы уже говорили об этом, — сказала я с беспокойством. — Мы все здесь заботимся о тебе. Не нужно стесняться.

Огромный мужчина потер лицо, скрывая едва заметную вспышку сардонического веселья, прежде чем скользнуть на водительское сиденье. Ронан наблюдал за нашей перепалкой с безрадостным видом. Он не был удивлен, это было ясно.

Он молча распахнул передо мной заднюю дверь, и я сглотнула, когда он сел рядом со мной. Он пах так хорошо, что опьянял мои чувства, возвращая воспоминания о прошлой ночи. Я провела влажными руками по голым онемевшим бедрам.

— Между прочим, мне двадцать, а не девятнадцать.

Он выглядел удивленным этим признанием, словно я была ребенком, объявляющим, что мне теперь восемь, и гордо демонстрирующим руку и три пальца.

— Так ли?

Я судорожно сглотнула.

— Мой день рождения был несколько дней назад.

— Мне тридцать два, kotyonok.

Ох.

Я предположила, что ему все еще было за двадцать, и поняла, что, вероятно, я ни в малейшей степени не облегчила его совесть. Да и что такое двенадцать лет? Очевидно, много, учитывая мою неопытность и его грязные, отработанные слова, когда он спросил меня, собираюсь ли я кончить на него.

Хотя то, как я вела себя прошлой ночью, определенно не казалось невинным.

Он замолчал. Мое сердце не могло найти свой ритм в густом напряжении, поэтому я отвлеклась, рассматривая достопримечательности. Облака разошлись, и солнечный луч коснулся моего лица, пока я рассеянно теребила подвеску взад и вперед. Я посмотрела на Ронана и увидела, что он наблюдает за мной. Глубоко. Странно. Словно я была острой сосулькой, свисающей с крыши над его головой, но блеск отвлекал его.

Интересно, что бы он сделал, если бы я дотронулась до него прямо сейчас? Если бы провела рукой по его бедру еще выше. Он наконец-то прикоснется ко мне? Тепло поднялось к поверхности моей кожи и замедлило дыхание. Должно быть, он заметил мягкий жар в моих глазах, потому что его глаза потемнели. С похотью или гневом, я не была уверена.

— В Майами должны быть не учат самосохранению.

Я замерла.

— Ты предостерегаешь меня держаться от тебя подальше?

Он сверкнул зубами, затем отвел взгляд и вытащил из брюк кусок нитки.

— Да. Если бы я был на твоем месте, я бы сейчас же вылез и убежал.

Я уставилась на него.

Его взгляд вернулся ко мне, и медленная улыбка тронула его губы. Он просто шутил. Но что-то в его глазах не смягчилось.

Я сглотнула и снова посмотрела в окно.

Вход через парадные двери ресторана, в котором я спала несколько ночей назад, был другим опытом сегодня. Может, он и потрепан временем и слегка пылен, но от восхитительных запахов, ударивших мне в лицо, у меня потекли слюнки. В отличие от первого раза, когда я была здесь, сейчас здесь было полно народу.

Я встретилась взглядом с человеком, которого узнала в ту ночь. Курящий. Он облокотился на стойку бара, держа в руке стакан с прозрачной жидкостью. В его взгляде мелькнуло что-то настолько суровое, что я похолодела. Мне нужно было изучить отношения между Соединенными Штатами и Россией при первой же возможности.

Ронан снял с меня пальто, и скольжение его пальцев по ткани моего платья заставило мое сердце замереть между ног.

— Zheltoye[40], — задумчиво произнес он, не сводя глаз с платья, словно гадая, что у меня под ним. Желтое.

Мое дыхание замедлилось.

— Tebe… nravitsya zheltoye?[41]

Его пристальный взгляд поднялся, удерживая, прижимая, обжигая мой, крадя каждую унцию дыхания из легких. Он никогда не отвечал мне, но что-то подсказывало, что он любит желтый цвет, а также непривычный Русский на моих губах.

Мы сидели за столиком в тускло освещенном углу, и разговор шел легко и непринужденно, как не следовало бы вести его с незнакомцем. Ронан спросил, учусь ли я в колледже. Стараясь не показывать ему, насколько тривиальна моя жизнь, я сменила тему и расспросила его о самом себе. Я узнала, что его фамилия Марков, и у него есть брат, который живет в Нью-Йорке с беременной женой и маленькой дочерью. Ронан казался сентиментальным, говоря о них, и я упала немного дальше в его руки. Скоро он сможет лепить меня, как пластилин.

Он был учтив с грубыми углами, вытаскивая кубик льда из стакана водки за десять тысяч долларов и откусывая его. Это только напомнило мне о его губах на моих, о том, как он грязно целовался, и об отсутствии его рук на моей коже.

В кармане моего платья непрерывно звонил сотовый. Когда я увидела на экране папин номер, телефон выскользнул из моих пальцев и с глухим стуком упал на стол, что, казалось, привлекло внимание всего ресторана.

Я наблюдала, как устройство жужжит и жужжит, тряся столовое серебро рядом и сердце в моей груди. Я знала, что если отвечу на звонок, то папа сразу же посадит меня в самолет домой. Я сделала все, чтобы сделать его счастливым, даже приняла предложение от человека, которого не хотела, думая, что в конце концов эти шепчущие слова в зале исчезнут, и мой папа будет гордиться мной, и все будет хорошо.

Ронан приподнял бровь.

— Проблема?

Я покачала головой, не желая делиться тем, что скрывала от папы и нанятой им няньки. У него уже имелись сомнения насчет моего возраста.

Дрожащей рукой я выключила телефон и положила его обратно в карман. Мне просто нужна неделя. Одна неделя никого не убьет.

Когда мы закончили обедать, курящий с явным отвращением к Американцам подошел к столу. Он не смотрел в мою сторону, но я кожей чувствовала его враждебность. Светлые волосы и распахнутый пиджак, будто он только что переспал в ванной. Возможно, так оно и было. Он был хорош собой в классическом смысле, хотя, вероятно, мог бы поработать над своей ксенофобией.

Он сказал несколько слов по-русски Ронану так тихо, что я не расслышала.

Ронан поднялся на ноги.

— Дай мне минутку, kotyonok.

Я кивнула и смотрела, как он удаляется в задний холл. Этот человек был популярен.

Блондин остался стоять у стола, засунув руки в карманы, и смотрел на меня так, словно я была букашкой, которую он хотел раздавить.

«Убей их добротой», был мой девиз. Ну… не всегда, но это принцип, над которым я работала.

— Zdravstvuy[42], — сказала я с улыбкой. — Я Мила.

Я ощутила мурашки по коже, когда его глаза пробежали по моему телу, а затем он ответил:

— Костя, — с насмешливой ухмылкой. Его пристальный взгляд сузился от напряженной сосредоточенности. — Он может покупать тебе модные вещи, но ты для него всего лишь еще одна бесполезная шлюха. Запомни это.

Моя улыбка исчезла.

Никогда в жизни со мной так не разговаривали. Дома оскорбления были тонкими колкостями за спиной, а не оскорблениями в лицо. Этот незнакомец даже не знал меня или тот факт, что я все еще была девственницей, слово «шлюха» ударило меня прямо в грудь.

И снова мне напомнили, что здесь мне не рады. Это заставляло меня чувствовать себя изгоем, нелепым существом, которому не место. Не совсем около причала Майами, и не здесь. Отказ сжал мое горло, как тиски, пока на глаза не навернулись унизительные слезы. Костя выглядел мрачно довольным, когда одна из них пробежала по моей щеке.

— Прошу меня простить, — сказала я, хватая свое пальто с задней стенки кабинки и надевая его, направляясь к входной двери.

Открыв их, ледяной воздух ласкал мою кожу. Неудивительно, что Альберт стоял, прислонившись к машине, и курил сигарету. Его брови опустились, когда я подошла к нему. Прислонившись к машине рядом с ним я вдохнула холодный промышленный запах города.

— У тебя все лицо в пятнах, — сказал он равнодушно, выдыхая дым.

— Альберт, — вздохнула я, — Иногда девушке не нужна правда. Точно так же, когда она спрашивает тебя, выглядит ли ее задница большой в этом платье, она не хочет, чтобы ты ей это говорил.

Он нахмурился.

— Кто-то сказал, что у тебя большая задница?

Нет, они просто назвали меня бесполезной шлюхой.

— Что-то вроде этого.

— У тебя не большая задница.

Я издала удивленный вздох.

— Не смотри на мою задницу.

— Я мужчина. Мы смотрим.

Как по команде, мимо прошла беременная женщина, и глаза Альберта не колеблясь остановились на ее заднице.

Я шлепнула его по животу.

— Прекрати. Она беременна, извращенец.

— Это только значит, что она вне игры.

Мужской ум был загадкой.

— Что такое извращенец? — спросил он, провожая взглядом женщину, идущую по тротуару.

Я тихо рассмеялась.

— Ты знаешь, развратник. — он все еще выглядел смущенным, поэтому я продолжила: — Сегодня это просто означает, что кто-то все время думает о сексе.

— Таков каждый человек.

— Возможно, но не каждый мужчина хочет заткнуть рот и отшлепать девушку, Игорь.

Он выдохнул дым и посмотрел мне в глаза таким многозначительным взглядом, что у меня по спине побежали мурашки.

— Ты больше не в Майами, блонди.

После минутного неловкого молчания я протянула руку за сигаретой. Альберт подозрительно посмотрел на меня, прежде чем вложить ее мне в руку. Почувствовав себя смелой, я глубоко затянулась, что вызвало такой сильный кашель, что я подумала, что сейчас вылетит легкое.

— О Боже, это ужасно!

Он забрал сигарету.

— А чего ты ожидала?

— Я ожидала, что буду выглядеть очень круто, — пожаловалась я между приступами кашля. — Как Холли Голайтли в «Завтраке у Тиффани».

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Это такая пародия, что я даже не могла говорить об этом.

Я положила руку на грудь.

— Боже, я уже чувствую распространение рака.

Он рассмеялся.

Головокружительный гул так быстро пронесся в моей голове, что я споткнулась. Альберт поддержал меня, положив огромную руку на мою руку.

— Ого, — сказала я со смехом. — Кажется, я под кайфом.

— Дерьмо, — усмехнулся он. — Ты и есть под кафом.

А потом он отпустил меня, веселье в воздухе сменилось чем-то напряженным и горючим. Чем-то, что может взорвать бомбу. Моя улыбка дрогнула, и я повернулась, чтобы увидеть Ронана, стоящего позади меня.

— Nyet.

Только и сказал он Альберту. Очень жесткое и сдержанное «Нет».

Я сглотнула, чувствуя, что сделала что-то не так.

Ронан открыл заднюю дверь, его проницательный взгляд не отрывался от водителя, пока я забиралась на заднее сиденье. Как только он сел рядом со мной и дверь закрылась, я понятия не имела, за что извиняюсь, но не смогла удержаться и сказала:

— Прос…

Он схватил меня сзади за шею и притянул мой рот к своему. Я задохнулась, жар вспыхнул как огонь между моих ног и лизнул каждую клеточку тела. Я растаяла в его грубых объятиях, теряясь в горячем скольжении его языка по моему. Мои соски напряглись, когда они коснулись его груди, посылая искры ниже, и я напевала ему в рот. Он издал низкий стон, сжимая мою нижнюю губу зубами.

Когда его рука скользнула вверх по моему голому бедру, я задрожала от ощущения этих покрытых чернилами пальцев на моей коже. Его прикосновение заставило мои нервы покалывать от задыхающегося, неподдельного желания. Он был так хорош на вкус; инъекция водки прямо в мою кровь. С каждым сантиметром его ладонь продвигалась все выше по моей ноге, стуча все глубже, оставляя пустую боль на своем месте.

Я дрожала от желания, сгорая от каждого прикосновения его губ. Я даже не могла найти в себе силы позаботиться о том, чтобы Альберт был в машине. Но прежде чем рука Ронана достигла того места, где я хотела — нуждалась в этом — он замер, прекратив поцелуй.

— Nyet, — грубо сказал он мне в губы, сжимая пальцами затылок.

Мы выдохнули друг другу в рот, тихое дыхание и Русское «Нет», вибрирующее в воздухе. Его рука скользнула вниз по моей ноге, оттягивая платье до приличной длины, а затем он отпустил меня. Его плечи напряглись, когда он вытер рукой губы и посмотрел в окно.

Замешательство вплелось в горячее гудение под моей кожей. Я понятия не имела, что только что произошло, и напряжение сгустилось в моих легких, пока я пыталась отдышаться.

Альберт встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида, и в его холодных глазах мелькнула тревога.

Я вздохнула и выглянула наружу.

Если то, что сказал Костя, было правдой, Ронан мог бы еще минуту назад вести себя со мной как с бесполезной шлюхой. Я не знала, хватит ли у меня сил остановить его даже в присутствии Альберта. Но он этого не сделал. Он остановился и поправил мне платье, пока все не зашло слишком далеко.

После молчаливой и напряженной поездки на машине Ронан проводил меня до моего номера. Когда мы подошли к моей двери, я повернулась к нему — затаив дыхание, ожидая. Его взгляд тяжелым грузом лег на мою кожу, согревая меня изнутри. Прозрачность заполнила промежуток между моим белым искусственным мехом и его отглаженным черным костюмом от Armani. Желание, тихое дыхание и мультяшные сердца.

— Спасибо… за обед.

Его глаза опустились на мои губы, и я выдохнула, когда его большой палец скользнул по моей нижней губе.

— Klubnika.[43]

Клубника?

Мой блеск для губ. У меня был вкус клубники.

Его большой палец слегка потянул мою нижнюю губу вниз, прежде чем она покинула меня, грубое скольжение послало жар, вспыхнувший внутри. Мой нежный взгляд встретился с его, и с чувством убежденности я поняла, что позволю ему сделать со мной все, что он захочет, если только он войдет в номер.

С таким же успехом я могла бы сказать это вслух, потому что чувство вспыхнуло в коридоре взрывной волной.

Что-то ленивое и горячее мелькнуло в его глазах, а затем он взял ключ из моей руки и отпер дверь.

— Do svidaniya, kotyonok.[44]

Он сунул ключ в карман моего пальто, и я смотрела, как его темный силуэт удаляется.

Глава 10

Мила

Nazlanmak — сказать нет, но иметь ввиду да.

Я не видела Ронана два дня. Я проводила время, думая о нем, как о худшем частном детективе, который когда-либо существовал, и удаляя голосовые сообщения папы и Ивана.

Еда — вдумчивая, веганская — доставлялась как часы одним и тем же подростком с плохими навыками обслуживания клиентов. Это было облегчением, потому что, во-первых, это решило проблему моих ограниченных средств, и во-вторых, это дало мне знать, что Ронан не забыл обо мне после того очень интенсивного и запутанного поцелуя.

Я дважды ходила в оперный театр в более напряженные часы, но каждый раз, когда я спрашивала кого-нибудь о моей маме, они молча смотрели на меня, крестились или просто поворачивались и уходили прочь. Это было неприятно, мягко говоря, но и… сбивало с толку.

Единственным моим облегчением стало то, что я больше не видела человека с татуировками на руках, и была гораздо более бдительна, когда выходила.

Я закрыла дверь, только что вернувшись с осмотра достопримечательностей. Можно сказать, что первоочередная задача найти информацию о маме смешалась с красотой города и мыслями щедрого человека. Или, может, я просто тянула время из-за неприятного чувства в животе, которое угрожало открыть Ящик Пандоры, который я никогда не смогу закрыть.

Я только успела снять сапоги и повесить пальто, как раздался стук в дверь. Я знала, что это всего лишь ужин, но была ошеломлена, увидев, что Ронан сам принес его. Жар и предвкушение нахлынули на меня, борясь с неуверенностью в том, как мы разошлись два дня назад.

— Привет, — неглубоко выдохнула я.

Он улыбнулся.

— Kotyonok.

Когда я открыла ему дверь, он шагнул внутрь, его большое тело и присутствие высасывали воздух из помещения. Он вошел в номер так, словно он принадлежал ему — и, возможно, так оно и было. Может, он был успешным владельцем этого отеля. Любопытство расцвело во мне, но я сдержала его. Я спрашивала его, чем он раньше занимался, и отказалась признаться, что нервничала из-за поцелуя, что не расслышала ни слова.

Он поставил пакет на стол у окна, и я сказала ему:

— Я никогда не была так хорошо накормлена, как в последние несколько дней.

— Ничего удивительного, Мисс картошка фри.

Он посмотрел на меня, потом на мое платье в цветочек цвета подсолнуха. Нога виднелась между подолом и моими высокими носками, и простое прикосновение его взгляда к этому кусочку кожи заставило мое сердце забиться быстрее.

Я прислонилась к комоду, пока он ходил по номеру, касаясь моих вещей. Vanity Fair на ночном столике, тюбик клубничного блеска для губ. Кончиком пальца он приподнял повязку. По-видимому, я была интересным существом.

— Так вот где спит moy kotyonok, — сказал он, стоя в ногах моей аккуратно застеленной кровати.

— Здесь не так удобно, как на твоем рабочем диване.

Он бросил ленивый взгляд в мою сторону.

— Звучит так, словно ты скучаешь по этому.

— Да.

Разговор был практически безобидным, но намек схватил меня за горло.

Он сел на диван и уставился на меня тяжелым взглядом. Луч оставшегося солнечного света из окна падал на его фигуру в черном костюме, заставляя синюю серьгу в форме сердца сверкать между пальцами.

Я протянула руку, чтобы найти мочку уха голой.

Он улыбнулся.

Я не знала, как долго сережка не была в ухе и как он взял ее, но ничего не сказал, только покрутил ее между большим и указательным пальцами. Его присутствие подавляло мои чувства, и с каждым вдохом все труднее было выдохнуть.

— Тебе нравится здесь жить?

Я судорожно сглотнула.

— Очень сильно.

— Что тебе нравится в Москве? Это не может быть наша картошка фри.

Это его позабавило.

Я задумчиво пожевала губу и принялась теребить подвеску.

— Архитектура. Яркие цвета и богатая история. Мне нравится, что я каждый день слышу колокольный звон из часовни, и как могу прожить здесь сто лет и все еще не увидеть всего, что может предложить город.

Комната на мгновение задержалась на этих словах, хотя мы оба, казалось, знали, что я еще не закончила.

Возможно, он сумеет заставить меня замолчать, но я должна знать, что это. Я нуждалась в освобождении от извращенного, всепоглощающего чувства к нему. Мне нужно больше, прежде чем все это закончится. Или, может, то, в чем я нуждалась от него больше всего, от этого человека, который казался таким уважаемым, таким властным и живым, было принято. Каждый мой желтый, мятежный сантиметр с сердцем на рукаве.

— И ты, — тихо добавила я. — Мне нравишься ты.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом, затем его глаза потемнели.

— Тебе не надоело ставить себя в неловкое положение?

Румянец пополз вверх по шее, и горячее чувство уязвимости скрутило следующие слова с губ.

— Ты должен знать, на что я способна.

Воспоминание о том, как я терлась об него, искрилось и шипело, как электричество между нами, сжигая кислород в номере, как топливо.

Пристальный взгляд, мерцающий между жаром и чем-то совершенно невеселым, он положил мою серьгу в карман пиджака и поставил локти на колени.

— Видимо, бедра первых свиданий. Все Американские девушки несвойственные, как ты?

С таким же успехом он мог бы просто назвать меня легкой. Возмущение шевельнулось внутри, но я подавила его. По какой-то причине он пытался меня разозлить. Я знала, что он тоже чувствует эту связь, и я не хотела играть в игры — не с ним, не сейчас, и особенно не после того, как меня отвергла половина города.

Воздух наполнился беспокойным жужжанием, и я уронила подвеску, хватаясь за край комода.

— Ты можешь отрицать это сколько угодно, но мы оба знаем, что что-то есть.

Его глаза сузились.

— Ничего нет. Поверь мне, Мила, если и существует долго и счастливо, я никогда не буду твоим.

Он произнес мое имя так, словно я была юной, глупой, слишком незрелой, чтобы распознать что-то столь простое, как влечение. Если он целился в нерв, то попал в яблочко. Горечь опалила мои легкие, пока не вырвалась наружу в одном резком обвинении.

— Возможно, я и наивна, но лжеца я узнаю сразу.

Его пауза была единственным признаком удивления, вскоре сменившимся медленной улыбкой.

— Значит, в тебе все-таки есть огонь.

Во мне было столько огня, что он и понятия не имел. В течение многих лет он разжигался внутри, как вулкан, грохоча и давя на швы тесной одежды и ожиданий. Он был так близок к тому, чтобы вспыхнуть холодным потом.

— Осторожно.

Его предупреждение стало последней каплей. Он хотел увидеть огонь?

Да будет так.

— Если ты пришел сюда только для того, чтобы предостеречь меня, то убирайся.

Мои слова хлестали воздух в номере, высвобождение вибрировало под кожей с прохладным адреналином.

Его глаза затвердели, тени в них поднялись на поверхность.

— Никто со мной в таком тоне не разговаривает.

Он взорвал крышку бутылки, в которой я хранилась все эти годы. Теперь уже нельзя было остановить ответную реакцию. Даже внушительное и угрожающее присутствие на моем диване.

— Может, это и есть твоя самая большая проблема.

— Kotyonok, — усмехнулся он, мрачно забавляясь, — Ты так беспокоишься о моих проблемах, когда понятия не имеешь, в какое дерьмо вляпалась.

Я не знала, что он имел в виду, но понимала, что мне не понравилось, что он повернул это против меня. Он лжец в этой комнате. И мои следующие слова превратились в битву воли, заставляя его признать правду.

— Ты тоже это чувствуешь, — настаивала я.

— Нет.

Если это правда, то его не будет беспокоить, если я замерзну насмерть в этом холодном городе, не так ли? Мое расстроенное сердце послало взрыв энергии через меня. Я подошла к окну и распахнула его. Затем прошла мимо него с пальто, которое он купил мне, намереваясь выкинуть его. Но я не успела зайти так далеко. Он вскочил на ноги, вырвал пальто у меня из рук и швырнул на кровать.

— Хочешь поиграть? — его голос был похож на рычание. — Хорошо, мы поиграем.

Возможно, это и правда. Возможно, в Майами не учат самосохранению.

Он схватил меня сзади за шею, развернул и прижался губами к моим. Гнев все еще кипел во мне, и я толкнула его в твердую грудь, но с таким же успехом я могла бы попытаться сдвинуть стену.

— Не сопротивляйся, — грубо сказал он мне в губы. — Ты не выиграешь.

Я открыла рот, собираясь возразить, но он воспользовался этим, скользя языком внутрь. А потом я растворилась в сырости и жаре, всепоглощающая лихорадка извивалась и пульсировала в венах. Я поднялась на цыпочки, давай ему полный доступ, прижимаясь к нему всем телом. Я задыхалась, сжимая в кулаках его пиджак, притягивая его ближе.

Он застонал и скользнул руками по моим бедрам. Я издала протестующий звук, когда поняла его намерение. Я была гибкой, но высокой— я не была легкой — и это было невероятно сексуально, с какой лёгкостью он поднял меня.

Обхватив его своими длинными ногами, я наслаждалась тем, как хорошо наши тела соединялись вместе. Он собственнически сжал обнаженную плоть моих бедер, издавая сердитый звук, будто он слишком много думал о них и был зол на меня за это. Ладонь скользнула под мое платье, схватив меня за задницу, когда он подвел нас к дивану и сел.

Я оседлала его бедра, наши рты оторвались, чтобы он мог стянуть платье через голову. Мягкий звук ткани, падающей на пол, замедлил наши стремительные движения.

Моя кожа покрылась мурашками, когда он посмотрел на меня. Кружева моих высоких носков, тонкие бретельки белых стринг, неглубокая впадина моего пупка и то, как моя грудь прижималась к краям моего подходящего бюстгальтера с каждым вздохом.

— Idealnaya[45], — грубо сказал он.

Он сжал мои бедра, ладони скользнули вверх. Тихий вздох вырвался из меня, когда давление его прикосновения отозвалось болью между ног. Он провел большим пальцем по желтеющему синяку на моей талии, его глаза горели яростью. Вся борьба во мне умерла, как ветерок против пламени, оставив на своем месте что-то тяжелое и мягкое.

Его нежная ласка обернулась вокруг моего сердца и притянула его к себе.

— Ты тоже это чувствуешь, — выдохнула я ему в рот.

Он прикусил мою нижнюю губу и ответил:

— Заткнись.

Но в этом не было никакого жара.

Он ласкал обнаженные изгибы моей задницы, кожа на коже разжижала каждый нерв внутри меня. Его губы спустились вниз по моему горлу к верхушкам грудей, и он прикусил кожу, прежде чем скользнуть грубой рукой под мой лифчик, сжимая плоть.

Удовольствие нахлынуло на меня, и я замурлыкала ему в шею.

— Pomni.[46] — Его губы прижались к моему уху. — Ti eto prosila.[47]

У меня не было времени, чтобы сосредоточиться на Русских словах, потому что он расстегнул мой лифчик и снял его. Моя грудь отяжелела, когда прохладный воздух коснулся ее, и мгновенная застенчивость подняла свою уродливую голову. Я не знала, что буду делать с этим мужчиной — выберусь ли я отсюда целой и невредимой или вообще захочу этого. Мысль о том, что я, возможно, вляпалась не в свое дело, вызвала у меня нервный трепет, но затуманенный, почти благоговейный взгляд его глаз, когда он провел большим пальцем по моему соску, придал мне уверенности.

Он наклонился и втянул сосок в рот. Я застонала, откинула голову назад и запустила руку в его волосы, сжимая их с каждым рывком. Влажный жар его рта потянулся между моих ног, когда он двинулся к другой, и пламя скрутилось низко в животе.

Мои груди были не более чем пригоршней, но он, казалось, не возражал против того внимания, которое уделял им. Он прижал мягкую плоть друг к другу, чтобы можно было кусать, лизать и сосать от одной к другой. Меня захлестнула такая горячая, такая неустойчивая волна, что я не знала, оттолкнуть ее или умолять никогда не останавливаться.

Быстрый фитиль пылал от тепла его рта к влажному материалу между моих ног, который становился все более влажным и чувствительным с каждой секундой.

— Больше, — взмолилась я.

Он отпустил сосок царапая зубами и провел ртом вверх по моей шее.

— Чего ты хочешь?

Чего-нибудь.

Всего.

Я просто терлась о его эрекцию с отчаянным шумом.

А потом его рука оказалась там, где я нуждалась, сжимая мою киску и проводя большим пальцем по моему клитору.

— Этого?

Моя кожа загорелась, обжигая все вокруг, от ушей до кончиков пальцев ног.

Его большой палец скользнул под ткань моих стрингов, слегка потянув вниз.

— Snimi eto dlya menya.[48]

Я не знала, что он сказал и собирался ли вообще говорить по-русски, но потом он прижался губами к моему уху, переводя команду.

— Сними это для меня.

Дрожь пробежала по моим рукам, когда я спустила стринги вниз по бедрам, устраиваясь на его коленях, чтобы полностью снять их. Он выдохнул, его взгляд потемнел, когда он прикоснулся к самой интимной части меня. Желание закипело у меня в горле, когда он провел руками по моим бедрам, увлекая за собой носки.

— Вид твоих ног в то утро в моем кабинете заставил меня возбудиться.

Боже, как горячо. Я понятия не имела, что он сидит за своим столом со стояком. Он с самого начала находил меня привлекательной, и я наслаждалась этим знанием.

Я прижалась губами к его губам, хотя он подчинился лишь на мгновение, чтобы снова взглянуть на мое тело. Я была совершенно голая, а он даже не снял пиджак. Это было похоже на такой грязный поступок в гостиничном номере средь бела дня.

— Ты кончаешь на всех своих первых свиданиях? — спросил он, прищурившись на жар моего тела.

Я была честна с ним до сих пор — я могу также принять это полностью.

— Никто больше не заставлял меня кончать.

Мгновенная пауза была моим единственным предупреждением, прежде чем он схватил меня за волосы, и у меня вырвался вздох, когда он потянул мою голову назад за конский хвост. Я задыхалась, не сопротивляясь безжалостной хватке, которая удерживала мою шею под углом к потолку.

— Не лги мне.

Я боролась с агрессивным захватом словами.

— Это ты лжешь, а не я.

Спустя секунду он ослабил хватку на моих волосах, но когда его губы скользнули вниз по моей шее, я поняла, что он мне не поверил. Его ладонь прижалась к моему клитору, прилагая наименьшее количество трения. Его рука была грубой, и я не нуждалась во многом. Я прикусила губу, сдерживая стон.

Возможно, Картер мог бы заставить меня кончить, если бы его руки не были мягче моих, но, если подумать, то скорее всего, нет. По сравнению с этим я не испытывала ни капли страсти к Картеру.

Ронан посмотрел на свою руку между моих ног и грубо сказал:

— Я могу установить таймер и довести тебя до оргазма меньше чем за тридцать секунд.

— Ты нуждаешься в трофее?

Он схватил меня за подбородок и притянул к себе.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне правду.

Судя по его голосу и тому, как крепко он сжал мои щеки, он ожидал, что я успокою его измученную душу в следующие две секунды. Он скрывал правду, но требовал ее от меня. Какая ирония. И раздражение. Его ладонь двигалась извилистым движением по моему клитору, и разочарование клокотало внутри. Он играл со мной, и я потеряла терпение.

— Ладно. Хочешь знать правду? — рявкнула я. — Если ты не доведёшь меня до оргазма в ближайшие тридцать секунд, я найду кого-нибудь другого, который сделает это.

Его рука замерла, и через секунду, которая растянулась, как тау, низкий смешок вырвался у него. Утечка темноты, которая испортила любой юмор в нем, подняла волосы на моих руках.

— Такая сладкая, а потом вся в огне…

У меня перехватило дыхание, когда он прикусил мой подбородок, и когда его глаза поднялись на меня, они были наполнены такой силой, что украли у меня тепло. Я вздрогнула, когда он провел большим пальцем по моим губам.

— Начинай отсчет, — приказал он.

— Что? — выдохнула я.

— Считай.

Он просунул два пальца сквозь мою влагу и погрузил их внутрь меня. Я выгнула спину, впиваясь ногтями в его плечи и издавая стон от удовольствия и легкой боли. Это было грубее, чем все, к чему я привыкла, но, казалось, это только разожгло во мне огонь.

— Блядь, — пробормотал он. — Считай.

— Тридцать… — выдохнула я. — Двадцать девять…

Экстаз разлился по моим венам, как удар наркотика — ошеломляющего, захватывающего дух наркотика — когда он скользнул своими толстыми пальцами внутрь и наружу. Он потер место глубоко внутри меня, горячее давление расширилось, и глаза закатились.

Ронан шлепнул меня по заднице, напоминая считать. Неожиданный шлёпок обжог мою плоть, но также послал вибрацию к клитору, который украл мою способность делать что-либо еще, кроме, как стонать у его шеи. Судя по грохоту, вибрировавшему в его груди, ему нравилась моя реакция, хотя шум закончился на циничной ноте.

— Используй слова.

В тот момент я не знала слов, поэтому покачала головой.

Следующая порка была не такой приятной. Это было огненное копье, от которого у меня перехватило горло, а в глазах появился холодный блеск. Я подумала, что он хочет улыбнуться, но он не улыбнулся; он только продолжал медленно трахать меня пальцами, пока раздражение в моем взгляде не сменилось похотью.

Когда мне удалось сказать двадцать пять, он успокоил ожог на моей заднице ладонью, разжижая каждый мускул в моем теле, а затем проглотил вздох с моих губ. В поцелуе не было изящества, пока я терлась о его руку, тяжело дыша в его рот. Надвигающаяся разрядка скрутила мой позвоночник, а я еще не дошла до двадцати.

Он никогда мне не поверит, если доведёт меня до оргазма меньше чем за десять секунд.

Холодный пот выступил под моей кожей, и мои ногти впились в его мышцы, когда я попыталась удержать его так долго, как только могла.

Он ущипнул меня за шею.

— Malen’kaya lgunishka.[49]

— Двадцать…

Я задрожала, румянец под поверхностью угрожал вырваться наружу. Он даже не вкладывал в это много усилий, будто знал, что ему это не нужно, чтобы одержать победу. Это я оседлала его пальцы. Это было против моего конечной цели, но я прошла способность заботиться. Я была такой мокрой, что не чувствовала никакого сопротивления. Влажность стекала по его руке и моей ноге.

— Ты навела беспорядок, kotyonok.

Слова застряли между стиснутыми зубами.

— Прости…

Вздох прервал мои извинения, когда его пальцы резко дернулись, прижавшись к точке, которая заставила меня увидеть звезды.

— Пятнадцать, — грубо напомнил он мне.

Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.

Его большой палец надавил на клитор, а другой скользнул внутрь. Дополнительное давление выкинуло меня через обрыв. Вспыхивающие искры жара взорвались, зрение затуманилось, а сердце заколотилось, не отставая от обжигающей крови, пульсирующей во мне.

Его пальцы медленно двигались, входя и выходя из меня, пока я переводила дыхание и звон в ушах затихал. Он не убирал руку, пока не выжал из меня последний пульс. Томное тепло разлилось по моему телу, насыщая так, как я никогда раньше не испытывала.

Пятнадцать бездыханных секунд.

Он победил, а мне было все равно.

Я поцеловала его в шею, издав тихий звук одобрения.

От мужчины так приятно пахло, так мужественно и не похоже на дорогой одеколон Carter. Пьянящий запах ударил меня, как укол допамина.

— А теперь она такая милая.

Его голос был мягким, но сдержанным. Он отвернулся от меня, словно хотел, чтобы я перестала его целовать. Я была слишком под кайфом от его жара и пост оргазмического блаженства, чтобы остановиться.

Я провела пальцами по его эрекции, наслаждаясь плотным, твердым ощущением его тела. Моя рука двигалась по собственной воле, ощущая каждый сантиметр, в то время как губы и зубы дразнили линию вниз по его шее. Вскоре он с шипением выдохнул и схватил меня за запястье, останавливая.

— Я больше ничего не могу тебе дать, если только мы не собираемся трахаться.

Ох.

Нерешительность вернулась к жизни.

Была ли я готова к этому? Это займет немного времени. Я могла бы расстегнуть молнию на его брюках, и он вошел бы в меня в считанные секунды — это было бы так просто. Но что-то меня удерживало. Тот факт, что он не хотел признаваться, что тоже чувствует эту связь. Моя гордость не позволила бы ему получить от меня все, не отдав взамен частичку себя.

Мои глаза встретились с его, и я знала, что он видел сопротивление. Испустив вздох удовольствия и разочарования, он поцеловал меня в губы, а затем отодвинул меня от себя и встал. Голая и замерзшая, с ягодицей, которая все еще пылала, я смотрела, как он идет к двери.

— Ешь, — потребовал он и ушел, даже не взглянув на меня.

Глава 11

Мила

Zemblanity — неизбежное открытие того, чего лучше не знать.

Я шла по проходу, набивая руки закусками: попкорном, чипсами, чем-то сладким и соленым. Очевидно, я заедала свои чувства, и женщина за прилавком осуждала меня всю дорогу.

Я проигнорировала ее, схватив бутылку содовой со вкусом огурца, запивая все это.

После вчерашней ночи неотвратимая участь вернуться домой и надеть бриллиантовое кольцо Картера терзала каждый мой нерв, но я не могла просто бросить свою жизнь навсегда. Не ради города, который меня не принял. Даже не ради мужчины, заставившего меня почувствовать это впервые в жизни.

Я не была настолько наивна, чтобы поверить, что смогу удерживать внимание Ронана больше недели. Мысль о том, что я больше никогда его не увижу, уже жгла мне грудь, как раскаленный уголь. Насколько будет ужасно, если я отдам ему свою девственность?

Мне нужно было домой.

Это единственная прочная вещь, которая у меня имелась.

Я бросила свою ношу на прилавок. Кассирша выглядела совершенно не впечатленной моими покупками, но не сказала ни слова.

Я расплатилась одной из своих последних рублевых купюр, планируя в ближайшее время сходить в банк. Я больше не могла жить на щедрость Ронана. Это больше не казалось правильным.

Выйдя за дверь, я столкнулась с кем-то.

— Izvinite pozhaluysta[50], — извинилась я, нагибаясь, чтобы поднять выпавший из пакета шоколадный батончик, но замерла, когда татуированные пальцы добрались до него первыми.

Я была более чем знакома с руками Ронана, и это были не его руки.

Ледяной вздох вырвался у меня, когда я подняла взгляд на лицо мужчины. Тот же самый человек, которого я видела дважды. Его холодные глаза коснулись моей кожи, распространяя иней под одеждой.

— Вы должны быть более осторожны, — сказал он с сильным Русским акцентом.

Я судорожно сглотнула.

— Конечно. Прошу прощения.

Он посмотрел на шоколадный батончик в своей руке, держа его собственнически. Мое сердцебиение застряло в горле, ноги примерзли к тротуару.

— Поздновато для такой юной девушки, — протянул он и, обвив меня взглядом, добавил: — Такой красивой.

Было только половина десятого, но солнце уже давно село. Наружные огни круглосуточного магазина сияли так ярко, что казались почти ослепительными, но страх окутал меня, как тень.

— Видишь ли, в это время на улице бродят плохие люди. — его внимание было приковано к шоколадному батончику, который он не спеша открывал. Он откусил кусочек, и его взгляд встретился с моим. — Мы же не хотим, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое, правда?

Я отрицательно покачала головой.

— Тогда продолжай. — он жестом велел мне уйти с шоколадным батончиком, но я уже уходила, чувствуя, как его взгляд ползет по моей спине. — Приятного аппетита… Мила.

Навязчивый звук моего имени на его губах сжал легкие.

Я бесцельно шла по улице, не в силах избавиться от дурного предчувствия, которое коснулось моей кожи. Это вечер пятницы, и многие люди вышли, но толпа мало что сделала, чтобы успокоить мое беспокойство.

Остановившись у уличного банкомата, мне посчастливилось увидеть такси, высадившее кого-то перед кинотеатром, и проскользнуть на заднее сиденье, прежде чем он успел включить табличку «свободно».

Водитель изрыгал множество жалоб по-русски — что-то насчет того, что он занят на ночь и его мать, — но когда я протянула ему пачку денег, он закрыл рот. Он раздраженно наблюдал за мной в зеркало заднего вида, когда я дала ему неопределенные указания, как добраться до ресторана Ронана. Взволнованная, я упомянула полное имя Ронана, будто это могло помочь, и, как ни странно, это помогло.

Раздражение исчезло, водитель посмотрел на меня так, словно у меня только что выросли рога.

— Vy uverenny?[51]

— Da?[52]

Он пробормотал что-то по-русски, что прозвучало как «ненавижу эту работу», прежде чем завести машину.

Дрожащими руками я набрала номер Ивана. Моя кожа горела от нетерпения, когда он звонил и звонил, а затем, наконец, перешел на голосовую почту.

— Иван… — начала я, чувствуя, как у меня перехватило горло. — Я не понимаю, что происходит, но думаю ты прав. Думаю, что кто-то может следить за мной. Прости, что не поверила тебе… — я сглотнула. — Я… я встретила мужчину. Его зовут Ронан, и он владеет рестораном. Я отправляюсь туда прямо сейчас. Я напишу тебе адрес, когда приеду. — мой голос дрогнул. — Мне страшно, Иван.

Я не знала, что еще сказать, поэтому положила трубку.

Водитель умчался, как только я вышла, и захлопнул дверцу, вероятно, торопясь домой к своей матери. Ресторан окутала тьма. Он выглядел закрытым, но дверь не была заперта, поэтому я толкнула ее и вошла внутрь.

Бармен настороженно наблюдал за мной с полотенцем через плечо, пока мыл стаканы. Костя сидел на стуле рядом с прихожей, держа в руке телефон. Увидев меня, он вперил в меня тяжелый взгляд.

— Ронан здесь? — спросила я.

Он задумчиво смотрел на меня в течение некоторого неудобного времени, тишина зудела под моей кожей, а затем он молча указал на коридор. Бармен произнёс резкие проклятия. Двое мужчин обменялись несколькими словами, но я больше ничего не расслышала.

Я прошла мимо кухни, пустой и темной. Остановившись перед кабинетом Ронана, я увидела, что он тоже пуст, хотя несколько мужских голосов долетели до моих ушей из коридора. Холодок беспокойства вернулся, свернувшись в животе, когда я заставила свои ноги идти на звук. Дверь в заднюю комнату была приоткрыта, и я осторожно приоткрыла ее.

Мое сердце остановилось.

Мужчина сидел на металлическом складном стуле, его руки были связаны в запястьях, которые лежали на столе перед ним. Его лицо было черно-синим, белая футболка вся в крови. Мой желудок скрутило, но смятение и ужас превзошли головокружение, которое пыталось затянуть меня вниз.

Альберт прислонился к задней двери, курил сигарету и со скучающим видом наблюдал за происходящим. В комнате были и другие мужчины, но я видела только Ронана.

Он сидел, упершись локтями в колени, и водил пальцем по острому лезвию ножа. Он что-то говорил, тихо и по Английски. Его голос звучал иначе, чем когда он говорил со мной. Он был пропитан тьмой и трепетом; голос, который расцветал от похоти, боли и контроля. Сквозь стук крови в ушах я разбирала его слова, складывая их вместе, как головоломку.

Это оживший кошмар.

Ронан спрашивал, действительно ли кому-то нужен мизинец. Это прозвучало как риторический вопрос, но несколько человек подхватили его.

— Он может забыть размер своего члена без пальца, сравнивая его.

— Его жена будет скучать по шокеру, — сказал один из них, вызвав сердечный смех по всей комнате.

Ронан улыбнулся.

— Думаю, ей придется искать в другом месте.

Мое зрение затуманилось, ужас подступил к горлу, когда он встал и ударил ладонями по столу.

— Какие-нибудь последние слова десятипалого мужчины?

Мужчина стиснул зубы.

Ронан усмехнулся.

— Да будет так.

С быстрым блеском серебра мизинец мужчины скатился со стола и упал на пол с тошнотворным шумом. Его болезненный стон не заглушил мой вздох ужаса.

Темный взгляд Ронана остановился на мне.

Я не могла дышать, парализованная бессердечным, жестоким блеском его глаз, когда он вытирал кровь с ножа о брюки. Горячий прилив адреналина зажегся во мне.

Я побежала.

Зная, что в конце коридора сидит мужчина, я резко свернула направо в темную кухню, заползла за стойку из нержавеющей стали и прижалась к ней спиной. В коридоре послышались тихие шаги, они приближались. По щекам потекли слезы. Я прикрыла рот рукой, сдерживая рыдание.

Страх сжал легкие, заглушая каждый вздох, прежде чем я смогла вдохнуть.

— Kotyonok, — передразнил он, и откуда-то из темноты донеслось нежное ласковое слово.

Он не включал свет, и я знала, что это потому, что он наслаждался этой извращенной игрой в прятки.

Я отползла подальше от его голоса.

Теперь я могла видеть свет от служебной двери, ведущей к бару. Моя грудь двигалась вверх и вниз в предвкушении. Без предупреждения я вскочила на ноги и побежала к нему, но не успела выбраться из темноты, как сзади меня схватили чьи-то руки.

Рука Ронана закрыла мне рот, заглушая крики, в то время как я боролась с его железной хваткой со слезами, заливающими мое зрение.

— Куда ты, kotyonok? — его угрожающие слова прижались к уху. — Вечеринка только начинается.

Острая боль пронзила мою шею сзади.

А потом тяжесть потянула мое сознание вниз, вниз…

Пока все не погрузилось во тьму.

Часть 2

ХОТИТЕ ПОИГРАТЬ С ДЬЯВОЛОМ?

— Анонимно

Глава 12

Ронан

Faodail — удачная находка.

Я бросил пустой шприц на пол, когда ее тело обмякло в моих руках. Я держал укол в кармане с тех пор, как она столкнулась со мной в свою первую ночь здесь, ожидая подходящего момента, чтобы использовать его.

И это был чертовски неподходящий момент.

Гнев послал волну жара через меня, когда я обернул руку вокруг ее ног и поднял ее, ее длинный светлый хвостик безжизненно свисал. Под пальто на ней была богемная юбка с разрезом до бедер и какая-то блузка, не доходившая до пупка. Так непрактично для Русской зимы.

Как всегда.

Ее голова повернулась ко мне, на щеках остались мокрые следы слез. Я отвел взгляд от ее лица и повернулся, чтобы увидеть Альберта позади, на его осторожном взгляде на девушке в моих руках. Он был бесстрастен, как лед, но я мог только предположить, что едва заметный взгляд в его глазах был оговоркой о том, что я могу сделать с ней.

— Я возьму ее, — сказал он.

Я был в этом уверен.

Раздражение вспыхнуло в моей груди.

— Ты пойдешь и разберешься с Адамсом. Там кровь по всему полу.

Я никогда не говорил ему мыть полы, но тот факт, что он хотел защитить эту девушку от меня… ну, это меня разозлило. Она была моей до поры до времени, и я буду делать с ней все, что захочу.

Его пристальный взгляд снова коснулся ее, прежде чем он безмолвно подчинился.

Альберт был предан мне до мозга костей, принимал на себя мои пули. Но с тех пор, как Мила переступила порог Москвы, я понял, что не могу доверить ей никого из своих людей. Первому мудаку было приказано только напугать ее до моей двери, а не взглянуть на нее и решить изнасиловать. Мой моральный компас может быть направлен на юг, но что-то ощущалось… неуместным в похищении избитой девочки-подростка с сотрясением мозга. Я гордился тем, что я честный человек, поэтому, естественно, нападавший плавал в Москве реке без единого зуба или пальца, которые можно было бы опознать.

— Андрей, — сказал я, проходя мимо него в заднюю комнату.

Он вытащил зубочистку изо рта и последовал за мной к машине в переулке. Я положил Милу на заднее сиденье. Ее юбка задралась, обнажив слишком много сантиметров гладких, подтянутых бедер. У девушки досадная проблема с брюками. Вместо того чтобы наслаждаться этим зрелищем, я испытал непреодолимое желание потянуть ткань вниз и задался вопросом, не было ли это человеческой порядочностью. Появилась легкая тошна.

Хлопнув дверью, я повернулся к Андрею.

— Убей любого, кто хотя бы взглянет на нее.

Он сунул эту дурацкую зубочистку обратно в рот, его внимание было приковано к ногам девушки через окно машины.

Я стиснул зубы.

— Это касается и тебя. У меня есть дела поважнее, чем смотреть, как ты вышибаешь себе мозги.

Он коротко кивнул мне и отвел взгляд от окна.

Я вернулся в дом и подошел к Косте, который сидел на стуле в конце коридора, не отрываясь от телефона. Я остановился рядом с ним и увидел, что он играет в Candy Crush. Ублюдок был так поглощен своей маленькой игрой, что подпрыгнул, когда я заговорил.

— У тебя там четыре конфеты.

Он осторожно посмотрел на меня.

— Gde?[53]

— Там. — Я указал на них.

Он положил красную конфету на место и проглотил.

— Спасибо, босс.

— Без проблем.

Затем я ударил его кулаком в лицо.

Он отлетел назад на пол. Я отшвырнул стул в сторону и наступил на его телефон, услышав, как он треснул, когда я шёл к нему. Схватив его за рубашку, прежде чем ударить снова, я с благоговением ощутил ожог в костяшках пальцев.

— Тебе лучше иметь хорошую гребаную причину, чтобы позволить ей вернуться туда, — прорычал я по-русски.

Из носа у него хлынула кровь.

— Она ядовитая. Совсем как в рассказах ее матери.

— Не очень хорошая причина.

Я выхватил из-за пояса пистолет и приставил дуло к его голове.

Он напрягся.

— Ты слишком долго играешь с ней. Мы все видим, что она вонзает в тебя свои Михайловские когти.

Да, возможно, я позволил этому продолжаться слишком долго, но я принимал чертовы решения здесь.

— Мы? Кто еще приложил руку к ее приходу сюда сегодня?

Он заколебался, и мой палец напрягся на спусковом крючке.

— Василий, — выпалил он. — Он только напугал ее.

По моей спине поползло раздражение. Я терял терпение с моими людьми, когда дело касалось этой девушки. Но больше всего меня бесило то, что никто, кроме меня, не имел права ее пугать.

— Ты думаешь, что справишься с моей работой лучше меня? — спросил я.

Ему пришлось бы убить меня, чтобы сделать это, и мы оба знали, что в этой битве он никогда не победит.

Он стиснул зубы.

— Паша был моим братом.

Печальная правда заключалась в том, что я забывал имя ребенка, когда мои пальцы находились глубоко внутри Милы.

Возможно, она была ядовитой.

У меня была изрядная доля красивых девушек, но эта… как будто ее тело было создано только для меня. К несчастью, под этой всеамериканской внешностью черлидерши скрывалась реклама Вудстока. Я ничего не имел против свободной любви, но было бы преуменьшением сказать, что я не из тех, кто разбрасывает повсюду знаки мира.

Мой таксист-наркодилер узнал Милу через несколько минут после того, как она вышла из аэропорта. С тех пор я научился множеству ее нелепых достижений: выпускница, капитан команды поддержки, волонтер приюта для бездомных. Она даже организовала сбор средств для спасения горбатых китов, когда ей было пятнадцать. Если это не рисовало ясной картины, она была признана «наиболее вероятной для получения Нобелевской премии» в своей престижной средней школе.

Бог смеялся надо мной, когда доставил мою месть прямо в мои руки, завернутую в идеальную, экологически чистую упаковку. Хотя, должно быть, он не учел, что Мила практически умоляла меня воспользоваться ею.

С того момента, как она набросилась на меня, хватая мою рубашку в кулаках с невинным отчаянием, будто я единственный, кто мог дать ей это, это вызвало глубокий, нервирующий огонь в моем паху. Я бы солгал, если бы сказал, что это не повлияло на мои решения.

Я презирал то, как сильно хотел трахнуть дочь Алексея, но еще больше ненавидел, когда меня макали в мое дерьмо.

— Убирайся с моих глаз. — Я оттолкнул Костю от себя. — Ты мне противен.

Он поднялся на ноги, вытер кровь тыльной стороной ладони и исчез за дверью. Засунув оружие за пояс, я скинул злость с плеч и вернулся в заднюю комнату.

— Альберт. — Я щелкнул пальцами. — Пошли отсюда.

Он поднялся с корточек и бросил на пол окровавленную тряпку.

Выйдя на улицу, я скользнул на заднее сиденье рядом с Милой, и когда я приспособился к пространству, ее голова опустилась мне на колени. У нее уже несколько дней волосы были цвета пшеницы и лета. Я потянулся, запуская пальцы в ее конский хвост, но остановил импульс, поняв, о каком нелепом дерьме я только что подумал. Когда мне перевалило за тридцать, я стал отвратительно сентиментальным.

Длинные светлые ресницы покоились на щеках, не тронутые макияжем. Пухлые, приоткрытые губы. Она выглядела невинной и уязвимой — но так же выглядела и ее мать, которая была настоящим ядовитым плющом, известной своим голосом, хотя и печально известной своими садомазохистскими действиями.

Какой бы наивной ни казалась Мила, она была достаточно проницательна, чтобы увидеть меня насквозь и процитировать «Ворона».

Очень жаль, что ее мягкое сердце — это ее падение.

Ее дыхание стало немного поверхностным, и моя грудь сжалась от мысли, что я ввел ей слишком много эторфина. Я ударил ее по щеке. Она вздрогнула, будто ее сон был потревожен, и неприятное ощущение исчезло.

Мне наплевать на эту девушку.

Мне просто не нравилось убивать женский пол.

Хотя, после того как мы с братом только и делали, что смотрели, как наша мать давится собственной блевотиной, это было не совсем странно. Некоторые девушки заслуживают смерти. Особенно моя мать. И Мила, если уж на то пошло.

Альберт отвез нас в дом за городом. Это было в лучшем случае в часе езды, и я задавался вопросом, что будет делать моя любимица, если она проснется до того, как мы приедем. Будет ли плакать, умолять? Или покажет свои Михайловские цвета?

Досадуя, что не могу выяснить это сейчас, я почти пожалел, что накачал ее наркотиками. Но у меня не было терпения для истеричной девушки в моей машине. Это было успокоительное или удушье, пока она не потеряла сознание. Последнее было менее надежным, и что-то во мне не очень-то успокаивалось при мысли, что я услышу, как она борется за дыхание, — хотя любой отпрыск Алексея заслуживал этого и даже большего.

Я выгнал его из Москвы в прошлом году. В этом городе мог быть только один правитель, а мне не хотелось делиться. Я предполагал, что он пойдет зализывать свои раны в другом месте, но этот ублюдок был безнадежным неудачником. Изуродованное тело Паши появилось на моем пороге три месяца назад. Я увидел красное. Моя кровь все еще горела при одной мысли об этом. Это огонь, который нельзя было потушить, пока я не заполучу голову Алексея.

Я не думал, что в нем есть хоть капля любви, но он должен заботиться о своей дочери, если тайно воспитывает ее в Америке. Как только он уступит, она сможет уползти домой. А до тех пор…

— Moy kotyonok. — Я провел большим пальцем по ее приоткрытым губам. — Я же говорил, что этот город съест тебя живьем.

Я просто не сказал ей, что мне принадлежит Москва и всё, что в ней есть.

Глава 13

Мила

Morosis — максимально глупые глупости.

Во рту у меня пересохло. Прядь волос щекотала щеку. Я протянула руку, чтобы почесать, но смятение затуманило мой разум, когда мои руки отказались двигаться.

Я открыла глаза, моргая от света, идущего от телевизора в темной и незнакомой спальне. Сердце дрогнуло, когда я увидела свои запястья, привязанные к подлокотникам деревянного стула. Я дернула за веревки, но тихий стон заставил меня посмотреть на телевизор на комоде. Я смотрела на сцену, разыгрывающуюся перед моими глазами, и отвращение подступало к горлу.

Стон на экране исходил от меня, когда я сидела голая на коленях Ронана, объезжая его руку.

Он записывал нас.

Видео было снято с высокого угла моего гостиничного номера, на камеру, которая могла быть там на протяжении всего моего пребывания. Унижение скрутило мой желудок и сердце, как выжатую тряпку, когда я смотрела, как кончаю и дрожу рядом с ним.

Затем видео снова начало проигрываться.

Мне нравился Ронан.

Мне было не все равно.

А он просто использовал меня.

Слезы застилали глаза, пока я отчаянно дергала веревки на запястьях, пытаясь освободиться от них. Я замерла, когда чье-то тяжелое присутствие сказало мне, что я больше не одна.

Ронан стоял перед дверью, луч света веером проникал в комнату из коридора. Его глаза, широкие плечи, черное на черном его дорогой одежды — они поглощали тени в комнате.

Тьма, и больше ничего.

Я назвала это в самом начале. Что-то внутри меня всегда знало об этом.

— Ты не сделаешь ничего, кроме того, что навредишь себе. Я научился завязывать узлы в тюрьме.

Безразличие в его голосе проникло в мои вены, замораживая кровь изнутри. Я напряглась, когда он подошел ближе, его взгляд метнулся к телевизору, чтобы посмотреть, как я двигаюсь у него на коленях.

— Видео, где ты двигаешься на моем члене, было бы лучшим, но, несмотря на это, ты делаешь хорошее шоу, kotyonok.

Это не тот человек, с которым я познакомилась на прошлой неделе. Теперь я поняла, что «великодушный» мужчина не что иное, как ложь. Только больной мог прикасаться ко мне, ласкать меня, зная, что я всего лишь пешка в этой запутанной игре. Я была такой глупой. Глупой, наивной девчонкой, попавшей прямо в лапы монстр.

Я вздрогнула, когда мышцы напряглись, все еще чувствуя острую боль в затылке от того, чем он меня уколол.

— Что ты мне дал? — выдохнула я дрожащим голосом.

Он прислонился к комоду и скрестил руки на груди, его плечи почти полностью закрывали свет от телевизора. Только вчера я нашла его размеры и силу привлекательными. Теперь же это пугало меня.

— Эторфин.

Это звучало знакомо, и я переместилась туда, где я слышала об этом: шоу Декстер. Это то, что он использовал, вырубая своих жертв, прежде чем пытать их. Образы пил и отрубленных конечностей заставили мои вены вздрогнуть, особенно когда я вспомнила, как Ронан без всяких угрызений совести отрезал человеку палец.

Если у него было безумное желание изувечить меня, зачем ему понадобилось записывать нас? И если он работал секс индустрию, то почему так долго пил вино и обедал со мной? У него было множество возможностей похитить меня, включая первую ночь, когда я спала в его кабинете.

Ничто не имело смысла, и неизвестность распространяла лед через меня.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я.

— Такой сложный вопрос, — сказал он, глядя на что-то маленькое, что вертел между пальцами. Я знала, что это моя серьга в форме сердца. — Как ты думаешь, чего я от тебя хочу?

Я уставилась на него, пульс неуверенно забился.

— Ты действительно понятия не имеешь, — протянул он, и его глаза загорелись весельем. — Очевидно, они не делают девушек такими умными, как раньше.

Я была глупа. Я знала это, и приняла. Но услышав это из его уст, я ощутила вспышку огня.

— Просто скажи мне, чего ты хочешь, больной, — огрызнулась я, дергая веревки на запястьях.

Вспышка его глаз пронзила темноту, когда он отодвинулся от комода, и я не смогла сдержать дрожь, когда он схватил мое лицо. Его голос был низким и мягким, и это напугало меня больше, чем если бы он закричал.

— Следи за тем, как ты разговариваешь со мной, или скоро узнаешь, насколько я действительно болен.

Мое дыхание дрожало, но я выдержала его взгляд.

Русская рулетка.

Одно моргание, и я была бы мертва.

Может, это была бы более быстрая смерть, чем то, что он приготовил для меня.

Его глаза предупреждали: «Не играй в игры, в которых не можешь победить».

Мои говорили: «Это не игра. Это ад».

После напряженной паузы он отпустил меня.

— Ты, Мила, всего лишь средство для достижения цели. Не скажу, что мне это не доставляет удовольствия. — его взгляд метнулся к телевизору, когда мои стоны стали громче. — Такой восторженный kotyonok.

Мой желудок скрутило, но еще хуже, сердце болело, будто его вырвали из груди. Я влюбилась в этого мужчину. Я заботилась, вожделела, чувствовала. Я закрыла глаза, когда смех мадам Ричи выполз из темных уголков сознания, заставляя вздрагивать мой пульс и волосы на руках.

Я напряглась, чувствуя, как он обошел вокруг моего стула.

— Честно говоря, я ожидал большего от дочери Алексея. Я почти разочарован тем, как легко это было.

Я открыла глаза.

— Дело в моём отце.

Он усмехнулся, и от этой вибрации у меня по спине побежали мурашки.

— Вручите девушке медаль.

Ронан положил руки на спинку моего стула, заключая меня в клетку, и смотрел, как я трахаю его пальцы на экране. Мягкий звук моего дыхания и мои записанные стоны заполнили комнату.

Он наклонился ко мне, и его голос зазвучал у меня над ухом.

— Интересно, что бы подумал твой отец, если бы увидел это.

Отвращение зажгло вены. Он не мог быть настолько извращенным.

— Ну что, узнаем?

Когда он поднес к моему лицу сотовый телефон, мое сердце упало при виде его сверкающего белого корпуса. Он был моим. Я думала, что он давно исчез вместе с моим пальто, но теперь я знала, что он всегда был у него.

Он нажал на черновик сообщения, написанного моему папе, показывая мне видео в текстовом поле.

Это было не по-настоящему.

Это не могло случиться со мной.

Паника разрасталась в легких, царапая и кусая плоть. Я сжала подлокотники так сильно, что стало больно.

— Пожалуйста, не надо, — взмолилась я.

Его большой палец завис над кнопкой отправки.

— Что ты сделаешь для меня?

Я поняла намек в его голосе. Слезы текли по моим щекам, грудь тяжело вздымалась от невозможности ситуации. Я разрывалась, но знала, что даже отдать своё тело будет лучше, чем, если папа увидит это видео.

— Все, что угодно! — воскликнула я. — Я сделаю все, что ты захочешь.

— Проблема в том, — тихо сказал он, уткнувшись лицом в мои волосы, — Что я уже все это видел. — его слова стали холодными и небрежными. — Новизна уже износилась.

Одним нажатием его пальца, звук отправки сообщения достиг моих ушей.

Мое сердце упало на пол, и я едва услышала бесцветное «упс», которым он издевался над моим ухом, будто это был просто несчастный случай, прежде чем отстраниться от меня.

Кислота подступила к горлу, а потом я наклонился и выблевала все содержимое желудка на персидский ковер.

Он опустился передо мной на корточки и большим пальцем стер с моей нижней губы каплю блевотины.

— Что мне с тобой делать, kotyonok?

Он больше не был загадкой, одетый в Versace, независимо от крови на его брюках и моей блевотины на его руке. Он был монстром, одетым как джентльмен.

Я посмотрела на него полными слез глазами и произнесла два слова, которых никогда раньше не произносила.

— Ненавижу тебя.

Он улыбнулся.

— Это заняло у тебя слишком много времени.

Меня трясло от унижения.

— Зачем ты это делаешь?

И точно так же его веселье исчезло, сменившись безжалостным взглядом, который высосал все тепло из комнаты. Он вытащил телефон из заднего кармана и сунул мне в лицо. Я с отвращением повернула голову к фотографии на экране, но он схватил меня за щеки, удерживая на месте.

Я крепко зажмурилась, образ все еще горел в моем мозгу.

Кровь. Так много крови.

Изуродованная плоть.

Безжизненные глаза.

Он был всего лишь мальчишкой.

— Твой отец не инвестор.

Я покачала головой, слезы текли по щекам. Я не верила, что мой папа был ответственен за… это. Этого не может быть.

— Мальчика звали Паша. Он был хорошим парнишкой.

Это все, что сказал Ронан, но я знала по его тону, что где-то в глубине черного сердца этого человека он заботился о нем.

Я открыла глаза. Несмотря на то, что это было совершенно необоснованно, учитывая обстоятельства, я не могла не ощущать сострадания к этому мальчику.

— Мне жа…

Я не успела закончить фразу, потому что он ударил меня по лицу. Это не было сильно, но, тем не менее, это повернуло мою голову от удивления. Меня никогда в жизни не били, и это действие ошеломило меня до потери дара речи.

— Я уже говорил тебе, что с извинениями покончено, — резко произнёс он.

В его заднем кармане зазвонил телефон. Ронан наблюдал за мной, позволяя ему звонить и звонить, прежде чем он поменял сотовый в своей руке на мой. Он ответил на вызов по громкой связи и выпрямился во весь рост.

— Алексей, — сказал он. — Надеюсь, в Сибири хорошая погода.

— Если ты причинил вред моей дочери, я отрежу твой член и засуну его в глотку твоей шлюхи.

Голос моего отца прорезал комнату, как нож, такой резкий и чужой, что у меня по спине пробежал холодок. Мне показалось, что меня ударили в десять раз сильнее, чем Ронан ударил меня минуту назад.

Ронан усмехнулся.

— Творческий, как всегда, Алексей. К сожалению, как ты только что видел, мой член гораздо ближе к твоей дочери, чем там, где ты прячешься.

Мой взгляд остановился на татуировках на пальцах моего похитителя, и мой желудок похолодел. У него есть люди, выполняющие его приказы, и он невероятно богат и, по-видимому, сидел в тюрьме.

Как называется Русская мафия?

Братва.

Это объясняло странных людей, которые приходили и уходили из нашего дома, секретность папы в его работе, его отказ впустить меня в Россию и Ивана. Это объясняло красную краску, просачивающуюся снизу… нет. Я не могла пойти туда. Это просто все объясняло. Все подозрения, которые у меня когда-либо имелись. Теперь его тайная семья ощущалась долгожданной передышкой.

— Она не имеет никакого отношения к нашим делам, — отрезал папа.

— Семантика, — сухо возразил Ронан, задумчиво глядя на меня. — Она может быть близнецом Татьяны. Должно быть, неловко, что ты трахнул женщину, которая выглядела точно так же, как она.

Единственный, кто вызывал неловкость, был этот бессердечный ублюдок.

— Мила совсем не похожа на свою мать.

— Теперь я в это верю, — протянул Ронан, прислоняясь к комоду. — Я слышал, что она была садисткой сукой.

У меня перехватило горло.

Он лгал. Так должен был лгать. Хотя я не могла не вспомнить странную реакцию в ответ на ее имя, включая ужас Веры, когда она посмотрела на меня.

Нет. Я не позволю ему разрушить память о моей маме — по крайней мере, память, которую я создала.

— Хватит, — проскрежетал отец. — Мы оба знаем, чего ты хочешь. Я обменяю себя на нее.

Понимание превратилось в ужас, от которого у меня перехватило дыхание.

— Нет, — выдохнула я.

Я знала, что Ронан сделает с моим отцом. Знала, что больше никогда его не увижу. Мысль о том, что придется идти по жизни в полном одиночестве, тяжелым грузом легла мне на грудь.

Я не знала о проступках папы — об этой тайной, ужасающей жизни, которую он вел, — но я не могла просто забыть, каким хорошим отцом он всегда был. Тот, что заплетал мне волосы в детстве вместо мамы, которой у меня никогда не было. Тот, кто читал мне сказки на ночь, целовал меня в лоб и называл своим маленьким ангелом.

— Мила.

В трубке послышался усталый вздох. Он не знал, что я слушаю, и сожаление смягчило его голос.

— Прости меня, папа, — всхлипнула я.

Глаза Ронана сузились.

— Мне не следовало так долго скрывать от тебя свою жизнь. Я только хотел, чтобы ты была в безопасности.

Может, поэтому он солгал о моей смерти в младенчестве и запер меня в Майами?

— Это не должно было касаться тебя, и я сожалею об этом. Просто знай, что я всегда любил тебя, Мила, что бы ты ни слышала обо мне.

— Пожалуйста, не делай этого, папа, — взмолилась я. — Он убьет тебя.

— Иван останется с тобой. Он позаботится о тебе.

Неприятное напряжение укорачивало кислород в воздухе.

Ронан провел большим пальцем по шраму на нижней губе, и что-то неясное промелькнуло в его глазах, но я не могла разглядеть это сквозь слезы.

— Это я во всем виновата! — воскликнула я.

— Нет, — резко ответил он. — Это я, и я беру на себя ответственность за это.

По его тону я поняла, что разговор окончен. Я прикусила губу, сдерживая ответ, пока не почувствовала вкус крови. Металлический привкус обычно заставлял мое кровяное давление падать, но в ужасе этой ситуации это не повлияло на меня.

Ронан нарушил молчание, его лицо было сухим.

— Для меня все это несколько мелодраматично.

До этого момента я не знала, что такое ненависть. Тугой комок разрушения раздулся в моей груди.

— Пришли мне координаты для обмена, — сказал папа.

Ронан молчал, с задумчивым и беспокойным блеском в его глазах, наблюдая за мной.

— Что, никакого злорадства? В отличие от тебя, Дьявол.

Мой желудок упал, и губы приоткрылись в осознании. Ронан усмехнулся, увидев выражение моего лица.

— Не смотри на меня так, будто я все выдумал. Я предпочитаю, чтобы девушка выкрикивала мое имя, когда я глубоко внутри нее.

Но я ошиблась. У дьявола не было красной кожи и раздвоенного хвоста. Он воцарился в Москве с грязным ртом, легкой улыбкой и змеей вместо сердца.

— Мы договорились? — резко спросил папа.

Ронан смотрел на меня в течение многих секунд, его холодный взгляд поднимал волосы на моих руках.

— Нет.

— Nyet?

— Я думаю, что сначала хотел бы поиграть со своим новым питомцем.

Я выдержала его взгляд, не желая показывать ему ужас. К счастью, он не мог видеть холодный пот под моей одеждой.

Папа стиснул зубы.

— Дотронься до нее и…

— И ты отрежешь мой член и засунешь его в глотку Нади, — закончил скучающий Ронан. — Я услышал тебя с первого раза.

Nadia?[54]

У дьявола была девушка. Интересно, он держит ее взаперти в подвале или это та оперная певица, которая играет Лизу?

— Если ты появишься в Москве до того, как я приглашу тебя, я отправлю тебе домой части тела твоей дочери в коробках FedEx. Ponimayesh?[55]

— Я отправлю тебя обратно в ад за это, Дьявол.

— Не могу дождаться, — ответил Ронан. — Мы скоро поговорим, Алексей.

Он закончил разговор прежде, чем папа успел ответить. Телефон тут же зазвонил. Он отключил его и уставился на меня тяжелым взглядом, от которого у меня по коже побежали мурашки.

— Ты так предана своему отцу, — холодно сказал он, хотя глаза его были темнее ночи. — Даже после того, что я тебе показал?

Я даже не хотела думать о том мальчике и, что с ним сделали. Это выворачивало мне желудок и заставляло сомневаться во всем. Но у меня не было времени обдумать все это, и прямо сейчас у меня два варианта: дьявол или мой отец. Выбор прост. Мой взгляд горел этим убеждением.

Его челюсть дёргалась.

— Похоже, в тебе больше крови твоей матери, чем я думал.

Я ненавидела то, на что он намекал, что она была кем-то еще, кроме почтенной мамой, которая умерла до того, как я узнала ее. Он лжец. Он лгал с самого первого момента, как я его встретила.

Мое тело напряглось, когда он подошел ко мне. Его тень была живым существом, которое проникло в мою грудь и украло дыхание из легких.

— Ты не должен этого делать, — сказала я ему.

— Опять ошибаешься, kotyonok, — сказал он, обходя мой стул. — Твой отец заплатит за сделанное. — я выдохнула, когда он потянул мою голову назад за конский хвост, его голос стал жестче. — Он будет чертовски потеть из-за того, что я делаю с его драгоценной дочерью. А когда я закончу с тобой, его голова украсит мою каминную полку.

Я судорожно сглотнула.

— Ты болен.

Он провел большим пальцем по моим губам, размазывая кровь от моего укуса.

— У каждого из нас свои пороки, так ведь?

Мои глаза горели несогласием.

— Malen’kaya lgunishka[56], — протянул он. — Я не забыл, как быстро ты набросилась на меня и на всю мою руку, если уж на то пошло. Ты сама сказала, что если бы не я, то кто-то другой. — его хватка в моих волосах усилилась. — Возможно, Альберт.

Меня затошнило.

Почувствовала слабость.

Я не знала, смогу ли пережить это.

— Теперь, когда формальности закончены, может быть, мы покажем твоему отцу, что будет дальше?

Я моргнула, когда его телефон оказался перед нами.

Дьявол был сардоническим и технически подкованным. Моя шея болела от его безжалостной хватки на хвостике, когда он позировал для искривленного селфи.

— Улыбнись в камеру.

Щелчок.

Глава 14

Мила

Machiavellian — злой, подлый, лживый.

— Ты могла хотя бы попытаться, — сказал Ронан, будто он был разочарован во мне, рассматривая фотографию, которую он сделал.

Этот человек был озабочен.

Дьявол ходящий по улицам Москвы.

Он положил телефон в задний карман и присел передо мной на корточки. Развязав веревки на моих запястьях, он рассеянно провел большим пальцем по шершавой коже под ними. Эти маленькие ласки убедили меня только вчера, что он заботился обо мне, но, может, это тепло было просто тайной, которую злодеи передавали друг другу, привлекая свою добычу, прежде чем растоптать их сердца.

— Твой отец такой же сумасшедший, как и ты? — спросила я без эмоциональным голосом.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Не уверен. Никогда с ним не встречался. Но если тебе от этого станет легче, то моя мать была такой же садисткой, как и твоя.

Мои глаза вспыхнули от негодования, но выражение его лица и тот факт, что он был достаточно близко, чтобы снова ударить меня, удержали мой ответ. В его взгляде светилось предупреждение, прежде чем он встал и выключил любительское порно по телевизору.

Я потерла запястья и поднялась, морщась от боли в мышцах, и осторожно наблюдала, как он прислонился к комоду, его внимание было сосредоточено на телефоне. Наверное, посылая эту дурацкую фотографию моему папе.

Он мог бы вложить гораздо больше силы в эту пощечину раньше; красный отпечаток руки на моей щеке сделал бы селфи лучше. Я не была так уж уверена, что он хотел причинить мне боль. Может, я сумею его образумить. Может, я смогу выбраться отсюда с целой и невредимой душой.

Хотя, к сожалению, вся моя уверенность упала на пол, когда он заговорил.

— Твоя одежда, — сказал он, не отрывая глаз от телефона. — Сними ее.

Я уставилась на него, и у меня перехватило дыхание.

Он уже видел все, что я могла предложить — записал это, чтобы смотреть, когда захочет, — но дело было не в этом. Каждый нерв в моем теле боролся против подчинения его воле. Пацифист внутри меня хотел подчиниться. Мой мозг приказал мне раздеться, сейчас, но гордость и каким-то образом сердце потянули меня в другом направлении.

С трудом сглотнув, я сделала шаг назад. Это движение заставило его темные глаза подняться на меня.

Я не отдам этому дьяволу свою душу.

Если он захочет, ему придётся вырвать ее из моей груди.

— Нет.

Его взгляд стал жестче, когда он положил телефон на комод рядом с собой и обратил на меня все свое ужасающее внимание. Моя решимость дрогнула, как натянутая струна. Я попятилась, пока мои ноги не коснулись кровати.

— Kotyonok, — предупредил он, делая шаг ко мне, — «Нет» больше не входит в твой лексикон. Когда я говорю тебе что-то сделать, ты делаешь это с улыбкой. Не выполняешь, все станет очень неприятным для тебя. Сними. Одежду.

Мне нужно было знать, что он задумал для меня. Мое воображение было пугающим местом, и оно придумывало мириады тревожных способов, которыми он мог бы отомстить. Неизвестность скрутила легкие в тугой хватке. Я хотела, чтобы он сделал самое худшее сейчас, иначе тревога будет грызть меня до тех пор, пока я физически не сойду с ума.

Сердце бешено колотилось о грудную клетку, но я выдержала его взгляд.

— Нет.

Он смотрел на меня секунду, а потом набросился так быстро, что у меня из горла вырвался крик.

Ронан бросил меня на спину на кровать, опустив свое тело на мое. Я повернулась к нему, умудрившись ударить коленом в пах. Человек упал бы на пол и схватился бы за свое достоинство, но этот монстр просто остановился на секунду, закрыл глаза, а затем издал животный звук сквозь стиснутые зубы.

Я воспользовалась его отвлечением и перевернулась на живот, отползая от него и забираясь на кровать, но он схватил меня за лодыжку, потянул вниз и под себя, а затем перевернул на спину.

— Ты умудрилась вывести меня из себя, — прорычал он. — Не самый удачный ход.

Когда он оседлал мои бедра, я попыталась оттолкнуть его, но не смогла найти даже сантиметра свободы. Он разорвал мою блузку. Пуговицы рассыпались по кровати.

Он был таким тяжелым, таким неподвижным. Если Бог и существовал, то он оказал миру огромную медвежью услугу, поместив душу этого человека в это тело.

Я боролась с Ронаном изо всех сил, ногти цеплялись за его шею. Он зарычал и поднял мои запястья над головой, держа их одной рукой, пока дергал мою юбку вниз по ногам. Я вонзила зубы в его предплечье.

— Осторожно, — пригрозил он, — Ты меня заводишь.

Доказательство этого внезапно стало ярким и твердым у меня в животе. Мысль о том, что он может сделать со мной, когда выиграет этот бой — а он выиграет, — захватила мои легкие. Холодный порыв страха с тихим шипением погасил пламя в моей груди.

Я замерла, к его удивлению.

Мое тело задрожало, когда он стянул с меня остальную одежду. Он работал со мной, как с куклой, поворачивая, расстёгивая лифчик и вытаскивая руки из блузки. Спустил мои стринги вниз по бедрам, и инстинктивно — или, возможно, просто чтобы почувствовать, что я держу подобие контроля — я подняла ноги, чтобы он мог их снять.

Я лежала голая, если не считать подвески между грудей.

Оседлав мои бедра, его руки схватил мои запястья над головой, и Ронан обхватил мое тело под собой. Он даже не запыхался, но я выложилась по полной. Негодование росло в груди. Мне нужно было увидеть человеческую реакцию от него. Нужно было знать, что у меня есть шанс пережить его.

Он наклонился и положил свое тело на мое. Он был горячим на ощупь, и я знала, что это потому, что он горел адским пламенем. Прижавшись лицом к моей шее, он уткнулся в меня носом, его голос был хриплым от сдержанности.

— Ты знаешь, как приручают Соколов?

Я молчала, невидящим взглядом уставившись в потолок.

Он провел губами по моему горлу.

— Они запирают их, закрывают им глаза и кормят с рук.

— Я лучше умру с голоду.

Его хриплый смешок прерывался тем, что его бедра прижимались к моим, а эрекция была твердой между моих ног. Очевидно, новизна еще не совсем износилась. Наши тела подходили друг другу так, словно были созданы друг для друга. Что это за шутка.

Я хотела показать свою безразличность, но мои нервы покалывало от беспокойства, каждое его прикосновение вспыхивало чувствительностью. От простого прикосновения пуговиц его рубашки к моей коже по телу пробежала дрожь.

Он просунул свои ноги между моими, отпустил мои запястья, обхватывая бедра, и впиваясь пальцами в мягкую плоть, широко раздвинул их, чтобы мог полностью прижаться ко мне своим стояком. Трение о мой клитор послало щепотку тепла сквозь меня, проникая в ужас, как горячая струйка воды.

Мое сердце начало странно скакать в груди, легкий прием, который мое тело дало ему, сжал живот. Я схватила его за руки, и он позволил мне оторвать их от моих бедер — но только потому, что он уже был там, где хотел, выпустив очень человеческое дыхание сквозь зубы.

Конечно, его единственной смертельной слабостью была похоть.

Я держала его руки в своих, стараясь не дать им коснуться меня и потревожить мои чувства, хотя акт внезапно вспыхнул интимностью, и я отпустила их.

— Пожалуйста, не делай этого, — выдохнула я.

Он не слушал меня. Он провел ладонями вверх по моим бедрам, сжимая мою талию и сильнее прижимая меня к своей эрекции, которая послала еще одну вспышку жара по позвоночнику. Туман и что-то яркое окутали темноту в его глазах, когда он смотрел на свои руки на моем теле. Он находился где-то в другом месте — где Викинги терзались жаждой крови, грабя и насилуя девушек.

Мне не следовало с ним бороться. Или, может, мне не следовало сдаваться до самого конца. Но это была бесполезная, нелепая борьба, которую я никогда не выиграю, и я была занята своей собственной битвой: тепло его прикосновения пыталось затуманить обиду в моем сознании.

Он положил руку мне на голову, наклонился и поцеловал в шею, прикусывая кожу, прежде чем всосать ее в рот, несомненно, оставив засос для еще одного печально известного селфи. У меня перехватило дыхание. Он обхватил мою грудь и сжал, проведя большим пальцем по соску. Я бунтовала против этого горячего ощущения, холодный пот конфликта поднимался в моей крови.

Я этого не хотела.

Но мое тело не было убеждено, когда он оставил дорожку поцелуев вниз по моей шее и провел губами между моих грудей. Он был удивительно нежен. Так нежен, что я возмутилась.

Я хотела, чтобы он причинил мне боль.

Я хотела боли.

Потому что тогда я могла испытывать только ненависть.

Он втянул сосок в рот, и волна огня пронеслась к пустому давлению между моих ног. Я попыталась оттолкнуть его, но он схватил мои запястья, прижал их к матрасу по обе стороны и сковал их железной хваткой. Перешел к другой груди и, прежде чем пососать, укусил. Я прикусила щеку, сдерживая стон, который хотел вырваться наружу.

Его голова опустилась ниже, влажный жар его языка проник в мой пупок. Тело напряглось, как тетива лука, когда он прижался лицом к моим бедрам и вдохнул. Его теплое дыхание коснулось моего клитора, и жар разлился внутри, разжижая напряжение в мышцах, как растопленное масло.

— Kotyonok, — произнес он, и низкий рокот его голоса заставил все мое лоно запульсировать. — Держу пари, на вкус ты такая же сладкая, как и на запах.

Я никогда не думала, что это будет его намерением, когда он победит.

Сжимая одеяло по обе стороны от себя, я боролась с желанием поднять бедра навстречу влаге и жаре. Это был просто еще один способ унизить меня, подчинить мое тело своей воле, в то время как мой разум все еще презирал его.

Мольбы и борьба не остановили его, и когда паника закружилась внутри, мой рот выплюнул первые слова, за которые ухватился.

— Какого типа ты садист? Ты считаешь это пыткой?

Он поцеловал меня с внутренней стороны бедра, и я услышала легкую улыбку в его голосе.

— Мне не хочется мучить тебя прямо сейчас. Хочется посмотреть, как быстро я смогу заставить тебя кончить своим ртом.

Он, очевидно, был уверен, что сможет сделать это быстро, и я ненавидела понимать, даже сейчас, что он, вероятно, сможет. Мое тело, казалось, не забывало, что он давал ему удовольствие и пищу; как он вызывал во мне отчаянное желание, которое, наконец, заставило меня почувствовать себя живой. Он все еще крепко держался, не желая отпускать.

Стыд разрастался в моей груди и обжигал глаза.

Я ненавидела его.

Он унизил меня. Использовал. Вырвал мое сердце. И когда он получит то, что хочет — голову моего папы, — он выбросит меня вместе с мусором.

Слезы текли по щекам, я уходила куда-то далеко. Куда-то в пустынность и оцепенение. Должно быть, он почувствовал внезапную капитуляцию в моем теле, прежде чем прикоснулся ко мне губами, потому что его глаза поднялись к моему лицу. Он смотрел на меня долгим, мучительным взглядом, а потом отстранился.

Я уставилась в потолок, мое тело внезапно затряслось с каждым вздохом облегчения.

Вернувшись через несколько секунд, он схватил меня за запястье и начал крепить его к железной спинке кровати. Я не сопротивлялась, когда он перешел к другой. Он, вероятно, думал, что я жалкая: безвольная от покорности и следов слез на щеках. Но меня больше не волновало, что он думает.

Он схватил мой подбородок и повернул мое лицо, чтобы я посмотрела на него.

— Ты будешь связана до тех пор, пока я не пойму, что ты умеешь себя хорошо вести.

Я смотрела сквозь него. Он заметил, и напряжение в воздухе сжало легкие — затем отпустило, оседая на пол так же спокойно и вяло, как неподвижная вода. Я выдохнула, когда неожиданное прикосновение его большого пальца скользнуло по моей щеке. Он скользнул по моим губам и слегка потянул нижнюю вниз. Мягкая ласка, тяжелая от обладания.

— Только не говори мне, что я уже сломал своего питомца, — задумчиво произнес он.

Все эмоции, скованные годами послушания, поднялись на поверхность, и мои глаза вспыхнули.

— Катись к черту.

Он улыбнулся.

— Спи спокойно, kotyonok.

Глава 15

Мила

Acatalepsy — неспособность по-настоящему понять что-либо.

Я не двинулась с места, когда за ним закрылась дверь. Прохладный сквозняк коснулся моей обнаженной кожи и послал дрожь. Я была голой и замёрзла, запястья были неудобно закреплены над головой, но каким-то образом мне удалось заснуть.

Отвращение к себе изматывало.

Я проснулась от солнца, косо падающего на мое тело, и от неприятного давления в мочевом пузыре.

Впервые я увидела комнату при дневном свете. Я лежала посреди огромной кровати с вычурным железным изголовьем и белым пуховым одеялом. Тяжелые шторы цвета крови обрамляли окно, под которым стояло кресло для чтения. Пространство было большим, передавая богатство в традиционном Русском стиле. Не обнаружив никаких личных вещей, я предположила, что нахожусь в гостевой комнате.

Взгляд остановился на потрескавшейся деревянной двери, ведущей, как я надеялась, в ванную комнату. Мне действительно нужно было пописать, и я не собиралась добавлять мочеиспускание в свой список унижений.

Я потянула веревки, пытаясь вывернуть из них запястья, но они были так туго натянуты, что все, что мне удалось сделать, это натереть кожу до крови. Издав сердитый звук разочарования я сильно потянула, готовая снести изголовье кровати, если понадобится.

При звуке открывающейся двери я застыла.

В дверях стояла темноволосая девушка в узких джинсах и потертой футболке, обтягивающий небольшой беременный живот. Она держала на бедре малышку, которая в полусне сосала большой палец. На мгновение мне показалось, что это могут быть девушка и дочь Ронана. Но потом она заговорила.

— Пожалуйста, скажи, что это какая-то извращенная ролевая игра.

Я не знала, что ответить, но выражение моего лица, должно быть, сказало ей все, что ей нужно было знать.

Она вздохнула и пробормотала:

— Родственница.

Я смутно поняла, что это, возможно, та самая невестка, о которой упоминал Ронан, но у меня не было времени на размышления, потому что в дверях появился мужчина, одетый в синий костюм, с чашкой в руке.

Девушка подняла девочку повыше на бедре, ее голос был сухим, когда она кивнула в мою сторону.

— Кристиан, посмотри, что сделал твой брат.

Мое тело напряглось от унижения, когда его взгляд остановился на мне, хотя он, казалось, оценивал ситуацию больше, чем замечал, что я была полностью обнажена. Его лицо было потрясающим, вырезанным изо льда в совершенстве, и простое прикосновение его глаз заставило меня вспомнить ту фотографию в кабинете Ронана.

Это другой мальчик.

Кристиан отвернулся от меня и просто сказал:

— Она Михайлова.

— Что за Михайлова? — спросила маленькая девочка.

Девушка положила руку на бедро.

— Мне все равно, даже если она дочь сатаны…

— Близко, — ответил он.

— У сатаны есть рога. — девочка посмотрела на меня с разочарованием. — У нее нет рогов.

Разве не его брата звали Дьявол? Я ненавидела, когда все смотрели на меня, как на какое-то чудовище. Теперь, зная, чем занимается папа, все холодные, испуганные взгляды, которые я получала с тех пор, как прилетела в Москву, вдруг обрели смысл.

— Я не оставлю ее так, — сказала девушка.

— Мама, — прошептала дочь. — Она моя няня?

— Няня. Нет, cara mia.[57]

— Ох. — малышка поджала губы. — Тогда, наверное, нам следует отпустить ее, папа.

Сколько лет этой девочке? И она выросла в логове гадюк?

Он не выглядел довольным, но спорить с ней не стал. Он выхватил малышку из ее рук и повернулся ко мне, его голос был холоднее Русской зимы.

— Прикоснись к моей жене, и то, что сделал с тобой мой брат, вдруг покажется тебе забавным.

Я судорожно сглотнула.

Его жена закатила глаза.

— Он немного напряжен, но у него добрые намерения.

Она попыталась закрыть дверь, но он остановил ее ногой, многозначительно взглянув на нее, оставляя открытой. Она невинно улыбнулась ему, как будто вела себя прилично. Когда он наконец ушел, она подождала, нетерпеливо постукивая каблуками с принтом гепарда, пока он не отошел достаточно далеко в коридор, чтобы не заметить, а затем закрыла дверь.

— Кстати, меня зовут Джианна. — она подошла ко мне.

Я колебалась, не зная, чего ожидать от нее, учитывая, что ее муж был ужасен, а ее шурин должен быть предан. Наконец, я ответила:

— Мила.

— Приятно познакомиться, Мила. — она присела на край кровати. — Откуда ты?

— Майами.

— Ох, я обожаю Майами. Я больше нигде не ела лучшей Кубинской еды, — сказала она и весело добавила: — Но, опять же, я точно не была на Кубе.

Я уставилась на нее. Не была уверена, в какой мир попала, и у меня начинала болеть голова.

Джианна боролась с веревкой на моем запястье, бормоча что-то на языке, который я приняла за Итальянский. До сих пор она была самым приятным — хотя и сомнительно нормальным — человеком, которого я встретила с тех пор, как ступила на земли Москвы.

— Он научился завязывать узлы в тюрьме, — сказала я бесцветным голосом.

— Помимо всего прочего, я уверена, — парировала она, словно была раздражена. — Интересно, он тоже занимался сексом втроем?

Она рассмеялась над моим непонимающим выражением лица.

— Извини, это просто мое проявление отвращения к тюремным медсестрам. Это случается в самые странные моменты.

Она наконец освободила одно запястье, прежде чем перейти к другому, и я поморщилась от боли в мышцах, когда опустила руку.

— Я никогда не видела, чтобы Ронан привязывал девушку к кровати только для того, чтобы оставить ее. Надеюсь, это всего лишь период.

Я начинала понимать, что сумасшествие это просто норма здесь.

— Остается только надеяться, — сухо сказала я. А потом с беспокойством добавила: — Его девушка живет здесь?

Это ее позабавило.

— Я уверена, что Ад замерзнет прежде, чем Ронан станет моногамным. — она остановилась, смотря на меня, ее взгляд остановился на моей шее, которая, как я знала, была отмечена засосом. — Но опять же… это заставляет меня чувствовать себя немного оптимистичной.

Я не думала, что она шутит.

Мне бы очень не хотелось увидеть ее и ее муж.

— Я думала, что Надя его девушка, — медленно произнесла я.

Она сморщила нос.

— Нет, к счастью. Из нее вышла бы ужасная невестка. Я могу только представить себе разговор за ужином.

Небольшое облегчение наполнило меня осознанием того, что я не дурачилась с чьим-то парнем. Эта мысль только усугубляла болезненность ситуации. Однако сейчас это волновало меня меньше всего.

— Я стараюсь держаться подальше от дел мужа и его брата, но иногда подслушивание берет надо мной верх. У Ронана проблемы с твоим отцом, а не с тобой. — она дернула за веревку с Итальянским проклятием. — Уверена, что пройдет совсем немного времени, прежде чем он уступит, и все будет улажено.

Она казалась равнодушной к тому факту, что уступка означала, что голова моего папы украсит каминную полку Ронана. Безнадежность этой ситуации давила мне на грудь, пока я смотрела в потолок.

— Отец уже согласился обменять себя на меня.

Она приподняла бровь.

— Тогда почему ты все еще нужна Ронану?

— Пытки.

Она рассмеялась, но тут же стала серьезной, поняв, что я говорю серьезно.

— Ну… это интересно.

Будучи в здравом уме и все такое, у меня имелись другие слова для этой ситуации. Вторая веревка развязалась, и встала с кровати.

— Спасибо. Я просто должна…

— Я найду тебе какую-нибудь одежду.

К счастью, приоткрытая дверь вела в ванную, и я облегченно вздохнула. Я вымыла руки и лицо мылом, затем нашла в ящике туалетного столика запасную зубную щетку, которой воспользовалась, чтобы стереть кислый привкус вчерашнего праздника со рта.

Вернувшись в комнату, я внезапно почувствовала себя очень, очень голой.

Джианна сидела на кровати с каким-то предметом одежды в руке.

— Вот, держи.

Я поблагодарила ее, прежде чем надеть. На черной, слишком большой футболке было изображено лицо Элвиса Пресли, и она доходила мне только до бедер.

— Извини, — сказала она. — Футболка единственное, что я смогла найти. Ронан бросил на меня рычащий взгляд, который поклялся отомстить.

На моем лице отразилась тревога за нее.

Она улыбнулась.

— Он скорее лает, чем кусается, честное слово.

— Я стала свидетелем, как он отрезал человеку палец, и он собирается убить моего отца.

— Ох. — она сморщила нос. — Полагаю, это ставит его в неловкое положение, не так ли?

В плохой свет, — мысленно поправила я.

Я была этим человеком.

— Мне очень жаль твоего отца. Да. Но тебя бросили в подземный мир, а здесь не всегда черно белое.

Я обдумывала ее слова, пока она шла к двери.

— Мне нужно идти. Мой муж бросил на меня взгляд, говоривший, что мы не останемся на ужин. А жаль, потому что Полина делает лучший медовик, — она провела рукой по своему беременному животу. — В любом случае, я уверена, что в следующий раз, когда мы встретимся, будет меньше веревок и больше одежды.

В ее голосе звучал оптимизм, но я видела только, как мои части тела отправляют в коробках FedEx, в папину компанию и, если я выживу, мир, который я смогу пересечь самостоятельно. Мой желудок сжался. Обжег глаза.

Сочувствие наполнило ее взгляд, рука легла на ручку двери.

— Просто помни… в тебе живет богиня. — она вышла в коридор и повернулась, чтобы посмотреть на меня. — Ты просто должна найти ее.

Глава 16

Ронан

Strikhedonia — удовольствие от возможности сказать: «к черту все это».

Я сидел в библиотеке за письменным столом с не заженной сигарой в руке. Я воздержался от курения, потому что мой брат занимал диван со спящей Кэт. Они всегда были желанными гостями, незваными или нет, но я обнаружил, что меня раздражает выбор времени.

В комнате воцарилась тишина, его холодные глаза смотрели на меня. Я знал, что он хочет что-то сказать, и понимал, о чем пойдет речь, но все равно ждал.

— К кровати в твоей гостевой комнате привязана голая девушка.

Мои мышцы напряглись, протестуя против мысли, что он видел ее обнаженной — странная реакция, учитывая, что я никогда не возражал делить девушек раньше, ни с моим братом, ни с кем-либо еще. Но я заставил себя откинуться на спинку кресла и сказать:

— Она моя зверушка.

Я предположил, что неприятное чувство возникло из-за того, что я тот, кто поймал Милу. Я вложил в это всю работу. И не хотел, чтобы кто-то еще видел ее страдания. Это мое.

— Твоя зверушка похожа на Михайлову.

— Это потому, что она и есть Михайлова.

— Ее отец не уступил твоим требованиям?

Я подрезал кончик сигары резаком.

— Уступил.

Он смотрел на меня своими пытливыми глазами. Кристиан (Christian} — вернее, Кристиан (Kristian}, каким я его знал, — всегда мог видеть больше, чем следовало. Это чертовски раздражало.

— Тогда почему она все еще привязана к твоей кровати?

Мой взгляд сузился.

— Она моя зверушка.

Он отвернулся от меня, очевидно, увидев все, что ему было нужно.

— Тебе лучше торговаться.

В моей груди вспыхнуло раздражение, но я сдержал себя.

— Я не учу тебя, как выполнять свою причудливую канцелярскую работу, так что не учи меня, как выполнять мою.

Я был удивлен, что Алексей так быстро уступил.

И мне не нравилось удивляться.

Хотя что-то еще — что-то внутреннее, неистовое — пронзило меня при мысли о том, чтобы отдать Милу прежде, чем я получу от нее, желаемое. У меня была идея получше: продлить страдания Алексея, подержав его драгоценную дочку какое-то время. Если бы это было похоже на подобное, я бы отправил ее изуродованное тело обратно к нему. Но я не хотел портить ее кожу. Я хотел, чтобы она лежала подо мной обнаженная, впиваясь ногтями мне в спину, и видела, сколько раз я смогу заставить ее кончить. Желание бушевало во мне, горячее и неумолимое. Я был уверен, что как только я наемся этим, одержимость пройдет.

Тогда я мог бы взять свой торт и съесть его тоже.

— У нее засос на внутренней стороне бедра, — небрежно заметил Кристиан.

Мой взгляд мог убить и меньшего человека. Мне следовало бы закатать Милу в монашеское одеяние, а не оставлять голой, хотя даже в этом случае я не мог бы ее спасти. А если бы я это сделал, мой брат все равно ушел бы с провокационными замечаниями. Теперь я уже сожалел о его открытом приглашении.

— У нормальных людей имеются нормальные увлечения, — сказал я. — Почему бы тебе не найти такой вариант, который не включал бы вскрытие всех, кто тебя окружает?

В его глазах заиграла улыбка.

— Ты в два раза больше облажался, чем я.

— Тот факт, что ты находишь, что мысль о том, что я наброшусь на девушку, волнует тебя больше, чем то, что она моя пленница, говорит совсем о другом.

— Я просто нахожу первое немного не в своем характере. И очень интересным.

— Ты находишь рекламные ролики интересными, так что прости меня, если твое любопытство по поводу моей сексуальной жизни не имеет большого значения.

Я мог бы сосчитать, сколько раз я давал устные на одной руке. Все эти встречи происходили, когда я был молодым, возбужденным подростком; когда я не мог удержаться от поедании киски, разложенной передо мной. Но как только я познакомился с этим, желание исчезло под холодными детскими воспоминаниями о том, как я видел половой акт через приоткрытую дверь шкафа — включая дневную работу моей матери в качестве шлюхи и болезненные извращения, которые она и ее клиенты навязывали моему брату. Я мог винить только то, что чуть не набросился на Милу из-за того, что увидел ее голой, связанной и полностью отданной на мою милость, что меня чертовски возбудило.

Джианна проскользнула в комнату и подошла к своему чемодану возле дивана. Мой взгляд проследил за ее движениями, когда она схватила что-то из беспорядочной кучи одежды внутри. Она взглянула на меня. Мое лицо потемнело, сказав ей, что если она оденет мою маленькую пленницу, я научу ее дочь каждому Русскому ругательству, которое знаю. И между жизнью на улице и тюрьмой, я знал несколько.

Она сверкнула глазами и исчезла за дверью.

— Твоей жене лучше не освобождать мой залог, — сказал я, покусывая сигару между зубами.

— Вряд ли она далеко уйдет.

Восемьдесят акров отдаленной земли окружали дом. Это четырехчасовая прогулка в лучших условиях. Даже если Мила отправится на снежную прогулку до того, как я ее поймаю, у меня на хвосте будут все пять тысяч человек из арсенала. Ей никогда не выбраться из России.

Мой брат работал на коррумпированного директора ФБР и, вероятно, мог бы найти Алексея, если бы я попросил его об этом. Тогда мы покончим со всей этой шарадой. Но это мой бой, а не его.

— Как жизнь с одной киской? — протянул я.

Его взгляд стал жестче.

Улыбка тронула мои губы. Он был такой неженкой из-за своей маленькой жены. До нее он никогда не был деловым человеком, но теперь все разговоры в раздевалке были полностью за столом. Похоже, ему было наплевать, что девушка держит его за яйца. Я никогда не думал, что доживу до этого дня. Наша мать выебала из нас всю любовь— по крайней мере, в переносном смысле этого слова. Хотя… аналогия попала так близко к цели, что темное веселье поднялось во мне.

— Я что-то не слышал о твоих недавних подвигах, — сказал он. — Ну, за исключением подростка в твоей постели.

Я постучал сигарой по столу, выдерживая его взгляд.

— Я был очень занят.

— Слишком занят для Нади Смирновой?

Когда мы были моложе, я был корешем, стоящим рядом с нелепым лицом моего брата. Мне всегда приходилось немного прилагать усилий с девушками, но это только помогало мне преуспевать в охоте. Год назад мне понадобилось пятнадцать минут, чтобы трахнуть оперную певицу и легенду банковского дела Надю Смирнову лицом вниз на моем столе. Она была легка и готова на все, хотя ее ревность доставляла больше хлопот, чем она того стоила.

— Надя любит, когда ее шлепают при оргазме. Это начинает портить настроение.

— Очаровательно.

Я усмехнулся.

Его взгляд остановился на следах ногтей на моей шее.

— Похоже, ты еще не приручил свою зверушку.

Я откинулся на спинку кресла.

— Хорошее приходит со временем.

Он встал и поднял Кэт на руки.

— Твоя месть в твоих руках. — он остановился перед дверью и повернулся ко мне. — Я бы посоветовал тебе принять это и перестать играть с едой, прежде чем она откусит.

Я сдержался в ответе. Это было связано с тем, что я заверил его, что не съем свою зверушку — по крайней мере, так, как он предлагал — и сказал, что это просто даст ему больше боеприпасов, чтобы использовать их против меня.

— Мы найдем другое место для ночлега, поскольку, похоже, твоя гостевая комната занята.

— У меня есть еще десять. Выбирай сам.

— Не уверен, что окружающая среда будет очень дружелюбной для семьи.

— Я думаю, что бесполезно укрывать Кэт. У нее, вероятно, имеется несколько планов смерти для ее брата, который скоро родится.

Это была шутка, но я действительно думал, что она низведет своего брата до статуса своего раба.

Кристиану это не показалось смешным.

— Как долго вы здесь пробудете? — спросил я.

— Несколько недель. Джианна хочет провести здесь некоторое время, прежде чем родится ребенок.

Как только он ушел, я закурил, глубоко затянулся и закинул ноги на стол.

Я не ожидал, что Мила будет бороться со мной. Также не ожидал, что потеряю свое дерьмо, когда она будет голой. Ее было так чертовски много. Много для прикосновений, много для игр. Ее длинные ноги и гладкая, безупречная кожа. Ее вновь обретенная ненависть и сверкающие глаза. Я хотел посмотреть, как они снова станут мягкими, когда я, наконец, войду глубоко в нее.

Мои размышления были прерваны появлением Виктора в дверях. Коммунистическая татуировка в виде серпа и молота на его бритой голове сверкнула на свету. Он набил ее в тюрьме с помощью контрабандной швейной иглы и выжженной резины с ботинка. У меня было немало сувениров от времени, проведенного в переполненных камерах Бутырки. Чернила и союзы включены.

— Николай снова стал проблемой, — сказал он мне по-Русски.

Мой вор всегда получал достаточную сумму от уклонения от уплаты налогов и продажи подержанных автомобилей — или даже больше, точнее, бордель в подвале.

— Его арестовали за сутенерство с двенадцатилетней девочкой.

Я прикусил сигару, и жар хлестнул меня по груди.

Честно говоря, я ненавидел проституцию. Я бы и десятифутовым шестом не тронул индустрию, если бы думал, что смогу вообще изгнать ее с Московских улиц. Даже Бог не мог этого сделать, так что я мог бы извлечь из этого выгоду.

Но педофилы… я ненавидел их больше всего. Окровавленные простыни, приторный одеколон и звон монет на грязном складном столике. В тюрьме они были насильно помечены татуировкой русалки — то есть, если они оставались вне моего поля зрения достаточно долго, чтобы быть нарисованными чернилами, прежде чем я забью их до смерти голыми руками.

— Где он? — спросил я.

Виктор назвал мне название камеры предварительного заключения, где у меня было несколько полицейских офицеров.

— Пошли жене Николая открытку с соболезнованиями, — сказал я.

Виктор ушел, не сказав ни слова. Утром Николая найдут повешенным в тюремной камере.

Я выдохнул колечко дыма, глядя на фальшивую серьгу в форме сердца на столе. Мой маленький веган, не носит мех и бриллианты. Ее мягкое сердце было неожиданным, учитывая ее фамилию, но она также скрывала огонь под ним.

Я хотел посмотреть, как горит этот огонь.

А потом потушить его.

Я хотел Милу, но хотел по доброй воле. Ее слезы выбили меня из колеи. Даже потрясенное выражение в ее глазах после того, как я дал ей легкую пощечину, не успокоилось. Надя упала бы на колени у моих ног быстрее, чем я успел бы моргнуть, и не посмотрела бы на меня так, будто я только что задушил горбатого младенца.

Очевидно, я не смогу заставить эту девушку подчиниться, что немного усложнит ситуацию. Особенно потому, что я не мог вынести ее извинений. Они заставили меня помнить, что она была невинна во всем этом. Они заставили меня почувствовать, что у меня есть совесть, а это совсем не годится.

После прошлой ночи, казалось, я не мог доверять себе с ней — не с ее следами когтей на моей шее и горячим осознанием того, где у нее хватило наглости укусить меня. Я оставлю ее в покое на несколько дней, пусть огонь утихнет.

В то же время…

Иван прокрутился у меня в голове, пока я выдыхал белое облако дыма. Шепот напряжения напрягся в моем теле.

Я хотел найти человека, который имел чур на мою зверушку, когда закончу с ней.

Глава 17

Мила

Kakistocracy — быть управляемым худшим человеком на свете.

Тук. Тук. Тук.

Я сидела на подоконнике, постукивая пальцем по холодному стеклу, пытаясь привлечь внимание одинокого кролика в пустыне снега. За последние четыре дня он стал моим другом. Четыре дня, которые я провела запертой в этой комнате.

Женщина средних лет, обладательница пучка, постоянного хмурого взгляда и, по-видимому, одного средневекового черного платья, приносила мне еду три раза в день.

— Можешь звать меня Юлия. Я экономка. И я не люблю беспорядок.

Так она представилась.

Я не ответила, занятая вечно запертой дверью, которая наконец-то открылась. Я шагнула к ней, но замерла, увидев мужчину, стоящего в коридоре с автоматом, прижатым к груди. Мне казалось, что если я побегу, то за мной последует град пуль.

Судя по тому, что я увидела из неподвижного окна, я находилась на втором этаже отдаленного дома. Большего, сложенного из камня, окружённого только снегом и деревьями. Если бы я разбила стекло и сумела прыгнуть, не сломав ногу, я сомневалась, что смогу уйти далеко в футболке.

В первый день я отказалась от каждого приема пищи, получив осуждающий взгляд от Юлии и ответ:

— У тебя будут неприятности.

На второй день, когда я отказалась от завтрака, она вручила мне записку.

Каждый раз, когда ты отказываешься от еды, это еще один день в твоей комнате.

Выбирай с умом, kotyonok.

Я спустила записку в унитаз. А потом отказалась от обеда.

Юля сунула мне еще один листок бумаги.

Я могу только предположить, что моя зверушка хочет, чтобы я покормил ее с рук.

Но просто чтобы ты знала, мысль о моих пальцах в твоем рту делает меня твердым.

Я съела следующую порцию.

Часы проходили в этой спальне, где нечего было делать или смотреть, кроме домашнего порно по телевизору. Я постирала свой единственный предмет одежды в раковине ванной с куском мыла и принимала душ чаще, чем это было необходимо из-за чистой скуки — и возможно, с небольшой вендеттой, чтобы резко увеличить счета за воду Ронана в отместку.

Вскоре я поняла, что одиночество самая страшная пытка. Особенно, если зацикливаться на своих сомнениях. Интересно, виноват ли мой отец в смерти этого мальчика, и если да, то повернусь ли я к нему спиной. Я явно не была тем благородным человеком, которым хотела быть, потому что не думала, что смогу.

Правда заключалась в том, что любовь была эгоистичной. Жадный монстр без морали, развращающий мои самые основные принципы. Верность пришла рука об руку, крепко сжимая горло.

Мои мысли и стены с каждым днем все больше смыкались.

Я снова постучала по стеклу, чем вызвала недовольный взгляд и подергивание носа у моего пушистого друга.

— Я думаю, что здесь только ты и я, приятель, — прошептала я.

А потом с неба, вытянув когти, спикировал орел, унося с собой моего кролика и не оставляя после себя ничего, кроме снежной пустоши.

* * *

Я проснулась в темноте и увидела женщину в чёрном у моей постели.

Когда вздох ужаса сжал мои легкие, я отползла назад к изголовью кровати. Мои глаза сфокусировались в залитой лунным светом комнате, и я вздохнула с облегчением. Призрак был не кто иной, как экономка.

— Боже, — вырвалось у меня. — Да что с тобой такое?

Юлия выгнула бровь, но я выругалась, когда она подошла к двери и включила свет, ее костлявые плечи затряслись от молчаливого веселья. Сердце все еще колотилось от тревожного пробуждения. Я моргнула от резкого света.

— Твоё присутствие требуется внизу, devushka.[58]

Слова осели на коже, как густая, сочащаяся паста, и все во мне успокоилось. Я взглянула на часы на стене: было двенадцать часов, и я медленно произнесла:

— Сейчас середина ночи.

Юля сдернула с меня одеяло и стала складывать его в ногах кровати.

— Лень погружает человека в глубокий сон, а праздный человек терпит голод.

Она только что назвала меня ленивой? И самое главное, действительно ли она цитировала библию, помогая дьяволу? Я не стала долго зацикливаться на ее безумии. Иронические мысли уплыли прочь ледяным потоком тревоги.

Я не видела Ронана с тех пор, как он запер меня здесь несколько дней назад. Я предположила, что у него на уме было так много превосходных злодейских вещей, что он забыл о пленнице в своей гостевой комнате. Одиночество было одновременно и облегчением, и адом.

Казалось, я больше не забыта.

Может, в этот символический полуночный час он решил наконец обменять меня на жизнь моего папы. Или, может, именно тогда начнется пытка. Возможно, он решил, что лучшая месть это убить меня.

Мое воображение устроило цирк в голове, вспыхивая моментальными снимками моей кончины: Ронан, толкающий меня в снег; чернильные пальцы в волосах, заставляющие меня упасть на колени; его бесцеремонное выражение лица и хлопок, когда он всадил пулю мне между глаз.

Дрожь сотрясла до глубины души, и я схватилась за одеяло, которое Юлия отодвигала, чтобы за что-то ухватиться.

— Я не пойду туда.

Прищурившись, она потянула за другой конец одеяла.

— Da, ty poydesh.[59]

Я потянула одеяло назад.

— Nyet, ya ne poydu.[60]

Ее взгляд усилился.

— Вставай. Ты уже заставила их ждать достаточно долго.

Их?

Это единственное слово опустошило мое тело и душу, и одеяло выскользнуло из моих пальцев. Юлия отдернула его, выражение ее лица изменилось на самодовольный триумф, хотя ее злорадство вскоре затерялось под нахлынувшим страхом.

Может, Ронан не просто убьет меня. Может, он сначала передаст меня всем своим людям. Меня затошнило. Мне было так плохо, что я не могла пошевелиться. Дыхание участилось, а грудь сдавило. Паника бушевала во мне, и я находилась на грани того, чтобы потерять эту ужасную реальность в темноте, но запыхавшееся ощущение прекратилось, когда Юлия положила шелковую ткань на кровать.

Я уставилась на неё.

Это было белое скромное платье, которое выглядело достаточно длинным, чтобы достать до пола даже на моем высоком теле, так что найти его было нелегко. Зачем Ронану понадобилось посылать мне это платье, если его люди собирались только разорвать его?

Тревожно, но хватка на моих легких ослабла при мысли, что, возможно, это будет просто смерть.

Но я отказалась умирать в Gucci.

Так или иначе, образ меня, лежащей в замерзшей могиле, в то время как стервятники ковыряются в моем трупе, украшенном роскошным платьем, послал волну веселья. Оно раздулось в животе, поднялось, сотрясаясь в груди, а затем смех вырвался в безумном раскате веселья, который вызвал слезы на глазах. Юлия уставилась на меня так, словно я была в одном смешке от того, чтобы быть приверженной. Я медленно протрезвела, вытерла слезы со щек и направилась к двери.

— Ты должна одеться, devushka.

Я не остановилась.

Ее голос стал жестче.

— Он будет недоволен.

Несколько дней назад это утверждение управляло мной, контролировало каждый мой шаг, движение, как у марионетки на веревочке. Теперь, когда в моих венах бурлило безумное веселье, а на горизонте маячила смерть, оно не имело надо мной власти.

— Я не ношу шелк, — сказала я, останавливаясь в дверях, бросая мимолетный взгляд на платье. — Но ты можешь взять его. — мои глаза остановились на ее черной униформе, в которой она, вероятно, спала. — Похоже, твой гардероб нуждается в некотором разнообразии.

Ее рычание последовало за мной в коридор.

— Я не ношу белое!

На сегодняшний день я тоже не носила.

Если бы я была девственницей, идущей на жертвоприношение, я бы сделала это, будучи одетой в черную одежду.

Глава 18

Ронан

Fress — есть без оговорок и от души.

Пот и враждебность окутали столовую, как сахариновая тень, хотя она оставалась достаточно тихой, чтобы услышать падение булавки. Или просто скрип моей вилки.

Это был не обычный для меня ужин, и не из-за присутствия двух людей Алексея, чьи израненные тела и самолюбие были привязаны к стульям, а потому, что я предпочитал ужинать в восемь.

Полина влетела за моей тарелкой, одетая в ночную рубашку, с кружевным ночным чепчиком на голове. Любопытство, без сомнения, вытащило ее из постели, а не желание самой услужить мне; сплетни и стряпня были двумя из ее лучших талантов. Именно последнее заставило ее стать единственной женщиной, на которой я собирался жениться, даже если она была старше меня на несколько лет и, вероятно, весила больше, чем я. Бедность в подростковом возрасте и четыре года тюремной еды научили меня наслаждаться едой больше, чем большинство.

Когда Полина продолжала стоять и смотреть на моих гостей, я сказал ей по-русски:

— Это все.

Она практически выпрыгнула из своего любопытного оцепенения и пробормотала:

— Конечно.

Прежде чем выбежать из комнаты так быстро, что ее шапочка слетела. Ее рука потянулась назад в дверной проем, рука шарила вокруг, пока не схватила шапочку, а затем она исчезла.

Александр, племянник Алексея, усмехнулся, но ничего не сказал. Вероятно, потому, что его предупредили, что если он скажет хоть слово, я отрежу ему язык. Нет ничего более тошнотворного, чем выслушивать за едой преданные чувства к Алексею.

Альберт сидел в конце длинного стола с холодными глазами, скрестив руки на груди. Виктор сидел рядом с ним, и оба пригвоздили моих гостей пугающими взглядами. От избытка соперничества и тестостерона я начал испытывать жажду. И скукоту.

Откинувшись на спинку стула, я поправил кончик сигары и задумался, соизволит ли Мила появиться в ближайшее время или мне придется притащить ее задницу сюда. Терпение добродетель. Это единственная причина, по которой она получила четыре дня, чтобы играть изолированную пленницу в гостевой комнате. Конечно, обстоятельства и конечная цель были не столь добродетельны. Одиночество это бесшумный способ довести до слез даже самых сильных людей.

Я закурил сигару и подумал, не изменило ли уединение характер Милы, не притупило ли ее ненависть и не превратило ли ее в добрую, послушную зверушку. Эта мысль отозвалась болью в члене, и очень нетерпеливая потребность узнать, как она будет себя вести, расширилась. Обе эти реакции показались мне неприятными, поэтому, вместо того чтобы поддаться желанию пойти и забрать ее, я решил подождать еще несколько минут.

Я сделал знак слуге, стоявшей у двери, чтобы она налила мне выпить. Как всегда, девушка двигалась тихо, как церковная мышь. Она даже взвизгнула, когда я схватил ее за дрожащее запястье, прежде чем она наполнила мой стакан. Это был звук боли, и я знал, что не причинил ей вреда.

— Izvinite pozhaluysta,[61], — выпалила она.

Моя хватка на ее запястье приподняла край рукава ее белого платья на сантиметр, открывая фиолетовый синяк и источник ее боли. Я отпустил ее.

Девушка — чье имя я должен был бы знать, но не знал — приложила руку ко лбу и покачнулась, явно испытывая головокружение. Я знал, что виновником был ее отец — он был моим надежным охранником. Обычно я не вмешивался в семейные драмы своих мужчин, но молча приказал Виктору поговорить с ним. Хороших слуг было трудно найти, и мне не нравилось, когда над моими издевались, так что они даже не могли нормально выполнять свою работу.

— Иди, — сказал я девушке. — Сегодня ты больше не нужна.

Она вышла из комнаты, не сказав ни слова.

Глаза Александра вспыхнули от отвращения, вероятно, поверив, что я регулярно избиваю своих слуг. Я лишь приподнял бровь, забавляясь такой демонстрацией храбрости. Его друг обливался потом и был в нескольких шагах от того, чтобы умолять о пощаде.

Наконец в дверях появилась Мила.

Я вытащил сигару изо рта, прищурившись, скользнул взглядом по ее телу и дурацкой футболке, которую дала ей Джианна, которая едва прикрывала ее задницу. Ухмыляющееся лицо Элвиса было единственным веселым лицом в комнате.

Гнев вспыхнул во мне горячим и пьянящим потоком, хотя что-то еще переплелось — что-то мрачно удовлетворенное. Это могло быть подтверждением того, что у нее явно осталось немного борьбы, но более вероятно было то, что я собирался отшлепать ее задницу за это позже.

— Иди сюда, kotyonok.

Она немного поколебалась, прежде чем подчиниться, избегая моего взгляда всю дорогу. Я приберег для нее стул рядом с собой, но так как она не подчинилась моему приказу одеться и даже не удостоила меня взглядом, я притянул ее напряженное тело к себе на колени, когда она подошла ко мне.

Жесткая поза Милы подсказала, что она не может чувствовать себя более неловко при таком расположении, но не высказала своей жалобы. Не обращая внимания на связанных и покрытых синяками мужчин с беспечностью, которой противоречило бешеное биение ее сердца, Мила решила, что проголодалась до десерта.

— Это medovik…?[62]

Остальное слово вырвалось с хриплым визгом, когда я собственнически накрыл ладонью ее киску под столом.

Либо она была лучшей дразнилкой на планете, либо Джианна была скупа на нижнее белье. Горячая, голая киска прижалась к моей ладони, и стояку, который появился с тех пор, как задница Милы устроилась у меня на коленях.

— Что на тебе? — мрачно спросил я ей на ухо.

Она тяжело дышала, тщетно дергая мою руку между своих бедер, но ей все еще удавалось издеваться надо мной.

— Футболка?

Я не мог решить, разозлил ли меня ее сарказм или возбудил еще больше.

— Почему ты не надела то, что я тебе прислал?

— Я не ношу шелк, — с жаром возразила она.

Я должен был догадаться, что у нее будут проблемы с жестоким обращением с бедными шелкопрядами.

Я находился на расстоянии секунды от того, чтобы затащить ее наверх и заставить надеть это платье, но ее реакция изменила ситуацию. У нее было мягкое сердце. Я не хотел его уничтожать. А хотел, чтобы оно было у меня на ладони.

Но сейчас моя рука занята.

Я предупреждающе сжал ее. Она втянула воздух, выгибая спину в попытке вырваться из моих объятий, но поняв, что ничего не добьется, сопротивляясь, то замерла и впилась своими ногтями в мою руку.

В глазах Альберта мелькнуло легкое беспокойство. Мой взгляд сказал ему, чтобы он забрал свою заботу и пошел нахуй с ней. Он снова перевел взгляд на Александра, чье лицо кипело.

Когда враждебность в комнате стала слишком резкой, чтобы ее игнорировать, Мила наконец-то приняла наших гостей. Она, казалось, сосредоточилась на том, у которого было красивое лицо.

— Не будь в восторге, kotyonok, — протянул я. — Он твой двоюродный брат.

Ее губы приоткрылись, хватка на моей руке ослабла, и теперь она осмотрела Александра и всю сцену более тщательно — от его связанных запястий до человека рядом с ним, до револьвера, лежащего на столе.

Я погладил ее мягкое бедро большим пальцем.

— Не лучшее время для воссоединения семьи, тебе не кажется?

Она сглотнула и, не скрывая отвращения к моему званому ужину, сказала:

— Похороны были бы лучшим временем, чем это.

Улыбка тронула мои губы.

— Как видите, мы все еще работаем над манерами моей зверушки.

Миле либо не нравилось унизительное прозвище, либо ее манеры подвергались критике, потому что ее ногти впились в мою руку, оставляя маленькие полумесяцы, если не кровь. Ее волосы были у меня перед носом, кудрявые, неприрученные, и источали слабый летний аромат. Хотя обычно меня раздражала обиженная девушка на моих коленях, которая пахла невинностью и солнечным светом, я еще не дошёл до этого.

— Ты помнишь, что я сказал твоему отцу? — спросил я ее.

Она покачала головой, не сводя глаз с Александра. Я не могу сказать, что когда-либо держал свою руку между бедер девушек, когда она с преданностью смотрела на другого мужчину. Тот факт, что он был ее двоюродным братом, не подавило разочарования, которое вспыхнуло в ней.

Прижав большой палец к ее клитору, я медленно потер его. Она старалась не обращать на меня внимания, когда мурашки пробежали по ее обнаженной коже. Едва уловимая реакция, ощущение того, какой мягкой и влажной она была… трахните меня. Когда я продолжил, ее дыхание замедлилось до небольших глотков воздуха, и розовый румянец поднялся вверх по ее шее. Она уткнулась лицом мне в шею и прошептала:

— Пожалуйста, не надо.

Мягкие слова призраком пробежали по моему позвоночнику, растопив раздражение до жидкого жара, который свернулся в моем паху, но когда ее внимание вернулось ко мне, я убрал свою руку. Может, потому, что она заставила себя сказать «пожалуйста» губами. Или, может, потому, что я знал, что могу заставить ее кончить в комнате, полной мужчин, и что-то во мне не понравилось этой идее.

— Я сказал твоему отцу, что если найду его в Москве до того, как приглашу, нам понадобится много коробок FedEx, чтобы отправить тебя домой. — я провел большим пальцем по ее подбородку. — Ty pomnish eto?[63]

Ее глаза наконец встретились с моими, переливчато-голубые и настороженные, и она покачала головой, будто это вылетело у нее из головы. Я хотел улыбнуться, потому что, черт, она была очаровательна. Но тот неловкий факт, что я думал так о ком-то, кроме моей племянницы, подавил этот порыв.

— Учитывая, что я нашел не твоего отца, а двух его людей, нам нужно обсудить другой план действий. — я сунул руку в карман пиджака и положил на стол золотую пулю. — Раз уж ты так любишь игры, не сыграть ли нам в одну из них по-Русски?

Она долго смотрела на пулю, прежде чем Александр прервал тяжелое молчание.

— Она не имеет к этому никакого отношения, — прорычал он.

Виктор поднялся, чтобы отрезать Александру язык за то, что он заговорил, но я остановил его рукой, и он откинулся на спинку стула.

Когда я встретился с суровым взглядом Альберта, я понял, что все в комнате верят, что Мила будет на другом конце бочки с шансом один из шести. Сухое веселье наполнило меня при этом нелепом осознании.

Я не собирался стрелять в Милу.

Я еще даже не трахнул ее.

Альберта, казалось, успокоило то, что он увидел в моем выражении лица, но меня это уже не забавляло. Мой взгляд стал жестче, говоря ему, что я сделаю с Милой все, что захочу, и он не будет вмешиваться. Выдержав мой пристальный взгляд, темный, безжалостный жар возник при мысли, что он действительно может бросить мне вызов. Я не хотел драться с Альбертом, и не потому, что думал, что он победит. Он не выиграет. На самом деле, избиение его до полусмерти в тюрьме после того, как он оскорбил моего брата, хотя он был на три дюйма и тридцать фунтов выше меня, было одной из причин, по которой я завоевал его лояльность. А еще он был… другом. Это слово прозвучало немного мелодраматично и кисло, но это самое близкое, как я могу описать отношения.

Когда он отвел свой пристальный взгляд и смягчился, вспышка негодования за Милу вспыхнула. Она трахалась не только с моей головой, но и с моими мужчинами, так что я продолжал притворяться, что она может не увидеть завтра, просто чтобы посмотреть на ее реакцию.

— Ты окажешь мне честь, kotyonok?

— Подожди, — прорычал Александр. — Мы заслуживаем наказания, а не она.

— Заткнись, — прошипел его друг и, если я не ошибаюсь, пнул Александра ногой под столом.

Мила прервала их ссору. Она схватила револьвер и вставила пулю в один из цилиндров, затем уставилась на оружие в своей руке, будто собиралась направить его на меня. Усмехнувшись, я забрал у нее, прежде чем она успела довести дело до конца.

Когда я направил револьвер на Александра, произошло две удивительные вещи. Племянник Алексея вздохнул с облегчением, а Мила… ну, она наконец-то сделала вид, что ей не плевать на нашу маленькую игру.

— Нет! — она попыталась вырваться из моих объятий, но я все еще держал ее, хотя бы для того, чтобы она не показала всем в комнате то, что принадлежало мне. — Я думала…

Я приподнял бровь.

— Ты думала о чем?

Она не станет умолять о пощаде, но будет молить о двух незнакомых мужчинах. Этот глупый, самоотверженный поступок был самой раздражающей вещью, которую я когда-либо испытывал.

— Я думала ты…

— Hvatit.[64]

Я не в состоянии выслушать еще одно слово из ее уст прямо сейчас.

Схватив ее за подбородок, я притянул ее взгляд к себе.

— Ты и я, kotyonok… — я погладил большим пальцем ее щеку, мой голос смягчился. — Мы еще далеко не закончили.

Она не выглядела убежденной, поэтому я притянул ее лицо ближе и скрепил обещание коротким поцелуем. Она была напряжена, как статуя, но ее губы были мягкими, податливыми, теплыми, и почему-то, она все еще имела вкус клубники.

Мимолетное прикосновение ее рта к моему усилило боль в моем члене до пульсации, и появилась унция иронии. Мне нужно было потрахаться, если быстрый поцелуй вызывал у меня более сильную реакцию, чем женский язык на моем члене.

Я нажал на курок.

Щелчок.

Прежде чем Мила успела с облегчением вздохнуть, она подпрыгнула, когда я выстрелил в следующего мужчину. Взрыв срикошетил от стен. Из бочки повалил дым, и его безжизненное тело рухнуло на стол. Мила задрожала, прижимаясь ко мне и прикрывая рот рукой.

— Похоже, похороны все-таки состоятся, — сухо заметил я.

Кровь растеклась по столу, и мой взгляд сузился, когда достиг моей тарелки с десертом.

— Меня сейчас…

Мила замолчала, ее голова поникла, а затем она обмякла в моих руках, коматозный клубок светлых волос и ног.

— Да что с ней такое, черт возьми? — спросил Александр.

Его настороженный взгляд остановился на Миле, и он даже не взглянул на мертвеца рядом с ним.

Поправив вес Милы так, чтобы ее голова покоилась на моем плече, я взял сигару и затянулся ею, разглядывая ее бесчувственное тело с притворным беспокойством в прищуренных глазах.

— Не уверен. Как думаешь, ей нужно поесть? — я выдохнул дым и встретился взглядом с Александром. — Я думал, что девушек Михайловых нужно только трахать, чтобы выжить.

По какой-то причине мне не хотелось рассказывать ему о ее фобии. Эти мелкие детали были моими.

— Ты сукин сын, — закипел он. — Она не ее мать…

— Оставь это, — сказал я, скучая. — Я уже слышал это раньше.

— Отпусти ее. Ты можешь обменять меня вместо неё.

— Заманчиво, но ты не в моем вкусе. — я послал взгляд Виктору, чтобы он убрался отсюда. — Раздень его, — приказал я. — Он может приползти к Алексею, как раненая собака. — встретившись взглядом с Александром, когда Виктор поднял его на ноги, я сказал: — Обязательно скажи Алексею, как поживает его дочь.

Он сверкнул глазами.

— Да пошел ты.

Виктор ударил его кулаком в живот, прежде чем впечатать его хорошенькое лицо в стол. Я вздохнул, когда кровь брызнула на мой кусок пирога.

— Берегись волков, — добавил я, пока его уводили. — Хотя, надеюсь, у них вкус получше.

— Иди к черту, Дьявол…

Виктор вывел его за дверь.

Откинувшись на спинку стула, я обменялся раздражающим взглядом с Альбертом, прежде чем он встал и вышел из комнаты. Я выпустил колечко дыма, чувствуя странное удовлетворение, когда Мила проснулась. Я прикусил сигару и пододвинул к ней окровавленный торт.

— Medovik, kotyonok?[65]

Ее лицо побледнело, и когда тихий смешок покинул меня, она встала с моих колен и блеванула в горшок с растением.

Глава 19

Мила

Cacoëthes — желание совершить нечто неразумное.

Прислонившись головой к окну, я смотрела сквозь паутину инея на стекле. Лунный свет отбрасывал серебряное покрывало на снег, и замерзшая пустошь сверкала, как бриллианты.

С моей точки обзора, я чувствовала себя принцессой, запертой в башне. В плену у монстра, который стрелял людям в голову за обеденным столом, уставленным хрустальными бокалами и десертом.

После того, как я выблевала содержимое своего желудка в один из горшков Ронана и вытерла рот тыльной стороной ладони, по какой-то безумной причине, он позволил мне вернуться в мою клетку и закрыл дверь. В разгар кровопролития это казалось самым безопасным. Но когда прошло еще два дня в этой комнате, даже воспоминание о человеке с пулевым отверстием во лбу не уняло жажды воздуха. Уединение начало пылать, пузыриться, обволакивать мое тело и сжимать его.

Я начала делать подсчеты на зеркале в ванной с помощью старого тюбика губной помады, который, вероятно, принадлежал последней «зверушке» Ронана, и теперь я находилась здесь семь дней.

Целая неделя в аду.

Дверь открылась, и по мне пробежал холодок, когда тень Ронана расправила крылья на полу. Он выдвинул деревянный стул на середину комнаты, сел и положил локти на колени.

Мой взгляд метнулся к открытой двери позади него. Интересно, стоит ли охранник в коридоре? В этот момент я предпочла бы быть застреленной, чем застрять в одной комнате с этим человеком.

— Ты теперь суеверна, kotyonok?

Дьявол во плоти уставился на меня. Я не знала, что он будет воплощением человека, одетого в черные дизайнерские костюмы, татуировки и очаровательный фасад. Я никогда больше не буду такой наивной.

Я уставилась в окно и сказала:

— Да. Если есть дьявол, то должен быть и Бог.

— Думаешь, кто-то тебя спасет?

Мое горло сжалось при мысли, что по крайней мере один из них уже умер, пытаясь это сделать. Внезапно на ум пришел Иван. Я скучала по нему. Скучала по его безопасным, успокаивающим прикосновениям. Я даже скучала по отсутствию искры. Теперь я знала, что химия между мной и Ронаном могла быть только колдовством.

— С тех пор как ты прилетела в Москву, ты много звонила по своему маленькому одноразовому телефону. — его пауза была гнетущей, такой застойной и тяжелой, что я не могла не уделить ему все свое внимание. — Некоторые от твоего отца, но большинство с другого номера.

Я напряглась от едва уловимой угрозы в адрес Ивана.

— Никто не может спасти тебя от меня, — его глаза светились безразличием, пронизанным темным оттенком. — Даже не Бог.

Слова сгустили воздух, ловя каждое биение сердца с подчеркнутой угрозой.

Его взгляд скользнул вниз по моему телу, от распущенных светлых кудрей, к футболке, к голым ногам. Простое прикосновение его взгляда обжигало жаром и холодом, и воспоминание о его руке между моих ног ожило.

Хотелось верить, что мозолистый палец вызовет реакцию у любой девушки, независимо от обстоятельств. Хотя, моя кожа натянулась, когда его слова вернулись о том, что моя мама была садисткой и тот факт, что Ронан мог бы заставить меня получить оргазм даже в этой извращенной ситуации. Он мог унизить меня перед этими людьми, перед кузеном, о существовании которого я даже не подозревала, но он этого не сделал. Я не была уверена, что хочу знать причину.

С тяжелым ощущением того, как его чтение разожгло неприятный жар в моих венах, я сумела произнести:

— В конце концов добро всегда побеждает.

Очевидно, он нашел эту идею забавной. Он откинулся на спинку стула и смотрел на меня такими темными и ленивыми глазами, что они, должно быть, образовались от дыма, льющегося из котла.

— Что ты сделал с моим кузеном? — спросила я.

— Я позволил ему доползти до твоего отца.

На моем лице отразилось недоверие.

— Но для чего?

— Для удачи, — просто сказал он.

— И все твои деловые сделки основаны на удаче?

— Некоторые. — он окинул взглядом комнату, наслаждаясь видом своей крепости зла. — Знаешь, немного удачи привело меня сюда.

— Я думаю, что ты в поисках слова «нарциссизм».

В его глазах мелькнул намек на юмор.

— И это тоже.

Я отказалась снова произнести слово «удача», потому что если кто-то и заслуживал того, чтобы рояль упал ему на голову, когда они шли по Уолл-Стрит, так это этот человек. Поэтому я сымпровизировала с сарказмом.

— Думаю, ты действительно стал самовлюбленным, когда я наткнулась на твое логово, не так ли?

— Мхммм, — пробормотал он грубо, не сводя с меня пристального взгляда. — Думаю, что да.

Один единственный растерянный взгляд Ронана вернет мир на круги своя. Это убедило бы меня, что мы действуем на двух разных длинах волн: добра и зла. Но, конечно, этот ублюдок меня понял.

Его взгляд остановился на маленькой щели в окне, которую я создала, бросив стул, на котором он сидел вчера, в отчаянной попытке получить кислород. Юлия поставила мой поднос с обедом и с язвительным видом выбежала из комнаты.

— Слышал, тебе не нравится твоя комната.

— Жилье может быть лучше.

Он улыбнулся.

— Я уверен, что ты найдешь это предпочтительнее в моей комнате.

Я ненавидела его улыбку. Сверкающие белые зубы и полные губы. У него была улыбка красивого джентльмена, и какая же это была ложь! Хотя больше всего я ненавидела то, как его улыбка заставляла меня вспоминать, как я упала в его руки, и как он обманом притянул мое тело к себе.

Я судорожно сглотнула.

— Моя комната сойдёт.

Он усмехнулся над моей наполовину ослиной капитуляцией.

— Давай не будем забывать, что у тебя было большое дело ко мне.

— Давай.

— Твоя влюбленность была милой.

Раздражение пробежало по спине.

— Как ты уже сказал, это мог быть кто угодно. — я подняла плечо и повторила его слова. — Возможно, Альберт.

Глаза сверкали льдом, его присутствие оттягивало швы черной рубашки. Он либо был собственником своих зверушек, либо просто получил удар по своему раздутому самолюбию.

— Но, как правило, — холодно заметила я, — Я стараюсь держаться подальше от мужчин, которые режут людям пальцы.

— И все же ты по-прежнему верна своему отцу, — протянул он.

Он нашел больное место. Я выковала стены отрицания, и не позволю ему разрушить их.

— У тебя нет дел получше? — рявкнула я.

Как Nadia?

Его глаза вспыхнули.

— Осторожнее.

Мой гнев утонул под простым предупреждением, и я выглянула в окно.

— Как долго ты собираешься держать меня здесь?

— Сколько захочу.

— Я хочу выйти из этой комнаты.

— Ты больше не в Канзасе, Дороти. Ты не получишь того, что хочешь.

Я бы сошла с ума, если бы оказалась в ловушке между этими четырьмя стен еще больше. Мои легкие сжимались с каждой секундой, и скоро я не смогу дышать. Когда горе растянулось внутри, я выдавила из себя пять слов.

— Я буду хорошо себя вести.

Он долго смотрел на меня, и что-то непонятное промелькнуло в его глазах.

— Докажи.

Я даже не хотела думать о том, как он хочет, чтобы я это доказала. Вариантов было великое множество, и все они были унизительны. Удерживая его взгляд, я ждала — просто ждала, что он скажет мне, чего хочет. Наверное, чтобы встать на колени и отсосать ему.

— Умоляй об этом.

Отвращение разлилось во мне, как кислота. Я бы лучше отсосала ему; я могла бы смыть это унижение со своего рта. Но умолять? Это уязвимость, которую я не хотела и не могла дать. Слова были прямым выстрелом в душу. Может, я и не свободна, но моя душа все еще принадлежит мне.

Я презирала его за то, что он заставил меня сделать это, за то, что он опустил меня до такого уровня. С этим огнем что-то горячее, чуждое и неумолимое поднялось на поверхность.

Наши взгляды встретились в сильном напряжении, его бесчувственный, мой борющийся, скрывая насилие внутри. Я отошла от окна, а затем опустилась на колени. Когда я медленно подползла к нему, глаза Ронана сузились от жара и подозрения. Такой пресыщенный. Такой проницательный.

— Это то, чего ты хочешь?

Мой голос звучал по-другому, погруженный в женское соблазнение.

Его пронизывающий взгляд следил за каждым моим движением, тихие слова звучали гулом удовольствия.

— Это только начало.

Стук моих коленей и рук по полу, ровное биение моего сердца и сладостные удары нашей мести наполнили комнату. Я пролезла между его раздвинутых ног и уткнулась лицом в его штаны, как смиренное домашнее животное. Он был тверд. Садиста заводило это.

Его татуированные пальцы лежали на колене, и я погладила их щекой. Он раскрыл ладонь и чуть ли не заурчал от удовольствия, когда я потерлась щекой о его ладонь.

— Пожалуйста, — взмолилась я, скользя рукой по его эрекции и груди, мои следующие слова были резкими, — Трахни себя сам.

Я толкнула его изо всех сил.

Стул опрокинулся на пол, увлекая за собой хозяина. Дерево треснуло под его весом, и его рычание пронеслось по комнате. Сердце подскочило к горлу, я встала на ноги, но он увернулся от падения, схватил меня за лодыжку и потянул вниз. Я так сильно ударилась об пол, что у меня перехватило дыхание.

— Kotyonok, — это был смешок сквозь стиснутые зубы. — Ты все испортила.

Он оттащил меня назад, и я вцепилась в персидский ковер, в поисках опоры. Футболка поднялась до талии, обнажив кожу. Я знала, что не могу позволить ему уложить меня под себя, иначе эта борьба подойдёт к концу. Отпустив ковер, изображая капитуляцию, я выдохнула:

— Мне очень жаль!

— Нет, тебе не жаль, — прорычал он. — Ты просто поняла, что проиграла.

Он не ожидал от меня хорошей борьбы. Я девушка, идущая против закаленного в боях мужчины. Но теперь у меня не было сотрясения мозга. Теперь ненависть прожигала дыру в моем животе. Я не могла контролировать эти сдерживаемые чувства, и когда я получила правильный угол, они набросились.

— Ты прав, — согласилась я. — Я ни капельки не сожалею.

Отбросив локоть назад, я ударилась обо что-то твердое. Боль прошла через мои руки. Он зашипел, но его хватка на моей лодыжке только усилилась. Этот ублюдок, должно быть, сделан из огня и серы.

Внезапно он отпустил меня. Я не стала гадать, почему; я воспользовалась возможностью подползти к двери и подняться на ноги.

Когда я столкнулась в коридоре с мужчиной, его винтовка упала на пол.

— Что за черт, — выругался охранник, схватив меня за руку.

Горячий прилив адреналина взял верх, превратив меня в плоть и кости и борьбу за выживание. Я была почти одного роста с ним, поэтому использовала свой рост, ударяя его головой в лицо. Зрение затуманилось, боль пронзила мой череп от тошнотворного хруста его носа. Прежде чем он успел ответить, я ударила его коленом в пах. Охранник со стоном рухнул на пол.

Это произошло в течение нескольких секунд. Всего лишь мгновение времени перевернуло мою мораль вверх дном, как тонущий Титаник.

Схватив меня за длинные волосы, охранник рывком повалил на спину и прижал к твердой древесине. Это действие ошеломило меня на мгновение.

— Tupaya blyad,[66], — процедил он сквозь зубы.

Когда мои пальцы коснулись холодного металла, я крепко сжала его. Он оседлал мои бедра, и когда попытался выхватить оружие из моих липких рук, мои пальцы соскользнули. Бах, бах, бах прорезал воздух. Выстрелы вибрировали в моих руках и пальцах на спусковом крючке. У меня зазвенело в ушах. Статика пронзила зал и мою кожу.

Его обмякшее и тяжелое тело упало на меня, выталкивая воздух из моих легких, и паника превратилась в истерику. Я тонула в массе неподвижных конечностей, безжизненных глаз и липкой крови. Крик вырвался из моего горла, и я оттолкнула его от себя. Кровь растеклась по полу. Я поскользнулась в ней, пока карабкалась назад.

Тяжело дыша, я подняла глаза вверх.

Ронан стоял в коридоре, его взгляд был прикован к телу охранника, когда он пробормотал бесцветное:

— Ну, дерьмо.

Теплая кровь пропитала мою футболку и стекала по рукам и ногам. Каким-то образом я была ошеломлена этим зрелищем: взглядом злодея, когда он понял, что получил смертельный удар. Теперь злодеем была я. Ужас от того, что я совершила, и последняя вспышка адреналина заставили меня подняться на ноги.

Взгляд Ронана перешёл на меня, в нем было предупреждение. Но я уже бежала вниз по лестнице. Упершись рукой в стену, я удержалась, чтобы не поскользнуться в крови. Мои глаза остановились на выходе, и когда я добралась до коридора, я открыла входную дверь и выбежала босиком на ледяную кольцевую дорожку.

Но остановилась как вкопанная, тяжелое дыхание застыло в воздухе.

Яркое освещение освещало двор, охраняемый со всех сторон людьми с автоматами в руках. Немецкие овчарки рыскали по снегу на поводках. Мое сердцебиение стучало в ушах, нарушаемое тявканьем и лаем собак, которые прыгали в сетчатом загоне, прикрепленном к пристройке, потревоженные моим внезапным появлением. Если я попытаюсь бежать, они разорвут меня на куски.

Первая слеза скатилась, и безнадежность так сильно сжала мое тело, что я упала на колени. Из этого места никак не выбраться. От него никуда не деться. Он отодвинул мою мораль на второй план и превратил меня в кого-то, кого я не узнаю. По правде говоря, я не знала, кто я. Я никогда по-настоящему не знала.

Когда ветер трепал мои кудри, слезы текли по щекам, а холод пробегал ледяными пальцами по коже. Это пугало меня. Как одинокая снежинка, упавшая на горячий асфальт Майами, если я выберусь отсюда живой и вернусь домой, я не буду принадлежать этому миру.

Я оставалась неподвижной, когда присутствие Ронана коснулось моей спины, готовая к началу пытки. Он опустился передо мной на корточки и смахнул слезы с моей щеки. Его слова были твердыми против ветра, который взъерошил мои волосы.

— Где теперь твой Бог, kotyonok?

По моей коже побежали мурашки, но не от холода. Дрожь была вызвана страхом, что у дьявола имеется мягкая сторона. Нет ничего страшнее, чем шепот, призывающий меня шагнуть в темноту.

Затем он поднял мое мертвое тело и понес обратно в ад.

Глава 20

Ронан

Hagridden — беспокоит или мучает, как ведьма.

Если бы кто-нибудь спросил, как я представляю себе свой пятилетний жизненный план, это не включало бы в себя возвращение окровавленной Американки в комнату для гостей, где я держал ее в заложниках. У меня была специальная зона для заложников в подвале. Я также не поднимал девушек, если мой член не был влажным.

Мила молчала, пока я нес ее вверх по лестнице. Ее вес ощущался твердым в моих руках. Она была похожа на ту девушку, которую я предпочитал — та, которая могла жестко трахаться, не опасаясь, что сломается.

Просто ощущение ее тела рядом с моим послало прилив крови к моему паху. Между тем от объекта моего возбуждения разило отчаянием.

Как и следовало ожидать.

Она даже врезала меня локтем в лицо. Я не хотел убивать девушку — некрофилия не была моим коньком — поэтому, после того, как она разбила мне губу и разрушала самоконтроль, я отпустил ее с уверенностью, что Адрик, держащий АК-47 в коридоре, остановит ее на полпути. Я не учел ее способности уложить его и забрать его чертово оружие.

Как ни странно, услышав ее крик боли, в моей груди возникло горячее и неприятное ощущение. Я мог связать это чувство только с предвкушением получения посылки по почте, только для того, чтобы курьер потряс ее, как рождественский подарок, и сломал. Адрик облажался с моей посылкой.

Мила, возможно, была воспитана как мягкосердечная Американка, но теперь стало понятным, что она может быть Михайловой, когда ей это нужно. Этот факт не должен меня заводить, хотя после того, как она набросилась на меня и я увидел, как она выпустила три пули в Адрика, все, о чем я мог думать, это взять ее в его крови. Желание было немного извращенным, даже для меня.

Раздраженный этой девушкой и постоянным возбуждением, которое она вызывала, я бросил ее на пол в ее комнате.

Она ахнула, отбросила волосы с лица и направила на меня возмущенный взгляд. Я подавил улыбку и подошел к комоду, хватая сброшенные веревки сверху. Мила поднялась на ноги, и ее пронзительные голубые глаза настороженно встретились с моими.

Черт, она была потрясающей — даже когда подражала Кэрри Стивена Кинга со странной одержимостью Элвисом.

Она была вся в крови и не потеряла сознания. Возможно, я сломал фобию моей зверушки. Я подошел к ней, обходя сломанный стул на полу, с веревками в руках.

Она попятилась и покачала головой.

— Нет.

И вот она снова произнесла это слово.

Мои глаза сузились.

— Мы уже говорили об этом.

Ее миндалевидные глаза смягчились чем-то почти умоляющим, и это зрелище ударило меня в грудь, и заныло в члене. Это тревожное ощущение вывело гнев на первый план. Она пролила мою кровь, когда я был сосредоточен на ее голой заднице. Глупая ошибка с моей стороны. И теперь, одним взглядом, она заставила меня усомниться в моих дурных намерениях.

Когда она просто стояла, я предупредил:

— Ты не хочешь бороться со мной прямо сейчас.

Я бы сделал что-то, о чем потом пожалел бы, например, причинил ей боль или трахнул ее. Я понял, что первое мне не нравится, и не хотел навязывать второе.

После мгновенного взгляда вниз, она приняла мою угрозу всерьез и подошла к кровати, ложась на спину. Когда она послушно подняла руки над головой, ее футболка задралась до бедер. Заставив себя отвести взгляд от затененной вершины между ее ног, я начал привязывать ее запястья к изголовью кровати.

Она смотрела в потолок и не произносила ни слова. Такие голубые и ясные, ее глаза были практически прозрачными, и прямо сейчас они дрейфовали в то отсутствующее место, которое я ненавидел.

Пока я последние два дня торчал в Москве, разбираясь с сомнительными деловыми аспектами бытия Дьявола, дикие светлые волосы и мягкий Американский акцент слишком часто всплывал в моей голове, чтобы чувствовать себя комфортно — даже между ежечасными новостями Юлии о делах Милы. Только за то, что она вторглась в мои мысли, я должен был оставить ее в одиночестве мучиться от горя. Но мне нужно было что-то от нее. Что-то, что удержит меня. Что-то, что скажет, что она думала обо мне внутри себя так же, как и я.

Со связанными запястьями я сел на край кровати и не смог удержаться, чтобы не провести рукой по ее голому бедру. Ей не выдали бритву на случай, если она перережет себе вены, но теперь у меня было чувство, что она не выберет легкий путь.

Было что-то новое и невинно сексуальное в том, чтобы провести рукой по гладкой коже и слегка припудрить светлые волосы. Я не был с девушкой без воска с тех пор, как стал подростком, и секс был обычно в одежде у стены переулка.

— Тебе надо побриться, kotyonok.

— Тебе нужно проникнуть в свою темную душу и найти свою совесть.

Я усмехнулся и скользнул ладонью вверх, минуя то место, которое я хотел внутри больше всего, и под ее футболку, где я ласкал вспышку ее бедра большим пальцем.

— Не я ведь тот, кто только что убил человека, не так ли?

Я почти пожалел, что сказал это, когда одинокая слеза скатилась по ее щеке. Вероятно, она хотела присутствовать на похоронах Адрика и извиниться перед каждым членом его никчемной семьи. На самом деле, я не знал, были ли они бесполезны, но большинство членов семьи бесполезны.

— Перестань плакать.

— Я не плачу, — настаивала она, когда еще одна слеза вырвалась из ее глаз.

Блядь. Это убивало настроение.

— Это была самооборона, — сказал я, не обращая внимания на убийство Адрика. Мне не нужны мужчины на моей стороне, которых побеждали мягкосердечные девушки. — Скажи это.

— Но…

— Скажи это.

— Это была самооборона, — бесстрастно парировала она.

Я не знал, зачем протягиваю маленькую оливковую ветвь.

Может, из-за тревожных слез, но еще больше из-за того, что я очень давно — если вообще когда-либо — не встречал девушку с чувствами. Мила была для меня неизведанной водой, до краев наполненной самоотверженностью, которую я не понимал. И как кошка с мышью, я хотел поиграть с ней некоторое время.

Я схватил ее за голую талию, которая была такой маленькой, что я, наверное, мог бы соприкоснуться пальцами, если бы обхватил ее рукой. Талия была не первой вещью, которую я заметил в девушке, но с тех пор, как я раздел Милу догола в ее отеле, я хотел держать ее там, пока она двигалась на мне — поза, которую я обычно не мог вынести. Я приписывал это странное желание тому факту, что это было самое долгое ожидание, чтобы трахнуть девушку, которую я хотел раньше, и самые незначительные вещи в этом заставляли меня чувствовать себя так, будто я только что вышел из тюрьмы после того, как снова воздерживался от секса в течение четырех лет.

Я положил другую руку рядом с ее головой и потянул белокурый локон между пальцами.

— Я поставлю крест в коридоре, как вы, Американцы, делаете на месте аварий. Мы даже можем развеять его прах вместе, если тебе от этого станет легче.

Отвращение встретилось с моим взглядом, и это вызвало у меня тихий смех.

— Разве ты не должен воровать девственниц и терроризировать Москву? — спросила она.

— Если я не столкнусь с твоим отцом сегодня вечером, город будет в безопасности от меня.

Хотя это может быть ложью, я был оптимистом, когда дело касалось таких вещей, как бизнес и убийство.

Она сглотнула и снова уставилась в потолок.

— Как ты великодушен.

— Когда ты произносишь громкие слова, мне становится все труднее совершать правильные вещи здесь, — протянул я, прежде чем прикусить ее подбородок.

Она судорожно вздохнула.

— Тебе уже ничем не помочь, ты это знаешь?

— А я-то думал, что все, что мне нужно, это вмешательство.

Я провел большим пальцем под изгибом ее груди в лёгкой ласке. Ее грудь приподнималась с каждым вздохом, соски были видны под футболкой, и это напомнило мне о том, какими чувствительными и сладкими они были.

Скользнув губами к раковине ее уха, я сказал:

— Держу пари, я мог бы заставить тебя кончить только от сосания твоих сисек, kotyonok.

Дрожь, пробежавшая по ее телу, стала единственным признаком того, что она еще не закрылась от меня, поэтому я продвинулся немного ближе. Обхватив ладонью ее обнаженную грудь, я сжал мягкую плоть и провел большим пальцем по ее соску, затем пососал шею, потянув кожу зубами, оставляя еще один след. Ее грудь поднималась и опускалась быстрее, но она отказывалась замечать мои руки на себе.

Я не знал, почему эта девушка так хорошо пахла, даже покрытая кровью, но ощущение ее груди в моей руке и ее мягкий аромат начали затуманивать зрение. Неумолимая боль в паху нарастала, а Мила играла роль скучающей, как баптист, сидящий на церковной скамье.

Ее апатия начала раздражать меня, поэтому я придвинулся ниже и с силой укусил. Она зашипела от боли, но когда я успокоил укус языком, веревки натянулись, ее голова склонилась набок, и тонкий изгиб ее тела сказал мне, что она больше не была такой чертовски независимой.

Я отстранился, чтобы посмотреть на свою работу — на темные засосы, которые я оставил. Хотя я не думал, что когда-либо делал это до Милы, что-то первобытное внутри меня наслаждалось тем, что отмечало ее, как мою собственную маленькую шахматную доску.

— Я думаю, что красный это твой цвет, — сказал я ей, девушке в моей кровати, украшенной кровью и засосами.

— Конечно ты так думаешь, — возразила она, но ее слова были хриплыми, лишенными тепла.

Когда я, наконец, провел большим пальцем по ее соску и ущипнул его, ее прерывистый выдох вырвался из влажных приоткрытых губ, хотя она все еще изо всех сил старалась не обращать на меня внимания.

— Ты называешь меня больным, — протянул я, — Но я думаю, что ты тоже немного не в себе.

— Я не такая, как ты.

Я приподнял бровь.

— Ты в этом уверена?

— Что я не больна на голову? Да.

— Я предпочитаю слово «социопат», оно более социально приемлемое.

— Потому что эта сцена кричит: «социально приемлемо».

Эта девушка обладала странной способностью забавлять меня даже тогда, когда я пытался быть серьезным, чтобы сломать ее как мою временную, безмозглую секс-рабыню. И мне не нравилось, когда люди вмешивались в мои планы.

Я скользнул рукой вниз по ее животу, между ног, и прижал большой палец к ее клитору, применяя малейшее давление. Она крепко зажмурилась, пытаясь побороть это ощущение, но когда я слегка надавил, она втянула нижнюю губу между ровными белыми зубами и слегка покачала бедрами.

Это зрелище затопило меня густым жаром, который скрутился вниз по позвоночнику и тяжело осел в члене. Она была горячей и влажной, и, как я узнал, узкой. Я хотел дать ей то, в чем она нуждалась; погрузить два пальца домой, просто чтобы увидеть, как ее глаза закатываются. Мысль о том, что она позволит мне сделать это, опалила каждую унцию силы воли внутри меня, пока кровь не начала стучать в ушах.

Я не могу дать оральный секс или позволить девушке взять контроль, но я не был эгоистичным любовником. Тем не менее, я никогда раньше не был так заинтересован в том, чтобы заставить девушку кончить. Я даже не могу сказать, что три девушки одновременно доводили меня до оргазма быстрее, чем одна Мила. То, что она была дочерью Алексея, было лишь глазурью на этом тошнотворном торте.

Она должна быть профессионалом в этом невинном действии, в привлечении мужчин. Точно такой же, какой была ее мать до того, как появился Алексей и всадил ей пулю между глаз.

Мила сжала веревки в кулаках, глаза были закрыты, щеки горели румянцем. Я едва коснулся ее, а она была близка к освобождению. Только идиот поверит, что эти оргазмы первые. Она заводилась в пол оборота, и не было ни единого шанса, что она оставалась целомудренной, учитывая, как набросилась на меня.

Я остановился и спросил:

— Сколько мужчин довели тебя до оргазма?

Она глубоко вздохнула, то ли от облегчения, то ли от разочарования. Я не был уверен, что она даже знала, что именно, но было ясно, что у нее не было никакого желания отвечать.

— Отвечай, — потребовал я.

Тишина.

Она была упряма, но и я тоже.

Я шлепнул ее между ног.

У нее вырвался вздох, прежде чем она убила меня смертоносным взглядом.

— Прости, а я должна была считать?

Я стиснул зубы. Я поклялся, что заставлю ее считать каждый оргазм, пока она не попросит меня остановиться. Прежде чем я смог поддаться желанию начать прямо здесь и сейчас, я убрал руку и встал.

— Плохие домашние зверушки не получают вознаграждения.

Ярость охладила все желание в ее взгляде.

— Ты получишь то, что тебе причитается, Дьявол. И когда ты это сделаешь, я буду улыбаться, когда они покроют тебя грязью.

Дерьмо. Это было довольно горячо. И раздражающе.

Я схватил ее за лицо.

— Если я окажусь в земле, то заберу тебя с собой. Твоя Михайловская кровь охладит меня в аду.

В ее глазах промелькнула неуверенная искорка, а затем она посмотрела в потолок, пренебрегая мной так высокомерно, как никто другой не посмел бы. Я грубо отпустил ее, и с горячим приливом разочарования, вышел из комнаты, в поисках Юлии, вытирающую кровь с навязчивой ментальностью.

Женщина постучала в мою парадную дверь семь лет назад, не обращая внимания на охранников и оружие, и объявила:

— Мне нужна работа.

Я узнал ее по двум разным случаям.

Когда я был еще подростком, она кормила нас с братом горячей едой и дала нам место для ночлега, когда застала нас в своей машине во время снежной бури. Она также оказалась в новостях за то, что разделала своего мужа ножом без единого объяснения причин, отсидев десять лет в сумасшедшем доме. Мне следовало бы дважды подумать об этом, но вместо этого я широко распахнул дверь и сказал:

— Ты можешь начинать прямо сегодня.

Она доказала, что является верной служанкой, что было бесценно в этом доме.

Стоя на крыльце, я выхватил из кармана пиджака Ильи пачку сигарет, вынул одну и сунул в рот. Кровь тянулась по дорожке к гаражу, где Альберт возился с телом.

Я сунул пачку обратно в карман Ильи.

— Легче?

Он потянулся за своим Зиппо, открывая. Я закурил сигарету, глубоко затянулся и направился к машине, припаркованной на подъездной дорожке, прежде чем крикнуть Павлу через двор.

Мой новый вербовщик, долговязый и еще не достигший подросткового возраста, заколебался.

Я смотрел, как он пробирается сюда, затягиваясь сигаретой.

— У тебя палка в заднице? — спросил я, выпуская дым из уголка рта. — Или твоя подружка вчера попробовала что-то новенькое?

По двору разнесся смех.

Пацан покраснел.

— Нет.

— Поехали отсюда. Ты за рулем.

Я выкинул сигарету в снег и сел на заднее сиденье.

Я ненавидел вкус сигарет, но мне нужно было немного никотина. Я вытащил из центральной консоли большой красный кусок, бросил один на колени Павлу и смотрел, как он сжимает руль побелевшими костяшками пальцев.

— Ты ведь умеешь водить машину, правда?

— Я могу в этом разобраться, — пробормотал он.

Иисус.

Виктор вербовал и обучал моих людей, но, видимо, вождение не было включено в список. Я мог бы попросить кого-нибудь другого отвезти меня, но вместо этого откинулся на спинку сиденья и приготовился к беглой поездке в Москву. В конце концов Павлу пришлось бы учиться.

Я посмотрел на часы, отметив кровь на руке и рубашке. Ребенок, должно быть, перепутал педаль тормоза и газа, потому что автомобиль вдруг резко накренился вперед, а затем резко остановился.

Я проигнорировал его.

Один из клиентов моей матери научил меня водить машину, когда мне было одиннадцать. Он был чертовски пьян, приставив пистолет к моему бедру и велел держать скорость шестьдесят километров в час. Самая долгая поездка в моей жизни.

Через час у меня была назначена встреча с Альфонсо. Последняя партия кокаина колумбийского наркобарона была разрезана с помощью стирального порошка, и я сделал это приоритетом, убеждаясь, что то, что я выпустил, было чистым. Химик на Рублевке проверил весь мой продукт у себя в подвале. Это была интересная встреча, но все, о чем я мог думать, была девушка, привязанная к кровати в моей гостевой комнате.

Я провел большим пальцем по своей разбитой нижней губе, гадая, как собираюсь ее обработать. Бриллианты и меха, к сожалению, не годятся. Минуту назад она ответила на небольшое соблазнение, но я не хотел доводить ее до того, что ей просто нужно было кончить. Я хотел, чтобы она нуждалась во мне, умоляла, жила и дышала только для меня.

С другой стороны, у меня, вероятно, не будет времени на все это, поэтому я соглашусь на жесткий и добровольный секс.

Неуверенный в том, что выбрать с этой девушкой, трепет погони смешался с сдерживаемым разочарованием, сжимающим мой пах. У меня было много девушек, которым я мог позвонить, включая Надю, но почему-то я знал, что не буду этого делать. Единственные губы, которые я хотел на своем члене прямо сейчас, были на вкус как клубника.

Чем дольше Мила заставит меня ждать, тем больше она об этом пожалеет.

У меня в кармане зазвонил ее телефон. Сегодня утром я снова включил его, испытывая желание немного позлорадствовать. Увидев имя Ивана на экране, улыбка тронула мои губы. Я ответил на звонок и поднес трубку к уху.

— Стейк-хаус Ронана. Родина самой большой колбасы в Москве.

— Ty sukin syn.[67]

Я усмехнулся.

— Сукин сын уместно, но «пизда» было бы лучшим описанием моей матери.

— Ты прикоснулся к ней, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— К моей матери? — весело парировал я. — Нет. Даже я нахожу инцест непривлекательным. — потом добавил. — Не говоря уже о том, что я не большой поклонник венерических заболеваний.

Он издал горький звук.

— Уверен, что у тебя с этим была история. Ты переспал с половиной города.

— Нет. Я всегда ебусь в защите. — а потом я протянул популярный лозунг поставщика медицинских услуг. — Профилактика ключ к здоровью и счастью.

— Ты живой труп, ты это знаешь?

— Жизнь на грани всегда заставляла мой член испытывать легкое покалывание.

Павел протаранил знак «Стоп», едва не столкнувшись с фермерским грузовиком.

— Господи, ребёнок, — огрызнулся я.

У него побелели костяшки пальцев на руле.

— Черт, прости!

— Как ты заставил ее записать это видео? — прорычал Иван.

До сих пор все это было забавой и игрой. Кровь закипела в жилах.

Мысль о том, что он наблюдал за ней, что он видел тело Милы раньше, чем трахнул ее. Мою грудь скрутило от отвращения, но за годы тренировок мне удалось сохранить свой голос спокойным.

— Хорошее шоу, а?

— Я лучше трахну труп твоей матери, чем буду смотреть на это.

Хорошо.

Это хорошо.

Хотя теперь я жалел, что отправил это видео ее отцу.

Не думал, что он покажет это другим, но если бы он это сделал, они были бы мертвы. Она была моей до поры до времени, каждый чертов сантиметр ее тела, нравилось ей это или нет. Я отказывался анализировать это чувство. У меня имелось достаточно дерьма.

— Она бы на это не пошла, если бы ты ее не шантажировал.

Интересно, что он так беспокоился о том, хочет ли она этого или нет, а не о том, причинил ли я ей вред с тех пор. Может, он знал, что ее мягкое сердце заключено в твердую скорлупу злобы.

— Ты ее так хорошо знаешь, не так ли? — спросил я.

— Лучше, чем кто-либо другой.

Я крепче сжал нелепый блестящий телефон.

— Очевидно, не так хорошо, как думаешь.

Намек был ясен: в шантаже не было необходимости.

— Ты идиот, если думаешь, что я поверю всему, что ты скажешь, Дьявол.

В его голосе прозвучал намек на уязвимость, и я с отвращением понял, что у этого человека есть чувства к ней. Интересно, разделяет ли она их? Эта идея казалась более отталкивающей, чем просмотр канала Hallmark в течение двадцати четырех часов подряд.

— Я предпочитаю говорить о своей доблести в постели за чаем, но сегодня сделаю исключение. Уверяю тебя, Мила ни на что не жалуется.

Не жаловалась, я исправил в голове.

— Помни, когда ты отомстишь, Мила вернется ко мне. Тогда посмотрим, у кого больше доблести.

Я стиснул зубы, и убийственное жужжание вспыхнуло под кожей.

— Беги, Иван, — предупредил я с убийственным спокойствием. — Беги очень быстро. Потому что если я тебя поймаю, то разорву на куски голыми руками.

Я положил трубку.

Этот ублюдок в моем городе, но он знал, как играть в эту игру. Но не так хорошо, как я.

Я найду его.

И когда я это сделаю, на каминной полке есть свободное место с его именем.

Глава 21

Мила

Abience — сильное желание избегать кого-то.

Солнце поднялось, заполняя комнату лучами, связанными запястьями и возмездием.

Юлия вошла в комнату, и, заметив на полу сломанный стул, почувствовала раздражение. Не обращая внимания на мой вид, она не спеша убирала вещи, напевая какую-то жуткую мелодию. Интересно, где Ронан нашел своих сотрудников? В сумасшедшем доме?

Засохшая кровь, словно муравьи, ползла по моему телу, зудя и натираясь. Хуже ползущего ощущения было чувство вины, с которым я боролась, поднимаясь на поверхность. Я не должна была чувствовать угрызения совести за то, что защищалась, но напряжение все еще сжимало мою грудь. Я подумала, что кровь на моей коже это вечное пятно, которое я никогда не смогу смыть. Интересно, есть ли у этого человека семья, дети? Эта мысль вызвала у меня тошноту, так что для начала… в сотый раз я прогнала эту мысль и решила, что мне нужно сбежать, пока она не поглотила меня целиком.

Мой взгляд наткнулся на Юлию, которая целеустремленно вытирала пыль в комнате. Каждая женщина должна была иметь в себе немного материнского инстинкта. Может, я смогу сыграть на ее сочувствии, чтобы помочь мне. Я подпрыгнула, когда она с громким стуком ударила по комоду. Затем она стряхнула на пол паука размером в четверть дюйма с тревожным чувством удовлетворения. Очевидно, материнская сторона в этом случае была меньше, чем у большинства, но у меня не было других вариантов.

— У тебя есть дети? — спросила я ее.

— Ikh slishkom mnogo.[68]

Не самое лучшее начало, но Рим не был построен за один день.

— Что бы ты сделала, если бы один из них оказался на моем месте?

— Я бы посоветовала им не смотреть дареному коню в зубы.

Я медленно моргнула.

— Должно быть, я не знакома с Русскими дарами. В Америке быть похищенной это не то же самое, что развернуть пачку сдобного печенья и тот ужасный шарф, который бабушка связала для тебя рождественским утром.

Закатив глаза, она придвинулась, поправляя ковер.

— Есть вещи и похуже, чем быть накормленной три раза в день.

— Как всю ночь быть привязанной к кровати, залитой кровью?

— Ты сама вляпалась в эту кашу, devushka.

Должно быть, она живет в соседней комнате или у нее есть потайные ходы в стенах, через которые она подглядывает. Меня все больше раздражало, что она обрисовывает мое местонахождение здесь не так, и еще больше раздражало то, что какая-то часть меня чувствовала, что она права.

— И я представляю, что ты просто лежишь здесь и принимаешь это, — сказала я недоверчиво.

— Ты драматизируешь. Хозяин неплохой человек.

Каждый раз, когда кто-то заговаривал со мной в этом доме, бросая вызов всякой рациональности, у меня начинала болеть голова. Единственное, что нужно Ронану, чтобы стать классическим злодеем прямо со страниц вампирского романа, это клыки. Тот факт, что Юлия не могла этого видеть, учитывая, что она просто называла его «хозяином», вызывало мысленный образ того, как он промывает ей мозги сверхъестественной силой.

— Не знаю, как мужчины ухаживали в твоё время, но в двадцать первом веке это, — я потянула за веревки на запястьях, — Не самое лучшее третье свидание.

— Американцы. Вы все жадные.

Я снова уронила голову на подушку. Ясно, что никакой помощи от Юлии я не получу.

— Мне нужно пописать, — невозмутимо ответила я.

— Поздравляю.

— Ладно. — я пожала плечами. — Я же не обязана здесь стирать.

Прищуренные глаза встретились с моими, и я бросила им вызов.

После пристального взгляда, который длился дольше, чем кому-либо в здравом уме было бы удобно, Юлия подошла к кровати и развязала мои запястья с быстрым типом мастерства, который передавал, что это не первый раз, когда она имела дело с веревками или домашними зверушками.

Освободившись, я посмотрела на свое отражение в зеркале ванной. Я была похожа на студентку из фильма ужасов, которую сначала убили бензопилой. Учитывая глупость, из-за которой я оказалась в такой ситуации… какое удачное сравнение. Меня затошнило, поэтому я включила горячий душ, разделась и встала под струи воды.

Красный вихрь хлынул в канализацию, и от этого зрелища у меня на затылке появились холодные мурашки. Воспоминание обрушилось на меня, как приливная волна, вырвав бьющееся сердце из груди и унося его в глубины Атлантики.

Держа Мистера Банни за отвисшее ухо, я наблюдала из окна, как сверкающая красная машина въезжает на подъездную дорожку. Я видела эту женщину всего пару раз после того, как папа уложил меня в постель и решил, что я сплю.

Я нахмурилась, вспомнив, как накануне сказала соседскому мальчику, что у меня нет мамы. Он посмотрел на меня так, словно я совсем глупая, а потом сказал, что у всех есть мама, а если нет, то они сироты. Я не хотела быть сиротой.

У этой женщины были длинные светлые волосы, как у меня.

Может, она моя мама.

Внезапно я почувствовала сильную жажду, и стакан, который папа оставил возле меня, оказался пуст.

Вода была не свежей, и в ней, вероятно, была пыль.

Держа в руке мистера Банни, я на цыпочках спустилась по лестнице в пижаме.

Папа всегда говорил, что у него шестое чувство, которое подсказывает ему, когда я не лежу в постели, но только четырехлетний ребенок поверит в это, а мне вчера исполнилось пять.

Мой живот опустился, когда крики поплыли по коридору. Папа никогда не повышал голос. Должно быть, он очень зол. Я пошла на звук и остановилась перед закрытой дверью библиотеки.

Бах!

Мое сердце подпрыгнуло. Я отпрыгнула назад, и Мистер Банни выскользнул из моих пальцев.

Затем все стихло.

Красная краска просочилась из-под двери, пропитав мое любимое животное. Он был моим, и теперь он был убит. Я подхватила его на руки, пока рыдание поднималось по моему горлу. Теплая краска окрасила мои руки и пижаму. Это беспорядок, и теперь мне нужно было принять ванну. Все было разрушено.

Дверь библиотеки открылась. Папа сказал нехорошее слово и загородил своим телом дверной проем, но я видела, как его подруга спит на полу с длинными светлыми волосами и вся в красной краске.

Закрыв дверь, папа взял меня на руки, мои щеки были мокрыми от слез.

— Банни погиб, — воскликнула я.

— Мы приведем его в порядок.

Я шмыгнула носом, слезы замедлились, и я прошептала:

— Я хочу пить.

— У тебя стоит вода возле кровати.

— В нем амебы.

— Ты не знаешь, что это такое.

Он заставил меня принять ванну и расчесал волосы кондиционером. Если он этого не делал, мои кудри становились слишком спутанными, и их было больно расчесывать.

— Папа, твоя подруга… она моя мама?

Его взгляд смягчился.

— Нет, ангел.

Мои глаза отяжелели, когда он поднял меня в полотенце. И последнее, что я увидела перед сном, была красная краска, стекающая в канализацию…

Я скользнула вниз по стене душа, оцепенение пронизывало каждую клеточку внутри меня. Хотелось бы верить, что мой разум загнал воспоминание так глубоко, что оно никогда не увидит дневного света в акте самосохранения, но это ложь. Подсознательно я всегда знала, что что-то не так, что все не так блестяще, как кажется, и подавляла чувство вины за игнорирование правды, живя альтруистической жизнью. Хотя, с этим знанием перед моим лицом, я больше не могла жить в блаженном неведении.

Мой папа может быть хорошим отцом.

Но он не был хорошим человеком.

Даже сейчас я не знала, что делать. В этом мире, все было перевернуто вверх дном, и по мере того, как онемение исчезало, неуверенность в том, где должна лежать моя преданность, терзала меня.

Поднявшись с пола, я завернулась в полотенце и вышла из ванной, сделав шаг назад, прежде чем столкнулась с Юлей. Без дальнейших церемоний она сунула мне в руки мою сумку с подарками.

— Платье. А потом ты спустишься к завтраку.

Я колебалась, глядя на сумку, которая казалась чужой в моих руках. Неделя в этом доме, и мое прошлое превратилось в далекое воспоминание. Я хотела выйти из этой комнаты, но сегодня ни в чем не была уверена.

— Это не просьба, — нетерпеливо отрезала Юлия.

— А если я этого не сделаю? — бросив многозначительный взгляд на ее маленькую фигурку, я спросил: — Ты отведёшь меня?

Выражение ее лица посуровело, и, хмыкнув, она повернулась к двери, целеустремленно уходя прочь. Она собиралась донести на меня, и последнее, чего я хотела этим утром, это быть схваченной огромным психопатом.

— Я спущусь, — прорычала я.

Она помолчала, а потом медленно повернулась ко мне с торжествующей улыбкой.

— Злая женщина, — пробормотала я себе под нос, но тут же услышала ответку:

— Отродье.

Отказываясь позволить ей опустить меня до уровня восьмилетнего ребенка, я проигнорировала оскорбление и порылась в своей сумке, будто в ней мог быть ключ к побегу из этого места — хотя, к сожалению, все, что там было, это куча яркой, грязной одежды.

Я так долго не брилась с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, но носить брюки, чтобы скрыть это, казалось, что Ронан выиграет невысказанную битву. Мне было все равно, что он думает о моей внешности, и если это отталкивается его — еще лучше. Я надела желтое платье-футболку и глубоко вдохнула, обретая уверенность, которая понадобится мне, чтобы пересечь логово дьявола.

Босиком я последовала за Юлей по коридору, горло сжалось, когда я проходила мимо того места, где был убит охранник. В воздухе витал лимонный аромат, а пол сверкал, словно отполированный. Интересно, Юля провела утро по колено в окровавленных бумажных полотенцах?

Пока мы спускались по лестнице, я оглядывалась по сторонам. Обстановка дома была великолепной, с высокими потолками, белой лепниной в виде короны и мраморными полами.

Тем не менее, персидские ковры, темные шторы и разномастная мебель придавала дому теплоту и мужественность. Если бы это не была моя тюремная камера, я бы почти сказала, что место комфортное.

Ронан сидел в конце длинного стола в столовой. Откинулся на спинку стула с высокой спинкой, как король, глаза его были темны, как и душа. Как какая-то извращенная версия «Нарнии», я была уверена, что если войду в его гардероб, это приведет меня прямиком в ад.

Я остановилась на другом конце стола с твердым намерением сесть как можно дальше от него, хотя, с холодным взглядом, Ронан отодвинул стул рядом с ним ногой.

Какой благородный джентльмен.

Я скорее попробую спрыгнуть с двухэтажного окна, чем сидеть рядом с ним, но гордость не позволит мне показать дрожь в венах. Поэтому я двинулась к нему, как делала это каждый день, будто он не стрелял человеку в голову в той же комнате несколько дней назад. Я села, и единственными звуками были мягкий скрип моего стула по мрамору и назойливое присутствие Ронана.

Темноволосая девушка примерно моего возраста вошла в комнату и тихо поставила перед нами на стол изысканные фарфоровые блюда. Bliny[69]. Русские блины со свежим вареньем — мое любимое блюдо Боря готовил дома по-вегански.

Желудок скрутило при мысли, чтобы заставить его опуститься, но я попробую. Я не выживу в этом мире, если не смогу приспособиться, и не позволю ему съесть меня живьем.

Разделив блин и я положила его на тарелку. Ронан откинулся на спинку стула, сверкая моей серьгой, крутя между пальцами, пока смотрел, как я добавляю варенье сверху. Разрезая блин, я остановилась, когда он все еще не двигался.

— Прости, ты не хотел сначала произнести молитву?

Это его позабавило.

— Это не совсем моя рутина, но если хочешь, я тебя послушаю.

— Уверен, что не сгоришь в огне?

— Похоже, ты на это рассчитываешь.

Поймав взгляд Юлии, когда она вошла в комнату, чтобы полить растение у окна, я сказала:

— Кто я такая, чтобы смотреть в зубы дареному коню?

Еще одно хмыкание.

Я снова перевела взгляд на стол и увидела, что Ронан напряженно наблюдает за мной.

— Не надо покровительствовать моему персоналу, kotyonok.

С чувством досады я почувствовала, что меня должным образом осудили.

— Не называй меня так.

— Я буду называть тебя так, как захочу.

Я с горечью посмотрела ему в глаза.

— Ты чувствуешь себя большим и сильным, когда помыкаешь мной?

— Нет. Это делает меня твердым.

Он выдержал мой пристальный взгляд с намерением и «твердым» все еще в воздухе. Я отказывалась показать, что его грубость меня раздражает.

— Мне любопытно, твоё джентельменство — врожденное поведение, или ты брал уроки?

Он сунул мою серьгу в карман и положил руку на трон.

— А если бы брал? Ты напишешь плохой отзыв о Yelp?

— Я уверена, что в Институте Сатаны для местных психов их достаточно.

Он провел большим пальцем по шраму на нижней губе, и с его губ сорвался грубый смешок. Когда он смеялся, то не выглядел угрожающим. Нельзя сказать, что он выглядел как обычный человек, но что-то более изворотливое и неподвластное времени.

Когда смех затих, лаская каждый сантиметр моего тела, он спросил:

— Ты хорошо спала?

Конечно, нет. Я была вся в крови и чувстве вины.

Я была уверена, что Ронан спал как младенец.

Проткнув кусочек блина, я сладко сказала:

— Великолепно. Спасибо.

— Ты жалкая лгунья.

— Не можем же мы все быть такими закулисными, как ты, не так ли? — на вкус блин напоминал полный рот грязи. — Скажи мне, как долго ты собираешься держать меня здесь.

Блеск его глаз говорил, что ему не нравится, когда я указываю ему, что делать. Он провел пальцем по краю своей чашки, вызывая навязчивое кольцо, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом.

— У этого маленького вечера должен быть срок годности.

Его сосредоточенный взгляд задержался на мне, и это кольцо продолжалось и продолжалось, терзая мои нервы. Очевидно, он просто собирался смотреть на меня, как на никчемного плебея. С каждой секундой, пока он молчал, мое сердцебиение растягивалось, пока я не смогла справиться с напряжением. Я приближалась к опасной территории, крадясь к гадючьему гнезду, просто чтобы посмотреть, как близко я смогу подойти, прежде чем меня укусят, но ненависть и безрассудное чувство храбрости подстегивали меня.

— Хорошо. Не говори мне. — я пожала плечами, поднося чашку к губам. — Держу пари, Альберт где-то здесь прячется. Может, он и не болтлив, но уверена, что найду способ разговорить его.

Я поняла, что зашла слишком далеко, еще до того, как он схватил меня за горло и притянул к себе. Чашка выскользнула из моих пальцев, и горячий чай пролился мне на платье, но я ничего не почувствовала, кроме учащенного биения пульса под его рукой, когда кольцо с его чашки исчезло.

— Не манипулируй мной, — прорычал он.

Я сглотнула от сдержанности в его руках. Он мог бы раздавить мне горло, если бы захотел. Инсинуация за предупреждающим сжатием, которое сократило мой запас воздуха, говорила о том, что он позволил мне дышать, жить, и я должна быть благодарна ему.

Запрокинув голову к потолку, я смотрела ему в глаза, выражая каждую унцию негодования. Но дискомфорт смешался с чем-то странным и электрическим, когда его большой палец скользнул вниз по моей шее. Это действие притупило ядовитый жар в воздухе, удушив его простым мягким прикосновением.

— Так готова лететь домой… Что тебя ждет, kotyonok?

Тяжелый бриллиант на моем пальце и однообразная жизнь за золотыми воротами, мерцающими под Флоридским солнцем. По правде говоря, без папы у меня в Майами не было ничего стоящего, но я не хотела, чтобы этот человек знал об этом.

Слова вырвались.

— Моя жизнь.

— Теперь это твоя жизнь, — его голос понизился до опасного уровня. — Я отпущу тебя, когда закончу с тобой, не раньше.

Мы лишь несколько секунд дышали яростью друг друга, прежде чем он освободил меня. Я боролась с собой, чтобы не потереть горло и не убрать тепло, которое оставила его рука. Застыв в угасающем адреналине, я смотрела, как он подносит чашку ко рту. Татуированные пальцы и тонкий фарфор. Я чувствовала себя Персефоной, обедающей с Гадесом, только богиня полюбила правителя Подземного мира.

И это не был божественный роман.

— Чем скорее я устану от твоего присутствия, тем скорее ты попрощаешься со своим отцом. Ради него я лучше бы успокоил себя.

Голая прогулка по Чернобылю звучала лучше, чем «успокоение» этого человека.

Мое платье промокло, шея, вероятно, покраснела, а виски болели от ненависти в глазах. Хорошо уравновешенный человек сжалился бы надо мной и освободил бы от этого извращенного чаепития. К сожалению, Ронан был так же рационален, как и Мистер Хайд.

— Ешь.

Каким-то образом у меня появился аппетит или просто достаточно гордости, чтобы притвориться. Дьявол сидел на своем троне в Givenchy с айфоном в руке и, если я не ошибаюсь, играл в какую-то игру. Я могла только представить, что это искаженная версия Pac Man, но вместо точек его эмодзи пожирали души.

— Если ты закончила, Юлия проводит тебя в комнату.

Как по команде, она появилась в дверном проеме, рассеивая все сомнения, что стены этого дома были живыми, подпитываемыми Русским чаем и черной магией.

Я отодвинула стул и послушно последовала за Юлей в свою комнату, где она, звякнув ключами, как директриса, заперла меня в клетке.

Глава 22

Мила

Sapiosexual — тот, кого привлекает или возбуждает интеллект в других.

Мы с Ронаном танцевали один и тот же танец в течение трех дней.

Завтракали вместе, как пара с серьезными семейными проблемами, потом он уезжал в Москву, чтобы манипулировать и калечить, скорее всего, а меня уводили обратно в мою комнату.

В попытке заработать немного свободы и выбраться из этого кошмара, я вела себя так хорошо, как только позволял мой рот, хотя внутри мне хотелось кричать.

Ронан, Юлия и молчаливая горничная были единственными лицами, которые я видела днем и ночью, и это начинало путаться у меня в голове. Я не знала, когда наступила смена, но с нетерпением ждал завтрака, хотя бы для того, чтобы избавиться от съедающей мозг скуки.

На третье утро меня осенило.

— Я знаю, что ты делаешь, — объявила я за обеденным столом.

Ронан оторвал взгляд от айфона, который, вероятно, был приклеен к его руке. Если «Вкусно!» и «Восхитительно!» не исходили из глупой игры Candy Crush, то телефон постоянно пиликал уведомлениями сообщений и электронными письмами.

Одна бровь поднялась.

— И что я делаю?

— Ты пытаешься вызвать у меня Стокгольмский синдром.

Мне показалось, что он хочет рассмеяться.

— Не думаю, что это глагол.

— Словно я нуждаюсь в совете по грамматике от кого-то, кто использует «трахаться» как существительное, глагол и наречие в одном предложении.

— Трахаться — универсальное слово.

— Не настолько.

Вес его взгляда мог соперничать с ударной волной.

— Когда я тебя трахну, kotyonok, обещаю, ты будешь использовать слово «трахаться» в большем количестве способов, чем я когда-либо.

Вывернутая наизнанку его словами и напряженным взглядом, я с трудом удержалась, чтобы не отвести взгляд и не поерзать на стуле. Это грубое обещание замедлило мое дыхание, но то, что вызвало раздражающую волну жидкого тепла в моем животе, было тем фактом, что он знал, как правильно использовать каждую часть речи. Он даже правильно произнес наречие.

— Достаточно универсально для тебя? — спросил он.

Выражение его лица говорило о многом.

Ронан: 1

Мила: 0

Не в силах отказаться от этого, я пробормотала:

— «Трахаться» немного беспричинное.

— А я-то думал, что ты не такая уж ужасная неудачница.

Я молча размышляла над его ответом. Я никогда не была конкурентоспособным человеком, но каждый разговор с Ронаном казался мне борьбой, которую я должна была выиграть. Может, похищение Русским гангстером изменило девушку, или, может, я просто хотела отодрать края его кожи, чтобы показать монстра под. Это было несправедливо, что он мог так легко маскироваться под красивое лицо и дизайнерские костюмы.

Он встал, сунул телефон в карман и застегнул пиджак.

— Увидимся завтра, kotyonok.

Затем он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова, снова оставив меня одну, как будто я была всего лишь мухой мысли, целиком поглощенная его планами мирового господства.

Он так и не ответил на мой вопрос, но его нерешительность и отступление навели меня на мысль, что я ошибаюсь, что ему никогда не приходило в голову манипулировать моим телом и душой. Теперь я чувствовала себя нелепо, придя к такому выводу. Если он так сильно хочет переспать со мной, он может просто взять это. Он не был точно чьим-то определением мягкотелого человека. Может, он не настолько заботился об этом, чтобы форсировать события. Может, эти утренние «свидания» удовлетворили его желание посмеяться вместе с завтраком.

Я вертела ложкой в тарелке с кашей, которую он не заставлял меня есть. В животе возникло неприятное чувство. К моему отвращению, я не была уверена, было ли это из-за того, что Ронан мог потерять интерес ко мне, или из-за того, что оставшиеся часы жизни моего отца тикали на замке времени.

Самая отвратительная часть сценария не имела ничего общего ни с тем, ни с другим. Когда спина Ронана исчезла из поля зрения, унося с собой его «трахаться» и запах леса, его место заняло чувство одиночества — одиночества, которое не могло заполнить присутствие Юлии.

* * *

— Je le hais. Tu le hais. Nous le haïssons.[70]

Я уставилась в потолок, устало спрягая французские глаголы самым забавным способом, на какой только была способна.

Дверь отворилась, и после короткой паузы, когда она нагнулась, чтобы поднять с пола сломанную дверную ручку, Юлия сказала:

— Это дом, а не сарай.

Мне показалось, что она говорит о том часе, который я провела, колотя до боли прочную дверь и крича: «ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!» — в пять утра сегодня. Но кто знает? В этом доме она могла иметь в виду, что я говорю по Французски.

Не обращая на нее внимания, я просклоняла с нулевым энтузиазмом:

— Je le hais. Tu le hais. Nous le haïssons.[71]

Суровое лицо появилось в моем поле зрения.

— Да что с тобой такое?

— У меня месячные, — объяснила я.

Она сморщила нос, будто я была странным и отвратительным существом, затем на мгновение исчезла из комнаты, убедившись, что заперла за собой дверь, прежде чем вернуться с коробкой тампонов, которые бросила мне в лицо.

— Ой, — пожаловалась я, потирая лоб.

Она хихикнула.

— Ведьма, — проворчала я.

— Сука.

Сегодня был худший день для того, чтобы судороги подкрались ко мне. Сегодня утром я решила, что сделаю все, чтобы выбраться из этой комнаты: обуздаю сарказм, продам душу, убью дьявола — называйте как хотите. Еще один день подобного безумия, и я стану такой же сумасшедшей, как Ренфилд в Дракуле. Я уже вела ночной образ жизни и сомневалась в своем веганстве. Завтра я буду есть жуков.

Моя матка, наказывающая меня за то, что я не залетела в этом месяце, собиралась сделать контроль над моим ртом намного более трудным. Я никогда не признавалась, что совершенна, но в месячные? Я была очень, очень далека от этого.

— Ты опоздала к завтраку, девушка.

— Просто дай мне спокойно умереть.

— Мне нравится эта комната. Иди и умри внизу.

Спустя десять минут я вошла в столовую, Юля следовала за мной по пятам. Она бросила извиняющийся взгляд на Ронана за то, что доставила меня так поздно. Я бы и глазом не моргнула, если бы она поклонилась ему на выходе.

Он просто кивнул в знак согласия, прижав телефон к уху. Я направилась к своему месту и наполнила тарелку фруктами. Ронан улыбнулся тому, что сказал тот, кто был на другом конце линии. Наверное, Надя. Мне было немного жаль ее, но я также верила, что она похожа на статую с козлиной головой.

Лениво отвечая по-русски, Ронан наблюдал, как я добавляю три кубика сахара в свою горячую чашку чая. У меня был горький привкус во рту, и только что-то тошнотворно сладкое могло его смыть.

Наконец, он повесил трубку, используя милое и раздражающее прощание, прежде чем окутать комнату тишиной.

— Если ты хочешь выпить чашку кофе с сахарным диабетом, тебе нужно только попросить.

Я прикусила автоматический ответ. Как ты думаешь, двух будет достаточно, чтобы закончить мое пребывание здесь с тобой? Вместо этого, я ответила:

— Я в порядке. Спасибо.

Он откинулся назад, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на веселье.

— Поздно вечером или рано утром?

Намек был очевиден: он услышал, как я кричу и стучу в дверь, и проигнорировал меня.

Je suis calme. Tu es calme. Nous sommes calmes.[72]

— Мне просто трудно заснуть от такого возбуждения.

Сарказм был подлой сукой, которая часто брала надо мной верх.

— Я и не знал, что в моей комнате для гостей столько развлечений. — его глаза сверкнули. — Ну… помимо того, что я оставил тебе посмотреть. Я знаю, что это хороший телевизор, но ты должна время от времени выходить за рамки и попробовать смотреть ситкомы.

Мы оба знали, что он настроил этот телевизор так, чтобы я не могла смотреть ничего, кроме бесконечного порно. Волна холода пробежала по моей коже, пока я пыталась сбросить поднимающуюся лаву вниз. Я отказалась возвращаться в ту комнату. Ему придется потащить меня, брыкающуюся и кричащую, и именно это он и сделает, если я не успокою его.

— Я говорю не о телевизоре.

Сделав глоток горячего сахара в чашке, я наслаждалась ожогом на языке. Я понятия не имела, что придумаю, чтобы объяснить свой предыдущий саркастический промах, поэтому слова просто начали сыпаться.

— Это просто… здешняя атмосфера…

Мой взгляд упал на Юлю в холле, которая напевала и расчесывала волосы фарфоровой куклы, сидевшей на столе с украшениями. Я снова обратила свое внимание на Ронана и заставила себя улыбнуться.

— Это так романтично. Русская зимняя страна чудес, очень прочные средневековые двери и разница в возрасте. Я живу в диснеевском фильме.

Посмотрев на меня в течение тяжелой секунды, он рассмеялся, глубоко и искренне, как будто не мог поверить в то, что только что вышло из моего рта.

Юмор проскользнул в его слова.

— У меня такое чувство, что ты сейчас не совсем искренна со мной.

— Понятия не имею, что произвело на тебя такое впечатление.

В конце завтрака я планировала попросить у него поводок подольше, но если он будет продолжать сидеть и смотреть на меня, не притрагиваясь к своей тарелке, эта трапеза может затянуться на несколько часов. Будет нелегко продержаться десять минут, не вызвав его неудовольствия, и каким-то образом этот хитрый ублюдок знал это. Он собирался сделать это как можно более болезненно.

Я пыталась отгородиться от его назойливого присутствия, но его взгляд и молчание были живыми существами — двумя маленькими демонами, сидевшими у меня на плечах.

Je l’ignore. Tu l’ignores. Nous l’ignorons.[73]

— Я хочу пить, kotyonok.

Вилка на полпути к моим губам замерла от томного тенора в его голосе, который практически требовал, чтобы я служила ему. После недоверчивого удара я позволила своему взгляду переместиться на ленивого ублюдка, который развалился на стуле и, как я знала по опыту, полностью использовал обе свои руки.

— Лень это грех, — сказала я, прищурившись.

— Как и гордость, — ответил он. — На самом деле, считается, что это самое смертоносное из всех.

Теперь я должна была служить ему, иначе была бы большим грешником. Я ненавидела того, кто нашел время учить этого человека Библии.

Я уронила вилку и заставила себя улыбнуться.

— Чай или вода, Дьявол?

Опершись локтем на подлокотник стула, он провел большим пальцем по подбородку, словно размышляя об этом. Намек на удовольствие сверкнул в его глазах от унизительной ситуации, в которую он меня поставил.

Моя босая нога начала нетерпеливо постукивать под столом, раздражение росло с каждой секундой, которую он тратил, принимая решение. Его ботинок мягко опустился на мою ногу, останавливая постукивание.

— Чай.

Наливая ему чашку, я спросила:

— Сахар?

— Нет.

Кубик сахара со стуком опустился на дно его чашки, и я пододвинула его к нему в надежде, что у него аллергия. Как только я снова взяла вилку, он вновь открыл рот.

— Теперь, думая об этом, вода была бы лучше.

Мое самообладание лопнуло, и первые слова, пришедшие мне в голову, вырвались наружу.

— Почему ты такой?

Мелькнула легкая искорка юмора, но от неуважительного тона его глаза потемнели, и этот дорогой ботинок чуть сильнее надавил мне на ногу.

— Ты самовлюбленная, и я нахожу тебя забавной.

Хотя это предложение не имело бы смысла ни для кого другого, оно попало в цель и заполнило пространство между нами безмолвным осознанием. Он издевался над моей игрой в «счастливицу» из нашего предыдущего разговора. Дьявол так хорошо понимал работу моего хаотичного ума, что я не была уверена, что он говорил обо мне.

Ощущение близости сдавило мне горло, и я вытащила ногу из-под его ботинка. Сегодня я, несомненно, упустила свои шансы получить хоть какую-то свободу, и у меня не хватило смирения умолять об этом. Мне нужно было сократить свои потери, прежде чем я почувствую острый укус клыков.

— Ты позволишь мне уйти?

Его глаза сузились.

— Нет.

Вот что случилось, когда я попыталась вести себя прилично.

Мы слишком долго сидели в напряженном и неловком молчании. Я была слишком сыта, поэтому развлекала себя тем, что разламывала оставшийся тост на мелкие кусочки. Ронан даже не ел, а проверял свои сообщения, в то время как я была вынуждена сидеть, как ребенок за обеденным столом.

— Ты собираешься есть? — выпалила я. — Или предпочитаешь обедать человеческими сердцами в одиночестве?

Он взглянул на меня снизу вверх.

— Ты же знаешь, что я предпочитаю обедать в одиночестве.

Не желая продолжать этот разговор, я сменила тему.

— Я хочу поговорить с отцом.

— Грубо.

Моя кровь начала закипать.

— Скажи мне, ты продал свою душу, или зло просто живет в семье?

— Генетика, вероятно, играет в этом определенную роль. Ты должна это знать. В тебе течет кровь твоей матери.

Он мог унижать меня сколько угодно, но я не отдам ему память о моей маме.

— Перестань врать о ней, — прорычала я.

Он приподнял бровь и насмешливо скривил губы.

— Твоя мать была больна, kotyonok. И я имею в виду в смысле удушения щенков. Хотя, больная или нет, из того, что я слышал, она была отличным секс…

Я выплеснула чай ему в лицо.

Вся сдерживаемая обида взорвалась, как салют на вечеринке, по всему спокойному и яростному выражению лица Ронана. Напряжение поглотило кислород в комнате, прежде чем все стало мертвенно тихо. Я примёрзла к стулу, кровь запульсировала адреналином и холодным чувством страха.

Он вытер лицо рукой, голос его был холоден, но сдерживался сквозь стиснутые зубы.

— Я дам тебе фору.

Если я убегу от него, он будет преследовать меня. Если я не убегу…

Он убьет меня.

Ужасные вещи, такие как коробки FedEx, танцевали у меня в голове.

Страх пронзил легкие и украл дыхание изнутри. Мой стул опрокинулся назад на пол, когда я вскочила на ноги, а затем выбежала из столовой, зная, что должна была убежать, пока была впереди.

Глава 23

Мила

Typhlobasia — поцелуи с закрытыми глазами.

Запыхавшись от паники в венах и не имея никакого чувства направления, я захлопнула за собой дверь ванной, заперла ее и отступила назад, сердце бешено колотилось в горле.

Ронан был гнусным мошенником. У меня в запасе было три секунды, после чего послышались звуки его тяжелых шагов, преследовавшие меня, как только я достигла вершины лестницы. Он был быстрее, чем это было возможно для человека, его тень почти поглотила мою собственную, прежде чем я заперлась.

— Открой дверь, — потребовал Ронан, его слова были слишком спокойны для утешения.

Даже зная содержимое этой ванной комнаты вплоть до количества ватных палочек, да, я рылась в ящиках туалетного столика в надежде, что что-то волшебным образом появится, чтобы помочь мне защититься. Без сомнения, у Юлии есть ключ, и она с радостью поможет своему хозяину.

— У тебя есть пять секунд, чтобы открыть эту дверь, прежде чем я ее сломаю.

Я взяла в руки щетку.

— Удачи тебе с этим.

Мне удалось ответить холодным голосом, хотя эта мысль послала волну неуверенности через меня. Я пыталась пинать, колотить и открыть дверь своей спальни, которая была той же самой марки, что и эта, и заработала несколько травм, но ни одной вмятины.

— Твои дурацкие двери могут выдержать торнадо…

Бах!

Я отпрыгнула назад, когда единственная перегородка между нами распахнулась и ударилась о стену с такой силой, что верхняя петля сломалась. Дверь неуклюже закачалась, пока еще один удар не вырвал ее из рамы, а затем твердый кусок дерева ударился об пол в нескольких сантиметрах от моих босых ног с громким стуком, от которого задрожало все мое тело.

Глаза поднялись, встречаясь с черными, в которых не было ни искорки, зубная щетка выскользнула из моих пальцев. Холодный страх парализовал меня на месте. Я уставилась на него, грудь тяжело вздымалась в ожидании его возмездия. Независимо от того, что он приготовил для меня, я отказалась умолять сохранить мне жизнь. Если гордость послала меня в ад, так тому и быть. По крайней мере, я покину этот мир, сохранив своё достоинство.

Ронан двинулся ко мне, эти дорогие ботинки наступили на упавшую дверь. Лязг металла заставил меня взглянуть на его руки, и когда я увидела, как он вытаскивает свой ремень из петель, мое сердце провалилось в желудок.

Он собирался выпороть меня, как Карло избил свою беременную жену в Крестном Отце.

К черту достоинство.

— Мне очень жаль!

Слова вырвались с неровным дыханием.

— Нет, тебе не жаль, malen’kaya lgunishka.[74]

Ноги несли меня назад, он следовал за моим отступлением. Прохладный каменный пол душа встретил мои ноги. Я находилась в ловушке, и он приближался ко мне с ремнем в своей хватке. Я должна была принять боль, чтобы вернуться к реальности; помнить, что его общество было не чем иным, как вестником смерти. В теории это звучало неплохо, но на самом деле? Это звучало так, будто было чертовски больно.

Схватив шампунь, я швырнула его в него.

— Ты это заслужил!

Он уклонился и от всех других предметов, которые я швырнула в него. Схватив меня за талию, его мрачный голос прижался к моему уху.

— Точно так же, как ты заслуживаешь, чтобы тебе выпороли задницу.

Я оттолкнула его, пытаясь ударить коленом туда, где будет больно, но он схватил меня за бедро карающей хваткой прежде, чем оно успело коснуться.

— Еще раз ударь меня коленом по яйцам, — прорычал он, — И ты успокоишь боль.

— Отпусти меня!

Я продолжала сопротивляться, но он крепко держал меня за запястья, а потом обмотал их ремнем и завязал узлом.

Когда он отступил, я попыталась вырваться, но он дернул за другой конец ремня, и я столкнулась с его грудью. Он прикрепил другой конец к современной насадке для душа на потолке, подняв мои руки над головой.

Тяжело дыша, я осторожно подняла глаза.

— Что ты…?

Остальные слова вырвались у меня, как визг, когда ледяная вода пролилась на меня дождем.

Я была достаточно высока, чтобы обе ноги упирались в пол, но ремень не был достаточно ослаблен, во избежании брызг. Я отплевывалась и задыхалась от неожиданного ливня, который был таким холодным, что иголки и булавки покалывали мою кожу.

— Что я тебе говорил насчет борьбы со мной?

Он схватил мое лицо, подняв его так, чтобы я встретилась с ним взглядом.

Сильный озноб сотряс меня, когда поток прямо из Антарктики намочил мои волосы и слил воедино платье и тело. Я сморгнула слезы с глаз. Я не знала, была ли это ледяная вода или облегчение, что он не собирался бить меня, но борьба внутри исчезла, оставив меня дрожащей и одинокой.

— Холодно, — пожаловалась я сквозь стучащие зубы.

— Хорошо. — он тоже был наполовину мокрым, но даже не вздрогнул, сжимая пальцами мои щеки. — У тебя вспыльчивый характер, kotyonok, — его хватка немного ослабла, темные глаза остановились на мне. — Не заставляй меня надевать на тебя поводок.

После его угрозы я должна извиниться. Я должна была бы молить его о прощении и шее без поводка, но вместо этого вырвались бесстрастные слова:

— Надеюсь, чай все еще горячий.

Малейший намек на веселье на его губах столкнулся с раздражением в глазах, и его ответ был задумчивым, возможно даже риторическим.

— Что мне с тобой делать?

— Отпусти меня.

Что-то неуловимое и противоречивое промелькнуло в его глазах, и я задалась вопросом, не планирует ли он уже освободить меня в ближайшее время; не променяет ли он меня на жизнь моего отца через несколько дней или даже часов. Эта мысль сжала стенки груди, заставляя чувствовать себя потерянной и одинокой, но отчаяние было не единственным чувством, которое пробудилось к жизни.

— Ммм… — мягкий звук завибрировал у моих губ. — Пока нет.

Я знала, что даже если мне удастся избежать встречи с дьяволом, его демоны будут преследовать меня на протяжении всей жизни. Когда я представила себе, как он уходит, не оглядываясь, словно я была комком жвачки на подошве его ботинка, ненужной и вскоре забытой, что-то яростное всплыло на поверхность. Или, может, это просто предлог для того, чтобы потерять контроль над ненавистью и позволить ей уйти в дым и пламя.

Я судорожно выдохнула, когда его большой палец скользнул по моей скуле. Контраст между его гневом и лаской сбил меня с моей оси, зажег молнию жара в животе, и возникло бессмысленное желание вызвать его мягкость и одобрение.

Он провел большим пальцем по моим губам, словно проверяя, не укушу ли я его. Нет. Я даже позволила ему слегка засунуть палец мне в рот. Низкий звук в его горле заглушил холод в воздухе, согревая воду на несколько градусов, и в этот момент все, что мне было нужно это тепло.

Даже если он придет в виде адского огня.

Я сомкнула губы вокруг его большого пальца, так что ему пришлось высвободить его, чтобы он не скользил по моим горячим губам и языку. Пламя вспыхнуло меньше, чем от взгляда в его глазах, и от всей тяжести его одобрения у меня заныло между ног.

Тепло внутри противоречило холодной пытке на коже, так что у меня закружилась голова. Кайф. Я была пьяна от стакана водки за десять тысяч долларов на высоте двадцати этажей, и мне ничего не оставалось, как уступить прикосновению, когда его большой палец потянул мою нижнюю губу вниз.

Запястья обернуты кожей, струйки ледяной воды стекают по моей коже и вниз по приоткрытым губам, время замедляется под плотным притяжением между нами, которое ощущается как полуприкрытые глаза и безлунные ночи. Кожа цвета слоновой кости и мурашки по коже. Промокшие Бриони и татуировки. Бескорыстие и жадность.

Инстинктивная потребность сократить расстояние лишила меня воздуха, и я не могла найти достаточно кислорода, который не был бы испорчен его жаром и пьянящим запахом леса. Моя голова была над водой, но я тонула; тяжело дыша, я знала, что этот грех не насытит меня.

— Пожалуйста, выпусти меня отсюда.

Мы оба, казалось, знали, что в моих словах было два разных желания: освободиться от этого ледяного наказания и от моей внутренней клетки.

Мое бьющееся сердце и плеск воды заполнили мгновение плотной тишины.

— Ты хочешь свободы, ты должна заслужить ее.

Это унизительное, наводящее на размышления заявление должно было разрушить чары между нами, хотя звук его голоса — культурный, но с более сильным акцентом, чем обычно — скользнул вниз по моей шее, как ласка. Мне захотелось прислониться к нему.

— У меня месячные, — тупо ответила я, надеясь, что ему это будет так же неприятно, как и Картеру, и я буду спасена от безнравственного момента.

Мне следовало бы знать, что нет.

Улыбка тронула его губы.

— Немного крови никогда не пугало меня.

Я судорожно сглотнула.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Прояви творческий подход.

Горло сжалось, нерешительность остановила меня. Я не была уверена, что он хотел от меня или того, что я могла сделать со связанными над головой руками. Это был мой шанс на некоторую свободу, на то, чтобы ослабить поводья и придумать план побега, но что толку, если я утону первой? Я решила, что мне просто нужно научиться плавать.

Я сделала единственное, что могла сделать.

Поднявшись на цыпочки, я сократила расстояние, пока наши губы не оказались на волосок друг от друга; пока мои не коснулись его с каждой дрожью, которая прокатывалась по мне. Секунду я дышала ему в рот, ожидая реакции — любой реакции, которая придаст уверенности, — но ничего не последовало. Расстроенная, с дрожащей волной смущения, я прижалась губами к его губам.

Немного ослабив ремень, я неловко подняла руки над головой и положила их ему на плечи. Он был на вкус как корица, подкуп и что-то настолько мужественное, что я глубоко вдохнула, вдыхая его. Как мой рот двигался против него, все колебания внутри растворились, сменившись потоком огня, который опалил мой путь до кончиков пальцев ног.

Он не отвечал взаимностью на поцелуй. На самом деле за завтраком он казался более поглощенным своими маленькими играми, чем сейчас. Мне вдруг понадобилась его реакция, как будто я нуждалась в воздухе.

Целуя его мягко и медленно, моя нога скользнула вверх по его боку, обвив его бедро, притягивая его ближе, а затем я лизнула шрам на его нижней губе. Он резко выдохнул, шагнув ближе под струи воды, и уперся руками в стену душа по обе стороны от меня. Он был теплым, излучая столько тепла, что я задрожала и прижалась к нему, впитывая его.

Моя кровь вибрировала в венах, кипя под поверхностью. Я скользнула языком в его рот, он пососал его, слегка прикусив зубами, и влажное, горячее скольжение запульсировало в моей сердцевине. Его губы двигались против моих, встречая каждое погружение и облизывание более властно. Когда моя нога сжалась вокруг его бедра, чтобы подтолкнуть его ближе, рука оторвалась от стены и схватила меня за бедро, его пальцы впились в плоть.

Когда он прикусил мою нижнюю губу, я укусила его сильнее. Рычание из глубины его груди завибрировало против меня. Желание разгорелось в животе и сжалось в комок, который требовал облегчения. Я была ничем, кроме прикосновений и ощущений, плавая в облаке похоти, такой горячей, что я была уверена, что не выживу, если оно лопнет.

Углубив поцелуй, я издала сдавленный стон. Он проглотил его, коснувшись своим языком моего. Охваченная огнем и льдом, я выгнулась к нему, отчаянно желая контакта, трения, отпущения грехов.

Но ад привел меня сюда.

И ад вытащит меня оттуда.

Я дразнила его губы своими, облизывала, кусала, прижималась и дышала, боль расцветала между моих ног. Я бы сделала что угодно, лишь бы восполнить ее. Выдыхая отчаянный гул в его рот, я прижалась ближе, мое тело было вровень с его. Его хватка на моем бедре усилилась, и сдержанность за ней — мысль о том, что он может причинить мне боль, но не сделает этого — только заставила меня отчаянно желать большего.

Он издал сердитый звук, когда я начала тереться о его твердую длину в попытке облегчить боль, и тогда он оттолкнул мою ногу от себя и резко отступил.

Меня облили холодной водой снаружи и внутри, но это не украло тепло, которое он оставил позади. Грудь вздымалась с каждым вздохом, я смотрела, как он выключил душ и освободил мои запястья, будто ничего не произошло, словно он вообще не был ранен, в то время как я чувствовала себя вывернутой наизнанку — одна нога в подземном мире, другая нетвердо стоит.

Затем он ушел, оставив дверь моей клетки открытой, а за ней шанс на свободу, но я ничего не могла сделать, кроме как смотреть ему вслед, дрожа, с красными запястьями и теплом его рта на моих губах.

Глава 24

Мила

Qui vive — повышенное внимание и бдительность.

— Пора обедать.

Кружевной подол платья Юлии, вышедшего из моды два века назад, покачивался, когда она остановилась в дверях.

Я сидела на диване в гостиной, невидящим взглядом уставившись в большое окно.

— Я занята.

Кипя от собственного отчаяния… но все равно занята.

Ее глаза сузились.

Я выплеснула чай Ронану в лицо, и он не убил меня. Он даже не оставил постоянного следа. По крайней мере, на моем теле. Что касается разума, гордость не позволяла мне зацикливаться на нем, особенно потому, что ожог от его щетины и боль, которая пришла к жизни, все еще не исчезли. Он был здесь, извращенный и беспокойный клубок потребности.

Теперь у меня появилось внутреннее чутье, что он не хотел мучить меня физически, но я также была уверена, что он находил это забавным развлечением, разбивая мое мягкое сердце под его ботинком. Иначе зачем бы он играл со мной так долго, если месть это его намерение с самого начала? Может, он просто пытался снять приличное видео. Хотя, он даже не пытался остаться в моём гостиничном номере после того, как пригласил меня на обед.

— Он запрет тебя в комнате, — предупредила Юлия.

Я бросила на нее обиженный взгляд, затем встала и последовала за ней в столовую, спросив:

— Юля, ты знала мою маму?

— Все знали твою мать. Она была знаменитостью. — она сморщила нос. — Не понимаю, почему Бог позволил этой женщине быть такой талантливой. Хотя Он действительно работает таинственным образом…

— Какой она была?

— Аморальной.

Спать после семи утра было аморально для Юлии.

— Не могла бы ты уточнить?

— Она прелюбодействовала со всем, что двигалось.

— Значит, она была сексуально раскрепощена.

Я пыталась увидеть лучшее любой ценой.

Юлия остановилась в дверях столовой и сурово посмотрела на меня.

— Блуд это грех. Как и прелюбодеяние. — должно быть, она так сказала, потому что моя мать спала с моим папой, когда он был женат. — Она также была гордой, жадной и жестокой.

— Юля, — вздохнула я. — Ты просто перечисляешь все смертные грехи.

Она выгнула бровь.

— Ты мне не веришь?

— Я пытаюсь тебе поверить, но ты не даешь мне ничего, с чем можно было бы работать, кроме того, что она была очень плохой грешницей.

Ее глаза сузились.

— Она помогала твоему отцу с его работой, — она наклонила голову и посмотрела на меня почти сочувственно. — Хотя я не думаю, что ты готова это услышать.

Беспокойная энергия проскользнула сквозь меня. Любопытство умоляло спросить, но сердце подсказывало, что, возможно, я действительно не готова.

Поэтому я села за стол, где в одиночестве мне подавала голубцы все та же молчаливая служанка. Я нарезала капустный рулет, заметив, что повар не положил продукты животного происхождения. Удивительно, но все блюда, которые мне подавали, были веганскими.

Покончив с едой, я направилась на выход. Мое пальто висело на крючке, а сапоги стояла на полу, будто я была просто ночным гостем. Я надела верхнюю одежду и обувь и вышла на улицу.

Оба охранника по обе стороны двойных дверей замолчали. На самом деле все во дворе притихли, наблюдая за моими шагами, пока я шла по кольцевой аллее и по огромному слою снега. Если я убегу, они, скорее всего, прострелят мне ногу. В конце концов, они не могли убить залог Ронана.

Я направилась к пристройке, служившей конурой. Собаки бегали по всей длине ограждения, провожая меня взглядом. Я остановилась перед ними, опустилась на колени в своем пальто на снег и сказала им, какие они хорошие собачки. С очень острыми зубами.

Когда я немного убедилась, что они меня не укусят, я просунула руку через ограждение ладонью вверх. Только один из них подошел, чтобы обнюхать меня, в то время как другие оставались на месте, словно не хотели опускаться так низко, чтобы я их погладила. Я почесала пушистую шею дружелюбного и улыбнулась, когда он лизнул мне руку. У меня никогда не было собаки. Папа их не любил. Но я всегда мечтала об одном.

Немецкая овчарка с соболиным мехом и угрюмым выражением лица одиноко стояла возле собачьей двери, вздыбив шерсть на мое присутствие. Я тихо заговорила с ним, но он держался на расстоянии, махая хвостом и подняв шерсть. Чувствуя, что уже достаточно его расстроила, я встала, чтобы немного прогуляться по периметру. Глаза охранников впились мне в спину, словно я попала в перекрестие прицела.

Облака разошлись, солнце сияло на снегу. По краям участка росли деревья, и я гадала, как далеко мне придется идти, чтобы найти цивилизацию или даже просто дорогу с редкими прохожими. Хотя, даже если бы шоссе находилось в трех футах от двора Ронана, я не была уверена, как бы добралась. Не с его постоянным ночным дежурством и собаками, которые, несомненно, быстрее меня.

Получив полную свободу действий в доме, я воспользовалась этим. Потребовалось несколько часов, чтобы заглянуть в каждый уголок и щель на первом этаже, но, к сожалению, я не нашла секретного прохода, который вел бы отсюда.

Я ненавидела правду, но этот дом великолепный.

Настоящие картины висели на стенах, каждый предмет мебели обладал вневременным очарованием, и каждая комната создавала особое настроение. Это место ощущалось, как дом, не в четырех стенах неподвижный камень.

А потом я нашла библиотеку.

Полки тянулись до самого потолка, забитые книгами с разноцветными корешками. В передней части комнаты стоял большой письменный стол красного дерева, и воздух был пропитан запахом гвоздики. Я не знала, что мне нравилось больше: то, что Ронан курил рядом с полкой первых изданий, или то, что мне придется делить с ним это пространство, как бы долго он меня здесь ни держал.

Первой книгой, которую я взяла с полки, был Потерянный Рай — Джона Мильтона. Какая ирония. Роман представлял собой набор стихотворений, изображающих Сатану высокомерным и способствующим его собственному падению, и, в конечном счете, он проиграл борьбу с Богом.

Я бросила книгу на стол Ронана по пути к выходу.

Единственное, чего не хватало в доме, так это электроники. Я не нашла ни одного телефона, радио или компьютера. Либо частоты нарушили связь Ронана с подземным миром, либо он избавился от любого способа, которым я могла обратиться за помощью.

Скрип вилки и противоречивые мысли составили мне компанию за ужином. Я задумалась, была ли я таким же плохим человеком, как папа, за то, что закрывала глаза на правду и защищала его даже сейчас, не будучи в состоянии вынести мысль о его потере. Интересно, сколько родственников мне так и не довелось встретить? Но больше всего меня интересовало, чем или кем, ужинает дьявол сегодня.

В комнате было тихо и пустынно без его присутствия, и почему-то его отсутствие только усиливало беспокойство, которое он создавал внутри. Воспоминание о его низком одобрительном возгласе пробежало по моему телу, вызывая мурашки. Я в отчаянии отодвинула тарелку и мысленно произнесла: J’ai le syndrome de Stockholm. Tu as le syndrome de Stockholm. Nous avons le syndrome de Stockholm.[75]

Прежде чем молчаливая служанка успела унести мои объедки, я схватила тарелку, надела пальто и обувь и вышла на улицу. Солнце уже село, но свет освещал двор и мой путь к конуре.

И снова разговоры охранников стихли, как только я вышла. Хотя равнодушные собаки внезапно заинтересовались объедками на моей тарелке, и взяли по одной, облизывая мои пальцы. Я приберегла пельмени для угрюмого, который сидел один в углу и смотрел на меня. Я бросила их рядом с ним, но он не двинулся. Другие собаки обходили его стороной, и я задумалась, был ли он Альфой стаи или просто темпераментным.

Позади меня раздался хруст шагов по снегу.

— Держись от него подальше, — сказал Альберт. — У него не все в порядке с головой.

Собака, вероятно, была единственной, у кого в этом месте все было в порядке с головой.

— Как его зовут? — спросила я.

— Хаос.

— Zdravstvuy[76], Хаос, — прошептала я.

Я повернулась к Альберту и подтолкнула пустую тарелку к его животу. Он хмыкнул и схватил изящный фарфор, прежде чем тот упал.

— Я думала, тебе нужно что-то, чтобы служить всему этому предательству, — сладко сказала я ему, прежде чем направиться обратно в дом.

Приблизившись к входной двери, я прошла мимо охранника с жестоким взглядом. Он подтолкнул мужчину рядом с собой прикладом винтовки и сказал что-то, что вызвало смех между ними. Неделю назад очевидное оскорбление было бы для меня как удар под дых, будто они могли видеть сквозь меня все грязные секреты внутри. Теперь, в этой крепости зла, эти тайны были единственным способом, которым я могла вытерпеть. Что-то внутри меня хотело не просто выжить, но и процветать.

Повернувшись, чтобы посмотреть на них, что-то в моих глазах заставило их смех исчезнуть. Я сократила расстояние между нами, выхватила незажженную сигарету из губ жестокого на вид человека и положила ее между своими. Охранник рядом с ним машинально протянул мне зажигалку.

Я нажала на кнопку, высвобождая бутан в ладони, а затем зажгла газ зажигалкой, так что пламя было захвачено в моей руке. Это был простой трюк — быть единственным ребенком с диким духом, которому меня научили в юности, но судя по тому, как настороженно охранники смотрели, как я зажигаю сигарету, я, должно быть, ведьма.

Я всегда была поклонником практической магии.

Я сунула сигарету обратно между губами охранника, и когда сигарета вспыхнула пламенем, раздались проклятия, и они оба отскочили назад, похлопав себя по одежде.

Затем повернулась, чтобы уйти, чувствуя боль в ладони под холодным Русским небом, и первая искренняя улыбка коснулась моих губ.

Глава 25

Ронан

Madrugada — момент на рассвете, когда ночь встречает день.

Засунув руки в карманы, я стоял перед окном библиотеки и смотрел, как свет озаряет горизонт. Дедушкины часы пробили восемь утра, сигнализируя, что я проспал меньше трех часов после возвращения из Москвы прошлой ночью. Но как только взошло солнце, я встал.

Старые привычки умирают с трудом.

Тихое зимнее утро оставалось тихим, когда первый луч света достиг носков ботинок. В тонком золотистом луче плавали пылинки. Это зрелище напомнило мне солнечный свет, просачивающийся сквозь грязное окно квартиры; замерзшее дыхание потрескавшихся губ, голод и исчезающие желтые синяки.

Первый свет в моем детстве означал, что мы с братом должны были бегать по улицам и воровать выпечку из местных пекарен. Кристиан обследует ресторан, а я буду делать грязную работу. Моя мать не была поваром. Или матерью, которая кормила своих детей. После ее смерти мы остались бездомными и стали лучше жить. По сей день мое тело все еще просыпалось заряженным каждое утро, ожидая необходимость найти пищу. Непроизвольная реакция называлась травмой, но мне казалось, что это звучит несколько драматично.

Когда свет замерцал на льняной шевелюре, волна жара пронзила меня, скользнула вниз, затвердев в паху, и мое тело напряглось. Восходящее солнце создало идеальную иллюзию нимба на макушке Милы, прежде чем она скрылась за деревьями, окаймлявшими мою собственность. На секунду мне показалось, что я настолько сексуально подавлен, что представляю ее. Одному Богу известно, сколько раз я думал о руках в ее волосах, пока она брала меня в рот. Я был уверен, что он этого не одобряет, но, может, ему стоит понизить свои ожидания, чтобы мы все были счастливы.

Юбка подсолнечного платья скользнула в поле зрения, и я, дерьмо, знал, что мое воображение не придумает цветочных узоров. По-видимому, Мила встала так же рано — или она просто была на ногах, чтобы найти путь к спасению. Меня это почти не волновало.

Вчерашний день снова нахлынул: вкус ее губ и ощущение тела, прижатого к моему. Единственное, что удерживало меня от того, чтобы трахнуть ее у стены душа, была навязчивая мысль, что я обманул ее в чем-то, с чем ее молодые, изменчивые гормоны не могли справиться, и что ее подчинение не было искренним.

Я мог быть щедрым, когда хотел.

С тех пор мое решение не отпускало меня, как зубная боль.

У меня было миллион продуктивных дел, которые я мог бы сделать прямо сейчас, но вместо этого я стоял с необходимостью наблюдать, что моя зверушка делала этим ранним утром.

Когда Мила вышла из-за дерева в поле зрения, мои глаза сузились, прежде чем скользнуть вниз по ее телу. Она была мокрой и грязной, пальто, которое я ей купил, свисало на одном плече. В этот момент комиссионный магазин выбросил бы его. Если бы я не был уверен, что у меня нет свиней, я бы предположил, что она каталась в загоне для свиней. Самое смешное из того, что я видел, было не в ее внешности, а в том, что она делала.

Юлия вошла в комнату, знакомо шурша платьем. Прежде чем она успела объявить, что завтрак готов, я жестом пригласил ее встать рядом и сказал по-русски:

— Объясни мне это.

Она сделала паузу, наклонила голову, рассматривая сцену под другим углом, затем выпрямилась и скрестила руки на груди.

— Девушка лезет на дерево с маленьким кроссбиллом в руках. Она, должно быть, пытается увидеть, может ли он летать.[77]

Я провел большим пальцем по своей нижней губе, которая приподнялась с сухим весельем. Я знал, что Мила не собирается сбрасывать птенца с ветки дерева. Вернее, он был слишком мал, выпав из гнезда, и она возвращала его обратно.

— У птиц имеются паразиты. — Юлия сморщила нос. — И ей лучше не заносить всю эту грязь в дом.

— Спасибо, Юлия. Я скоро приду на завтрак.

Она кивнула, довольная, что может быть полезной, и вышла из комнаты.

Вскоре у Милы образовалась аудитория. Павел появился в поле зрения и, казалось, был готов поймать ее, если она упадет, что было смешно, учитывая рост Милы, превосходящий его, и тот факт, что она только возьмет его с собой. Стало ясно, что его более сильным побуждением было заглянуть ей под платье. Я не мог винить парня, но также испытывал странное желание ударить его по лицу.

А еще был Альберт, самый разумный из них, который просто наблюдал, как Мила взбирается на дерево с птицей в руке. Ее сапог поскользнулся на ветке, и кора упала на снег, прежде чем она нашла лучшую опору.

Я начал ощущать зуд и дискомфорт во всем теле. Лучше бы Юля не добавляла мяту в мой чай. Она знала, что у меня аллергия и что крапивница у меня бывает хуже, чем в рекламе бенадрила.

Достав из кармана телефон, я набрал номер Альберта и поднес его к уху.

— Da?

— Спусти ее оттуда немедленно, — приказал я по-русски.

Его взгляд скользнул по окну и встретился с моим.

— Я пытался, босс. Она не слушается.

— Хочешь сказать, что не можешь загнать в загон одну гребаную девушку?

— Нет. Только не эту.

Что, черт возьми, было такого особенного в ней? Мои глаза скользнули вверх по дереву, смотря, как поднимается Мила. Как высоко было гнездо? На небесах? Я стиснул зубы и спросил:

— Почему у нее такой вид, будто она боролась в бикини в грязи?

Он немного поколебался, прежде чем признаться:

— Она играла с собаками.

На какое-то мгновение в трубке воцарилась напряженная тишина.

— Только не с Хаосом.

Это было больше похоже на рычание, чем на вопрос. Пес стал агрессивным и непредсказуемым, и его нужно было усыпить.

— Nyet.

Я был рад, что у него есть хоть капля здравого смысла.

— Я сказал ей, чтобы она не трогала птенца. Мать больше не вернется.

Вот почему Хаос все еще дышал, хотя и укусил пятерых моих людей. Альберт не мог убить ни одного долбаного насекомого.

— Это миф, — нетерпеливо сказал я ему.

Он почесал щеку и издал небрежный звук, который не был похож ни на что другое.

— Именно это она и сказала.

— Я хочу, чтобы она спустилась в ближайшие пять секунд, — отрезал я и повесил трубку.

Меньше всего мне сейчас хотелось уговаривать Милу спуститься с чертового дерева. Она, вероятно, оскорбит меня, прежде чем поднимется выше, и если мне придется прикоснуться к ней прямо сейчас…

Альберт спорил с Милой, которая была явно неистова по поводу своих природоохранных устремлений. Вернув птенца в гнездо, она начала спускаться обратно вниз. Облегчение было недолгим, когда с высоты десяти футов ее хватка на ветке соскользнула. Она упала на фут вниз по дереву, прежде чем нашла опору на другой ветке, и, если я не ошибаюсь, рассмеялась. Альберт схватил ее за лодыжку и притянул к себе, прежде чем поставить на твердую землю.

Я смотрел, как Мила стряхивает сосновые иголки со своего грязного пальто.

Дайте мне холодную темную камеру, в которой сидят пятеро мужчин, желающие меня убить, и я сделаю из этого блины. Но дайте мне это, и я не знал, что еще с этим делать, кроме как трахнуть. Мне еще предстояло там оказаться, так что, надо признать, я был немного не в своей тарелке.

Мой телефон зазвонил, и, радуясь возможности отвлечься, я схватил его, читая сообщение.

Надя: «Я так давно тебя не видела. Ты не скучаешь по мне?»

Я скучал по сексу, это уж точно.

Краем глаза уловив какое-то движение, я поднял голову, чтобы увидеть, как Павел приближается к Миле. Парень потер затылок и что-то произнёс. Было похоже, что он практикует с ней Английский. Наверное, это было ужасно. Она никогда не скажет ему об этом.

Надя: «Приезжай сегодня. Я приготовлю тебе ужин… и десерт. 💋»

Я: «Полина лучше готовит».

Надя: «Она тоже лучше сосет член?»

Я: «Дай мне минуту, и я выясню».

Я бы никогда не допустил этого со своей кухаркой, но иррациональный гул играл под моей кожей и распространялся дальше с каждой секундой.

Надя: 😡

Надя: «А твоя американка? Знает ли она, как заставить тебя кончить, так же хорошо, как и я?»

Я стиснул зубы. Мне не нравилось, что Надя даже упомянула Милу.

Надя: «Держу пари, что нет».

Подняв глаза, я увидел, что Павел покраснел. Парень с автоматом АК-47 на груди.

Надя: «Что с тобой в последнее время? Я извинилась за последний этот инцидент…»

«Этот инцидент» был последним, когда я видел ее, когда она разгромила свою гримерную в ревнивой ярости, потому что я не принял ее записку, предлагающую быстрый минет во время антракта.

Надя: «Я переспала с кое-кем прошлой ночью».

Я: «Я в шоке».

Нет.

Надя: «Он был у меня между ног. 👅»

Надя: «В кои-то веки было хорошо…»

Она вела себя так, будто была обделена, но я знал, что она получала оральные ласки от мужчин и женщин одинаково — и часто. Она просто хотела увидеть меня на коленях. Я бы лучше пропустил свой член через мясорубку.

Павел подошел ближе, показывая что-то Миле, держа цепочку на шее большим и указательным пальцами. Она отшатнулась от его пистолета, словно просто стоя рядом с ним, могла заставить его выстрелить. Он заметил ее подвеску и теперь показывал свою. Как мило.

Надя: «Ронан…»

Мила расплылась в улыбке, вероятно, с нежностью рассказывая о своем отце садисте единственному здесь, кто готов был слушать — и только потому, что он хотел намочить свой член. Эта сцена начинала чертовски раздражать меня.

Я ничего не делал, но у меня действительно не было на это времени.

Я постучал по стеклу. Когда они оба посмотрели на меня, я бросил на Павла предательский взгляд. Он сглотнул, коротко сказал что-то Миле и ушел, оставив мою грязную пленницу наедине со мной. Ее прозрачные глаза, должно быть, ядовиты. Один ее взгляд пронзил мою грудь и распространил что-то тяжелое и жадное по всему телу.

Мой пристальный взгляд сказал ей: «зайди в дом прямо сейчас».

Ее молчаливый ответ не был важен, потому что в нем не было намека на «подчинение», «рабство» или «анал». Взгляд Милы усилился, прежде чем она подчинилась и пошла к передней части дома.

Надя: «Ты игнорируешь меня, потому что ревнуешь?»

Я провел большим пальцем по подбородку, не зная, каково это, но я импровизировал.

Я: «Пылаю от злости. Я едва могу говорить».

Надя: «Придурок».

Я: «Я занят. Прекрати мне писать».

Надя: «Занят чем?»

Я: 👅

Надя: «АААА!»

Я сел за свой стол и попытался собраться с мыслями, прежде чем отправиться на завтрак. Мой взгляд упал на книгу на столе, и я взял ее. «Потерянный рай», в котором Бог победил, а Дьявол проиграл. Появилась легкая улыбка. Я должен заставить Милу читать мне это, пока я трахаю ее.

Глава 26

Мила

Nedovtipa — кто-то, кто не понимает намеков.

Я смотрела, как Ронан наливает молоко в свою тарелку с фруктовыми хлопьями. Не знала, что было более странным: тот факт, что он действительно импортировал Американский продукт, или вид его убийственных татуированных пальцев, поднимающих ложку радужных хлопьев ко рту.

Продолжая смотреть на него, его взгляд поднимается на мой, очаровательная бровь изгибается, а затем раздается оживленный хруст хлопьев и зубов. Зрелище обезоруживало, наполняя желудок ядром юмора, а губы покалывает при воспоминании о его губах на них.

— Кошечка проглотила свой язык, kotyonok?

Я изображаю апатию от этой нелепой идиомы, но внутри, нервная энергия вибрирует под кожей, вспыхивая между вчерашнем унижением и жаром, слишком знакомым для того, что я когда-то испытывала к нему.

— У меня болит голова, — лгу я.

— Хочешь знать, какое лучшее средство я нашел для этого?

— Жертвоприношение детей?

— Хороший секс.

Я знала, что это произойдет, но его грубые слова все еще текут по моим венам, как кипяток.

— Не уверена, где я найду это здесь, так что, пожалуйста, укажи мне правильное направление.

— Мы не поговорим о том, как ты вчера терлась о мой член?

Румянец омыл мою шею, но я все же умудрилась ответить.

— Нет.

— Кстати, пятерка с плюсом по креативности.

— Спасибо.

Он усмехнулся, и после того, как мягкий смех заполнил углы комнаты, он подтолкнул коробку хлопьев и миндальное молоко ко мне.

— Я не голодна, — произношу я.

Его глаза сузились.

— Ешь.

Я пристально посмотрела на него секунду, но, зная, что это не та битва, которую я хотела бы начать, я согласилась и налила себе в тарелку, игнорируя глупое ощущение, которое возникло при мысли, что он все еще достаточно заботится, заставляя меня есть. Мое сердце должно быть предано.

Расстроенная всеми этими чувствами, я решила сделать самый минимум и перебирать сухие хлопья пальцами, съедая по одному кусочку за раз и как можно медленнее. Выдержав его раздраженный взгляд, я положила один кусочек фруктовых хлопьев в рот с дерзким хрустом.

Не знала, хочет ли он улыбнуться или убить меня.

— Последний человек, который испытывал меня так, как это делаешь ты, плавает в Москве реке, разделённый на семь частей.

Кусочек хлопьев застрял у меня в горле, но я отказалась кашлять или отводить взгляд. Даже став свидетелем убийств Ронана, я иногда забывала, что он за человек. Возможно, мой взгляд был искажен побочными эффектами плена или его улыбкой, смехом и красивым лицом. Хотя в глубине души я знала, что это не так.

Я с трудом проглотила и отправила в рот еще одну.

— Наверное, я самовлюбленная, значит, я не мужчина.

— То, что ты девушка, не имеет к этому никакого отношения.

Детские воспоминания о подруге моего отца всплыли на поверхность, и я оторвала от него взгляд, внезапно почувствовав напряжение в груди.

— Я не хочу особого отношения. — Я этого не заслуживаю. — Ты должен относиться ко мне, как к любому другому, кто смотрит на тебя неправильно.

— Я нахожу твой менталитет жертвенного ягненка отвратительным.

— Уверена, что тебе трудно смириться с бескорыстием, — сказала я понимающе.

— Думаешь, что ты все понимаешь, не так ли?

— Харизматичный гангстер, который в душе интроверт? Сексуальное отклонение? Злодей с печальным прошлым, которому я отказываюсь сочувствовать? Да, да, да. Если бы ты был предметом на моих экзаменах, я бы сдала.

В его глазах промелькнул намек на смех.

— Понятия не имею, откуда у тебя это дерьмо.

Но я никогда не говорила ему, что всегда была немного интровертом.

— Там, откуда я родом, ты либо тонешь, либо плывешь. Я поплыл. — его голос затянул меня в свою паутину, сплетенную демоном, и такую же сильную, как его узлы. — Не можешь сказать то же самое?

Хлопья в моем желудке скисли. Я ненавидела, как он мог разобрать мои недостатки, мои секреты, а затем практически бросить их мне в лицо. Я сосредоточилась на своей чашке чая и сделала глоток. Сморщив нос от горького вкуса, я добавила немного сахара.

— Тебе понравился день свободы? — спросил он.

— У нас с тобой очень разные определения свободы.

— Возможно, но по-моему это единственное, что имеет значение, разве нет?

Я не понимала, зачем ему понадобилось заводить меня, пока не почувствовала, что я вот-вот лопну, как чертик из табакерки. Может, чтобы я «плохо себя вела», и тогда у него была бы причина наказать меня и насытить свою садистскую душу.

— Ты можешь продолжать свободно распоряжаться моим домом, но не вступай в бой с моими людьми.

В его голосе прозвучала угроза.

Помешивая чай, я одарила его слащавой улыбкой.

— Почему? Потому что я ничтожная Михайлова, которая не должна соизволять говорить?

— Твои слова, не мои.

Причудливая, насмешливая мелодия моей детской игрушки заиграла в голове, когда Ронан повернул рычаг — не только из-за унизительных нюансов в его голосе, но и потому, что я забыла, каким ублюдком был этот человек только вчера, и не могла унизить себя больше.

— Если ты так презираешь меня только из-за того, кто мой отец, то мне жаль тебя.

Он бросил на меня сухой, насмешливый взгляд.

— От кого-то, кто раздвинул ноги для врага своего отца через две секунды после встречи с ним. Возможно, ты та, кого здесь следует пожалеть.

— Твое мнение. И оно отстой.

Как и этот чай. Горечь оставила густой привкус на языке.

Летучая энергия сгустилась в комнате и замедлила биение моего сердца. Я сказала, что не идеальна, и начала понимать, что у меня вспыльчивый характер и больше гордости, чем здравого смысла.

— Надеюсь, что использование меня для удовлетворения твоей извращенной жажды мести не слишком обременит твою совесть размером с булавку.

— Рад слышать, что ты беспокоишься о моем благополучии, но просто чтобы прояснить ситуацию… — его глаза потемнели. — Я наслаждался каждой секундой.

Отвращение прожгло дыру в моем животе, когда «пиф-паф! Конец тебе, подлец» становилось все громче и громче в ушах. Затем, что-то мстительное, почти чувственное, поднялось, следя за краями моего голоса.

— Я думаю, тебе это нравится больше, чем хотелось бы.

Он замер, а затем его взгляд медленно поднялся, изучая меня, как будто я была ядовитой. Каким-то образом горький чай плавно опустился под его пристальным взглядом.

— Мы оба знаем, что я могу заполучить тебя так, как захочу. К несчастью для тебя, у меня есть дела поважнее, чем шлюха Михайлова.

В груди раздался хлопок, выпустив взрыв огня, превративший мое зрение в туманный красный цвет. Пощечина, нанесенная ему, сотрясла комнату и обожгла мою ладонь, но вид его покрасневшей щеки и яростного взгляда не заглушил стук крови в ушах.

Я была охвачена пламенем, сожалением и смятением. Он отнял у меня все — моего папу, память о моей маме, мою невинность — и все же я не могла даже дать ему пощечину, не ощущая угрызений совести и извинений, поднимающихся в моем горле. Я ненавидела его. Ненавидела этот дом. Но больше всего я ненавидела то, что не являлось ненавистью.

Притяжение между этими чувствами опустошило мое тело и столовую. Я вскочила на ноги и смела со стола на пол тарелки, включая его дурацкую тарелку с фруктовыми хлопьями. Прекрасный фарфор разлетелся вдребезги.

Он просто смотрел, как я разбиваю каждый хрупкий предмет на столе, и когда больше нечего было опрокидывать, мое тело сотрясалось, отвращение к себе пульсировало волнами.

— Закончила?

Мое сердце замедлилось до короткого бум-бум, бум-бум, и вся кровь внутри поднялась до боли в голове. Насилие должно было быть освобождением, но я не чувствовала себя хорошо. Тошнота скрутила мой желудок, пока я пыталась отдышаться. Яркий свет прожектора обжег глаза, в ушах зазвенело, и я вздрогнула.

— Мила.

Ронан никогда не называл меня так, но я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме стеснения в легких. Стало не хватать кислорода, хотя, когда я попыталась пошевелиться, чтобы вдохнуть свежий воздух, волна головокружения накрыла меня, и я схватилась за стол, чтобы не упасть.

Что-то было не так со мной… когда яростная волна тошноты поднялась внутри, якорь потянул мое сердце вниз.

Чай.

Внезапно по моим щекам потекли слезы. Мои опустошенные глаза встретились с глазами Ронана, и мои слова попахивали предательством.

— Ты отравил меня.

Один из его «блядь» ударил меня по ушам, прежде чем он вскочил со стула и схватил меня за талию как раз в тот момент, когда мои ноги подкосились.

Прижав меня спиной к своей груди, он засунул два пальца мне в горло. Я подавилась ими, потом меня вырвало на его руку и мраморный пол. Он делал это снова и снова, пока ничего больше не появилось, и я умоляла его остановиться.

Горячий пот пронизывал мою кожу, заставляя дрожать. Конечности были слабыми, как желе, а слезы пропитали щеки от присутствия его пальцев во рту. Но осознание того, что он не сделал этого со мной, наполнило меня тревожным облегчением, которое ослабило хватку в легких.

Когда он поднял меня, мои глаза открылись, и я заморгала от резкого света. Юлия выбежала из комнаты после того, как Ронан что-то прорычал ей.

Мое платье цвета подсолнуха и костюм Ронана от Tom Ford были испачканы радужной блевотиной. Интересно, так ли я умру, отравившись черным чаем в объятиях дьявола? Интересно, будет ли ад таким же гостеприимным, если у него будет акцент, острые резцы и покрытые татуировками руки?

Смех мадам Ричи прозвучал у меня в голове, посылая холодок по спине, который беспокоил меня так сильно, что я сказала между слабыми вдохами:

— С учетом того, как много я блевала из-за тебя, можно было подумать, что ты поймешь намек.

— Ne govori.[78]

Это было мягко, но резко.

Он усадил меня на диван в гостиной. Когда вес навалился на мои мышцы, я попыталась лечь, но Ронан, сидя на корточках передо мной, удерживал меня в сидячем положении за шею.

Юлия, чье сухое выражение лица говорило, что она считает, что я драматизирую, протянула Ронану стакан воды и таблетку, которую он попытался положить мне в рот. Я отшатнулась от его руки и покачала головой.

— Voz’mi tabletku.[79]

В голове у меня стучало. У меня не было сил даже пытаться расшифровать грубый Русский язык.

— По Английский, пожалуйста.

Мимолетная пауза в его глазах исчезла вместе с чем-то изменчивым.

— Возьми эту чертову таблетку, Мила.

Однажды он уже накачал меня наркотиками, и я должна усвоить урок. Хотя, с моей блевотиной на его рубашке, моим именем на его губах, все еще висящим в воздухе, и близостью его взгляда, я позволила ему положить таблетку в рот, прежде чем заставила себя выпить.

Зазвонил телефон, и он встал, чтобы ответить. Я воспользовалась возможностью откинуть голову на подлокотник и закрыть глаза, чтобы облегчить боль. Похлопывание по лицу заставило меня застонать и снова открыть глаза.

— Ne zasypay[80], — сказал он мне.

— По Английский, — напомнила я ему.

После секундного осознания, которое сказало мне, что он не понял, что он говорил по-русски, он стиснул зубы и ушел, продолжая терроризировать того, кто висел на другой линии. Мои веки были такими тяжелыми, что я позволила им снова сомкнуться, но покой был прерван еще одним похлопыванием по щеке.

Я уставилась на Ронана так пристально, как только могла.

— Прекрати.

Телефон у его уха, его пристальный взгляд впился в мой.

— Если ты заснешь, я отшлепаю тебя по заднице.

Мы смотрели друг на друга в течение одной долгой секунды. Если бы он не заставил меня выплеснуть чай ему в лицо, то не наказал бы меня за то, что я заснула после того, как меня отравили. Хотя, по какой-то причине, я позволила ему угрожать и заставила свои глаза оставаться открытыми.

Через мгновение он отвел от меня взгляд и направился к входной двери. Он вернулся со знакомым лицом: доктор, с которым я познакомилась в первый вечер в Москве. Тот, кто пытался предупредить меня. Этот дом казался таким далеким, что я понятия не имела, как ему удалось добраться сюда так быстро. Мое воображение разыграло сцену, как доктор в подземном мире садится в поезд под названием Сатанинский Экспресс. Теперь меня уже ничто не удивит. Пока они обменивались Русскими словами, Кирилл встал передо мной на колени, посветил мне в глаза фонариком и проверил пульс. Казалось, я прошла полный процесс, но на этот раз я знала, что дьявол был в комнате.

Когда Кирилл достал из портфеля капельницу и иглу, во мне волнами запульсировала тревога. Усталые мышцы задрожали, когда я заставила себя подняться на ноги, и, слегка покачиваясь, я небрежно объявила:

— Я иду в свою комнату.

Кирилл нахмурился и сказал что-то Ронану, который с унцией сухого веселья поймал меня за талию и потянул назад.

Слабо сопротивляясь ему, я сказала:

— Серьезно. Я чувствую себя прекрасно.

Ронан силой усадил меня на диван.

— Мы обсудим твою привычку лгать позже. — он опустился передо мной на корточки и убрал с моего потного лица прядь волос, покрытых блевотиной. — Прямо сейчас ты позволишь Кириллу вылечить тебя.

— Я не хочу этого делать, — отчаянно выдохнула я. — Мы можем сделать это завтра?

Взгляд, которым он одарил меня, сказал: нет. Он кивнул Кириллу, чтобы тот продолжал, прежде чем сказать ему:

— Sdelay vse pravilno s pervogo raza.[81]

Кирилл судорожно сглотнул. Мне не нужно было знать, что сказал Ронан, чтобы понять, что он только что угрожал ему.

Я напряглась и крепко зажмурилась, но острый укол иглы в верхней части ладони не заставил мое кровяное давление резко упасть, как я ожидала. Возможно, оно уже слишком низкое. Или, может, пребывание в этом доме изменило восприятие моего тела того, чего я должна бояться. Это была не игла и не кровь. Почему-то передо мной даже не сидел на корточках Дьявол.

Я открыла глаза и увидела, что капельница уже полностью установлена. Холодная жидкость побежала по моей крови, вверх по руке. Мой усталый, полуприкрытый взгляд встретился с Ронаном, и момент растянулся во времени и пространстве, пока мое тело боролось с ядом внутри. Но смотреть в глаза этому мужчине было все равно что заглядывать в колодец, дарующий бессмертие. Он мерцал, призывая меня прыгнуть в его темные глубины, и стирал страх изнутри, что я никогда не смогу выбраться обратно.

— Я умру?

Эти мягкие слова вырвались у меня.

Его взгляд потемнел.

— Nyet.

Никогда не следует доверять монстру, но нечто тяжелое наполнило мою грудь, и я поверила ему. Если кто и понимал, что такое смерть, так это этот человек с черными, как уголь, глазами. Если только ничего не подозревающая жертва не подойдет слишком близко и не увидит, что они сверкают, как танзанит.

Я уронила голову на спинку дивана. На руке у него все еще была блевотина, которую он вытер о брюки, но он выглядел собранным, слишком собранным, чтобы быть настоящим. Это зрелище напомнило мне его предыдущие слова. «Я поплыл» всплыло воспоминание о том, как папа учил меня плавать на яхте в Атлантике после того, как привязал ко мне столько флотационных устройств, что меня унесло бы, как воздушный шар на сильном ветру.

Ностальгическая улыбка тронула мои губы, когда я спросила:

— Как ты научился плавать?

Секунду он наблюдал за мной.

— Когда мне было восемь лет, на заднем сиденье машины после того, как моя мать положила кирпич на педаль газа и автомобиль въехал в Москву реку.

Улыбка сползла с моих губ. Я уставилась на него, слова застревали у меня в горле холодными пальцами. Он не отвел взгляда. Он, казалось, даже не осознавал ужаса своих слов. К счастью, Кирилл прервал хаос в моей голове, протянув мне маску и жестом приказав прикрыть ею рот. Избегая взгляда Ронана, я несколько секунд вдыхала лекарство, пока доктор проверял мое кровяное давление и говорил с ним по-русски.

Внезапно я почувствовала, что слишком устала, чтобы держать глаза открытыми, и начала терять сознание.

Я проснулась от движения и мягкости моей кровати подо мной.

— Подними, — сказал Ронан.

Поняв приказ, я неуверенно подняла руки, и он стянул мне платье через голову. Разорвал шов от воротника до рукава, чтобы снять его с капельницей в руке. Это было мое любимое платье, но у меня не было сил пожаловаться. Даже когда он расстегнул мой пропитанный потом лифчик и стянул его вместе с нижним бельем.

Я была голой, внутри и снаружи. Присев на корточки рядом со мной, он протянул капельницу через лямку моего лифчика, и моя грудь напряглась, когда я увидела слабую отметину на его щеке. Я не могла удержаться, чтобы не провести по нему пальцами.

Он замер, подняв на меня глаза.

— Мне очень жаль, — сказала я ему. — За то, что ударила тебя.

Мы смотрели друг на друга так долго, что моя рука устала и соскользнула с его лица. Должно быть, я снова заснула. Когда я открыла глаза, Ронана уже не было, а Кирилл молча читал книгу в кресле у моей кровати.

Глава 27

Ронан

Agathokakological — состоит как из добра, так и из зла.

Альберт занял стул перед моим столом, его внимательный взгляд и молчание были на моей коже. У него веские причины быть осторожным. Давно я так не злился, что руки тряслись, — ровно три месяца, как нашел тело Паши, изуродованное руками Михайлова.

Ирония ситуации была одной из причин, по которой я заставил себя сидеть здесь и ждать, пока ярость остынет, прежде чем расстрелял своих людей одного за другим, чтобы найти предателя среди нас. Другая причина… ну, это вызвало у меня легкую тошноту. Это была мысль о том, что мягкие глаза Милы почти постоянно были затуманены чашкой чая. Жжение в груди всякий раз, когда я думал об этом, напоминало мне о времени, когда я боролся за воздух в старом Фольксвагене, наполненном ледяной водой.

Я не был уверен, почему поделился этой историей с Милой, учитывая, что даже не сказал своему брату после того, как вошел в нашу квартиру позже той ночью, капая водой на потрескавшийся линолеум. Я не часто вспоминал прошлое, но странное чувство… облегчения, что Мила будет жить, напомнило мне о моем первом вздохе после того, как я пробил голову сквозь поверхность Москвы реки.

— Где ты пропадал? — спросил Кристиан по-русски, отрывая взгляд от крошечного телевизора с кроличьими антеннами, стоявшего на полу.

— Плавал, — ответил я.

Мать была без сознания в единственной спальне квартиры. Темные волосы закрывали ее лицо, рука свисала с кровати, в пальцах болталась сигарета. Раньше я думал, что она хорошенькая, но теперь, в восемь лет, все, что я видел, смотря на нее, были обожженные серебряные ложки, пустые глаза и жар в животе, который усиливался с каждым днем.

Я схватил со стола пакетик с крэком и спустил его в унитаз. Потом за это придется чертовски поплатиться, но я сомневался, что это будет хуже, чем еще одна ночь, когда мать будет курить это. Эти вещества заставляли ее вести себя как сумасшедшую, и она говорила вещи, которые не имели никакого смысла.

Сняв мокрую одежду, я плюхнулся на грязный матрас рядом с Кристианом и выхватил у него пульт.

— Ты не умеешь плавать, — сказал он, не отрывая глаз от телевизора.

Я переключил канал.

— Теперь умею.

— На дворе Март.

Мой брат мог быть таким раздражающим. Он пинал меня во сне, смотрел скучные передачи и думал, что знает все. Тот факт, что он был в основном прав, раздражал меня еще больше. Я бы также ударил любого ребенка, который был груб с ним. Мамины друзья относились к нему хуже всех. Они никогда не беспокоили меня, но все же, иногда, сердитый красный туман застилал мне глаза, когда они были здесь. Эти люди были слишком большими для меня, чтобы причинить боль сейчас, но когда-нибудь, я достаточно вырасту.

— Все еще во льду, — сказал он.

Я бы не признался, что держался за кусок льда, пока не добрался до берега, даже если бы Кристиан увидел меня. Пожав плечами, я ответил:

— Мне стало жарко.

На самом деле, я чувствовал себя немного потным от трясущихся нервов и моей холодной кожи. Я вытер пот с груди ему на щеку. Он сердито посмотрел на меня и потер ее рукой.

В комнате воцарилась тишина, темную комнату освещал телевизор со сломанным динамиком.

— Мы должны отправиться туда, — сказал он телевизору, на сцену Нью-Йорка. — В Америку.

Я отрицательно покачал головой.

— Я хочу остаться здесь.

Его взгляд остановился на мне.

— Что ты собираешься делать, спать на этом матрасе всю свою жизнь?

— Нет, дурак, я буду как он. — я кивнул в сторону телевизора, где шла политическая реклама.

— Он президент, — сказал Кристиан.

— Я знаю.

Я не знал. Мне просто нравилось, как он выглядит в дорогой одежде, перед зрителями.

— Ты мог бы стать президентом, если бы захотел, — сказал он через мгновение.

— Я не хочу быть президентом. — я положил ему на плечи потную руку. — Я стану кем-то получше.

— Подобный Богу.

Пожилая дама по соседству иногда приглашала нас с Кристианом. Мы шли за чаем и печеньем, пока она читала нам отрывки из Библии. Так много «ты не должен» и острых взглядов поверх очков.

— Что-то вроде Бога, — сказал я, и после минутного молчания улыбка тронула мои губы. — Но я предпочел бы быть дьяволом.

Я затянулся сигаретой. Моя мать не помнила, что она сделала, пока на следующее утро полиция не постучалась в дверь и не спросила, почему ее машина в Москве реке. Она выговорила — или, скорее, трахнула — свой выход из этого положения, а потом приготовила для меня и Кристиана сырники. Приличная еда почти того стоила.

— Виктор допрашивает Анну, — сказал Альберт.

Я уставился на него, не зная, кто такая эта чертова Анна.

— Девушка, которая подавала тебе еду последние три года.

— А, — задумчиво протянул я. — Мышонок.

Она была самой очевидной подозреваемой. Хотя, у меня имелись свои сомнения. Мне достаточно было взглянуть на девушку, и она начинала дрожать от страха. Это раздражало так сильно, что я игнорировал ее присутствие, как будто она была испуганной, бродячей собакой. Если она отравила Милу, то сделала это не одна.

— Как Мила?

Мои глаза сузились от беспокойства в голосе Альберта.

— С дочерью Алексея все в порядке.

Кирилл был уверен, что она не проглотила достаточно яда, чтобы находиться в критическом состоянии.

Слава богу, что я назвал эту девушку шлюхой. Иначе она не уничтожила бы остаток яда в своей чашке, и я потерял бы свой залог. Но мысль о том, что моя месть ускользнет сквозь пальцы, не объясняла, почему каждый раз, когда предательский взгляд Милы мелькал у меня в голове, внутри все сжималось.

— Ты же знаешь, что ей здесь не место, — сказал Альберт.

Тьма полилась сквозь меня.

— У тебя появилась новая способность читать мысли, о которой ты мне не рассказывал?

— Если Алексей еще не смягчился, то и не собирается.

Я выдержал его взгляд. Я никому не говорил, кроме Кристиана, что ее отец готов обменять себя. Осознание этого выхода, заставит меня выглядеть слабым, будто Мила действительно вонзила в меня свои Михайловские когти. А она не вонзила. Я просто еще не закончил с ней, и знал, что если отпущу ее сейчас, то в конечном итоге верну ее обратно, чтобы закончить начатое. Для меня это было слишком близко к моногамии. Не говоря уже о том, что затащить ее в мою постель с головой ее отца в центре стола, вероятно, было бы гораздо более трудной задачей.

— Мы могли бы отправиться за Александром, — сказал он мне.

— Нам не нужно отправляться за ним.

Он раздраженно поднял бровь.

— Алексей скоро придет в себя, — коротко сказал я, закончив разговор.

— Если ты пошлешь ему палец или два, это, вероятно, сдвинет дело с мертвой точки.

Он просто дразнит меня. Я не собирался отрубать пальцы Миле, и Альберт это знал.

— Иди и сделай что-нибудь полезное, — сказал я, глядя на него тяжелым взглядом. — Например, найди эту гребаную крысу в моем доме.

Я выругался, ублюдок улыбнулся, вставая.

Он даже не успел выйти из комнаты, как мы нашли предателя. На самом деле, она бросилась к моим ногам и призналась в порыве Русского языка и слез. Маленькая мышка на самом деле была крысой. В дверях стоял Виктор. По крайней мере, один из моих людей оказался полезным.

Я опустил взгляд на дрожащую девушку, с которой капали на пол слезы.

— Мне нужны имена, — тихо сказал я. — Имена тех, кто помог тебе. Имена всех, кто хотя бы шепотом слышал их разговор.

— Я… это была всего лишь я, — закричала она.

— Посмотри на меня, — потребовал я, и она твердо подняла на меня глаза. — Рано или поздно ты расскажешь мне правду. И чем дольше это будет продолжаться, тем больше времени у моих людей будет на то, чтобы хорошенько воспользоваться тобой.

Я действительно не хотел мучить эту девчонку, но я не достиг бы своего положения, будучи прощающим.

Анна сглотнула, ведя внутреннюю борьбу, а затем назвала мне три имени. Она произнесла их не с грустью или преданностью, а со страхом. Девушка боялась собственной тени, так что для меня это ничего не значило.

Я кивнул Виктору. Он схватил девушку за руку и потащил ее из комнаты. Двое из тех, кого она назвала, были здесь, другой — Абрам, ее отец— в Москве.

Еще один раздражающий семейный воздух.

Паша был не единственной жертвой, спровоцированной руками Алексея. Дядя Абрама был убит в прошлом году в результате наезда. Он был достаточно взрослым, чтобы умереть от сердечной недостаточности, если бы ему представилась такая возможность.

— Найди Абрама, — сказал я Альберту, который все еще стоял у двери. — А пока спрячь его сына и племянника в подвал.

Прошло три часа, солнце стояло высоко в небе, прежде чем все четверо выстроились в ряд на снегу. Девушка стояла в конце, глядя в землю, дрожа в своем обычном белом платье, которое она носила каждый день.

— Как я уже сказал Альберту, я не имею к этому никакого отношения.

Капля пота скатилась по лицу Абрама и заблестела на солнце.

Я приподнял бровь.

— Ты даже не знаешь, в чем тебя обвиняют, так откуда тебе знать, что ты этого не делал?

— Потому что, — пробормотал он, — Я был верен с самого первого дня.

— Хочешь знать, кого я ненавижу больше, чем предателей? — я шагнул ближе к нему, держа в руке пистолет. — Лжецов.

— Я никогда не лгал, — его взгляд метнулся вправо точно так же, как это сделал бы лжец. — Поймай меня на лжи, и, клянусь, я позволю тебе выстрелить мне в голову прямо здесь!

— Хм, — протянул я. — Мы дойдем до этого.

Мои глаза скользнули к двум другим, сыну и племяннику. Один из них только что вышел из тюрьмы за изнасилование домохозяйки. Если бы я проверял биографию перед вербовкой, у меня не было бы ни одного сотрудника на мое имя, включая меня самого. Оба мужчины бросали на Абрама едва заметные взгляды, явно лакеи в его генеральном плане.

— Значит, ты не имел никакого отношения к отравлению залога Михайлова в моем доме?

— Что? — у Абрама хватило наглости изобразить шок. — Конечно, нет!

У меня вырвался мрачный смешок.

— Над твоими актерскими способностями не помешало бы поработать.

— Я не знаю, как я оказался втянутым в это дело, но если это была шлюха рядом со мной, которая дала тебе наши имена, ты должен знать, что она просто пытается взять нас с собой.

— Ты имеешь в виду свою дочь, — поправил я, бросив взгляд на девушку, которая прижимала руку к животу, будто нуждалась в поддержке.

— Она мне не дочь, — выплюнул он. — Особенно после этого.

Я проигнорировал его слова.

— Ты часто бьешь свою дочь?

Что-то в моих глазах заставило его снова солгать.

— Nyet. Она просто шлюха, которая любит грубость.

Я позволил нелепости его заявления на мгновение заполнить воздух. Мои ботинки хрустели по снегу, когда я подошел к девушке и остановился перед ней.

— А ты? Шлюха, которая любит грубость?

Она покачала головой, не поднимая глаз. Лицо ее отца покраснело, а затем он пнул ее ногой, выплевывая гневные обвинения в ее адрес. Со стоном она упала на землю. Горячая волна раздражения поднялась во мне. Я пнул Абрама по колену с такой силой, что раздался треск, и когда он упал, мой ботинок врезался ему в лицо, опрокинув его на спину в снег. Он застонал, кровь хлынула из его носа.

— Если ты делаешь это со своей дочерью у меня на глазах, — прорычал я, — Я не хочу видеть, что ты делаешь с ней за закрытыми дверями.

— Я ничего не делаю с этой девушкой!

Он только что признал свою вину с двойным отрицанием. С каждой секундой я становился все более разъяренным.

Я опустился на корточки перед девушкой, которая сидела на коленях в снегу.

— Кто дал тебе яд?

Слезы текли по ее щекам, она бросила испуганный взгляд на своего отца, ища направление. Она боялась его даже сейчас, когда на горизонте маячила смерть. Абрам смотрел на нее жестокими глазами, держа руку на кровоточащем лице.

— Я… я сделала это одна, — пробормотала она.

— Видишь! Я говорил.

— Заткнись нахуй, — прорычал Альберт.

Сунув пистолет за пояс, я разорвал на девушке платье. Пуговицы упали на снег. Она всхлипывала, вероятно, в надежде, что ее изнасилуют до смерти. Отсутствие лифчика было не самым очевидным зрелищем. Множество старых и свежих синяков покрывали ее торс. Одно из ее ребер выглядело воспаленным, скорее всего сломанным, и следы укусов портили ее маленькие груди, некоторые достаточно глубокие, чтобы быть открытыми ранами.

Она могла быть причастна к отравлению, но, очевидно, у нее не было выбора. Будучи неудачником много-много лет назад в руках моей собственной матери, можно сказать, что у меня было слабое место в этой ситуации.

— Иди, — сказал я ей.

Ее глаза поднялись на мои, смущение внутри. Секунду она смотрела на меня, потом встала, одернула платье и побежала к дому.

— Какого черта? — прорычал Абрам. — Это ее рук дело!

Я поднялся во весь рост.

— Она шлюха! Лживая шлюха!

Я навел пистолет на голову Абрама.

— Подожди…

Он не успел закончить ту ложь, которую собирался извергнуть.

Один за другим три выстрела прорезали воздух, как нож.

Глава 28

Мила

Clinomania — чрезмерное желание остаться в постели.

Я думала, что Юлия плохая горничная, но это было до того, как она стала моей сиделкой. Она взбила подушку под моей головой, будто взбивала тесто, и потянула за прядь моих волос.

Бросив на нее обиженный взгляд, я отодвинулась.

— Спасибо, но с моей подушкой все в порядке.

Она подняла бровь, прежде чем скользнуть озорным взглядом в сторону, возясь с подносом с едой у моей кровати.

— Я не голодна, — сказала я.

Она проигнорировала меня и демонстративно добавила сахар в чай. Как будто я когда-нибудь снова буду пить чай.

Я пролежала в постели два дня, и с каждой секундой мне становилось все хуже. Единственное, что удерживало меня здесь было осознание того, что кто-то в этом доме ненавидит меня так сильно, что отравил. И потом, мои мысли пели, что я была ужасным человеком из-за того, что случилось с Адриком, и что я это заслужила.

Мой разум был ужасным местом.

Вчера Кирилл посчитал меня, как новенькую. Ронан, однако, не показывал своего лица с тех пор, как отнес меня в мою комнату и раздел догола. Я не знала, чего ожидать. Конечно, это не извинение за произошедшее. Но простое «рад видеть, что ты не умерла» было бы неплохо. Он даже не прислал мне женоненавистнической записки с угрозами поесть.

И снова мне показалось, что я не была частью его мыслей, в то время как он продолжал появляться в моем сознании, как игра в Whac-A — Mole — особенно после того, как он посмотрел мне в глаза и сказал, что его мать загнала его в реку, когда ему было восемь. Я сказала, что не сочувствую ему, но мне было тяжело, когда он бросил мне в лицо свое трагическое прошлое. Я молилась, чтобы Ронан не говорил о том, что он сирота, живущий на улице. В противном случае, я могу просто завязать волосы назад, готовясь к подписанию моей души.

Когда Юля поднесла ко рту ложку супа, я раздраженно отвернулась. Она взяла эту рутину ухода выше и выше только для того, чтобы раздражать меня. Я не была паралитиком. На самом деле, единственное, от чего я сейчас умру, это от ее внимания.

Ложка слегка накренилась — Юля, может, и старая дева, но руки у нее никогда не дрожали — и капля горячего супа пролилась мне на футболку. Я проворчала:

— Серьез…?

Слово было прервано тем, что она сунула ложку мне в рот.

Я выплюнула его с ядом. Она небрежно отодвинула ложку, снова наполняя ее. Я отбросила одеяло и спрыгнула с кровати, бросив на нее сердитый взгляд.

— Ты должна поесть, devushka.

— Я же сказала, что не голодна. И я больше не останусь в этой до смешного удобной кровати. Покажи мне направление в подземелье. Я буду жить там до конца моего пребывания.

Я была принцессой на горошине. Вот только горошина была тем извращенным унынием, которое меня чуть не убило, а потом быстро забыло о человеке, который заснял меня на секретную камеру и отправил видео моему отцу. Gen-Zs не узнал бы романтики, даже если бы их сбил автобус.

— Ты ведешь себя так, будто кто-то заставил тебя дуться не протяжении двух дней.

Я вовсе не дулась.

— Неужели ты станешь бродить по дому, где живет человек, который хочет тебя убить?

— Я преуспеваю во многих вещах, но Бог не создал меня кормилицей.

— Без шуток.

Ее глаза сузились.

— Я не хочу нянчиться с тобой, пока ты дуешься, поэтому говорю тебе, что люди, которые пытались убить тебя, мертвы.

Я судорожно сглотнула.

— Мертвы?

— Mertvy.[82] — взяв тарелку с супом, она сказала: — Мне пришлось смыть их мозги на дороге.

Потом она отхлебнула из ложки, как настоящая леди.

Кровь застыла в жилах, но мне удалось выдавить из себя:

— Мило.

Она пожала плечами.

— Это работа.

Я потерла руку, подавляя мурашки, которые поднялись, а также другое тревожное ощущение: легкость, безумное удовлетворение от того, что Ронан убил тех людей.

Как и все остальное, чувства в этом месте были отсталыми. Для меня было бы нормальным бороться с ними, заставлять их быть тем, кем они не были, но у части меня не было энергии. Другая часть меня, та, которую я заставляла носить узкую одежду и жаждать признания, больше не хотела быть нормальной.

Прикоснувшись к камню в ухе в форме сердце, которое другое было в руках Дьявола, я наконец поняла слова Джианны.

В этом мире не все черно-белое.

Во всяком случае, я предпочитала желтый.

Отключившись от Юлии, когда она убивает какое-то бедное создание на полу, я рассеянно вхожу в ванную комнату без дверей. Принимаю душ и не чувствую ничего, кроме любопытства. Глухое любопытство, которое расцветает вместе с воспоминанием о радужной рвоте, нереализованных Русских словах и людях, лежащих мертвыми в снегу.

* * *

Дом после наступления темноты обладал неким очарованием, похожим на навязчивый скрип двери в ночи, внезапное дуновение воздуха, гасящего пламя свечи, и ощущение, что за ним наблюдают через щели в стенах. Я сильно преувеличивала ситуацию — по крайней мере, в отношении первых двух, — хотя знание, что дьявол скрывается за любым углом, усиливало каждый маленький звук, и это не помогло мне, когда я стояла в его спальне.

Она, несомненно, принадлежала ему. Его запах был повсюду, а простыни черными. Я не должна была находиться здесь, но его тайны привлекли меня из зала после того, как я бродила по особняку в течение часа.

Даже при том, что это худшая идея, которая у меня когда-либо всплывала в голове, как и Москва, я хотела погрузиться в темные закоулки разума Ронана. Найти что-то, что поможет мне сбежать. Телефон, интернет, Спиритическую доску — все, что угодно, чтобы связаться с внешним миром.

Порывшись в ящиках его тумбочки, я изучила их содержимое и уронила пачку презервативов, как горячую картофелину. Я была удивлена, что Ронан прятал это, ожидая, что он захочет порождать своих демонов в мире каждый раз, когда он обманывал девушку в своей постели. Хотя это могло быть верно в отношении человека, которым я его считал, а не человека, которого я узнавала по одному завтраку за раз.

Кроме тревожной профилактики, я нашла только пару сигар, его аккуратные каракули по-русски на каких-то бумагах, которые, как мне было досадно, я не могла прочесть, и прочую ерунду, которая мне ни к чему не годилась.

После того, как я стащила одну из его бритв из ванной, пригодной для короля, я открыла дверь его шкафа и вошла внутрь. Все было тщательно организовано: дорогие ботинки в ряд, ряды роскошных черных костюмов, полки со сверкающими запонками и часами.

В углу стоял сейф. Я повернула запертую ручку. На клавиатуре требовался цифровой код доступа, поэтому я набрала: 6-6-6. Индикатор мигнул красным, и металлическая коробка издала сердитый писк.

— Что ты делаешь, kotyonok?

Я отскочила назад, по телу пробежала дрожь. Я медленно повернулась и увидела Ронана, прислонившегося к дверному косяку. При виде него мое сердце неловко забилось, а любопытство снова усилилось.

Мои пальцы сжались вокруг его бритвы.

— Ищу твою лестницу в ад.

Он тихо засмеялся.

— Ты не найдёшь ее здесь. Я держу ее в подвале.

Что-то синонимичное веселью зародилось в моем животе, но я подавила это. Возможно, я решила позволить извращенным чувствам идти своим чередом, но смеяться с моим похитителем в его гардеробе было бы просто безумием.

Глаза Ронана скользнули к бритве в моей руке, прежде чем он тоже двинулся внутрь, и хотя комната была размером с детскую спальню, пространство теперь могло соперничать с картонной коробкой.

Я отступила на шаг и с опаской наблюдала, как он снимает пиджак. У меня перехватило горло, когда он вытащил пистолет и положил его на полку. Пистолет просто лежал, в нескольких сантиметрах от него.

Если бы у меня был шанс дотянуться, я бы это сделала? Если нет, то была ли я продуктом собственного порабощения? О смерти моего отца?

Взвинченная и очарованная этим убийственным куском металла, я чуть не подпрыгнула, когда он заговорил, его тон был сухим и веселым.

— Ты же не собираешься застрелить меня, правда?

Скользнув взглядом по его лицу, я ухватилась за первый ответ, который пришел мне в голову.

— Зависит от кое-чего. Ты умрешь, или тебе воткнут кол в сердце? Я не хочу тратить свое время впустую.

— Пуля меня еще не убила, но все когда-нибудь случается в первый раз.

Неудивительно, что Ронан не боялся смерти. Даже после смерти он, вероятно, воссядет на троне из черепов и будет господствовать над всеми остальными грешниками. Хотя мысль о том, что этот мужчина, такой живой и мужественный, перестанет существовать, казалась невозможной и… странной.

— Ты будешь плакать обо мне, kotyonok?

Его темный взгляд пожирал меня, пока он расстегивал рубашку, и каким-то образом воспоминание о его пальце, вытирающем мои слезы, было настолько осязаемым, что я почувствовала ласку на своей щеке, словно он коснулся меня.

Стены смыкались с каждой секундой неуверенного молчания, все теснее и теснее, пока я не решила сбежать от него. Но когда я прошла мимо него, он схватил меня за запястье.

— Я не говорил, что ты можешь уходить.

Эти тихие слова погладили меня по шее, и в животе вспыхнул тлеющий уголек.

Я вырвалась из его хватки, и он, конечно же, притянул меня ближе. Мои босые ноги касались его ботинок, грудь прижималась к его твердой груди. Тепло разлилось по моему телу, вибрируя везде, где оно встречалось с его, и я повернула голову, избегая как можно большего контакта. Вероятно, он мог бы ощутить мое учащенное сердцебиение; гул, который боролся с моралью и искушением.

— Меня только что отравили, — сказала я, чувствуя, как сдавило горло. — Может, потом ты сможешь взять меня.

Я почувствовала его улыбку.

— Юлия говорит, что ты проводишь языческие обряды в своей комнате.

Это называлось йогой, но он знал это.

— Она лжет, — сумела ответить я, хотя, когда я поняла, что он следил за мной, самодовольство ослабило любое сопротивление внутри.

Мое тело расслабилось, и он воспользовался этим, отталкивая меня назад, пока тыльная сторона моих бедер не прижалась к его комоду. Я была зажата между двумя неподвижными предметами, один из которых опустошал меня таким мужским жаром, что мысли замедлились и остановились. Теперь я была просто девушкой с бритвой в руке, а он просто мужчиной, к которому я когда-то испытывала чувства.

Свободной рукой я ухватилась за край комода, чтобы не упасть. Он отпустил мое запястье, и дыхание стало прерывистым, когда его пальцы скользнули вниз по внешней стороне моих бедер, пока не достигли подола платья. Движение было медленным, настолько напряженным, что я не была уверена, что смогу говорить или меня вообще услышат из-за электричества в воздухе. Простое ожидание его прикосновения зажгло спичку в каждом нервном окончании.

Грубая ладонь скользнула под платье, по изгибу бедра, к заднице. Когда он увидел, что на мне только стринги, то издал низкий горловой звук и сжал голую ягодицу. Я задыхалась, когда его одобрение скользнуло между моих ног и расширилось. Его рука прошлась к моей пояснице. Это действие задрало мое платье еще выше по бедрам, оставив только тонкий барьер ткани между сердцевиной и жаром его эрекции.

Я держала голову повернутой в сторону от него в жалкой попытке дистанцироваться, но желание двигаться рядом с ним притягивало меня. Здравый смысл подсказывал, что если я отправлюсь туда с ним, то это будет мощное цунами, и никакое плавание не удержит меня на поверхности.

Его губы скользнули вниз по моей шее, зажигая за собой огненную линию.

— Как долго мы будем играть в эту игру?

Слова были поглощены волной статики и скованности такой густой, что одно неверное движение могло бы поджечь все в этой комнате.

Я не могла думать. Я едва могла дышать. Потребность сдаться тянула мое тело, втягивая с отклоняющимися словами, которые говорили, что утопление было лучшим способом уйти.

Когда он прикусил мою шею, ожидая ответа, влажный жар его рта послал каскад удовольствия вниз по спине. Я крепче вцепилась в комод, борясь со стоном, подступающим к горлу.

В моей голове вспыхнул образ Ронана, стоящего на краю темного бассейна и наблюдающего, как я опускаюсь на дно, как мои вьющиеся волосы плавают и светятся. Это зрелище вызвало последнее сопротивление.

Я повернула голову, встречаясь с ним взглядом.

— Пока у тебя в планах убить моего отца.

Он так долго смотрел мне в глаза, что что-то внутри меня подумало, может, просто может быть, у меня было что-то, чего он хотел достаточно, чтобы забыть о своей мести. Затем он отошел от меня, его плечи напряглись.

Я выдохнула, и по моим венам пробежала тревожная дрожь.

— Уходи. — он отвернулся от меня и продолжил расстегивать пуговицы, будто я была нежеланным и отвлекающим фактором. — И еще, kotyonok. — прищуренный взгляд встретился с моим. — Если я снова обнаружу тебя в своей комнате, я приму это как приглашение.

Я на мгновение задержала его темный взгляд. А потом исчезла из его комнаты, поклявшись никогда больше туда не заходить.

Глава 29

Мила

Fasta — непоколебимая в преданности другу, клятве или делу.

На следующее утро наши утренние «свидания» продолжились. Однако атмосфера не могла бы быть более напряженной, если бы рядом с чайником лежала бомба замедленного действия. Я просто не знала, что тишина вот-вот взорвется таким образом, что настоящая взрывчатка станет лучшей альтернативой.

При воспоминании о прошлой ночи вспыхнуло раздражение. Давление тела Ронана на мое пробудило тепловую волну под кожей, которая была настолько горячей, что я ворочалась всю ночь в пустоте и смятении. Даже сейчас между ног у меня все еще оставалась неугомонная боль.

Я уперлась пальцами ног в мрамор, зная, что мне должно быть стыдно за это чувство — особенно потому, что Ронан, казалось, полностью забыл прошлую ночь своим апатичным поведением — но я отказалась посылать себя на еще одну поездку вины.

Вместо молчаливой служанки нашу еду подавала другая девушка, и она не была послушной, невидимой. Она могла бы быть блондинкой-близнецом Кайли Дженнер. Я бы не удивилась, если бы ресницы служанки были густо накрашены линейкой косметики знаменитости.

Она медленно поставила тарелки на стол, позвякивая каждой из них и бросая взгляд в сторону Ронана. Он не делал ничего, кроме того, что просматривал свой телефон и задумчиво проводил большим пальцем по шраму на губе.

Несколько пуговиц на платье горничной были расстегнуты, и всякий раз, когда она наклонялась, она демонстрировала щедрый вырез. И она часто нагибалась. Я хотела сказать ей, чтобы у нее было немного самоуважения, но я не была уверена, что это будет резонировать от девушки, которая, вероятно, имела бы незащищенный секс с Ронаном на первом свидании, если бы он попросил.

Я думала, что он был так занят постами в Инстаграм, что не заметил ее болезненно очевидного интереса — то есть, пока его глаза не поднялись от телефона, не поймали мой и не замерцали с хитрым весельем.

Тьфу.

— Mogu ya predlozhit’ vam chto-nibud yeshche?[83] — знойным голосом спросила горничная Ронана.

Мне не нужно было знать Русский, чтобы понять, что она только что спросила, может ли она «соблазнить» его чем-нибудь еще.

Я ненавидела блондинок.

Когда Ронан смотрел на меня, было ясно, что он наслаждался каждой секундой этого, прежде чем сказать:

— Nyet.

Горничная проследила за его взглядом и, наконец, заметила в комнате кого-то, кроме Ронана. Она осмотрела меня с головы до ног одним взмахом своих глаз. Очевидно, она находила меня не слишком привлекательной соперницей. Я ощетинилась от ее внимательного взгляда, но она уже несла свой поднос из комнаты, бросая на Ронана тоскующий взгляд.

Обычно я с большим уважением относилась к рабочим, но она… что за деревня.

— Что случилось с другой девушкой? — спросила я.

Ронан бросил на меня взгляд, который говорил, что это не мое дело. При мысли о том, что тихая горничная могла иметь какое-то отношение к моему отравлению, мой желудок сжался. Ронан, убивающий кровожадных гангстеров, это одно, а кроткая служанка совсем другое.

— Ты ведь… ничего с ней не сделал, правда?

Его глаза сузились.

— Nyet.

Я догадалась, что это слово было последним, что он собирался сказать. Он становился худшей компанией, чем Хаос. Немецкая овчарка рычала на меня каждый раз, когда я заговаривала с ним, и избегал моего присутствия, будто это у меня были блохи. Я должна была перестать нарушать покой животного, но что-то за его жестким поведением ощущалось настолько одиноким, что это тянуло мои собственные изгнанные струны сердца. Я отказывалась от него отказываться.

Несмотря на то, что Альберт сказал мне, что за кухней теперь пристально следят и что моя еда больше не будет отравлена, я все еще не решалась есть что-либо и последние два дня питалась крошками Юлии. Нерешительность была вызвана тем, что Ронан не сказал ни слова, ради моего успокоения. Учитывая все его требования, которые я должна была съесть с тех пор, как мы встретились, его молчание теперь заставляло меня чувствовать, что ему все равно. Может, я драматизирую, но поскольку я уже начала идти по этому пути, я завладею этим до конца.

Я устроила шоу, тщательно намазывая кусок тоста веганским маслом, которое Полина сделала для меня, хотя я не могла не верить, что Ронан заметил, что единственное, что я действительно глотала, была вода. Ему нечего было сказать по этому поводу.

Пока он потягивал свой чай, тишина послала через меня тревожную энергию. Я хотела, чтобы он сказал что-нибудь, что угодно, чтобы рассеять напряжение в комнате — еще одно «нет», унизительное «зверушка» или даже грубое замечание.

Я как раз пила воду, когда входная дверь захлопнулась. До меня донесся знакомый мужской голос. Потребовалось несколько секунд, чтобы узнать его, и когда я узнала, хрустальный бокал выскользнул из моих пальцев, ударился о край стола, и далекие звуки динь-динь-динь упали на пол.

С колотящимся сердцем я вскочила на ноги.

— Сядь.

Я едва расслышала команду Ронана из-за прилива крови в уши. Мой разум говорил слушать, но тело не слушалось. Все, что я могла сделать, это смотреть на Ивана, когда он вошел в столовую — на кровь на его разорванной рубашке, на его разбитое лицо и на его руки, связанные за спиной. Вид его был так приятен, что слезы жгли мне глаза, но реальность его присутствия вонзилась ножом в живот.

Альберт и Виктор стояли по обе стороны от Ивана, удерживая его за руки. Все трое выглядели ужасно: разбитые губы, синяки под глазами и окровавленная одежда. Из бока Альберта текла обильная кровь, пропитавшая его белую пуговицу.

Холодный взгляд Ивана нашел меня и смягчился с облегчением, прежде чем скользнул вниз по моему телу, осматривая раны, но единственными ранеными были мужчины в дверном проеме. Мой пустой желудок скрутило от мысли, что Иван пытается спасти меня от рук Дьявола, в то время как я обнимаю тепло, оставленное этими же руками.

— Ty v poryadke?[84]— спросил меня Иван.

Горло слишком сжалось, чтобы ответила, но я кивнула.

— Мила, — произнёс Ронан зловещим тоном. — Сядь.

Летучее предупреждение коснулось моей кожи, но я не могла пошевелиться или заставить себя отвести взгляд от Ивана. Отвращение к себе и паника пронзили вены, переполняя меня, хотя, когда Иван посмотрел на меня взглядом, который говорил мне послушаться, я села. Каждая секунда была натянута и растянута до невозможных пределов.

— Pochemu ty zdes?[85] — Ронан зарычал на Альберта.

По их резким словам и жесткому языку тела я поняла, что Ивана не должно было быть здесь, в том же доме, что и я, а также тот факт, что Ронан знал, что Ивана нашли, когда он сидел рядом со мной и потягивал свой чай за завтраком. Он не собирался делиться со мной своими знаниями.

Видимо, у Ивана были другие идеи.

Я почти желала невежественного блаженства. Если с Иваном что-то случится, если из-за моего эгоистичного прилёта в Москву его убьют… мой желудок грозил выплеснуть все, что там было.

Взгляд Ивана говорил о том, что он не уверен, что я невредима, и теперь он искал душевные раны вместо физических.

Я в порядке, пообещал мой взгляд. Но как ты?

Увидев слезы, бегущие по моим щекам, его разбитая губа приподнялась в беззаботной улыбке. Это зрелище не облегчило напряженного ощущения в легких. После напряженного удара я поняла, что мужчины перестали разговаривать и теперь наблюдали за нашим безмолвным разговором.

— Ubiraysya otsyuda,[86] — нетерпеливо рявкнул Ронан. — Отведи его пока вниз.

Вниз? Неужели в доме действительно есть подземелье? Мое сердце сжалось.

Иван стряхнул с себя руки и направился по коридору. Холодная и неподвижная, как глыба льда, я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом вместе с Альбертом и Виктором.

— Откуда он знает, куда идти?

Я не знала, что бесстрастные слова вырвались, пока Ронан не ответил.

— Он не знает.

Очевидно, он не знал, но мое любопытство растворилось под тяжелым давлением на грудь. Когда Ронан встал и небрежно сунул свой телефон в карман, все мое существо закружилось с идеей, как отговорить его от того, что он планировал для Ивана.

— Я тебя умоляю, — выпалила я.

Он поднял взгляд, мрачно-веселый, но противоречивый намек на что-то холодное и ужасающее просочилось в его глаза.

— Я не уверен, что это было очень искренне.

Я хотела крикнуть ему, что это не игра, но он уже находился за дверью. Он собирался продолжать свой обычный день и покинуть меня, чтобы я медленно умирала внутри.

Поднявшись на ноги, я догнала его в коридоре и встала перед ним, так что ему пришлось уделить мне все свое внимание.

Он замер, мускул на его челюсти напрягся. Тогда я поняла, что бомба замедленного действия не была неуловимой, мистическим предупреждением. Это был он, такой же осязаемый, как его глаза, поза и присутствие. Темнота внутри была близка к тому, чтобы превратить этот дом в камень и пепел, и она заберет меня с собой. Но мне было все равно. Мне было наплевать на свое унижение. Гордость больше не имела значения — не сейчас, когда жизнь Ивана находилась в опасности.

Я упала на колени перед ним, кровь стала холоднее, чем твердый мрамор.

— Я искренне прошу тебя, — сказала я, и по моей щеке потекла слеза. — Если ты отпустишь Ивана, клянусь, ты получишь от меня все, что захочешь.

Ронан держал меня там, где хотел — никчемный простолюдин у ног короля, — но в его взгляде не было ни капли удовольствия.

— Я уже могу получить от тебя все, что захочу.

— Ты многое сможешь получить.

Он задержал мой взгляд на звуке моего отчаяния, поглощающего зал.

— Ты ведь не особо известна разговорами о правде, разве нет, malen’kaya lgunishka?[87]

Разочарование давило на меня. Если я не смогу убедить его словами, то попробую действиями. Я потянулась к пряжке его ремня и, пытаясь расстегнуть ее, поняла, что мои руки дрожат.

У меня не было ни малейшего представления о том, как правильно делать минет, но мне нужно было понять это, потому что я знала, что Ронан не будет направлять меня. Он не верил, что я невинна в том, что касается секса. В животе у меня было так неспокойно, что я боялась, что если он заткнет мне рот кляпом, меня вырвет. Я собиралась все испортить. При мысли о том, что я потеряю Ивана на отца, тихое рыдание подступило к горлу.

Ронан схватил меня за запястье, останавливая.

— Как бы сильно это меня ни заводило, я собираюсь пройти мимо.

Он не был возбужден. Он был зол — даже смертельно, учитывая ледяной, бессердечный взгляд его глаз. Издав низкий яростный звук, он грубо оттащил меня в сторону и направился по коридору.

Все, что я знала в тот момент, было то, что я не могла жить со смертью Ивана на моей совести.

— Если ты убьешь Ивана, то с таким же успехом можешь убить и меня.

Ронан остановился, но через несколько секунд ушел, оставив меня на полу такой же одинокой, как и всегда.

Глава 30

Мила

Súton — конец чего-то.

Дом стоял неподвижно, как могила, а я стояла под лестницей и смотрела на замысловатую деревянную конструкцию, скрывавшую от посторонних глаз дверь — ту самую, которую Альберт и Виктор только что покинули, прежде чем уйти из дома. Я ожидала, что будет заперто или потребуется специальный пароль, как это было бы в любом приличном шпионском фильме, но дверь открылась, показывая цементную лестницу, ведущую вниз в ад.

Нервы тряслись в руках, когда я колебалась на пороге и прислушивалась к мучительным крикам проклятых душ, только чтобы быть приветствованным тишиной и холодным сквозняком. Здравомыслящий человек не стал бы спускаться, но мне казалось, что я теряю способность мыслить рационально вместе с остальными обитателями дома.

Закрыв за собой дверь, я провела рукой по мурашкам на руке и направилась вниз по лестнице. Когда я добралась до самого низа, то притворилась, что это какая-то другая комната, недостроенный подвал с каменными стенами, забитыми кирпичом, и сыростью, сгущающей воздух, но это заблуждение становилось все труднее принять каждый раз, когда я видела кровавое пятно на полу, а также зарешеченные камеры вдоль дальней стены.

Я должна была бы считать это передышкой, что камеры были пусты без одной, и что я не спала крепко наверху, в то время как люди гнили внизу, но не было ничего облегчающего в том, чтобы увидеть Ивана, прислонившегося к железным прутьям и бросающего на меня взгляд, который он всегда бросал, когда я делала что-то, что он не одобрял.

— Тебе не следует здесь находиться, — упрекнул он.

Было странно видеть его живущим в этом подземелье так независимо — этого человека, которого я знала много лет, который был безумно придирчив к своим Американцам и имел аллергию на дешевый одеколон и предлоги.

— Никто не говорил мне, что я могу, — ответила я, скрывая свою неуверенность в том, как Ронан отнесется к этому, если узнает.

Не ради себя, а ради Ивана.

— Я говорю тебе это сейчас. Возвращайся наверх.

По пути в камеру я проигнорировала его и осторожно обошла окровавленный пластиковый брезент на полу.

— Мила. — это было разочарованное рычание. — Здесь повсюду кровь. Я не хочу, чтобы ты потеряла сознание и ударилась головой о цементный пол.

Когда я подошла к нему, легкая улыбка появилась при воспоминании о том, как он просовывал мою голову между моими коленями после многих ссор — в то время как бормотал акцентированные, ободряющие слова — особенно один провал поддержки, где Иван перепрыгнул через забор, чтобы добраться до меня, что вызвало зависть всей команды. Я всегда воспринимала его присутствие как должное. Отказывалась сделать то же самое с его жизнью.

Протянув руку через решетку, я вытерла свежую кровь с его разбитой губы. Его рука метнулась вперед и схватила меня за запястье, внезапная волна недовольства поднялась в его глазах.

— Какого хрена он с тобой сделал?

Я моргнула.

— Вообще-то ничего.

— Ничего, правда?

— Ну… — я сглотнула. — Я видела, как он отрезал человеку палец, выстрелил кому-то в голову за обеденным столом и, очевидно, убил еще нескольких на подъездной дорожке. Но у меня все шло хорошо.

В течение тяжелой секунды Иван смотрел на меня, как на сумасшедшую, прежде чем отпустить мое запястье.

— В этом нет ничего хорошего. Ты должна быть дома, где тебе и место, а не… — он с отвращением огляделся. — Здесь.

Здесь.

Оставайся здесь.

Твое место здесь.

Голос Ивана, в прошлом и настоящем, промелькнул в моем сознании, и, как кусочек головоломки, вставший на место, я наконец поняла, почему никогда не вписывалась в причалы Майами. Соседство было блестящей клеткой, маскирующейся под рай, и Иван с самого начала был послушен в моем заключении.

— А «дом» должен быть в Майами? — сдерживаемое разочарование от жизни во лжи бурлило во мне. — В месте, где отец оставил меня на несколько месяцев, чтобы мог убивать людей — мальчиков — в Москве?

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — с жаром возразил Иван.

— Возможно, и не знаю. Но я знаю, что у меня здесь есть семья — семья, которую я отчаянно желала. Мне суждено было узнать правду? Или вы с папой собирались лгать мне вечно?

Он попытался скрыть выражение лица, но не смог скрыть проблеск правды в глазах. Я должна была выйти замуж за Картера и жить жизнью типичной домохозяйки, хотя они оба знали, что это медленно убьет меня изнутри.

— Твой отец всего лишь пытался защитить тебя.

Есть разница между заботой о чьем-то благополучии и просто поддержанием жизни. Папа всегда придерживался второго варианта, и хотя я знала, что он любит меня, первое никогда не было его заботой. Тяжесть легла на мою грудь, бремя притягивало все обиды вниз, пока я не почувствовала боль, которая расколола мое сердце надвое.

— Тебе не следовало прилетать за мной, — прошептала я.

— Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя здесь умирать?

Ближе всего к смерти меня остановили пальцы Дьявола, вцепившегося мне в горло.

— Он не убьёт меня, — внезапно я убедилась в этом. — Ему нужен отец, а не я.

Он пристально смотрел на меня в течение долгой секунды.

— Он уверен, растягивая время, разве нет? — тон его голоса так густо повис в воздухе, что задушил кислород и замедлил биение сердца. Нестабильная энергия отказывалась рассеиваться даже после того, как он снова заговорил. — Ты действительно невредима?

— Я не хочу говорить о себе, — тихо сказала я.

В данный момент моя психика не была утонченным местом. Половина этого все еще лежала на поверхности, просачиваясь к ногам Ронана по мраморному полу.

— Ну, а я хочу. И думаю, что ты в долгу передо мной.

Я вздрогнула, поняв намек в его голосе. Я та, кто втянула его в этот беспорядок. Возможно, именно я подпишу его свидетельство о смерти. Слезы жгли мне глаза.

Он вздохнул.

— Я не это имел в виду. Я должен был предполагать, что ты полетишь в Москву. Мне не следовало отвлекаться на ту официантку.

Тихий смешок вырвался у меня, хотя по щеке катилась слеза. Он просунул руку сквозь прутья решетки и вытер ее. Костяшки его пальцев были сломаны, соответствуя его внешности: разорванная рубашка, испачканная грязью и пылью. Он даже лишился своих ботинок и носков. Это такое странное зрелище, что раздался жалкий звук, нечто среднее между смехом и рыданием.

Он взглянул на источник моего веселья и усмехнулся.

— Они не хотели, чтобы я повесился на шнурках. Ещё забрали мой ремень. Grebaniye ublyudki.[88] — Схватившись за прутья, он скользнул взглядом вниз по моему телу с прищуренными глазами, как будто пытался заглянуть мне в душу. — Я думал, ты будешь… другой.

Он полагал, что найдет меня призраком самой себя, не одетой в ярко-желтое, без видимой физической раны.

— Я признаю, что быть запертой в его гостевой комнате в течение нескольких дней подряд действительно отстой, но кроме этого, это не было худшей ситуацией для меня.

Его присутствие источало разочарование.

— Почему ты всегда относишься ко всему легкомысленно?

— Нет. Со мной действительно обращались не так уж ужасно.

Он издал едкий звук и, оттолкнувшись от решетки, принялся расхаживать по камере.

— Тебя унизили, накачали наркотиками, держали в плену, отравили и Бог знает что еще. Мне бы очень не хотелось видеть то, что ты считаешь ужасным обращением.

— Откуда ты все это знаешь?

Он бросил на меня мрачный взгляд.

— У меня есть свои способы, — продолжая расхаживать по периметру камеры, сказал он, — Насчет крови. Как это исчезло, Мила?

Его гнев горел как топливо на моей коже.

Я нервно пожевала губу.

— Прогулка по подземному миру, я полагаю.

— С которой ты, кажется, хорошо справляешься.

Мне показалось, что он в чем-то меня обвиняет.

— Не смотри на меня так, будто я радуюсь этим обстоятельствам только потому, что они избавили меня от моей фобии. Я скорее упаду в обморок на грязевой пробежке в Майами, чем запру тебя здесь и подвергну опасности жизнь отца.

— Интересно, что ты ничего не сказала о своей собственной ситуации.

Я начала волноваться.

— Конечно, я больше не хочу быть пленницей.

— Ты казалась такой… уютной, — он почти насмешливо произнес это слово, — С твоим похитителем в столовой.

У меня перехватило горло.

— Это был завтрак, Иван, а не дружеская беседа по душам.

Он издал неопределенный звук.

— Ты знаешь, они не называют его Дьяволом просто так, не находишь?

— Я в курсе. — этот разговор не мог бы быть более неудобным, даже если бы под моей кожей ползали насекомые. Я никогда не говорила правильных вещей, когда была расстроена. — Он не любит сахар в своем чае.

Иван бросил на меня раздраженный взгляд.

— У меня нет неверных представлений о том, кто он такой, но не притворяйся святым. Ты работаешь на моего отца. Если хочешь обсудить мой страх крови и то, с чего он начался, тебе следует поговорить с ним.

— Твой отец никогда не обращался с тобой плохо.

— Это не значит, что он не причинял вреда другим.

Горький вздох сорвался с его губ.

— Ты принимаешь сторону Дьявола?

— Я не принимаю ничью сторону. Я нахожу вас всех немного презренными.

Сухой юмор должен был поднять настроение, но Иван не нашел его смешным. Не в силах справиться с тяжелым напряжением, накатывающим на него, я объявила:

— Может, я смогу найти ключ от твоей камеры.

Интересно, есть ли у Ронана здесь собачий охранник с ключом во рту, как в «Пиратах Карибского моря»?

— Я бы спросил, прикасался ли он к тебе, но я уже знаю ответ. Из всех мужчин в Москве ты должна была пойти и трахнуть его?

Его слова раздражали меня до глубины души. Смотрел ли он видео? От этой мысли меня затошнило, поэтому, пытаясь подавить тошноту, я проигнорировала это заявление.

— Может быть, с правильным рычагом, мы сможем открыть эту дверь. — я огляделась вокруг в попытке найти что-нибудь полезное.

— Как ты могла не увидеть его насквозь, Мила? Я думал, что ты умнее этого.

Девушку можно было назвать идиоткой столько раз. Я прекратила свои поиски, когда жар пробежал по шее.

— Знаешь что? Возможно, я не была бы такой дурой, если бы вы с папой не защищали бы меня всю жизнь. — Сарказм взял верх. — Я уверена, что в колледже есть курс под названием «Как не трахаться с гангстерами». Если бы только мне позволили посещать…

— Это не шутка.

— Я вовсе не смеюсь. Может, я и ошиблась, но вы с папой тоже допустили ошибку, не сказав мне всей правды. Если бы кто-то не убил того мальчика, ничего бы этого не было.

— Ты собираешься верить всему, что говорит тебе Дьявол?

— У меня есть только один выход: поверить тому, кто лгал мне годами. Добыча выглядит немного хрупкой. Есть ли поблизости третья сторона, которую я могу спросить?

— Нет никакой необходимости в третьей стороне. Ты должна стоять на стороне отца. На моей стороне, — он буквально кипел от злости.

Дело в том, что я хотела быть верной. Мне хотелось, чтобы путь был легким; верить, что папа это меньшее из двух зол. Но теперь, думая об отце, все, что я могла видеть это искалеченный мальчик и истекающая кровью женщина на полу нашей библиотеки. Когда я закрыла глаза и подумала о другом зле… моя позиция была слишком противоречивой для понимания.

Иван, должно быть, заметил неуверенность в моих глазах, и это его разозлило. Он стиснул зубы. Шагнул ко мне, бросив взгляд назад, в самую высокую точку камеры. Когда его взгляд скользнул обратно ко мне, что-то коварное мелькнуло внутри. Это был первый раз, когда я видела в нем такую тьму, и от этого зрелища у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Будь со мной честна. Он не причинил тебе вреда?

Я не понимала, к чему это приведет, но мой желудок скрутило от ощущения, что мне не понравится конечный результат.

Я встревоженно покачала головой.

— И он этого не сделает?

Он придвинулся ближе — настолько близко, насколько позволяла решетка. Мои руки стали липкими, сердце учащенно забилось. Казалось, что Ронан стоит позади меня, а я зажата между двумя мужчинами на поле боя, которые намеревались убить друг друга. Я не хотела попасть под перекрестный огонь, но потом поняла, что уже попала.

— Иван… я…

— Отвечай на вопрос.

Нерешительность разорвала меня пополам. Интуиция подсказывала, что Ронан не причинил бы мне физической боли, но также подготовил к потоку, который смоет меня. Я не хотела, чтобы Иван беспокоился обо мне, поэтому, хотя и не до конца в это верила, прошептала:

— Нет.

Иван провел большим пальцем по моей щеке. Предложение в прикосновении усилило беспокойство в животе, ласка не вызвала ни капли жара, как это вызывали некоторые татуированные пальцы. Почему это не воспламеняется? Почему я не жажду этого?

— Если мне суждено умереть, — сказал он с мрачной усмешкой, — То я могу уйти с треском.

У меня не было времени обдумать заявление, прежде чем он схватил меня сзади за затылок и притянул мои губы к своим между прутьями решетки. Шок на секунду заставил мой рот оставаться бескомпромиссным, но под его ободряющим давлением мои губы смягчились и подчинились.

Его язык скользнул в мой рот, и я встретила его своим, молясь о жаре, боли, отчаянии, которые я должна была почувствовать — нуждалась испытать. Тепло разлилось по моему животу, убеждая поцеловать его сильнее и скользить руками по его плечам и волосам. Он застонал и схватил меня за талию, прижимая к прохладной решетке.

Пальцы Ивана источали тепло, путешествуя вниз по моему телу к заднице, но контакт не воспламенялся. Объятие было тлеющим угольком на ветру, не способным вспыхнуть без бензина.

Он наклонил мою голову рукой, углубляя поцелуй, и я почувствовала знакомый привкус корицы. Они жевали одну и ту же жвачку. У них своя история. Вражда между ними была личной. Интересно, насколько хорошо они знали друг друга, делились ли секретами на улицах Москвы или в камере, похожей на эту?

Когда он отстранился, мое дыхание было мягким и ровным, давление его губ исчезло, оставив лишь воспоминания. Верность говорила мне, что здесь мое место — в объятиях мужчины, с которым я так много делила, — но моя душа молила о чем-то другом: об огне, который горит без топлива; о Versace, танзаните и руках, от которых у меня перехватывает дыхание. Мое тело было не в восторге, хотя внутри все рушилось.

Если я могла желать дьявола, это означало, что во мне тоже имелась какая-то тьма.

Глава 31

Мила

Oenomel — что-то, сочетающее силу со сладостью.

Мне следовало бы подвергнуть сомнению свой жизненный выбор, поискать ключ к камере Ивана или сделать что-нибудь хоть отдаленно конструктивное. Вместо этого я сидела в гостиной с Библией на коленях и смотрела, как солнце садится за горизонт. Книга была на Русском и потому непонятна, но слова не имели значения. Это была божественная поддержка, в которой я нуждалась — подобно распятию или чесночному ожерелью.

Je hais Madame Richie. Tu hais Madame Richie. Nous haïssons Madame Richie.[89] С каждым днем я все больше ненавидела гадалку. Я возложила всю вину на нее за то, что она привела в движение то, что я не могла остановить. Я бы отдала должное своей глупости, но ей нужно было признаться в заклинании, которое она наложила на меня, наслаждаясь удушьем и прикосновением тьмы. Несмотря на отсутствие высшего образования, я знала, что никто в здравом уме не жаждет меньше кислорода.

Входная дверь тихо закрылась, но с тем же успехом ее можно было захлопнуть, мягкий щелчок вызвал резкую вибрацию в кончиках моих пальцев. Не могло быть яснее, кто только что вошел, если перед ним маршировал оркестр. Энергия, которую он нес в себе, соперничала с коварным визгом в фильмах ужасов, когда сверкающий нож вонзался в жертву.

У Ронана, должно быть, был плохой день на работе.

Сжав живот, я взяла книгу, открыла ее на случайной странице и притворилась, что преданно читаю. Я сидела спиной к двери, но мне не нужно было ее видеть, чтобы понять, что он бесшумно вошел в комнату. Его присутствие окутывало меня, как одеяло из скользких гадюк: черных, гладких и угрожающих укусить.

Я подумала, не закончились ли в Москве девственницы для похищений. Я не считалась, учитывая, что меня уже похитили. И шлюха в душе.

Шутки в сторону, я была немного обеспокоена своим благополучием в этот момент.

Я почувствовала, как Ронан подошел к дивану напротив меня и сел. Я с трудом удерживала взгляд на неразборчивых кириллических буквах, но пока не была готова признать его присутствие. Не обращая внимания на унижение этого утра, вызвавший позорный румянец на моей коже, мучительное напряжение, которое он излучал, было такое же удобное, как прыгать в огонь.

Я поняла, что он, должно быть, знает, что я вошла в его драгоценную темницу, и это его не обрадовало. Юля, наверное, видела меня за этим занятием, сверля глазами затылок.

Если Ронан не хотел, чтобы я спускалась в подвал, он должен был поставить замок на дверь.

Клик… клик. Звук нарушил тишину и сдавил пульсирующую точку в горле. Мой разум был в беспорядке, пытаясь расшифровать продукт шума, но я заставила себя небрежно перевернуть страницу.

Ронан знал, что я не умею читать по-русски, но ему нечего было сказать о нелепой, предательской книге в моих руках.

В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь непрекращающимся шумом, который действовал мне на нервы.

Клик… клик.

Я вообразила, что это хуже, чем китайская пытка водой. Я вдруг поняла, что он будет продолжать эту игру в течение нескольких часов, и что я умру в одной из них. Я сдалась, посмотрела на него и спросила:

— Ты чего-то хочешь?

Упершись локтями в колени, он не сводил глаз с зажигалки Зиппо в руке, которую то открывал, то закрывал. Его поведение было таким холодным, что меня пробрал озноб.

— Скажи мне, почему ты здесь.

Его акцент скрипел, как наждачная бумага, но что заставило меня крепче сжать Библию, так это то, что требование было произнесено голосом Дьявола — бессмертного человека, правившего Москвой и, вероятно, убивавшего Американских черлидерш ради спорта.

Его приказ был расплывчатым, но каким-то образом я поняла, чего он хочет. Как всегда, мой дух жаждал сразиться с ним, хотя внутренний голос предостерегал. Я больше не была единственной, кого он мог раздавить своим дорогим ботинком.

— Я залог.

Щелчок.

— Чей залог?

Щелчок.

Я судорожно сглотнула.

— Твой.

— Для кого?

Игра власти начинала покрываться волдырями. С таким же успехом я могла бы стоять на коленях у его ног, чтобы он снова отверг меня. Je ne suis pas fière. Tu n’es pas fière. Nous ne sommes pas fières.[90]

С неглубоким вздохом я выдавила:

— Только для тебя.

— Только для меня. — слова застыли, как лед, и его глаза, наконец, поднялись на меня, аморальные матово-черные. — Твои страдания, твое внимание, твое тело — все мое. — едкие слова осели на моей коже, замедляя каждый вдох. — Я начинаю думать, что мне нужно тебе это доказать.

Мое сердце упало, когда я поняла, о чем идет речь. Поцелуй. Вспомнилось, как Иван посмотрел на что-то позади меня, прежде чем сделать свой ход.

Ронан и его секретные камеры.

Я была всего лишь шахматной фигурой, разыгрываемой в их мстительной игре. Мои чувства не имели значения. Они никогда не имели. Жар омыл мою спину, когда негодование зашевелилось, стирая все следы самосохранения.

Я закрыла книгу, положила ее на диван и встала.

— Сейчас мне это неинтересно, но, может быть, завтра.

Рычание из глубины его груди прозвучало в моих ушах, прежде чем он вскочил на ноги и перевернул кофейный столик. Антиквариат ударился о стену и треснул вместе с моим самообладанием. Изящные украшения разлетелись в разные стороны, рассыпались по полу и покатились по мрамору.

И он сказал, что у меня вспыльчивый характер.

Сердце застучало у меня в горле, но я стояла на своем и выдержала его взгляд. Он воспользовался теперь уже свободным пространством между нами, чтобы шагнуть ко мне, неустойчивая ярость бушевала в его глазах.

Что-то заставило его остановиться. Он выдохнул и провел рукой по своей груди таким изысканным способом, будто верил, что он был спокойным, прежде чем проскрежетать:

— Иди в свою комнату, прежде чем я сделаю что-то, о чем буду сожалеть.

Секунду назад именно туда я и собиралась пойти, хотя с тех пор, как он потребовал этого, моя комната была последним местом, где я хотела бы быть. Он, наверное, велел бы Юлии запереть за мной дверь, и если бы мне пришлось вытерпеть еще одну минуту одиночества, я бы взорвалась желтым конфетти.

Он предоставлял мне выход, который я должна была принять, но мои ноги отказывались двигаться, даже когда разум говорил мне убираться отсюда. Так много противоречивых чувств смешалось внутри, толкая мою систему. Иван использовал меня, расправляясь со своим врагом. Ронан предал, похитил, отверг и запутал меня. Я уставилась на него, впиваясь ногтями в ладони, пока хаос внутри умолял о выходе.

Его глаза посуровели, и угрожающим тоном он пригрозил:

— Уходи.

Я была предупреждена, так что, в сущности, у меня не было оправдания тому, что лилось из моего рта. Подумав, я обвинила во всем мадам Ричи.

— Укуси меня.

Он смотрел на меня в течение секунды, которая показалась вечностью, а затем, жестокий, недоверчивый смешок вырвался из него, демонстрируя острые резцы. Вытерев рукой невеселый смех, он процедил сквозь зубы:

— Не говори, что ты не просила, kotyonok.

Одним движением он схватил меня за шею и притянул к себе. Это грубое действие лишило меня дыхания, которое вырвалось с шипением боли, когда он сильно прикусил мою нижнюю губу. Но когда он успокоил укус мягким прикосновением своего языка, пламя вспыхнуло, распространяя жидкий огонь между ног.

Если поцелуй был шахматной игрой, то я была новичком в очках. А он был мошенником, который вытер доску начисто и надурил меня сверху.

Мой разум сейчас страстно ненавидел этого человека. Я попыталась оттолкнуть его, отвернуться от его губ, но железная хватка на моем затылке не ослабевала. Мое тело приняло другую позу. Она вдыхала его жар, умоляя о большей силе, большей интенсивности, большем трении — гораздо большем. Горячее прикосновение его губ и вкус корицы вызвали отчаянный гул в моей крови, притягивая так близко к краю, что холодный пот боролся с адом внутри. Он скользнул своим языком по моему, создавая тяжелую боль в моей сердцевине, которая рассеяла все мысли на лихорадочную секунду.

Дыхание стало прерывистым, борьба замедлилась, а руки замерли на его груди. Месть сочилась в его поцелуе, которая была мягкой, но яростной и какой-то холодной — как и выражение его глаз, до того, как он оставил меня на коленях сегодня утром. Тогда он меня не хотел. Он только хотел, чтобы я сейчас доказала свою точку зрения: я была его страховкой, и только он мог пудрить мне мозги.

Как только он подумал, что борьба во мне угасла, я прикусила его нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови, и подняла колено. Он с рычанием уклонился от удара в пах и оттолкнул меня от себя. Я устояла на ногах, от недостатка тепла его тела мне стало холодно.

— Где страсть, которую ты подарила Ивану, kotyonok? — резко спросил он, вытирая большим пальцем кровь с губы. — Я не поверю, что у тебя имеются сомнения насчет поцелуя двух мужчин в один и тот же день.

Узел гнева растянулся в моей груди, вытесняя из меня оскорбление.

— Единственная оговорка, которую я могу сделать, это поцеловать тебя.

В следующую секунду тишины он не сводил с меня глаз, а на его челюсти дергался мускул.

— Тогда, наверное, мы оба нарциссы.

Зная его извращенное определение «счастливчика», я сглотнула и настороженно посмотрела на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

Греховный блеск украл тепло из его глаз, слова были холодными и апатичными.

— Я никогда не был тем, кто смешивает поцелуи и секс.

Шипение его ремня Montblanc, скользящего по петлям, свалило мой живот свинцовой тяжестью.

Он не собирался, чтобы сегодняшний вечер закончился холодным душем.

Сердце стучало, как копыта скаковой лошади по грязи, я попятилась, пока не наткнулась на диван. Металлическая пряжка со звоном упала на пол, натянув мою кожу. Я приказала себе оставаться сильной и сохранять достоинство любой ценой, но когда он сделал шаг в мою сторону, я выпалила:

— Я девственница.

Он даже не подумал об этом, прежде чем невесело рассмеялся.

— Ты такая чертова лгунья.

Мне не следовало так часто поднимать ложную тревогу. Теперь же он собирался надуть меня — в буквальном смысле этого слова.

— Чтобы узнать человека, нужно его знать, не так ли? — мой голос дрожал.

Каждый шаг, который он делал по направлению ко мне, я повторяла в противоположном, пока не оказалась за диваном, простым предметом мебели, единственным разделителем между нами.

— Мм. Мы еще не так хорошо знаем друг друга, но обязательно узнаем.

Под его ботинком хрустнул осколок фарфора.

— Ты ведешь себя так, будто это будет незабываемо для меня, — парировала я, вынужденная встать перед диваном, когда он обошел его.

— Я уверен, что это будет отличаться от твоего опыта общения с избалованными студентами.

Разочарование пробралось под мою кожу. Именно эта мысль привела меня в объятия Дьявола, заставив кружить вокруг дивана, держась от него подальше.

— Иван не студент.

Мадам Ричи снова появилась, бросив Ивана под автобус.

Его глаза опасно сузились, когда он уперся руками в спинку дивана.

— Может, и нет, но он киска.

— Ты даже не знаешь его, — упрекнула я.

Тонкий, сухой взгляд, которым он одарил меня, только укрепил мое подозрение, что они знали друг друга, но эта мысль исчезла, когда ярость отразилась в его взгляде, а голос стал резким.

— Еще раз упомянешь о нем, и будешь спать на улице с собаками.

Неуверенность сдавила мне горло. Я парировала один из его длинных шагов, быстро сделав несколько шагов, соответствуя ему.

— Перестань меня сбалтывать, — сказала я, задыхаясь. — Не думаю, что мое сердце сейчас выдержит еще одну романтику.

Он почти выглядел так, словно хотел рассмеяться — этот человек, который преследовал меня, как психопат — но темнота в нем содержала юмор.

— На этот раз твой рот тебя не спасет.

Я не знала, что он имел в виду, но не данный момент мне было все равно. Когда я отошла в сторону, он повторил то же самое движение. Нервозность излучалась в каждой моей клеточке, выливаясь в заплетающиеся слова.

— Надеюсь, ты не так обычно трахаешься. Это очень утомительно.

Я насмешливо подняла бровь.

— Для меня это впервые, но, к счастью, я открыт для новых вещей.

Это было так мило, что он нашел ситуацию забавной, в то время как мое сердце было близко к остановке.

— Уверена, что в Москве найдется немало хороших девушек, которые примут тебя за приличную цену.

Он наблюдал за мной, следя за каждым моим медленным шагом.

— Если бы я захотел другую, мне бы хватило одного персикового смайлика, чтобы девушка умоляла меня трахнуть ее в задницу.

Грязный мысленный образ заиграл у меня перед глазами, вызвал невинный румянец на щеках и судорогу в груди. Чувства были настолько противоречивы сами с собой, что когда он обошел вокруг дивана, я запнулась, прежде чем найти опору.

— Я действительно не могу понять, как девушки падают к твоим ногам, после того, как открываешь рот.

— Сейчас ты узнаешь.

От тяжести его взгляда у меня пересохло в горле.

У меня немного кружилась голова от движения по кругу — особенно с небольшим количеством еды за последнее время — но это не остановил бесконечный цирк моих мыслей. Я задумалась о персиковых смайликах и Наде. Подумала, не был ли Ронан в последнее время в опере; не написала ли ему певица еще одну записку, и не принял ли он ее непристойное предложение. Эта мысль сдавила мне легкие, создавая эффект ряби от неуверенности к унынию и гневу. Ронан мог бы заниматься сексом втроем каждую ночь, и я даже не могла бы поцеловать другого мужчину без того, чтобы он не превратился в худший кошмар девственницы.

— Побереги свою выносливость для следующей несчастной девушки, которая попадется тебе на глаза, — холодно сказала я. — Поверь мне, ты потратишь время на меня.

Его пристальный взгляд угрожал мне удержать то, что было на кончике моего языка, но, по общему признанию, я не очень хорошо выполняла приказы.

— В Майами так много мужчин. Ты скоро будешь забыт вместе со всеми остальными.

Слова не успели еще повиснуть в воздухе. Единственный удар от него в сторону дивана отправил мебель в полет через пол, где он ударился о стену и оставил меня совершенно незащищенной. Глядя в его темные глаза, я ощущала прохладу мрамора под ногами, кровь стучала в ушах.

Я направилась к двери, но не успела зайти так далеко. Ронан мог бы легко схватить меня за волосы и швырнуть на пол, как это сделал охранник, но вместо этого он схватил меня за платье. Я возмутилась больше, чем если бы он причинил мне боль. Мне вдруг отчаянно захотелось боли, чтобы агония напомнила мне, как мало я значила для него до того, как он похитил мою невинность и, как следствие, мою душу.

Когда он начал тянуть меня назад, я схватилась за край стола, опрокидывая вещи в поисках оружия — или, по крайней мере, способа подтолкнуть его к тому, чтобы он заставил меня вспомнить, что я всего лишь его пешка. Липкие пальцы нашли опору, и прежде чем я успела подумать, я развернулась и разбила вазу о его голову. Стекло упало на пол вокруг нас, в комнате стало мертвенно тихо.

В кино мужчины падают.

Ронан не упал.

Моя грудь вздымалась, ноги приросли к полу, когда он закрыл глаза и резко вдохнул. Когда он открыл их, я ожидала его возмездия; я не ожидала, что он молча обнимет меня за талию, поднимет над разбитым стеклом и бросит на диван.

Когда его тело опустилось на мое, то же самое произошло и с чувством вины, смешавшимся с тяжестью его тела на мне. Его ноги раздвинули мои бедра, его руки держали мои запястья над головой.

Раскаяние сгустилось в моем горле, и я выдохнула:

— Я не буду извиняться.

Он прижался лицом к моей шее, издавая мрачное урчание удовлетворения.

— Значит, ты все-таки чему-то учишься.

Когда адреналин угас, я стала чувствительной, незащищенной, пристыженной. Я не хотела быть тем человеком, который причиняет боль другим только потому, что они причиняют боль мне. Что-то внутри меня ненавидело саму мысль причинить ему боль больше всего на свете, хотя никто не заслуживал этого больше.

Покрытые татуировками пальцы могут держать мои запястья в плену, но они также спасли и отомстили за меня.

Чувство вины раздулось у меня в груди, как воздушный шарик, и вдруг я увидела только маленького мальчика в машине, опускающегося на дно Москвы реки от рук собственной матери. Интересно, откуда у Ронана шрам на нижней губе? Тот факт, что я могу быть человеком, который добавит еще один шрам, заставил меня почувствовать себя нездоровой. Давление заставило извиниться мое горло, но когда я открыла рот, он скользнул своими губами по моим, резко сказав:

— Nyet.

Мы только вдыхали друг друга в течение секунды. Тяжесть наполнила мою грудь, увлекая в темные воды рядом с ним, где я тону, а он плывет. Мой единственный вопрос был: схватит ли он меня за руку или позволит мне утонуть?

Я уже не была уверена, что это меня волнует.

Я поцеловала порез, который сделала на его нижней губе. Это действие наполнило комнату моими молчаливыми извинениями, вызвав шум в его горле, который пах неудовольствием, но чувство, растущее внутри, заставило меня продолжить.

Я потянулась губами, целуя уголок его рта, затем тонкий шрам, по которому я нежно провела языком. С грубым звуком он схватил меня за подбородок и откинул мою голову назад, чтобы я встретилась с ним взглядом.

— Я думал, что у тебя есть сомнения насчет поцелуя со мной.

Библия впилась мне в спину. Я была уверена, что никогда не было более ясного знака, чтобы противостоять греху, чем буквальное писание, сжигающее спину, но эта идея не помешала мне посмотреть дьяволу в глаза и сказать два слова, которые приведут меня прямо к вратам ада.

— Я солгала.

Прошло два удара сердца, его взгляд был темной, бурной ночью, которая заряжала воздух электричеством.

— Это плохая привычка.

— Мм.

Это все, что я смогла выдавить, все мое тело вибрировало под поверхностью.

Я выдохнула, когда он провел большим пальцем по моей щеке, и довольный, злодейский взгляд, так похожий на него, коснулся его губ.

— Не волнуйся, kotyonok… — он наклонился и уткнулся носом мне в шею, от его теплого дыхания по моей коже побежали мурашки. — Ya vyyebu vsyu lozh iz tebya.[91]

Это заявление прозвучало как угроза, но времени на раздумья не было.

Он разорвал мое платье.

Пуговицы выскочили и рассыпались по полу. На мне не было лифчика — это нормальная поправка гардероба с тех пор, как я здесь, — и как только прохладный воздух коснулся моих обнаженных грудей, он сжал мягкую плоть рукой.

Моя кожа была такой чувствительной, что гудела. Шершавость его ладони заставила меня задрожать. Я горела везде, простое трение Armani клеймило меня горячим и неуверенным краем. Я, казалось, не могла ничего сделать, кроме как лежать, мои запястья оставались там, где он положил их мне за голову.

Я вздохнула, пальцы сжались в кулаки, когда он втянул сосок в рот. Удовольствие скользнуло на юг, заставляя меня поднять бедра навстречу его эрекции. Скрипнув зубами, он отстранился, оставив соски моих грудей напряженными и ноющими.

Когда он стянул мои стринги вниз по бедрам, я внезапно поняла, что больше не будет никакой прелюдии; руки на моем теле были грубыми и эгоистичными. Хотя у этого человека была одна смертельная слабость: алчный туман в его глазах, говорил мне, что он был за гранью разума. Это зрелище должно меня напугать. Вместо этого я только хотела позволить ему взять все, что он хотел от меня.

Полуприкрыв глаза, я смотрела, как он приподнимает мои ноги, снимая стринги. Отбросил ткань в сторону. Румянец поглотил меня от того, насколько я была беззащитна, но тепло его взгляда на мою плоть, будто он не был уверен, что делать с этим в первую очередь, усилило боль внутри.

Я опустила икры, касаясь тыльной стороны его ладоней, и инстинктивно раздвинула ноги еще шире. Горячий взгляд встретился с моими глазами, прежде чем он опустил одно из моих бедер, провел двумя пальцами по моему клитору и вошёл внутрь меня. Когда горячее давление усилилось, я выгнула спину, стон сорвался с моих губ. Я вцепилась в край диванной подушки над головой, не в силах сделать ничего, кроме как покачивать бедрами напротив его руки, гладя огонь.

Ронан отпустил мою вторую ногу, схватил меня за лицо и заставил посмотреть ему в глаза.

— Eto moye.[92]

Он подчеркивал резкие слова, пронизывая меня своими пальцами.

Мои глаза закатились, звезды затанцевали. Удовольствие лизало мои вены, нарастая и нарастая, пока это чувство не стало всем, что существовало.

Тяжело дыша, я подняла голову, чтобы посмотреть на его руку между моих ног, а затем со стоном опустилась обратно на диван, когда он потер мою точку G. Я была так близка к освобождению — так близка, что сделала бы все, чтобы добраться до этого пика.

— Не останавливайся, — выдохнула я.

— Ty dash’ mne trakhnut tebya?[93]

Я не знала, что он сказал, но не была уверена, что поняла бы его слова, даже если бы он произнес их по Английски. Я могла только закрыть глаза и гнаться за трением, пока он не прижался губами к моему уху и не потребовал:

— Otvet’ mne.[94]

Слова были мягкими и грубыми, но тем не менее это был приказ.

У меня не хватило духу сказать ему, что он говорит по-русски. Все, что я знала, это то, что если он будет продолжать ласкать меня, то сможет получить все, что захочет: мое сердце, мою душу, анальный секс — все, что угодно. Я надеялась, что он искал ответ «да», и кивнула.

Он резко отдернул пальцы. Зарождающееся освобождение рухнуло, и отчаяние опалило меня волнами.

— Нет. Пожалуйста, — взмолилась я, открывая глаза. — Пожалуйста…

Он закрыл мне рот рукой и вошел в меня одним сильным толчком, который вырвал крик боли из горла. Это было похоже на огненное копье, обжигающее так сильно, что слезы застилали мне глаза. Я схватила его за предплечье, чтобы хоть за что-то ухватиться, мои ногти впились в рукав его рубашки. Рефлекторно, спина выгнулась в попытке вытолкнуть его, но он был слишком тяжелым.

Сердце Ронана колотилось о мою грудь, каждый сантиметр его тела был напряжен.

— Kotyonok… yesli ya…[95] — он стиснул зубы и снова заговорил по-английски. — Если я выйду, на моем члене окажется кровь?

Я не знала, как он ожидал, что я отвечу, все еще прикрывая рот ладонью, поэтому я только покачала головой в надежде солгать. Это самый подходящий момент, чтобы слеза скатилась по моей щеке и по его руке.

Он смотрел, как слеза падает вниз, словно это кислота, затем убрал ладонь и положил их на диван рядом с моей головой.

— Черт, — прорычал он, прежде чем закрыть глаза и выдохнуть. — Пожалуйста, скажи мне, что ты просто очень напряжённая и эмоциональная в сексе, Мила.

Очевидно, я только что отдала свою девственность самому очаровательному мужчине в Европе.

Ронан уже знал ответ, но казалось, что он хватается за соломинку. В животе у меня все сжалось от ощущения, что он положит этому конец, если я докажу, что я девственница. Даже при том, что чужеродная полнота внутри меня горела, стены груди угрожали развалиться. Я не была уверена, была ли это боль или что-то еще, что заставило еще одну слезу скатиться по моей щеке.

— Думаю, у меня просто пыль в глазах, — сказала я дрожащим голосом, что горло сдавило.

Он уставился на меня на мгновение, прежде чем выпустить разочарованный звук между зубами. Я поморщилась от боли, когда он вышел, чтобы посмотреть, как его толстая длина выскользнула на сантиметр. Когда капля влаги скользнула вниз по моему бедру, я поняла, что он, вероятно, найдет доказательства того, что он полностью расколол мою вишенку.

— Malen’kaya lgunishka…[96] — прохрипел он, подтверждая, что я истекаю кровью.

Я заставила себя сглотнуть, когда он провел рукой по губам, его взгляд все еще был между моих ног. Я не знала, был ли он очарован видом крови или думал, что это вызовет у него какую-то аллергическую реакцию, которая испортит ему всю ночь.

Очевидно, он был готов рискнуть, потому что с хриплым вздохом он схватил меня за бедра и вошел. Вдохнув, я медленно привыкла к его полноте внутри меня, прежде чем он снова немного вышел. Он смотрел, как трахает меня сантиметр за сантиметром, и взгляд его глаз затуманился громом. Его хватка угрожала синяком, но с каждым медленным скольжением пульсация в моей сердцевине начинала теплеть и покалывать. Я пошевелилась, что погрузило его внутрь так глубоко, что он задел приятное место, вызвавшее небольшой гул с моих губ.

— Блядь.

Ронан вышел из меня, как будто я была в огне, выпустив сердитое, мучительное рычание, словно я была злодеем в комнате, который только что украл его невинность. Он оставил меня лежать обнаженной, дрожащей от холодности в венах и пустоте между ног. Замешательство охватило меня, когда я почувствовала, что он идет в другой конец комнаты.

— Я не трахаю девственниц, kotyonok.

Это было ледяное, бескомпромиссное заявление.

Я вздрогнула, как от пощечины. Эти слова были ударом, учитывая, что он просто взял то, что я не могла дать никому другому, а затем выбросил, словно это доставляло ему неудобства. Мое сердце сжалось. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой уязвимой. Горячая и тяжелая масса заполнила мое горло.

Дрожащими руками я застегнула платье и села, чувствуя себя такой больной и наивной. Я не знала, почему я так поступила с собой, почему меня так волновали слезы, жгущие мне глаза, почему я не могла ненавидеть его даже сейчас. Я презирала себя за то, что преподнесла Ронану уязвимость на серебряном блюде, только для того, чтобы он отверг меня, как дешевую водку.

Je ne pleurerai pas. Tu ne pleureras pas. Nous ne pleurerons pas.[97]

Гордость жгла меня, как язва в желудке, при мысли о том, что Ронан увидит, как сильно он повлиял на меня. Так что, даже когда слеза вырвалась, я сумела ответить невесело и неуверенно.

— Я хотела лепестки роз и зажженные свечи для моего первого раза, но, действительно, что может превзойти это?

Он стоял ко мне спиной, как будто не хотел даже смотреть на меня.

— Поверь мне, я оказал тебе услугу.

Честно говоря, чего я ожидала, отдавая свою девственность мужчине, похитившего меня? Тот факт, что эта фраза даже существовала в моей голове, сказал мне, что я нуждаюсь в помощи.

Поднявшись на ноги, я почувствовала, как в горле у меня встал комок обиды.

— Да. Я чувствую твои добрые намерения. Они теплые лучики солнца.

Он испустил темный, горький вздох и повернулся ко мне, его глаза были полны ярости.

— Обещаю, что все твое тело будет чувствовать их как тяжесть гребаного солнца, если я останусь внутри тебя хотя бы на секунду дольше.

Я выдержала его пристальный взгляд, слова омывали меня, но не находили поддержки среди унижения и ненависти к себе внутри. Все, чего я хотела прямо сейчас, это зализать свои раны там, где не было Ронана. Жаль, что я не могу съесть свои печали в коробке мороженого без возможности получить ложку цианида в смеси. Это место отстой.

Я сделала шаг к двери, но остановилась, когда он заговорил.

— Ты не выйдешь из этой чертовой комнаты, — процедил он сквозь зубы, глядя на меня с отвращением. — Сядь.

Разочарование обожгло мой позвоночник, но я знала, что если откажусь, он… он бы уложил меня на диван. У меня не было сил бороться с ним прямо сейчас — попытка удержать стены моей груди вместе была сама по себе битвой — поэтому, оцепенев, я села, глядя на все, кроме него. Сказать, что в комнате был беспорядок, было бы преуменьшением. У Юлии случится истерика.

Я уставилась на стену, когда Ронан опустился передо мной на корточки. У меня перехватило горло, когда он вытер слезу с моей щеки. Меня так и подмывало оттолкнуть его руку, но жар ласки захлестнул меня, заставляя тянуть бечевку вокруг сердца.

— Перестань плакать, — мягко потребовал он.

— Нет.

Он убрал руку с моего лица.

— Тогда продолжай. Не останавливайся, пока я не скажу.

Слезы вдруг защипало, как хлоркой, и я попыталась сморгнуть их с глаз. Он издал сухой, недоверчивый звук, и я поняла, что была слишком расстроена, чтобы понять, что он использовал обратную психологию на мне. Очевидно, он понял, что я буду делать противоположное тому, что он приказал.

На секунду воцарилась тишина, прежде чем он заговорил.

— Я не могу так тебя трахать, kotyonok.

Я не хотела говорить с ним прямо сейчас, но мне было слишком любопытно, чтобы пропустить назревающий вопрос мимо ушей.

— Например как?

— Как ты этого хочешь.

Я закусила губу, неуверенность и чувства внутри поднимались и опускались, как йо-йо. Смятение стало слишком сильным. Этот момент был просто невыносим.

Наконец, я встретилась с ним взглядом.

— Теперь я могу идти?

Он задержал мой взгляд на мгновение, мышцы дергались на его челюсти.

— Nyet.

Я разочарованно вздохнула.

— Что еще тебе нужно от меня сегодня? Мне все равно, если ты пришлешь мне пять персиковых смайликов, я не отдам тебе свою анальную девственность.

— Дерьмо, — грубо усмехнулся он. — Перестань говорить о том, что ты девственница.

— А что? Это заставляет тебя чувствовать себя виноватым?

— Это заставляет меня хотеть быть первым, кто возьмет твою задницу тоже.

Не обращая внимания на жар, поднимающийся по моей шее, я подняла бровь.

— Какой смысл, если ты возьмешь на две секунды?

Его взгляд стал жестче, а затем рваный выдох вырвался из меня, когда он схватил меня за бедра и дернул мою задницу к краю дивана. Мне пришлось заложить руки за спину, чтобы сохранить достойную позу.

— Не раздвигай ноги, kotyonok.

Я уставилась на него, не желая позволить трюку сработать на этот раз.

Мое платье разошлось, открывая изгибы ягодиц, соски затвердели в прохладном воздухе. Почему я всегда была голой? Единственной обнаженной частью Ронана, которую я видела, было несколько сантиметров его члена, потому что все остальное было внутри меня.

— Насколько тебе больно? — грубо спросил он, медленно скользя взглядом по моему обнаженному телу, чтобы встретиться с моим.

У меня перехватило горло, когда я поняла, что он действительно чувствует себя немного виноватым. Эта мысль вызвала странное ощущение утешения, распространяя нечто теплое и тяжелое, что растопило все напряжение внутри.

— Достаточно, — выдохнула я.

Он пробормотал что-то по-русски, от чего у меня по спине побежали мурашки. Когда он раздвинул мои ноги, они подчинились.

Он щелкнул пальцем по верху одного из моих носков до бедра, рыча:

— Эти гребаные носки, Мила.

Он немного потянул один из них и укусил под ней плоть, отчего меня охватила горячая дрожь.

Жар его глаз согрел мою плоть, боль внутри снова ожила и запульсировала. Мне становилось все теплее, и это чувство было прервано холодной волной застенчивости, когда я поняла его намерение.

— Подожди, — выпалила я и попыталась вырваться из его хватки, но, как обычно, она не поддалась. Взгляд, который поднялся на мое лицо, был горячим и с безмолвным вопросом. — У меня кровь.

Мое тело напряглось в его руках, готовое вырваться из неловкой ситуации.

Его сухое выражение лица говорило, что он не понимает, что я пытаюсь сказать.

Я растерялась от того, что мне даже пришлось это объяснять.

— Это… отвратительно.

Прошла секунда, и я подумала, что он хочет рассмеяться, но юмор был сдержан силой его взгляда.

— Как бы мне этого ни хотелось, в тебе нет ничего отвратительного.

Тепло, которое хлынуло мне в лицо, было поглощено огнем, когда он направился прямо к боли вокруг моего отверстия, обводя его языком. Давление немного обжигало, но жар его рта ослабил его и послал всплеск удовольствия к пальцам ног.

Прерывисто дыша, мои бедра раскрылись на следующем круге его языка, который он затем скользнул внутрь. Моя голова откинулась назад, стон сорвался с моих губ.

— Твою мать, котенок. Dazhe tvoya kiska na vkus kak klubnika.[98]

Я поняла суть заявления, учитывая упоминание слов «киска» и «клубника». Грязный Русский отодвинул все оговорки на второй план. Упершись одной рукой в диван, я запустила другую ему в волосы. Провела ногтями по его голове и почувствовала, как по спине пробежала дрожь.

Он игнорировал мой клитор, и каждый его поцелуй заставлял его пульсировать в предвкушении. Каждый раз, когда он приближался к тому месту, где я хотела его видеть, я двигала бедрами, заставляя его приблизиться, но он только притягивал свой рот к моему отверстию, которое он успокаивал с безраздельным вниманием.

Огонь кипел под моей кожей, посылая жар в каждую клеточку внутри. Мое дыхание ускорилось до небольшого количества воздуха, и давление в сердцевине начало нагреваться, расти и пузыриться. Его язык скользнул вверх, так близко к моему клитору, что я задрожала, умирая от желания.

— Пожалуйста, — взмолилась я, мои пальцы сжались в его волосах.

— Nyet.

Ронан знал, что это отправит меня за грань. Я хотела пожаловаться, что это не из-за него, но у меня не нашлось слов, чтобы сделать это — и я не хотела, чтобы это прекратилось.

Скользнув грубой ладонью вверх по моему животу, он сжал грудь в своей руке. Я разочарованно выдохнула, когда боль внутри нарастала, отчаянно желая быть заполненной.

— Больше.

Каким-то образом он понял, что мне нужно, и скользнул двумя пальцами внутрь меня, сразу же надавив на место, которое заставило мои глаза закатиться. Жар его взгляда согрел мое лицо, в груди заурчал стон.

— Eta kiska byla sozdana dlya trakha.[99]

Нарастающее давление, звук его голоса — все это было слишком. Последний толчок, который отправил меня через край, был его скольжение языком по моему клитору и сосание. Жар вырвался наружу, распространяясь по позвоночнику, как пламя и шипя внутри, прежде чем успокоиться до томного гула. Моя сердцевина пульсировала вокруг его пальцев. Клитор стал таким чувствительным, что я попыталась слабо оттолкнуть его голову, но он не торопился останавливаться.

После этого я задрожала повсюду, тишина овладевала мной и погружала в насыщенную темноту. Я не знала, сколько времени прошло, прежде чем он поднял меня и отнес в мою комнату, но я точно знала, что заснула прежде, чем моя голова коснулась подушки.

Глава 32

Ронан

Xanthophobia — страх желтого цвета.

Темнота окутала комнату тенью, хотя золотистый отблеск окружал спящую Милу, как ореол. Странное свечение могло быть игрой света, но ночь была безлунной, а это означало, что никакого гребаного света не было. С чувством досады я понял, что мне нужно проверить зрение.

Мой взгляд сузился, скользнув вниз по ее телу — от щеки, лежащей на занавесе длинных светлых волос, к неглубокому дыханию, вырывающемуся из приоткрытых губ, к подъему и падению ее грудей, и полоске видимой кожи, которая тянулась к ее пупку. Вид был влажным сном художника; девушка слишком безупречна, чтобы быть реальной.

Мне захотелось дать ей пощечину.

Эта мысль была единственным объяснением легкой дрожи в моих руках. Я сунул их в карманы, не уверенный в странной реакции, учитывая, что у меня сжалось горло в отвращение при мысли о том, чтобы действительно довести дело до конца. Хотя вколоть немного здравого смысла в Милу может пойти ей на пользу. Может, тогда она не будет извиняться перед мужчинами, которые похитили и унизили ее. Или заснуть в их объятиях после того, как они грубо лишили ее девственности.

Я не должен был принимать ее так близко к сердцу, даже веря, что она не девственница. Мне особенно не следовало продолжать трахать ее после того, как я узнал правду, не в силах найти в себе силы остановиться прямо сейчас. Моя совесть устроила вечеринку — с чаем, печеньем и жалкими сдувающимися воздушными шариками. Это было чертовски ужасно. Особенно потому, что я все еще ощущал ее вкус во рту, чувствовал ее пальцы в своих волосах и слышал звук ее хриплых стонов. Все это проникло под мою кожу, поселив что-то тяжелое в груди. Это было похоже на… рак.

Когда она вздрогнула во сне, я машинально шагнул вперед, чтобы прикрыть ее, но остановил себя, разочарованно пробормотав:

— Господи Иисусе.

Проведя рукой по губам, я понял, что Мила была такой же заразной, как и ее мать. Она явно плохо влияла на мое здоровье. Мерцание, которое мои глаза нарисовали на ее коже, внезапно стало ясным: это был предупреждающий знак возле бассейна, пылающего радиоактивными отходами.

Мне нужно от нее избавиться.

Эта мысль была перетягиванием каната внутри; конфликт, который напряг мои мышцы, натягивая и дергая каждое сухожилие. Честная часть меня говорила, что Миле здесь не место. Хотя другая часть всплыла на поверхность, сказав, что я лишил ее девственности. Она была моей.

Первой женщиной, которая поставила меня на колени за последние десять лет, была, по-видимому, она, и все, о чем я сожалел, так это о том, что Мила могла прийти в любой момент. Она была так хороша на вкус, что я хотел трахать ее языком минимум час. Воспоминание об этом и о том, как тесно она затапливала теплом мою грудь; заставила мою кровь вскипеть на поверхности кожи. Неудержимое желание проскользнуть между ее бедер и разбудить ее своим ртом начало затуманивать мой разум и суждения.

Я повернулся и пошел к чертовой матери.

Расправив плечи, я спустился в библиотеку, налил себе выпить и сел за письменный стол. Покрутил водку в стакане, задумчиво глядя на нее, пока не придумал план действий. Игнорируя многочисленные сообщения от Нади, я написал сообщение Альберту, чье присутствие я почувствовал, войдя в комнату мгновение спустя.

— Отпусти Ивана, — сказал я по-русски, не отрывая взгляда от стакана. — Он может добраться до Москвы голым автостопом.

— Мужчинам это не понравится.

При любых других обстоятельствах Иван оказался бы на глубине шести метров. День, когда он встал на сторону Алексея, был для меня днем его смерти. Я бы получил контроль над Москвой задолго до этого, если бы Иван не предал, не трахнул меня, а потом не исчез — туда, где, как я теперь знал, был Майами. Я бы с удовольствием пустил ему пулю в лоб. Хотя на моей груди лежал тяжелый груз из-за того, как все прошло сегодня вечером, и я не был уверен, что остановился бы, если бы Мила не сдалась. Возможно, я и нахожусь на прямой дороге в ад, но я никогда раньше не принуждал девушек. Я никогда не терял чувство контроля. Это заставляло меня чувствовать себя куском дерьма клиентов, которых развлекала моя мать. Единственный способ, который я мог придумать, чтобы облегчить это чувство, — это освободить Ивана друга/любовника Милы кем бы он ни был, черт возьми.

— Скажи ему, пусть сообщит Алексею, что сделка назначена на субботу.

Альберт помолчал секунду, прежде чем ответить:

— Я думал, он не укусит.

Я ничего не ответил, но в этом и не было необходимости. К счастью, Альберт больше не задавал вопросов.

— Сегодня понедельник.

Я поднял глаза и встретился с ним взглядом.

— Ты ведущий новостей? Расскажешь мне прогноз погоды?

— Мне просто любопытно, зачем тебе понадобилась остальная неделя, чтобы завершить сделку.

Мои глаза ожесточились.

— Потому что я могу взять столько проклятого времени, сколько захочу.

И поскольку я шел на компромисс с обеими сторонами конфликта, внутри меня возникла идея отпустить Милу.

Тот факт, что она была девственницей, все испортило. У меня не хватало терпения двигаться медленно и сладко и притворяться, что эта девушка значит для меня что-то, кроме хорошего секса. Хотя мысль о том, что кто-то другой даст ей это, жгла, как кислота, в венах.

Зная, что я был первым, кто был внутри нее, я почувствовал себя немного… эгоистичным, как ребенок в рождественское утро, который не хотел делиться своим новым пистолетом. И точно так же, как это оружие будет забыто неделю спустя, так же будет и раздражающая жадность, которую я испытывал к ней. Тогда я отомщу и никогда больше не буду ассоциировать желтый цвет ни с чем, кроме тропических фруктов.

— Я был уверен, что ты захочешь разобраться с Иваном.

Моя хватка на стекле усилилась, темнота вспыхнула в груди. Все, что я видел с тех пор, как Костя сунул мне в лицо видео с камер наблюдения, это руки Ивана на Миле. Самое тошнотворное дерьмо, которое я когда-либо видел. И это приводило в бешенство. Это зрелище окутало мое зрение красным туманом, ярость пузырилась в крови. Я заставлял себя оставаться в Москве, пока не остынет пламя, но, видимо, мне следовало задержаться подольше.

— Скажи ему, что я убью его, если еще раз увижу его лицо.

Вот и все, что я сказал. Я никогда не говорил более правдивых слов, и именно поэтому я не мог смотреть на него сейчас, не отступая от решения, которое я принял, чтобы освободить его.

Не говоря ни слова, Альберт исчез, выполняя мой приказ.

Теперь, когда с этим было покончено, я допил водку и сосредоточился на более важных вещах. Например, какой продукт смоет девственную кровь, все еще сжимающую мой член, как тиски.

Глава 33

Мила

Mamihlapinatapai — взгляд между двумя людьми, предполагающий невысказанное, общее желание.

— Где он? — потребовала я ответа.

Юля сидела в кресле-качалке и шила черное кукольное платье. Проницательный взгляд, которым она одарила меня за старинными очками, заставил меня почувствовать, что она знает обо всех греховных событиях в доме, включая вчерашнюю ночь. Под ее пристальным взглядом я пошевелилась и наткнулась на ее портрет в рамке, стоявший на ночном столике.

— Убирайся из моей комнаты, пока не все сломала, — проворчала Юлия.

Я поправила рамку.

— Это не комната. Это морг.

Все было таким серым и черным, что сомневалась, что кто-нибудь заметит разницу, если на месте двуспальной кровати будет стоять бальзамирующий столик. Единственным декором, оживлявший пространство, были невидящие взгляды множества кукол.

— Где Иван? — повторила я.

Я проспала всю ночь, пока солнце не коснулось кожи. Я думала, что мне приснился странный сексуальный сон, пока не увидела свое порванное платье. Мне хотелось сказать Мисс Марте, что я живу жизнью одного из ее потрошителей корсажа — по крайней мере, с большим количеством убийств и гораздо меньшим количеством признаний в любви, — но моя пожилая учительница, вероятно, была мертва. Пессимизм Ронана действовал мне на нервы. А также другие вещи.

Я не собиралась анализировать то, что произошло между нами, потому что это слишком, для переваривания. А у меня были другие заботы — например, Иван, гниющий в подземелье. Хотя, когда я спустилась туда сегодня утром с едой, которую украла из кухни, его камера была пуста.

— Не знаю, — просто ответила Юлия. Затем раздражающая, понимающая мелодичность коснулась ее голоса. — Почему ты не спросишь у хозяина?

Жар окатил мою шею сзади.

— Во-первых, перестань его так называть. Это сверхъестественно. Во-вторых, я не собираюсь его спрашивать, потому что… — я замолчала, все больше волнуясь, когда на тонких губах Юлии заиграла довольная ухмылка, а ее глаза сосредоточились на взмахах швейной иглы.

У меня была веская причина, почему я не собиралась спрашивать Ронана, и это было связано с тем, что я чертовски нервничала. Хотя у меня не было ни малейшего шанса признаться в этом. Я не знала, где мы с ним сейчас находимся и как себя вести рядом с ним. Время завтрака уже прошло, но он не послал за мной. Возможно, прямо сейчас ему подавали тарелку фруктовых хлопьев сексуально голодная близняшка Кайли, не заботясь ни о чем в мире, а ночь была забыта, как только он пролил мою девственную кровь.

— В-третьих, я знаю, что ты знаешь, где Иван, так почему бы тебе не обратиться к своему доброму католическому сердцу и не сказать мне?

— Я не католичка, — проворчала она, пристально глядя на него. — Я православная.

— Одно и тоже.

— Это не имеет смысла, — пробормотала она, возвращая свое внимание к маленькому кружевному подолу, который она шила.

Я не могла не заметить, что фасон соответствует платью Юлии.

Я на секунду закрыла глаза и глубоко вздохнула, прежде чем открыть их.

— Послушай, если ты скажешь мне, где он, я уйду. Если нет… — я с застенчивым видом подошла к полке с куклами, не обращая внимания на Юлин «Не смей!», и взяла одну из них. — Ох, ну разве она не прелесть? — я задумчиво надула губы, оглядывая ее. — Но не думаю, что черное платье соответствует ее характеру. Я найду для нее что-нибудь желтое. — Я сделала шаг к двери.

— Они отпустили его, — прорычала она.

Остановившись, я обернулась.

— Что?

— Ты что, не слышишь? Они освободили предателя.

Стук моего сердца отдавался в ушах.

— Но почему?

— Отдай Ладу, — настаивала она, не сводя глаз с куклы, как будто это был ее ребенок и я собиралась сбросить ее с моста.

— Скажи мне почему, и я отдам ее.

Она нахмурилась и пренебрежительно махнула рукой.

— Он всего лишь лакей. Не тот, который нужен хозяину.

Мои глаза сузились.

— Реальный повод.

Какое-то время она смотрела на меня в ответ, но, видя, что я не уйду, не получив того, что хотела, она сказала, словно вырывая зубы:

— Они не убьют его, даже если он никчемный предатель. Они вместе сидели в тюрьме. — затем она задумчиво нахмурилась. — Хотя, наверное, они его слегка пытали.

Я сглотнула, надеясь, что у Ивана остались все пальцы на руках и ногах, но тяжесть свалилась с моих плеч от того, что он жив. Я не понимала, зачем они схватили его, если собирались просто отпустить. Не говоря уже о том, что когда я говорила с Иваном, он верил, что Ронан убьет его. У меня было такое чувство, что со вчерашнего дня по сегодняшнее утро что-то изменилось, и мой разум мог сосредоточиться только на том, что произошло в гостиной после захода солнца.

Вопросы — так много вопросов — зашевелились. Я могла бы потребовать ответы, хотя и думала, что уже слишком сильно толкнула Юлию взглядом, который она бросила на меня, вонзая иглу в подушечку для булавок, будто это была кукла вуду.

Я осторожно поставила Ладу обратно на полку и повернулась к двери.

— Спасибо, Юлия.

— Явись ко мне еще раз, и тебе будет не везти целых семь лет!

— Ворчунья, — пробормотала я, выходя из комнаты, но в ответ услышала значительное оскорбление.

— Блудница.

Ах.

* * *

Я с облегчением увидела, что столовая была пуста, если не считать единственной наполненной тарелки на моем месте за столом. Схватив тарелку, я надела сапоги и пальто и вышла на улицу. Мужчины больше не молчали в моем присутствии, привыкнув к тому, что я слоняюсь по снегу. Павел даже подошел поприветствовать меня, следуя за мной в конуру и одновременно практикуя Английский, который он пытался выучить. Это было ужасно, но я никогда не скажу ему об этом.

Альберт что-то рявкнул Павлу, и тот виновато улыбнулся мне.

— Я ухожу сейчас. Босс учит меня как… — он задумчиво почесал затылок, и странное чувство предвкушения поднялось в моем животе при одном упоминании Ронана, зная, что он был единственным, кого здесь называли боссом.

Не в силах подобрать нужное слово, Павел пошевелил руками, словно они лежали на руле.

— Водить? — уточнила я.

— Да. Он сказал мне, что я ужасен.

У меня вырвался смешок. Павлу, вероятно, следует позволить Ронану научить его водить машину, а не изучать Английский.

— Ну, тогда тебе лучше пойти учиться.

Он покраснел, опустил голову и направился к машине.

Дойдя до конуры, я улыбнулась Мише, который возбужденно расхаживал по забору. Гигантская немецкая овчарка с густой черной шерстью, он выглядел угрожающе, но всегда приветствовал меня, виляя хвостом.

Альберт назвал мне имена всех собак, а также запретил кормить их человеческой пищей, потому что это сделает их толстыми и ленивыми. Я простила великану его участие в моем похищении, но я также думала, что он может выбросить свои требования в мусорное ведро вместе с окурками сигарет.

Стоя на коленях в снегу в своем пальто, я раздала завтрак на своей тарелке и пошутила:

— Вы все скоро станете веганами.

Ксандер уронил виноградину с выражением глубокого отвращения на лице.

— Ладно, может и нет, — рассмеялась я.

Восемнадцать дней прошло с тех пор, как мои каникулы в Москве приняли неожиданный оборот.

Всего две с половиной недели, но казалось, что прошла вечность. Было немного грустно говорить, что я буду скучать по некоторым собакам здесь больше, чем по поверхностной дружбе, которую я приобрела за двадцать лет в Майами.

Этим утром Хаос не бездельничал в углу, как лев, что говорило мне о том, что он был внутри конуры, скорее всего, делая попытку избежать встречи со мной. Я приберегала для него самый лучший кусок еды, хотя он всегда отвергал мои предложения, будто это крестьянская еда.

Снег начал просачиваться сквозь пальто, но холод был лучше, чем ходить на цыпочках вокруг дома, избегая Ронана.

Хотя, как только эта мысль пришла в голову, так же как и электрическое покалывание, которое скользнуло вниз по моей спине, заставляя мое сердцебиение замедляться маленькими ударами.

Я повернула голову и увидела Ронана, выходящего из парадной двери в куртке Brioni Sans, с пистолетом за поясом. У меня перехватило горло. Было интересно из этого пистолета он выстрелит моему отцу в голову. Мне больше нечего было выторговать, чтобы спасти папу; ничего такого, что я уже не предлагала бы только для того, чтобы получить отказ.

Темные глаза Ронана встретились с моими, теплые, как солнце, и холодные, как ледяной порыв ветра. Этот взгляд напомнил мне о брошенной Библии, скованных запястьях и обнаженной коже. Мое дыхание замедлилось, каждый застывший глоток воздуха все труднее было вытолкнуть наружу. Зрительный контакт начал обжигать; искать темные уголки в моей груди, проскальзывать сквозь трещины и распространяться наружу. Не в силах ни отдышаться, ни справиться с бушующим огнем, я первая отвела взгляд.

Я вцепилась в холодную сетчатую ограду, смутно замечая, как нос Миши тычется в мои пальцы, когда присутствие Ронана покалывало мою спину. Было неприятно, что мое тело вспыхивало, как фейерверк, когда этот человек находился рядом, отбрасывая все сомнения, что он хладнокровно убьет моего отца. Я нуждалась в терапии. Или в церкви. Все, что угодно, лишь бы изгнать демонов, бушевавших при звуке его голоса. Он даже не разговаривал со мной, но я вспомнила Русские грубые слова, которые он сказал мне прошлой ночью, устроившись головой между моих ног.

Я закрыла глаза, когда румянец поднялся под кожей, обжигая от контакта с ледяным воздухом. Конечно, слово «трахаться» вырвалось из его рта, напомнив мне, как он сказал это, находясь глубоко внутри меня. Скрежет его голоса растоптал меня, как клеймо, ожог лизнул боль в сердцевине и оставил пустую боль позади.

Один вкус греха, и теперь я погибаю за другой.

Дверцы машины с грохотом захлопнулись, и по подъездной дорожке пронесся звук шин. Я прерывисто вздохнула. Я не знала, чего я ожидала после потери девственности, но если это безумие было тем, что все только и испытывали, как продолжить род?

Ноги у меня затекли, поэтому я в последний раз погладила Мишу, потом встала с тарелкой и направилась в пристройку. Хаос развалился на разодранной кровати, из которой текла кровь в его конуре. Мое сердце упало при виде, что его лапа кровоточит, окрашивая цементный пол несколькими каплями малинового цвета.

Я опустилась на колени перед его конурой, чтобы лучше разглядеть. Что-то острое застряло между подушечками его лап. Его пристальный взгляд следовал за мной, но он не рычал для разнообразия, поэтому я осторожно открыла ворота и медленно вошла внутрь, говоря мягкие, ободряющие слова, наблюдая за любым признаком того, что я заставила его почувствовать себя неловко. Он ничего не делал, только смотрел на меня стальными темными глазами.

Нервничая, я держалась в нескольких метрах от него, никогда прежде не подходя так близко. Даже Альберт держался на расстоянии, задвигая ботинком миску с едой Хаосу под дверь. Мысль о том, что я чего-то добилась, заставила мою грудь сжаться от надежды, но эмоции исчезли, когда появились мысли о том, как помочь ему. Я удивилась, как кто-то может вытащить предмет из его лапы, не сбив его с ног. И я знала по опыту, что быть накачанной наркотиками это отстой.

— Можно взглянуть на твою лапу, приятель?

Я выругалась, царственный блеск в глазах собаки сказал «нет», будто я был слугой, вторгшейся в его покой.

— Ты собираешься вечно лежать здесь с этой палкой в лапе?

Он отвернулся от меня, как будто я была огромной тратой его времени. У пса странная способность заставлять меня чувствовать себя ниже его.

— Хорошо. Не смотри на меня, — сказала я, странно обиженная. — Но твой выбор либо я, либо эторфин, и, поверь мне, последнее оставляет огромную головную боль.

Он лизнул свою переднюю лапу, скучая от всего, что я должна была сказать. Возникло ощущение, что он знает, что ему нужна помощь; он просто никогда не соизволит признаться в этом. Я разделяла эту черту упрямства, и это только делало меня более сочувствующей его бедственному положению. Тот факт, что я была так близко к нему, а он не поднял лапы, придал мне смелости подойти ближе. Мои руки вспотели, и я вытерла их о пальто.

— Это может быть немного больно, но не надо меня ненавидеть, ладно?

С дрожащим вздохом я схватила палку и выдернула ее. Движение, ощетинившийся соболиный мех и рычание наполнили конуру. Все произошло так быстро, что я не заметила кровоточащие следы укусов на запястье, пока мое зрение не начало расплываться и дрожь не разлилась по венам.

Хаос укусил меня.

Холодное онемение распространилось от раны вверх по руке. Следы были не такими глубокими, но он, должно быть, прокусил артерию, потому что кровь непрерывно капала на пол. С рычанием Хаос отошел от меня в угол конуры.

Мое запястье начало пульсировать, но даже несмотря на боль, я не винила его за укус. Иногда я набрасывалась на предмет мебели, о который ушибла палец ноги. Мое растущее беспокойство было вызвано тем фактом, что я плохо ела в течение нескольких дней. Пустота в животе скрутилась. Кровяное давление упало так низко, что у меня закружилась голова и ослабли мышцы. Я уперлась руками в холодный цементный пол и глубоко вздохнула, прогоняя поднимающуюся темноту, но это не помогло.

Я потеряла сознание.

Сознание вернулось, но как только я открыла глаза, то крепко зажмурилась, увидев стоящего надо мной Хаоса с оскаленными острыми зубами. Сердце забилось сильнее, страх захватил легкие.

— Пожалуйста, не ешь меня, — выпалила я неуверенно. — Я не покажусь тебе вкусной. Я веган.

От него исходило раздражение, его горячее дыхание согревало мое лицо. Дрожь пронзила меня, пока я лежала на цементном полу с кровожадным зверем, решающим, съедобна ли я. Даже чертова собака не была уверена, что я стою таких хлопот.

— Если ты собираешься сделать из меня закуску, просто сделай это уже сейчас. — я не знала, был ли это страх смерти или низкий уровень сахара в крови, который внезапно забил мое горло эмоциями. — Никто не будет скучать по мне. — холодный нос обнюхал мою щеку. — Моя мама умерла и, очевидно, была садисткой. Отец тоже ужасный человек и, вероятно, скоро будет замучен до смерти. Иван считает меня предательницей. — слеза вырвалась наружу. — Судя по всему, если я выберусь отсюда живой, то окажусь в секс-индустрии. — слова вырвались с рыданием. — И я буду зарабатывать копейки, потому что я эмоциональная дура.

Сочащийся слюной поцелуй в лицо вывел меня из жалкой задумчивости. Я осторожно открыла глаза и увидела возвышающегося надо мной Хаоса с задумчивым выражением лица.

— Просто для ясности, означает ли это, что ты меня прощаешь, или что решил, что я десерт?

Он склонил голову набок, затем, видимо, оценив ситуацию, улегся на кровать и принялся облизывать раненую лапу. Из меня со свистом вырвалось тяжелое дыхание. В волосах у меня была кровь, по щекам текли слезы, а с запястья капала кровь, но когда я села рядом с Хаосом и он позволил мне провести рукой по его спине, чувство цели заполнило пустоту в моем сердце.

Глава 34

Мила

Borborygmi — урчащие звуки, которые издает желудок.

Как только я подошла к выходу из вольера, дверь открылась, и на пороге появился суровый Альберт. Я сделала шаг назад, спрятала запястье в рукав пальто и заставила себя принять невинное выражение лица. Его подозрительный взгляд скользнул от меня к конуре позади меня.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Копаю в лесу лазейку для побега.

Альберт либо привык к моему сарказму, либо я была самой жалкой пленницей в городе. Он даже не подумал о том, что я пытаюсь сбежать, его глаза сузились на единственную собаку здесь.

— Что ты здесь делаешь? Я думала, ты уехал убивать людей в Москву.

Мой желудок сжался, при понимании, что если Альберт здесь, то и Ронан, вероятно, тоже. Они уехали из дома вместе. Я подумала, не забыли ли они ключи от подземного мира и не вернулись ли за ними.

— Значит, ты ждешь, чтобы сделать то, что тебе не положено делать после того, как мы уедем?

Я задумчиво нахмурилась.

— Да. Это звучит примерно так. — он проворчал что-то по-русски, и я протиснулась мимо него. — А теперь прошу меня извинить. Этот план побега был не очень хорош, учитывая твердый цементный пол, так что мне нужно поразмышлять над другим.

Не успела я сделать и двух шагов, как его голос заставил меня остановиться.

— Мила. — это слово было тихим предупреждением в мою спину. — У тебя кровь.

Посмотрев вниз, я увидела несколько алых капель на снегу и закрыла глаза. Альберт предупреждал меня держаться подальше от Хаоса. Тревога сжала мой желудок при мысли, что с ним может что-то случиться, потому что я не слушала.

— Что случилось?

— Я упала, — вежливо ответила я.

— Ты упала.

— Угу.

— Повернись.

Я заколебалась, закусив губу. Альберт любил собак, хотя и относился к ним с предубеждением, считая их толстыми и ленивыми. Я могла только надеяться, что он поймет и что Хаос не будет наказан.

Я медленно повернулась и позволила Альберту закатать рукав моего пальто. Я вздрогнула, когда он коснулся раны. Он посмотрел на след от укуса на запястье и вздохнул.

— Я же просил тебя не приближаться к нему, разве нет?

Разочарование в его голосе заставило мою грудь сжаться.

— У него что-то застряло в лапе, — хрипло объяснила я. — Я это вытащила. Он не хотел причинить мне боль… он даже потом позволил мне погладить его.

Альберт покачал головой.

— Тебе повезло, что он не отнял у тебя пальцы. Последнему человеку повезло меньше.

Я сглотнула, вспомнив, что видела охранника с тремя пальцами на одной руке. Мне нравились все мои десять прямо там, где они были, но я все равно не передумала бы помочь Хаосу — особенно теперь, куда мы с ним продвинулись. Он может смотреть на меня так, будто делает мне одолжение, позволяя погладить себя, но я знала, что он нуждается во внимании. И проявлении любви было бальзамом на мою душу.

— Значит, ты мне веришь? Это был просто рефлекс.

— Я верю тебе, но это не изменяет того факта, что тебе нужно наложить швы. — он вздохнул и отпустил мою руку. — Иди в дом.

— Ты ведь не накажешь Хаоса, правда?

Он посмотрел на меня долгим, многозначительным взглядом.

— Нет, не накажу.

Я доверяла ему, но Альберт вдруг перестал меня волновать.

— Ронан здесь?

— Da. В доме.

Нервозность, скрутившая мои внутренности, проявилась вспышкой разочарования.

— Почему именно в этот день вам пришлось неожиданно вернуться? — спросила я. — Разве пленница не может передохнуть?

Выражение его лица было сухим.

— Павел попал в выбоину, и машина съехала в кювет.

— Ого… — я могла только представить, сколько «блядь» Ронан мог произнести из-за этого инцидента. — Никто ведь не пострадал, правда?

— Nyet, — ответил он, и на его лице появилась легкая улыбка. — Кроме эго Павла.

Бедняга Павел. Хотя я не могла сосредоточиться на нем больше секунды, когда сомнение усилилось, а также пульсация в запястье. В то время как часть меня верила, что Ронана не будет волновать небольшая рана на теле, другая говорила мне, что Хаос может оказаться в приюте.

— Ты ведь не расскажешь Ронану, что случилось, не так ли?

Альберт хмыкнул.

— Не испытывай судьбу.

Надежда рухнула и сгорела, и с растущим чувством срочности я повернулась и пошла обратно к дому, проскользнув в дверь на свежевымытый пол, который Юлия все еще мыла возле лестницы. Ронан, вероятно, находился в библиотеке, поэтому я направилась туда, чтобы объяснить ситуацию до того, как у Альберта выдастся шанс.

— Стой!

Замерзнув, я проследила за гневным взглядом Юлии на грязь, по которой я шла, а также на кровь, капающую с моего пальто.

— Не смей делать ни шагу! — прорычала она.

Я пинком сбросила сапоги и направилась к двери, которая забрызгала пол еще большим количеством грязи.

Юлия возмущенно фыркнула. Я снова двинулась к своей цели, но остановилась при следующем визге, который достиг моих ушей.

— И пальто, дикарка!

Я сверкнула глазами и вызывающе сбросила пальто, позволив ему упасть грязной кучей на мрамор. Прежде чем я успела сделать еще один шаг, из коридора, ведущего в библиотеку, появился Ронан. Юля скромно притихла и принялась вытирать пол, будто не просто выкрикивала оскорбления в мой адрес.

Прикосновение его взгляда остановило биение моего сердца, омытого жаром и неуверенностью. Пытаясь скрыть рану, словно она могла защитить Хаоса, я прижала запястье к груди, но не смогла спрятать кровь, стекающую по руке. Ронан смотрел на это зрелище, его глаза затуманились, как темное зимнее небо. У меня было такое чувство, что он уже знал, что произошло — нет, благодаря технологиям двадцать первого века, — и это подтвердилось через секунду.

Он хладнокровно вытащил пистолет из-за пояса и направился мимо меня к двери.

Мой желудок резко упал. Ледяное ощущение пронзило, как электрический провод, приморозив ноги к полу. Как только до меня дошло, что он собирается сделать, я повернулась и побежала за ним. В спешке я чуть не столкнулась с охранником на крыльце, который выкрикнул проклятие, но оно было потеряно для меня так же, как и холод снега под босыми ногами.

— Нет! — я побежала к Ронану и схватила его за руку, но он сбросил ее. — Не делай этого, — взмолилась я. Мое сердце билось так сильно, что перехватило дыхание. Я встала перед ним, преграждая путь, но он оттолкнул меня. — Просто позволь мне объяснить!

Схватив его рубашку за пояс, я снова встала между ним и Хаосом. Я пыталась создать стену, и это сработало только потому, что он позволил мне.

Ронан остановился, пристально посмотрел на меня и указал пистолетом на дом.

— Вернись в дом.

Я проигнорировала его и выпалила:

— Он был ранен! — я крепче сжала его рубашку, слезы жгли глаза. — Я знала, что он может укусить меня, но все равно помогла ему. Это моя вина, а не его!

Ронан не слушал. Его не волновала причина.

На дворе лежало одеяло напряжения, все глаза были устремлены на нас.

— Вернись. В. Дом.

Его голос был спокоен, но резкие нотки требовали абсолютного повиновения, что поколебало мою решимость. Его взгляд пронзил мою кровь ледяным холодом. Он сделает это, сколько бы я ни умоляла. Он уничтожит Хаоса и растопчет мое мягкое сердце. Потому что я для него бесполезна. Так же, как и я для отца, для причалов Майами и для Ивана. Теперь, испытав крошечный кусочек сопричастности, связавшись с Хаосом, я отказывалась позволять Ронану отнять его у меня.

Презрение поглотило меня целиком, зажгло огонь в венах.

— Ты нуждаешься в моих страданиях? Тогда возьми их! — я толкнула его в грудь, боль в запястье пронзила руку. — Ты можешь все забрать, но я не позволю тебе этого сделать.

Его челюсть сжалась, когда я снова ударила его, но он не сдвинулся с места.

— Ты не выбрасываешь вещи только потому, что они причиняют тебе боль!

Моя грудь вздымалась, сила чувств заставила кровяное давление вновь упасть, и черные пятна поплыли в размытом зрении. Волна головокружения опустила мой взгляд к его губам, к тонкому шраму на нижней губе. Холод, покусывающий кожу, не давал мне уснуть, хотя в ушах звенело так, будто меня засосало под воду. Это напомнило мне о том, как я верила, как он получил шрам. Тяжесть скопилась в груди, вытесняя гнев изнутри.

— Ты причинил мне боль… — тихие слова исчезли в порыве ветра, который швырнул снег в воздух. — И я все равно помогла бы тебе. Я бы спасла тебя, когда ты был мальчиком, даже зная, что ты сделаешь со мной…

Я плакала, положив свое сердце к ногам Ронана перед всеми его людьми, в то время как выражение его лица говорило, что он был бы более заинтересован, читая скучный раздел газеты. Хотя что-то неясное промелькнуло в его глазах, прежде чем они скользнули к моему запястью, которое пульсировало вместе с сердцебиением. Потом посмотрел на мои босые ноги, и я с болью почувствовала, как снег обжигает пятки.

Высокие эмоции спали, оставив меня опустошенной и неустойчивой. Когда я покачнулась, он сунул пистолет за пояс, обхватил меня рукой за талию и поднял. Этот мужчина мог без угрызений совести застрелить любимую старуху, и все же я чувствовала себя уютно в его объятиях. Дрожь пробежала по мне, замерзшее тело впитывало тепло его тела.

— Я буду ненавидеть тебя всю жизнь, если ты причинишь ему боль, — сказала я тупо.

— Для утра Вторника твоя драматургия чересчур.

Его слова заставили меня неловко ощутить на себе все взгляды. Немного смутившись, я уткнулась лицом в шею Ронана и пробормотала:

— Это был великий монолог.

— Достойный Оскара, — ответил он с оттенком сухого юмора. — Полуобморок действительно привел его домой.

Когда мы вошли в дом, он заговорил по-русски с Юлей по дороге в столовую, где поставил меня на ноги.

Он протянул мне руку.

— Дай взглянуть.

Зная, о чем он просит, я защитно прижала запястье к груди.

— На самом деле все не так уж плохо.

— Тогда дай мне, блядь, взглянуть.

Я вздохнула и подчинилась. Глаза Ронана на ране заставили ее запульсировать, и я прикусила губу, скрывая боль, прежде чем сказать:

— Не думаю, что у тебя здесь есть лейкопластырь?

Темный взгляд Ронана на секунду встретился с моим с чувством раздражения.

— Тебе нужно наложить швы.

От этой мысли у меня скрутило живот. Я уже находилась на расстоянии сильного ветерка от обморока. Боль от иглы, пришивающей мою кожу обратно, несомненно, склонит чашу весов.

— Я должна услышать еще одно мнение, — сказала я ему, будто только что получила плохие новости от врача.

Он сухо посмотрел на меня, и когда Юлия вошла в комнату с аптечкой в руках, Ронан что-то сказал ей по-русски. Она даже не взглянула на мое запястье, прежде чем объявить:

— Тебе нужно наложить швы, devushka.

Я уставилась на Ронана.

— Сядь, — потребовал он.

Я плюхнулась в кресло.

Следующей присоединилась Полина. Она бросила любопытный взгляд на мое запястье, словно это было самое интересное, что произошло за это утром. Кухарку я видела нечасто, но ее Русские выкрики после громкого звона кастрюль и сковородок были обычным делом.

Когда она поставила передо мной полную тарелку, мой желудок громко заурчал. Я поблагодарила Полину, но к еде не притронулась.

С шумом разочарования Ронан схватил мое лицо и повернул его к себе.

— Ты съешь каждую чертову крошку на этой тарелке.

Я встретилась с ним взглядом.

— Я сделаю это, если ты пообещаешь, что ничего не сделаешь с Хаосом.

— Я не обязан тебе ничего обещать.

Что-то подсказывало мне, что он нечасто раздает обещания, и если я получу от него хоть одно, он выполнит.

— Тебе и не нужно, — мягко ответила я. — Я прошу тебя об этом.

Прошла долгая секунда, мускул на его челюсти задергался в раздумьях. Он находился так близко, что его глаза мерцали темно-синим оттенком. Я всегда считала его безумно красивым, но теперь это зрелище поразило меня, как удар в грудь, распространяя тепло наружу. Только властное давление его руки на мое лицо протянуло горячую сеть через мою кровь, скользнув ниже к боли между ног. Мои губы приоткрылись, и его взгляд опустился на мой рот, прежде чем вернуться к глазам.

— Твоя голодовка закончилась, — резко сказал он и подождал, пока я соглашусь.

Я кивнула, моя грудь становилась легче от осознания того, что он шел на компромисс со мной. Его большой палец коснулся моей щеки, и мое тело жаждало, чтобы он притянул ласку к моим губам, которые покалывало от осознания.

— Ты позволишь Юлии зашить тебя без единой жалобы, — продолжал он.

Затаив дыхание, я кивнула.

— И если я узнаю, что ты снова приближаешься к Хаосу, — его хватка усилилась, — Даже река твоих слез не спасет его. Ты меня поняла?

Я закусила губу, меньше всего мне нравилось это состояние. Хотя держаться подальше от Хаоса было лучше, чем наоборот. Когда я кивнула, его рука соскользнула с моего лица, оставив после себя горячий след. Я хотела… словесное обещание, но тонкого взгляда в его глазах, казалось, было более чем достаточно.

Я просто пошла на компромисс с Дьяволом. Мое сердце сжалось от всевозможных наивных предположений: возможно, это обещание откроет другое; возможно, глубоко под твердой оболочкой Ронана лежит страна чудес, сделанная из шоколада; возможно, я нашла его спасительную благодать.

Хотя мои обнадеживающие размышления улетучились, когда он ушел с прощальным предложением.

— Никогда больше не смей ослушаться меня в присутствии моих людей.

Глава 35

Мила

Kilig — ощущение бабочек в животе.

Татуированные пальцы скользнули вниз по моим ногам, и шершавость его рук оставила мурашки по коже. У меня перехватило дыхание, когда он раздвинул мои бедра. Моя кожа была такой чувствительной, что самые легкие прикосновения гудели под поверхностью. Его рот прошёлся вниз по моей шее, посасывая и покусывая на пути к моей груди. Пустота запульсировала в сердце, умоляя о давлении и трении…

Глухой удар погасил пламя внутри, как свечу.

Мои глаза распахнулись, чтобы увидеть, что шум был вызван книгой, упавшей с моих колен. Я судорожно выдохнула и, с чувством отвращения к безнравственным грезам, поглотившим меня, встала с подоконника и принялась расхаживать по комнате.

Было уже больше одиннадцати, но я не могла заснуть. Каждый раз, когда я закрывала глаза, беспокойство играло под моей кожей, вытягивая мое тело. Притяжение луны действовало своей магией на мое недавно оскверненное состояние. Я хотела бы, чтобы на этом все и закончилось, но мои фантазии не имели ничего общего с плотскими ритуалами и лесбийскими свиданиями в лесу.

Я все еще ощущала его на себе: не моих губах, на шее, в разуме — в настойчивой боли между ног. При этой мысли мое сердцебиение ускорилось, соски затвердели под футболкой.

Я теряла рассудок.

С нарастающим разочарованием я схватила книгу и побрела по коридору. В доме было тихо и темно без присутствия Ронана. Он уехал в Москву вскоре после того, как Юля зашила мне запястье, и не вернулся. Интересно, ужинал ли он сейчас с Надей, трахал ли ее так, как она этого хотела? От этой мысли у меня скрутило живот, и я отогнала их прочь.

Я направилась вниз по лестнице, которая тихо скрипнула под моим весом. Лунный свет отбрасывал на библиотеку серебряные лучи, в которых искрились пылинки. Я встала на цыпочки, чтобы поставить «Гроздья гнева» на свое законное место. А потом знакомый запах сигарного дыма — специй и эвкалипта — заполнил мои чувства.

— Kotyonok.

Книга выскользнула из моих пальцев, и я резко обернулась, мое сердце затрепетало. Ронан сидел за своим столом, как грозная тень под белым облаком дыма.

Я положила руку на грудь.

— Боже, ты напугал меня.

Именно в этот момент я поняла, что больше не боюсь его присутствия и что монстр, которого я когда-то страшилась, теперь стал тем, с кем я с облегчением столкнулась в темноте.

— Если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что ты пытаешься соблазнить меня, — протянул он, его темный взгляд скользнул по моим голым бёдрам с покалывающим скольжением тепла. — Но мы оба знаем, что твои усилия более напористы — и, скажем так, неуклюжи, — чем это.

Он выглядел и говорил как джентльмен, но когда выдохнул индифферентный дым, усики завились, как рога над его головой.

Он говорил о том, как я впервые поцеловала его — как я почти полностью поглотила его рот. Раздражающий комментарий должен был подавить всю похоть, но этого не произошло.

— Не то, чтобы в твоих попытках соблазнения не было больше такта, — сказала я ему.

Секунду он наблюдал за мной.

— Не беспокойся о моих попытках, kotyonok.

Я приподняла бровь.

— Тогда не беспокойся о моих.

Его глаза удерживали мои, что-то более темное, чем тени, скользящие сквозь них. Тишина повисла в воздухе, давя на легкие. Пытаясь восстановить дыхание, я отвлекла свое внимание от него, взяла книгу и убедилась, что не повредила корешок, прежде чем положить на место.

Я почувствовала, как его взгляд скользнул вниз по моей спине, по заднице и к задней части бедер. Взгляд обжигал — горячий и холодный, как ожог кубика льда на коже. Я провела пальцами по старым корешкам, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме его присутствия, обволакивающего мое тело, как черный шелк.

Ибупрофен, который Юлия давала мне каждые четыре часа, уменьшал боль в запястье, но никак не мог остановить пульсацию между ног. Жар внутри соперничал, когда я была прижата к двери отеля, а бедро Ронана двигало меня все выше и выше.

Мой разум перемотал назад, возвращая к той ночи в Москве и моему последующему пребыванию. Что-то щелкнуло. Осознание ударило меня в грудь, и мои пальцы скользнули вниз по корешкам.

Я повернулась к нему лицом.

— Почему ты так долго играл со мной, когда с самого начала знал, кто мой отец?

Глаза Ронана сузились, но он ничего не ответил.

В этом не было необходимости.

Я знала, почему он так долго ждал, чтобы осуществить свой план мести.

Я ему нравилась.

Каждый мой желтый цвет, мятежный сантиметр с сердцем на рукаве.

* * *

Прошел час с тех пор, как я вышла из библиотеки и легла в постель. Сон теперь невозможно было обрести. Если это не мое сердце делало нелепые выводы, то мое тело становилось все горячее с каждым прикосновением одеяла.

Я сбросила с себя одеяло, но все еще была окутана паутиной пламени. Со стоном разочарования я перекатилась на другой бок. Мои пижамные шортики задрались, туго натягиваясь между бедер. Я старалась не обращать внимания на то, как мой клитор покалывает от трения, но все, о чем могла думать, это о том, каково это, когда он опускается на меня, и о шероховатости его рук на моей коже. Сердце бешено колотилось, дыхание становилось слишком напряженным, чтобы его можно было выпустить.

Чем дольше я лежала, тем сильнее разгорались огонь и обида. Ронан забрал мою девственность, наступил на нее, как не мусор, и я должна была просто сказать спасибо.

Разочарование обожгло мне затылок. Казалось, что я нахожусь в каком-то подвешенном состоянии, которое не закончится, пока он не завершит начатое. И я чертовски уверена, что не буду ощущать себя такой всю оставшуюся жизнь.

Я вскочила на ноги и зашагала по коридору, подгоняемая решимостью. Войдя в комнату Ронана, я резко остановилась. У меня пересохло во рту: гладкие, покрытые чернилами мышцы под черными простынями. Он спал по-человечески, лежа на животе, засунув одну руку под подушку.

На мгновение я передумала. Он выглядел больше, чем в жизни, с таким количеством видимой кожи. Одеяло было спущены до икр, будто ему стало слишком жарко, и он сбросил его, оставив на виду всю длину его подтянутой спины и черные боксеры. Все колебания остановились на желании увидеть татуировки, которые он прятал за Versace.

Я подошла ближе и остановилась у огромной кровати. Он был отвернут от меня, дыхание было ровным. Вся его спина покрыта татуировками: от Русских букв, растянувшихся по лопаткам, до Тигра и Дьявола с крыльями и рогами.

Странно было видеть этого мужчину в самом уязвимом положении. Может, ему снился сон? А если и так, то наполнен ли он кровью и убийством? Возможно, мы скоро больше не увидимся, но в глубине души я надеялась, что оставлю его мечтать о желтом.

Подсознательно я протянула руку, чтобы прикоснуться к чернилам, но прежде, чем успела это сделать, меня швырнули на спину на кровать, холод пистолета прижался к моему виску. Моя грудь вздымалась, взгляд был прикован к Ронану, оседлавшему мои бедра. Он посмотрел на меня на секунду, будто был в замешательстве.

Я обнаружила еще одну слабость.

Он слаб, когда просыпался.

— Блядь, Мила, — прорычал он, а затем швырнул пистолет через всю комнату, где тот ударился о стену и упал на пол. — Я мог убить тебя к чертям.

Когда шок прошел, я осознала, что весь жар прижимается ко мне; его ноги оседлали мои бедра; обнаженный торс, украшенный еще большим количеством тату. Глаза скользнули вниз по его телу. Я понятия не имела, почему он не раздевался раньше, если пытался переспать со мной. Я хотела бы сказать, что была достаточно сильна, чтобы противостоять искушению во всех его формах, но… просто видя его в боксерских трусах, мне захотелось прижаться к нему бедрами и скользнуть руками от его груди к прессу.

Я закусила губу и снова посмотрела ему в глаза.

Смущение растаяло в его взгляде, когда он увидел выражение моего лица, превратившись в тлеющий жар. Одной рукой он обхватил мою голову, а другой провел по лицу, прежде чем отпустить ее и резко произнести:

— С меня хватит лёгкой киски. Я не в настроении для большего.

Его слова должны были бы разубедить любую женщину и заставить ее убежать в поисках другого. Но я не хотела другого. Не говоря уже о том, что он был невероятно жесток против меня. Кто теперь лжец?

— Ты сделал это со мной. — Мои глаза сузились. — А теперь исправь это.

Глава 36

Ронан

Noctilucous — сияющий или люминесцентный в темноте.

— Когда кто-то называет тебя шлюхой, ты убираешься нахуй из их постели, — прорычал я. — Это называется иметь немного самоуважения.

Неужели я должен был учить эту девушку основам, прежде чем она улетит домой в Майами и позволит мужчинам унижать ее? Одна только мысль об этом вызвала сильный огонь в моей спине, опалив утверждением, что только мне позволено унизить ее.

— Мне не нужно твое уважение.

Ее мягкий Американский акцент прокрался под кожу, скользнул вниз и схватил мой член точно так же, как я представлял себе ее руку.

Мой взгляд стал жестче.

— Ты не знаешь, что тебе нужно.

— Возможно, но я точно знаю, чего я хочу.

Было ясно, что, но я все равно задал вопрос.

— И чего же?

— Прямо сейчас… тебя.

Блядь. Это не то, что я ожидал услышать от нее. Я ожидал, что она молча покраснеет или попросит оргазма. Не меня, а ее чертового похитителя. И сразу после того, как я оскорбил ее не меньше — что было рефлексом, дабы вытащить ее из моей постели, прежде чем я возьму то, что она предлагала. У нее не было никаких сомнений в том, что она должна быть здесь. Ее мягкое сердце вот-вот погубит ее. Как она прожила так долго и все еще сохраняла свою невинность, оставалось загадкой.

— Ты ставишь себя в неловкое положение.

— Это не у меня стояк, — возразила она.

Комок юмора подступил к моему горлу, но я сдержал смех. Я пытался доказать, что вы не должны отдавать свое сердце миру, чтобы узнать, хотите ли вы жить, и я не собирался позволять ей разрушить это своим ртом.

— Вот почему я не трахаю девственниц. Они становятся чертовски цепкими.

Она легонько рассмеялась.

— Я не собираюсь влюбляться в тебя, если ты этого боишься.

Во-первых, «боишься» последнее, что я ощущал, когда дело доходило до секса с ней. Во-вторых, какого черта? Эта девушка может влюбиться в чертов камень. Затем мои мысли обратились к Ивану, и яд запульсировал по венам.

— Почему нет, kotyonok? — я провел большим пальцем по ее губам, голос понизился до предостережения. — Твое сердце уже занято?

Я не был уверен, что хочу услышать ее ответ, поэтому, когда ее губы приоткрылись с неглубоким вздохом, я просунул между ними большой палец. Ее глаза были полуприкрыты, когда она сомкнула губы вокруг моего пальца. Горячее скольжение ее языка прошлось вниз, затвердевая в моем паху. Я высвободил большой палец и вытер влагу с ее губ, впитывая в себя все, что было в ней.

Лунный свет играл на ее теле, словно он любил ее. У ядовитых змей были полосы. Мила сияла. Единственные тени, которые касались меня, были моими. Ее кожа была безупречна, волны волос разметались, будто она позировала для снимка.

Тонкая футболка скрывала подъем и падение ее груди. На нее было трудно смотреть и трудно отвести взгляд. Такая мягкая, такая идеальная, такая чертовски потрясающая для секса.

Это настоящий кошмар.

Она закусила губу, и чем дольше я смотрел на нее, тем медленнее становилось ее дыхание. Я мог бы легко сократить расстояние и ощутить ее язык на своем. Я не был против поцелуев, но никогда не был так увлечен этой идеей, как с ней.

Неохотно мой взгляд переместился на ее соски, видневшиеся под футболкой. Желание сдернуть вниз тонкую ткань и пососать их терзало каждый мой нерв. Как будто ее сиськи были недостаточно соблазнительны, жар ее киски опалил мой член через трусы. Мышцы напряглись, когда я сопротивлялся желанию потереться о тепло, оттянуть ее тонкие шортики в сторону и глубоко войти в нее. Я знал, что обнаружу ее мокрой и тугой — такой чертовски узкой. Кровь ревела у меня в ушах и затуманивала зрение.

С недовольным ворчанием я присел на корточки, увеличивая расстояние между нами и принялся думать. Карма укусит меня за задницу, если я трахну ее. Моя совесть была проклятым блоком. Я так сильно жаждал Милу, что желание охватило меня, скрутило под кожей и потребовало, чтобы я взял ее. В этот момент я не думал, что смогу позволить ей уйти, даже если она передумает. И потеря контроля внезапно заставила меня немного возненавидеть ее.

Все мысли замерли, когда Мила оттолкнулась от кровати одной рукой и провела другой по моей груди. Простое прикосновение обожгло, как огненная линия, посылая всю кровь в моем теле на юг. Мы оба смотрели, как ее рука скользит вниз по моему прессу, прежде чем остановиться на трусах, где она провела пальцем по поясу. Каждое движение назад и вперед пульсировало в члене.

Когда ее затуманенный взгляд поднялся на меня, рябь тьмы скользнула по мне. Похоть в ее взгляде была полностью моей. По крайней мере, до Воскресенья. Мысль о том, что потом она отдаст эти глаза кому-то другому, заставила меня запустить руку в ее волосы, удерживая ее взгляд на моем. Нахуй карму. Мне нужно было избавиться от этого дерьма прямо сейчас.

— Я хочу…

Она покраснела и, не в силах закончить фразу, ее пальцы потянули мои трусы вниз на сантиметр, демонстрируя, чего она хочет, но не может сказать. Ее рука задела головку члена. Малейшая щетка превратила мою кровь в жидкий огонь, горячий и тяжелый внутри. Но мне нужно было услышать, как она произносит эти слова.

— Тебе придется быть более конкретной.

— По Английский, — тихо сказала она.

Иисус. В пятый раз с этой девушкой я не осознавал, что говорю по-русски. Разочарование осветило мою спину.

— Будь более конкретной.

Мое раздражение исчезло, когда ее рука скользнула под трусы и по всей длине члена. Я прошипел сквозь зубы. Тепло скрутилось у основания моего позвоночника, посылая дрожь наружу. В ее прикосновениях не было ничего привычного — на самом деле, она чувствовалась немного неуверенно. Я не знал, было ли это потому, что я так долго ждал, чтобы добраться до этого момента с ней или потому, что ее неопытность была новинкой, но достаточно тревожно, движение ее рук вниз по моим трусам сделало меня твёрдым, чем когда-либо в моей жизни.

— Я хочу этого, — выдохнула она, обхватив пальцами мой член, прежде чем медленно погладить его от основания к головке.

Низкий стон вырвался из горла. Мне нужно было усилить ее хватку, но зная, что я не могу позволить ей толкнуть меня слишком далеко, я накрыл ее руку своей, останавливая.

— Не будет ни лепестков роз, ни зажженных свечей, — сказал я ей.

Она поджала губы.

— Даже не один…

— Нет.

Появилась едва заметная улыбка, и я испытал странное желание поцеловать ее в губы. Я обнаружил, что принуждение настолько раздражает меня, что моя хватка на ее волосах усилилась, грубо оттягивая ее голову назад.

Она выдохнула.

— Хорошо.

Чувствуя, что мне нужно сделать себя кристально чистым, я произнёс:

— Я не собираюсь трахать тебя медленно и сладко.

— Досадно. — она надула губы. — Я думала, что меня ждет что-то по-настоящему романтическое.

Я был слишком суров, чтобы посмеяться над ее сарказмом.

— Потом для меня это ничего не будет значить.

— Боже, перестань болтать, — сказала она с досадой. — Я не настолько деликатна. Просто трахни меня, как ты трахнул бы Надю.

Все мое тело успокоилось. Тот факт, что это дерьмо только что вышло из ее рта, послало волну ярости вниз по спине. В мгновение ока я поставил ее на четвереньки, дернул ее голову назад за волосы и прижал свой твердый член к ее заднице.

— Так? — прорычал я. — Так вот как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Она тяжело дышала, не сопротивляясь тому, что я держал ее за волосы, прежде чем резко произнести:

— Если на этот раз это будет длится больше двух секунд.

Теперь я был больше зол, чем возбужден. И это не имело никакого отношения к тому, что она отозвала мою мужскую карточку. Миле, похоже, было наплевать, трахну ли я ее, как все остальные, а мне хотелось поджечь Москву от одной только мысли, что она воображает кого-то другого, кроме меня. Когда я отпустил ее волосы, она выдохнула, ее голова упала вперед.

— Я не хочу больше слышать это имя из твоих уст.

— Почему нет?

— Потому что я, блядь, сказал.

Ибо мне это не нравилось. Если она хотела этого так же, как Надя, она должна была привести с собой другую девушку. И, как ни странно, я не хотел, чтобы кто-то еще прикасался к Миле — включая женский пол.

Она посмотрела на меня через плечо, и мягкий взгляд ее глаз, неуверенный, но горячий, привлек все мое внимание к члену, прижатому к ее заднице. Гнев исчез, оставив тело напряженным и пульсирующим от подавленной похоти.

Я схватил ее шортики и стянул их вниз, прерывисто выдохнув при виде этого зрелища. Проведя руками по ее заднице, я прижал мягкую плоть к своим ладоням, прежде чем шлепнуть. Мила вдохнула, и ее бедра выгнулись, светлые волосы упали на поясницу.

Я не мог не удержаться, чтобы не укусить каждую обнаженную ягодицу, а затем лизнуть ее от киски до задницы. Она застонала и снова прижалась ко мне. Я хотел, чтобы она кончила на мой язык, но вкус заставлял мои яйца пульсировать.

Я вытер рукой рот в попытке успокоить кровь, стучащую в ушах. Хотя вид ее, стоящей на четвереньках, истощил мою силу воли. Она была так чертовски горяча, что я снова шлепнул ее по заднице.

— Ой, — без особого энтузиазма пожаловалась она. — Это больно.

— Ты сама напросилась, kotyonok.

— Ты можешь просто… — я вошёл двумя пальцами в нее, и она вздохнула: — О Боже.

Она сжала меня так сильно, что я застонал и вышел, прежде чем смог поддаться желанию трахнуть ее ими. Издав разочарованный звук, она повернула голову, смотря, как я обхватил рукой свой член и погладил его один раз. Ее глаза были полуприкрыты.

— Сделай это еще раз, — выдохнула она.

Дерьмо. Она хотела смотреть, как я дрочу.

— В другой раз.

Когда мне не придется бороться с необходимостью кончить.

Потеревшись головкой члена о ее киску, жар от неё почти обжигал, ее охватила дрожь, а пальцы вцепились в простыни.

— Нервничаешь? — грубо спросил я.

— Да.

— Хорошо.

Она была чертовски напряжена, когда я вошел в нее; так напряжена, что почти полностью сопротивлялась мне. Я погладил ее задницу и начал произносить дерьмо, которое не мог контролировать, не зная, на каком языке я говорю. Это мог быть долбаный мандарин.[100]

— Я знаю, что ты можешь взять меня, kotyonok. Ты такая чертовски мокрая. Это самая красивая киска, которую я когда-либо видел.

Наконец она расслабилась. Я наблюдал за ее реакцией в то время как входил все глубже, пока не оказался настолько глубоко, насколько мог. Трахните меня. Мои глаза на секунду закрылись. Она сжала меня, как тугой влажный кулак. Каждая клеточка во мне жаждала большего, но я дал ей время привыкнуть, проводя руками по изгибам ее задницы и сжимая.

Через мгновение она качнулась назад ко мне, и я дал ей больше, выходя, прежде чем медленно войти обратно. Она застонала и упала на локти, упершись руками в спинку кровати. Я знал, что эта киска создана для секса, но… Господи. Я в отчаянии шлепнул ее по заднице, и когда она сжалась вокруг меня, потребовалась каждая унция сдержанности, чтобы поддерживать этот медленный темп.

Она оглянулась через плечо, ее глаза останавливались на каждом ленивом толчке.

— Тебе нравится смотреть? — прохрипел я и, прежде чем она успела ответить, вошёл в неё немного сильнее.

Ее голова упала вперед, и вид того, как она кусает мою подушку, заглушая стон, послал пьянящий прилив в голову, зажигая во мне неистовый огонь. Я зашипел от тугой тяги ее влагалища, давление усилилось в основании моего позвоночника. Я потерялся на мгновение, жестко двигаясь и наблюдая, как ее задница покачивается с каждым толчком.

Когда она потянулась назад и схватила меня за запястье, ее ногти впились в меня, и я понял, что это был рефлекс боли и замедлился. Ей, наверное, было все еще больно после прошлой ночи, а я трахал ее слишком сильно. Мне не понравилось тяжелое чувство, которое это знание послало в грудь. Хотя больше всего мне не нравилось то, что она не собиралась говорить мне, что я причиняю ей боль.

Обняв ее за талию, я притянул ее обратно к своей груди. Она тяжело дышала; опьяненная в мягкую уступчивую дымку. Ее голова упала мне на плечо. Я чувствовал, как колотится ее сердце, как ее пальцы сжимают мое запястье, как она дышит мне в шею. Обычно я этого не замечал, и от всего этого у меня под ребрами образовался узел.

Я скользнул губами по ее уху, мой голос был хриплым.

— Если это слишком, скажи мне. Или я остановлюсь прямо сейчас.

Я скорее получу пулю, чем остановлюсь.

— Я же сказала, что справлюсь, — выдохнула она.

— Мне плевать, что ты можешь вынести. Я не люблю выплескивать боль.

— Ты также не любишь медленное и сладкое занятие сексом. Я не знаю, чего ты хочешь от меня. — в ее голосе прозвучала неуверенность. — Я хочу, чтобы тебе это доставляло удовольствие.

Черт. Она хотела доставить мне удовольствие прямо сейчас. Почему она должна быть такой самоотверженной? Как бы сильно это меня ни раздражало, это также ударило меня в солнечное сплетение. Мне казалось, что я не могу поступить с ней правильно. Она ощущалось слишком хорошей, слишком мягкой, слишком желтой. Это чертовски жадно, но я хотел все, что она могла мне дать.

Я прикусил мочку ее уха.

— Поверь мне, kotyonok, я бы с удовольствием трахнул тебя в замедленной съемке. — я потянул ее за футболку. — А теперь сними это.

Она стянула ее через голову, и это движение поглотило меня своим мягким летним ароматом. Она пахла так чертовски хорошо, что я прикусил ее шею и пососал, оставив еще один след. Вздохнув, она повернула голову, давая мне больше доступа. Я сжал одну из ее сисек в своей руке и сказал:

— Я думаю, что трахну их в следующий раз.

Со стоном ее голова упала мне на плечо, когда я перекатил сосок между большим и указательным пальцами. Пока я играл с ее грудями и сосал шею, она становилась беспокойной, качая бедрами для трения, прежде чем подняться, выходя почти полностью, а затем насаживая меня обратно как можно глубже. Я застонал и позволил ей трахнуть меня на мгновение, пока она не захныкала и не задрожала еще сильнее.

Я уткнулся носом ей в шею.

— Ты хочешь кончить?

— Да, — выдохнула она. — Пожалуйста.

Звук умоляющей Милы вызвал у меня гребаный прилив сил и соперничал с любым наркотиком. По крайней мере, мне так казалось. Я никогда в жизни не прикасался ни к одному наркотику.

Я прикусил ее плечо и произнёс:

— Такие хорошие манеры.

Прежде чем скользнуть рукой между ее ног. Она прыгала на мне, принимая меня с ленивыми поглаживаниями, в то время как я тер ее клитор. Ее звуки подталкивали меня к краю пропасти. Так много нежной кожи и волос. Все это чертовски надо мной.

— Я собираюсь…

Я толкнул ее на руки и колени и взял ее во время оргазма, держа ее бедра, когда ее ноги отказали. Она вздрогнула и сжалась вокруг меня так сильно, что жар, скользящий по моей спине, угрожал вырваться наружу. Прерывисто дыша, я замер и провел рукой по ее спине.

— Я хочу кончить в тебя.

Я понятия не имел, что это вырвалось у меня изо рта, пока не стало слишком поздно.

Она вздохнула, давая мне ленивое, невербальное согласие.

— Не позволяй мне кончить в тебя, — прорычал я.

Я даже не должен был трахать ее без презерватива — независимо от того, был ли я чист, и она тоже, учитывая ее неопытность.

— У меня внутриматочная спираль.

Я обдумывал ее слова в течение секунды, прежде чем мрачно задать вопрос:

— Почему?

Она ненавидела врачей. Единственная причина, по которой она могла бы это сделать была… чертовски раздражающей.

— Ты собиралась отдать это кому-то другому?

Я сжал ее ягодицу.

— Нет… я не знаю.

Не самый верный ответ. На самом деле, это был настолько неверный ответ, что я шлепнул ее по заднице достаточно сильно, чтобы место покраснело. Она взвизгнула и выгнула спину, ее глаза открылись, бросая на меня свирепый взгляд через плечо. Ее раздражение исчезло, когда я вышел и вошёл обратно под другим углом, и задел ее точку G. Низкий стон вырвался из ее горла. Я понял, что никогда раньше не слышал, чтобы она произносила мое имя. И мне вдруг это понадобилось.

— Хочешь большего, kotyonok?

— Да.

— Тогда скажи мне, кто тебя трахает, — резко потребовал я.

— Разве это имеет значение?

Она попыталась снова прижаться ко мне, но я все еще держал ее за бедра.

— Да, это чертовски имеет значение.

— Но почему? В конце концов, я буду помнить только твое изголовье. Это действительно сексуальный дизайн.

Стиснув зубы, я перевернул ее на спину так грубо, что она подпрыгнула. Вошел в нее одним сильным толчком, обхватил руками ее голову и увидел, как она закатила глаза. Ее пальцы сжали мои запястья.

— Это то, чего ты хочешь? — прорычал я.

Она раскраснелась от оргазма, дыхание было хриплым, но ей все же удалось ответить:

— Я хочу свечи.

Это было так чертовски смешно, что мой гнев исчез. Ее мягкие руки скользнули вниз по моим бокам и схватили за бедра, подталкивая вперед. Я ненавидел эту позу. Смотреть в глаза девушке во время секса так интимно, что вызывало тошноту, но Мила не смотрела мне в глаза. Она смотрела туда, где мой член глубоко входил в нее. Мне было жарко и немного… досадно, что она сосредоточилась на зрелище, а не на моем лице.

— Двигайся, — выдохнула она.

— Нет. Ты хочешь секс в миссионерской позе? Скажи, кто трахнул тебя первым.

— Ты.

Она провела пальцами по моим рукам, по плечам и волосам, посылая дрожь по позвоночнику.

— Мое имя, kotyonok.

— Ронан.

В моей груди заурчал стон, и я начал уверенно двигаться, входя в нее длинными, медленными толчками. Она уперлась руками в кровать позади себя и приподнялась, чтобы поцеловать мою грудь, царапая при этом и пробегая губами везде, куда могла дотянуться. Я не мог заставить себя остановить ее.

— Кто тебя сейчас трахает?

Поцеловав меня в уголок губ, она выдохнула:

— Ронан.

Затем скользнула языком мне в рот, и у меня не было сил сопротивляться, чтобы не пососать его. Я схватил ее за волосы и откинул голову назад, чтобы видеть ее глаза.

— И кто будет тебя трахать?

До Воскресенья. Все во мне так сильно ненавидело эту идею, что я вонзился в нее изо всех сил, заставляя ее следующее слово вырваться со стоном.

— Ронан.

Я опустился на локти, наслаждаясь ощущением ее груди на своей обнаженной. Она обернула свои длинные ноги вокруг моих бедер, и когда я повернул свой таз, касаясь ее клитора, из нее вырвался приятный вздох.

Я скользнул губами вниз по ее шее.

— Тебе это нравится, kotyonok?

Она провела ногтями по всей длине моей спины в ответ, двигая бедрами против моих с каждым толчком. Ее тихие стоны были так чертовски сексуальны, что я поцеловал ее, пробуя их на вкус. Она прикусила мою нижнюю губу, а затем провела языком по шраму. Я резко выдохнул. Всякий раз, когда она делала это, я чувствовал, что мне чего-то не хватало, пока она не подошла и не лизнула меня.

Ее губы были такими мягкими, и я раздвинул их своими, просовывая язык внутрь. Поцелуй пришелся мне прямо в грудь.

— Я хочу… — она задыхалась, когда слова скользили по моим губам. — Увидеть. — я пососал ее нижнюю губу и отпустил плоть, слегка поцарапав ее зубами. — Как ты кончишь.

— Ты первая, kotyonok.

Я схватил ее руки, поднял их над головой и стал тереться о клитор, пока она не разбилась подо мной. Затем прижался лицом к ее шее и вошел в нее, раскаленный добела огонь пронзил меня так сильно, что потемнело в глазах. Мышцы дрожали, поэтому я перекатился через нее, прежде чем раздавить ее своим весом.

На мгновение у меня перехватило дыхание, и я чуть не рассмеялся над иронией, что девственница заставила меня кончить сильнее, чем когда-либо прежде. Почувствовав, что матрас прогнулся, я автоматически схватил ее за запястье, не глядя.

— Я устала, — ответила Мила и вырвалась из моей хватки.

Скользнув взглядом по ней, я увидел, что она отказывается смотреть на меня, ее глаза смотрели на дверь, будто она не могла дождаться, чтобы уйти. Не знаю почему, но меня это чертовски раздражало. Я дернул ее за задницу обратно на кровать рядом со мной. Она разочарованно выдохнула, и тут я заметил слезу, бегущую по ее щеке. Блядь. У меня перехватило горло. Я знал, что Мила не может заниматься случайным сексом. Я знал, и все равно взял ее.

— Давай, — сказала она. — Скажи мне, чтобы я перестала плакать, а потом отпусти меня.

Вместо этого я смахнул слезу большим пальцем. Влага обожгла мою кожу и усилила давление в груди, которое требовало, чтобы я поцеловал ее. Так я и сделал. Она вздохнула мне в рот, ее губы неуверенно прижались к моим.

Я отстранился, чтобы сказать:

— Я попрошу Юлию найти свечи.

Легкая улыбка тронула ее губы. Она решила, что я шучу. Когда я потянулся за телефоном на ночном столике, она запаниковала и схватила меня за руку.

— Правда, я в порядке, — сказала она, когда еще одна слеза скатилась по ее щекам.

Я вытер слезу.

— Malen’kaya lgunishka.[101]

Тогда я перекатил ее под себя и положил руки по обе стороны от ее головы. Прежде чем она успела возразить, ее взгляд остановился на моих плечах, на татуировке морской звезды на каждом из них. Я не мог ничего сделать, кроме как смотреть на нее, когда она коснулась кулона на своей подвеске.

Лунный свет любил ее.

Но не так сильно, как мои тени.

— Ti slishkom ideal’naya chto bi byt’ nastoyashchey.[102]

Слова вырвались у меня сами собой, и когда она взглянула на меня из-под влажных ресниц, я прижал к ее уху перевод.

Глава 37

Мила

Heliophilia — желание побыть на солнце.

Мои глаза открылись в темной комнате, и смятение охватило меня, пока я не увидела чёрное одеяло, покрывающее меня, и не вспомнила, что я в комнате Ронана. В его постели. С теплом его тела у меня за спиной. Часы на ночном столике показывали половину третьего ночи, а это означало, что я проспала всего полчаса, прежде чем проснуться с полным мочевым пузырем.

Предыдущие часы крутились у меня в голове. Я ожидала секса, а потом, когда Ронан шлепнет меня по заднице по пути к двери. Я не ожидала, что он скажет, что я идеальна, а потом поцелует меня, пока я не усну. Я и не знала, что в нем есть такая мягкость. Это было больше, чем я думала, что когда-либо получу. Так почему я чувствовала себя такой… опустошенной?

Боже, я действительно была эмоциональным дурой.

Я тихонько откинула одеяло и соскользнула с кровати. Когда мои ноги коснулись пола, я повернулась и посмотрела на него. На сердце у меня стало тяжело от этого зрелища. Он спал на спине, а… рука над головой. Он выглядел таким человечным, ранимым, красивым. У меня перехватило дыхание, когда я взглянула на него.

Смех мадам Ричи раздался у меня в голове, и волосы на руках встали дыбом. Неудивительно, что она расхохоталась. Человек, предназначавшийся мне, был гангстером, который похитил меня и вскоре убьет моего отца. Моя судьба, должно быть, была самой интересной из всех, что она когда-либо предвидела.

Я нашла свою одежду на полу и понесла ее в ванную. Я бы отправилась прямо в свою комнату, но кровь стекала по моим бедрам. Презерватив был моей последней мыслью, когда руки Ронана оказались на мне, хотя теперь отсутствие презерватива наполняло меня неуверенностью. Я знала, что он не соблюдает обет безбрачия. Я также знала, что он пользовался презервативами; они были спрятаны в ящике его тумбочки. Мой желудок скрутило при мысли, что он был с другими девушками в одной постели, в которой только что спал со мной — особенно с Надей. Он так же нежен с ней, как и со мной? От этой мысли меня затошнило, и я отогнала ее прочь.

Приведя себя в порядок, пописав и одевшись, я вышла из ванной. Ронан все еще спал, выглядя таким умиротворенным, что я не хотела будить его. Хотя у меня и не было причин для этого. У нас был секс. Для него это ничего не значило. Он не мог бы выразиться яснее. Я была глупа, думая, что смогу справиться с этим и ничего не испытывать к нему после этого.

Когда я двинулась к двери, мой взгляд упал на что-то, что сверкнуло серебром в лунном свете. Все внутри меня успокоилось. Даже мое сердце.

Пистолет лежал на полу в нескольких метрах от него.

Мой взгляд вернулся к Ронану. Когда тяжелое чувство нарушило тишину внутри меня, я внезапно поняла, что никогда не выдам его за то, что он сделал со мной. Может, он и не был хорошим человеком, но мир не черно-белый. Он весь серый между ними. И я сильно влюбилась в него — так сильно, что волновалась, когда он меня прикончит, от меня ничего не останется.

Я оглянулась на пистолет, мой взгляд так же разрывался в направлении, как внезапный конфликт разрезал меня пополам. Одна часть меня хотела проигнорировать шанс на свободу; другая задавалась вопросом, был ли это мой единственный шанс спасти отца… и, эгоистично, себя. Я знала, что не могу лишить жизни другого человека в этом процессе. Я знала без сомнения, что никогда не смогу забрать Ронана.

Но большинство игр выигрываются через блеф.

Лунный свет холодил мою кожу, когда мои ноги задвигались по собственной воле. Руки дрожали, когда я подняла смертоносный кусок металла. Он был тяжелый — такой тяжелый, что мне сразу же захотелось его уронить, но когда я мысленно представила себя стоящей в одиночестве перед папиной компанией, моя хватка усилилась.

— Kotyonok.

Единственное слово проскользнуло сквозь меня, возвращая тело с толчком осей и колес, которые звучали в моих ушах. Мои глаза метнулись к Ронану. Он сидел на краю кровати в одних трусах, положив руки на бедра. Прищуренный взгляд упал на пистолет в моих руках, прежде чем скользнуть обратно ко мне.

— Принеси его сюда.

Холодный пот залил меня, омывая дрожащей влагой. Я даже не пошевелилась. Я не могла. Битва внутри поглотила каждую унцию меня, выкачивая воздух из легких и убивая.

Его взгляд стал жестче.

— Я сказал, принеси его сюда.

Было легче, когда он был Дьяволом, а не человеком, вытиравшим мои слезы. Только эта мысль обожгла мне глаза, потому что я знала, что после этого он никогда больше не вернется. Но мне нужно было сделать это сейчас, прежде чем я упаду так глубоко, что не смогу найти выход.

— Я не могу.

Слова сочились отчаянием.

Он встал и шагнул ко мне с решимостью в глазах. Я приставила дуло к его груди. Пистолет был таким тяжелым, что у меня задрожали руки, а спусковой крючок обжигал палец.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

Кровь так громко стучала в ушах, что почти заглушала голос.

Стиснув зубы, он сделал паузу.

— Я не могу быть причиной смерти моего отца. Я не могу… — слезы потекли по моим щекам. — Просто отпусти меня, — взмолилась я. — Это все, что мне нужно.

Он издал мрачный, недоверчивый звук.

— Ты лжешь лучше, чем я думал.

— Что? — моя грудь сжалась.

— В этом состоял твой план? — прорычал он. — Ты думала о спасении жизни своего проклятого отца, трахая меня?

Я побледнела.

— Нет… я этого не планировала, но даже если бы и планировала, ты не имеешь права все это на меня сваливать. — у меня не было больше никаких эмоций. — Ты солгал мне. Ты использовал меня с самого начала.

— И я бы сделал все это снова.

Это заявление было наполнено ядом. Не думаю, что я когда-либо видела его в такой ярости. Это заставило мое сердце забиться сильнее и отступить на шаг.

— Пожалуйста. Просто отпусти меня. — это было похоже на всхлип. — Это все, что мне нужно.

— Nyet.

Он не назвал меня блефом, хотя и не собирался сдаваться. Это ранило меня больше, чем то, что он думал, что я действительно могу выстрелить в него. От этой мысли я чуть не выронила пистолет, но не смогла. Я ничего для него не значила. Я была шахматной фигурой. И я не могла больше терпеть, когда меня разыгрывают.

— Пожалуйста, Ронан…

— Не произноси мое гребаное имя.

Я вздрогнула.

— Не буду, — пообещала я. — Тебе даже больше не придется меня видеть. Просто отпусти меня.

Не было ничего, кроме моих слез и тишины на секунду — этой огромной пустоты тишины, которая опустошила бы все живое.

Он двинулся ко мне, сокращая расстояние так быстро, что я отпрыгнула на шаг назад, и в этот момент мой липкий палец скользнул на спусковой крючок.

Щелчок.

Наш взгляд упал на пистолет в моих руках, прежде чем я успела его выронить. Выстрел повторился в моей голове на катушке, каждый раз посылая более холодную волну через меня, чем предыдущая. Мои мысли были настолько спутаны, тело настолько онемело, что я не могла чувствовать ничего, кроме слов в голове.

Я только что спустила курок.

Пистолет не был заряжен полностью.

Я не хотела этого делать.

Ронан невесело рассмеялся.

— Похоже, сегодня я действительно стал нарциссом.

Он схватил меня за руку и потащил из своей комнаты по коридору. Ошеломленная, я не произнесла ни слова, даже когда он повёл меня вниз по лестнице к входной двери. Ледяной холод ночного воздуха обволакивал мою обнаженную кожу и боролся с пустотой внутри. Но я ничего не чувствовала, даже снега под ногами, пока он тащил меня через двор.

Ронан открыл дверь пристройки и втолкнул меня внутрь. Я слышала только его шаги, когда он запирал дверь конуры Хаоса, и последнее, что он сказал мне, прежде чем захлопнуть за собой дверь:

— Спи спокойно, kotyonok.

Глава 38

Ронан

Noceur — тот, кто засиживается допоздна

Я все еще был в трусах, руки дрожали, когда я наливал немного водки в стакан. Направление на пристройку, где была заперта Мила, напрягло каждый мускул моего тела. Она была там меньше десяти минут, и каждый тик часов затягивал невидимую петлю вокруг моей шеи. Я не мог избавиться от этого чувства. Я отвлекся только на то, что включил весь свет в доме и отдавал Юлии приказы. Мне хотелось выпить чашку чая. Мой костюм нуждался в глажке. И какого хрена в моем доме так много желтого?

— Она там умрет.

Я даже не слышал, как Альберт вошел, пока не заговорил. Вот так убивали людей в моем положении, но сейчас мне было на это наплевать. Если судить по ощущению холода, распространяющегося в моей груди, то я был уже на глубине шести метров.

— Убирайся, — приказал я.

— Сейчас ниже нуля. Она может заработать переохлаждение в считанные минуты.

Слова разъедали мои вены, но я сказал себе, что это не имеет значения. Мила играла со мной. Залезла мне под кожу, заставила меня сделать то, чего я никогда не делал, а потом всадила мне нож в чертову спину. Набросившись, я снес все с барной стойки. Стекло разбилось вдребезги, и я увидел кровь, капающую с моей руки, но ничего не почувствовал.

Я повернулся к Альберту и прорычал:

— Я сказал тебе убирайся к чертовой матери.

— Как думаешь, мы сможем отомстить, если она там умрет?

— Мне плевать на месть, — закипел я, прежде чем понял, что говорю.

Альберт секунду наблюдал за мной.

— Люди думают, что Алексей пробирается обратно в город. Ты можешь потерять некоторых из них, если не доведешь дело до конца.

Последнее, чего я хотел, так это еще одной войны, но она была бы неизбежна, если бы я не отрубил голову змее. Большинство моих людей были людьми Алексея несколько лет назад. Хотелось бы думать, что они были преданы мне, но никто не знал, с гребаными преступниками.

Я не мог сосредоточиться на этом прямо сейчас. Не знал, как мне спать, когда Мила заперта с собаками в минусовой температуре. Меня не должно это волновать. Мне все равно. Проведя рукой по волосам, я прошёлся по комнате.

— И что она сделала?

— Она стреляла в меня, — холодно ответил я.

Он окинул меня равнодушным взглядом.

— Ты выглядишь невредимым.

— Сухой огонь. Патронник не был заряжен.

Я всегда держал оружие заряженным. Всегда. Честно говоря, это гребаное чудо. Судьба или еще какое дерьмо.

— Ты держишь ее в качестве выкупа за голову ее отца. Ты думал, она тебя поблагодарит?

Я не знал, что думать. Сегодня я почувствовал тошноту, когда к ее голове прижался ствол, и это был несчастный случай. То, что она могла сделать то же самое и сказать, что я никогда больше не увижу ее… я никогда в жизни не чувствовал себя таким преданным. Я ни о чем не думал, когда вел ее в конуру. И теперь все проваливалось внутрь, сожаление колотилось о стенки груди.

Часть меня знала, что она не собиралась стрелять в меня. Но меня поглотил тот факт, что она думала, что может просто уйти от меня. Когда гнев угас, я почувствовал себя опустошенным. Чертовски ужасным. Мысль о том, что она там, замерзшая… я больше не мог этого выносить.

Коснувшись плеча Альберта, я вышел и направился к входной двери, чувствуя, как внутри у меня все сжимается. Мои люди курили и молчали, с любопытством наблюдая, как я босиком и в одних трусах пробираюсь к конуре. Тот факт, что я не мог оставить ее здесь больше чем на пятнадцать минут, наверняка дал им повод для разговора. Они могут пойти и трахнуть себя, мне все равно.

Когда я вошел в конуру и увидел Милу, лежащую рядом с Мишей и дрожащую, мне показалось, что ее ударили ножом в грудь. Не говоря ни слова, я поднял ее на руки и пошел обратно к дому. Ее кожа была как лед против моей, но я едва чувствовал это из-за крови, пульсирующей в венах. Зная, что замешательство это признак переохлаждения, я сказал:

— Поговори со мной, Мила. Какой сегодня день?

Она дрожала, прижимаясь ко мне.

— По Английский.

Облегчение затопило меня от того, что она все еще находилась в сознании.

— Прости, — прошептала она мне в шею. — Клянусь, я не хотела этого делать…

Не слова были ударом под дых, особенно потому, что я не хотел верить ей. Я понял это еще до того, как вывел ее на улицу. Честно говоря, я не мог винить ее, если она собиралась нажать на курок. Я ведь не забрал ее с собой в отпуск. Тот факт, что я отреагировал так иррационально и что она была единственной, кто извинился передо мной, заставил меня почувствовать, что мои руки были слишком грязными, чтобы даже касаться ее.

Я не знал, как справиться с давлением в груди, поэтому повторил по Английски:

— Какой сегодня день?

— Не знаю. Меня держат в плену без телефона и календаря.

— Я принесу тебе календарь, — пообещал я.

Я внес ее в дом и прошел мимо Юлии в прихожую. В ее холодном взгляде мелькнуло легкое беспокойство, когда она посмотрела на девушку в моих руках. Мила даже покорила мою бесчувственную экономку.

Я поставил Милу на ноги в своей комнате. Я не думал, что у нее переохлаждение — по крайней мере, не критическое, — но мне все равно нужно было согреть ее. Когда я задрал ее футболку, она молча подняла руки для меня. Я опустился на корточки и спустил ее шортики вниз по бедрам. Она положила руку мне на плечо и подняла обе ноги, чтобы я мог снять ткань. Дрожь сотрясла ее, и давление в моем горле усилилось, вынуждая меня скользнуть поцелуем по ее холодному бедру и грубо сказать:

— Izvini.[103]

Я вспомнил, когда говорил это в последний раз. Мне было шесть, и я случайно опрокинул чашку чая на стол, что смыло дорожку, которую моя мать собиралась употребить. Она ударила меня так сильно, что я ударился головой о холодильник и потерял сознание. Именно тогда я понял, что извинения это всего лишь бесполезные слова, хотя Мила чувствовала иначе. И она может получить от меня все, что захочет прямо сейчас.

Тонкий взгляд ее глаз заставил меня ощутить, что она увидела воспоминание в моей голове, прежде чем запустила руку в мои волосы и заставила встать. Я притянул ее к себе на кровать, где прижал ее обнаженную грудь к своей, прижимая столько сантиметров ее ледяной кожи к своей собственной, и накрыл нас одеялами.

Она вздохнула с облегчением, почувствовав тепло.

— Ты ведь знаешь, что я не хотела этого делать, правда?

Я знал — вот в чем проблема. Это знание заставляло меня извиняться и чувствовать себя неловко.

Я хотел ее тело.

Но теперь я хотел ее преданности больше.

— Я знаю, kotyonok. А теперь спи.

Глава 39

Мила

Toska — тупая боль в душе.

Я проснулась среди черных простыней и древесного запаха, который поглотил все мои чувства. Ронан сидел на кресле рядом с кроватью. Его глаза были опущены, а локти покоились на коленях, когда он крутил мою серьгу в форме сердца между большим и указательным пальцами. Единственный поворот синтетического бриллианта символизировал наши отношения: он держал мое сердце на ладони — иногда доставая его, чтобы поиграть, прежде чем положить в карман, чтобы забыть.

Он не знал, что я проснулась, и я воспользовалась возможностью, чтобы посмотреть на его интимный момент. Все еще в одних трусах, его волосы отливали синевой на солнце и были взъерошены, будто он проводил по ним руками всю ночь. Он был чернилами и жаждой мести и таким человечным под холодной стальной броней.

В Москве карикатурные сердечки плясали у меня в глазах, когда я его видела. Теперь, в этой Зимней Русской крепости, вид его вызвал острую боль в груди, которая угрожала разорвать меня пополам.

Я задавалась вопросом, была ли совесть Ронана ответственна за то, что он передумал оставлять меня умирать или просто тот факт, что ему придется отказаться от своего залога. Он удивил меня, извинившись, хотя именно он сказал мне, что извинения ничего не стоят. Очевидно, он не мог смириться с мыслью быть рядом со мной дольше, чем это требовалось, чтобы убедиться, что я не умру.

Серьга выпала из его пальцев и сверкнула, отскочив от мраморного пола, прежде чем закатиться под кровать. Моя боль исчезла в темноте, где лежали монстры детства, оставив холод распространяться внутри, как паутина мороза.

Я прикрыла одеялом обнаженную грудь и села на кровати. Темный взгляд Ронана поднялся на меня. Он не выглядел усталым, но что-то подсказывало, что он привык к бессонным ночам.

— Кирилл приходил проверить тебя, — сказал он. — Ты все проспала.

Тот факт, что он послал за доктором, показался мне немного интересным — не более того. Нигде не видя своей одежды, я завернулась в одеяло и встала.

— Тебе не нужно было снова беспокоить его, но спасибо.

— Спасибо, — сухо повторил он, словно не мог решить, раздражены ли его слова или просто не понимают их.

— Spasibo.[104]

Я перевела ему по-русски и побрела к двери, черное одеяло волочилось за мной, как девушка в девственном трауре.

— Я знаю, что ты, блядь, сказала, — проскрежетал он. — И я не говорил, что ты можешь уйти.

Я послушно остановилась в дверях и повернулась к нему, радуясь ощущению онемения внутри. Ронан мог бы прямо сейчас передвинуть меня, как одну из кукол Юлии, а я бы не почувствовала ничего. Моя уступчивость была тем, чего он хотел все это время, но по жесткому блеску в его глазах, казалось, он все еще не был счастлив.

Когда он встал и направился ко мне, я перевела взгляд в угол комнаты — в основном потому, что взгляд на него потряс мое внутреннее самообладание. Как брызги краски на белом холсте.

— Как ты себя чувствуешь?

— Голодной, — просто ответила я.

Ронан издал нетерпеливый звук, теперь стоя протянув руку, он потребовал:

— Твои глаза, Мила.

Я перевела взгляд на него, но смотрела сквозь. Его внимание согрело мое лицо, раздражение в воздухе усиливалось с каждым тиком тишины. Затем он протянул руку и провел большим пальцем по моей щеке.

— И никаких слез по мне сегодня утром?

— Ты хочешь моих слез?

По моему тону было ясно, что я сделаю это, если он попросит.

Он стиснул зубы. Сердитый звук вырвался из его горла, затем он оттолкнул мое лицо и повернулся ко мне спиной.

— Теперь я могу идти?

Он покачал головой и процедил сквозь зубы:

— Можешь.

Прежде чем захлопнуть за собой дверь ванной.

В дверях спальни я столкнулась с Юлей. Она протянула мне стакан воды и две таблетки ибупрофена. Когда я бросила таблетки в рот и проглотила их, мне показалось, что я заметила проблеск мягкости в ее взгляде. Хотя он исчез вместе с поджатыми губами и следующими словами, слетевшими с губ.

— Если она осквернит себя грехом, то будет сожжена на костре.

Затем выхватила стакан из моей руки, прошмыгнула мимо меня и направилась по коридору, напевая себе под нос.

Я действительно жила здесь своей мечтой. Без сомнения, в следующем сезоне Пленная Барби появится в магазинах.

Приняв горячий душ, я отправилась в столовую позавтракать. Совершенно не обращая внимания на мое присутствие, близняшка Кайли накрывал на стол в перерывах между переписками и деликатным хихиканьем. Только когда я налила себе чашку чая, она остановилась, чтобы рассмотреть меня, как бактерии под микроскопом.

— Говорят, ты Михайлова, — очень медленно проговорила она.

Меньше всего мне хотелось вести светскую беседу, но мои манеры заставили ответить.

— Они правы.

— А еще говорят, что ты ведьма.

Я смогла лишь слегка улыбнуться.

— Ты на неё не похожа. — Ее равнодушный взгляд скользнул вниз по моим мокрым волосам и футболке. — Или как заключённая.

— Я думаю, они бывают разных форм и обличий.

Я не была уверена, говорим ли мы сейчас о ведьме или пленнице, хотя предполагала, что это утверждение сработало для обоих.

— Ты кажешься… — она нахмурилась, словно ей пришлось выдавить из себя это слово. — Милой. Но что они говорят? — она задумчиво постучала пальцами по губам, потом ее глаза загорелись. — Кровь прольется.

Ее волнение, используя это выражение, разбавило оскорбление. Очевидно, до нее дошли слухи о моей маме. Или о моем отце. Я догадалась, что у меня много плохой крови с обеих сторон, но было ясно, что она говорила о первой, когда ее взгляд скользнул к засосу на моей шее, и она промурлыкала:

— Хотя, кажется, ты уже пошла по этому пути.

Кайли была полной занудой. Я ничего не ответила и добавила немного сахара в чай, что, казалось, разозлило ее.

— Ты должна знать, что на самом деле он не хочет тебя.

Зерно горечи проникло в мою грудь. Должно быть, миссия каждого разрушить мое приятное состояние депрессии этим утром.

— Не то чтобы это тебя касалось, — вежливо ответила я, — Но да, я все прекрасно понимаю.

Ронан появился в дверном проеме, одетый в Givenchy, и по намеку на насилие в его взгляде, он услышал разговор. Ну и подслушиватель.

Он сел на свое место, как и в любое другое утро. Я снова была невидима для Кайли, когда она полностью сосредоточилась на Ронане и занялась его обустройством. Не могло быть более очевидным, что она ждала, чтобы сделать это, пока он не пришёл. И действительно, сколько вилок ему нужно? Я намазала маслом кусок тоста и проигнорировала сцену, пока она говорила с ним по-русски.

— Чай. Тогда убирайся к чертовой матери из моего дома.

Мой нож для масла дрогнул на долю секунды. Это «Ты уволена!» может посоперничать с «Учеником».[105]Кайли бросила на меня враждебный взгляд, словно это была моя вина, быстро налила Ронану чаю и выбежала из комнаты.

— Ты серьезно позволяешь людям так с тобой разговаривать? — прорычал Ронан, его сердитый взгляд был направлен на меня.

Я старалась не смотреть на него, как на Медузу.

— Например, как?

— Не играй со мной в игры, — его гнев раздражал мою кожу. — Она практически назвала тебя шлюхой.

Тот факт, что он вел себя так, словно ему не все равно, накрыл меня зудящей волной разочарования, но если бы я не сдержала все свои чувства, я боялась, что взорвусь, как Хиросима.

— Тебе нравится называть меня шлюхой, — равнодушно ответила я. — И ты сказал мне, чтобы я не покровительствовала твоему персоналу. Я просто делала то, что ты мне сказал.

С рычанием он схватил мое лицо и повернул его к себе. Я не сопротивлялась, но и не хотела встречаться с ним взглядом. Зрительный контакт превращал меня в камень, а затем в трещину прямо посередине.

— Если ты пытаешься угодить мне прямо сейчас, то делаешь все неправильно.

— Просто скажи мне, что бы ты хотел, чтобы я сделала в таких ситуациях, и обещаю, что в следующий раз сделаю лучше.

— Ты можешь начать с того, что не будешь притворяться, будто тебе насрать.

Когда он грубо отпустил меня, я быстро вернулась к своей тарелке. Я знала, что он говорил о прошлой ночи, но прикинулась дурочкой.

— Меня не волнует, что твой персонал думает обо мне.

— Клянусь Богом, Мила.

Он выхватил вилку из моей руки и положил ее рядом со всеми пятью своими.

Перебирая множество блюд на столе, я спросила:

— У тебя есть арахисовое масло? Я предпочитаю арахисовое масло на тосте.

— Ты не будешь есть, пока мы не поговорим о вчерашней ночи.

Нет. Я не хочу этого разговора. Одна только эта мысль взбудоражила мое самообладание и раздула эмоционального демона в груди, который схватил меня за горло. Я не дам этому человеку больше ни слезинки.

Его телефон зазвонил, и пока он вытаскивал его из кармана и нажимал игнорировать, я наклонила тарелку, чтобы заглянуть внутрь, нахмурившись при виде меда.

— Почему бы нам просто не устроить вечеринку и не раздавить пчел на завтрак?

— Хватит. Чертов. Блюд.

Он был близок к тому, чтобы снова вышвырнуть меня с собаками.

— Я не люблю сухие тосты, — сказала я, продолжая изучать. — Серьезно, без арахисового масла? У тебя есть бюджет или что-то в этом роде?

Одним спокойным движением руки весь двенадцатиместный стол накренился на бок, сметая стулья на своем пути. Тарелки и столовое серебро заскользили по дереву и застучали по мраморному полу. Грохот сотряс мои кости, смывая онемение внутри меня горячей волной негодования.

Вот и закончился мой завтрак.

Мой пылающий взгляд скользнул к Ронану, чтобы увидеть, что у него хватило наглости откинуться на спинку трона и поправить пиджак.

— Мне кажется, ты затаила обиду, kotyonok. Теперь ты уже не такая альтруистка, не так ли?

Жар лавиной обрушился на мое тело.

— Ты тот, кто говорит, — огрызнулась я и вскочила на ноги. — Единственная причина, по которой я здесь, заключается в том, что ты зол на моего отца.

— Сядь на хрен.

— Ты сядь!

Он даже не встал. Он сидел совершенно невозмутимый, будто только что не разрушил комнату и мое хорошее настроение.

Постукивая пальцем по подлокотнику, он мрачно произнёс:

— Твой отец последняя причина, по которой ты все еще здесь.

Я была слишком неуравновешенна, чтобы понять, что он имел в виду. Замешательство только разожгло в нем еще больше гнева.

— Тебе не следовало увольнять Кайли, — холодно сказала я ему. — Она оценит твою уклончивость и персиковые смайлики больше, чем я когда-либо.

— Она сука и манипулятор. И мне не понравилось, как она с тобой разговаривала.

— Пожалуйста, — сказала я, отворачиваясь от него. — То, что она сказала, было менее оскорбительно, чем то, что ты говорил мне.

— Хочешь, чтобы я извинился и за это тоже?

Я повернулась к нему лицом.

— Я хочу, чтобы ты меня отпустил!

Моя грудь тяжело вздымалась в наступившей тишине. Слишком поздно я поняла, что смотрю ему в глаза, в голубые и непоколебимые. Я почувствовала, что превращаюсь в камень. Трещины пронизывали мою решимость, раскалывая гнев и затопляя густые эмоции, которых я не хотела. Боль вернулась в мою грудь так сильно, что слезы прожгли себе путь на поверхность.

Я повернулась, чтобы уйти от него через лабиринт стульев, но не дошла до двери. Он схватил меня за запястье и прижал спиной к опрокинутому столу, прежде чем уперся руками в обе стороны, заперев меня. Судя по напряжению в его плечах, он сыт мной по горло.

— Я не сожалею о многих вещах, kotyonok, но я сожалею, что сделал прошлой ночью.

— Потому что ты почти лишился своего залога, — бесстрастно ответила я.

— Нет, — резко ответил он. — Потому что ты могла умереть.

Мне так хотелось верить ему, что меня прошиб холодный пот, но его голос был таким тяжелым, что легкие боролись за дозу кислорода. Мне нужен воздух, хотя, когда я попыталась убежать, он меня не отпустил. Ни из комнаты, ни из дома, ни из своей жизни. Его хватка на моей талии была как гранит, твердый, но гладкий на ощупь. Тщетно я боролась, даже когда его запах — такой грубый и убедительный — достиг моего сердца, убеждая, что последнее, чего я хочу, это чтобы он отпустил меня.

— Скажи мне, чего ты на самом деле хочешь от меня, kotyonok. Ты можешь это получить. Что угодно, кроме твоей свободы.

Какая-то часть меня хотела сказать, что мне больше ничего от него не нужно, но это была ложь. Казалось, я не смогу заставить себя произнести эти слова даже ради спасения собственной души. Это уже принадлежало ему.

— Ты хочешь свести счеты и пристрелить меня по-настоящему? — он отстранился и вложил холодный металл мне в ладонь. — Давай. На этот раз он полностью заряжен.

Только вес пистолета сломал плотину внутри меня, посылая горячие слезы по щекам. Я судорожно вздохнула и покачала головой, позволив пистолету упасть на пол.

— Это не то, чего я хочу.

— Сундук с фальшивыми бриллиантами?

Он вытер слезу большим пальцем, и ласка вырвала честность из моего горла.

— Я хочу, чтобы ты заботился… — слова так густо и непрошено осели в комнате, что у меня зазвенело в ушах.

Стало так тихо, что можно было услышать, как упала булавка. Или серьга в форме сердца.

Рука Ронана ушла с моего лица, и с резким звуком он оттолкнул меня.

— Ты такая головная боль, ты это знаешь?

Его реакция ударила меня в грудь. Я была головной болью? Это он был таким горячим и таким холодным, что меня хлестало кнутом. Возможно, я снова поставлю себя в неловкое положение, но в конце концов пожалею, что не сказала ему правду. Я бы пожалела, что вела себя так, будто мне все равно. Теперь он знал, и, очевидно, он не имел в виду, что я могу получить «что угодно» своим взглядом отвращения. Это действительно дерьмовый день.

— Тогда, пожалуй, я возьму фальшивые бриллианты, — пробормотала я и направилась к двери.

— Я кормлю свою вегаг пленницу, — прорычал он.

Сила его голоса заставила меня замолчать.

— Она целыми днями занимается йогой и играет во дворе, а по вечерам читает классику у камина.

Его сардоническому тону недоставало юмора.

Я не могла решить, оскорбляет ли он меня или показывает, что ему не все равно на свой извращенный лад. Я хотела услышать больше, но все, что я могла сделать, это обернуться и обвинить:

— Ты шпионил за мной.

— Тише. Это мой монолог.

Я закрыла рот.

— Держать тебя здесь это пощечина моим людям, но, похоже, мне на это плевать. Чем дольше я откладываю месть, тем ближе подхожу к новой войне с твоим отцом. И мне на это тоже плевать.

Мое горло сжалось при мысли, что я являюсь источником такого рода насилия. Я понятия не имела, что мое присутствие здесь вызвало столько проблем.

Его глаза сузились.

— Ты нажмешь на курок, и я не смогу оставить тебя на холоде даже на пятнадцать гребаных минут. Так скажи мне, Мила, кому здесь не все равно?

Слова заползли мне под кожу, обвились вокруг сердца, как колючая проволока, и усилили реакцию бегства или борьбы в моих мышцах. Я боролась с желанием убежать, даже когда он сделал шаг ко мне, в его глазах отразилась ярость.

— Ты улетишь домой, не сказав мне ни слова, не так ли?

Я судорожно сглотнула. Он знал, что я собиралась улететь после ночи, проведенной с ним в моем гостиничном номере. По какой-то причине от осознания этого у меня сжалось сердце от чувства вины. Ронан подошел ближе. Его враждебность обернулась вокруг моего тела, когда его пальцы схватили мое лицо, заставляя прерывисто выдохнуть.

— Неужели меня так легко оставить, kotyonok?

У меня перехватило дыхание от гневной уязвимости, которую он позволил мне увидеть. Хуже всего было то, что я разделяла его — страх быть брошенной, быть недостаточно хорошей. Эта его слабость скрутила мне грудь. Это заставило меня навсегда изменить свое мнение о нем. Я никогда больше не увижу в нем монстра, каким я когда-то считала его, но из голодного, обиженного мальчика, худшая часть человечества превратилась в бессердечного человека.

На сердце у меня было так тяжело, что я обхватила его лицо руками и прижалась губами к его шраму. Мягкое движение контрастировало с его грубой хваткой, удерживающей меня на месте. Он напрягся, будто не был уверен в том, что я делаю; будто никогда в жизни к нему так не прикасались; будто он ожидал, что боль придет раньше. Его простая реакция погубила меня.

— Ты хотел моих страданий, но я даю тебе свое прощение, — выдохнула я хриплым голосом. — Когда ты меня отпустишь, я не сдам тебя, хотя должна. Я не могу быть тем человеком, который отправит тебя обратно в тюрьму… — я прерывисто вздохнула. — Я уйду, когда все это закончится, и не буду оглядываться назад, хотя и не потому, что ненавижу тебя, а потому, что не хочу. Даже самую малость…

Слова на мгновение застыли вокруг нас, прежде чем он сухо сказал:

— Мне это очень напоминает фильмы Николаса Спаркса, kotyonok. Я просто хотел убедить тебя позволить мне трахнуть тебя снова.

— Я эмоциональная дура, — ответила я. — Получи, распишись.

Он грубо усмехнулся. Когда мой большой палец коснулся его шрама, он сильно прикусил его между прямыми белыми зубами. Я зашипела от боли и с яростью вытащила его.

— Я грубый ублюдок, — ответил он. — Смирись с этим. — его взгляд стал беспокойным. — Если ты хочешь сдать меня, так тому и быть. Я бы вернулся в тюрьму за тебя, kotyonok, но когда я выйду, между нами будет океан.

Я вдруг даже представить себе не могла, как вернусь к причалам Майами, к Картеру и одиноким звукам Атлантики. Какая-то тяжесть сдавила мне грудь, вынудив сорваться с губ.

— Но почему?

Его пальцы сжались на моих щеках, голос потемнел.

— Ты даже не представляешь, что обрушишь на Москву после стольких лет безбрачия.

Когда он произнес эти слова, горячая волна ревности испарила все остальные эмоции. Мысль о том, что он будет с другими девушками, ударила меня в живот. Все мое тело восставало против этой идеи. Мне вдруг захотелось запечатлеть себя в нем, чтобы он запомнил меня навсегда, невзирая на последствия.

Я схватила его за волосы и притянула его рот к своему, скользнув языком между его губ. Он зашипел и приподнял меня, чтобы я могла обхватить ногами его бедра. Я никогда не чувствовала себя такой маленькой, такой женственной и полноценной. Я вдруг поняла, что никогда больше не почувствую этого; никогда не буду так хорошо подходить к кому-то другому; никогда не встречу другого такого человека.

С тем же успехом я могу наслаждаться счастьем, пока оно длится.

Он прижал меня спиной к перевернутому столу и лизнул в небо. От его вкуса и жара его тела внутри меня разгорелся огонь, обжигающий меня изнутри. Я напевала ему в губы, умирая от желания большего — от всего, что у него было. Двигаясь об него и не найдя нужного трения, я издала разочарованный звук.

— Трахни меня, — выдохнула я, дергая его за пряжку ремня.

Он застонал и отстранился.

— Не здесь.

— Здесь, — взмолилась я, снова сокращая расстояние и покусывая его нижнюю губу. — Как ты хочешь. Пожалуйста.

— Nyet.

Он попытался спустить меня вниз по своему телу, но мои ноги сжались вокруг него. Я ощущала, как он тверд, и наслаждалась его реакцией, пока он не схватил меня и не дернул голову назад.

— Не искушай меня, kotyonok, — проворчал он. — Я не настолько благороден, чтобы отказаться от предложения.

— Тогда не нужно.

Секунду он наблюдал за мной.

— Иисус. — с расстроенным звуком, будто ему было больно, он отпустил мои волосы. — У меня Стокгольмский синдром.

Я подавила улыбку.

— Ммм, — согласилась я и присосалась к его шее. — Теперь тебе придется иметь дело с побочными эффектами.

Я притянула свой рот к его, и после секундного поцелуя его тепловатых губ, он поцеловал меня в ответ, скользя своим языком по моему. Пустая боль пульсировала между моих ног, и я прижалась к нему.

— Я нуждаюсь в этом, — взмолилась я.

Он остановил мои движения.

— Ты получишь это в моей комнате, куда не так просто войти.

— Тогда отведи меня в свою комнату… пожалуйста.

Прозвучало одно из его «блядь», и я поцеловала его в губы, затем скользнула ртом вниз по его шее, посасывая и покусывая везде, куда могла дотянуться. Дьявол отнес меня в свою спальню, и тот факт, что я была здесь против своей воли, больше не имел значения, когда я знала, что он заполнит пустоту внутри меня.

По крайней мере, одним способом.

Глава 40

Мила

Phosphenes — цвета или «звезды», которые человек видит при трении глаз.

Ронан бросил меня на свою кровать с такой высоты, что я подпрыгнула и он повалился на меня сверху. Грубо, губы и зубы пробежали по моему горлу, заставляя вздохнуть. Даже опираясь на руки, он был тяжелым. Вес был идеальным, но таким всепоглощающим, что мимолетная мысль о самосохранении всплыла на поверхность. Хотя вся неуверенность забылась, когда он задрал мое платье до талии, прижался лицом к ногам и вдохнул.

— Блядь, kotyonok.

Он оттянул мои стринги в сторону и скользнул языком внутрь. Я застонала, бедра выгнулись, а рука обрела опору в его волосах. Ноги раздвинулись еще больше, когда он лизнул клитор, и дрожь пробежалась по мне.

— Боже, да, — выдохнула я.

Мои пальцы сжались его волосы, удерживая его прямо там, но он сбросил мою хватку, прежде чем направить свой рот обратно к моему входу. Я издала звук разочарования, который перешел в стон, когда он завладел мной своим языком.

Он отстранился, стянул с моих ног стринги и бросил ткань на пол. Взгляд его потемнел, он секунду смотрел на мою киску, прежде чем прижаться лицом к бедрам с мужским звуком удовлетворения, от которого мое тело покрылось мурашками. Когда он втянул мой клитор в рот, глаза закатились.

— Кто-нибудь еще делал это с тобой? — прохрипел он.

Едва понимая смысл сказанного, я покачала головой.

Он издал довольный звук и вошёл в меня двумя пальцами.

— А это?

Тяжело дыша, я покачивала бедрами, прижимаясь к его руке, но он отказывался давать мне какое-либо движение.

— А это? — грубо повторил он.

Я никогда не предполагала, что Дьявол станет инициатором разговора во время секса. Хотя это был не Русский вор между моих ног; это человек, который украл мое дыхание и девственность — и, возможно, сердце. Зная, что не получу желаемого, пока не отвечу, я кивнула.

— Сколько мужчин входили своими пальцами в тебя? — прорычал он.

Тяжело вздохнув, я спросила:

— Со сколькими девушками ты этим занимался?

Вопрос ему не понравился. Лицемер.

— Мы говорим не обо мне.

— Почему мы вообще говорим?

— Потому что это мое тело, и мне нужно знать, кто с ним имел дело.

Его пальцы все еще находились внутри меня, и это серьезно отвлекало.

— Мы можем поговорить об этом позже?

— Nyet. Сколько их было?

Я застонала от разочарования, а затем назвала случайное число.

— Семнадцать.

— Malen’kaya lgunishka…[106] — глаза его сузились. — Семнадцать, и ни один не смог довести тебя до оргазма?

— Сколько девушек у тебя было? — рявкнула я. — Уверена, что я должна заниматься сексом каждый день в течение десяти лет, чтобы соответствовать твоему числу.

Он улыбнулся.

— Три тысячи шестьсот пятьдесят два это сумма, на которую я мог бы только надеяться, если учесть високосные дни. Если нет, то минус два, и у меня будет шанс получше.

Он что, только что подсчитал в уме? Боже, это… горячо.

— Я верю в тебя, — сказала я ему. — Но будь осторожен. Одна из них может в конечном итоге что-то значить для тебя.

Слова жгли язык, как кислота.

Секунду он наблюдал за мной.

— Ya dumayu uzhe slishkom pozdno dlya etogo.[107]

Я не знала, что он сказал, но от значения его голоса у меня перехватило горло. Слова казались… странно трогательными в некотором смысле — даже когда он манипулировал мной, подчиняя с помощью сексуальных пыток.

Я не хотела рассказывать ему о своем прошлом. Не хотела думать о Картере и еще об одном человеке, которому позволила добраться до третьей базы. Мила Причал и Мила, лежащая в постели Дьявола, были настолько разными, что я боялась, что если представлю их друг другу, все вокруг меня пойдет прахом.

После тяжелого мгновения зрительного контакта, он вышел и двинулся вверх по моему телу.

— Мне нужно знать, kotyonok.

Он нежно прижался своими губами к моим, и я вздохнула ему в рот, пробуя себя на его языке. Когда он отстранился, я схватила его за волосы и попыталась оттащить назад, но он поймал мои запястья и приковал их к матрасу по обе стороны от головы. Его взгляд внезапно стал серьезным.

— Мне нужно знать все. Кто тебя целовал. Чем ты моешь голову. Сколько облизываний нужно, чтобы добраться до центра пика. — его взгляд стал жестким. — И если мне придется снова связать тебя, чтобы получить ответы, я это сделаю.

Должно было иметь значение, что он просто угрожал удержать меня, но это не имело значения. Мое сердце любило все, что он говорил, и таяло в груди, как шоколад. Было невозможно отказать Ронану, когда он показал свою полусладкую сторону. И я действительно не хотела снова быть связанной.

— Ты первый, — сказала я, задыхаясь.

Судя по его невозмутимому выражению лица, я не думала, что он действительно потакает мне, поэтому была удивлена, когда он произнёс:

— Что ты хочешь знать?

Ох, многое. Хотя теперь мне дали зеленый свет на мои вопросы, все они ускользнули от меня. Было трудно думать, когда он был на мне, его рот так близко к моему. Если он хотел покопаться в моей крошечной сексуальной истории, он должен был быть таким же прозрачным.

— Сколько девушек у тебя было?

— Понятия не имею, но могу сказать тебе, скольких я попробовал на вкус.

— И скольких?

— Четырёх.

Ой, это число намного меньше, чем я предполагала. Но все равно на три больше, чем хотелось бы думать. Я закусила губу, удивляясь, почему он не делает этого часто.

— Тебе это не нравится?

Улыбка коснулась его губ, когда он поцеловал впадинку за моим ухом.

— Мне просто нравится это.

Я вздрогнула.

— Тогда почему только четыре девушки?

— Потому что это напоминает мне о дерьме, о котором я предпочел бы не думать.

Моя грудь внезапно наполнилась беспокойством. Его поза была расслабленной и неподвижной, когда он провел губами вниз по моей шее, посасывая достаточно сильно, чтобы оставить еще один засос, но мое воображение вращалось с холодной реальностью, которую я с трудом переваривала.

— Ты не должен говорить мне… но мой разум думает о худшем прямо сейчас.

Он усмехнулся мне в горло.

— Наверное, так оно и есть.

Мои мышцы напряглись.

— Ронан…

— Расслабься. Я не подвергался насилию. Не в том смысле по крайней мере.

Я выдохнула, тело расслабилось, но я все еще была слишком взволнована, чтобы наслаждаться его ртом. По небольшой паузе в его позе, он заметил мой дискомфорт и вздохнул.

— Моя мать была наркоманкой, kotyonok. Я не сомневался бы, если бы тоже родился таким. — он скользнул губами по моей лихорадочной точке пульса, будто пытался успокоить меня. — Она трахалась, ради поддержания своей привычки, и обычно была под кайфом, что понятия не имела, чему подвергает своих сыновей. Хуже всего пришлось моему брату. Я только очень хорошо был знаком с местами, которые могут скрыть пятилетнего ребенка.

Все мое тело было холодным, кроме жжения в глазах.

— Твой брат… — я не могла сказать остальное, но мне и не нужно было.

— Da.

— И ты вынужден был…

Смотреть?

— Da.

Боже. Меня сейчас стошнит. Как могла мать так поступить со своим собственным ребенком? Мысль о том, как нелюбимый и напуганный Ронан и его брат, должно быть, чувствовали себя, разрывала мое сердце.

После минутного молчания Ронан отстранился, чтобы увидеть слезы, катящиеся по моим щекам.

— Дерьмо, — тихо выругался он. — Я же сказал, что со мной ничего не случилось.

Я покачала головой, потому что тот факт, что он мог видеть это таким образом и быть настолько индифферентным к этому, говорил мне, что он прошел через вещи, которые никто никогда не должен был проходить.

По моим губам скатилась слеза. Он слизнул ее и поцеловал меня, медленно и настойчиво, пока я не нашла в себе силы ответить ему тем же. То напряжение исчезло под давлением его рта, и образовалось ядро тепла.

Он прервал поцелуй.

— Твоя очередь.

Что?

Ох, точно. Его вопрос.

— Гм… два, — неуверенно ответила я. — Двое прикасались ко мне… там.

Он издал грубый звук.

— Dvoye mertvetsov.[108]

Я нахмурилась.

— Я не собираюсь говорить тебе о вещах, если ты планируешь убить людей из-за этого.

Его глаза потемнели.

— Один из них был Иван?

— Нет.

Взгляд его стал холодным.

— Хорошо. Они могут жить.

— Как благородно с твоей стороны, — сухо отозвалась я.

— Продолжай.

После минутного раздумья я продолжила:

— Пять мужчин целовали меня. Когда меня не взяли в плен, я мыла голову Pacifica. И мне требуется триста восемьдесят восемь облизываний, чтобы добраться до пика.

Он рассмеялся над тем, что я знаю ответ на этот вопрос.

— Блядь.

Это единственное слово не говорило ничего и все сразу.

— Теперь твоё любопытство удовлетворено? — спросила я.

Его глаза вспыхнули, затем он отпустил мои запястья и провел большим пальцем по моим губам.

— Nyet.

Его прикосновение обжигало и наполняло меня жаром. У меня перехватило дыхание. Грудь горела. Я плавала на дне бассейна, кудрявые волосы светились. И мне уже было все равно, утону я или нет.

— А теперь ты меня трахнешь? — спросила я.

Он укусил меня за горло и прорычал:

— Da.

Возможно, Дьявол украл у меня дыхание.

Но я отдала ему свое сердце.

* * *

Пот струился ручьями по моей спине, мои длинные волосы были влажными и прилипли к коже, а мускулы были желеобразными и гибкими, когда Ронан заставил меня пройти через все сексуальные позы, известные человечеству. К этому времени мы уже использовали бы три презерватива — если бы ими пользовались. Не то чтобы я не старалась его поощрять.

— Подожди, — выдохнула я почти два часа назад, прежде чем Ронан вошел в меня. — Презерватив.

— У тебя внутриматочная спираль.

— Презервативы нужны не только для контроля рождаемости.

— Я уже был внутри тебя без защиты. Если у меня что-то есть, то и у тебя тоже.

— Это утешает.

Он грубо усмехнулся.

— Я чист, kotyonok.

А потом он… он заполнил меня так идеально, что глаза закатились, а мозг отключился.

Теперь я лежала на спине, закинув ноги ему на плечи, а он трахал меня так сильно, что я почувствовала бы его на следующей неделе. Мои стоны вырывались с каждым толчком, ногти впивались в его толстые бедра. Он был менее человечен и больше походил на Дьявола, когда занимался сексом. Казалось, у него имелась бесконечная выносливость и преступная целеустремленность, словно он брал что-то, чего не должен был брать, но наслаждался каждым мгновением этого.

Он замедлился и проскрежетал:

— На чем мы остановились?

Издав мучительный стон, я уронила голову на матрас.

— Нет… я не могу. Только не снова.

Он сбросил мои ноги со своих плеч, опустился на меня сверху и укусил за шею.

— Я думаю, что можешь.

Вздохнув, я повернула голову, давая ему больше доступа.

— Разве тебе не надо на работу?

Я почувствовала его улыбку.

— Прямо сейчас мне платят за то, чтобы я тебя трахал.

— Как зарплату?

Он усмехнулся.

— Da.

Звук его смеха проделал такие тяжелые вещи в моей груди, что я повернула голову и поймала его губы своими. Он застонал мне в рот и медленно взял меня. Мои пальцы скользнули вниз по его спине, обезумев от ощущения его тела. Я не думала, что когда-нибудь получу достаточно — независимо от того, как сильно я касалась его или как близко он был.

— На каком по счету мы, kotyonok? — спросил он у моих губ.

— На четвёртом, — неохотно ответила я. Он заставлял меня считать каждый оргазм, который он мне дарил, и я знала, что не переживу еще один. — Я девственница. Я больше не выдержу.

— Ты больше не девственница. У меня было доказательство этого на всем моем члене.

Кто сказал, что романтика умерла?

Он пососал мою нижнюю губу и отпустил ее, скрипнув зубами.

— Ты неделями отказывала мне в этой киске. У меня есть время наверстать упущенное.

— Я слишком молода, чтобы умереть, — простонала я. — Мне всего двадцать.

Он замер, затем мрачно-насмешливый взгляд встретился с моим.

— Блядь. Я и забыл, сколько тебе. Я действительно не нуждаюсь в напоминании прямо сейчас.

— Тебя это беспокоит? — я спросила, мои ногти прошлись по всей длине его спины.

Его глаза опустились до полуприкрытых век.

— Недостаточно.

Он подчеркнул это заявление глубоким толчком, который заставил меня застонать. Грубая ладонь нашла мою грудь и сжала ее. Я обхватила ногами его бедра и вздохнула, когда он втянул сосок в рот. Было так легко забыть обо всем, когда он был внутри меня. Но я хотела быть больше, чем просто еще одной девушкой в его постели. Я хотела узнать его изнутри и снаружи.

Потому что он намного больше, чем один оттенок черного или белого.

— Ты был таким в двадцать? — спросила я.

Эти слова не должны были иметь смысла — не имели бы смысла ни для кого другого — но Ронану потребовалась всего пара секунд, чтобы понять, что я имею в виду.

— Nyet.

Я вздрогнула от темноты и правды в его голосе. Если бы ему сейчас было двадцать, все сложилось бы по-другому. У меня никогда не было проблем с его возрастом, но теперь я оценила его опыт еще больше.

Его рот путешествовал вниз по моей шее, оставляя горячий, влажный след, в то время как он неторопливо трахал меня, будто у него была целая неделя, чтобы заниматься этим.

Я попыталась моргнуть сквозь пелену удовольствия.

— Ты тогда был в тюрьме?

— Нет. Меня освободили, когда мне было восемнадцать.

— Когда ты попал туда?

— В четырнадцать.

— А что ты мог сделать в четырнадцать? — спросила я в ужасе.

Он улыбнулся, уткнувшись мне в горло.

— Я отрезал член политика и засунул его ему в глотку.

Я судорожно сглотнула. Мне действительно не следовало задавать этот вопрос.

Мое тело должно быть подготовлено и готово бежать в горы после его ответа. Но я уже знала, что Ронан не был прекрасным принцем. Каким-то образом я также знала, что человек, которого он убил, заслужил это, а возможно, и больше.

Обхватив меня обеими руками, он приподнялся, чтобы видеть мои глаза.

— Что? Никаких комментариев по поводу моей почерневшей души?

Я задержала взгляд на мгновение, прежде чем мягко ответить:

— Нет.

Он не выглядел довольным моим ответом.

— Ты действительно не должна позволять мне трахать тебя.

Я поняла, что он действительно чувствует себя виноватым за то, что взял то, чего, по его мнению, не заслуживал. Чем больше он говорил, тем сильнее я падала. Я должна была бы закрыть рот и позволить ему заставить меня испытать еще один оргазм, но мне вдруг захотелось дать ему то, что я никогда не давала никому другому: правду.

— Я всегда знала, понимаешь… я всегда знала, каким человеком был мой отец. — у меня сжало горло. — Он убил кого-то — девушку — когда я была маленькой. Я видела, как она лежала в собственной крови. И я заставила себя забыть, потому что не хотела в это верить. Но я никогда по-настоящему не забывала; я просто научилась лгать самой себе. Я не ангел, как называет меня папа… — по щеке скатилась слеза. — Я даже не хороший человек.

— Kotyonok… — усмехнулся Ронан. — Мой член внутри тебя, а ты плачешь по своему отцу.

Это прозвучало немного глупо, когда он так сказал.

— Я просто…

— Я знаю, что ты пытаешься сделать. И это очень мило. Но между тобой и мной все еще есть большая разница. — татуировки морских звезд на его плечах блестели черным в солнечном свете. — Ты никогда не попросишь у меня больше, чем я могу дать. — темнота затуманила его глаза, и его рука схватила меня за горло, большим пальцем проведя по засосу, который он поставил. — Я уже взял все, что ты можешь дать. — я выдержала его взгляд, мое сердце, как таран, колотилось о стену моей груди. — А теперь я возьму еще немного.

Глава 41

Мила

Tacenda — вещи, которые лучше оставить недосказанными.

Мое дыхание все еще было неровным. Ронан только что скатился с меня. От этого простого действия у меня похолодело внутри, и, чтобы отвлечься от тяжелого чувства, мне нужно было либо уйти, либо завязать разговор. Я выбрала последнее.

— Что, ты сказал мне, что ты делал по работе в тот вечер, когда я спросила?

— Я подробно рассказал о своем бизнесе по трубам, — лениво ответил он.

Я моргнула.

— Ты ведь шутишь, правда?

— Nyet, — усмехнулся он и провел рукой по волосам. — Никогда не думал, что девушка набросится на меня после того, как я сказал ей, что зарабатываю минимальную зарплату.

Румянец залил мои и без того раскрасневшиеся щеки — даже сейчас, когда я лежала обнаженная рядом с Дьяволом.

— Я тебя не расслышала.

— Теперь я это знаю. Ты была слишком занята, набираясь храбрости, чтобы растерзать меня.

— Я не растерзала тебя, — нахмурилась я. — Это такое агрессивное слово.

Он рассмеялся.

— Ты была такой милой всю ночь. Я не ожидал, что в конце ты будешь практически умолять меня трахнуть тебя в общественном коридоре. — затем он задумчиво добавил: — Я почти сделал это.

Вот почему он так внезапно оттолкнул меня. Мне нравилось сознавать, что я произвожу на него такое впечатление, хотя он должен был презирать меня из-за того, кем был мой отец.

Я повернулась к нему лицом и оперлась на локоть.

— Неужели ты думал, что я поверю, что ты чистильщик труб?

— Не знаю, — протянул он, переводя свой веселый взгляд на меня. — Ты смотрела на меня, как на Бога. Думаю, ты поверила бы всему, что я сказал, — в том числе и тому, что я чищу трубы.

Существовала дюжина причин, по которым он никогда не сойдет за чернорабочего — его очевидное богатство номер один. Хотя то, как я решила подтвердить, что не поверила бы его лжи, было закатить глаза и сказать:

— Нет никакого шанса, что ты поместишься в дымоход.

Он громко рассмеялся.

— Приношу свои извинения за недооценку твоих дедуктивных способностей.

Я подавила улыбку.

— Извинения приняты.

Когда я выдержала его темный взгляд, веселье исчезло, и в комнате воцарилась напряженная тишина. Она так тяжело давила на обнаженную кожу и мое сердце, что я вдруг почувствовала потребность в пространстве. Но Ронан снова схватил меня за запястье.

— Куда ты?

— В комнату.

Он выдохнул, слегка запыхавшись.

— Зачем?

— Чтобы принять душ. А потом рыскать вокруг в поисках закуски, так как ты испортил мне завтрак.

— Nyet, — только и сказал он, прежде чем отпустить меня.

— Нет?

— Юля сейчас принесет нам поесть. Ты можешь принять душ в моей ванной.

Я нахмурилась.

— У тебя телепатическая связь с экономкой?

Он улыбнулся, когда его телефон зажужжал на ночном столике.

— К счастью для нее, только технологическая.

Я даже не заметила, как он написал ей. Хотя в этом не было ничего удивительного; вид его обнаженно лежащего здесь отвлекал. Так много сантиметров чистого мужчины. Он был совершенно ущербен, от шрамов до грубых татуировок — его тело было выковано из костей, мышц и огня. Хотелось провести языком по каждой чернильной линии на его теле. Еще одно желание поднялось и горело в моей груди с отчаянным чувством: я хотела назвать его своим.

Я оседлала его бедра и положила руки по обе стороны от его головы, мое дыхание было тяжелым.

— Иногда мне кажется, что ты бессмертен.

На его губах заиграла улыбка.

— Просто дьявольщина.

Я рассеянно коснулась острого кончика его зуба. Это опасная игра: поднести палец ко рту Дьявола, но он лишь осторожно сомкнул зубы на моем большом пальце. Я вытащила палец, провела им по шраму на его губе и была вынуждена мягко произнести:

— Больше, чем это…

Моя грудь была такой тяжелой и легкой одновременно. Затем тяжелое молчание было прервано стуком в дверь. Обнаженная, как в тот день, когда я родилась, я бросила взгляд на звук, когда Ронан сказал:

— Входи.

С паническим шумом я вскочила с кровати и со скоростью света побежала в ванную, тихий смешок Ронана последовал за мной. Он не счел бы это таким уж смешным, если бы Юлия застукала меня здесь за прелюбодеянием с хозяином, и убила бы меня, воткнув булавку в сердце куклы вуду, и лишила бы его лучшего шанса отомстить.

Я захлопнула за собой дверь ванной и прислонилась к ней спиной. Я понятия не имела, что делаю с Ронаном, но что-то в этом чувствовалось правильным.

Конечно, мой разум напомнил мне о многих причинах, по которым я не должна дурачиться с Дьяволом, включая, но не ограничиваясь ими:

✔ Он похитил меня.

✔Он планировал хладнокровно убить моего отца.

✔Он вышвырнул меня спать с собаками только вчера ночью.

Моя совесть пролилась дождем на мой парад.

Чувствуя себя настолько противоречивой, что это съедало меня, я приняла душ, включила кран на полную мощность и встала под струи воды. Пока вода лилась на меня дождем, я думала о многом, но, казалось, совсем ни о чем. Во всяком случае, после этого я точно знала, что никогда не выйду замуж за Картера. Бесстрастный брак не был в моем будущем, и с этим знанием тяжесть спала с моих плеч. Но это не умаляло других тяжелых истин.

Даже учитывая ложь папы, его преступный характер и его отсутствие, я все еще не могла представить себе жизнь без него. Он был моей семьей, моим отцом, человеком, к которому я всегда обращалась за ответами. И когда он обменяет себя, его уже не будет. От этой мысли у меня так сдавило грудь, что я чуть не ушиблась.

Эгоистично, но я так же боялась остаться одна. Я больше не знала, что испытывает ко мне Иван, и понимала, что не могу просить его остаться со мной только потому, что боюсь быть по-настоящему, ужасно одинокой… сигаретный дым и смех мадам Ричи кружились у меня за закрытыми глазами, затуманивая разум запахом гвоздики и разрухи. Я не была уверена, была ли это вода из душа или слезы, бегущие по лицу, когда чья-то рука обняла меня за талию. Я качнулась в контакте, не сопротивляясь, когда Ронан притянул меня к своей груди.

Катастрофа маячила в отдалении, но жар его тела смыл холод внутри меня. Раньше я презирала его размеры и силу, а теперь прижалась к нему, зная, что он не даст мне упасть. Пока.

Ронан прижался лицом к моей шее с тихим стоном.

— Inogda bol’no smotret’ na tebya.[109]

Он не собирался переводить мне это заявление, но в этом и не было необходимости. Я поняла его слова. Иногда больно смотреть не тебя. И теперь я знала, что это была не только вода, стекающая по моим щекам.

Все это время этот человек находился по другую сторону Атлантики.

И возможно… просто, возможно, моя душа всегда знала.

Глава 42

Мила

Nefelibata — тот, кто живет в облаках собственного воображения.

Солнце сияло, отбрасывая яркий блеск за мои закрытые глаза, и баюкало меня в мягком тепле небес. Хотя боль между моих бедер была воплощением самого гарема сатаны.

Я открыла глаза и обнаружила, что лежу одна в постели Дьявола. Уставившись в потолок, воспоминания о вчерашнем вернулись с удвоенной силой.

Не думаю, что Ронан заметил мой мини-таяние в душе — или, может, он заметил, и именно поэтому взял на себя инициативу, чтобы помыть меня. Мои волосы, тело… но не совесть.

Мой мозг работал в обратном направлении, воспоминания возвращались назад с того момента, как я кончила, запрокинув голову под струями душа. Каждый толчок подталкивал меня вверх по стене душа, бедра обвивали его бедра. Тяжелое дыхание и Русские слова. Звезды на его плечах. Звезды в моих глазах.

Я вскочила на ноги, развернулась и поднялась на цыпочки. Он скользнул в меня сзади. Я ударилась лбом о стену, пальцы скользнули вниз по камню. Его рука на моем горле, его губы у моего уха.

— Moya. Vse moya.[110]

Покрытые татуировками пальцы вцепились в стену рядом с моими. Пена, кожа и ворон по имени Никогда Больше. В груди сжималось хрупкое бумажное сердце, зная, что скоро этот человек ускользнет из моих пальцев, как еще одна потерянная Ленора…

Я вернулась в настоящее, раскинув руки на черных простынях, как у снежного ангела, прежде чем меня снова засосало во вчерашний день.

После душа я вновь не смогла найти свою одежду, поэтому порылась в шкафу Ронана и натянула одну из его рубашек. Это было бы таким нормальным, домашним актом, если бы я не чувствовала необходимости проверить ткань на наличие пятен крови, прежде чем надеть ее.

Было время обеда, и от всего этого секса я проголодалась. Я села на кровать и набила пустой желудок едой, которую принесла Юлия, пока Ронан натягивал боксерские трусы и отвечал на звонки. Мазохистска подумала я, что на другой линии Надя. А потом утешила себя тем фактом, что это, вероятно, просто прихвостень, которому Ронан приказал утопить какую-то бедную душу в туалете.

Ронан все еще говорил по телефону, когда его взгляд нашел меня, сидящую со скрещенными ногами на его кровати и смотрящую на него. Придвинувшись ко мне с блеском в глазах, он стащил морковку с моей тарелки и поднес ее ко рту. Я бросила на него сухой взгляд. Если он думал, что так хорошо меня заполучил, что я позволю ему кормить меня с рук, то он был еще более сумасшедшим, чем я думала.

Я укусила его за палец.

Усмехнувшись, он откусил кончик морковки и отошел к окну, продолжая разговор. Его форма тела заслонила свет, тень, которую он отбрасывал. Тень имела крылья, как у чернильного дьявола на спине. Но теперь его темнота казалась теплее солнца.

Покончив с едой, я забеспокоилась, ожидая, когда Ронан закончит свой телефонный разговор, поэтому, естественно, начала нажимать кнопки на стене рядом с тумбочкой. На окне начала опускаться штора. В спешке, чтобы остановить это и не показать свою незрелость, когда дело дошло до кнопок, я нажала их все. Вспыхнули огни и зазвучала музыка. Шкафчик в стене открылся, и на нем появился телевизор с плоским экраном. Затем люстра закрутилась, как дискошар, и на стенах засверкали драгоценные капли слез.

Ситуация быстро обострилась…

Раскаиваясь, я бросила взгляд на Ронана, в то время как огни романтически сверкали, жалюзи были беспорядочно закрыты, а джаз играл из скрытых динамиков. Я закусила губу, сдерживая смех:

— Упс.

Серьезное выражение лица Ронана, как будто я только что прервала очень важное заседание совета директоров, только позабавило меня еще больше. Он вернул комнату в ее спокойное состояние, и я больше не могла сдерживаться.

— Я и понятия не имела, что у тебя есть такая романтическая сторона.

Его губы приподнялись.

— Весь этот джаз шёл вместе с домом.

Я рассмеялась над двусмысленностью слова «джаз».

— Я должна была знать. Кнопка люстры была пыльной. — откинув голову на подголовник, я сказала: — Надеюсь, я не помешала твоим планам навсегда разрушить идею мира во всем мире.

Я завизжала, как девчонка, когда он схватил меня за лодыжку и потянул вниз по кровати.

— Я думаю, что это был именно твой план, — возразил он, обхватив обеими руками мою голову. — Или я тебе наскучил?

Я дрожала под его близостью, тепло его тела проникало под кожу. Когда я облизнула губы в предвкушении, его взгляд проследил за этим движением. Затаив дыхание, я кивнула. Потом его губы коснулись моих — так нежно, что у меня заныло в груди. Так нежно, что это был вовсе не поцелуй. Это были все слова, которые никогда не могли быть сказаны. Его губы оторвались от моих, воздух был таким тяжелым и густым, что давил мне на глаза.

— Надеюсь, что одна из этих кнопок не запустила ракету, чтобы уничтожить Луну.

Улыбка тронула его губы, когда он отодвинулся и встал в ногах кровати.

— Думаю, тебе придется подождать и посмотреть.

— Без Луны мы могли бы пережить ледниковый период.

— И ты не носишь штанов, так что мы не можем этого допустить.

Он схватил меня за лодыжку, ущипнул за стопу, затем пососал большой палец. Я выдохнула, ощущая странный жар во всем теле, и оттолкнула его щеку ногой. Он усмехнулся.

— Платья подходящая форма одежды, — возразила я.

— Не соглашусь.

Он поцеловал и прокусил дорожку вверх по моей ноге, и я застонала, когда он достиг внутренней стороны бедра. Клитор пульсировал в предвкушении, но то, чего я хотела, не имело ничего общего с его ртом между моих ног — и не из-за того, что он рассказал мне о своем прошлом; потому что время было ограничено с этим мужчиной.

Я схватила его за волосы и притянула его губы к своим, едва касаясь, но все равно обжигая.

— А кровать тоже вращается? — спросила я.

— К сожалению, нет, — ответил он с юмором, затем его голос стал хриплым. — Но это действительно рок.

Остаток дня прошел в сексе, еде и Русских ситкомах.

И это было мое любимое счастье на данный момент.

* * *

Я завтракала в одиночестве. Ронан, должно быть, уехал в Москву еще до того, как я проснулась, и его отсутствие его усилило неприятное чувство в груди. Неужели я дала ему именно то, что он хотел, и теперь у него не было никаких сомнений в том, чтобы обменять меня на моего отца?

Я прикусила губу и в оцепенении прошлась по дому, пытаясь найти занятие — хоть какое-нибудь, чтобы отвлечься от ужасных мыслей. Я резко остановилась при виде тихой служанки в прачечной.

— Ой, ты вернулась.

С дикой вспышкой неуверенности в глазах она опустила голову и сосредоточилась на белье, которое складывала, ее движения были нервными. Я заметила, что она выглядит лучше, чем когда-либо. Обычно она была такой бледной, хрупкой, но сегодня здоровый румянец согревал ее кожу. Несколько дней назад Ронан сказал мне, что ее исчезновение «не из-за моей ситуации», и я внезапно поняла, что он был ответственен за ее изменение внешности.

От нечего делать я подошла ближе, взяла полотенце и начала складывать его. Она напряглась, не поднимая глаз, но когда ее дрожащая рука поднялась к щеке, я поняла, что она вытирает слезу. Воздух действительно нуждался в очистке.

— Я знаю, что ты отравила меня, — просто сказала я и схватила другое полотенце.

Она уронила одну из рубашек Ронана, ее полные ужаса глаза метнулись ко мне. Я не знала, что заставило ее подать мне чашку цианида, но у меня было внутреннее чутье, что это был один из тех серых моментов в жизни, которые нельзя было классифицировать.

— Я прощаю тебя, понимаешь? Но, пожалуйста, не делай этого снова. Это действительно ужасно.

Я не знала, насколько хорошо она понимает по Английски, но показалось, что она уловила суть по ее недоверчивому взгляду в течение долгого времени, пока я пробиралась через банные полотенца.

— Мне очень жаль, — наконец тихо сказала она, и слезы потекли по ее щекам. — Обещаю, что больше не буду этого делать.

Ее сильный акцент был милым, и теплая улыбка коснулась моих губ.

— Теперь, когда все позади, как Ронан любит, чтобы его нижнее белье было сложено?

Блестящие глаза скользнули к боксерам в моей руке, и в них появился легкий намек на юмор, который, как мне показалось, она не ощущала уже очень давно. Затем она схватила еще одну пару нижнего белья и показала мне, как правильно их складывать. Этот простой момент заполнил еще одну дыру в моем сердце, о существовании которой я и не подозревала.

Глава 43

Ронан

Fudgel — притворяясь, что работаешь, на самом деле ничего не делаешь.

Альберт схватил банкира за воротник и ударил кулаком в лицо. Кровь и слюна полетели по воздуху. Откинувшись на спинку стула, я поймал и сузил глаза на светлых волосах на рукаве рубашки. Моим первым побуждением было вырвать прядь, будто она несла в себе плотоядный штамм бактерий. Волосы были светлые. И в эти дни, цвет заставил мою грудь ощутить себя нелепо напряженной.

Ощущение было кармой.

Я знал, что она догонит меня. И вот она здесь, заставляя меня чувствовать себя чертовски неловко с единственной прядью волос Милы. Она прижималась ко мне, даже когда ее не было рядом. Ее летний запах, ощущение ее ног, обернутых вокруг меня, звук ее смеха… все это проникло под мою кожу глубже, чем когти.

Кулак Альберта взлетел вверх. У банкира хрустнула челюсть, и зуб скользнул по моему столу.

Карма могла бы дать мне что-то более легкое, например, надвигающуюся атомную бомбу или ядерную катастрофу. Но нет, карма воздала мне чувствами. Кошмар.

Альберт пнул лежащего под ребра. Он пытался блокировать удары руками. Плохое решение. Ботинок врезался в его голову, хотя я смутно обратил на это внимание, мой разум застрял в облаках, вызванных Милой.

Я был внутри нее достаточно много раз, чтобы запомнить каждый сантиметр ее тела. Мое любопытство на этом фронте должно быть удовлетворено. Хотя удовлетворение — это чувство хорошо проделанной работы, а не потребность выполнять ее снова и снова, пока я не умру.

Болезненные стоны Сергея наполнили комнату, когда я уставился на прядь волос на моем рукаве, наслаждаясь тем фактом, что она была рядом, и ненавидя ее все равно.

Хотелось бы думать, что мой интерес к Миле был связан только с ее телом, но я никогда не говорил с девушкой так много, как с ней, не испытывая тяги к самоубийственной скуке. И все же, я тот, кто завязывал разговор, даже находясь глубоко внутри нее, просто чтобы услышать, что ее рот должен был сказать. Правда заключалась в том, что у Милы могли быть брекеты и проказа, и я все равно хотел бы трахнуть ее шесть раз в Воскресенье.

Я провел большим пальцем по губе, смирившись с неприятным осознанием, в то время как Альберт схватил Сергея за волосы и швырнул его в стену. Боковой столик разлетелся вдребезги под тяжестью банкира.

Меньше сорока восьми часов. Именно столько времени у меня оставалось до заключения сделки с Алексеем. Он единственный, кому вынесли смертный приговор, хотя почему-то мне казалось, что меня наебывают. Проходящие минуты дразнили меня, поселяясь под кожей с острым чувством, от которого я не мог избавиться.

Голова Алексея больше не казалась Миле подходящей заменой. Она стоила еще миллионы… и украденную Эйфелеву башню. Когда напряжение сжало мое тело, обжигая грудь, я задумался, не попросить ли именно об этом.

Это даст мне больше времени — больше времени, чтобы изгнать Милу из моей крови. Хотя, если все пойдет по-прежнему, она будет только проникать глубже. Не говоря уже о том, что эта встреча говорила мне, что единственное, чего у меня сейчас не было на моей стороне, — это время.

Альберт идеально вытер стену лицом Сергея. Рамы для картин упали, и осколки стекла посыпались на пол. В любой другой день у меня нашлось бы что сказать по поводу того, что Альберт уничтожил мой кабинет, но все, на чем я мог сосредоточиться, это на знаке Милы, который она оставила, и как скоро это станет единственным, что я от нее найду.

При мысли о том, что мне придется толкать ее в объятия Алексея, мне словно раскаленное железо вонзилось в ребра. Мысль о том, что Иван один из них, заставила меня заскрежетать зубами. Очевидно, ревность представляла себе, как он разбивает голову другого мужчины о стену. Пять раз. Зловещее чувство охватило меня, сказав, что она моя — каждый желтый, болезненно сладкий сантиметр ее глаз.

Альберт ударил Сергея лицом о стол, и кровь брызнула на мои испачканные чернилами руки. Те самые, что отделят голову отца Милы от его шеи.

Она дала мне своё прощение.

Мне нечего было ей дать, кроме мести.

Я смахнул волосы с рукава и позволил им упасть на грязный ковер.

— Я виделся с ним! — наконец выдохнул Сергей по-русски, привалившись к стене от очередного удара в живот.

Придерживая ладонью кулак Альберта, я ждал, что Сергей продолжит.

— Я… я встречался с Алексеем, — повторил он, переводя опухшие глаза с Альберта на меня.

— Это мы уже выяснили, — протянул я и откинулся назад. — Ваша с ним встреча должна была состояться потому, что вы с Алексеем скрываете роман.

— Что? — он разинул рот. — Н…

— Потому что, если вы не трахались, — мои глаза посуровели, — То могу предположить, что обсуждали бизнес. Мой бизнес. Так что это было? Ты трахаешься с Алексеем, или ты крыса?

Судя по выражению его лица, я поставил его в невыносимое положение. Он вытер кровь с носа тыльной стороной ладони, его глаза устремились к выходу, до которого он никогда не доберется.

— Я… мы ничего не обсуждали, клянусь, — ответил Сергей. — О-он только задал мне несколько вопросов…

— Например, кто будет наебывать. — я кивнул, как будто все понял.

Он разволновался, бормоча:

— Нет! У меня не было выбора! Он приставил пистолет к моей голове!

Я приподнял бровь.

— Значит, ты определенно на дне.

Его покрытое синяками лицо побагровело.

— Мы не трахались! Я не гей! Алексей спросил меня об акциях и ликвидных активах, а также о том, чтобы перенаправить часть твоих денег на счет. Сказал, что я получу десять процентов, если сделаю это. — у него перехватило дыхание, и когда он понял, сколько сказал, его двойной подбородок задрожал. — Боже.

Я ядовито улыбнулся.

Дрожащими руками Сергей достал из кармана носовой платок и вытер пот со лба.

— Я могу это исправить! Просто позволь мне все исправить. Пожалуйста… — заскулил он. — У меня семья.

Алексей падал, раскачиваясь. Любой другой предположил бы, что его главный план состоял в том, чтобы перенаправить все мои средства так, чтобы я не мог платить своим дилерам и, следовательно, моим людям, что разрушило бы их лояльность и оставило бы меня жить печальной, одинокой жизнью физического работника. И, по-видимому, чистильщик труб был вне игры. Но, зная Алексея, это было всего лишь одно раздражающее отвлечение из множества других, которые наверняка придут.

— Алексей не предложил тебе и десяти процентов, — заявил я.

Сергей сглотнул.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Возможно, сейчас Алексей и загнан в угол, но леопард не может изменить свои пятна. Мужчина держался за пенни, будто каждый из них был еще одним днем его жизни. Его жадность была одной из причин, почему мне было так легко пробиться из низов его рядов в его собственное мягкое кожаное кресло.

— В наши дни делают отличные протезы, — объявил я.

Беглый взгляд Сергея остановился на мне.

— Я… я не понимаю.

С него капал пот.

Мои глаза задумчиво сузились.

— Я полагаю, что скорость набора текста может быть не на должном уровне, но, по крайней мере, ты все еще сможешь подтереть свою задницу.

Широко раскрытые глаза банкира понимающе опустились на его руки.

— Подожди…

Вмешался Альберт.

— Я читал, что новые протезы рук могут даже играть в камень, ножницы, бумагу.

— Камень, бумага, плоскогубцы, — поправил я, переводя взгляд на Альберта. — Они еще не умеют резать ножницами.

— Значит, в этой команде не должно быть девушек, — весело заметил Альберт.

Я усмехнулся.

— Он предложил мне девушку!

Я перевел взгляд на Сергея.

— Прости, что?

— Он предложил мне девушку.

Постукивая ручкой по столу, чтобы скрыть отвращение, я протянул:

— Значит, он все еще торгует плотью.

Сергей Неловко поежился.

— Как выглядит эта девушка? Уверен, что он показывал тебе фотографию.

Он порылся в бумажнике и вытащил маленькую фотографию, не в силах скрыть вспышку гордости в глазах, когда положил ее на мой стол. Я придвинул ее ближе. Фотография была похожа на снимок из журнала, кроме того, что девушка была полностью обнажена. Не старше восемнадцати, она стояла перед белой стеной, окрашенной желтым от сигаретного дыма. Какой бы красивой она ни была, ее внешность портили синяки и затуманенный героином взгляд.

— Она определенно на шаг выше твоей жены.

Сергей не знал, стоит ли ему оторваться — нехорошо ли называть купленную рабыню красивее жены, — но в конце концов воспринял это как комплимент.

— Она из Франции… из Парижа.

— Ах, город любви. Как романтично. Хотя, несмотря на то, что она избита, у нее, возможно, нет для тебя очень любовных слов.

Его взгляд стал жестче.

— Она научится.

Я улыбнулся.

— Возможно, но учить будешь не ты.

Альберт вытащил пистолет, и в воздухе раздался выстрел. Тело Сергея с глухим стуком упало на пол, в его глазах все еще стояли мечты о несовершеннолетней секс-рабыне.

Я вытащил окровавленные бумаги, скрепил их вместе и пододвинул к Альберту.

— Отнеси это в банк и скажи Леониду, что мне нужен новый банкир. — я бросил фотографию девушки поверх бумаг. — И сожги это.

— Что ты хочешь сделать с ним?

Альберт пихнул Сергея ботинком в ногу.

— Используй его как мишень для стрельбы. Скорми рыбам. Мне плевать.

— Похоже, это и есть твоё нынешнее положение. Ну… кроме одной вещи.

Я поднял тяжелый взгляд на Альберта.

— Почему ты все еще здесь? Банк закрывается через час.

Он схватил бумаги со стола.

— Грузовик здесь, но, очевидно, мне нужно доставить очень важные бумаги.

Альберт позвал меня отвлечься сегодня, но я отказался.

— Я позабочусь о грузовике, — отрезал я и встал, перешагнув через тело Сергея на пути к двери.

Я вошел в заднюю комнату и сразу попал в бордель. Штаны Андрея собрались вокруг его лодыжек, пока он трахал девушку, прислонившись к полке, ее ноги обхватили его бедра.

Раздражение нарастало, мой взгляд скользнул к Косте, сидящему за карточным столом и запихивающему в рот горсть арахиса. Его младший брат Вадим уставился на трахающуюся пару широко раскрытыми глазами. Я занимался сексом в его возрасте, но не был лучшей моделью для подражания.

Эта сцена никогда не беспокоила меня раньше, хотя теперь она напомнила мне о сексе с Милой. Казалось, сегодня я не могу прожить и минуты без этого, и данное знание действовало на меня раздражающе.

Я схватил Вадима за воротник пальто и потащил его со стула к задней двери. Потом понял, что узнаю эти женские стоны, и замер, мрачный смешок вырвался из меня.

— От тебя несет отчаянием, Надя.

— От тебя, наверное, разит Американкой! — крикнула она, задыхаясь между равномерными шлепками плоти.

Костя уронил несколько орешков, его глаза потемнели. Я бросил на него предостерегающий взгляд и кивнул на заднюю дверь, приказывая немедленно убираться. Он встал и вышел.

— Это из-за нее ты меня игнорируешь, да? — спросила Надя из-за плеча Андрея, казалось, только теперь терпя его толчки.

По-видимому, его это вполне устраивало. Он ускорил темп.

— Твоя ревность становится невыносимой, — резко ответил я.

Я был удивлен, что Надя думала, что у меня будут проблемы с тем, чтобы она трахалась с кем-то другим, когда мне было наплевать. Черт, я даже наблюдал за ней вместе с другими. Она либо думала, что мои чувства изменились, либо это была просто отчаянная попытка привлечь к себе внимание.

— Ты не приходил ко мне уже несколько недель! Что мне оставалось делать?

Сухое веселье наполнило меня тем фактом, что она верила, что это ее лучший вариант. Я крепче вцепился в воротник пальто Вадима, когда он попытался убежать, чтобы лучше видеть.

— Ты нуждаешься в терапии.

— Я? — она казалась смущенной.

Андрей застонал, и я потянул Вадима к задней двери, закончив разговор.

— Подожди! — взмолилась Надя. — Приходи сегодня.

— Нет, спасибо, — усмехнулся я. — Я не любитель очередей.

У меня мурашки побежали по коже при мысли о том, что я снова буду трахать Надю. Я бы лучше засунул свой член в захудалую дыру славы.

Не говоря уже о том, что я не пользовался презервативом с Милой и отказался от него сейчас. Возможно, я и не хочу думать о ней, но я знал, что у меня не хватит силы воли перестать трахать ее, так что это означало, что на моем члене ее соки на данный момент. Дерьмо… это похоже на моногамию. Странно, но эта мысль не беспокоила меня, пока Мила в моей постели.

— Андрей, у тебя есть минута, чтобы закончить с ней, а иначе я сам тебя приведу к себе.

— Понял, босс.

— Ронан, подожди…

Задняя дверь захлопнулась за мной.

Костя уже помогал водителю разгружать грузовик наполненный замороженным мясом и кокаином. Я отпустил Вадима, который споткнулся в сонном состоянии подростковой похоти, прежде чем успел встать на ноги.

— Проклятье, — пробормотал он и тряхнул головой, словно пытаясь прийти в себя. — Кажется, я влюбился.

Я рассмеялся.

— Ты изменишь свое мнение, когда поймешь, что у тебя есть стандарты. Или только один.

— Я не знаю, что это, но когда я увидел ее, мне показалось, что я не могу дышать. Потом я почувствовал… покалывание во всем теле.

Костя подпер заднюю дверь ящиком.

— Похоже на вшей.

Вадим нахмурился.

— Заткнись. У меня нет вшей.

— Только потому, что ты никогда не мочил свой член.

Малыш покраснел.

— Может быть, потому, что у меня есть стандарты.

— Секунду назад ты даже не знал, что это такое.

Я взял у водителя журнал, нацарапал свою подпись и вернул его обратно.

— Теперь знаю, — упрямо ответил Вадим. — И я понимаю, что они у меня есть.

— Значит, ты определенно будешь протестовать, если Надя Смирнова захочет, чтобы ты трахнул ее, когда Андрей закончит.

Выражение лица Вадима было растерянным, что заставило всех рассмеяться.

— Не думай об этом слишком сильно, — сказал Костя. — Это никогда не случится. У тебя ничего нет, что девушка хотела бы.

— Чего хотят девушки?

Прислушиваясь к их разговору, я взял у водителя сигарету и прислонился к грузовику.

— Деньги, — сказал ему брат.

Очевидно, это была плохая новость для Вадима, который взглянул на свои ботинки, прежде чем спросить:

— Что ещё?

— Большой член.

Малыш поднял бровь.

— Значит, у тебя нет того, чего хотят девушки.

Я со смешком выдохнул.

— А ты мелкий говнюк.

Костя бросил свой ящик и пошел за Вадимом, который помчался за ним по аллее, всю дорогу осыпая оскорблениями за маленький член.

Я затянулся сигаретой и подумал о том, чего хотят девушки и как изменилось мое мнение, когда в уравнение вошла Мила.

— Отвали, парень, — рявкнул водитель, закрывая заднюю дверь грузовика, но обмен репликами был всего лишь фоновым шумом, мои мысли были сосредоточены на девушке, которую я держал в плену в своем доме.

— Я умираю с голоду, сэр.

Мила хотела свечи, мир во всем мире и, скорее всего, много домашних животных.

— Поговори со своей матерью об этом.

— У меня нет ее!

— Это не моя проблема.

Мила, наверное, даже больше полюбила бы меня, если бы у меня был маленький член. Держу пари, что это напомнило бы ей о птенце, которого ей нужно было бы кормить.

— Эй, пусти меня, толстяк!

Неприятное чувство пронзило меня, когда я понял, что Миле было бы все равно, если бы я остался без гроша.

— Твоя мать, вероятно, шлюха! — завопил парень. — И она такая толстая и уродливая, что ей платят за то, чтобы она не снимала одежду!

Это, наконец, привлекло мое внимание к происходящему в моем переулке. Я оттолкнулся от грузовика и увидел, как водитель тащит парня, а тот бьет его кулаком в живот, в попытке освободиться. Итак, это был голодный мальчик, лишенный мамы. И с творчески грязным ртом. Он укусил водителя, и тот с грубым проклятием бросил его на тротуар. Водитель двинулся, чтобы ударить его, но мое «Нет» заморозил его кулак в воздухе.

— Сопляк, — пробормотал он парню, прежде чем направиться обратно к грузовику.

— Эй, мистер! — крикнул мне мальчик и поднялся на ноги. — Не могли бы вы дать мне несколько монет?

На вид ему было всего девять или десять лет, и он казался маленьким для своего возраста, но то, как он придвинулся ближе, сложив ладони чашечкой, словно сирота из кино, заставило меня прищуриться. Я знал, что произойдет, еще до того, как это произошло, хотя было уже слишком поздно реагировать.

Он навел на меня пистолет, выстрелил и убежал, как летучая мышь из ада. Боль пронзила мою руку, заставив выронить сигарету. Я с досадой посмотрел на никотин, потом на мальчика, бегущего по аллее.

— Ты плохо стреляешь, мальчишка, — прорычал я ему вслед.

Он повернулся и показал мне два средних пальца.

Маленький ублюдок.

Андрей вылетел через заднюю дверь, брюки расстегнуты, пистолет уже наготове. Увидев удаляющегося мальчишку, он бросился было за ним, но остановился, когда я сказал:

— Пусть уходит.

Это не тот парень, который стрелял в меня. Это был человек Алексея. Презрение вспыхнуло в моей груди, зная, что я буду занят с большим количеством его дерьма весь день.

Глава 44

Ронан

Zemlyanika — лесная земляника.

Прикосновение к щеке вырвало меня из глубокого сна.

Мне не нужно было открывать глаза, чтобы понять, кто меня разбудил. От нее пахло клубникой. Я никогда не был поклонником фруктов до нее, но теперь запах заставил меня проголодаться. Очень сильно. Ее волосы ласкали мою обнаженную грудь. Я собирался обернуть несколько прядей вокруг своего кулака и притянуть ее рот к своему, но у меня не было шанса.

Она сильно ударила меня.

— Какого хрена, Мила, — прорычал я, полностью проснувшись.

Я лежал на диване в гостиной с пульсирующей рукой, которая висела на боку. Неловко, но я не был уверен, как оказался здесь. Последнее, что я помнил, это то, как один из моих вагонов сошел с рельсов, разбился и взорвался по пути. Маленькие белые таблетки падали с неба, как снег.

С огорченным звуком Мила толкнула меня в грудь. Я стиснул зубы. Очевидно, сегодня я не имел дело с ее милой стороны. Она попыталась оттолкнуть меня, но я схватил ее за запястье.

— Я не могла заставить тебя проснуться! — задыхаясь, воскликнула она. — Я думала… я…

При виде слез, струящихся по щекам, у меня перехватило горло. Она думала, что я умер. Я бы ни за что не лег полуголым на диван. Эта идея была бы почти забавной, если бы плач Милы не заставил меня почувствовать себя дерьмово. Хотя тот факт, что эти слезы были для меня, послал теплое ощущение в мою грудь, которое я мог связать только с Рождественским весельем. Мне даже Рождество не нравилось.

— Я думал, ты веришь, что я не могу умереть, kotyonok, — грубо сказал я.

Она судорожно сглотнула.

— Здесь так много крови…

Полная луна освещала комнату почти так же хорошо, как и свет. Кровь стекала по моей руке, покрывала грудь и ее руки. Должно быть, она сняла с меня рубашку, чтобы проверить повреждения. Я был удивлен, что не проснулся, хотя и не позаботился о огнестрельной ране так хорошо, как следовало бы. Игры Алексея сделали это невозможным.

Альберт вытащил пулю и перевязал мне руку, но теперь, судя по небольшой лужице крови на полу, она уже порядочно кровоточила. Тот факт, что я мог нормально двигать рукой, говорил мне, что это выглядело намного хуже, чем было на самом деле.

— Кровь не полностью моя.

Крови на моей груди не было.

— А чья? — ее голос дрогнул.

Она, наверное, думала, что это ее отца. Так и должно быть. Должно было быть.

— Священника.

Как бы кощунственно это ни звучало, он был действительно дерьмовым священником.

Она охнула.

Я был уверен, что она скажет что-то еще, как только услышит мое заявление, но она молчала, сидя на краю дивана в одной из моих рубашек. Она была похожа на влажный сон Микеланджело. Как обычно, на ней не было лифчика, ее соски были видны под белой тканью. Видимо, во мне еще оставалось немного крови, и она прилила к паху.

Заплаканные щеки. Блестящие глаза. Ноги, за которые я готов умереть. Она была так прекрасна, что это зрелище ударило меня в живот. Вагон поезда взорвался, как сцена в боевике, но когда таблетки упали с неба, все, что я увидел, было воспоминание о Миле, одетой в желтое, стоящей на потрескавшемся тротуаре и ловящей снежинки в руке.

Более жадные мужчины, чем я, были там — включая ее отца — но я внезапно понял, что избил их, когда нетерпеливый, жадный жар вспыхнул во мне для этой девушки, которая плакала обо мне.

Оторвав ее губу от зубов, я провел по ее губам большим пальцем, испачканным татуировками.

— Нет слов о моей почерневшей душе?

Ее нежные глаза поднялись на меня.

— Нет.

Мой взгляд стал жестче, ее ответ послал иррациональную волну раздражения через меня.

Было трудно признаться себе в этом, но эта девушка нравилась мне до неприличия. Она нравилась мне в моем доме — даже несмотря на всю грязь, которую притащила. Мне нравилось ее полное внимание и умный рот. Но что мне действительно нравилось, так это ее сердце — податливый орган в ее груди, который я мог вылепить так, чтобы он подходил к моей руке, как пластилин.

Ее слезы, ее доверчивые глаза, ее гребаное существование — все это делало невозможным представить ее уходящей от меня, пока я наблюдал издалека, моя ладонь содержала остатки липкого желтого пластилина, который я никогда не смогу смыть.

Мой большой палец прижался к ее губам, размазывая внутреннее смятение по мягкой складке ее губ. Отсутствие ее самосохранения раньше забавляло меня; теперь же мне захотелось запереть ее в пуленепробиваемой комнате, доступ в которую был только у меня.

— Глупый kotyonok, — прорычал я в отчаянии.

Эти кошачьи глаза, которые первоначально дали ей прозвище, сузились, и она вырвалась из моей хватки.

— Это ты, дурак, лежишь здесь и истекаешь кровью.

Теперь она moy kotyonok, потому что болезненно сладкая, пока не обнажила свои когти.

Схватив ее за горло, я притянул ее губы к своим. Она выдохнула мне в рот, скольжение моего языка прервало ее протесты. Она уперлась руками в мою голову в попытке удержать вес своего тела на моем. Я был ранен в руку, а не в грудь, хотя почему-то мне казалось, что это грудь, когда она находилась рядом.

Я прикусил ее губы и, чувствуя влагу на ее щеках, которые принадлежали мне, стал тверже.

— Нет, — выдохнула она мне в рот, пытаясь отстраниться, но мое тело восприняло это фигурально — как секс навечно — и моя хватка усилилась, хаос внутри поднялся на поверхность. Она повернула голову. — Ронан… нет.

— Что я говорил об этом слове?

— У тебя кровь. Много.

Она казалась такой расстроенной, что я ослабил хватку, но не смог удержаться, чтобы не провести губами по ее шее, оставляя на ней след единственным известным мне способом.

Отпустив ее плоть со скрежетом зубов, я сказал:

— Вот что происходит, когда в тебя стреляют.

— Тебе нужно в больницу. — она боролась со мной. — Серьезно, что ты здесь делаешь?

— Я пытался вздремнуть. Но сейчас я в настроении для чего-то другого.

Я схватил ее за бедра и притянул к себе, не обращая внимания на огонь в руке. Боль не имела ничего общего с внезапной физической потребностью оказаться внутри нее. Странно, но я не думал, что это желание имеет какое-то отношение к моему члену.

— Я не собираюсь заниматься с тобой сексом прямо сейчас.

Прижав ее к своей эрекции, я сказал:

— У меня был дерьмовый день, kotyonok. Сделай его лучше.

— Я звоню доктору.

Она попыталась вырваться, но я не отпустил ее.

— У тебя нет телефона.

— Ронан… пожалуйста. Пожалуйста, просто позвони доктору.

Блядь. Ее голос был близок к новой волне слез. Это выводило меня из себя не в том направлении, хотя теплое ощущение вернулось, укрепляя сравнение, которое я провёл ранее. Хотя мой член был твердым как камень, так что теперь это чувство было ближе к эротическому Рождественскому выпуску.

— Я напишу ему, — пообещал я. — Но только, если ты поможешь мне скоротать время до его приезда.

Безразличный взгляд, который она бросила на меня, не был тем, который я обычно получал от девушек, которых собирался трахнуть, но, тем не менее, он был каким-то очаровательным.

— Это не может рекомендоваться на WebMD.

Я усмехнулся.

— Если ты их подписчица, уверен, что у них есть учебник, как залатать огнестрельное ранение. Лучше вымой руки и найди иголку.

Она вздохнула, бросила взгляд на кровь, капающую с пропитанной кровью повязки на моей руке, и сдалась.

— Хорошо. Но напиши ему прямо сейчас. Это ситуация Сатанинского Экспресса, а не неспешная поездка по сельской местности, понятно?

Мои глаза сузились. Я не привык подчиняться приказам — особенно с гребаным «понятно» в конце, — но нелепость того, что она говорила, пересилила раздражение.

Я достал из кармана телефон и отправил Кириллу сообщение, используя точные слова Милы. Он разберется с этим. А может, и нет. Все, что меня сейчас волновало, это девушка, скользящая вниз по моему телу и работающая с пряжкой моего ремня.

Я бросил телефон на пол.

Мила освободила меня от трусов и обхватила рукой мой твердый член, медленно поглаживая, как апатичный миксер, делающий свою работу за кулисами порно.

— Очень мило, kotyonok. Но не совсем то, что я имел в виду.

Она посмотрела на меня снизу вверх. Ее глаза были окном в душу. Я вдруг понял, что если я когда-нибудь умру, то эти глаза будут иметь к этому какое-то отношение. Так или иначе, это звучало приемлемо для меня.

— Ты покажешь мне, что тебе нравится? — с тревогой спросила она.

Затем опустилась между моих ног, и я понял ее сдержанность, почти застонав.

— Da.

Я чувствовал себя подростком, который вот-вот получит свой первый минет. Мое сердце билось сверхурочно, что, вероятно, заставляло меня истекать кровью еще больше, но я бы унес это знание в могилу, иначе я знал, что Мила остановится. Это определенно не рекомендовалось на WebMD.

Первое скольжение ее языка по моему члену поразило меня, как огненное копье. Остаточный жар распространился по животу и сжал мой пресс. Моя голова откинулась на спинку дивана, и я стиснул зубы в попытке не издать ни звука, когда она лизнула мой член, как леденец. Я никогда не доживу до трехсот восьмидесяти восьми.

Моя рука сжалась в кулак, борясь с желанием запустить пальцы в ее волосы, удержать ее и трахнуть в рот. Это то, что я сделал бы с любой другой девушкой, но я не мог переварить обращение с Милой как со всеми остальными — даже учитывая то, как она мучительно лизала каждый сантиметр моего члена.

Ее свободная рука скользнула вверх по моему напряженному прессу. Тонкие пальцы цвета слоновой кости казались невинными. Мягкие, как бархат. Некрашеные, короткие ногти. Безупречная кожа. И все же их прикосновение к моему животу прожигало путь так же горячо, как и ее рот. Это первый раз, когда я обратил внимание на руки девушки, а не на ее рот на члене. Может, я действительно истекал кровью.

Ее взгляд встретился с моим, когда она лизнула головку. Я сдержал стон, зная, что в тот момент, когда я заговорю, все виды требовательных вещей вырвутся наружу.

— Возьми меня в рот… глубоко, kotyonok. Похлопай меня по бедру, когда тебе нужно будет дышать.

Лунный свет отбрасывал ореол на каждый миллиметр ее тела. Все выглядело так, будто ангел сосал мой член — член Дьявола. Я знал, что настоящий дьявол никогда не отпустит ее. Он отрежет ей крылья и запрет. Эта идея имела бы некоторые достоинства, если бы Алексей не был такой массивной сукой и если бы карма не испортила всё своими чувствами, напомнив, что Миле не очень понравилась бы эта идея. Как бы я ни ценил слезы, которые она проливала из-за меня, моя кожа также горела от мысли о том, чтобы сделать еще больше.

Она, казалось, чувствовала себя более комфортно с этим и получала удовольствие. Подушечка ее ступни скользнула вверх по другой лодыжке, пока она мучила меня маленькими облизываниями и посасываниями, которые только заставляли меня сходить с ума.

Она подняла на меня глаза.

— Ты ведешь себя так тихо. Очень… пассивно. — она наклонила голову, и в ее глазах промелькнуло беспокойство. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Мне показалось, что она вот-вот коснется моего лба, чтобы проверить температуру.

Я не требовал, поэтому должен быть не в порядке? Иисус.

— Я в порядке, Мила. Просто соси мой член, ладно?

Она нахмурилась.

— Ты не говоришь мне, что тебе нравится.

— Мне все это нравится.

Отчасти это было правдой. Она могла бы дышать на мой член, и я бы наслаждался этим. Если бы этот день не пошел в дерьмо, она могла бы лизать мой член часами без каких-либо жалоб. Но сейчас все, чего я хотел, это кончить в ее прелестный ротик.

Она озорно приподняла бровь.

— Неужели? Моя подруга говорила, что некоторые парни любят зубы.

— Только не это.

— Ты уверен?

Она лизнула мой член, а затем восхитительно провела зубами. Мне хотелось поцеловать ее. Хотелось, чтобы она продолжала сосать член. Хотелось всего этого.

Здесь я впервые в жизни пытался быть джентльменом, но потом ей пришлось назвать меня «пассивным» и вмешать зубы в эту смесь. К черту все это.

Откинув волосы с ее лица, я потребовал:

— Возьми меня в рот и соси.

Она смотрела мне прямо в глаза и молча повиновалась. Взяв меня, она скользнула вниз на несколько сантиметров и начала сосать, как профессионалка. Блядь. Моя рука вцепилась в ее волосы, скользя вниз по ее голове. Вверх. Вниз. Я сдерживал свои движения, двигался легко. Но когда она издала тихий стон вокруг моего члена и сжала бедра, я понял, что это действительно заводит ее. Трахните меня. Моя сдержанность лопнула.

— Глубже, kotyonok, — резко приказал я.

Подчиняясь, ее рот скользнул еще ниже, поглощая эти последние несколько сантиметров. Она подавилась, прежде чем успела это сделать. Жар, нарастающий в основании моего позвоночника, становился все более горячим и неустойчивым. Я знал, что это не займет много времени.

— Расслабь горло, — прохрипел я.

Я провел большим пальцем по гладкой шеи, показывая ей, чего я хочу. Она вдохнула, и в следующий раз, когда взяла меня в рот, то скользнула вниз, умудряясь поглотить каждый гребаный сантиметр.

— Блядь, kotyonok, — прорычал я. — Твой сладкий ротик заставит меня кончить.

Она отстранилась, прерывисто вдыхая. Ее глаза наполнились слезами, по щекам потекли слезы. Мое сердце колотилось, но я мягко отвел волосы с ее лица, мой голос был глубоким хрипом.

— Тогда единственное место, куда я могу войти, это твоя задница.

Она издала хриплый звук и потерлась бедрами друг о друга, прежде чем лизнуть мой член, а затем снова взяла его в рот. Я прошипел сквозь зубы. Она подавилась, ее горло сжалось, и игра была окончена. Жар внутри меня вспыхнул так яростно, что зазвенело в ушах, когда я слегка отстранился, кончая ей в рот, а не в горло, не зная, как она к этому отнесется.

Она посмотрела на меня снизу вверх, ее глаза наполнились слезами, и она сглотнула. Я издал грубый звук сквозь зубы, каждая клеточка во мне горела от удовлетворения и… чего-то еще. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, ее непослушные кудри спускались ниже талии. Это зрелище вывернуло меня наизнанку. Как будто кто-то сунул руку мне в грудь и вырвал мое не бьющееся сердце.

Дерьмо.

Я схватил ее сзади за шею и притянул ее губы к своим, целуя глубоко, скользя языком в ее рот. Ее пальцы нашли опору в моих волосах, что заставило меня содрогнуться. Я проглотил ее вздох. Этот ее маленький глоток воздуха, словно якорь, застрял в моей пустой груди.

Отстранившись, я смахнул немного влаги с ее щек.

— Это единственные слезы, которые мне нравятся.

Ее глаза на мгновение задержались на моих, но там, где обычно лежала прозрачность, было то отсутствующее место, которое я презирал. Я знал, что не горе заставило ее воздвигнуть стену, а что-то совсем другое.

Я смахнул очередную слезу с ее щеки и сказал:

— Теперь сядь на мое лицо.

Она нахмурилась.

— Я сделала это не для того, чтобы получить что-то взамен. Это… было только для тебя.

Я улыбнулся. Она была милой. Моей идеальной маленькой мученицей. Но с ней что-то было не так. Она взвизгнула, когда я схватил ее за бедра и притянул к своему лицу.

— Это для меня, — произнёс я с рычанием, потянул ее стринги в сторону и втянул клитор в свой рот.

— О боже, — простонала она.

— Ты влажная, kotyonok, — проворчал я. — И все это из-за того, что ты просто делала мне минет?

— Da.

Мне захотелось улыбнуться. Мне нравилось слышать Русский язык из ее уст больше, чем следовало бы. Раздвинув ее большими пальцами, я слегка лизнул и пососал ее влагалище, что заставило ее задрожать.

— Черт, — выдохнула она.

Я грубо усмехнулся.

— Я думаю, что плохо влияю на тебя.

Ее рука нашла опору в моих волосах, и она прижалась к моему лицу, взвизгнув, когда я прикусил ее бедро за то, что она была нетерпелива. Она вздохнула, когда я лизнул больное место языком. Затем вернулся к ее киске, втягивая каждую губу в свой рот, выпуская их с легким прикосновением зубов. Ее лоб со стоном упал на подлокотник дивана.

— Ронан, я собираюсь кончить.

— Господи, девушка, — прохрипел я. — Я еще даже алфавит проговаривать не начал.

— Без понятия, что это, но точно знаю, что я не нуждаюсь в уроке алфавита прямо сейчас.

Я подавил смех.

— Начнем с А.

Она застонала от отчаяния.

— Ронан, нет… — остальное было прервано хриплым стоном, который разбудил бы и мертвого.

И, наверное, Юлю. Даже плотские звуки Милы звучали невинно. Сексуально, женственно и идеально. Я никогда не выкину их из головы.

Я нарисовал букву Б на ее клиторе языком, прежде чем переключиться на букву В. Ее бедра дрожали, пока она выдавала бессвязные стоны. Она была так близко, что я пососал ее клитор сильнее, и она разбилась вдребезги. Я скользнул пальцами внутрь нее, просто чтобы почувствовать горячие пульсации, но вышел только после того, как они прекратились. Она тяжело дышала, спускаясь с высоты.

Внезапный стук в дверь заставил Милу упасть с дивана. Я не смог сдержать смешок. Я знал, что эти вещи джентльменов не для меня. Увидев в дверях Кирилла, я натянул трусы на член. Доктор стоял с портфелем в руке и выражением глубокого разочарования на лице.

По-видимому, он был с WebMD на этом.

— Он заставил меня это сделать! — выпалила Мила со своего места на полу.

— U neye ovulyatsiya,[111] — объяснил я. — Ona prakticheski iznasilovala menya.[112]

Глаза Кирилла недоверчиво сузились.

— I ty ne mog ot ne’ye otbit’sa.[113]

Я улыбнулся.

— Ona sil’neye, chem kazhetsya.[114]

Мила поднялась на ноги и впилась в меня взглядом.

— Овуляция? Это у тебя овуляция, если хочешь знать мое мнение.

Я рассмеялся. Она, должно быть, не поняла «изнасилования» в разговоре, иначе ей было бы что сказать. Мое веселье ушло в пятки, когда я вспомнил, что на ней ничего, кроме моей рубашки.

Мой взгляд стал жестче.

— Иди и надень чертовы штаны, Мила.

Она не обратила на меня внимания. Прямо-таки проигнорировала. Если она думает, что огнестрельное ранение сделало меня таким пассивным, что я бы не потащил ее задницу наверх, она ошибается. Но ее слова на мгновение остановили меня.

— С ним все будет в порядке? — спросила она.

Доктор понимал по Английски, но, к сожалению, не мог перевести для ответа.

— Yesli odin vystrel v ruku ub’yet yego, ya razvedus’ s lyubimoy zhenoy i trakhnu izvestnuyu shlyukhu s vich. Potom pereyedu v sibir’ i budu vyrashchivat’ repu, poka ne umru.[115]

Я громко рассмеялся.

Мила нахмурилась.

— Значит, нет?

— Он сказал, что если один выстрел в руку убьет меня, он разведется со своей любимой женой и трахнет известную шлюху, заражённую ВИЧ. Потом уедет в Сибирь и будет выращивать репу, пока не умрет.

Она закусила губу, скрывая улыбку.

— Он тоже думает, что ты бессмертен.

Я хотел улыбнуться в ответ, но не стал. Я избежал многих смертей. Когда я был моложе, я думал, что даже смерть не хочет меня. Теперь, пробиваясь из морозной Москвы, я обрел железную стойкость к жизни.

— Nyet, kotyonok.[116] Он видел меня в гораздо худшем состоянии, чем сейчас.

Она сглотнула, когда ее глаза скользнули вниз по моей груди, будто она видела шрамы в первый раз. Некоторые следы были длинными и тонкими от контрабандных лезвий за решеткой. Несколько из них были круглыми от выстрелов — один в бок, один в спину, один теперь в руку, и еще один в сантиметре от сердца, которое было шрамом, по которому Мила провела пальцами. Прикосновение заставило мою кожу покрыться мурашками, но тем не менее было теплым.

— Кто? — спросила она дрожащим голосом.

Я знал, что она спрашивает. Кто стрелял в меня — кто чуть не убил меня. Но что-то во мне восставал против того, чтобы сказать ей правду. Мила хотела жить в блестящем пузыре. В пузыре, в котором можно было бы выкупить ее отца. В пузыре, где его персонаж выглядел немного темным, но тем не менее блестящим.

Она может многое узнать о том, как он вел дела, когда был мертв. Что он похищал девушек моложе ее и отправлял их в секс-индустрию. Ее пузырь должен был когда-нибудь лопнуть, но я не мог стать тем, кто это сделает.

Я улыбнулся и солгал:

— Никто из тех, кого ты знаешь.

Ее пальцы скользнули по груди, оставляя странное ощущение отсутствия позади. Она отступила назад, давая Кириллу место для установки пакета с кровью. Я молча предупредил его, чтобы он не вливал в капельницу обезболивающие. Я ненавидел то, что они заставляли меня чувствовать. Сначала он жаловался, но теперь привык и просто кивнул.

Мила стояла рядом, словно могла чем-то помочь. До нее я никогда не был источником чьего-либо беспокойства. Мне это было не нужно. И вот я здесь, с четырьмя выстрелами, и все еще жив. Тем не менее, Мила находилась в ударе, пытаясь расспросить Русского о моем состоянии. Я вдруг возненавидел ее беспокойство. Я ненавидел его, потому что это мне нравилось. И последнее ни в коей мере не способствовало этому. Как только она уйдёт, карма оставит меня тосковать по женской любви над тарелкой сырых фруктовых хлопьев.

Мне нужно было остановить эту лавину прямо сейчас.

— Мы оба получили то, что хотели, Мила, — резко сказал я. — Не совсем понимаю, чего ты здесь ждешь.

Услышав мои слова, она отступила на шаг, ее лицо побледнело. Я вдруг возненавидел себя. Что за маленькая ненависть к себе добавилась в эту смесь?

— Хорошо, — пробормотала она. — Тогда я, пожалуй, пойду.

Мила секунду колебалась, прежде чем повернуться, чтобы уйти, будто это последнее, чего она хотела. Я тоже не думал, что это то, чего я хочу. Она бросила на меня мимолетный взгляд в дверном проеме, от которого у меня сжалось сердце, и ушла.

Я задался вопросом, была ли это именно та сцена, которая разыграется менее чем через два дня — проблеск ее светлые волос и короткая встреча глаз, прежде чем наступит грызущее отсутствие.

* * *

Через два часа я рухнул в постель в окровавленных брюках и ботинках. Кирилл сказал, что рана заживет после того, как приму в антибиотики. Он был совершенно уверен, что пуля прошла мимо кости, лишь разорвав мышцы. Каким же самовлюбленным я снова стал. Обычно после этого дня я наслаждался двумя глотками водки и сигарой, хотя сейчас все, что я мог видеть, это разбитое сердце на лице Милы.

Потребность отправиться в ее комнату терзала меня, но я подавил этот порыв. Я уже однажды извинился перед ней. Другого во мне не было. Не говоря уже о том, что сейчас, за тридцать часов до того, как я убью ее отца, это бесполезно.

Я был уверен, что она все равно не примет меня, и я никогда ни о чем не просил в своей жизни — даже когда был ребенком, живущим на улице. Я просто брал то, что хотел. К сожалению, у Милы не было ни горсти рублей, ни буханки хлеба. Она просто должна была обладать чувствами и какой-то магической властью надо мной, которая не позволила бы мне причинить ей боль — очевидно, даже эмоциональную.

Я никогда не буду умолять.

Но это первое, чего я хотел.

Я заснул с мыслью, что увижу Милу на улице. Я просто возьму ее на руки и отнесу в дом, в свою Русскую крепость, где накормлю ее хлопьями, чтобы она никогда не смогла уйти.

Меня разбудило легкое движение на матрасе. И снова я понял, кто это. Давление в моей груди ослабло, когда Мила скользнула в постель рядом, положила руку мне на грудь и голову на плечо.

Совершенная маленькая мученица лежит в объятиях своего палача. У меня имелась работа, и она была шахматной фигурой, необходимой для победы. Проблема состояла в том… что я не думал, что смогу когда-нибудь отпустить ее.

Глава 45

Мила

Quatervois — перекресток.

Я горела в адском пламени. Это единственное, что объясняло жар, поглощающий изнутри. Хотя ад не должен был быть таким привлекательным… или пахнуть, как русский лес, и подходить так же хорошо, как Armani.

Однако он содержал слабый запах крови.

Я зажмурилась от солнца, льющегося в окно. Яркий утренний свет был затенен только телом Ронана, которое, конечно же, было воплощением самого адского огня.

Мое лицо было прижато к его груди, и я была почти уверена, что засохшая кровь священника потерлась о мою щеку. Это должно было стать последней каплей в этом запутанном тет-а-тете, но почему-то я знала, что покойный был действительно дерьмовым священником.

Одна из моих ног переплелась с ногой Ронана, когда я медленно согнулась под его тяжелым бедром, мертвым весом его руки вокруг меня и всем теплом. Это блаженство.

Мне всегда не нравился мой рост, хотя это было до того, как я поняла, что если бы я была немного ниже, то никогда не смогла бы почувствовать столько сантиметров этого человека одновременно. Близость гудела в моей крови, заполняя глубокую дыру в сердце.

— Ты сейчас очень навязчивая, kotyonok.

Слова были грубыми, усталыми и очень сексуальными.

— Это ты держишь меня крепче, чем любимое животное, — ответила я.

— У меня нет любимчиков. — ленивый намек на юмор коснулся его слов. — Все важны для меня.

Мой смех превратился в хохот, когда маленькая девочка прыгнула на меня сверху, выталкивая воздух из э легких.

— Dyadya! Dyadya![117]

Маленькая девочка подпрыгивала на мне, как на батуте, пока Ронан не притянул ее к своей груди — своей измазанной кровью груди. Возможно, мужчина был в брюках, а я в футболке, но эта сцена была далека от 18+. Она либо не заметила его раненой руки и крови, либо просто не придала этому значения.

— Moya neposlushnaya plemyannitsa.[118] — усмехнулся Ронан, щекоча девочке бока.

Она хихикнула, ее темные косички подпрыгнули. Вместо платья на ней была футболка группы — на этот раз Death — и длинные носки, покрытые котятами.

Я прислонилась к спинке кровати и смотрела на них с благоговейным трепетом. Это другая сторона Ронана, которую я не видела, и должна сказать, что эта серая часть его была… той, которую я бесспорно любила. Я поняла это вчера. Когда его руки были в моих волосах, его плотский вкус во рту, его глаза на моих. Я почти сказала это… почти позволила этим трем словам вырваться, но страх отказа заблокировал их.

Я любила его.

Я не могла любить его.

Поэтому я заставила это чувство остаться внутри, где оно должно было быть, а не на открытом месте.

— Перестань! — взвизгнула девочка сквозь мучительный смех.

Ронан пощекотал ей ступни. Понюхал их и сделал вид, что они плохо пахнут, сморщив нос. Она едва могла дышать от смеха.

Я никогда особо не задумывалась о детях, но вид дяди и племянницы наполнил грудь тёплым желанием. Хотя чувство исчезло, когда я вспомнила, что этот счастливый момент когда-нибудь станет просто воспоминанием, и любые дети, которые у меня будут, никогда не будут от Ронана.

Когда пытка щекоткой прекратилась, девочка перевела дыхание и повернулась ко мне. И снова ее темные глаза наполнились осуждением. И, возможно, немного ревностью.

— Dyadya[119], если она не Сатана, то кто?

Ронан бросил на меня взгляд с намеком на веселье в глазах.

— Она моя горничная.

Я с улыбкой покачала головой.

Девочка нахмурилась.

— Почему она в постели?

— Она пытается застелить постель, но я отказываюсь вылезать, а она слишком слаба, чтобы сдвинуть меня с места.

Она хихикнула, глядя на дядю.

— Ты ленивый.

— Лениво красивый. — он подмигнул ей.

Девочка повернулась ко мне и объявила:

— Папа может подвинуть его… — подумав, она поджала губы. — Не бери в голову.

— Почему не брать в голову? — с юмором спросил Ронан. — Это как-то связано с его телефоном в твоей руке?

Она взглянула на мобильник и сделала такое лицо, будто ей не понравился вопрос.

— Папа говорит, что я смогу поиграть в игры принцесс, если позавтракаю.

Я улыбнулась.

— И я полагаю, что ты ничего не ела?

Она сморщила нос.

— Я не люблю яйца. Или тосты. Или кашу. Или…

— Хорошо, — усмехнулся Ронан. — Ты не любишь есть.

Радуясь, что он понял, она кивнула, а затем тихо сказала:

— Я могла бы поесть после того, как поиграю в новую игру про принцессу.

Вау. Эта девочка будет править миром. Не говоря уже о том, что на вид ей было около трех лет, а словарный запас у нее был как у ребенка гораздо старшего возраста. Она вырастет и станет прекрасной девушкой Эйнштейном. Или криминальным авторитетом.

Она смотрела на Ронана такими большими темными глазками, что даже Гитлер не смог бы устоять.

Ронан усмехнулся и покачал головой.

— Хорошо, Китти Кэт, что ты от меня хочешь?

Она широко улыбнулась и протянула ему телефон.

— Найди игру, пожалуйста. Я могла бы это сделать, — сказала она надменно, — Но папа не говорит мне пароль.

— Какой тиран, — протянул Ронан. — Как называется игра?

— Я не знаю. Это было в рекламе после одного из маминых шоу поцелуев.

Ронану потребовалось три попытки, чтобы вычислить пароль своего брата. Я уже начала думать, что вся эта семья полна гениев. Он открыл магазин приложений и искал игры для принцесс с окровавленными татуированными пальцами.

Племянница заглядывала ему через плечо, пока он просматривал список. И я чувствовала себя более чем довольной, просто наблюдая за ними.

— Хорошо, у нас есть «Салон красоты принцессы», — сказал Ронан.

— Фу.

Он двинулся дальше.

— «Уборка комнаты принцессы»?

Она сморщила нос. И я тоже.

— «Конный клуб принцессы»?

— Нет, Dyadya, — пожаловалась она. — Игра не розовая. — она в отчаянии всплеснула руками. — Все розовое.

— Макияж Принцессы?

— Nyet, — вздохнула она.

— Эта игра не была розовой, — возразил он.

Она закатила глаза.

— Фуксия, но почти розовая.

Эта маленькая девочка заставила меня почувствовать, что мой IQ нуждается в повышении.

Ронан продолжал прокручивать список игр, прежде чем остановился на одной, которая не имела никакого сходства с розовым.

— Царство Террора Принцессы?

Ее глаза загорелись.

— Да!

Я не смогла сдержать смех.

Она выхватила телефон из рук Ронана и погрузилась в Царство Террора Принцессы. Через несколько секунд из телефона донеслись звуки: скрежет лезвий, стоны боли и крик: «Отрежь ему голову!»

— Ну, это выглядит уютно.

Я повернула голову и увидела Кристиана в дверях, одетого в костюм-тройку без единой зацепки. Я пошевелилась, немного смущенная тем, что по доброй воле оказалась в постели его брата — того самого, который связал меня голой, когда Кристиан был здесь в последний раз. Хотя он, казалось, не был удивлен или даже заинтересован во мне, что облегчило любую неловкость.

Кристиан был из тех мужчин, от одного взгляда на которых у девушек пересыхает во рту, но каким бы безупречным он ни был, я предпочитала недостатки его брата. Этот шрам на нижней губе. Все татуировки. Его измученную душу я видела теплой только для себя.

Кристиан был похож на Архангела Гавриила. Ронан был каждой частичкой Дьявола. Я знала, что если бы они стояли по разные стороны переулка, а я убегала от опасности… я бы прыгнула в объятия Дьявола.

— Твоя дочь пожаловалась на эмоциональную травму, которую ты ей только что нанес, — сказал Ронан. — Что я буду за дядя, если прогоню ее?

— Плохим, — ответила девочка, не отрываясь от игры.

Я прикусила губу, сдерживая улыбку.

— Кэт, — предостерегающе произнес Кристиан.

Она взглянула на него и с невозмутимым видом.

— Папа.

— Завтрак прямо сейчас.

— А блинчики будут? — бросила она вызов.

Кристиан прищурился. Его дочь смотрела ему прямо в глаза. Напряженная молчаливая битва отца и дочери происходила передо мной, и это было завораживающе.

— От тостов и каши у меня болит живот, папа, — тихо сказала Кэт.

Она взглянула на него из-под опущенных ресниц, и показалось, что именно в этот момент отец взмахнул белым флагом.

— Хорошо. Блины. Но ты закончишь играть после того, как поешь.

Она широко улыбнулась, спрыгнула с кровати и бросилась в объятия отца. Он поднял ее, и она поцеловала его в щеку.

— Я люблю тебя, папа.

Его взгляд смягчился.

— Я тоже люблю тебя, malen’kaya volchitsa.[120]

Когда он повернулся, чтобы уйти, Кэт обняла его за плечи и сказала:

— И фруктовые хлопья. Это сделало бы меня такой счастливой, папа!

По влюбленному выражению лица Кристиана было ясно, что в блинах его дочери будет шоколад и радужные хлопья, будь то ад или высокая вода.

Ронан уронил голову на спинку кровати и усмехнулся — я могла только предположить — как сильно его брата выпороли. Кристиан мрачно посмотрел на него, потом на меня, потом снова на брата. Глаза Ронана сузились. Едва заметная улыбка тронула губы Кристиана, и он вынес Кэт из комнаты.

Их отсутствие оставило грызущую дыру в груди. Я подумала о своем отце и о том, что его любовь никогда не была такой глубокой, как то, что я только что увидела в глазах Кристиана. Я могла сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз он говорил мне, что любит меня; я жаждала его внимания и редко получала даже объятия. Чувство вины росло в моей груди из-за таких мыслей. Папа жертвовал собой ради меня; разве это не было самым сильным выражением любви?

И все же меня терзала тоска по той выразительной любви, которой у меня никогда не было, и что скоро она будет потеряна для меня навсегда.

— Ронан, — сказала я с беспокойством. — Я хочу поговорить с отцом.

Держа телефон в руке, он бросил на меня взгляд. Блеск в его глазах был непоколебимым.

— Нет.

Я судорожно сглотнула.

— Пожалуйста… я могу больше не увидеть его в ближайшее время, и мне действительно это нужно. Мне действительно нужно с ним поговорить.

Он посмотрел на меня с минуту, затем потянулся к тумбочке, вытащил мой телефон и протянул его мне.

— Поставь на громкую связь.

Я вздохнула с облегчением.

— Хорошо.

Когда я дрожащими руками включила телефон, на меня обрушилось множество сообщений. Большинство от Картера. Много от Картера. Этот человек почти не обращал на меня внимания, если только мы не были на обязательном свидании. Мне стало интересно, не попал ли он в беду от отца за то, что позволил своей почти невесте исчезнуть с лица земли.

Найдя папин телефон, я поколебалась, прежде чем нажать кнопку «Позвонить» и включить громкую связь. Я положила телефон на бедро, мой желудок бурлил с каждым пронзительным гудком. Потом они остановились.

— Алексей.

У меня перехватило горло.

— Папа.

Он вздохнул с облегчением.

— Мила…

По моей щеке скатилась слеза. Краем глаза я заметила, как Ронан встал и подошел к окну.

— Привет, папа.

Я не знала, что еще сказать и почему это было так неловко.

— Как ты?

— Я в порядке.

Просто в постели своего врага по доброй воле. Чувство вины разгоралось у меня внутри.

— Ты действительно в порядке? Или говоришь это только потому, что этот ублюдок подслушивает?

Моя кожа покрылась мурашками от оскорбления, требование защитить Ронана поднялось в горле, но я не знала, какую роль здесь играть. Слишком много враждебности окутывало комнату, будто одно неверное слово могло заставить ее взорваться.

— Он здесь и слушает. Но клянусь, я в порядке.

Я практически слышала, как крутятся шестеренки в голове отца, удивляясь, почему Ронан позволил мне поговорить с ним. Этот телефонный звонок не принесет Ронану никакой пользы. Папа, должно быть, поверил мне, потому что сказал:

— Khorosho[121]. Мила, нам нужно кое-что обсудить. То, что касается тебя после моего ухода.

Еще одна слеза скатилась по щеке.

— Хорошо.

— Ты должна выйти замуж за Картера, ангел.

Плечо Ронана напряглось, и он повернулся ко мне лицом, но… Я не могла найти в себе мужества взглянуть на него.

— Я знаю, что он не был твоим первым выбором…

— Он никогда не был моим выбором, — ответила я, впервые в жизни оборвав отца.

Я услышала, как он заскрежетал зубами.

— То, что ты хочешь, сейчас не имеет значения. Что важно, так это держать тебя в безопасности.

— Как Картер мог так поступить? Он профессиональный Плейбой.

Ронан расхаживал по комнате, с каждым шагом заставляя меня все больше нервничать.

— Отец Картера занимает очень влиятельное положение в Майами. Вот почему я с самого начала поощрял эту помолвку. Он был бы уже высечен в камне, если бы ты не улетела в Москву и прямо в лапы Дьявола.

Его голос стал тише, что означало, что он внутренне кипел.

Его гнев был шепотом по сравнению с гневом другого человека в комнате. И оба они начинали заставлять меня гореть от разочарования, заставляя следующие слова слетать с моих губ.

— Тогда почему бы мне просто не выйти замуж за отца Картера?

Длинная пауза.

— Он женат.

— Ужасно. Я поняла, что у меня есть пунктик насчет мужчин постарше. — я позволила своим глазам встретиться с глазами Ронана, которые светились темным, неистовым светом. Не в силах сдержать его волнение, я отвернулась. — Папа… я не хочу выходить замуж за Картера.

— Ты не понимаешь, Мила. Если ты не хочешь жить на улице, ты выйдешь за него замуж. Когда меня не станет, денег не останется. Я правильно тебя воспитал, но боюсь, что облажался, когда дело касается твоих братьев.

Братьев.

Я дошла до того, что даже не моргнула, узнав, что у меня есть братья. Множественное число. Мне казалось, что вся моя жизнь была ложью, и именно здесь начиналась настоящая я.

— Они все вычистят, Мила. Дом в Майами. Всё. Мне нужно знать, что о тебе позаботятся.

Я потерла холодную гусиную кожу на бедре.

— Я думала, ты сказал, что Иван позаботится обо мне.

Так тихо, что у меня упало сердце.

— У Ивана сейчас другие требования, о которых нужно позаботиться.

Он имел в виду, что Иван больше не хочет иметь со мной ничего общего. Показалось, что кто-то ударил меня ножом в грудь. Может, я и не любила Ивана в романтическом ключе, но любила как друга. Я теряла отца и лучшего друга. Одна. Я еще даже не была одна, но от этого отсутствия у меня все кости пустели.

— Хотел бы я, чтобы это было по другому. Но все должно быть именно так.

— Мои братья… они не помогут мне?

Пауза.

— Прости, ангел.

Мое сердце покинуло тело, чтобы плыть вдалеке, в то время как слезы текли по щекам. Отторжение впилось когтями в мою холодную кожу.

— Ты сделаешь это для меня, Мила. Не дай мне умереть, не зная, что с тобой будет.

Я не собиралась выходить замуж за Картера. Нет, если я настолько бедна, что вынуждена жить на улице. Я никогда не подчиню себя той жизни, в которой буду чувствовать себя потерянной. Но у меня также не хватило духу отрицать последнее желание моего отца. Даже если это была ложь.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Я выйду за него замуж.

Ронан схватился за спинку кровати, и я услышала треск.

Папа выдохнул.

— Я очень рад, ангел. А теперь мне пора.

— Подожди, — выпалила я. Этот вопрос не требовал разрешения. Он вырвался из глубин меня, как вулкан. — Женщина, которую ты убил в ту ночь, была моей мамой?

Мне не нужно было уточнять, что я говорила о блондинке, лежащей в луже крови на полу его библиотеки. Он знал, кого я имею в виду под липким молчанием на другом конце линии, но у него не было возможности ответить.

Ронан схватил телефон и положил трубку.

Я оцепенело сидела, чувствуя, как лед растекается по венам. Потому что я знала правду. Я знала, что мой отец убил мою маму. Я знала, что именно ее кровь запятнала мои воспоминания о животных и детстве.

И Ронан тоже знал.

Глава 46

Мила

Induratize — ожесточить свое сердце против любви.

— Откуда ты знаешь? — спросила я Ронана, который шел от меня, его спина была напряжена, как гранит.

Он знал, что я спрашиваю о своей маме и что мой отец убил ее практически у меня на глазах.

— Я ничего не знаю, — только и сказал он, прежде чем уйти в ванную и захлопнуть за собой дверь.

Я уставилась на его отсутствие и поняла, что он не хочет, чтобы я знала правду. Он пытался защитить мое мнение об отце. Он знал, как много папа значит для меня, и, хотя я не сомневалась, что Ронан собирается отомстить, он все еще не хотел портить мое видение отца.

Мой папа убил мою маму.

Он бессердечно застрелил ее в том же доме, где и я. Моя грудь болела так сильно, что боль искала дыры, чтобы распространиться через них. Трудно было понять, как отец, которого я знала и любила, сделал что-то подобное, хотя в глубине души я, должно быть, всегда это знала. Это знание исказило все, что, как мне казалось, я понимала. От одной мысли об этом у меня в голове громко застучало. Я не могла справиться с этим прямо сейчас, поэтому глубоко вздохнула и заставила себя забыть об этом.

На первый план вышло то, что Ронан пытался сделать для меня. Он не мог вести себя так, будто ему не все равно теперь, когда я любила каждый оттенок его черного. Он не мог выбросить так много серого, в то время как я уже изо всех сил пыталась сдержать расширяющееся сердце в моей груди.

Он не мог так поступить со мной.

Он мог использовать, сдерживать и мучить меня — но не мог делать вид, что его это волнует. Не сейчас. Не тогда, когда эти мультяшные сердечки грозили обрушиться на меня дождем в виде кирпичей.

С пылающей грудью я вскочила на ноги и бросилась в ванную, распахнув дверь. Склонив голову, Ронан стоял под душем, вода стекала красными ручейками по его обнаженному телу.

— Я знаю, что ты пытаешься защитить мои чувства, — огрызнулась я. — И считаю, что это отвратительно.

Он медленно бросил на меня мрачный взгляд. Я имела дело с Дьяволом сейчас. Хорошо. Он крепко держался за свой серый цвет — так же, как и за свой ответ, когда он не был достаточно заинтересован, чтобы ответить. Выражение его лица заставило меня почувствовать себя нежеланной гостьей, поэтому я продолжила.

— Ты действительно худший похититель, которого я когда-либо встречала.

Его глаза вспыхнули, прежде чем он отвернулся, продолжая смывать кровь священника со своей груди.

— Это говорит девушка, которая дает всем пленникам дурную славу. Распространяя свой солнечный свет по всему моему дому, извиняясь на каждом шагу. Давай не будем забывать ту часть, где ты пришла в комнату своего похитителя и умоляла его трахнуть тебя. По крайней мере, ты не клише.

Жар омыл мою спину.

— Это называется Стокгольмский синдром. А какое у тебя оправдание? Гангстерское Расстройство Приличия?

Стиснув зубы, он снова посмотрел на меня прищуренным взглядом.

— Стокгольмский синдром ответственен за провал в памяти, с которым ты, блядь, помолвлена?

— Формально я не помолвлена. И это не похоже на то, что он появился органически.

Его глаза превратились в темные озера.

— Технически это еще не значит.

Это я должна была злиться. Я сомневалась, что его благородная совесть будет винить в том, что он спит с почти помолвленной девушкой. Мысль о том, что он запротестовал из чистой чести, если бы знал, была почти комичной, но во мне не было никакого юмора.

Я отдала этому мужчине свою девственность и множество других первых ласк. Разве он не знал, что будет преследовать меня вечно? Очевидно, ему этого недостаточно. Он должен был контролировать меня издалека, гарантируя, что я никогда не забуду и не заменю его, пока он будет жить с другими, такими как Надя. Эта мысль крутилась у меня в животе, вызывая тошноту.

Ронан в конце концов забудет меня. И это было похоже на самый большой отказ из всех, обжигающий самую сердцевину сердца. Жгучая гордость была тем, что заставило произнести следующие слова.

— По крайней мере, Картер не убивает людей, зарабатывая себе на жизнь.

Ронан издал невеселый звук, практически оскалив зубы на меня.

— Да пошла ты, Мила.

Я ощетинилась.

— Да пошел ты! И к черту твою порядочность тоже. Я так устала от этого.

Он оказался на мне так быстро, что я даже не успела убежать. Но я бы этого не сделала. Я не боялась Дьявола, и это было одной из самых больших проблем.

— Тебе не нужна моя порядочность? — он зарычал мне в ухо, прижимаясь своим мокрым телом к моему. — Да будет так.

Дрожь пробежала по моему позвоночнику. Гнев, правда об отце и маме, тревога за будущее — все это было запутано, ошеломляло, истощало. У меня не было ни сил, ни желания сопротивляться, когда Ронан наклонил меня над туалетным столиком. Мрамор впился мне в бедра, но пустота в груди пересилила боль.

Ронан рывком спустил мои стринги вниз по бедрам, задрал футболку до бедер и одним толчком вошел в меня. Я издала звук наполовину удовольствия, наполовину боли, его рука схватила меня за горло. Вода стекала по моей ключице, как слезы.

Я уперлась руками в зеркало, пока он жестко трахал меня сзади, каждый шлепок плоти излучал его гнев. Здесь не было никакой интимности, почти никакого удовольствия. Но я приняла его гнев, сердце внезапно решило, что оно нуждается в нем любым способом.

Он дернул мою голову назад за волосы, рыча мне в ухо.

— Malen’kaya lgunishka[122]… блядь, помолвлена.

Эти слова прозвучали как проклятие, но тонкая нотка в его голосе дошла до моего сердца, дергая за каждый потрепанный край. Под его яростью скрывался намек на уязвимость.

Я обнаружила еще одну слабость.

Он был слаб, когда его оставляли позади.

Тяжело дыша, мои пальцы скользнули вниз по зеркалу, слова застряли в горле.

— Я никогда не хотела помолвки.

— Ну что ж, тогда поздравляю, — процедил он сквозь зубы. — Потому что этого не будет.

Слово «поздравляю» поразило меня насмешливым грузом уязвимостей: мой папа убил мою маму и скоро будет убит сам. Поздравляю… Иван меня ненавидел. Поздравляю… мои собственные братья оставят меня без средств к существованию. Поздравляю… Ронан снова окажется по ту сторону одинокой Атлантики. Поздравляю…

От последней правды по моим щекам потекли горячие слезы. Я опустила голову, чтобы Ронан не мог их видеть. Пальцы скользнули дальше вниз по зеркалу, когда я плакала о неопределенном будущем и о мужчине, трахающем меня физически и эмоционально.

Ронан замер на секунду, прежде чем медленно поднял мою голову так, чтобы мог видеть отражение. Грязное зеркало. Сквозь засохшую кровь на моем лице тянулись красные дорожки слез. Покрытые татуировками пальцы схватили меня за горло.

— Блядь. — он отстранился от меня, развернул и обхватил мое лицо руками. — Я сделал тебе больно?

Я отрицательно покачала головой.

— Я имел в виду не только физическое состояние, Мила.

Его слова обожгли мне глаза, и я снова покачала головой.

— Почему слезы?

У меня перехватило горло, я просто подняла плечо, прикусив губу, сдерживая внезапное желание зарыдать, но нежность его рук на моем лице сломала меня, как плотину.

С грубым звуком Ронан прижал мое лицо к своей груди.

— Я никогда не встречал девушки, которая плакала бы так сильно, как ты. Ты как водопроводный кран. — он позволил мне долго рыдать у него на груди. Когда слезы исчезли, он спросил: — Это из-за твоего отца?

Я судорожно сглотнула.

— Кое-что из этого.

— Остальное?

Я не хотела думать о своем отце/маме/убийстве, поэтому избегала этого.

— Иван теперь ненавидит меня… — на секунду воцарилась тишина, но он ждал продолжения, каким-то образом зная, что это еще не все. — Я всегда хотела семью… братьев и сестер. — мои голос был полон эмоций. — И похоже, они тоже меня ненавидят.

Ронан приподнял мой подбородок, чтобы встретиться взглядом, смахивая слезу большим пальцем.

— Львы не теряют сна из-за мнения овец.

Мое тело успокоилось, каждая клеточка во мне впитывала его слова и оставляла невесомость позади. Он снова вел себя прилично, но на этот раз я не жаловалась.

Было слишком поздно для этого.

Я любила его черное и серое, и все оттенки между. Я любила его так сильно, что это было заложено в моей коже. Я любила его и, даже зная, что потеряю его, чувствовала, что мое сердце просто остановится, если я не скажу ему.

Со вздохом я открыла рот, но он медленно закрылся от того, что я увидела в его глазах — или, скорее, от того, что он увидел в моих. Его мягкость испарилась, и холодный, бесчувственный Дьявол вернулся. Не говоря ни слова, он ушел, оставив меня мокрой, замерзшей и тонущей под тяжестью отказа.

Я не знала, как долго стояла. Это должны быть остаточные слезы. Или игра света. Хотя я знала, что это не так, когда смех мадам Ричи вернулся, эхом отдаваясь в ушах. Ее кудахтанье обернулось в колдовское крещендо «поздравляю», пока я смотрела в свои льдисто-голубые глаза с блеском, которого им всегда не хватало.

Я догадалась, что искры исходят от страсти.

Даже те, которые в конечном итоге уничтожат вас.

Зеркало разлетелось вдребезги от одного удара моей руки. Выходя из комнаты, они звенели, как ненастроенные музыкальные ноты.

Глава 47

Мила

Acrasia — отсутствие самоконтроля.

Юлия остановила меня в дверях спальни и насмешливо оглядела с головы до ног.

— У нас гости, — строго сказала она. — Ты должна что-то сделать со своей, — она ткнула рукой мне в грудь, — Грудью.

Я посмотрела на упомянутую грудь и не увидела в ней ничего плохого. Для разнообразия я даже надела брюки клеш с высокой талией. Можно было бы подумать, что Юлия воспримет это как победу. Я знала, что Ронан так и сделает.

Я подняла свой взгляд к ее.

— К твоему сведению, их десятилетиями называли «сиськами». И учитывая тот факт, что я была привязана к кровати голой в прошлый раз, когда у нас были гости, я нахожу твою просьбу немного лицемерной.

Она уперла костлявые руки в бока.

— Это было в гостевой комнате. Ты не выставляла напоказ свою грудь по всему дому.

Лежать голой в комнате для гостей, чтобы гости могли видеть ее: 👍🏻

Не надеть лифчик под футболку: 👎🏻

Имело смысл.

Я вздохнула.

— Что бы ты хотела, чтобы я сделала со своей грудью, Юлия?

— Надень лифчик, — сказала она, будто это очевидно. — И не какую-то прозрачную вещь, предназначенную для возбуждения мужских желаний.

Когда она начала разглагольствовать о необходимой поддержке, в которой нуждается грудь, я подняла палец, успокаивая ее, и сказала:

— Я принимаю это во внимание.

Она нахмурилась, нетерпеливо постукивая ногой. После более долгой, чем требовалось, паузы я наконец опустила палец.

— Ну? — резко спросила она.

— Нет.

Я прошмыгнула мимо нее дальше по коридору.

— Неуязвимая потаскушка, — пробормотала она.

— Старая летучая мышь, — огрызнулась я.

Я направилась в столовую, чтобы позавтракать, но остановилась в холле, увидев Джианну и Кэт на диване в гостиной с огромной тарелкой еды перед ними.

— Мила, — воскликнула Джианна, лукаво улыбаясь и оглядывая меня. — Я же говорила тебе, что в следующий раз, когда мы увидимся, веревок будет меньше, а одежды больше. — затем она нахмурилась и щелкнула пальцами, словно упустила возможность. — Я знала, что должна была поставить на это, но ты, похоже, была не в том настроении для участия в пари.

У меня было такое чувство, что она говорит серьезно.

— Очевидно, я без денег, так что твой выигрыш будет невелик.

— Не беспокойся. Сегодня утром я уже просмотрела верхнюю часть бумажника Юлии, — сказала она. — Не позволяй бедной экономке обмануть тебя. У нее в шкафу гора пятитысячных купюр, и она хранит их, как тролль.

В наши дни я готова поверить во что угодно.

Я села напротив нее и стащила виноградину с тарелки, подтянув под себя ноги.

— Хочу ли я знать, на что ты ставила?

Джианна задумчиво поджала губы.

— Обычно мне нравится играть с умами людей, но ты мне нравишься, так что пока я буду держать это в секрете.

В голове у меня и так был полный бардак, так что я не жаловалась.

— Спасибо, наверное.

Я отправила виноградину в рот.

Она рассмеялась.

Мой желудок был в таких узлах от предыдущего телефонного звонка и сцены с Ронаном, что пришлось протолкнуть виноградину в горло. Но в попытке притвориться что мой мир не рушится внизу я наполнила небольшую тарелку свежими фруктами. Как только я это сделала, мое внимание переключилось на Кэт, которая запихивала в рот сложенный блин, не отрывая глаз от своей безумной игры.

— Твоя дочь прекрасна, — искренне сказала я, зная, что когда-нибудь она станет богиней красоты. Или сердцеедкой.

Джианна тепло улыбнулась Кэт и провела рукой по ее косичке.

— Я приму это как комплимент, потому что мы с ней очень похожи. Но я на все сто процентов виню в ее характере отца.

Идеально рассчитанное «Лиши его головы!» прозвучало из телефона, вызвав смех у нас обеих.

Когда веселье исчезло, Джианна сделала неловкое выражение лица и потерла свой беременный живот. Ребенок был либо массивным, как его отец и дядя, либо она была близка к тому, чтобы лопнуть в любой день.

— Когда ты должна родить? — спросила я.

— Через три недели, но у меня такое чувство, что он никогда не выйдет. Когда я завтра вернусь домой, мне нужно будет начать заниматься йогой. — она вздохнула, словно эта мысль вывела ее из себя. — Но этого, скорее всего, не произойдет, потому что я была отстранена из студии, и никогда не была хороша в мотивации себя.

— Конечно, в Нью-Йорке есть не одна студия йоги.

Она нахмурилась.

— Наверное, мне следовало сказать, что меня отстранили из всех студий.

— Ой…

После короткой паузы мы обе снова рассмеялись.

Джианна излучала тепло, и я уже чувствовала себя легче, но… все шансы на лучшее настроение рухнули и сгорели, когда в уравнение вступил знакомый знойный голос.

— Надеюсь, я ничему не помешала.

Я медленно перевела взгляд на дверь и увидела Надю. Ее черные волосы были зачесаны на одну сторону гладкой волной, доходившей до талии. Темно-красные губы. Подведенные глаза. Под длинной норковой шубой на ней было накинуто нагое платье. Интересно, Ронан купил его для нее? Эта мысль скрутила мой желудок, угрожая изгнать единственную виноградину внутрь.

Оперная певица была великолепна, источая секс из каждой поры. Она была из тех девушек, с которыми сравнивают себя все другие. Один взгляд на нее вызывал ощущение отсутствия удара. Почему Ронан удостоил меня взглядом, когда эта девушка была рядом? Я отвергла эту мысль так же быстро, как моя новая семья отвергла меня.

Je suis parfaite comme je suis. Tu es parfaite comme tu es. Nous sommes parfaites comme nous sommes.[123]

Чувствуя, как французы творят свое волшебство, я перевела взгляд на Джианну как раз вовремя, чтобы увидеть, как она закатывает глаза.

— Конечно, нет, Надя. Кажется, тебя все равно радушно пригласили.

Заметив сарказм в ее голосе, я наконец увидела Павла, стоящего позади Нади. Он неловко поежился. Очевидно, Нади здесь не должно было быть, но, похоже, он не знал, как ее выпроводить. Он был выше ее, хотя она была на высоких шпильках, так что было ясно, что его смятение было эмоциональной битвой, а не физической.

— О, хорошо, — сказала Надя с очаровательным Русским акцентом, вальсируя к нам. — Не знаю, как я каждый раз забываю, как долго добираться до этого места. — она поджала губы. — Хотя обычно я не одна, и кажется, что время летит быстрее, когда ты весело проводишь время.

Меня сейчас стошнит.

Буквально.

Я бы не стала сравнивать себя с ней, но я все еще не могла переварить мысль о ее руках на Ронане. Или его рук на ней. От этой мысли у меня на грудь словно камень упал. Желание встать и уйти жгло каждый нерв, но это только позволило бы Наде победить, поэтому я заставила себя остаться.

Надя сняла свою шубу, положила ее на спинку соседнего стула и села, скрестив ноги, как королева. Маленькая подарочная коробка выпала из ее шубы на пол.

Джианна подняла бровь.

— Я пропустила чей-то день рождения?

Надя рассмеялась.

— Нет. Я кое-то увидела в магазине и подумала о Ронане, так что я просто должна была купить его.

— Ну не оставляй нас в напряжении, — Джианна сказала.

— Ой. Хорошо. — ее тон подразумевал, что она была вынуждена рассказать нам, когда было ясно, что она отчаянно хотела поделиться этим. — Не говорите ему, но это шарф от Louis Vuitton с винтажными потертыми концами, — гордо объявила она.

Мы обе уставились. Единственное, что Ронан мог сделать с шарфом это задушить им кого-нибудь.

— Ух ты, — невозмутимо произнесла Джианна. — Уверена, что ему понравится.

Надя улыбнулась, прежде чем ответить:

— Боже, я умираю с голоду.

Не говоря больше ни слова, она начала накладывать на свою тарелку блины, которые не были радужного цвета, очевидно, не обращая внимания на напряжение в воздухе.

— Так что привело тебя сюда, Надя, кроме как подарить подарок? — Джианна отхлебнула чаю. — Уверена, что твоя Французская кухарка ничуть не хуже Полины.

Идеальные брови Нади озабоченно нахмурились.

— Я приехала проведать Ронана после вчерашнего. Не могу поверить, что у этого парня хватило наглости пристрелить его. — затем она легкомысленно добавила: — Хотя мы все знаем, что это Алексей нанял его.

Я бесстрастно смотрела на нее, даже когда ее слова ударили мне в сердце — тот факт, что мой папа тот, кто косвенно прострелил Ронана, и необъяснимая деталь, что Надя была с ним вчера. Если у них такие крепкие отношения, где она была прошлой ночью, когда он истекал кровью?

Неловкое молчание, должно быть, предупредило Надю о том, что она задела за живое — не то чтобы она уже не знала об этом. Она посмотрела на меня так, словно видела впервые, и изобразила извиняющуюся гримасу.

— Ах, понятно. Я забыла, что Алексей твой отец. Ронан мало говорит о тебе; должно быть, это вылетело у меня из головы.

Я просто наблюдала за ней. Она была естественной красавицей, но фальшь сочилась из нее, как приторный аромат духов. Когда она пошевелилась, я поняла, что ей становится не по себе под моим пристальным взглядом.

Может, она слышала, что я ведьма.

Неловко рассмеявшись, она отвела взгляд и махнула рукой, в которой держала вилку.

— Во всяком случае, надеюсь, что ты не станешь возражать. Уверена, ты понимаешь, почему не можешь быть любимой темой Ронана.

Я чуть не рассмеялась. Меня всю жизнь окружали пресыщенные женщины из высшего общества. Возможно, я и была самой молчаливой из них, но это положение давало мне возможность только наблюдать. Я знала, как играть в эту игру.

— Нет, все нормально, — сладко ответила я. — С моей стороны было бы глупо не понять этого.

— Совершенно глупо, — согласилась она с оттенком удовлетворения.

— Хотя, я живу в одном доме с Ронаном уже несколько недель, и не слышала, чтобы он много говорил о тебе. — я задумчиво нахмурилась. — На самом деле, когда я думаю об этом, никогда. Полагаю, у нас с тобой есть что-то общее, не так ли?

Наполненная блинами вилка замерла у губ Нади, ее прищуренные глаза скользнули в мою сторону.

— Предполагается, что он не станет делиться с тобой личными вещами. Ты дочь его врага… — ее взгляд засиял жалостью. — Я уверена, что это не злой умысел с его стороны. Просто этикет пленницы/похитителя, разве нет?

Джианна рассеянно откусила кончик клубнички, ее взгляд с наслаждением впитывался в наш разговор.

— Я бы так не сказала. — я рассмеялась. — Не уверена, что Ронан хорошо знает этикет пленницы/похитителя.

— Неужели? Я всегда думала, что он прекрасно справится со всеми нашими играми вместе.

Не обращая внимания на тошноту, вызванную ее словами, я сделала откровенное лицо.

— Может, поэтому он и не говорит о тебе. Не похоже, что там было бы что-то подходящее, чтобы поделиться. — мое выражение было сочувствующим. — Уверена, что это просто потому, что ты такая пустая, что он не может видеть тебя на более глубоком уровне.

Надя поставила чашку на блюдце с большим удовольствием, чем требовалось, отвлекая внимание Кэт от игры. Она бросила на оперную певицу единственный взгляд, прежде чем вернуться к игре, и сказала:

— Мама, она мне не нравится.

Я ожидала давления, но забыла, что этот мир бросает вызов всем нормам.

— Как бы я ни ценила твою честность, дорогая, — мягко сказала Джианна, — Пассивная агрессия гораздо лучше передает суть дела. Это также заставляет нас выглядеть лучше в конце концов.

— Что такое пассивная агрессия?

— Милая, это продолжается уже несколько минут. Обрати внимание.

— Хорошо.

Мы с Надей сделали вид, что разговора не было. Я потянулась за еще несколькими виноградинами. Она поставила свою наполовину полную тарелку и нахмурилась, будто ей не понравилась еда.

— А есть причина, по которой блины на вкус как бумага? — спросила Надя.

— Мила веган, — гордо объявила Кэт.

— Это… мило. — сморщенный нос Нади говорил об обратном. Она махнула рукой в сторону стола с кофе. — Здесь все веганское?

— Ага, — ответила Кэт.

Когда оперная певица осознала это, в ее глазах вспыхнуло негодование. Можно было подумать, что она голодает и у нее аллергия на все веганское, но я знала настоящую причину ее гнева. Она ненавидела тот факт, что я имела какое-то влияние на семью Ронана.

— То есть… — Надя была так взволнована, что я подумала, что она снова скажет «мило», но она остановилась и заставила себя улыбнуться. — Я действительно ценю гуманистический подход, — сказала она мне, — Но не кажется ли тебе, что это немного… эгоистично подчинять весь дом своим взглядам? — она озабоченно положила руку на мою. — Хотя я уверена, что ты об этом не подумала.

Это первый раз, когда у меня возникло желание ударить кого-то вилкой. Вместо этого я стряхнула ее руку со своей, прежде чем ее фальшь коснулась меня.

— Я не та, кто здесь устанавливает правила. Пленница, не забыла?

Она нахмурилась.

— Очевидно, персонал плохо к тебе относится… только подумай, сколько хлопот доставляет бедняжке Полине твоя диета. Она становится старше и… больше с каждым днем.

Надя бросила взгляд на живот Джианны.

— Без обид, конечно.

— Мама вовсе не толстая! — крикнула Кэт, прежде чем кто-то успел вставить хоть слово. — Она носит моего братика. А ты грубиянка!

— Кэт, что я тебе говорила? — упрекнула Джианна с легкой улыбкой.

Хмурый взгляд маленькой девочки на Надю исчез, затем она изобразила притворную жалость, которую наблюдала бесчисленное количество раз этим утром.

— Уверена, что ты так груба только из-за множества прошлых эмоциональных травм. — затем она добавила: — Конечно же, без обид.

Это была жестокая борьба, чтобы не рассмеяться, зная, что она получила эту «эмоциональную травму» от Ронана ранее. Надя прищурилась, собираясь выплюнуть что-нибудь в ответ маленькой девочке, но пугающий взгляд Джианны заставил ее передумать.

— Кстати, — вмешалась Кэт, — Полина любит веганскую еду. Она мне сказала. — Кэт исподлобья посмотрела на Надю. — Даже дядя говорит, что он веган, потому что мажет веганское масло на свой бифштекс.

Легкая улыбка тронула мои губы. Я видела, как он это делал, и это было так похоже на него брать моральную высоту с минимальными усилиями.

Надя закатила глаза и посмотрела на свои ногти, прежде чем ответить:

— Надеюсь, он поправляется в своей комнате.

Мы с Джианной рассмеялись. Так же как и Кэт, хотя я думала, что она просто выбирает чью-то сторону. Даже будучи пристрелянным, Ронан, вероятно, рубил дрова. Или что-то другое, менее трудоемкое и более смертоносное.

— Дядя уехал с моим папой, — объявила Кэт.

— Ох… Я, должно быть, забыла. Он сказал что-то об этом, когда приезжал ко мне вчера.

Интересно. Мне было интересно, пошел ли он к ней после того, как я отсосала ему и оседлала его лицо, или до того, как потеряла сознание с ним в его постели.

— Тогда я, пожалуй, дождусь его, — вздохнула Надя.

Я лучше буду похищена настоящим дьяволом, чем просижу еще один момент этого.

— Итак, Мила, куда ты собираешься отправиться после этого? — холодно спросила Надя.

— Ой, не знаю. Я так люблю Москву, что могу остаться.

Я врала изо всех сил, но ее ядовитое выражение лица того стоило.

— Ты. Остаёшься.

Это был не вопрос.

— А почему бы и нет?

— Ты Михайлова, — сказала она, будто это было очевидно. — Тебе здесь не место.

— Где это написано? — спросила я, нахмурившись. — Я не видела ни одного знака, запрещающего Михайловым выезжать из Москвы.

Ее взгляд стал жестким.

— Он не позволит тебе остаться.

— Кто? — я прикинулась дурочкой.

— Ронан, — прорычала она. — Ты для него всего лишь залог. И, возможно, мимолетное развлечение — как новая модная игрушка, — но уверяю, его интерес пройдет.

Я уронила тарелку на кофейный столик.

— У всех задание испортить мне завтрак? — воскликнула я. — И к твоему сведению, Надя, я никогда не предъявляла к нему никаких претензий. — я вспомнила о его недавнем уходе, которое все еще горело у меня в груди. — Что касается меня, то ты можешь забрать его.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

Жар, лижущий мою спину, заставил подняться на ноги.

— Поздравляю… в твоем распоряжении мафиози. — мой взгляд сузился. — Теперь все, что тебе нужно сделать, это выяснить, как удержать его, потому что не похоже на то, что ты проделываешь очень хорошую работу.

С пылающими щеками она вскочила на шпильки. Даже с босыми ногами я была выше ее на несколько сантиметров. Учитывая выражение ее глаз, когда она была вынуждена поднять глаза, чтобы встретиться со мной взглядом. Она ненавидела это.

— Думаешь, я не смогу удержать его? — насмешливо спросила она.

— Мама, — прошептала Кэт, — Это пассивная агрессия?

— Нет, дорогая, это просто агрессия. А теперь помолчи и передай мне блин.

У меня вырвался напряженный смешок.

— Дай-ка взглянуть… — я начала сгибать пальцы. — Во-первых, ты ничего о нем не знаешь. Во-вторых, ты ревнуешь, что притесняешь пленницу, которую он собирается продать, как залог. И в-третьих, ты нуждаешься во враче. Так что нет, я не думаю, что ты сможешь его удержать. Но желаю всем удачи.

С этими словами я пошла прочь, но резкий рывок за волосы заставил меня остановиться.

Она. Потянула. Меня. За. Волосы.

Я стиснула зубы, когда ярость негодования захлестнула меня. Глубоко вздохнув, я решила пойти по большой дороге пешком.

— Ты здесь практически рабыня, — злобно выплюнула Надя. — Я бы хотела воду. Принеси мне.

Что это за дорога?

Не думая больше ни о чем, я схватила клок ее смехотворно блестящих волос и потянула, дергая ее голову в сторону. Она посмотрела на меня так, словно была жертвой, прежде чем злобный огонь заполнил ее глаза. Это была следующая пригоршня моих волос, которую она дернула, что заставило нас потерять равновесие и упасть на пол.

Мы стукнулись о стол с кофе. Тарелки с едой соскользнули и упали на пол. Надя схватила овсянку и, размазала ее по моей футболке, и прорычала:

— Я не нуждаюсь во враче.

— Это первое, что говорят психи! — я оседлала ее и ударила головой об пол.

— Ой! Ты Амазонка! — закричала Надя, шлепая меня, как девчонку. — Не могу поверить, что он когда-нибудь захочет тебя!

— Вперёд, Мила! — воскликнула Кэт с дивана.

Надя так сильно дернула меня за волосы, словно пыталась вырвать клок, заставив меня откатиться от нее, если я хочу сохранить эти пряди.

— Этот эмодзи с языком был для тебя, не так ли? — спросила она, пнув меня в бок.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, ненормальная, — прорычала я, впиваясь ногтями в ее запястье, пока она не отпустила мои волосы.

Затем я оседлала ее спину и потёрла ее лицо о кашу на поле.

— Ах ты сука! — она повернула голову, чтобы полностью не свалиться в кашу. — Завтра не может наступить достаточно скоро.

Что-то в ее голосе заставило меня запнуться.

Заметив это, она рассмеялась.

— Ты не знаешь? Завтра ты отправишься — как они говорят…? — когда она поняла, что это значит, слова превратились в насмешливое хихиканье. — В путь.

Холод исходил из моей груди, поглощая целиком. Я едва почувствовала, как кто-то оттащил меня от Нади.

— Нет, дядя, — пожаловалась Кэт. — Все только начало набирать обороты.

Мои ноги свисали с пола, когда Ронан держал меня за талию. Обычно он был таким теплым, но сейчас его рука горела, как ледяные кандалы. Они обменивались резкими словами, но звон в ушах заглушал их. Моя грудь тяжело вздымалась от напряжения, хотя гнев исчез, оставив холодную отстраненность позади.

Надя встала и вытерла с лица кашу, глаза ее злобно блестели.

— Она не знала, — рассмеялась она, а затем слегка надула губы. — Надеюсь, это не должно было стать сюрпризом.

Ронан кипел, его ярость вибрировала в груди.

Надя с кинжалами в глазах уставилась на меня.

— Я должна была догадаться, что ты будешь такой же, как твоя мать. — она заметила неуверенность в моих глазах и рассмеялась. — Ты не знаешь о своей дорогой старой матери?

— Zatknis[124], — зарычал на нее Ронан.

— Нет, — ответила я. — Я хочу услышать, что она скажет.

Надя удивленно приподняла бровь.

— С чего бы начать?

Когда Ронан повернулся, чтобы вынести меня из комнаты, в моей груди взорвался вулкан из-за оставшихся без ответа вопросов и необходимости знать правду. Я яростно сопротивлялась, проклинала его, и когда сказала ему, чтобы он никогда больше не прикасался ко мне, он, наконец, отпустил меня.

Надя наблюдала за этой сценой с ядовитым выражением лица и, наконец, перевела взгляд на меня.

— Должна ли я начать с плохих новостей или с чуть менее плохих?

— Просто скажи уже, Надя, — рявкнул Ронан.

— Ну… — она посмотрела на свои ногти. — Ходили слухи, что Татьяна была шлюхой, которая любила грубость. И когда я говорю «грубость», я имею в виду ножи и животных. — она сморщила нос. — Но я полагаю, что на самом деле она известна тем, что сделала для твоего отца. Она увидела на улице симпатичную девушку, очаровала ее своим Bugatti и — пуф! — девушку больше никто не видел.

Я уставилась на нее. Мое сердце бешено колотилось, но разум онемел.

— Это слухи… хотя говорят, что в каждом слухе есть доля правды. — Надя изобразила сочувствие. — К сожалению, в случае с твоей матерью было целое зерно правды.

Мой отец торговал девушками.

И моя мама помогала ему.

Мне показалось, что комната закружилась, пока я пыталась переварить новости. Я нуждалась в пространстве. Немедленно.

Ронан повернул меня лицом к себе и вытер немного каши с моей щеки. Я не могла этого сделать. Просто не могла. Хотя попытки вырваться.

— Скажи мне, что ты в порядке, — потребовал он.

— Я в порядке. А теперь, пожалуйста… отпусти меня.

Похоже, он собирался отказать мне, но что-то в моих глазах заставило его передумать. Он приподнял мой подбородок и подарил мне короткий, сладкий поцелуй в губы — игнорируя возмущенное «фу!» Нади — прежде чем позволил мне выскользнуть из его пальцев.

Двигаясь на автопилоте, я поднялась по лестнице, ловя обрывки нечеткого фонового шума.

— Я скучала по тебе, — захныкала Надя.

— Это последний раз, когда я тебя вижу, — прорычал Ронан. — Или, клянусь, твоя карьера исчезнет у тебя на глазах.

— Но…

— Никаких «но». Убирайся к чертовой матери из моего дома, Надя. И ради бога, найди психотерапевта.

— Мне не нужен психотерапевт!

Несколько мгновений спустя я сидела голая на полу душа, позволяя воде омывать меня. Одна. Это слово было чудовищем, которое однажды поглотит меня. И только когда Юлия опустилась на колени рядом со мной и помыла меня, как ребенка, слезы потекли — пока я оплакивала потерю отца, которого, как мне казалось, я знала… и его палача.

Глава 48

Мила

Que sera sera — что будет, то будет.

— Может, я смогу пересечь Европу с рюкзаком, — объявила я.

Положив голову на лапы, Хаоса, казалось, не был впечатлен этой идеей. Я провела его через заднюю дверь в свою комнату. Если это моя последняя ночь здесь, я не хочу проводить ее в одиночестве. Хаос занял приличную часть моей кровати и его шерсть была повсюду. Мне это нравилось.

Даже зная, что отце сделал с моей мамой, я не могла смириться с мыслью о том, что он умрет завтра, поэтому сосредоточилась на вещах, которые могла контролировать.

Лежа на животе, я положила подбородок на руку.

— Я полагаю, ты нуждаешься в какой-то денежной поддержке для рюкзака — или, по крайней мере, талант и шляпа. — я вздохнула, подавленная. — У меня нет ни того, ни другого. А что насчет колледжа? — я оживилась. — Может, я смогу получить стипендию. Я немного умна — по крайней мере, книжно мудра. Не могу сказать, что я уличный умник, иначе я, очевидно, не была бы здесь… но если я получу стипендию, которая оплатит комнату и питание, веганскую еду и туалетные принадлежности…

Хаос поднял уши, как бы говоря: «удачи тебе с этим».

— Наверное, уже слишком поздно подавать заявку. И нереально. С тех пор как я закончила школу, я только и делала, что смотрела Судебные Дела и занималась сексом с Русским гангстером. Мое заявление было бы ужасным.

Я громко выдохнула и задумалась, чем мне нравится заниматься. Я знала, что есть много вещей, которые мне нравятся, но, положа руку на сердце, первое, что пришло мне в голову, это поедание картошки фри.

— Может, меня возьмёт Макдоналдс, — бесстрастно заметила я. — И если мои братья окажутся достаточно порядочными, чтобы оставить мне одну из папиных машин, у меня даже будет место для ночлега.

Я запустила руку в шерсть Хаоса и прижалась к его боку.

— Вот видишь, — я выдавила из себя оптимистичный тон. — Все это должно сработать.

— Мила.

Это была ругань, если я когда-либо слышала ее.

Я подняла голову, чтобы увидеть Ронана в дверном проеме, его глаза сузились.

— Как долго ты там стоишь? — спросила я, смущенная тем, что он услышал мой жалкий монолог.

— Достаточно долго, чтобы понять, что трахаться с гангстером не будет хорошо смотреться в твоей заявке на стипендию.

Тьфу.

— Подслушиватель, — пробормотала я.

— Что я тебе говорил о собаке? — резко спросил он.

— Его зовут Хаос. И мы с ним теперь крутые.

— У тебя все еще пять швов от его укуса, — невозмутимо произнес он.

Нахмурившись, я посмотрела на свое запястье.

— Да, и когда я должна их снять?

— Мила. — его мягкий, но серьезный тон привлек мое полное внимание. — Пойдём.

Это единственное слово смешалось в моей крови с горячей и холодной водой. Как бы сильно я ни хотела упасть в постель Ронана, просто чтобы забыть обо всем на некоторое время, мое сердце не могло справиться с актом прощания с моим телом сегодня и с моим ртом завтра.

Я не могла попрощаться дважды.

Я отрицательно покачала головой.

Его взгляд стал жестким.

— Это была не просьба, kotyonok.

Сжав горло, я снова покачала головой, говоря:

— Я не могу.

Ронан шагнул в комнату, Хаос издал рычание. Ронан проигнорировал его.

— Ты идешь, Мила, даже если мне придется тебя вынести.

Ощущая себя уверенно рядом с рычащей немецкой овчаркой, я сказала:

— Я останусь в своей комнате сегодня.

Конечно, Ронан двинулся ко мне, не останавливаясь даже тогда, когда Хаос встал лапами на кровати и оскалил зубы в угрожающем рычании.

— Ронан, прекрати. — мое сердце бешено колотилось. — Он укусит тебя.

— Я остановлюсь, когда ты пойдешь со мной.

Не обращая внимания, он сделал еще один шаг, и когда рычание Хаоса стало смертельным, а шерсть встала дыбом, я выпалила:

— Ладно! Ладно, я пойду с тобой.

Уф. Этот человек был невыносим.

Я соскользнула с кровати и пригладила шерсть Хаоса.

— Все в порядке, приятель. Он не причинит мне вреда, по крайней мере физически. — когда немецкая овчарка немного успокоилась, я повернулась к Ронану. — Я пойду, если Хаос сможет переночевать здесь. Ему нравится моя кровать.

Я даже поставила миску с водой и тарелку с тыквенным пирогом, которые нашла на кухне.

Ронана это не впечатлило.

— Хорошо. Но закрой дверь. Мой брат и его семья все еще здесь. А твоя собака ненормальная.

— Это ты ненормальный.

— А ты ввязалась в драку с овсянкой.

— Она схватила меня за волосы, — просто объяснила я и закрыла за собой дверь.

Его глаза потемнели.

— Это больше никогда не повторится. Никто не хватает тебя за волосы, кроме меня.

Очевидно, Ронан просто собирался притвориться, что завтрашнего дня не будет. Копье обиды, прожигающее меня насквозь, только укрепило мое решение сделать перерыв и найти укрытие до утра. Сегодня я не могла спать с Ронаном. Не могла справиться с этим эмоционально, физически — ни с одним из этих.

Он повернулся к своей комнате.

Я побежала по коридору в противоположном направлении.

Резкий выдох. Затем рычание:

— Мила.

И тут я услышала топот его дорогих ботинок. Я помчалась вниз по лестнице, лихорадочно соображая, где бы спрятаться. В спешке я влетела в столовую и резко остановилась, увидев Джианну, Кристиана и Кэт, наслаждающихся хорошей семейной трапезой.

Я задыхалась, грудь тяжело вздымалась.

Джианна едва сдержала смех.

— Ого, — пробормотала Кэт. — Мила попала в беду.

Ронан схватил меня за талию и поднял на ноги.

— Обязательно попробуйте ватрушку, — небрежно сказал он. — Полина готовит лучше всех.

Кристиан бросил на брата непонятный взгляд, прежде чем Ронан подхватил меня на руки и понес вверх по лестнице. Я могла бороться с ним, но теперь его мужской запах окружал меня, сбивая с толку. Его тепло впиталось в мою кожу, заставляя сопротивление таять внутри.

Он бросил меня на кровать и оседлал мои бедра, его губы скользнули вверх по моему горлу.

— Ты не должна была ничего из этого слышать.

Я знала, что он говорит о словах Нади.

Я сглотнула.

— Потому что я слишком слаба, чтобы справиться с этим?

Он сковал мои запястья над головой.

— Потому что ты такая милая, что, блядь, светишься. — его глаза потемнели. — И я убью любого, кто попытается отнять у тебя этот свет.

— Не убивай Надю.

— Это все еще открыто для обсуждения, но прямо сейчас… — его губы прошлись по моему горлу. — Ty mne nuzhna.[125]

Глубокий скрежет коснулся моей кожи, обжег сердце и принял решение за меня. Я выгнула шею, давая ему больше доступа, давая ему то, в чем он нуждался, даже зная, что он будет тем, кто уничтожит меня.

Глава 49

Мила

Fanaa — саморазрушение ради любви.

Дождь стекал по окну машины, размывая вид далекой России, пока Альберт вез нас к месту назначения. Снег покрывал верхушки сосен, очерчивал горизонт и прятал землю.

Зимняя страна чудес растаяла и превратилась в грязь прямо у меня на глазах.

Мысли вернулись к часу назад, когда Ронан сунул мои руки в таинственное желтое пальто из искусственного меха. Я не произнесла ни слова, пока он застегивал его, прежде чем надеть новые сапоги. До этого момента я не осознавала, насколько грязными и изношенными стали мои другие. Он встал во весь рост, достал мои волосы из-под пальто и сказал:

— Poydem.[126]

Выйдя на улицу, я обернулась, бросая последний взгляд на дом, и увидела грозную каменную крепость в совершенно ином свете. В этом и заключалась неординарность Юлии. Там, где можно было найти крики Полины и домашнюю еду. Там, где нетронутыми лежали смятые черные простыни. Там, где были сломаны двери, разбиты зеркала и сердца. И там, где зарождались искры…

Я повернулась, чтобы направиться к машине, но замерла, когда в дверях появилась Юлия. Мы так и не признались, что вчера в душе она обо мне позаботилась. Этот момент мог бы никогда не наступить, но я навсегда его запомню. Ее постоянное суровое выражение лица не дрогнуло, когда она закрыла дверь.

Я продолжила свой путь к машине, не в силах взглянуть на конуру, куда я вернула Хаоса этим утром, но я знала, что он сидит снаружи и наблюдает за мной. Я бы сломалась, если бы мне пришлось с ним попрощаться. Хотелось бы забрать его с собой, но я понятия не имела, куда иду, не говоря уже о том, смогу ли позаботиться о нем должным образом.

Одинокая слеза скатилась по щеке тогда и сейчас, пока я смотрела в окно машины, как снег превращается в грязь. Я вытерла ее, зная, что если позволю слезам пролиться, они никогда не остановятся.

Ронан был неестественно спокоен, проводя большим пальцем по нижней губе и наблюдая за проплывающим мимо пейзажем. Мне было интересно, волнует ли его, что он разрушает мою жизнь, убивая моего отца. Действия папы могут быть бессовестными — и непростительными — но Ронан не его судья и не присяжный. Меня также интересовало, волнует ли Ронана вообще, что это будет последний раз, когда он увидит меня. Судя по его безразличию, я даже не могла поверить, что нахожусь в его мыслях.

Возможно, я была просто мимолетным развлечением, которое уже прошло. Так много неуверенности и страхов посеяли хаос в моей голове. Ничто не имело смысла в этом состоянии— с моей грудью, сжатой в ужасе от того, что произойдет, когда эта машина остановится.

Чтобы немного отвлечься от своих мыслей, я спросила:

— Мой отец все ещё женат?

— Da.

— Какая она?

— Насколько я помню, у нее агорафобия и зависимость от кокаина, — ответил Ронан, не глядя на меня.

Ох. Звучало так, будто она была милашкой. Хотя, возможно, у нее тоже какая-то травма из-за образа жизни моего папы.

— Сколько у меня братьев и сестер?

— Три брата, — ответил Ронан, не глядя на меня.

— Они будут сегодня?

— Адриан и Дмитрий, возможно. Дима в тюрьме.

Когда я представляла себе, что у меня есть семья, мне никогда не приходило в голову, что это гангстеры. Наверное, мне следовало снизить свои ожидания при мысли о волшебном семейном Рождестве. Я сама себя сглазила.

Ронан обменялся с Альбертом Русскими словами. Я улавливала лишь мельчайшие обрывки разговора, но по их серьезному тону было ясно, что они обсуждают детали сделки. Это должно быть довольно просто, подумала я. Обменять меня на моего отца. Хотя чем больше они говорили, как будто готовились к худшему, тем холоднее становилась моя кровь.

Мы свернули с дороги и оказались на пустом участке земли, занятом парой изношенных силосных башен. Там стояли две черные машины, они припарковались на дальней стороне площади, их дворники двигалась взад и вперед. Сердце срикошетило в груди, когда грязь захлюпала под шинами.

Когда мы остановились, Ронан наконец повернулся ко мне. Он расстегнул пуговицы на моем пальто и сунул во внутренний карман пачку денег. Включив мой телефон, он протянул его мне. Я смотрела на него с безмятежным чувством, когда он обратно застегивал пуговицы на пальто, будто я была ребенком.

Он ничего не сказал, и боль, разрывающая грудь, пересилила страх перед чем-то еще. Прежде чем он успел открыть дверь, боль в сердце сорвалась с моих губ с отчаянным вздохом.

— Proshchay.[127]

Слово прозвучало мягко, но в его значении послышалась пронзительная нотка. Это означало прощание навсегда.

Положив пальцы на дверную ручку, Ронан долго смотрел на меня. Я практически видела, как Дьявол поднимается к поверхности его глаз. В бездушной утонченности.

Когда он не ответил, мое горло сжалось. Он должен был что-то ответить. Должен был дать мне понять, что — я — что-то значу для него. Я заслужила эти слова, иначе они будут преследовать меня вечно.

— Ты не собираешься сказать то же самое?

— Nyet.

Ответ был таким холодным, что лед обжег мне глаза, а по щеке скатилась одинокая слеза. Только когда он увидел, как она упала, я заметила, как напряглись его плечи; смятение, которое он так хорошо скрывал за Giovanni.

Грубый палец смахнул слезу.

— Ya ne govoryu togo, chego ne imeyu v vidu.[128]

Затем открыл дверь и вышел, жестом приглашая меня следовать за ним. Я сделала это без единого слова, мысли были слишком хаотичны, чтобы размышлять о его словах.

Я оставалась рядом с Ронаном, когда двери захлопнулись и мужчины вышли. Я знала, что Виктор вел другую машину, которая следовала за нами до места назначения. Я надеялась, что это просто предосторожность, а не потому, что мы… шли на войну. Я буду легкой добычей в своем ярко-желтом пальто.

Напротив нас стояли шестеро мужчин, папа и Иван в центре. На отце был серый твидовый костюм, который я купила ему в прошлом году. Седина в его волосах была более заметной, чем я помнила, но больше ничего не изменилось. Он все еще был похож на папу, которого я всегда знала и любила.

Хотя, когда мои глаза встретились с его, в голове пронеслись картины ребенка, которого он мучил. Затем пришло воспоминание о моей маме, лежащей мертвой на полу нашей библиотеки.

— Папа, твоя подруга… она моя мама?

Его взгляд смягчился.

— Нет, ангел.

По правде говоря, мое сердце оплакивало отца с тех пор, как я была маленькой девочкой. Я оплакивала отца, каким хотела его видеть. Оплакивала любовь, в которой нуждалась. И теперь мне приходится оплакивать его смерть.

Ветер свистел в шахтах, дождь капал на землю. Грязь отделяла нас от людей, которые должны были стать моей семьей, от тех, кто должен был спасти меня от лап Дьявола. Но в глубине души я чувствовала, что принадлежу этой стороне.

— Мы не думали, что ты появишься. Ты опоздал на час, — сказал один из темноволосых мужчин рядом с папой, хрустнув костяшками пальцев.

Татуировки тянулись по его шее, а нос был искривлен, будто его ломали много раз.

— Это называется модное опаздывание, Адриан, — ответил Ронан. — Только не говори, что ты тот, кто приходит на вечеринку на пять минут раньше.

Я догадалась, что говоривший был моим братом. Сомневаюсь, что когда-нибудь увижу его в рождественском свитере.

Адриан нахмурился.

— Тебе повезло, что мы вообще идем на эту сделку после того, как ты использовал нашу сестру как шлюху…

— Zatknis,[129] — проворчал папа.

Ронан не моргнул рядом со мной, но от него исходило неуловимое напряжение.

— Неужели ты думаешь, что только потому, что ты убил нашего отца, мы не станем для тебя еще большей проблемой? — спросил другой.

Его взгляд был пуст из-за множества смертей, что безжизненность прокралась в его глаза. Я каким-то образом знала, что это Дмитрий, мой второй брат, и еще одно вероятное «нет» с рождественским свитером.

Ронан усмехнулся.

— Вы не смогли бы организовать обед, не говоря уже о восстании.

Дмитрий с рычанием рванул к нему, но Иван удержал его. Иван едва взглянул на меня с тех пор, как я приехала. Он либо чувствовал себя виноватым за то, что оставил меня на произвол судьбы, либо был не тем человеком, которого я знала.

Папа, должно быть, питал некоторое уважение к своим сыновьям, потому что оскорбление Дмитрия заставило его вскипеть. Он злобно взглянул на Ронана.

— Сантиметр. Один сантиметр и ты был бы мертв. Я буду жалеть об этом сантиметре до самой смерти.

Я словно перенеслась в другой мир. Один был полон грязи, а гравитация была такой тяжелой, что у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Этот мир вращался в противоположном направлении. Крутился все быстрее и быстрее.

— Тогда, думаю, ты должен быть благодарен, что скоро избавишься от этого сожаления.

— Мы приехали, чтобы покончить с этим, — отрезал папа. — Так давайте сделаем это сейчас.

Ронан передал свой пистолет Альберту точно так же, как отец передал его Ивану. Я отстраненно последовала за Ронаном, чтобы встретиться с отцом в середине противостоящих сторон. Папа не посмотрел на меня. Но мне было все равно. Этот мир тяжелый и неустойчивый.

Когда Ронан перевёл взгляд на меня, вращение прекратилось. Его глаза не отпускали меня. Тёмно-синий. Цвет одной сережки в форме сердца в моем ухе. И много чего недосказанного. Я никогда не хотела уходить, но была вынуждена.

Взрыв отбросил меня на шаг назад, и земля задрожала. С проклятием Ронан толкнул меня за спину. Куски силоса полетели в воздух, огненные части олова приземлились в грязь. А затем в воздухе раздался еще более близкий взрыв, едва не сбивший меня с ног. У меня зазвенело в ушах, и я дотронулась до уха, поморщившись, когда стекала кровь. Сбитая с толку, я моргнула сквозь густой дым.

Мир вращался и горел.

Обе шахты были объяты пламенем, и от небольшого взрыва в воздух полетели острые осколки жести. Ронан схватил меня и прижал мою голову к падающей шрапнели. Дым рассеялся ровно настолько, чтобы увидеть отца и серебряный блеск пистолета, направленного в спину Ронана.

«Nyet!» разорвал мое тело. Я пережила так много траура.

Но только не Ронан.

Никогда не Ронан.

Сердце приняло решение за меня. Я оттолкнула его от себя как раз в тот момент, когда раздался выстрел.

Потом все стихло.

Дым рассеялся.

Шрапнель перестал падать.

Этот мир не вращался.

Было холодно, тихо и очень темно.

Глава 50

Мила

Absquatulate — уйти, не попрощавшись.

Когда-то я думала, что Ронан позволит мне утонуть; что будет смотреть, как я тону, но в конце концов, это был его голос, вытащивший меня из темноты.

— Prosnis,[130] Мила. — Черт возьми, prosnis.

Ронан требовал от меня так много с тех пор, как мы встретились — так много приказов, которые он был уверен, будут выполнены — но эта просьба содержала уязвимую трещину прямо посередине. Это вовсе не требование. Это необходимость.

Я обнаружила еще одну слабость.

Он слаб в отношении меня.

Сделав неглубокий, осознанный вдох, я изо всех сил попыталась открыть глаза. С трудом, но я открыла их и увидела, что лежу на полу движущейся машины, которая вибрировала подо мной. Желтый и красный. Мое новое пальто было испорчено, искусственный мех покрыт пятнами крови. Вокруг валялись разбросанные малиновые пропитанные кровью бинты. Моя рубашка была разорвана, и вид дыры, из которой шла кровь в животе, вызвал у меня такое головокружение, что я почти снова погрузилась в небытие. Хотя голос Ронана, когда он щелкнул что-то Альберту, остановил меня.

Я подняла глаза на Ронана, который зубами разорвал бинт и использовал его, надавливая на рану. Я напряглась в ожидании боли, но только ощутила боль в животе, когда дрожь начала сотрясать все тело.

Наши взгляды встретились.

Русская рулетка.

Одно мгновение, и…

Мне будет не хватать только одного его вида.

Темный измученный взгляд долго смотрел на меня.

Наконец до него дошло, что я бодрствую и нахожусь дальше от порога смерти, чем он предполагал. Продолжая давить на рану, он откинулся на спинку сиденья, положил руку на локоть и опустил голову на грудь, закрыв глаза.

— Ona ne spit,[131] — грубо выдохнул он. — Блядь. Ona ne spit.

— Мы почти не месте, — объявил Альберт с переднего сиденья.

Я ожидала, что мне будет очень больно, хотя все тело покалывало, будто мне вкололи лидокаин.

Когда Ронан открыл глаза, они пригвоздили меня с яростью, которую я никогда не видела от него.

— Zachem ty eto sdelala?[132] — процедил он сквозь зубы. — Zachem?

— По Английски, — тихо сказала я.

— Какого черта ты это сделала, Мила? — он зарычал с глубоким хрипом. — ПО КАКОЙ ПРИЧИНЕ?

— Ты не бессмертен, — прошептала я, с трудом переводя дыхание. — Я не хотела, чтобы ты умирал.

Он уставился на меня со смесью недоверия, гнева и еще чего-то непонятного.

— Ты не должна жертвовать собой ради меня, — он стиснул зубы. — Ты НЕ умрешь за меня, kotyonok, — его глаза распяли меня. — Если кто-то и умрет между нами, то это буду Я. Ты меня поняла?

Я ничего не поняла, и покачала головой.

— Тогда позволь мне объяснить тебе, — сказал он, и тени в его глазах вспыхнули, когда они поднялись на поверхность. — Ты без меня выжила бы. Ты бы двинулась дальше, — его тон стал грубее. — Я не могу представить себе мир, в котором не было бы тебя и твоего гребаного желтого цвета. Так что если ты умрешь, то заберешь меня с собой. Твоя жертва ничего не значит, kotyonok. НИЧЕГО.

Слеза скатилась по щеке, и холод начал проникать в мою внутреннюю дрожь. Мозг превратился в лед, и я сильно задрожала.

— Мне так холодно, Ронан… — мои глаза были такими тяжелыми, что я закрыла их.

— Nyet, — прорычал Ронан, хватая меня за лицо. — Не закрывай, мать твою, глаза.

— Я так устала, — прошептала я, когда летаргия потянула меня вниз. — Не думаю, что…

— Если ты умрешь, Мила, — резко сказал он, — Я отправлю Хаоса в приют для бездомных.

Мое сердце забилось.

— Ты не станешь.

— Я бы так и сделал.

Когда машина остановилась, Ронан не стал терять ни секунды. Он поднял меня и понес в больницу. Я видела, как врачи и медсестры бросились к нам и начали задавать вопросы по-русски. Я не могла ничего понять, кроме того, что угрожал Ронан, когда холодная невесомость поглотила меня — как будто смерть тянула, тянула, подгоняла меня.

— Не делай этого с Хаосом, — слабо взмолилась я, прерывая медиков.

— Не умирай, и я не стану, — ответил он, следуя за докторами по коридору.

Он был несправедлив.

— Ронан…

Слеза скатилась вниз по моей щеке.

Он вытер ее, его тон был грубым.

— Таковы условия. Выбирай сама.

Как я могла выбрать, чтобы не умереть? Сегодня может быть мой день, и даже Дьявол не сможет остановить судьбу. Возможно, у меня никогда не было семьи или любви, о которой я всегда мечтала, но, по крайней мере, я могла сказать, что сделала все, что могла.

Ронан положил меня на каталку, и медсестра втолкнула меня в операционную. Когда хирург попытался остановить Ронана, он вытащил пистолет и направил его в голову доктора.

— Yesli ona umret, ty tozhe umresh,[133] — прорычал он.

Хирург сглотнул, отошел в сторону и коротко кивнул в сторону, где Ронан мог стоять.

Медсестра надела мне на лицо маску, чтобы я погрузилась в сон. Я попыталась убрать ее, но ей потребовалось немало усилий, чтобы удержать ее, разговаривая со мной по-русски. Газ начал затягивать сознание все ниже и ниже. Но когда я встретилась взглядом с Ронаном, то поняла, что хочу сказать. Ya lyublyu tebya.[134] Но вырвалось только одно слово, и то от страха, что я никогда не проснусь.

— Proshchay…[135]

Последнее, что я услышала перед тем, как меня накрыла анестезия, было:

— К черту твое proshchay, Мила.

* * *

Пип. Пип.

Пип.

Ровные гудки, вырвавшие меня из туманного сна, напомнили о том, что я не умерла. Или у Сатаны просто нездоровое чувство юмора.

Мое тело пребывало в спокойном, безболезненном состоянии, но я не решалась открыть глаза, так как мое воображение разыгралось. Возмущено, хирургам пришлось ампутировать конечность. Возможно, меня парализовало. Возможно, я очнулась от тридцатилетней комы.

К сожалению, то, на что я открыла глаза, было хуже того, что придумало мое воображение.

Алексей Михайлов и Дьявол сидели в одной палате.

Папа сидел на стуле у двери, одетый в темно-серый костюм и с подбитым глазом. Он смотрел на свои руки, излучая чувство раскаяния, но я ничего не чувствовала, когда смотрела на него. Это не ностальгия. Не уважение. Не симпатия.

Все его поступки испортили мое представление о нем.

Не думаю, что отец когда-либо планировал пожертвовать собой ради меня. Телефонный звонок был просто еще одной ложью и манипуляцией, чтобы заставить Ронана поверить, что он уступил. Папа решил поставить меня прямо в центр его мести, не обращая внимания на то, что со мной могло что-то случиться. Так оно и вышло.

Я больше не видела своего отца; я видела человека, который был побежден ненавистью в сердце. Теперь я знала, что именно поэтому для меня никогда не было места.

Жив он или умер, но мой траур по нему закончился.

Мой взгляд скользнул к Ронану, который сидел рядом с моей кроватью, одетый в Tom Ford и усталые глаза. Он молча наблюдал за мной. Я каким-то образом знала, что он оставался рядом со мной, пока я находилась без сознания. Этот мужчина, которого я когда-то ненавидела, стал человеком, которого я любила.

Ронан ошибался.

Я не могла вынести мысли о жизни без него.

Это пугало меня — эта любовь, которая угрожала зависимостью.

Преданность была ярким сиянием, согревавшим мою душу, хотя ощущение было таким, будто оно просто разорвало бы мою грудь, если бы расширилось еще больше.

Я не жалела, что приняла эту пулю за Ронана, но тот факт, что я почти умерла, заставил меня взглянуть на жизнь в другой перспективе. По правде говоря, я тогда еще не жила. Не испытала ничего, кроме вида закрытых золотых ворот, изнутри Русского дома и влюблённости. Если бы я не нашла себя, влюбленность была бы всем.

Я знала, что должна сделать, хотя сама мысль об этом вызывала во мне отвращение, разрывая сердце. Я знала слабости Ронана, и тот факт, что я собиралась нанести удар, причинил мне боль. Но я также знала, что он был самым сильным человеком, которого я когда-либо встречала. И это решение я должна была принять сама.

— Думаю, что Хаос не должен отправляться в приют, — наконец сказала я, мой хриплый тон скрывал сердечную боль внутри.

Папа вскинул голову, услышав мой голос.

Ронан улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Мой желудок сжался, когда я поняла, что он знает, с чем я пришла к соглашению.

— Как долго я была без сознания? — спросила я.

— Три дня, — ответил Ронан.

Папа поднялся на ноги, подошел к моей кровати и схватил меня за руку с капельницей.

— Мне так жаль, ангел. Я… — его голос дрогнул. — Я никогда себе этого не прощу.

Я смотрела на его руку, держащую мою, и все, о чем я могла думать, это был первый раз, когда он коснулся меня намеренно за многие годы. И достаточно было быть пристреленной из его собственного пистолета, чтобы добиться данного эффекта.

Я оцепенело отдернула руку.

— Я прощаю тебя, папа.

Его полные боли глаза встретились с моими.

— Я всегда удивлялся, как мне удалось вырастить такую сострадательную девушку, как ты.

— Я сострадательна, отец, но не забывчива. Я не ненавижу тебя — ни за то, что ты сделал с моей мамой, ни за ложь и отсутствие, ни за то, что ты отправил меня сюда. Но я этого не забуду.

Он молча впитывал мои слова.

— Ты всегда будешь моим отцом… но думаю, что будет лучше, если наши пути разойдутся.

Меня удивило, что я могу произнести эти слова без каких-либо эмоций, хотя я уже не была той девушкой, которая села в самолет до Москвы с надеждой в глазах.

Папа выглядел немного пораженным, затем угрюмо кивнул.

— Если ты этого хочешь.

— Да, я хочу этого.

Не сказав больше ни слова, он вышел из палаты.

— Зачем ты сделал это?

Он остановился, его тело напряглось. Он знал, что я хотела знать, почему он убил маму. Его колебания создали тяжелую тишину в палате, будто он не был уверен, должен ли он сказать мне правду. В конце концов, я знала, что он должен.

— Она была беременна ребенком от другого мужчины.

Затем он вышел из палаты и исчез из моей жизни, оставив меня в оцепенении от его ответа.

«Ты слишком похожа на мою Татьяну…»

Его Татьяну.

Папа мог заботиться обо мне, но он никогда не любил меня по-настоящему. Я была просто знаком его ядовитой одержимости известной оперной певицей.

Мне казалось, что он бросил меня много лет назад, но было что-то окончательное в том, как он исчез, что послало осколок стекла в мою грудь. Именно чувство покинутости и того, что меня используют, убедило меня начать следующий разговор.

Глядя вслед удаляющемуся папе, я сказала:

— Если поторопишься, то сможешь поймать его на парковке.

— Нет.

Тон Ронана был насмешливым.

— Он знает, что теперь ты не причинишь мне вреда. Ты лишился преимущества.

— Он был здесь весь день, — отрезал Ронан. — Если бы я хотел убить его, то уже сделал бы это несколько раз.

Я перевела взгляд на него. Вид его наполнил меня тяжелым желанием, чтобы он прикоснулся ко мне, обнял меня, показал, что он заботится обо мне. Но напоминание о том, что я не могу этого сделать, было похоже на удар кулаком в грудь.

Я судорожно сглотнула.

— Значит, ты отказался от своей мести?

Он стиснул зубы.

— Думаешь, я сейчас думаю о мести?

— Ты ударил его, — бросила я вызов.

— Это было необходимо ради восстановления концентрации.

— Ради твоей концентрации за наблюдением, как я сплю.

— Да, — прорычал он.

Его ответ был бы забавным, если бы мое сердце не горело, пытаясь заставить отказаться от решения. Нервничая, я сосредоточилась на пленке, которая держала мою капельницу в руке.

— Итак, если ты сейчас не думаешь о мести, то о чем тогда думаешь?

— Я жду.

Я взглянула на него.

— Для чего?

Его глаза сузились.

— Для речи о прощении: «но, наверное, будет лучше, если мы расстанемся».

Я отвернулась, не в силах видеть смятение в его глазах. Ему не нравилось, когда его оставляли, но, похоже, все, кто имел для него значение, были рядом. И осознание того, что я всего лишь еще одна из них, сжало мое горло, угрожая слезами.

Только когда он поднялся на ноги и положил единственную серьгу в форме сердца на прикроватный столик, в груди началась паника. Что я делаю? Зачем это делаю? Когда он направился к двери, мое сердце закричало, чтобы я остановила его. Остановись. Пожалуйста, остановись… но давление в груди отказывалось выпускать какие-либо слова.

Ронан остановился в дверях спиной ко мне, как будто не мог смотреть на меня. Он слегка повернул ко мне голову и грубо пообещал:

— Это не proshchay.

То, что я получила пулю, не имело ничего общего с болью от того, что я смотрела, как он уходит от меня. Боль зародилась в сердце, эта резкая кровоточащая пульсация, прежде чем она царапнула стены груди.

Это не proshchay.

Сейчас это обещание не имело значения.

Я хотела, чтобы он вернулся. Мне хотелось побежать за ним и сказать, что это просто ошибка. Сердечная боль пронзила меня, посылая рыдания вверх по горлу, которые сотрясали грудь.

Это не proshchay.

Я прикрыла рот рукой, когда слезы потекли по щекам, игнорируя внезапную пульсацию в животе. Запищал автоответчик, и я поняла, что скоро здесь появится медсестра, но не ожидала увидеть собаку.

Хаос запрыгнул на кровать и лег рядом со мной. Всхлипывая, я провела рукой по его меху, крепко обняла его и сказала:

— Это не proshchay…

Глава 51

Ронан

Lacuna — пустое место; недостающая часть.

Огнестрельная рана на руке пульсировала и кровоточила сквозь рубашку. Должно быть, я разорвал несколько швов, когда ударил Алексея. А потом Альберта, который просто открыл мне дверцу машины после того, как Мила вычеркнула меня из своей жизни. Я не знал, как избавиться от этого раздражающего, резкого ощущения под кожей, кроме насилия — и даже это не избавило меня от тугой, пустой боли в груди.

Казалось, что она что-то у меня украла.

Боль я мог вынести.

Но не то, что забрали у меня.

— Я прилетел по «важному» делу, чтобы просто понаблюдать, как ты молча размышляешь обо всех своих жизненных решениях, — сказал мой брат по-русски, сидя на моем диване. — Не желаешь поделиться?

Я не знал, как объяснить это чувство по-другому, поэтому откинулся на спинку кресла и ответил:

— Она украла у меня.

— Твоя зверушка?

— Ее зовут Мила, — прорычал я.

Кристиан потягивал водку из стакана, пытаясь скрыть улыбку.

— Так что она украла? У тебя есть хорошие хрустальные бокалы.

Я даже не знал, почему открыл рот. Очевидно, все это не в моей стихии, и мой брат наслаждался каждой секундой этого. Я прищурился и постучал ручкой по столу, когда это тревожное чувство вцепилось в грудь.

Брат смотрел на меня с серьезным выражением лица.

— Возможно, ты думаешь, что в детстве между нами был короткий конец палки, но ты забыл, что это ты годами жил в чуланах или был избит нашей матерью и ее клиентами.

Я приподнял бровь.

— Мы отправляемся в путешествие по тропе воспоминаний?

— Я думаю, что время самое подходящее, разве нет?

— Нет.

— Может, я немного не в ладах с человеческими эмоциями, но, по крайней мере, я их понимаю.

— Я тоже прекрасно понимаю.

— От человека, который оправдывает безответную любовь к девушке Михайловой тем, что она украла у тебя…

Обвинение в «любви» заставило меня почувствовать себя… неловко, поэтому я уклонился.

— Во-первых, здесь нет ничего безответного. — если бы было безответно, я бы отплатил за это. — Во-вторых, я смотрела Hallmark Channel. Не так работает любовь.

Кристиан рассмеялся.

— Я подумал, что мне, возможно, придется объяснять советы по сексу моему младшему брату. Но не про любовь.

— Думаю, что я справлюсь с сексом, но спасибо.

Глядя в свой стакан, он покрутил водку в стакане.

— Я полюбил Джианну еще до того, как она взглянула на меня. Это не сердечки и цветы. Иногда это чертовски ужасно.

— Ты действительно продаешь мне мне, — сухо сказал я.

— Я не обязан продавать. Ты уже влюбился в дочь Алексея Михайлова.

Я не знал, что ответить, поэтому промолчал.

— Я знаю, что ты винишь себя в том, что случилось со мной. Чувствуешь себя таким виноватым из-за этого дерьма, что не можешь позволить себе заботиться о других людях, потому что если ты не смог защитить своего брата, то почему ты заслуживаешь каких-то других значимых отношений? Ну, ты должен избавиться от этого.

— Чувствую, что я должен лежать на кушетке на приеме у психолога.

— У тебя действительно куча эмоциональных проблем, вызванных травмой, если хочешь, чтобы я в них разбирался.

Я бросил на него взгляд: пошел ты.

Он улыбнулся.

— Если уж на то пошло, я должен был быть рядом с тобой чаще. Я старший брат. Я не должен был уходить в ту же секунду, как меня освободили — особенно зная теперь, как ты облажался.

— Это действительно терапия.

— Хорошо. Теперь ты можешь перестать бить людей и начать репетировать, как собираешься сказать Миле, что любишь ее.

Я усмехнулся.

— К сожалению, здесь нет зеркала, а я должен видеть себя во время репетиций.

— Кстати, добро пожаловать в клуб, — сказал он с удовольствием. — Я ждал того дня, когда смогу назвать тебя подкаблучником.

Блядь.

Я всегда избегал слова «любовь», будто это болезнь, но теперь он заставил меня смириться с правдой.

Все те слова, которые слетели с моих губ, когда я думал, что она может умереть, были правдой. Я сражался со смертью больше раз, чем мог сосчитать, но знал, что буду приветствовать ее, если она когда-нибудь встанет между мной и ней. Я предупреждал ее о самоотверженности, и теперь, похоже, я был практически жертвенным по отношению к ней.

Болезненно-милая девушка с мягким сердцем и любовью к желтому каким-то образом заполнила пустое пространство внутри меня. И я не мог вынести мысли о том, что она где-то еще, кроме меня.

Плюсы: мои хрустальные бокалы в безопасности.

Минусы: это может быть действительно безответно.

У меня не было времени размышлять об этом дальше. Дверь распахнулась. Мы с братом молча смотрели, как Костя притащил отрубленную голову и бросил ее на пол. Она покатилась, как шар для боулинга, прежде чем потерять инерцию и замереть в центре комнаты.

— Что это за блядь? — спросил я раздраженно.

Мой кабинет уже в гребаном беспорядке.

Костя тяжело дышал, весь в крови с головы до ног. Она капала с ножа в его руке на пол. Агитация работала через меня. В этот момент мне понадобится совершенно новый ковер.

— Дмитрий Михайлов.

Я тупо уставился на него, хотя внутренне был на расстоянии секунды от того, чтобы убить его этим ножом в его руке.

— У тебя проблемы со слухом? — прорычал я. — Или просто чертовски глуп?

Я приказал своим людям держаться подальше от Михайловых. Желание отомстить угасло в тот момент, когда Мила чуть не умерла из-за этого. Это даже не было вопросом после того как я увидел ее истекающей кровью: Я нуждался в ней в своей жизни, живой и без слез, которые заставляли меня чувствовать себя беспомощным. Убийство ее отца может оттолкнуть ее навсегда, и я не позволю этому случиться.

Я не мог видеть, как Алексей отмахивается от этого, и ярость захлестнула меня от удара, который это вызовет. Я не мог вернуть Милу, пока воевал с ее отцом.

Костя стиснул зубы, но в глазах его блеснула боль.

— Дмитрий был тем, кто убил Пашу по приказу Алексея. И так как ты не сделал ничего, кроме как трахнул его дочь, я взял это в свои руки.

Я улыбнулся, но это была не дружеская улыбка. Мне не хотелось убивать Костю и оставлять Вадима с двумя погибшими братьями, но другого выхода, похоже, не было.

Нож выскользнул из пальцев Кости, голос его был хриплым.

— Паша был моим младшим братом… — по его окровавленной щеке скатилась одинокая слеза. — Я должен был это сделать. И я готов принять наказание.

Он был готов умереть за своего брата. Я взглянул на своего, который наблюдал за мной с сухим удивлением. Он хотел знать, как я собираюсь справиться с этим, потому что он и я сделали бы то же самое друг для друга.

В дверях появился Альберт, его глаза мрачно смотрели поверх фингала, который я влепил ему сегодня утром. Он просто принял удар, будто он сопровождался обычным «спасибо», прежде чем отвезти меня сюда.

— У нас гости, — сказал он.

Ему не нужно было говорить, кто в гостях.

— Дай нам минутку, — сказал я Альберту, прежде чем бросить на Костю тяжелый взгляд. — На этот раз ты здорово облажался. Еще раз ослушаешься моего приказа и скажешь о Миле нечто подобное, и я сам прикончу тебя самым мучительным способом, какой только смогу придумать. — Костя сглотнул. — А теперь убирайся отсюда, — прорычал я. — Ты мне противен, и если Алексей здесь, чтобы убить тебя, я ему это позволю.

Он исчез за дверью, оставляя кровавый след, похожий на крошки.

Через минуту Альберт вернулся с Алексеем и Иваном. Мои плечи напряглись при виде отца Милы. Я чуть не убил его, когда он появился в ее больничной палате — не из-за Паши, а из-за Милы. Она наткнулась на мой ресторан и изменила мою точку зрения на все.

Алексей остановился в дверях и долго смотрел на лежащую на полу голову сына, на его лице отразилась смесь боли и ярости. Мужчина выглядел так, словно за один день постарел на двадцать лет.

Не говоря ни слова, он пересел на диван напротив Кристиана. Алексей всегда выражал свое разочарование в сыновьях. Я даже видел, как он однажды выстрелил Дмитрию в бедро за то, что он что-то испортил. Я ожидал мести по простому принципу. Но не ожидал, что этот человек уткнется лицом в ладони и…

Алексей Михайлов плакал.

И это было чертовски неловко.

Я встретился взглядом с братом и кивнул на голову Дмитрия, говоря ему сделать что-нибудь с ней, например, спрятать ее за диван. Но он этого не сделал. Он сухо посмотрел на меня и отхлебнул водки.

Пока Алексей находился в своём моменте, Иван прислонился к стене и пристально посмотрел на меня.

— Давно не виделись, — протянул я легко, но потом задумчиво нахмурился. — Хотя, был один день, когда ты явился ко мне домой и ушёл голым, чтобы приползти обратно к своему хозяину… — мои глаза сузились. — И мы не можем забыть тот раз, когда ты чуть не убил Милу своей неудачной попыткой прикончить меня. Но в остальном, я бы сказал, что давно не виделись.

Его взгляд стал жестче.

— Если бы ты не похитил Милу, она никогда бы не оказалась в таком положении.

Удручающе верно.

— Может, и нет. Но мы все знаем, в каком положении ты хочешь ее видеть. Жаль, что предпочитаешь трахаться с Алексеем, а не с его дочерью. Не то чтобы у тебя все равно был шанс.

Я был уверен, что получу ответ от Алексея, но мужчина все еще был погружен в неловкое горе.

Иван усмехнулся и выстрелил осторожный взгляд на Алексея, прежде чем ответить:

— Я мог бы. Мне просто было неинтересно.

Я рассмеялся. Он не мог заполучить ее, так что теперь она его не интересовала.

— Знаешь, ты напоминаешь мне двуличную суку. Я начинаю сомневаться, есть ли у тебя вообще член.

— Потому что я выбрал сторону Алексея? Ты называешь меня сукой, но держишь на меня обиду.

Мои мысли вернулись в прошлое.

— Я всегда знал, что с тобой что-то не так, неуклюжий одиночка, который сидит в тюрьме рядом с мусорными баками. Обвиняется в убийстве бабушки — я имею в виду, твоей гребаной бабушки. Новости рисовали ее как милую старушку, но ты убедил всех в том, какая она злая… — я откинулась на спинку кресла. — Она действительно была милой старой леди, не так ли?

Убийственный жар вспыхнул в его глазах.

— И что она сделала? Забыла отрезать корочки от твоего бутерброда с арахисовым маслом?

— Иди к черту, Дьявол.

Кристиан и теперь Алексей молча наблюдали за нами, но я продолжал, потому что мне было что сказать.

— Когда я взял тебя под свое крыло, тебе нравилось все, что нравилось мне. Я мог сказать, что мне нравится огурец, засунутый мне в задницу, и ты скажешь, что тебе тоже нравится. Это чертовски раздражало, но ты был верен своей ошибке. Только ты ведь не был, правда?

Красное омыло шею Ивана.

— Я не жалею, что нагнул тебя. Я бы сделал это снова в мгновение ока.

— Я знаю. Потому что ты гребаная змея. А Алексею нравится, когда под ним находятся психопаты-психопатки. Уж я то знаю. Я тоже работал на него.

Я сделал множество вещей по приказу этого человека, о которых даже не мог думать сегодня.

Мои глаза скользнули к Алексею, чтобы увидеть его взгляд на моем. Я задумался, не убивает ли он меня мысленно, или тоже вспоминает прошлое. Или, может, он думал о Миле и о том, как я теперь бесконечно погружен в ее жизнь — нравится ей это или нет.

Кристиан был доволен своим стаканом водки, хотя я мог сказать, что он был готов к тому, чтобы все быстро повернулось на юг.

Иван горько вздохнул от удовольствия.

— Ты называешь меня змеей. И все же именно ты похитил гребаную невинную девушку. Нет никаких шансов, что она вернется к тебе, — прорычал он. — Она не настолько глупа.

— Так агрессивно по отношению к девушку, которую ты, предположительно, даже не хочешь, — протянул я. — Дай угадаю, Алексей обещал тебе Милу, когда я впервые взял ее. А потом он передумал, решив, что Картер все-таки будет лучше. И ты согласился на это, потому что тебе нравится целовать его задницу.

Тенистый блеск в его глазах говорил, что это правда.

— Уверен, что он вручил тебе утешительный приз: девушку, ставшую жертвой торговли, чтобы поддержать тебя. Ты порезал ее, как свою бабушку?

Иван рванул ко мне, но остановился, когда Кристиан вытащил пистолет и прицелился ему в голову, все еще держа стакан в руке.

— Да. На твоем месте я бы не стал этого делать.

Алексей поднялся на ноги. Кроме того, что я видел его в больнице, это был первый раз, когда я видел его таким пассивным и побежденным. В этот момент месть не была проблемой. Этот человек медленно убивал себя.

— Ты убил моего сына.

Он злобно посмотрел мне в глаза.

Я приподнял бровь.

— Ты чуть не убил его, когда он задушил одну из твоих дорогих девушек, так что я не думал, что это будет проблемой.

Его глаза вспыхнули.

— Теперь моя дочь в твоих руках, так что у меня нет другого выбора, кроме как покончить с этим сейчас. Я не могу позволить себе потерять ее на вершине Дмитрия с еще большей войной.

У меня точно не было его дочери… хотя он должен был предположить, что она выбрала мою сторону, приняв ту пулю за меня. Если бы она умерла и забрала с собой все свое солнце… черт. От этой мысли меня затошнило и я покраснел одновременно.

— Это хорошее оправдание, Алексей, но мы оба знаем, что ты потерял хватку. Если бы Москва не была моей, она бы уже принадлежала кому-то другому.

Его челюсть сжалась, когда он сдержал ответ, а затем он повернулся к двери.

— Пойдем, Иван.

— И я мог бы пересмотреть твой процесс найма, — сказал я с притворным беспокойством, когда Иван поднял отрубленную голову и последовал за своим хозяином, как комнатная собачка.

— Иди к черту, Дьявол.

— Ребята, вы можете немного разнообразить это? — я ответил с досадой. — Ваши оскорбления устарели.

Когда они оба ушли, Кристиан протянул:

— Ну, это было неожиданно.

Согласовано. Ни один человек не умер.

Я встал и обошел стол.

— Куда ты? — спросил Кристиан.

— Репетировать, — ответил я и вышел.

Я понял, что Миле может понадобиться немного пространства. Мне не нравилась эта идея — на самом деле, каждая клеточка требовала, чтобы я затащил ее обратно в свою кровать, где она должна быть, просто чтобы знать, что она моя. Но мне придётся поработать с похищением девушки, угрозами убить ее отца и множеством других серьезных проблем.

Я мог быть терпеливым, когда действительно чего-то хотел. Но я не хотел ее. Я нуждался в ней.

Если бы это было то, что они называли «любовью», тогда я был бы ее владельцем.

Я никогда ничего не делал наполовину.

Глава 52

Мила

Rubatosis — тревожное осознание собственного сердцебиения.

Мне следовало бы знать, что избавиться от Ронана будет не так-то просто. Возможно, физически он и не был со мной в палате, но его присутствие ощущалось повсюду.

После того, как врачи осматривали меня, мне частенько казалось, что они выбегают из палаты с и сообщают ему о моем состоянии. Только Дьявол мог получить такой поспешный, нервный ответ.

В первый сознательный день в больнице парень принес мини-холодильник, полный веганской еды, пакет собачьего корма и записку.

Ешь.

— Ронан

Пару недель назад я бы закатила глаза, услышав это требование, но на этот раз оно вызвало улыбку на губах и пульсацию в сердце.

Ронан дергал за какие-то ниточки, угрожая кому-то, чтобы позволить Хаосу остаться со мной, и я знала это, потому что портрет собаки в универсальной красной табличке «вход воспрещен» украшал стену снаружи моей палаты. Этот жест наполнил меня облегчением, потому что я не думала, что смогу остаться наедине со своими мыслями прямо сейчас. Хаос единственный, что держало меня вместе.

Большая часть персонала держалась подальше от угрюмой немецкой овчарки, но солидная пожилая медсестра, которой было уже за шестьдесят, взяла на себя инициативу выгуливать его, даже отчитывая Хаоса, когда он рычал на нее, как на надоедливую, скудную служанку.

На второй день парень принес новый ноутбук, загруженный Forensic Files и еще одной запиской.

Если хочешь знать, как убить кого-то и выйти сухой из воды, тебе нужно только спросить.

— Ронан

На третий день парень принес шампунь Pacifica и гель для душа и, конечно же, записку.

Хватит спорить с медсестрами.

— Ронан

На этот раз я действительно закатила глаза. Мало того, что Ронан был проинформирован моими врачами, казалось, что медсестры тоже болтали обо мне ему. Я отказалась мыться после того, как один из сотрудников прочитал мне ингредиенты на обратной стороне их шампуня. Бутылка была практически заполнена крошечным убитым животным. Когда я, наконец, вымыла голову своим шампунем, мое сердце затрепетало от тоски.

На четвертый день парень принес два чемодана, набитых одеждой. Платья, свитера, нижнее белье, обувь — это был практически новый гардероб.

Под всем этим желтым есть три пары брюк. Надень их.

— Ронан

Его мечты.

Хотя я была более чем рада избавиться от своего больничного халата. Моя рана зажила достаточно, чтобы я могла носить свободную одежду, не беспокоясь над тем, что рана может натереться. Врачи — а когда я сказала «врачи», я имела в виду десять человек — были достаточно довольны моим состоянием, чтобы сказать, что я могу выписаться через пару дней. Как бы сильно я ни хотела выбраться из больницы, нервы выворачивали желудок от того, что я буду делать, когда уйду.

На пятый день парень принес еще одну посылку. Когда я открыла коробку, от дежавю у меня по рукам побежали мурашки. В ней лежала еще одна лимонно-желтое пальто из искусственного меха с вышитым на воротнике «Kotyonok».

Испачкай его.

Но НИКОГДА больше с кровью.

— Ронан

Я поставила это в совершенно иную ситуацию, и мое сердце сильно забилось. Я уткнулась носом в мех, надеясь — нуждаясь — что она будет пахнуть как Ронан. Но этого не произошло. И когда боль в груди поднялась, чтобы обжечь глаза, Хаос подтолкнул меня головой. Я прижалась к нему и прошептала ему и еще одному, кто не мог слышать:

— Ya lyublyu tebya.[136]

На шестой день парень принес новый айфон, мой паспорт, удостоверение личности, неприличную сумму наличных и билет на самолет в Майами на следующий день. Мои руки дрожали, когда я взяла записку и прочитала ее. Одна слеза упала, размазав чернила.

Это НЕ proshchay.

— Ронан

На седьмой день меня выписали. Медсестры упаковали мои вещи, а я сидела на кровати, прижав колени к груди, и ждала. Ждала, когда придет парень и вручит мне что-нибудь еще от Ронана. Что-нибудь.

Но он так и не пришел.

С тяжелым сердцем, бунтующим в груди, я бросила последний взгляд на свою больничную палату, прежде чем выйти. Машина подобрала меня и отвезла в аэропорт, пока я двигалась на автопилоте, не в силах ничего сделать, поскольку мое тело двигалось в двух разных направлениях.

Когда я садилась в самолет до Майами, я остановилась в служебной двери, сердце билось так сильно, что я не могла сделать еще один шаг.

— Devushka, vy zaderzhivayete ochered,[137] — сказала мне стюардесса. Когда я тупо посмотрела на нее, она, должно быть, поняла, что я плохо знаю русский. Хотя не понимание ее не было причиной того, что я застыла в конфликте. — Вы задерживаете очередь, — тихо повторила она по-английски.

С тяжелым горлом я заставила себя зайти, а Хаос последовал за мной. Он получил свое собственное место. Я не была уверена, что это разрешалось, но нарушение правил, казалось, было делом Ронана.

Я уступила Хаосу место у окна. В конце концов, это был его первый полёт на самолете. Я прижалась головой к его мягкому меху и отказывалась плакать, хотя боль в груди становилась все сильнее и сильнее, чем дальше мы летели от Москвы.

Глава 53

Мила

Saudade — ностальгическое желание быть рядом с чем-то или кем-то, кто или что находится далеко.

4 месяца спустя

Теплый влажный воздух ворвался в студию из открытых дверей террасы, шелестя прозрачными занавесками. Под верандой раскинулся белый песчаный пляж, кристально-голубая вода и раскачивающиеся на ветру пальмы.

Белиз был великолепен.[138]

Рай на земле.

Хотя даже здесь мои мысли блуждали по Атлантическому океану. Интересно, как выглядит Россия Летом? Мое воображение рисовало страну, покрытую вечным льдом и снегом, и все же Москва звала меня, а райский ветерок ласкал волосы.

— Хоп, хоп! — Флора хлопнула в ладоши, ее пончо с племенным рисунком поднялось, показывая трико под ним. — Карлос будет здесь через десять минут, а ты знаешь, как он ненавидит, когда его заставляют ждать.

Стилист, стоявшая позади меня, закатила глаза и брызнула на мои растрепанные кудри.

Когда я прилетела в Майами четыре месяца назад, я вернулась в дом своего детства, хотя Ронан дал мне достаточно денег, чтобы купить небольшую квартиру, если я захочу. Но я была вынуждена что-то сделать, прежде чем навсегда покинуть причал Майами.

Войдя в парадную дверь, я обнаружила пустой дом и много пыли. Все предметы мебели стояли на своих местах, но воспоминания оставались такими же безмолвными, как призрак, когда они ушли с Борей и служанками.

Я провела по пыли на перилах, когда мы с Хаосом рискнули подняться по лестнице. Добравшись до своей комнаты, я завела балерину в музыкальной шкатулке, поставив ее на последний одинокий пируэт, а затем сбросила с балкона подарок папы на день рождения. Шкатулка треснула, мелодия оборвалась на последней печальной ноте, и балерина навсегда перестала кружиться.

Она все равно никогда не хотела быть балериной.

Я подошла к двери, чтобы уйти, но остановилась, увидев маленькую карточку, лежащую на свободном от пыли квадрате, где раньше стояла музыкальная шкатулка. Это была визитная карточка, которую модельный агент сунул мне на улице много лет назад. Я спрятала ее после того, как отец запретил мне заниматься модельной карьерой, а потом забыла о нем.

Я подняла ее и положила в карман.

Предполагалось, что в модельный бизнес трудно попасть. Хотя я либо стала очень самовлюбленной, либо имело дело божественное вмешательство. Потому что сейчас я здесь, снимаюсь для веганского продукта. Я только пробовала и принимала контракты от компаний и дизайнеров — которые мой агент ненавидел — но, очевидно, эта новая искра в моих глазах сработала отлично для меня.

Несколько месяцев назад я верила, что буду помолвлена с Картером — или даже замужем в этот момент и буду существовать как пресыщенная домохозяйка. Я не была уверена, как Картер получил записку, что ничего из этого не произойдет, но когда я столкнулась с ним на прошлой неделе, забирая какую-то еду на вынос, он уронил свой тако, будто от моего вида у него случился сердечный приступ, и сразу же двинулся в другую сторону.

Это была не совсем та реакция, которую я ожидала.

Никакого Картера. Никакой работы в секс-индустрии. И не жизнь на гроши. Все эти страхи испарились, но меня все еще терзали сомнения другого рода.

Я закрыла глаза, пока один из визажистов красил ресницы.

— О боже, нет! — воскликнула Флора. — Разве тебя сегодня не инструктировали?

Визажист нахмурился.

— Да. Должно быть чистое лицо.

Брови Флоры поднялись над круглыми очками в стиле шестидесятых.

— Что насчет черной туши на блондинке, говорящая тебе «чистое лицо»? На ней написано «распутная клубная девчонка». От нее уже веет распутной атмосферой. Нам не нужно усугублять ситуацию.

Распутная атмосфера?

Флора помахала рукой у меня перед носом.

— Исправь это. Просто исправь это, пока Карлос не появился. — затем она бросилась, преследуя кого-то еще.

Двадцать минут спустя я надела спортивный купальник и стояла на террасе, откуда открывался прекрасный вид на океан.

Щелчок… Щелчок… Ворчание.

— Нам нужна сексуальность, — отрезал Карлос. — А не «я берегу себя для брака».

Ладно… минуту назад я была «распутной». Не говоря уже о том, что трудно чувствовать себя сексуальной с молочными усами, держащими пачку миндального молока.

Щелчок.

— Нет, нет, нет, — Карлос потер виски. — Пожалуйста, скажи мне, что у тебя был секс.

Иногда я сомневалась в этой карьере, но в целом мне нравилось продвигать свой веганский образ жизни, и что значительный доход давал мне возможность действительно изменить что-то.

— Да, у меня был секс.

Несколько раз.

— Хороший секс?

— Да. — жар подступил к моей шее, потому что я знала, к чему он клонит, и мне действительно не хотелось туда идти. — Но могу я задать вопрос?

— Нет.

Я все равно спросила.

— Почему реклама миндального молока должна быть сексуальной?

Он раздраженно вздохнул.

— Секс продается, дорогая.

— Я просто думаю о здешних детях… разве они не захотели бы отправиться своих родителей в магазин купить это молоко, если бы я выглядела счастливой, выпивая его, а не хорошо… возбужденной?

Карлос бросил на меня сухой взгляд.

— Тебе повезло, что ты идеально выглядишь для этой съемки. Или я так быстро вышвырну тебя с этой террасы.

Я вздохнула.

— А теперь подумай о лучшем сексе, который у тебя когда-либо был.

Уф.

Глубоко вздохнув, я закрыла глаза и подумала о татуированных руках рядом с моими на стене душа. Подумала о губах Ронана на моей шее и его полноте внутри меня. О руке, у меня в горле. Vse moyе.[139] То, как он держал меня. Как он пах и был на вкус. Я вспомнила. И это ударило меня волной жара, которая прошла через меня.

Я открыла глаза.

Щелчок.

На террасе воцарилась тишина, а меня охватила тоска. Я надеялась, что Карлос что-то скажет, потому что мне вдруг расхотелось здесь оставаться.

— Вау, девочка… — пробормотал Карлос. — Мы определенно получили это. Но теперь мы все хотим услышать историю.

Все уставились на меня, в то время как сердце медленно разрывалось пополам. Я уронила пачку молока и пошла прочь. Схватив сумку, я вышла из студии и с трудом вдохнула свежий воздух, направляясь к маленькой вилле, которую сняла на два дня.

Мне хотелось, чтобы Хаос был со мной, но какие-то нелепые законы о карантине домашних животных положили конец этой идее, поэтому он остался с Сидни, которая все еще добровольно работала со мной в приюте для бездомных. И я очень надеялась, что Хаос не съел одну из ее кошек. Я уже собиралась позвонить ей, когда в сумочке зазвонил телефон. Я его откопала.

Папа: «Дом в Майами выставляется на продажу. Если есть что-то, что ты хочешь сохранить, ты должна забрать свои вещи к следующей неделе».

Это первое общение отцом с тех пор, как он вышел из больницы. Я имела это в виду, говоря, что мы не должны поддерживать отношения. Эти отношения всегда приводили меня скорее к падению, чем к подъему, и эти четыре месяца без его присутствия сняли огромный груз с плеч. Это было правильное решение. Независимо от того, кем была моя мама как личность, я никогда больше не смогу смотреть на своего отца, не видя ее безжизненного тела.

Я: «ОК».

* * *

На следующее утро я улетела домой в Майами.

Я сняла квартиру в центре города, но еще не успела обставить ее чем-то большим, чем обычным матрасом. Я знала, что не останусь в Майами, но еще не была уверена, где мое место.

В глубине души я знала где.

За последние четыре месяца у меня было много времени на размышления, и теперь я точно знала, где мое место и чего я хочу. Хотя я не слышала ни слова от Ронана с момента его последней записки. Неуверенность вклинилась в мою грудь вместе с уверенностью, что он больше не испытывает тех же чувств и что, возможно, это действительно был proshchay.

Я бы предпочла жить с небольшой надеждой, чем с полным отказом.

В аэропорту меня встретил таксист, и я вручила ему адрес дома Сидни, чувствуя, как меня охватывает тревога. Вчера Сидни сказала мне по телефону, что все в полном порядке, но в ее голосе слышались нервные нотки и шипение на заднем плане. Мне определенно нужно было найти лучшее место для Хаоса, когда меня не будет.

Рассеянно глядя в окно, вид снаружи поднял волосы на руках, и я выпалила:

— Остановите здесь.

Таксист подумал, что я сошла с ума, бросив на меня взгляд через зеркало заднего вида, но остановился на обочине и выпустил меня, когда я сунула ему в руку немного наличных.

Я пересекла улицу и вошла на поросший травой участок земли, где, похоже, начинался карнавал. Карни бросали на меня странные взгляды, пока возились с полумачтовыми палатками, разгружали аттракционы и организовывали игры, расставляя на полках огромные призы.

Трейлер выглядел точно так же, как и шесть лет назад. Выцветший на солнце, красная зловещая дверь и пурпурные занавески из бисера.

Я решительно поднялась по искореженной металлической лестнице и постучала. Ответа не последовало, и я постучала еще раз. Послышались проклятия и ворчание, а затем дверь распахнулась, и на пороге появилась мадам Ричи, одетая в ночную рубашку с зажженной сигаретой в руке.

— Чего тебе? — рявкнула она.

— Вернуть деньги, — резко ответила я.

Закатив глаза, она ткнула пальцем в грубо сделанную табличку, прикрепленную к трейлеру, на которой ярко-красными буквами было написано: «Возврат денег запрещен».

— Теперь пока.

Она попыталась захлопнуть дверь у меня перед носом, но я придержала ее ногой.

Мои глаза ожесточились.

— На твоей вывеске должно быть предупреждение, что если ты войдешь, то уже никогда не выйдешь, — прорычала я. — Ты преследовала меня, как привидение больше, чем любой фильм ужасов, который я когда-либо видела. Хуже, чем Пила. — она и глазом не моргнула. — И я требую возврата денег. Прямо. Сейчас.

Я немного тяжело дышала после этой речи, но эта конфронтация была долгой.

— Привидение, да? — она затянулась сигаретой, медленно выдохнула дым и, открыв дверь, вошла в трейлер. — Входи. Мы обсудим этот возврат.

Все, что я хотела, это вернуть свои чертовы пятьдесят баксов, будто их возвращение стерло бы ее присутствие в моей жизни, но, похоже, я еще не получила этого, поэтому, неохотно, я последовала за ней внутрь.

Мадам Ричи села за круглый столик в углу и окинула меня долгим взглядом.

— Ах, кажется, я помню твое лицо.

Я уставилась на нее, не впечатленная.

— Я очень на это надеюсь. Потому что я не забуду тебя до конца своей жизни.

— Это льстит моему эго. — она казалась искренне довольной, когда указала на стул с дымящейся сигаретой. — Садись.

Я колебалась. Эта женщина была привидением, который преследовал меня в течение многих лет, и я не была уверена, хочу ли я сидеть с призраком.

Ее темные накрашенные брови приподнялись.

— Ты хочешь вернуть деньги. Садись.

В последний раз, когда я стояла здесь, я была наивной четырнадцатилетней чердидершей. Может, мадам Ричи и дала моему юному мозгу что-то впитать, как губка, но я уже не была прежней. И я чертовски хотела вернуть деньги, поэтому села напротив нее.

— Тебе придется напомнить мне, что я предсказала тебе.

— Ты сказала, что я найду человека, предназначенного мне, и что от него у меня перехватит дыхание.

Она заморгала накладными ресницами. А потом громко рассмеялась, запрокинув голову в чистом веселье, зажав сигарету между пальцами. На этот раз ее смех меня не потревожил. Он вызвал гнев, когда она засмеялась так сильно, что по ее щеке скатилась слеза. Потому что подозрение, которое у меня всегда было, вспыхнуло передо мной, как неоновая вывеска.

Я стиснула зубы.

— Я так и знала! Я знала, что это один из твоих общих ответов.

Внезапно она протрезвела, хотя все еще боролась с весельем, когда вытирала слезу морщинистыми от солнца пальцами.

— Я настаиваю на пяти.

— Конечно, ты настаиваешь, — я ворчала.

Она стряхнула пепел с сигареты в кофейную чашку.

— Я не могу предложить тебе возврат денег. Но раз уж я тебя огорчила, я могу еще раз тебе погадать.

Я нахмурилась.

— Ты с ума сошла? Зачем мне еще одно гадание, если последнее даже не было подлинным, и оно также разрушило мою жизнь?

— Откуда ты знаешь, что оно не подлинное, если оно так тебя расстроило? Возможно, это судьба.

Судьба. Пожалуйста. Мадам Ричи просто счастливица.

Она затянулась, и дым прошептал с ее губ вместе со словами.

— Таков уговор. Принимай это или уходи.

Я хотела завершить этот визит.

Хотела уйти без ее смеха над моей головой.

— Я предлагаю тебе принять это, — сказала она. — Я действительно думаю, что вижу великие вещи в твоем будущем.

Мадам Ричи болтала морковкой на веревочке. Или, скорее, кусок собачьего дерьма. Но я догадывалась, что нахожусь в таком неловком положении в своей жизни, что было интересно услышать, какое общее предсказание она придумает.

— Ладно, — ответила я, но тут же прищурилась. — Но не надо смеяться. Ни единого смешка, — серьезно предупредила я.

Было ясно, что она хотела именно этого, но сдержалась, сжав губы.

— Тогда давай начнем.

Она положила сигарету в пепельницу, передвинула покрытый тканью хрустальный шар на середину стола и с размаху сняла крышку. Она точно знала, как играть эту роль.

Она долго смотрела на меня, потом сосредоточенно всмотрелась в шар. Склонила голову набок. Дыма не появилось, как это было в прошлый раз. У нее, вероятно, не было времени подготовить свои салонные трюки, так как я пришла неожиданно.

Подняв голову, она взяла сигарету и невозмутимо произнесла:

— Ты беременна.

Я сухо посмотрела на нее.

— Если бы я была беременна, мой живот сейчас был бы размером с баскетбольный мяч.

Она поджала губы.

— Это может быть маленький ребенок.

— Нет.

Ребенок Ронана? Да, конечно.

— Заслуживает внимания, — пожала она плечами. И отодвинула хрустальный шар в сторону. — Сейчас я мало что вижу, так что давай попробуем карты.

Я не знала, почему я все еще здесь, кроме того факта, что я хотела, чтобы она работала для мучений, которые она причинила мне.

Мадам Ричи смотрела на карты Таро, сигарета свисала с ее губ.

— Так что ты хочешь знать?

Дежавю на стероидах скользнуло по коже, как электричество, поднимая волосы на затылке. Она спросила меня об этом шесть лет назад. Хотя вместо того, чтобы ответить на мой вопрос чем-то законным, она дала мне утомительный ответ о поиске мужчины. Я решила спросить то же самое еще раз.

— Я хочу знать, какова моя цель в жизни.

Она приподняла бровь, будто вопрос показался ей совершенно невыразительным, взяла карту из верхней части колоды и положила ее лицевой стороной вверх на стол.

Я уставилась на неё, чувствуя, как мой живот опускается. Сигаретный дым мадам Ричи кружил над картой, в ее голосе слышалась легкая насмешка.

— Ну… это интересно. — я спокойно поднялась на ноги и направилась к двери. — Это будет стоить пятьдесят долларов, — крикнула она мне вслед.

Глава 54

Мила

Raison d’être — смысл существования.

Я поехала на такси, чтобы забрать Хаоса по пути к причалу. Волосы Сидни торчали во все стороны, когда она спокойно сказала:

— Может, это не лучшее место для него.

Хаос сел рядом со мной, ведя себя как можно более невинно, но у одной из кошек, бросивших на него взгляд, не хватало пучка шерсти.

Я рассыпалась в извинениях, чувствуя себя ужасно из-за того, что оставила Хаоса с Сидни. Хотя я знала, что в приюте ему не поздоровится. Я понятия не имела, что с ним делать в следующий раз, когда мне придется уехать, но у меня было две недели, чтобы подумать об этом до моей следующей международной съемки на Ямайке.

По дороге к Причалу я думала о мадам Ричи и ее дурацкой карте таро. Я мысленно попыталась прикинуть шансы на то, что она вытянет эту карту. Представляла себе всевозможные сумасшедшие идеи — словно она годами наблюдала за мной из-за деревьев, а потом разыграла Дьявола, чтобы выбить меня из колеи.

Расстроенная своими размышлениями, я выдохнула и сказала, что это просто совпадение. Странное совпадение… но я отказывалась думать об этом снова.

Мы с Хаосом стояли перед домом моего детства. Я не была в восторге от того, что снова здесь, хотя мне нужно было захватить важные вещи — например, мой диплом средней школы, свидетельство о рождении, другие награды, которыми я гордилась… и, возможно, несколько пар обуви.

Когда мы вошли через парадную дверь, было ясно, что электричество отключили. Никакого света. Никакой воды. И самое худшее — никакого кондиционера. Дом излучал тепло под жарким летним солнцем.

Я достала из сумки бутылку с водой и налила в миску Хаосу. Тяжело дыша, он плюхнулся на прохладный каменный пол, не привыкший к высокой температуре Майами.

Найдя картонную коробку, я вытряхнула из нее бумаги и наполнила их всем, что хотела сохранить. Закончив, я спустилась по лестнице и сказала Хаосу:

— Можешь искупаться, чтобы остыть.

Как будто поняв эти слова, он вскочил, виляя хвостом.

Толкая коробку в руках, чтобы открыть дверь, я размышляла вслух:

— Может, нам стоит перебраться на Север, где попрохладнее. Что насчет Нью-Йорка?

На Хаоса это не произвело впечатления.

— В Чикаго? — спросила я его, закрывая за нами дверь. — Или в Аспен?

— Что насчет Москвы?

Знакомый русский акцент скользнул вниз по моей спине и потряс сердце.

Коробка выскользнула из пальцев. Предметы внутри вывалились на тротуар, но я могла сосредоточиться только на присутствии позади меня. Пульс стучал у меня в горле. Это не мог быть он — не здесь, на Причале, где я смотрела через океан на Россию, мечтая о чем-то, о существовании чего еще не знала.

Затаив дыхание, я обернулась.

Ронан стоял перед черной машиной, припаркованной у обочины. Одетый в Oxxford. Руки в карманах. Его волосы отливали синевой в лучах солнца Майами. Хотя свет не коснулся его глаз, обрамленных темными ресницами. Они называли его Дьявол, но над его головой мог бы быть нимб, столь же совершенный, каким он казался мне сейчас.

Волны бились о скалы, но звук не был одиноким… не с этим человеком на той же стороне Атлантики. Эти мультяшные сердечки слились в одно и вырвались из моей груди.

Я даже не подумала.

Я пробежала через двор и прыгнула в его объятия, обхватив ногами его талию, а руками шею. Ему пришлось сделать шаг назад, чтобы сохранить равновесие.

Он грубо усмехнулся.

— Я не ожидал такого ответа. Я даже репетировал и все такое.

Я прижалась лицом к его шее, все мое тело тряслось. Он был таким правильным, таким теплым, таким успокаивающим, что у меня защипало глаза. Слезы текли по щекам, удовлетворение в груди раздувалось, как воздушный шарик.

— Дерьмо, — прохрипел он, его рука дрожала, когда он скользнул в мои волосы и обнял меня за затылок. — Ya skuchal po tebe.[140]

— Ya tozhe skuchala po tebe[141], — выдохнула я сквозь слезы.

Я почувствовала его улыбку, когда он зарылся лицом в мои волосы.

— Твой русский стал лучше.

— Я занималась.

Надеясь. Мечтая.

Ронан отстранился, чтобы увидеть мое лицо, и вытер несколько слез, пока я цеплялась за него, отказываясь когда-либо отпускать.

— Это поможет, — грубо сказал он.

— Почему? — спросила я, мои слезы утихли.

— Потому что ты поедешь со мной домой.

Я приподняла бровь.

— Как твоя пленница?

Этот злодейский взгляд, так похожий на него, коснулся его глаз, а затем он произнес три слова, от которых мое сердце замерло.

— Kak moya zhena.[142]

Я смотрела на него в течение нескольких секунд, как горение мыслей и чувств захлестнуло меня. Я соскользнула вниз по его телу, чтобы достичь твердой земли, и сделала шаг назад, чтобы подумать, глядя куда угодно, но только не на Ронана. Судя по всему, это был Альберт, сидевший за рулем машины. Я подумала, не сошел ли его босс с ума. Сидя рядом со мной, Харс слегка подтолкнул меня локтем в бок.

— Вау, — наконец выдавила я, снова переводя взгляд на Ронана. — Это огромный скачок. Обычно идет пленница, слуга, презираемая знакомая, соблазнённая любовница…

— Все это звучит великолепно, — прервал он меня, — Но у меня было четыре месяца, — его глаза потемнели, будто время было хуже, чем тюрьма, — Чтобы подумать об этом, и я знаю, чего хочу.

— И ты хочешь жену, — медленно произнесла я.

— Я мог бы купить жену по каталогу, если бы захотел, — резко ответил он. — Я хочу тебя. И если я не могу взять тебя в плен, я хочу следующего лучшего.

Смех застрял у меня в горле, потому что… ну, я не думала, что мне сделают такое предложение. Хотя это, конечно, лучше, чем предложение, которое, как я знала, сделал бы Картер.

— То есть жена, — сказала я, будто понимая его настроение.

— Da. Здесь задействованы юридические связи.

— Ах. Теперь я понимаю. — я рассмеялась. — Значит, как твоя теоретическая жена, я могу свободно передвигаться по дому?

Его глаза сузились.

— Никаких «теоретически» об этом.

— Хорошо, но я хочу знать, как это будет работать. Могу я смотреть телевизор, или сначала я должна спрашивать тебя?

Он усмехнулся.

— Очевидно, у тебя какая-то травма, с которой тебе нужно разобраться.

— Вини себя за это, — я сглотнула. — Я не знаю об этом, хотя… это безумие, Ронан.

Он схватил меня за горло и приподнял мою голову, встречаясь со мной взглядом.

— Ty svela menya s uma. I teper tebye nuzhno razbiratsa s posledstviyami.[143]

Он воспользовался тем же предлогом, что и я когда-то, так что я даже не могла пожаловаться. Мне так нравилось слышать Русский из его уст, что у меня все внутри таяло, но сейчас я не могла отвлекаться. Мне нужно было подумать.

— По-английски.

— Nyet. Я не могу сказать это по-английски.

В его взгляде вспыхнул конфликт, словно это нелегко для него озвучить.

— Сказать что?

Огонь, смятение, правда в его глазах все это сказало мне, и мое сердце замерло в груди.

Я провела большим пальцем по шраму на его нижней губе.

— Ya lyublyu tebya…[144] эти слова?

Потом я поняла, что он, вероятно, никогда их не произносил. Я даже готова была поспорить, что он никогда их не слышал. От осознания этого у меня сжалось сердце.

— Ya lyublyu tebya… — тихо сказала я. — Так сильно.

Его хватка на моей руке немного усилилась, в то время как мои ласки по его губам стали мягче. Я не нуждалась в его словах. Не хотела, чтобы он чувствовал, что должен сказать что-то, что ему некомфортно говорить.

— Ты не должен говорить мне, чего не хочешь…

— Блядь, женщина.

Он притянул меня к себе для крепкого поцелуя, просто чтобы заткнуть мне рот. Тем не менее, я вздохнула ему в губы, тепло омыло пальцы ног. Я хотела большего, но он отстранился, проводя своими губами по моим.

— Ya lyublyu tebya. Tak sil’no chto ne mogu dumat’ kogda ty daleko ot menya.[145]

Несколько месяцев назад я не верила в подозрения. И все же многое убедило меня в обратном. Может, я тоже ошибалась насчёт счастливы времён. Может, они действительно существовали. Только не с сияющими рыцарями в доспехах, а со злодеями.

По моей щеке скатилась слеза, и я коснулась губами его губ.

— Да.

Он откинул мою голову назад, чтобы видеть мои глаза.

— Что «да»?

— Да, я буду твоей женой.

Он удовлетворенно застонал и поцеловал меня так глубоко, что у меня перехватило дыхание. Я горела на лужайке, и это было не от жары Майами. Я отстранилась, затаив дыхание, чтобы сказать:

— Но у меня есть некоторые условия.

Слегка удивленный, он хотел, чтобы я продолжила.

— Насчет телевизора. Я действительно хочу смотреть его, когда захочу.

Он рассмеялся.

— Жесткий переговорщик.

— А теперь у меня есть карьера. Я модель…

— Я знаю.

Я приподняла бровь, а потом подозрение вернулось и лопнул пузырь. У меня имелись сомнения относительно того, как я так быстро попала в модельную индустрию, и это стало подтверждением в единственном мимолетном блеском в его глазах.

— Я думала, это божественное вмешательство, — проворчала я. — Теперь я знаю, что это было дьявольское вмешательство.

Он усмехнулся.

— У тебя действительно нет проблем с модельной карьерой?

— Мне не нравится, что весь мир пялится на твое тело. — его глаза сузились. — А если кто-то попросит тебя раздеться, к списку добавится новый рапорт о пропаже человека. Но если тебе нравится то, что ты делаешь, я согласен.

Я подавила улыбку.

— Это более агрессивная реакция, чем я ожидала, но в то же время и более пассивная.

— Ты не станешь называть меня пассивным, когда мы не на улице, и тебе напомнят, что ты заставила меня ждать четыре месяца.

Я приподняла бровь.

— Я не заставляла тебя ждать.

— Теоретически. Я подсчитал, сколько пространства потребуется девушке от ее похитителя, прежде чем он сделает ей предложение.

Я рассмеялась.

— И ты насчитал четыре месяца?

Он провел большим пальцем по приподнятой губе.

— Конфигурация была неубедительной, поэтому я ждал, пока не смогу больше выдержать.

Я прижалась лицом к его груди, впитывая его запах, по которому так скучала. Я не могла удержаться, чтобы не повторить это снова.

— Ya lyublyu tebya.

Он удовлетворенно хмыкнул.

— Ya byl tyoim pervym I ya budu tvoim poslednim.[146]

— Не хочешь узнать, был ли у меня кто-нибудь после тебя?

— У тебя никого не было.

Ответ был настолько уверенным, что сказал мне только одно.

— Кто за мной следил? — обвинила я его. — Я бы заметила Альберта. Он больше, чем дерево.

— Виктор.

Ронан даже не выглядел виноватым из-за того, что за мной следили.

— А что бы сделал Виктор, если бы я привела к себе домой модель мужского пола?

— Выбросил бы его в океан, — мрачно сказал он.

— Что насчет тебя? — спросила я с беспокойством. Я не хотела этого знать, но мне это было необходимо. — Ты был с кем-то еще?

— Нет. Ты действительно поимела мою голову.

Облегчение впиталось и согрело мое сердце.

— Всегда так романтичен.

— Больше никаких условий?

Я задумчиво сжала губу между зубами.

— Что насчет моего отца? Я получила от него только сообщение, но больше мы не общаемся. Но я могла бы найти его, если бы захотела, и я не хочу, чтобы ты когда-нибудь просил меня об этом.

— У меня был отличный диалог, kotyonok, но ты его испортила, снова набросившись на меня.

— Это ты прилетел ко мне, — ответила я.

Он улыбнулся, затем протрезвел и провел большим пальцем по моей щеке.

— Я больше никогда не буду использовать тебя. Я сожалею, что вообще это сделал. Насколько я понимаю, Алексей может прожить свою жизнь, правя каким-нибудь печальным сибирским городом. — Его большой палец ласкал мою шею. — Мы закончили разговор?

— Да, — выдохнула я.

— Тогда полетели домой.

Он взял мою коробку и переплел свои пальцы с моими по пути к машине. Тогда я поняла, что последую за этим человеком к огненным вратам ада, если он просто будет держать меня за руку.

Глава 55

Мила

Scintilla — крошечная яркая вспышка или искра; маленькая вещь; едва заметный след.

8 часов спустя

Я выглянула в окно частного самолета.

— Ронан… а Москва недавно обзавелась собственной Эйфелевой башней?

— Я бы никогда не допустил такого романтического туризма в своем городе.

— Хм, — задумчиво протянула я. — Так почему я вижу башню Эйфелеву башню прямо сейчас?

— Мы в Париже, — ответил он равнодушно.

И таково было его отношение на протяжении всего полета… независимое. Он и эти дурацкие звуки «Восхитительно!», доносящиеся из его телефона, сводили меня с ума. Альберт был не лучшей компанией. Он листал Cosmo в ряду кресел в передней части самолета.

Я не видела Ронана четыре месяца. И сгорала от нетерпения уже восемь часов, ожидая, когда он прикоснется ко мне, поцелует и потащит на удобную кровать в задней комнате. Но он ничего этого не делал. Когда мне надоело ждать, я оседлала его колени, провела губами по его шее и обхватила его эрекцию, которая становилась все тверже под моей рукой.

Я думала, что наконец-то получу то, что хотела, но тут он оттолкнул меня от себя на место и сказал:

— Я храню себя до брака, kotyonok.

Я сердито посмотрела на него.

Ему это казалось забавным.

Расстроенная, я встала и села на место напротив него.

Я просто составлю компанию Хаосу. Он тоже выглядел скучающим, но, по крайней мере, терпел мое присутствие.

— Ты такая милая, когда дуешься, — сказал Ронан.

Я приподняла бровь.

— Ты раздражаешь, когда притворяешься джентльменом.

Он бросил на меня тяжелый взгляд, который выражал так много, но я ничего не могла понять.

После этого мы не сказали друг другу ни слова, пока я не заметила, что мы не в Москве, куда, как я думала, мы направлялись. Я хотела знать, почему мы в Париже, хотя сдерживала свои вопросы, зная, что Ронан, вероятно, скажет мне, что мы здесь, чтобы увидеть туристические достопримечательности.

Когда мы вышли из самолета, нас уже ждала машина. Как только Ронан открыл дверь, Хаос прыгнул на переднее сиденье. Я подавила смешок.

— Похоже, ты сядешь сзади вместе со мной.

Надеюсь, это не искушает тебя дать обет безбрачия.

Ронан мрачно посмотрел на меня, но сел на заднее сиденье без жалоб. Пока Альберт вез нас в совершенно секретное место, я игнорировала Ронана, как и он меня, хотя это стало намного сложнее, когда он положил руку на мое голое бедро и медленно поднял платье, чтобы посмотреть, что под ним. Я догадалась, что он уделял мне больше внимания, чем я думала. Он знал, что найдет.

Ничего.

Все знали, что тонкий материал = линии трусиков.

Ронан издал грубый звук и сжал мою верхнюю часть бедра, прежде чем стянуть платье обратно.

— Тебе лучше молиться, чтобы поблизости не было сильного ветра.

— Мы в Париже. Я отлично впишусь.

Он не был впечатлен, поэтому я поцеловала раздражение на его губах.

Пока мы ехали по улицам Парижа, я присела на краешек сиденья, любуясь видами. Я никогда раньше не была в этом городе, и хотя я была взволнована возвращением в Москву, Париж был опытом, от которого я не отказалась бы.

Ресторан был не совсем тем местом, которое я ожидала увидеть. Конечно, я голодна, но не хотела сидеть и есть, не зная, зачем мы здесь. Альберт остался в машине с Хаосом, а я последовала за Ронаном внутрь. Нетерпеливый вопрос уже готов был сорваться с моих губ, но тут какая-то женщина привлекла мое внимание к креслу у окна.

Она уставилась на меня, ее лицо было бледным, как снег. Она была красива, даже когда ей перевалило за шестьдесят, и одета в серо-белую униформу, говорившая мне, что она, вероятно, работница. Она смотрела на меня, и слезы катились по ее щекам.

Неприятное ощущение наполняло меня, и я сказала:

— Ронан…

Он схватил меня за руку и проводил нас к столику.

— Mon Dieu,[147] — выдохнула она, прежде чем встать и положить руки мне на лицо. Si belle. Tellement comme ma Tatianna…[148]

Моя грудь скрутилась, когда знание проникло внутрь.

Она мама Татьяны.

Моя бабушка.

Она притянула меня к себе и зарыдала. Шок прошел под ее мягкими объятиями. Все те времена, когда я мечтала, хотела, нуждалась в этом семейном действии, промелькнули в моей голове, как стоп-кадры, каждая картина исчезала, когда мою грудь снова сшивали иголкой и ниткой. Я даже не знала эту женщину, но слезы текли от боли прошлого и облегчения от того, что я его отпустила.

Она отстранилась, чтобы посмотреть на меня, удивление блестело в ее влажных глазах.

— Ты, наверное, сейчас в шоке.

Сжав горло, я кивнула.

— Я тоже. — она глубоко вздохнула, успокаиваясь. — Пожалуйста, присядь рядом. Мне бы очень хотелось познакомиться с тобой поближе и ответить на любые твои вопросы.

Нервничая, я взглянула на Ронана, который спросил:

— Ty khochesh’, chtoby ya ostalsya?[149]

Я не была уверена, почему он говорит п Русски и понимает ли он, что сделал это. В его глазах вспыхнула сдержанность, и у меня возникло чувство, что он может подумать, что я больше не буду нуждаться в нем теперь, когда я воссоединилась со своей семьей. Но он ошибался. Но это то, что я должна сделать одна, поэтому я покачала головой и заговорила по-русски, надеясь, что это успокоит его.

— Ne ukhodi daleko.[150]

Он долго смотрел на меня, прежде чем подойти к бару.

После того, как я села напротив моей отчужденной бабушки, она долго смотрела на меня, и еще одна ее слезинка покатилась вниз.

— Мне очень жаль. Ты так похожа на Татьяну, что это шокирует.

— Я понимаю.

— Ты, наверное, уже догадалась, что я — была — матерью Татьяны. Меня зовут Эстель.

Все, что я смогла выдавить из себя, было:

— Я Мила.

— Я знаю. Этот человек, — она посмотрела в сторону бара на Ронана, — Связался со мной и немного рассказал о тебе. До недавнего времени я не знала, что ты существуешь. — она нервно поигрывала салфеткой. — Я зла, что пропустила так много в твоей жизни, но также счастлива, что наконец нашла тебя.

— Татьяна никогда не рассказывала тебе обо мне?

Она нахмурилась.

— Нет. Моя дочь ушла из дома, когда ей было шестнадцать, в поисках лучшей жизни. Я больше никогда ее не видела… Ну, это неправда. Я видела ее в нескольких журналах. — она грустно улыбнулась мне. — Но мне любопытно, почему ты говоришь о ней так, словно не знаешь ее.

Я судорожно сглотнула.

— Я не знаю ее. Я видела, как она иногда навещала моего отца, когда я была маленькой, но я никогда не встречала ее.

Она покачала головой.

— Ох, Татьяна. Comment as-tu pu faire ça à ta fille?[151] Есть кое-что, что ты должна знать о своей матери. Внешне она выглядела здоровой, но внутри… ей было нехорошо. — она промокнула слезы салфеткой. — Татьяне… не хватало чего-то внутри нее. Она не любила так, как другие… на самом деле, я не уверена, что она вообще любила. Возможно, она и не присутствовала в твоей жизни, но клянусь, что ее выбор не имеет к тебе никакого отношения.

Я думала, что прекрасно жила, не зная многого о своей маме, но теперь поняла, что мне нужно это услышать. Похоже, мать действительно была психопаткой. Я не знала, как обработать всю информацию, поэтому смотрела в окно на прохожих.

— Ты так похожа на Татьяну, что я подумала, что это она, когда ты вошла. Но теперь я вижу, что ты сильно отличаешься от своей матери.

Я снова перевела взгляд на нее.

— Как?

— Ну, для начала, я никогда не видела Татьяну плачущей. Даже в детстве, когда она поранилась.

— Мне сказали, что я водопроводный кран.

Она рассмеялась.

— Это тебе от меня досталось. Я могу расплакаться в любой момент.

Я улыбнулась.

— У тебя хорошие отношения с отцом? — спросила она.

Я поерзала на стуле, грудь сжалась. Она не могла знать, что мой папа тот, кто убил ее беременную дочь. Если бы она знала, стала бы она презирать меня? Мой желудок скрутило.

Я пожевала губу.

— Он всегда относился ко мне хорошо, но…

— Ты не должна больше ничего говорить.

Я приподняла бровь.

— Эти журналы показали мне гораздо больше, чем просто… фотографии Татьяны. Я знала, что люди, с которыми она связалась, были не самыми лучшими. — она нерешительно добавила: — Особенно твой отец.

Интересно, знает ли она, что человек, с которым я пришла сюда, сам Дьявол? Она могла говорить о моем отце все, что захочет, но я знала, что буду защищать Ронана, даже если это будет означать потерю этой новой связи.

Тайна внутри меня ощущалась так, что задушит меня, если я не вытащу ее наружу.

— Я не знаю, как сообщили о ее смерти, но это не было самоубийством.

Она серьезно посмотрела на меня.

— Я знаю, дорогая. В тот момент, когда Татьяна ушла из дома, я знала, что она не вернется.

Живой — это было невысказанное слово.

— Если ты знаешь о ее смерти больше, чем я, то можешь ничего не объяснять. На самом деле, я не хочу, чтобы ты объясняла. У меня было много времени, чтобы горевать. Я смирилась с ее кончиной и не хочу переживать ее снова.

Я выдохнула, когда облегчение захлестнуло меня. Может, она уже догадывалась, что произошло. Может, эти журналы сплетен были правы в деньгах.

— Знаешь, — сказала я, — Я уже много лет мысленно склоняю по Французски, и теперь все это имеет смысл.

— Конечно, имеет. Ты наполовину Француженка. — она рассмеялась, ее глаза скользнули к бару. — Так расскажи мне о человеке, с которым ты сюда приехала.

Я оглянулась через плечо и увидела Ронана, прислонившегося к стойке бара, его глаза смотрели на меня. Какая-то женщина пыталась заговорить с ним, но мне показалось, что у нее ничего не вышло. Я снова повернулась к Эстелль.

— Я думаю, мы поженимся.

— Ты так думаешь? — усмехнулась она. — Разве ты не должна знать?

— Даже не знаю. Это… сложно. — к сожалению, лучшего слова для описания нашей ситуации не нашлось. — Все происходит очень быстро.

— Знаешь, когда я впервые увидела твоего дедушку, то сразу поняла, что выйду за него замуж. — ее глаза загорелись улыбкой. — Он был новым ремонтником в отеле, где я до сих пор работаю. Знаю, это звучит глупо, но тот первый взгляд на него, он выглядел неземным — почти как будто он был слишком совершенен, чтобы быть реальным. Он умер несколько лет назад от рака, и все, о чем я сейчас жалею, это что не подошла к нему раньше. Мы потратили столько времени, танцуя вокруг друг друга. Если ты так относишься к этому человеку, не трать больше времени. Его уже не вернуть.

Увидев ее слезы, некоторые из моих упали.

— Мне так жаль твоего мужа.

Она рассмеялась.

— Я ожидаю много слез в нашем будущем. Но давай сделаем их счастливыми.

— Мне нравится эта идея.

Она встала.

— Я опоздаю на работу, но обещай мне, что мы будем поддерживать связь. Моя квартира может быть маленькой, но для тебя всегда найдется комната, если она тебе понадобится.

Я поднялась на ноги и крепко обняла ее.

— Спасибо тебе, очень сильно.

Она отстранилась, провела пальцами по моей щеке и прошептала:

— Ma petite fille.[152] — Твоя мать, возможно, не смогла бы любить тебя так, как должна была бы, но я всегда буду любить. — она поцеловала меня в обе щеки. — Je t'aime,[153] Мила.

По моей щеке скатилась слеза.

— Je t'aime.

* * *

Держа Ронана за руку, я вышла из ресторана и сделала глубокий вдох, чувствуя себя легче, чем когда-либо за последние годы.

Я повернулась и обняла Ронана.

— Спасибо, что сделал это для меня.

— Не за что, kotyonok. — Он приподнял мой подбородок, заглядывая мне в глаза. — Как все прошло?

— Ну, у нас есть высокий шанс иметь детей-психопатов, но в остальном отлично.

Он усмехнулся.

— Хорошо. У них будет больше шансов выжить Кэт.

Поняв, что мы создаем пробку, я отстранилась от него и двинулась по тротуару, не обращая внимания на машину, стоящую у обочины.

— Куда ты?

— Посмотреть достопримечательности. А потом, может быть, по магазинам. — счастье расцвело в моей груди. — Куда бы меня ни забрал Париж.

Его глаза сузились при виде моего платья.

— Лучше не брать тебя с собой в Barbès.[154]

Я предположила, что это район с плохой репутацией. И так как Ронан игнорировал меня в течение восьми часов, пришло время для небольшой расплаты.

Я замолчала и поджала губы.

— У Barbès есть хорошее кольцо. Кто знает, может быть, там я и окажусь.

Я пожала плечами с озорной улыбкой и продолжила свой путь по тротуару.

Ронан разочарованно зарычал, что-то сказал Альберту, а затем последовал за мной.

— Ты самовлюбленная, и я не собираюсь снова тебя похищать.

— Я готовлю свои фальшивые крики и «Нет, пожалуйста, не надо!», пока мы говорим.

Он рассмеялся.

— Меня больше волнует то, что наши дети унаследуют от тебя, чем твоя мать.

— Ты действительно хочешь детей? — спросила я.

Он провел большим пальцем по его нижней губе.

— Da.

— Много?

— Сколько ты захочешь.

Я приподняла бровь.

— Я хочу полный дом.

— Я могу убрать твою внутриматочную спираль в этом переулке, и мы можем начать прямо сейчас.

Я сделала вид, что задумалась.

— Заманчиво. Но я оставлю это профессионалам. — я склонила голову набок. — А я думала, что ты «бережёшь себя для брака».

Он бросил на меня напряженный, задумчивый взгляд, но ничего не ответил. Я нахмурилась, не понимая его поведения с самого самолета. Может, он действительно сошел с ума.

Я остановилась, заглядывая в витрину магазина. Это бутик ручной работы, и все цвета внутри манили меня.

— Эй, Ронан?

— Да, Мила?

— Я хочу туда.

Он усмехнулся.

— Это заявление вызвано травмой?

Я повернулась к нему лицом.

— Я просто не хочу, чтобы тебе было скучно, пока я хожу по магазинам.

— Ты достаточное развлечение для меня. Это все равно что смотреть цирк.

Я игриво толкнула его в грудь и зашла в магазин.

Продавцом и владельцем магазина была хорошо осведомленная индианка, которая не стеснялась говорить мне, что будет или не будет хорошо смотреться на мне. Ронан даже покачал головой, когда я вышла из гардеробной в персиковом платье.

Я купила три пакета платьев, туфель и украшений ручной работы. У кассы завязался долгий спор, который хозяин счел весьма забавным. Ронан навязал мне черную кредитную карточку. Возможно, я и люблю его, но не хочу тратить его грязные деньги. В конце концов, он выиграл — только потому, что сказал мне, что я могу пожертвовать все свои доходы от моделинга, чтобы спасти детей горбатых, если он заплатит за все остальное. Как он узнал, что я люблю животных, меня не удивило.

Он буквально втолкнул меня в соседний магазин. Я посмотрела все нижнее белье на полках и одарила его равнодушным выражением лица.

— Зачем мне быть здесь, если ты бережёшь себя для брака?

— Потому что мы сегодня поженимся.

Я уставилась на него. Моргая. Потом взяла себя в руки.

— Но мы же в Париже… разве тебя не раздражает романтизм всего этого?

Он рассмеялся.

— Nyet. У нас будет традиционная русская свадьба, по возвращению домой.

И это все, что он собирался сказать об этой безумной идее?

— Ронан…

Тени в его глазах взяли верх. Он схватил меня за горло и притянул к себе, его грубый голос зазвучал в моем ухе.

— В следующий раз, когда я буду трахать тебя, я должен знать, что ты моя. И ты нужна мне сегодня.

Я выдохнула под его напором. Я догадалась, что это объясняет «берегу себя». Слова Эстелль всплыли в голове. Ронан был не так прост, как обычный ремонтник, но все остальное, казалось, не имело значения, когда он рядом. Я хотела его всеми возможными способами. Но больше всего мне хотелось дать ему то, в чем он нуждался.

— Хорошо.

Его глаза загорелись удовлетворением, затем он поцеловал меня в губы и отпустил как раз в тот момент, когда продавец подошел к нам.

— Puis-je vous aider à trouver quelque выбрал?[155]

— Quelque chose de sexy et de jaune. Et pas de soie,[156] — сказал Ронан.

Конечно, Ронан говорил по-французски.

Через полчаса я ушла с большим количеством белья, чем когда-либо могла надеть. Нагруженные сумками, мы двигались по улице, пока Ронан не заставил меня остановиться перед ювелирным магазином.

— Мне не нужно кольцо, — сказала я.

— У тебя будет кольцо, — ответил он. — Это не обязательно должен быть бриллиант. Это может быть другой камень.

— Ни один камень не является стопроцентно бесконфликтным.

— Почему ты такая хиппи?

— Почему ты такой гангстер?

Он был уже на полпути к магазину, так что я неохотно последовала за ним внутрь. Пока на Ронана практически напали две продавщицы, я заглянула в стеклянные витрины, изучая кольца.

Я указала на черное обручальное кольцо мужчины.

— Celui-là s'il-vous-plaît.[157]

Человек за прилавком вытащил его из футляра.

Рядом появился Ронан рядом со мной.

— Не думаю, что это в твоем стиле, Мила.

— Ты прав. Оно для тебя.

— Я так и понял. Но тебе нужно выбрать что-то для себя, или это сделаю я.

Я одарила его ослепительной улыбкой.

— У меня есть идея получше, чем кольцо.

Последовал пристальный взгляд, по крайней мере, на тридцать секунд, прежде чем Ронан сдался, купил кольцо, которое я выбрала, и последовал за мной вниз по улице.

Я остановилась перед витриной тату салона.

— Nyet.

Это было твердое «нет».

Я нахмурилась.

— Ты даже не знаешь, чего я хочу.

Его глаза сузились.

— Ты хочешь сделать татуировку, но этого не будет.

— У тебя их миллион, и я не могу сделать одну?

— Да.

Вздохнув, я схватила его за руку и провела пальцем по нарисованному ворону.

— Я хочу это. На моем безымянном пальце.

Мне показалось, что ему понравилась эта идея, но я не стала задерживаться, чтобы выяснить. Я открыла дверь и впорхнула внутрь. Ронан взял все на себя. Мне не нужно было говорить ни слова, пока он разговаривал с мастером и показывал ему, что я хочу. Он не угрожал, но его тона было достаточно, чтобы запугать мастера и заставить его не испортить ни единой линии.

Когда мы вышли, я показала Ронану свою новую татуировку и спросила:

— Тебе нравится?

Его глаза были темными, но слова мягкими.

— Mne nravitsya.[158]

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его, так влюбленно, что показалось, будто я сейчас утону, хотя я знала, что он никогда не отпустит мою руку. Когда я отстранилась, проблеск света в тенях глаз Ронана был серым. Это была всего лишь вспышка, прежде чем она исчезла. Но это значило все.

Он провел большим пальцем по моим губам.

— Ty byla sozdana dlya menya.[159]

Я верила в это всем своим существом.

— Dazhe ocean ne mog razdelit’ nas.[160] — выдохнула я под собственническим нажимом его большого пальца на мои губы.

Он улыбнулся.

— Даже не ад, kotyonok.

В ту ночь я вышла замуж в Париже с вороном на пальце. Хотя в глубине души я знала, что этот мужчина никогда не был моим «никогда больше».

Он был моей вечностью.

КОНЕЦ

Примечания

1

Залив Атлантического океана, находящийся на юго-востоке полуострова Флорида, США. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Я в порядке. Ты в порядке. Мы в порядке (фр.).

3

История молодого контрабандиста Дэнни Арчера, промышляющего поиском и сбытом алмазов во времена гражданской войны в Сьерра-Леоне в 1999 году.

4

Замолчи.

5

Я не буду плакать. Ты не будешь плакать. Мы не будем плакать (фр.).

6

Пятьсот рублей.

7

Здравствуйте.

8

Нет.

9

Ты маленькая сука.

10

Потребовалось все три минуты, как я сказал.

11

Андрей, ты должен мне…

12

Потуши сигарету

13

Хорошо, ты встала.

14

Ты выглядишь знакомо. Мы раньше не встречались?

15

Можешь сказать свое имя, дорогая?

16

Имя.

17

Ты должен был отвезти ее в больницу.

18

Попробуй по-английски.

19

Следующий вопрос.

20

У тебя есть семья, с которой я могу связаться?

21

Мой котенок.

22

Девятнадцать. Ей девятнадцать.

23

Я слышал.

24

Котёнок.

25

У неё сотрясение мозга, и она должна быть осмотрена в больнице.

26

Больница.

27

Она не хочет ехать в больницу.

28

Солянка.

29

Кашей.

30

Московский.

31

Где ты, черт возьми?

32

Привет.

33

На здоровье.

34

Нет… друзья.

35

Ангел.

36

Ты ангел.

37

Нет.

38

Ты даже на вкус сладкая.

39

Здравствуй.

40

Жёлтое.

41

Тебе… нравится жёлтое?

42

Здравствуй.

43

Клубника.

44

До свидания, котёнок.

45

Идеальная.

46

Помни.

47

Ты это просила.

48

Сними это для меня.

49

Маленькая лгунишка.

50

Извините пожалуйста.

51

Вы уверены?

52

Да?

53

Где?

54

Надя.

55

Понимаешь?

56

Маленькая лгунишка.

57

Дорогая моя (итал.)

58

Девушка.

59

Да, ты пойдешь.

60

Нет, я не пойду.

61

Извините пожалуйста.

62

Медовик.

63

Ты помнишь это?

64

Хватит.

65

Медовик, котенок?

66

Тупая блядь.

67

Ты сукин сын.

68

Их слишком много.

69

Блины.

70

Я его ненавижу. Ты его ненавидишь. Мы его ненавидим (фр.).

71

Я его ненавижу. Ты его ненавидишь. Мы его ненавидим (фр.).

72

Я спокойна. Ты спокойна. Мы спокойны (фр.).

73

Я игнорирую его. Ты игнорируешь его. Мы игнорируем его (фр.).

74

Маленькая лгунишка.

75

У меня Стокгольмский синдром. У тебя Стокгольмский синдром. У нас Стокгольмский синдром (фр.).

76

Здравствуй.

77

Кроссбиллы — Род птиц семейства вьюрковых, отряда воробьинообразных. Обитают в лесах Северного полушария, питаются главным образом семенами хвойных растений. Могут гнездоваться летом и зимой.

78

Не говори.

79

Возьми таблетку.

80

Не засыпай.

81

Сделай все правильно с первого раза.

82

Мертвы.

83

Могу я предложить вам что-нибудь еще?

84

Ты в порядке?

85

Почему ты здесь?

86

Убирайся отсюда.

87

Маленькая лгунишка.

88

Гребаные ублюдки.

89

Я ненавижу мадам Ричи. Ты ненавидишь мадам Ричи. Мы ненавидим мадам Ричи (фр.).

90

Я не гордая. Ты не гордая. Мы не гордые (фр.).

91

Я выебу всю ложь из тебя.

92

Это мое.

93

Ты дашь мне трахнуть тебя.

94

Ответь мне.

95

Котенок… если я…

96

Маленькая лгунишка.

97

Я не буду плакать. Ты не будешь плакать. Мы не будем плакать (фр.).

98

Даже твоя киска на вкус как клубника.

99

Эта киска была создана для траха.

100

Мандарин — северокитайский язык.

101

Маленькая лгунишка.

102

Ты слишком идеальная, чтобы быть настоящей.

103

Извини.

104

Спасибо.

105

The Apprentice — американская программа реалити-шоу, которая оценивает деловые навыки группы конкурсантов.

106

Маленькая лгунишка.

107

Я думаю, уже слишком поздно для этого.

108

Двое мертвецов.

109

Иногда больно смотреть на тебя.

110

Мое. Все мое.

111

У неё овуляция.

112

Она практически изнасиловала меня.

113

И ты мог от неё отбиться.

114

Она сильней, чем кажется

115

Если один выстрел в руку убьет тебя, я разведусь с любимой женой и трахну известную шлюху, заражённую ВИЧ. Потом перееду в Сибирь и буду выращивать репу, пока не умру.

116

Нет, котенок.

117

Дядя! Дядя!

118

Моя непослушная племянница.

119

Дядя.

120

Маленькая волчица.

121

Хорошо.

122

Маленькая лгунишка.

123

Я совершенна такая, какая есть. Ты совершенна такая, какая есть. Мы совершенны такими, какие есть (фр.).

124

Заткнись.

125

Ты мне нужна.

126

Пойдём.

127

Прощай.

128

Я не говорю того, чего не имею в виду.

129

Заткнись.

130

Проснись.

131

Она не спит.

132

Зачем ты это сделала?

133

Если она умрет, ты тоже умрешь.

134

Я люблю тебя.

135

Прощай.

136

Я люблю тебя.

137

Девушка, вы задерживаете очередь.

138

Белиз — государство в Центральной Америке. До июня 1973 года носил название Британский Гондурас. Граничит на севере с Мексикой и на западе с Гватемалой.

139

Все мое.

140

Я скучал по тебе.

141

Я тоже скучала по тебе.

142

Как моя жена.

143

Ты свела меня с ума. А теперь тебе нужно разбираться с последствиями.

144

Я люблю тебя

145

Я люблю тебя. Так сильно что не могу думать, когда ты далеко от меня.

146

Я был твоим первым и я буду твоим последним.

147

Боже мой (фр.).

148

Так похожа на мою Татьяну (фр.).

149

Ты хочешь, чтобы я остался?

150

Не уходи далеко.

151

Как ты могла так поступить со своей дочерью? (фр.)

152

Моя внучка (фр.).

153

Я люблю тебя (фр.).

154

Пересадочный узел линий 2 и 4 Парижского метрополитена, расположенный на границе IX, X и XVIII округов Парижа. Назван по пересечению двух бульваров: Барбес и Рошуар.

155

Могу я вам чем-нибудь помочь? (фр.)

156

Что-то сексуальное и желтое. И никакого шелка (фр.).

157

Вот это, пожалуйста (фр.).

158

Мне нравится.

159

Ты была создана для меня.

160

Даже океан не мог разделить нас.

Content

Тёмное искушение
Даниэль Лори

Плейлист

Часть 1

Глава 1 Мила

Глава 2 Мила

Глава 3 Мила

Глава 4 Мила

Глава 5 Мила

Глава 6 Мила

Глава 7 Мила

Глава 8 Мила

Глава 9 Мила

Глава 10 Мила

Глава 11 Мила

Часть 2

Глава 12 Ронан

Глава 13 Мила

Глава 14 Мила

Глава 15 Мила

Глава 16 Ронан

Глава 17 Мила

Глава 18 Ронан

Глава 19 Мила

Глава 20 Ронан

Глава 21 Мила

Глава 22 Мила

Глава 23 Мила

Глава 24 Мила

Глава 25 Ронан

Глава 26 Мила

Глава 27 Ронан

Глава 28 Мила

Глава 29 Мила

Глава 30 Мила

Глава 31 Мила

Глава 32 Ронан

Глава 33 Мила

Глава 34 Мила

Глава 35 Мила

Глава 36 Ронан

Глава 37 Мила

Глава 38 Ронан

Глава 39 Мила

Глава 40 Мила

Глава 41 Мила

Глава 42 Мила

Глава 43 Ронан

Глава 44 Ронан

Глава 45 Мила

Глава 46 Мила

Глава 47 Мила

Глава 48 Мила

Глава 49 Мила

Глава 50 Мила

Глава 51 Ронан

Глава 52 Мила

Глава 53 Мила

Глава 54 Мила

Глава 55 Мила

Примечания