Николай Александрович Старинщиков

Очевидец

Никто, кроме нас

Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра.

Марк Твен, американский писатель.

Часть первая

Глава 1

Работать можно даже в такой дыре, как ООО «Мастерская по производству нестандартного оборудования». В течение четырех с лишним лет я прихожу сюда вечерами, включаю сварочный аппарат и работаю в полном одиночестве, поскольку днем я учусь в университете. Вечерами здесь никого, кроме сторожа. Здесь не донимают посторонними разговорами. И время летит здесь мухой: не успеешь приступить к работе, как пора возвращаться домой.

Выполнив свою обычную норму, я посмотрел на часы: шел двенадцатый час ночи. Потом сбросил с себя брезентовую робу, переоделся, распрощался со сторожем и заснеженной площадью пошел к центральным воротам. В советское время здесь размещались казармы, вместо мастерской был военный гараж. Однако наступили известные времена, воинскую часть сократили, и бывшие казармы передали городу. Вместо солдат здесь теперь размещается городок правоохранителей — районное управление внутренних дел, прокуратура и суд, а также коллегия адвокатов. И здесь же, в местном полку по охране общественного порядка, работают мои лучшие друзья — Козюлин Мишка и Петька Обухов. Мы дружим с детсадовских времен.

Когда подошла нам пора служить в армии, вдруг стало ясно, что судьба разводит нас по разным концам страны. Мы, естественно, не согласись с подобной постановкой вопроса: Мишка шел во внутренние войска, а мы с Петькой Обуховым — на границу.

Это было несправедливо. Мы явились к военному комиссару и запели про мужскую дружбу, которая идет едва не с пеленок.

Подполковник насупился, думая над проблемой. Думал он минут пять, после чего, вздохнув, решил удовлетворить нашу просьбу. Так мы оказались во внутренних войсках — в горах, похожих на степь, потому что горы маячили лишь на горизонте. Зато мы были вместе.

И так эти горы маячили перед нами все два года, пока нас не уволили на гражданку в званиях старших сержантов. Правда однажды меня ударило в плечо, когда мы наткнулись на засаду во время зачистки какой-то деревни, и Козюлин Мишка вытащил меня из-под обстрела.

После армейской службы наши пути, можно сказать, разошлись. Мишку с Петькой потянуло в ментуру, а потом Мишка женился. Короче говоря, из нас троих теперь только я один на гражданке. Остальные двое прохлаждаются в ментуре…

Шагая утоптанной тропинкой, между февральскими сугробами и милицейскими машинами, я вырулил к зданию штаба. На высоком бетонном крыльце маячили двое в форме. По ступеням спускались еще трое. Среди них оказался Мишка Козюлин. Обухов был здесь же.

Заметив товарищей, я остановился.

— Как оно? — спросил я, протягивая для приветствия руку.

Мишка пожал мне руку. Обычно мы подолгу разговариваем, однако на этот раз время его поджимало.

— До перекрестка подбрось, — попросил я.

— Без проблем, — ответил он.

Водитель сел за руль. Я скакнул следом за Мишкой, и авто двинулось в сторону улицы Жуковского. Благодаря подобной оказии я рассчитывал быстро добраться домой. Мне уже чудился стакан кефира и мягкая постель, однако водитель проскочил перекресток. Козюлин угадал мое настроение, и пояснил, что на обратном пути меня подкинут прямо до дома.

Голос у Мишки звучал уверенно. Остальные молчали.

Мы остановились возле кафе «Трактир у Дороги». Это была обычная забегаловка с ресторанными ценами. Питейное заведение работало сутками напролет, обслуживая проезжий люд и местных завсегдатаев — баб-одиночек, шпану без царя в голове и прочих озабоченных. Окна в трактире светились ярко. На площадке стояли машины разных марок, включая чей-то темный внедорожник.

Мы выбрались наружу и двинулись к заведению. Я тащился позади всех, ни о чем не думая. Я просто устал и хотел спать.

Внутри оказалось накурено. Шашлычный запах перемешался здесь с запахом водки, вина, прелых тел и дезодоранта.

Какой-то «кабан» спортивной наружности бултыхался в дальнем углу за столом, шумно разевая глотку. На вид ему было за тридцать, и я теперь каялся, что подсел к Мишке в машину, ибо шел бы теперь домой, вдыхая спокойный ночной воздух. Если о чем и надо было мне думать, так это о защите дипломной работы. Мне уже чудилась адвокатская практика. Другие виды юридической деятельности, казалось, были созданы не для меня, потому что остальное было слишком знакомо и осязаемо. Армейские будни до сих пор наплывали кошмаром, и становилось не по себе.

Козюлин смотрел в сторону Кабана. Лицо напряглось и застыло. Казалось, Мишка готов был прыгнуть ему навстречу и тут же сцепиться.

Кабан бойко жестикулировал. Потом вдруг замолчал и посмотрел в нашу сторону. Овальное лицо, внушительный нос. Подобные носы бывают у спортсменов и горных жителей.

Через зал к нам торопился невысокий гражданин с дугообразными бровями и в черном костюме. Из нагрудного кармана у него торчал краешек носового платка. Вероятно, это был местный распорядитель.

— Моя фамилия Петросян, — представился он. — Полюбуйтесь на него! — говорил он, приближаясь. — Знать ничего не хочет, понимаешь…

— Да что вы говорите! — усмехнулся Мишка.

— Пристает ко всем. — Петросян перешел на шепот. — Говорят, это местный авторитет, но я-то здесь причем? У меня, между прочим, тоже есть авторитет — хозяин ресторана.

— А милиция, значит, должна… — проговорил Мишка.

— Уберите его отсюда! — воскликнул армянин. — Он же орет!

— В таком случае пишите заявление, — решил Мишка. — Будете писать?

Петросян моментально расстроился. На секунду он замолчал, сморщил лицо, потом стал верещать по-птичьи, без перерыва:

— Какое заявление, понимаешь. Он же порядок нарушает… Заявление? Слющай… При чем здесь эта бумажка?! Завтра начальник придет и напишет. Хоть десять бумажек напишет тебе!.. Обязательно…

— Мне нужно одну, — хмурился Мишка.

Трактирная клиентура, расправив уши, с любопытством наблюдала за развитием событий, предвкушая бесплатный спектакль. В углу тем временем вновь обозначилось шевеление. Кабан дернулся кверху, распрямился и пошел в нашу сторону, задевая столы. Гремела посуда, звенели вилки.

— Вам не меня ли?! — громко спрашивал он. — Меня?! Так вот он я весь… А ты, армянская душа, пока отдыхай…

Он раскинул руки, и очередная стекляшка сорвалась на пол. Народ лихорадочно улыбался, блестя глазами в нашу сторону. Я инстинктивно поджался.

— Не надо меня держать! — Кабан отмахнулся от чьей-то предостерегающей ладони и встал рядом с нами.

В нем оказалось за метр девяносто, поскольку при моих ста восьмидесяти я смотрел на него снизу вверх. Кабанье копыто неожиданно поднялось и уперлось Мишке в грудь — туда, где билось беспокойное сердце. Затем копыто стало напирать, сотрясая Мишку, словно боксерскую грушу. Кабан явно напрашивался на неприятности.

Мишка стоял изваянием, и это меня удивляло.

— Копыта убери, — отчетливо произнес один их ментов.

— Не понял я! А ну повтори! — кашлянул Кабан, не оборачиваясь в сторону голоса. — Я хочу слышать!..

Он дурашливо сжался, подставляя ухо к Мишкиному лицу.

— Перестань, здесь не цирк, — отчетливо произнес Михаил, убирая с груди чужой кулак. — В чем дело?

— Дело? — Кабан вращал белками глаз. — А вот оно — дело!

Кабан обернулся к Петросяну, положил на его покатые низкие плечи обе ладони и с силой швырнул от себя.

Армянин покатился по полу к двери, махая всеми четырьмя конечностями. Кабан двинулся следом, раздвигая милицию, и тут же у него на руках повисли двое сержантов. А тот словно этого и ждал. Тараща глаза, он стряхнул с себя сержантов, а молоденького стажера — парня в штатском — опрокинул тычком ладони в лоб.

Это уже не походило на спектакль. Это было сопротивление, потому что у Кабана в ход пошли кулаки: армянин с рассеченной губой вновь полетел на пол, и теперь корчился у стены, собирая кровавые слюни в ладонь. И когда вновь мелькнуло копыто, норовя ударить Мишку в лицо, я вцепился обеими руками Кабану в запястье и крутанул в наружную сторону, одновременно нанося удар коленом меж ног.

Удар бедра достиг цели. Кабан всхлипнул и тотчас согнулся в дугу.

— Наручники! — требовал я, — Быстро!..

Металл торопливо хрустнул, однако Кабан развел руки в разные стороны, не давая защелкнуть вторую половинку наручников. Его окончательно свалили на пол, ухватились за ноги и волоком потащили на улицу.

Водитель, отворив дверцу «обезьянника», отскочил в сторону. В ту же секунду у милицейского «уазика» образовался затор, поскольку Кабан намертво прилип к стальному проему, раздвинув руки и ноги.

— Прилип! Зараза! — матерился водитель.

— Сейчас мы его, — проговорил Мишка. И в тот же миг его пятерня метнулась сзади Кабану между ног, норовя уцепить строптивые яйца. Древний прием сработал: Кабан моментально сжался, запрыгнул в машину, и дверца с грохотом за ним затворилась. Однако в ту же секунду изнутри посыпались удары.

Мы сели в машину и двинулись в сторону РУВД. Мужик грохотал позади железом, просовывал руку в оконце без стекол и норовя вцепиться мне в волосы.

— Куда мы едем?! — кричал он. — В лес?

— Ты угадал, — ответил Мишка и что-то шепнул водителю.

Тот резко дернул влево и пошел совершенно в другую сторону, затем вновь повернул. Заснеженные ветви деревьев безжалостно драли кузов машины.

— Давно я хотел с тобой встретиться. Ох и давно, — бормотал Мишка.

Обернувшись, он пристально посмотрел в сторону задержанного. Казалось, еще секунда, и прозвучит дикая криминальная история, в которой Кабан играл первую скрипку. Точно. Он был местным авторитетом, а менты лишь искали повод для его задержания.

— Что за дикарь? — спрашивал я у Мишки. — Расскажи…

— Потом, — обещал Мишка, доставая сигарету из пачки. — Потом как-нибудь…

Водитель притормозил, со скрежетом переключил передачу, с трудом развернулся на узкой дороге и стал возвращаться в сторону РУВД. Задержанный теперь держал язык за зубами. Остальные тоже молчали.

Меня колотило от происшедшего: по времени мне надлежало валяться в постели.

«Впрочем, если б не этот дурак, то всё было бы по-другому», — подумал я, оборачиваясь в сторону задержанного.

Машина, лавируя между заснеженными деревьями, подошла к зданию штаба и возле крыльца остановилась.

Мишка выпрыгнул первым, направился к задней дверце. Заскрежетал открываемый замок «обезьянника», и тут меня оглушила целая серия торопливых и звонких петард. Оглянувшись, я обомлел: Кабан стрелял из пистолета в открытую дверь. Потом он выскочил наружу и продолжил стрельбу.

Водитель, деря пистолет из кобуры, кинулся наружу. Следом за ним последовал стажер. На крыльцо из РУВД выскочил парень с автоматом в руке. И тут же упал, не сделав ни единого выстрела.

С другой стороны к нам торопилась милицейская машина. Стажер бросился к ней, остановил, прося помощи, но экипаж повалил его в снег.

— Нас же там стреляют! — базлал от страха стажер.

Кабан тем временем, вздымая снежную пыль, летел в противоположный угол площади — туда, где висела табличка адвокатской конторы. Достигнув угла, образованного бетонным забором и зданием, он упал среди лип и стал зарываться в снег.

Со стороны милицейского полка к нему торопилась милицейская группа. Кабан было вскинулся кверху, однако его повалили, застегнули на нем наручники и вывели на утоптанную дорогу. Потом провели мимо меня. Двуногий боров икал и хрюкал, плюясь разбитыми в кровь губами. Его завели по ступенькам кверху, и скрылись за дверью.

Миша Козюлин тем временем лежал без движений. Я пытался его тормошить. Мишка! Дорогой мой друг Мишка! Очнись!..

Меня оттащили в сторону.

— Ему не поможешь… Не трогай.

— Не правда, — не верил я. — Надо вызвать скорую…

Второй милиционер, корчась от боли и держась за промежность, валялся возле машины. Третьего пытались поднять с крыльца. Четвертый зажимал рану на лице, ползая по ступеням. Нетронутыми остались лишь я да Петька Обухов.

— Пятерых, сука, укокал! — говорил какой-то майор, бегая вокруг машины. — Ничего здесь не трогайте!

Поворота к обратному не было никакого, и в это было трудно поверить.

— Пятерых успел… — доносилось из рации в машине.

А скорая всё не шла. Она словно застряла на другой планете.

Но вот и пришла. Сразу две машины. А следом еще две.

Медики погрузили раненых и кинулись за ворота, оглашая окрестности ревом сирен.

А Мишка все так же лежал на снегу, ко всему безучастный, белее снега. Зато Кабан продолжал где-то брызгать кровавой слюной и чавкать поганой харей.

Оперативно-следственная группа РУВД в растерянности бродила вокруг машины. Потом прибыл следователь прокуратуры и стал осматривать место происшествия, временами косясь в мою сторону.

От холода и пережитого у меня сверлило в пояснице и сводило стопы. Нет больше Мишки Козюлина. Осталась лишь беременная вдова Люська Козюлина.

Мишку наконец положили в машину и отправили в морг. Рядом кружился Мишкин тесть — бывший оперативный дежурный из того же управления, дядя Вова Орлов. Он беспрестанно крутил головой, словно усталая лошадь в тесном хомуте. Потом он подошел ко мне, пожал руку и вновь принялся ходить кругами.

До моих показаний по-прежнему никому не было дела. Я развернулся и побрел прочь со двора, чувствуя на спине взгляд дяди Вовы Орлова.

В последнее время я только и делал, что работал и учился, используя минуты свободного времени. Я собирался стать юристом — таким, может быть, как великий Кони А. Ф.

«Ловят маленьких воришек к удовольствию больших», — писал поэт Некрасов. Кони не стал мириться с подобным обыкновением. Он бесстрашно преследовал преступивших закон.

Жила когда-то в столице одна баронесса по фамилии Розен. В монашестве — игуменья Митрофания. Кони уличил ее в подлогах с целью изыскания средств на пополнение монастырской казны.

Ещё было дело о великосветском игорном притоне гвардейского штаб-офицера Колёмина, а также дело петербургского мультимиллионера Овсянникова, обвиняемого в поджоге огромной паровой мельницы. Овсянников привлекался к уголовной ответственности по пятнадцати уголовным делам и столько же раз был «оставлен в подозрении». На шестнадцатый раз — при новом суде и новом прокуроре — был полностью изобличен и сослан в Сибирь.

Изобличен и сослан! Мультимиллионер! Полтора века тому назад…

Придя домой, я разделся и лег в постель, не говоря ни слова.

В соседней комнате беззвучно спала моя матушка Анна Степановна.

Глава 2

Так началась для меня суббота, одиннадцатого февраля, а в десятом часу того же дня я сидел в кабинете прокуратуры. Следователь был тот же самый, что ночью осматривал Мишкин труп, и звали его Дмитрий Геннадьевич Вялов. Фамилия, впрочем, абсолютно не вязалась с его профессией.

Следователю было за сорок. Под глазами мешки. Вороша на столе бумаги, он беспрестанно курил, роняя повсюду свой пепел.

— Не могу взять в толк, — удивлялся Вялов. — Привезли как человека, а он за пистолет…

Действительно, Кабана из кабака увезли от греха подальше. Но тот вытащил пистолет и начал стрелять, словно он в тире.

— Говорят, у него коттедж в частном секторе, — подумал я вслух.

— Коттедж? — Вялов уставился на меня.

— Разве же вы не знали?

— Впрочем, да, действительно…. в районе Майской горы.

— Поэтому я не хочу, чтобы обо мне знали раньше времени, — выдавил я из себя.

— В смысле?

Никотин и бессонная ночь лишили Вялова логики. Он не хотел понимать очевидных вещей.

— Где коттеджи — там братки, — рассуждал я.

— Ну… И что?

— При таком раскладе дожить бы до приговора…

Следователь елозил глазами по столу. Потом снова закурил, поднялся из-за стола и стал ходить по кабинету.

Я никогда не курил и был вынужден дышать канцерогеном. Хотя, если разобраться, это было абсолютной мелочью по сравнению с ночным происшествием.

— Выходит, что ты боишься, — подвел черту Вялов, насыщаясь дымом.

Я не спорил. Пусть думает что угодно, зато я исполню свой долг.

— Ты у нас кто? — рассуждал Вялов. — Ты у нас обычный гражданин. А показания гражданина в суде многого стоят. Твои показания для дела имеют принципиальное значение. Эти показания решающие.

Следователь вернулся в кресло.

— И все же мне хочется, чтобы обо мне не узнали раньше времени, — стоял я на своем.

— Тогда идем к прокурору…

Вялов раздавил сигарету в пепельнице и поднялся.

Пеньков Владимир Петрович, прокурор района, оказался не лучше следователя — ему хотелось показаний прямо здесь и немедленно. Мало того, он почему-то стал утверждать, что ночной стрелок Паша Коньков, будучи спортсменом-биатлонистом, за все время мухи не обидел. Прокурор произнес это так, словно Паша был в прошлом герой, и теперь этот герой оказался на осадном положении.

Было довольно странно слышать эту ересь от прокурора. Тем более что с утра я забежал к оперативнику Блоцкому, и тот рассказал мне, как полгода назад против Паши возбуждали уголовное дело, потом дело с помощью прокурора развалили, хотя светила Конькову целая пятилетка. Короче, о Паше тюрьма давно плакала горючими слезами.

— Что же нам делать с тобой? — мямлил картавый прокурор.

Я молчал.

— Бояться в общем-то нечего, — рассуждал прокурор. — Коньков за руками теперь.

— Я сказал о своих условиях, — стоял я на своем. — Абсолютная анонимность.

Слова попали в цель. Прокурор побежал глазами по книжным полкам.

— Где-то был у меня закон, — бормотал он. — Их же пекут как блины в Госдуме, а денег не выделяют…

Прокурор поднялся и пошел вдоль мебельной стенки. Словно бы наугад он выудил меж толстых томов тонкую кипу листов.

— Распечатка, — сказал он. — Один экземпляр. Но защита будет против нашего решения. Дело в том, что, по большому счету, это ведь нарушение прав обвиняемого — он же не будет знать, кто против него дает показания. Согласитесь, это не совпадает с конвенцией…

Перед глазами у меня вдруг мелькнул и пропал Миша Козюлин. Опер Блоцкий рассказывал, что Мишка умер сразу. Пуля пробила бумажник с денежными купюрами, потом сердце и ушла навылет. Зато прокурор пел теперь про защиту обвиняемого.

— Перебьётся, — произнес я, обрубая прокурору пути для маневра.

— Это я так, — неожиданно смягчился тот. — Может, мы сами чего-то еще не знаем. Пусть так и будет… Пишите заявление на мое имя, и мы присвоим вам псевдоним. И будем допрашивать вас в суде с помощью зеркальной комнаты, которой пока что нет.

У меня глаза полезли на лоб. Сообщение удивляло своей обыденностью.

— Зеркальную комнату пока что нам не построили, — продолжал прокурор. — Но псевдоним мы вам обеспечим, об этом не беспокойтесь… Почитайте закон. И возвращайтесь с заявлением.

Вместе со следователем мы двинулись к выходу из просторного кабинета.

— Как бы то ни было, — произнес мне вдогонку прокурор, — вы должны дать показания сегодня же. Как нам вас называть в таком случае?

Он действовал мне на нервы, но я промолчал.

— В таком случае прямо так и запишем…

Я напрягся, не понимая хода его мыслей.

— Сидоров Петр Иванович! — картаво орал он мне вдогонку. — Устроит вас псевдоним?!

Если б меня назвали горшком, даже и это меня устроило бы, потому что торчать у бандитов на виду не входило в мои планы. Мой мозг, неискушённый в хитросплетениях практической юриспруденции, пока ничего другого придумать не мог. Однако природная интуиция подсказывала, что именно так и следует поступить.

Мы вернулись к Вялову в кабинет и стали писать показания. В графе фамилия стояли теперь не мои данные, а Сидорова Петра Ивановича, 1982 года рождения. В псевдониме, придуманном прокурором на скорую руку, чувствовалась насмешка.

— Вообще-то ты прав, — говорил теперь следователь. — Возможно, я и сам поступил бы так же, окажись на твоем месте. Короче говоря, не стесняйся и действуй на полную катушку, потому что, кроме тебя, действительно больше некому…

Следователь теперь не казался мне ни сонным, ни вялым. Мы записали в протокол все обстоятельства дела — вплоть до того, как я вернулся домой. Отметили даже факт, что убийца назойливо спрашивал, куда его везут.

— Прикинь. — Следователь перешел вдруг на «ты». — Он теперь утверждает, что менты возили его в лес…

— Куда? — удивился я.

— Зинин Саня, — сморщился Вялов, — адвокатишка хромоногий… Короче, научил говорить про лес. Больше придумать ничего не смог… Мол, что в лес возили — мозг освежать… А по времени не совпадает. Мы уже проверяли, армянина трактирного допросили, — а не выходит. Короче, твои показания подтверждают нашу версию, так что обвинение по триста семнадцатой будет верным — посягательство на жизнь работника правоохранительного органа.

— Нескольких, — добавил я.

— В этом ты прав, старина, прости…

Следователь опять потянулся к пачке с сигаретами, но та оказалась пустой. Вялов откинулся на спинку кресла, затем поднялся, подошел к окну и прикрыл форточку.

— Одного не пойму, чего ему не хватало? — рассуждал Вялов. — Неужели решил с пьяных глаз, что не в милицию его привезли, а в лес?

— Ничего не могу сказать, — ответил я, поднимаясь.

Вялов подошел к столу, сгреб тонкие листки ксерокопии закона «О защите потерпевших, свидетелей и других лиц» и протянул мне.

— Почитай…

Взяв бумаги, я развернулся и шагнул к двери.

На столе у следователя лежал протокол допроса, подписанный вымышленной фамилией, а также мое заявление о предоставлении государственной защиты и постановление о сохранении в тайне данных о моей личности.

Постановление было помещено в коверт, на котором синели оттиски прокурорской печати. Статья, по которой собирались обвинять Пашу Конькова, сулила этому паразиту лишение свободы на срок до двадцати лет либо пожизненное лишение свободы. С учетом количества потерпевших и моратория на смертную казнь, оставалось надеяться, что пожизненное лишение свободы этому поросенку обеспечено.

Глава 3

Я вышел в коридор, опустился на первый этаж и тут столкнул с Мишкиным тестем.

— Вот ты где, а мы тебя ищем повсюду, — заговорил он угрюмо. — Дело в том, что Люда пока что ничего не знает — она же в больнице…

— Я в курсе… На сохранении…

Дяде Вова мялся на месте. Это был невысокий круглый мужик, похожий на прокурора Пенькова, но только совершенно не картавил.

— Аккуратнее надо, — рассуждал дядя Вова. — Как-нибудь так, чтобы не сильно ее травмировать — ей же скоро рожать.

Он заранее ставил меня в тупик, надеясь на «как-нибудь».

— Человек в морге, а жена до сих пор не знает… — недовольно шипел я. — Удивительно мне, дядя Вова…

Но тот ухватил меня под руку и повел наружу к своему «Жигуленку». А уже через полчаса мы входили в вестибюль центральной больницы. Навстречу нам еле двигалась жена дяди Вовы. Тетку Елену трясло, из глаз постоянно сочилась влага. Орлова прикладывала к ним сырой платок, избегая смотреть в сторону мужа.

— Коленька, — всхлипнула тётка, — как-нибудь, потому что мы не в силах, боимся… Семь месяцев сроку всего…

Дядя Вова стоял возле меня и снова мотал головой, словно лошадь.

Мы поднялись на третий этаж, узким и длинным коридором прошли до конца и остановились перед закрытой просторной дверью.

— Как-нибудь так, — напутствовала Орлова.

Я потянул на себя ручку двери, без стука, словно каждый день здесь хожу.

Помещение оказалось ординаторской. Втроем, толпясь, мы вошли внутрь и остановились. Следом за нами медсестра привела под руку Людмилу. Халат на ее животе возвышался горой.

— Люсенька, — всхлипнула мать, подходя к дочери с перекошенным от горя лицом.

Двое мужиков в белых халатах, что сидели по углам за столами, напряглись. Потом встали и подошли к нам.

— Что случилось? — спросила Людмила. — Бабушка? Дедушка?

Людмилу усадили в просторное кресло.

— С ними все хорошо, — продолжала тетка Елена. — И с дедушкой… И с бабушкой…

— Неправда, — перебила дочь. — Миша мне после смены звонит с утра, а сейчас почему-то нет. Что с ним? Где он? Что с бабушкой? Говорите, не бойтесь, я выдержу…

Я присел на край кресла и взял Люську за руку, как делал это когда-то очень давно, еще до службы. И вновь ощутил тепло, идущее от нее.

— Тут такое дело, — начал я и понял, что тяну кота за хвост. — С вашими стариками всё в порядке. Дело в том, что Мишку убили…

Лучше б я не говорил этого никогда — пусть другой кто-то сказал бы, но не я, потому что видеть, как плачет беременная, выше всяческих сил.

Заплакали в голос и старшие Орловы. Дядя Вова широкой ладонью размазывал слезы по лицу.

— Где он?! — кричала Людмила. — Я хочу его видеть!

— В морге, — отвечал я.

— Отвезите меня! Я хочу быть с ним!

— Вам нельзя, — бормотали медики. — Вы в положении и это чревато…

— Знаю! Но я жена, и мне надо!

— Ты не одна, Люсенька, — напомнил я. — У тебя ребенок.

— Я понимаю… Но здесь оставаться я не могу. Заберите меня отсюда.

Не было в мире сил, способных оставить Людмилу в стенах больницы, и медики согласились. Один из них накручивал телефонный диск. Другой, торопясь, что-то писал на клочке бумаги.

— С вами будут дежурить медики, — сказал тот, что писал. — Об этом просил ваш начальник управления. Хотя мы, естественно, не советуем. Будьте все же в квартире. Не покидайте жилище…

Людмила, утирая слезы платком, молча соглашалась. Она сильная и все понимает.

— Вас отвезут на нашей машине, — обещал другой медик. — Можете собираться.

А уже через полчаса мы возвращались домой на больничной машине. «Жигуль» дяди Вовы тащился позади нас, колотясь на каждом ухабе.

Минувшая ночь казалась кошмаром. Еще и еще раз я рассказывал Людмиле о происшедшем, а та вновь плакала, вспоминая какие-нибудь детали.

— Почему так случилось? — вновь спрашивала она. И почему-то странно улыбалась, слыша имя убийцы. Казалось, у нее уже зрел план расправы.

— Сам не пойму, что его заставило, — говорил я. — Причины, поверь, не было никакой…

Мы прибыли на улицу Оренбургскую, поднялись на пятый этаж и вошли в квартиру Орловых. Здесь мы были с Мишкой не так давно. Просто шли мимо и решили зайти к его тестю. Купили бутылку водки, закуски и ввалились без приглашения.

«Теперь не с кем будет сюда приходить, — подумал я отрешенно, — нет больше Мишки Козюлина, а к дяде Вове не разбежишься…»

— Уж ты, Коля, нас не бросай, — говорила тетка Елена.

Я обещал, что, конечно, не брошу, никогда не забуду их семью и помогу. Другие мысли не шли в голову. И тут же вставал в памяти окровавленный образ Паши Конькова — убийцы моего лучшего друга. Наверняка тот искал выход из щекотливого положения, поскольку наверняка теперь знал, какая мера ответственности его ожидает.

А двенадцатого числа, назавтра, мы поехали за Мишкой в морг. Привезли его в гробу и поставили в квартире у тестя. Тут же была его мать, Вера Ивановна, жившая на севере города. Сели вокруг, горюя об утрате и вспоминая, как ходили когда-то в детский сад, потом в школу, как позже служили в армии.

Потом пришел Петька Обухов. Судьба его пощадила, и человек, не скрывая, радовался. Меня могло тоже задеть, но я старался молчать об этом.

К вечеру мы разошлись, оставив родню одних коротать время. Людмила тоже осталась дома. Она наотрез отказалась ехать в больницу, хотя роды грозили случиться с минуты на минуту. Две фельдшерицы разного возраста постоянно находились в квартире.

Назавтра, едва рассвело, гроб с телом переправили в милицейский полк, установили на постаменте, а часу в одиннадцатом началась процедура прощания: начальник УВД генерал-майор Лукин направил сюда офицеров, собравшихся из разных концов области. Люди в форме хмурились в сторону гроба. Нелепость происшедшего поражала каждого. Побывав трижды на Северном Кавказе, Козюлин Мишка получил пулю у себя на родине — из газового пистолета, переделанного под боевой.

— Обыскивать надо, — бубнил чей-то голос у меня за спиной. — Говорю, надо обыскивать, прежде чем сажать…

Видел бы этот нудило, как мы сажали Пашу Конькова в машину! Но мужик не видел, и оттого считал себя умнее всех.

В первом часу похоронная процессия двинулась на городское кладбище, к аллее Славы. В отдельной машине ехал гранитный обелиск с фотографией. Мишка на ней не походил на себя. Оскал гранитных губ. Мертвая улыбка.

Людмила на похороны не поехала, поскольку медики в голос упрашивали не ехать ради будущего ребенка.

Поминальный обед состоялся в столовой городка правоохранителей. Народу было много. Мы с Обуховым выпили по стакану, по пути домой купили еще бутылку и зашли ко мне. Нас оставалось двое, и мы собирались держаться друг друга.

В голове у меня временами гремел оркестр, доносились удары мерзлой земли о крышку гроба.

Глава 4

А на следующий день мне позвонил дядя Вова Орлов и сообщил новость, что Люда родила мальчика, что с новорожденным все в порядке, и что молодая мама чувствует себя хорошо.

Я позвонил Пете Обухову, передал новость. Следовало как-то отметить это обстоятельство — навестить роженицу, вручить ей подарки, поздравить и утешить. Однако Петя почему-то отделался общими фразами. Впрочем, сообщил, что в милиции об этом уже известно, что с личного состава собрали сумму денег, и что руководство тоже думает ехать в больницу и вручать подарки.

— Пока, — произнес я сухо и положил трубку. Потом снова поднял, позвонил Орловым и попросил, чтобы они меня взяли с собой, когда соберутся навещать дочь.

— В роддоме сейчас карантин из-за гриппа, — осадила меня тетка Елена. — Увидитесь позже…

На пятый день я всё же стоял у входа в роддом. В строгом костюме и цветами в руках. Рядом со мной мялся Петя Обухов. На нем тоже был гражданский костюм. Остальные, кто в форме, кто в штатском, стояли по углам. У выхода стояла новая коляска, купленная на собранные деньги, а на улице поджидали два автомобиля, выделенные командиром полка патрульно-постовой службы. Сам командир с заместителем были тут же.

Коридорная дверь отворилась, оттуда вышла дама в белом халате и с ребенком на руках. Рядом с ней шагала Людмила. Петя Обухов кинулся к ней, опережая меня.

Петя опередил. Однако Людмила прошла мимо него, остановилась напротив меня. Протянула руку и тихо поздоровалась. Потом приняла цветы и велела забрать ребенка у тетки в халате.

— Поздравляю вас, папаша, — по привычке сказала та. Потом спохватилась и стала поправлять положение, но слова прозвучали, и возникла минутная неловкость.

Однако Людмила не заплакала, лишь грустно улыбнулась. И я понял, что целью жизни для нее теперь станет ребенок.

Мы сели в машину и поехали к ее родителям. Ребенок по-прежнему был у меня на руках, а коляска ехала в багажнике служебной командирской «Волги».

У подъезда толпился народ. Всем хотелось узнать, как выглядит женщина, схоронившая мужа и тут же родившая ребенка. А может, я ошибался, и люди собрались у подъезда из чистого сострадания и любви. Милицейский криминалист снимал нас на видеокамеру — цветы, счастливую мать и объемистый сверток в моих руках.

Разумеется, в этот день мы порядочно посидели у Орловых. Обмыли ножки новорожденному, помянули его отца. Всё заодно, потому что сроки совпадали. Девять дней… Уже девять, как не стало Михаила…

— Приходите на сорок дней, — приглашала тетка Елена.

Присутствующие соглашались, а Мишкина мать беспрестанно плакала и крестилась, глядя на икону Спасителя. Младшая ее дочь, впрочем, почему-то отсутствовала. Этот вертлявый подросток порядком когда-то мне насолил.

— А где ваша Надя? — спросил я у Веры Ивановны.

— Так она же учится далеко — в другом городе… — отвечала та, моргая мокрыми веками.

Глава 5

К концу февраля уголовное дело против Паши-Биатлониста приостановили ввиду назначенных по нему экспертиз, и меня больше никто не беспокоил. Все это время я использовал на благо собственного просвещения. Меня, как будущего адвоката, интересовало не только то, как правосудие было устроено в прошлом, но и то, как люди в то время ладили между собой. И чем больше я углублялся в этом направлении, тем больше удивлялся. Оказывается, и тогда были свои герои в области права, и случались не просто стычки, но и острые столкновения — в том числе, скажем, между министром юстиции и вице-директором департамента.

К тому времени усилилась революционная пропаганда в виде «хождения в народ», среди народа распространилась антимонархическая, антипомещичья литература.

— Драть их надо! — кричали в великосветских салонах, отдаваясь сладким мечтаниям о розге…

Так пролетели у меня почти что два месяца, однако к концу апреля все экспертизы по делу были закончены, и следствие вновь приступило к допросам. Паша Коньков, именуемый в народе не иначе как Биатлонист, изо всех сил старался уйти от ответственности, извиваясь, как змей, и прячась за юридические препоны. Несмотря на его старания, вместо привычной почвы под ним теперь была горячая сковорода, пахло жареным: следователь Вялов не забывал о своих полномочиях, стараясь закончить дело в срок.

Трое адвокатов, призванных защищать подлеца, тоже вовсю старались. Усердия эти порой заключались в том, что кто-то из защитников не являлся на следственное действие, и Вялову приходилось откладывать мероприятие на очередную дату.

И все же следственная повозка двигалась. А в РУВД даже успели к этому времени соорудить помещение для анонимных допросов. И как только в стену «зеркальной комнаты» завернули последний шуруп, Вялов в тот же день вызвал меня на очную ставку.

Отложив в сторону дипломную работу, над которой я работал в течение последнего месяца, я собрался и двинул в сторону РУВД, совершенно не представляя, как войду в помещение. В милиции знали обо мне, как об одном из важных свидетелей, так что уверенности у меня не было никакой, что будет соблюдена полная анонимность.

Биатлонист Паша был негодяем. И мне изо всех сил хотелось посмотреть на его рожу, когда суд провозгласит свой убийственный приговор. В эффективность правовой системы тогда я сильно верил.

На мне были массивные солнечные очки, и я их не снял, когда вошел в кабинет к Вялову. Но тот узнал меня и сказал, что это я правильно сделал, прикинувшись слепым.

Естественно, эти слова удивили меня. Однако Вялов недолго думая поднялся из-за стола, подошел к шкафу, в котором у него хранился разный хлам, включая вещдоки по старым делам, и вынул изнутри тонкую трость с медным набалдашником.

— Пользуйся, — сказал он. — В сочетании с твоими очками — стопроцентный прикид. А ну, щелкни палочкой, будто идешь по мостовой. Пусть все видят в тебе калеку. Это у них останется в мозгах навсегда. Потом вернешься ко мне и выйдешь опять нормальным.

Предложение было дурацким, но за неимением лучшего, я согласился. Мы вышли из его кабинета, спустились вниз и едва не в обнимку прошли площадью к штабу РУВД: «зеркальная комната» располагалась именно там — в специально оборудованном помещении.

Следователь завел меня в небольшую комнату, усадил перед стеной с экраном и вкратце объяснил, чем я должен здесь заниматься, сидя за столом. Передо мной находился микрофон, видеокамера и еще какая-то аппаратура.

— Твой голос будет изменен, — пояснил следователь. — Я сделаю запись на видео, чтобы предъявить суду, так что уж ты постарайся. И не делай самостоятельных телодвижений — сиди, пока я тебя отсюда не заберу. Запомни, о тебе знаю только я.

— И еще Пеньков.

— Кто? Ах да, прокурор тоже знает, хотя это не имеет никакого значения.

За стеной послышалось шевеление.

— Уже привели? — удивился я.

— Это понятые, — пояснил Вялов. — Сначала мы проведем опознание, а потом, когда понятые уйдут, проведем очную ставку. При опознании будут сидеть трое человек, таких же по возрасту, в одинаковой одежде. И даже цвет волос у них будет одинаковый.

Он говорил банальные истины, о которых все знают из фильмов. Однако со мной это было впервые, и меня слегка потряхивало от напряжения.

— Не мандражируй, Коленька, — похлопал меня по плечу Вялов. — Пусть его самого колотит, а мы на него вместе посмотрим.

Он вышел из комнаты и вскоре образовался по ту сторону экрана. Вдоль стены стоял ряд стульев — на них сидели трое мужиков лет под тридцать, среди которых я узнал Пашу. Из него словно бы выпустили воздух, а на лицо наделю маску послушного гражданина. Верьте мне, люди! В том числе присяжные заседатели! Перед вами жертва несправедливости.

Вялов сел за стол, уставленный аппаратурой. Справа от него находился еще один зеркальный экран, за которым, вероятно, находились понятые, потому что в комнате, где сидел обвиняемый, их не было. Зато тут же сидели, блестя лысинами, трое защитников — они сидели задом ко мне.

— Сегодня мы проведем опознание обвиняемого, — объявил Вялов и стал знакомить участников следственного действия с их правами и обязанностями. Потом предупредил меня об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и дачу заведомо ложных показаний — его голос звучал из динамика.

Я ответил, глядя в камеру, что от дачи показаний не отказываюсь и расскажу все так, как видел собственными глазами.

— У нас ходатайство, — дернулась передо мной одна из голов. — Мы желаем видеть свидетеля, задавать ему напрямую вопросы — так поступают во всем цивилизованном мире…

— Действительно, — поддержал второй. — У нас принцип состязательности… Он нарушен, и мы не можем защищать обвиняемого при таких обстоятельствах, поскольку не видим свидетельских глаз — может, он врет.

— Лапшу вешает… — добавил чей-то невидимый голос.

— Вот именно.

Тройка напрашивалась на комплемент, но я промолчал.

— Еще ходатайства имеются? — спросил Вялов. — Нет? Тогда запишем ваше ходатайство в протокол.

Он придвинул к себе клавиатуру компьютера, наклонился и стал щелкать по клавишам. Потом распрямил спину и объявил, что ходатайство, как не имеющее под собой основания, отклоняется.

— Но как же, — произнесла одна из голов.

Но следователь был неумолим.

— Закон делает приоритетной задачу защиты потерпевших и свидетелей, так что пора бы знать, — сказал он. — А теперь приступим к опознанию.

Вялов посмотрел в мою сторону и продолжил:

— Вопрос очевидцу происшествия. Знаете ли вы лиц, сидящих перед вами? Если знаете, то при каких обстоятельствах познакомились?

— Из троих я знаю только одного, сидящего посередине. Его фамилия — Коньков Павел, по кличке Биатлонист. О нем я узнал одиннадцатого февраля.

— По каким приметам вы его узнали? — задал наивный вопрос следователь.

— Этого борова трудно не узнать, — произнес я, внутренне содрогаясь. — У него на харе написано, что он животное.

Один из лысых обернулся, бегая глазами по зеркальному экрану, но ничего не увидел. И стал орать, что он протестует. Остальные его поддержали.

— Петр Иванович, Петр! — поднял обе ладони Вялов, называя меня вымышленным именем. — Мы же договорились. Я вас понимаю — вы сами едва не стали жертвой, но всё же — скажите! По каким конкретно приметам его узнаёте?

— По носу. Такие носы бывают у спортсменов, а также у людей кавказской национальности, хотя, говорят, такой национальности не существует.

— Можете пояснить?

— Такими носами хорошо дышать при беге на дальние дистанции.

— А! Понятно. И еще по каким приметам?!

— По строению черепа, — вновь не выдержал я. — Подобным рылом хорошо зарываться в землю либо в снег.

Двое статистов, что сидели по бокам от Паши, Больше ничего вам сказать не могу. ись. при беге на долгие дистанции. ет.

е где-нибудь. комились. жет, ночи одиннадцатого февраля. н весело ухмылялись.

— Он это был! — выкрикнул я. — И зовут его Паша Коньков! Больше мне нечего вам сказать!..

— Вот и хорошо, свидетель, так и запишем, — согласился следователь и вновь принялся щелкать кнопками.

— Конечно, — продолжил я, — он изменился с тех пор, похудел. Но это он…

Теперь это был уже не кабан. И даже не поросенок. И это радовало. Паша переживал за собственную шкуру. И оттого исхудал до крайности.

Покончив с опознанием и собрав со всех участников их подписи, Вялов приступил было к очной ставке, но адвокаты заупрямились. Им потребовался перерыв — покурить, сбегать в туалет, а также поговорить с подзащитным относительно тактики дальнейшего поведения. У них это на лицах было написано.

— Хорошо, — вынужденно согласился следователь. — Через пять минут собираемся. Конвой!

Дверь отворилась, и в помещение вошли трое парней в милицейской форме. На Пашу надели наручники, вывели в соседнюю комнату.

Почти через час началась очная ставка. Паша гундосил про то, как его, безвинного человека, милиция привезла в ближайший лес.

— На этом месте подробнее, пожалуйста, — требовал Вялов. — Привезли, значит, в лес… В какой, если не секрет? И что было дальше?

— Стали унижать мое мужское достоинство, — продолжал Паша. — Что я как бы гомик… Типа, до сих пор не женат…

— Вот оно что, — ухмылялся Вялов. — Гномик?

— Гомик, — поправил Паша. — В том смысле, что голубой.

— Понимаю. Продолжайте…

И Паша продолжил. По его показаниям выходило, что потом его опустили в снегу на четыре конечности и заставили нюхать дорогу.

Следователь качал головой.

— Для чего дорогу-то? — серьезно спрашивал он.

— Вроде, вместо овчарки, — пояснил Коньков.

— Этот момент понятен, хотя раньше вы говорили немного иначе. Вас поставили к стенке и хотели расстрелять за неповиновение.

— Это уж как бы позже, потому что сначала с меня просили бабок — я ведь предприниматель. У меня коттедж, и всем кажется, что на таких, как я, можно нажиться…

С грехом пополам Паша обрисовал картину посещения леса и, наконец, приступил к описанию преступления. Тут у него вообще все гладко вышло. Тем более что ничего придумывать особо не приходилось. Поняв, что вырваться из милицейских уз ему не удастся, Паша открыл стрельбу. Выходило, что перед этим ему грозили гестаповские застенки — с пыточной камерой, средневековой дыбой и другими инструментами для членовредительства, включая «испанский сапог», а также тиски, надеваемые на голову.

После Пашиных показаний мне предложили задать ему вопрос. И я спросил у фантаста, где находится тот лес, в который его возили на «поправку» здоровья.

— Кажись, это было за Майской горой. — Паша напряг лицо. — Точно. Именно там, потому что мы ехали через переезд, и я его запомнил. Потом повернули вверх — мимо моего коттеджа.

— А куда именно? Налево или направо? — спросил следователь.

— Налево.

— Но там же строения.

— Если оттуда ехать, то будет налево, — крутил Биатлонист.

— И сколько вы там находились? — снова спросил я.

— Около часа, — уверенно ответил Паша.

Это походило на дурной спектакль. Главный герой и его режиссеры никуда не годились. Мои показания были иными, включая момент стрельбы. И это совпадало по времени.

Как бы то ни было, адвокаты битый час мусолили тему поездки в лес, с серьезным видом задавая поочередно то мне, то Конькову одни и те же вопросы. Это походило на выкручивание рук. Вялов терпел до тех пор, пока один из них вдруг не заявил, что подзащитного, вероятно, в лесу изнасиловали, пустив по кругу.

— Очная ставка закончена, господа, — холодно произнес Вялов. И добавил: — Обвиняемый лично ничего об этом не говорил, тогда как вы откуда-то взяли. Закончим на этом. Ходатайства?

Ходатайств не было.

— Вопросы?

Защитники опять промолчали.

Покончив с оформлением протокола, следователь вызвал конвой, и Пашу опять увели.

Дождавшись, когда все выйдут из помещения. Следователь собрал свои вещи, сложил в портфель и выключил аппаратуру. Потом подошел к «зеркалу» и подмигнул мне.

— Как ты там? — спросил он.

— Пока жив.

Вялов отворил дверь. Взял меня под руку и повел длинным и пустым коридором к выходу из здания. В противоположном конце коридора, у двери, ведущей к камерам для задержанных, в мою сторону с любопытством смотрели сразу несколько человек, включая Пашу Биатлониста и троих защитников. Конвой почему-то не торопился заводить арестованного в камеру. Вот вам и псевдоним с анонимностью. Я ровно держал голову и старательно стучал тростью о бетонный пол.

Площадью мы никого не встретили. Поднялись в кабинет Вялова. Здесь я сдал свой «шанцевый» инструмент — трость.

— Очки советую снять, — сказал Вялов. — Слишком они у тебя заметные, но в следующий раз все же не забудь их прихватить.

Дело это, анонимность свидетеля, для Вялова было новое, так как закон о защите свидетелей еще только обкатывался, так что Вялову по ходу дела приходилось подстраиваться под его требования.

Глава 6

Я возвращался домой, когда в кармане у меня вдруг запел сотовый телефон. Несмотря на привычную мелодию, звук его казался зловещим. Дело в том, что мало кто знал мой номер. День был необычный: я чувствовал себе как выжатый лимон.

Голос в трубке отдавал металлом и требовал изменить показания. Подобные голоса бывают у бригадиров, ментов и придурков.

— Кто со мной говорит, я что-то вас не пойму? — прикидывался я.

Но вопрос мой не был услышан. Голос утверждал, что если я не изменю показания, то на моей поганой жизни можно поставить жирный крест.

— Какие еще показания! — воскликнул я.

Голос кашлянул и продолжил внушать, что мне следует сказать хотя бы о том, что по пути в РУВД милицейский патруль брал Пашу на испуг, обещая отвезти в лес. Словно Паша-Биатлонист мог чего-то испугаться.

— Вы не представляете, о чем говорите! — крикнул я, так что девушка, идущая навстречу, шарахнулась к обочине. — Меня самого потом же посадят!

— Это ничего, — пел голос. — За подобные дела дают немного, зато в кармане у тебя появятся зеленые. Ущучил? Скажешь, останавливались по пути возле липовой аллеи. Хотя бы на пять минут. Ментам все равно не поверят. Тебе — другое дело.

— А если я откажусь? — набрался я смелости.

— Будешь ходить вперед пятками, — ответил голос.

— Послушай, а не пойти бы тебе к дедушке! Или к бабушке!

Голос в ответ что-то мямлил.

— И больше мне не звони, — говорил я, развивая идею. — Сидит под колпаком и еще квакает. Кого ты пугаешь, ставрида маринованная. Не звони мне больше никогда…

— Не туда рулишь, — удерживал меня голос.

— Видал я таких жуков…

Я нажал кнопку отбоя, совершенно не соображая. Кому-то хотелось получить от меня ложные показания, оставаясь в тени. Однако неизвестному абоненту не доставало красноречия, чтобы уговорить меня на этот подвиг. Одно, впрочем, оставалось совершенно ясным: голос действовал по указанию Паши-Биатлониста.

Я продолжил свой путь, твердо веря, что мой друг Миша Козюлин, а также остальные четверо раненых, которых я толком не знал, не заслуживали, чтобы о них вытирали ноги.

Телефон оставался у меня в руке. Не останавливаясь, я тут же набрал номер Пети Обухова. А когда услышал Петькин голос, то обо всем ему рассказал — вплоть до того, как вел себя на допросе убийца.

— Прикинь, — возмущался я. — стоило мне выйти на улицу, как мне тут же звонят и требуют изменить показания. Откуда у них номер моего телефона?!

Моему удивлению не было предела.

Петька громко чавкал в трубку.

— Перестань жрать! — не выдержал я.

— У нас обед как раз…

— Что ты мне скажешь, ментовская морда?!

Я имел право на подобную постановку вопроса. Такое обращение было обычным во время нашей армейской службы во внутренних войсках.

— Надо подумать, — ответил Петька.

— Нет, Обухов, ты мне ответь. Ты же сам ехал с нами тогда, и только случайность спасла тебя от смерти! Откуда утечка информации?!

— Из прокуратуры, — ответил тот уверенным голосом.

— Точно?!

— А ты-то сам как считаешь? — вывернулся тот. — Я, например, даже не знал, что у тебя сегодня очная ставка. Даже если бы захотел, не смог бы тебя выдать.

Петькины доводы звучали логично. Конечно, не смог бы. Да и сам он проходит по делу свидетелем. Однако ему не звонят, потому что он мент, а взялись за меня.

— Тебя же здесь многие знают, — продолжил он. — И потерпевшие, и свидетели.

— Но ты там всё же посмотри, — попросил я. — Может, наткнешься на кого — иногда взгляд выдает человека.

Обухов обещал посмотреть. Мало того, он заверил, что если только на меня опять наедут, то я должен буду ему позвонить, и неизвестный абонент тут же накроется медным тазом.

Слова друга детства легли как бальзам на мою издерганную душу, и я отключил телефон.

Добравшись до дома, я похлебал супа, съел отбивную котлету и сел за письменный стол.

Однако дипломная работа не шла в голову. Потому что Паша Коньков был не просто Биатлонист. Это был явный приверженец силовых методов решения проблем, иначе не стал бы он стрелять. Подобным поведением, впрочем, не славился ни один из местных бандитов. Однако Паша перепрыгнул всех остальных.

Действительно, думал я назавтра, рассказать обо мне мог кто угодно, так что доверять надо лишь Пете Обухову. Проболтаться могли как в милиции, так и в прокуратуре, включая самого прокурора Пенькова. Показали ему пачку зеленых — у того и слюни вожжой. Ведь он словно оправдывал Биатлониста.

Я набрал номер Орлова, но чей-то мужской голос ответил, что звонить мне надлежит по другому телефону и продиктовали номер. Перезвонив, я услышал знакомый голос, стал рассказывать о звонке незнакомого абонента и тут же понял, что застал Орлова врасплох — тот не знал что сказать.

— О подобных случаях, случаях… — тянул он нить разговора. — Мне лишь в кино, в кино приходилось видеть… Чтобы вот так, вот так позвонить и требовать — так что извини… Чтобы взять и начать шантажировать…

— Как мне поступить? — спросил я наугад.

— Ну да, это касается моей дочери, и я должен тебе подсказать. Но, если честно, не знаю, Коля. — Он замолчал и потом вдруг оживился: — Звони прокурору. Они же обязаны обеспечить безопасностью. Почитай закон, чтобы знать конкретно. Ты понимаешь, о чем я? Чтобы знать собственные права. Прямо сейчас садись и читай, чтобы от корки до корки знать. Там же все подробно написано.

— Ознакомлюсь, — ответил я. — У меня экзамены на носу, а потом защита диплома.

— Так ты, выходит, заканчиваешь? — удивился дядя Вова. — Поздравляю, поздравляю. Заканчиваешь…

Пенсионер был словно на автопилоте — и на землю не падал, но и лететь толком не летел. Так себе, парил над землей вместо бабочки.

— Как внук? Как Люся? — спросил я, чувствуя неловкость положения.

В моем голосе, вероятно, слышалась нервозность, а это всегда негативно воспринимается людьми.

— Людмила? Внук? — переспросил Орлов. — Гуляю с ними. Частенько… Теперь же тепло стало. И Люде с ним хорошо. Она словно бы горе свое забыла, потому что у нее же теперь забота, ребенок. Оттягивает сын от забот. А то бы, ты знаешь, даже не могу сказать, как она пережила бы.

— Понятно, — сказал я.

— Звони, — неожиданно сказал Орлов. И тем оборвал наш разговор.

Я попрощался и отключил трубку.

Только я это сделал, как в ту же секунду раздался звонок, и я вновь услышал голос Пети Обухова. У него за прошедшие сутки никаких изменений не наступило — не женился, зарплату ему не прибавили, и новое звание не присвоили.

— Так, может, это? — спросил Обухов. — Встретимся вечерком у девятнадцатой школы? Там кафешка образовалась… Посидим… Вспомним…

Я ответил согласием. Складной нож с выкидным лезвием теперь постоянно путешествовал у меня в кармане. Воткнуть «перо» в чужое седалище всегда можно успеть — только бы не попасть врасплох.

У меня отлегло от сердца, и я принялся за работу. В течение дня я корпел над дипломной работой, к вечеру вышел на улицу и направился в сторону улицы Волжской. Вдоль нее здесь проходила старая липовая аллея. Войдя в аллею, я двинулся в сторону школы.

Деревья только что распустились, и думалось тут легко.

Глава 7

Свернув с улицы Волжской, я оказался на просторном школьном участке, поросшем тополями, кленами и липами. От бывшей школы для слаборазвитых детей осталось лишь здание, частью отданное в аренду под склады для коммерсантов, а частью — под мебельное производство. С северной стороны здесь действительно оказалось летнее кафе, обнесенное стальным заборчиком. Вокруг кафе разрослись акации.

Петьки Обухова в кафе еще не было — там вообще никого не было. Шашлычник еще только разводил мангал. Две официантки и бармен с сонным видом слонялись из угла в угол, обирая по углам паутину и протирая столы.

Потом народ стал потихоньку собираться, запахло шашлыками, а Петьки Обухова все не было.

Петька-Петух на завалинке протух! Я был готов порвать негодяя на части. Он сорвал меня из дома, а сам не пришел. И когда я уже уходил тем же путем в сторону улицы Волжской, то услышал позади себя свист. А услышав, обернулся, хотя с детства помнил, что оборачиваться на чужой свист — нехорошая привычка.

Обухов стоял возле кафе, расставив ноги, и махал мне рукой, так что пришлось возвращаться.

Петька первым, не дожидаясь меня, плюхнулся на пластиковый стул, к нему подошла официантка в зеленом сарафане.

Петька был в форме, и это меня удивляло. Явился в «доспехах», чтобы на него пялились изо всех углов.

Я поздоровался за руку и сел напротив.

— Прости, что опоздал, — пробурчал тот и снова обернулся к даме.

Та взяла заказ на карандаш и отвалила, виляя бедрами.

— Рассказывай, — потребовал Обухов. — Что за звонки, откуда им известен твой телефон?

Петька поражал меня своей циничной наивностью, как, впрочем, и дядя Вова Орлов. Я знал ровно столько же, как и они.

— Не переживай. — Петя откинулся на спинку стула. — В обиду не дадим…

— Да что ты говоришь! — ехидно заметил я.

— Будет сидеть, пока не подохнет…

— Приятно слышать. Зато теперь он знает мой телефон.

Петя повел глазами по сторонам, мельком взглянул мне в лицо и продолжил:

— Мы же их всех перебьем. По одному.

— Кого их, Петя? Очнись. Мы даже не знаем, кто за Пашей стоит. Они, может, контролируют весь город — неужели до тебя не дошло?

Обухов побежал глазами меж столов, словно он тоже находится на нелегальном положении. Это был страх. Потому мент, вероятно, и пришел в форме, чтобы хоть как-то подстраховать себя.

Водка прибыла в объятиях пива. Следом приехал шашлык в тарелках.

— Зря ты с этой анонимностью затеял. Толку, как видишь, никакого — один только шорох, — бубнил Петя.

Обухов был прав как никогда. Толку от анонимности не было. Впрочем, пока Паша находился на экспертизе в психушке, меня никто не тревожил, но стоило Вялову снова взяться за Пашу, как тут же вспомнили обо мне. Получалось, что обо мне узнали лишь после очной ставки.

Петя плеснул себе для начала водочки.

— За нас, дружище, — сказал он и вылил содержимое себе в глотку.

— Это понятно даже пьяному ежу, — продолжал я, вертя пальцами рюмку водки. — Убийца не знал, что очная ставка состоится с анонимным свидетелем.

— Ты выпей, — говорил Петя, закусывая шашлыком. — Зря ты расстраиваешься. Мы же если начнем их утюжить, от них же перья потом полетят. Знаешь, как начальник УВД настроен?

Я не знал.

— Он прямо сказал, что наше благополучие зависит теперь от нас самих, и что если мы будем развешивать уши, то нам их оттопчут.

Это были всего лишь слова, не подкрепленные конкретными действиями. Говорить у нас всегда умели.

Мы налили по второй и не заметили, как осушили бутылку. Потом принялись за пиво. Мы говорили о разном и вечном. О нашей службе на Кавказе, о Мишкиной большой любви, о Людмиле, которую пришлось ему завоёвывать. Дело в том, что Люська была участковым уполномоченным, старшим лейтенантом, а погибший наш друг до последнего носил лычки старшего сержанта и учиться не собирался.

— А ведь мог бы получить офицерское звание, — говорил я. — Для этого надо было хотя бы поступить на учебу.

Петька чмокал губами. Поздно об этом говорить. Нет больше Мишки Козюлина. После него осталась лишь вдова и сын-карапуз, который ничего пока что не соображает.

От выпитого меня потянуло в «отлив». Следом отправился Обухов. И когда мы вернулись, я продолжил ту же тему:

— Он еще отомстит за отца — вот посмотришь. Он же весь в него! Вылитый Козюлин…

Но Петька перебил меня:

— На мать он походит, на Люську. В крайнем случае, на деда…

— Но как ты так можешь, если у него даже губы…

Я не успел закончить: в зарослях акаций вдруг обозначилась чья-то фигура, шевельнулись листья, и в мою сторону уставился пистолетный ствол.

Если б я был трезвым, то упал бы на пол еще раньше. Звук выстрела напрочь меня оглушил. За ним последовали еще. Я валялся на полу, а из-за акаций били, не переставая, пока не кончились патроны.

Женщины визжали. Петька валялся рядом со мной, щупая пустую кобуру.

Не дожидаясь, пока по мне вновь начнут палить, я вскочил и щучкой махнул через ограждение. В руке у меня щелкнуло выкидное лезвие. Однако вставлять «перо» оказалось некому. Кто-то большой уносил ноги за угол школы — туда, где ревел на больших оборотах двигатель чьей-то машины. Человек вильнул за угол, двигатель взревел, и сделалось тихо.

Оглядываясь по сторонам, я подошел к углу, но никого там не увидел. Здесь пахло выхлопными газами, виднелись свежие клочья порванной колесами травы.

Судьба вторично усмехнулась надо мной. Я был цел, тогда как о состоянии Петьки Обухова можно было только догадываться. Впрочем, я успел заметить, как тот метнулся в открытую настежь дверь.

Я вернулся к кафе и тут понял, насколько сильно меня трясет. Если бы у меня были блохи, они передохли бы все от страха. Однако Петьки там не было. И никто не знал, куда умчался мент.

Мужик, похожий на бегемота, материл возле стойки бара какого-то Михаила Сергеевича и его покойную Раису, словно именно они испортили ему вечер.

— Урод! С печатью на харе! — ревел мужик. — Комбайнер недоделанный!

Убитых или раненых, к счастью, не оказалось. Посетители, как тараканы, моментально разбежались. Какое-то время я еще оставался в кафе, глядя по сторонам и надеясь увидеть Обухова, однако тот всё не появлялся.

Скорее всего, он побежал за помощью. А раз так, то мог появиться с минуты на минуту. Я вышел из кафе и направился к перекрестку. И сколько бы ни смотрел по сторонам, так и не увидел долгожданного милицейского «маяка».

Торчать сорокой на колу не было никакого смысла. Я набрал Петькин номер, но телефон у того оказался почему-то отключен. Петьку тоже могли отключить, затащив в какую-нибудь дыру.

Я набрал номер РУВД и, услышав голос дежурного, стал тараторить о происшедшем. Впрочем, мое сообщение о стрельбе дежурного не вдохновило. Меня принялись расспрашивать — когда это было, кто и в кого стрелял, и сколько при этом образовалось трупов. А поскольку потерпевших не оказалось, мне велели оставаться на месте и ждать, так как оперативная группа пока что находилась в другом месте.

Отключив телефон, я не стал испытывать судьбу и зашагал той же дорогой к себе домой. Шел и сжимал рукой нож. Стоит нажать кнопку, как металл выскочит наружу. Я думал, что вряд ли в жизни есть теперь место, куда бы ни забралась рука проходимца. Добравшись до дома, я нажал на кнопку звонка. Мать открыла мне и впустила домой. Я прошел к себе в комнату и, не отвечая на расспросы родительницы, разделся и лег спать.

Глава 8

Закон о защите свидетелей так и лежал нечитанным, поэтому с утра я решил восполнить пробел, перед тем как вновь обратиться к Вялову. Я вынул его из стола и прочитал бумагу от корки до корки. И тут же влюбился в статьи, начиная от шестой и кончая двенадцатой. В них говорилось о мерах безопасности, личной охране, охране жилища и имущества защищаемого лица. Закон позволял выдать мне специальные средства индивидуальной защиты, средства связи и оповещения об опасности. Меня могли переселить в другое место жительства, заменить документы и даже изменить внешность. Кроме того, мне могли заменить место работы или учебы, а также поместить в безопасное место.

Таковы были гарантии, провозглашаемые в законе, и это вселяло уверенность — следовало лишь напомнить об этом Вялову. Просто взять и заявить, что на меня напали, что требуется защита, поскольку псевдоним, увы, не спасал: пули реально свистели вчера возле моих ушей и рикошетили, ударяясь в стальную колонну, под которой я валялся в пыли.

Я поднял трубку, набрал номер и принялся ждать, пока не услышал голос следователя. На Вялове словно возили перед этим дрова, и тот весь выдохся, потому что оптимизма в его голосе я не услышал. Узнав от меня о вчерашнем случае, следователь принялся говорить, распаляясь по ходу дела, словно я был виновником вчерашнего нападения.

— Нет, извините! — прервал я его. — Вы обязаны предоставить защиту!

Вялова неожиданно заклинило. Он замолчал.

— В законе прямо говорится о мерах безопасности, вплоть до изменения внешности. Но вы ничего не сделали, и в меня теперь стреляют. И еще неизвестно, где мой товарищ.

— Вы были там с Обуховым? — переспросил для чего-то Вялов.

— Я же сказал! Потом я позвонил в милицию, но дежурный велел мне ждать. Это разве защита?! Где Обухов?!

— В вытрезвителе, — ответил Вялов. — В себя до сих пор не придет.

У меня отпала челюсть. Чтобы попасть в подобное заведение, Петьке следовало вначале переодеться, высосать еще одну бутылку, а потом лечь где-нибудь на видном месте — в темноту менты не суются.

— Я этого так не оставлю! — горячился я. — Прямо сейчас отправлюсь туда.

Однако Вялов осадил мою прыть, сказав, что товарища моего сейчас к нему привезут для дачи показаний, поскольку пока что неясно, кто в кого стрелял.

Подобный вывод обескуражил. От колонны рикошетили вполне реальные пули, а прокуратура решила играть в непонятки.

— Я сейчас к вам приеду, — обещал я.

— Приезжай. Ты просто опередил со звонком. Здесь и поговорим.

— А вы все-таки подумайте… Я вам не подопытный кролик, — напомнил я.

В трубке вместо ответа прозвучал сигнал отбоя.

Мать была на работе. Я вскипятил чайник, заварил кофе, выхлебал натощак целый бокал и поскакал в прокуратуру, оглядываясь по сторонам.

Через полчаса я уже заходил в кабинет к Вялову. Обухов Петя, похожий на мокрую курицу, сидел в углу у двери, а Вялов, с сигаретой в зубах, бродил по кабинету. Дышать опять было нечем в подобной атмосфере.

— Куда тебя черти вчера унесли? — спросил я у Петьки, присаживаясь рядом. — Взял и смылся.

Но тот не торопился с ответом, он просто сидел и чесал в стриженой голове. Он словно бы потерял дар речи и теперь существовал как бревно — без слов и эмоций.

Вялов перестал барражировать по кабинету. Подошел к окну, отворил обе створки и вернулся к столу. Потом достал из стола бланк протокола и принялся в нем что-то писать. Закончив, он обратился к Петьке.

— Говорить будем?

— Будем, — произнес Петька надтреснутым голосом.

— Тогда ты ступай в коридор, а я этого пока допрошу, — приказал Вялов, обратившись ко мне.

Минут через сорок Петька вышел из кабинета, но поговорить мне с ним не удалось: Вялов стоял в проеме двери и манил меня пальцем. Пришлось подчиниться. Я вошел в кабинет и стал рассказывать о происшествии.

Вялов слушал, не перебивая. Потом взял чистый бланк и принялся писать. Закончив, он протянул мне его для ознакомления.

— Где его носило? — спросил я.

Вялов откинулся на спинку стула, достал новую сигарету и, покручивая ее в руке, принялся рассказывать. Получалось, что пока я бежал к углу школы, Обухов метнулся в противоположную сторону, стараясь перехватить стрелявшего. Но стоило ему завернуть за противоположную стену, как рядом с ним остановился автомобиль. Петьку поймали за уши, сунули внутрь и на предельной скорости пошли в сторону Горелого леса. Потом вкололи какую-то дрянь и выбросили возле заправочной станции, едва снизив скорость.

Далее все было как по сценарию: сердобольный персонал заправки связался с вытрезвителем, и те привезли Обухова к себе ночевать, тем более что удостоверения при нем не оказалось — его забрали бандиты. Петька помнил, что в машине сидели три рожи, одна из которых смахивала на негра или араба.

— Значит, вы пили вчера? — задал Вялов наивный вопрос, словно сам являлся святым от пяток до макушки.

Я согласно кивнул. Пили. Потому что хотели найти выход из безнадежного положения.

— И пули били только в колонну? — снова спросил он.

— Кажись, — ответил я, не понимая, к чему тот клонит.

— Я был там с утра, — сказал Вялов. — Все восемь попали в колонну, как будто в нее специально целились. Пули ушли в сторону безлюдных зарослей — там разве что кошки одни гуляют, и то я ни одной не встретил.

От его слов легче не стало. Пусть так, стреляли в колонну, чтобы, например, запугать, но в следующий раз меня обязательно прикончат. И я сказал ему об этом и снова потребовал соблюдения положений закона о государственной защите свидетелей.

— Ты хоть знаешь, что денег под это нет? — Следователь горько усмехнулся. — Ни копейки. Так что закон этот мертворожденный. Мы если что и можем позволить, так это присвоить человеку вымышленное имя и допросить в закрытом режиме.

— Но там же есть и другие меры, — не соглашался я. — Вы можете заменить мне место работы, или поместить в безопасное место… У меня мать, и она не виновата, что сын оказался свидетелем.

— Не так быстро, — следователь поднял руку. — Место работы, говоришь?

— Ну да. Об учебе я молчу, потому что осталось защитить диплом. Хотя с этим тоже будет проблема — приходится думать о чем угодно, но только не о защите.

— Верю. И понимаю, — сказал Вялов, поджимая губы. — И попробую помочь. При этом мы решим сразу две проблемы.

Дмитрий Геннадиевич прикурил сигарету от зажигалки и принялся расспрашивать о моей армейской службе, а под конец выдал:

— А не пойти ли тебе на службу, например, в МВД? У них же нехватка кадров в следствии…

Я чуть не свалился со стула, услышав подобный бред. Подобные мысли никогда не приходили мне в голову. Одно дело — отдать долг отечеству, другое — по собственному желанию воткнуться в тину. Я хорошо помнил, что после окончания учебы намеревался пойти в адвокаты.

Голова у меня сама собой метнулась из стороны в сторону, а губы изобразили подобие сковородника.

— Неожиданно, конечно, но ты подумай. Ты же ничего не теряешь. Поступишь на службу, станешь государственным человеком.

— Кем? — не понял я.

— Будешь служить государству.

— Служить?

— Ну да. Чиновник в погонах — чем не защита для свидетеля-очевидца?!

В его словах что-то было. В них ощущалась некая определенность. Как бы то ни было, в МВД я становился своим человеком и мог рассчитывать на понимание.

— А маму вашу можно поселить у кого-нибудь из друзей или просто знакомых. Неужели у вас нет родни?

Родня была, но дальняя. Чужие заботы вряд могли вызвать прилив родственных чувств. Стоит сказать, что ты прячешься, как от тебя отрекутся.

— От милиции спрячут, от бандитов едва ли, — рассуждал я вслух.

Следователь между тем продолжал:

— Есть человек, который заинтересован в исходе дела — неужели не помнишь? По делу никак не обозначен. — Вялов раздавил окурок в пепельнице. — Это мать погибшего Козюлина.

— Вера Ивановна?

— Она не давала показания и по делу никак не проходит. Думаю, она примет к себе твою матушку.

Интересно у Вялова получалось: сгрёбся и пошел жить к другому человеку. Тем временем следователь уже нажимал кнопки телефона. И тут же изменился в лице, начав улыбаться.

— Вера Ивановна, здравствуйте! Вялов вас беспокоит. — Прислушался и тут же продолжил: — Именно тот. Как вы себя чувствуете?

Вопрос был бессмысленный. Как могла себя чувствовать старуха, потерявшая единственного сына? У нее была еще дочь-подросток, но сын был точно единственным. Других таких у нее не было.

— Тут такое дело, что просто не знаю, — старался Вялов. — Мосягину Николаю угрожают, а вчера на него напали. Возле девятнадцатой школы. После того, как он был допрошен на очной ставке.

Следователь рассказал историю нападения. Потом еще раз, уточняя детали, и после этого протянул мне трубку.

— Приезжайте с матушкой ко мне. Обязательно приезжайте, — звучало в трубке.

Мишкина мать заплакала. Потом справилась с собой и продолжила:

— Прямо сегодня…

Пришлось обещать, хотя у меня, если признаться, даже мыслей не было ехать на другой конец города. Оставалось надеяться, что мать согласится пожить у нее, пока не кончится тягомотина.

Следователь решил до конца со мной разобраться, поэтому следующим был звонок в УВД. Вялов теперь говорил с каким-то Александром Дмитриевичем и просил взять на службу без пяти минут юриста.

— Под мою ответственность, — говорил он. И, как видно, быстро нашел понимание, потому что заявил, что парень проверен, служил во внутренних войсках на Кавказе, что даже знаком со спецификой службы.

Это был бред сивой кобылы. Так мог говорить лишь человек, по горло заваленный уголовными делами, потому что никакой специфики я не знал. Возможно, Вялов считал, что выписывает мне путевку в жизнь.

Трубка опустилась в гнездо, а глаза «полководца» устремились в мою сторону.

— Ступай, — сказал он. И добавил: — Тебя там ждут.

Меня на ходу перепрягали в другую повозку.

— А кто он такой? Как его? Александр Дмитриевич? — спросил я.

— Начальник управления кадров. Полковник внутренней службы.

Вялов уцепился за сигаретную пачку, на ходу пожал руку и подтолкнул к двери.

— Ступай, а то он после обеда собирался уехать. И документы свои не забудь. У тебя же на лбу написано, что ты мент от рождения.

Он ошибался. От рождения я был Коля Мосягин, который в менты поступать не мечтал.

Оказавшись за дверью, я понял, что Обухов опять куда-то смылся.

«Похмеляться сучок побежал», — решил я, шагая к выходу и косясь по углам. Ни на втором этаже, ни в туалете, ни даже на улице Петьки не оказалось. Тут и гадать не надо было — поскакал похмеляться, тем более что еще вчера говорил, что два следующих дня у него будут свободными.

Сидя в маршрутном такси, я набрал его номер, но телефон Обухова опять оказался вне досягаемости. Возможно, мент не хотел рассказывать про то, как вчера его усадили в машину, а потом вытряхнули на обочине, словно дерьмо с лопаты. Но я-то ведь понял бы, в каком положении тот оказался. Для меня он вне подозрений, потому что проверен, потому что мы оба в долгу перед Мишкой. Так что зря этот лось ломанулся.

Добравшись до УВД и, получив временный пропуск, я направился в отдел кадров. И вскоре сидел напротив полковника в зеленой армейской форме и слушал лекцию о службе в милиции. Полковнику на вид было лет пятьдесят. Лицо сухое, скуластое, фигура поджарая.

— Я тоже когда-то был всего лишь сержантом, — сказал полковник и принялся рассказывать про те блага, которые обретает соискатель офицерской должности. Зря полковник старался: я точно знал, что ситуация с «благами» в милиции далеко не простая.

Закончив говорить, Александр Дмитриевич поднялся из кресла и повел меня знакомить с инспектором кадров. Он завел меня в кабинет, представил какому-то капитану в милицейской форме и сказал, что я буду служить в следствии. Сказал и вышел за дверь.

— Служить, значит, хочешь? — проговорил капитан. — А на гражданке-то что? Нелепуха?

Я пропустил мимо ушей слова офицера, словно не со мной тот разговаривал. Да и не разговор это был, а так, мысли вслух.

Капитан поднял трубку внутреннего телефона и стал опять говорить:

— Филиппенко? Мордашов говорит. К тебе подойдет человек — шеф наш привел ко мне… Так ты поговори с ним о будущей службе. А потом звякни. Ага…

Трубка шлепнулась в привычное место. Капитан поднялся из просторного кресла и, взяв меня под локоть, потянул в коридор.

— Повернешь, значит, за угол, — учил он, — увидишь там лестницу — вот по ней и до самого верхнего этажа. И там как раз увидишь дверь. Ступай. И с рапортом потом ко мне.

Скорее всего, он имел ввиду заявление, поскольку я не состоял пока что на службе и рапорта писать был не обязан. Поднявшись к двери, я нажал на кнопку и стал ждать. Вскоре та отворотилась: в проеме стояла женщина лет тридцати — в легком платье, с глубоким вырезом на груди и кудрявыми светлыми волосами. Глаза у тетки были зеленые. Казалась, она видели меня до печенок.

— Мне Филиппенко, — сказал я.

— Слушаю вас, — ответила дама.

Так я оказался в отделе, который возглавляла подполковник Филиппенко. Для беседы со мной дама пригласила своего заместителя, мужика лет сорока в гражданском костюме, и тот стал задавать мне вопросы — где служил, чем занимался в последнее время, какая у меня специальность. Я сказал, что работаю сварщиком. В глубине души я надеялся, что, услышав о моей специальности, мне тут же укажут на дверь.

Однако этого не случилось. Заместитель даже как будто обрадовался. Выходило, что сварщики им тоже нужны — подварить чего-нибудь, отрезать. Потом он неожиданно перешел к вопросу о моей второй специальности.

— Юристы нам нужны, нужны юристы, — бормотал он. — То есть, конечно, не сами юристы, а следователи…

После окончания учебы мне все равно пришлось бы искать работу, поэтому я ответил согласием. Написал заявление о приеме на службу в органы внутренних дел на должность следователя, и Филиппенко тут же, задав несколько вопросов на профессиональную тему, мне его подписала: она получила от меня исчерпывающий ответ — в юриспруденции я разбирался не хуже, чем в сварочном деле. И по возрасту я подходил. Оставалось пройти медицинскую комиссию и дождаться приказа о зачислении на службу в качестве стажера.

— Мы обязаны проверить вас по всем каналам, — сказал заместитель. — Этот процесс происходит с каждым сотрудником.

Назад пути не было никакого, и я лишь послушно соглашался.

— В этом нет ничего секретного, — добавила Филиппенко. — Меня тоже проверяли. Ступайте.

С бумажным листом в руках я вернулся к капитану. Однако того не оказалось на месте. Зато за другим столом сидел старший лейтенант. Спросив у меня, для чего мне капитан, он принял от меня заявление и тут же выдал бланк для прохождения комиссии.

— Результаты на руки не выдаются, — напутствовал он. — Так что позвони нам, как только пройдешь комиссию.

Из УВД я пошагал налево в сторону улицы Орлова и в этот же день успел пройти нескольких врачей. Кроме того, мне следовало принести целый ворох справок из различных диспансеров — наркологического, психиатрического, туберкулезного, а также сдать кровь на СПИД.

В седьмом часу я вышел из поликлиники с аппетитом, как у волка, — без завтрака, обеда и ужина живот у меня подвело. И тут на ум мне пришла Мишкина матушка Вера Ивановна.

До Севера от улицы Орлова было лишь несколько остановок. Я прыгнул в подошедший трамвай и вскоре уже сидел на кухне у Веры Ивановны. Трехкомнатную квартиру, пока Мишка служил в армии, Вера Ивановна поделила, чтобы не было у сына проблем на случай женитьбы. Теперь у Мишки точно не было никаких проблем, а малогабаритная квартира в районе «Трех богатырей» наверняка пустовала, так как Люська постоянно теперь проживала с родителями.

— Так и живу теперь… — говорила она. — Существую…

Вера Ивановна отошла к кухонной плите и заплакала. Одиночество давило на нее изо всех щелей — дочь училась в другом городе и, естественно, не могла ездить часто.

— Была бы моложе — на работу опять поступила бы. Твоя-то работает мамка?

— Работает…

— А на тебя, говоришь, напали?

— Напали…

Вера Ивановна поставила на газовую плиту чайник, достала колбасы, пару яиц и принялась готовить глазунью — любимое Мишкино блюдо.

— Не повезло ему, — говорила она. — Ой, не повезло с женой! Они же все время ругались — из-за денег, словно в них только счастье. Она его и в Чечню три раза отправляла из-за них же, а сама в это время здесь успевала — так что одному богу известно, от кого у нее Игорек.

Она в упор посмотрела мне в глаза и продолжила:

— Для нее-то ведь нету разницы, от кого, потому что она-то ведь мать. И ребенок при ней. А каково мне. Они даже ребенка теперь от меня прячут. Не хотят, чтобы я брала его на руки.

Слова эти не были для меня новостью. Я знал от Мишки, что мать неровно дышит в отношении Люськи. Между ними словно черная кошка пробежала — в первый же день после свадьбы.

Я сидел и молчал. Пусть поговорит человек, разрядится.

— Я и Вялову об этом сразу сказала, что не просто так все это случилось. Ну, не верю я в то, что Коньков взял и просто так начал стрелять. С чего бы вдруг взять и начать ему? — Она отвернулась к плите. — Взял и застрелил моего сына… А четверых ранил…

Она задумалась, глядя в окно, потом вдруг продолжила:

— Вот я и думаю, что все сходится. Потому что не могла она родить по этому времени. Говорит всем, что он у нее недоношенный, но это вранье. Просто взяла и улеглась в больницу, будто на сохранение. Пыль в глаза пустить. Ребенок зачат в момент, когда Мишин отряд находился в командировке.

Мишка рассказывал мне о подозрениях матери и называл это старушечьим бредом. Он так любил Люську, что готов был носить её на руках. А та отвечала ему, как видно, тем же. Во всяком случае, я не видел их расстроенными. Возможно, Вера Иванов, как и многие матери, не доверяла снохе.

— А вы с матушкой хоть сегодня переезжайте ко мне, — сказала Вера Ивановна. — И живите хоть всю оставшуюся жизнь — я хоть воспряну с вами. Пусть Аннушка мне позвонит. Или я сама ей сейчас позвоню.

Она двинулась было с кухни, но я остановил. Мать была совершенно не в курсе последних событий, и новость из уст бывшей соседки могла свести ее с ума.

— Я сам с ней поговорю. Вернусь и поговорю. Извини меня, тетя Вера. Просто я хотел увидеть тебя и попросить прощения.

— За что? Христос с тобой…

У Веры Ивановны округлились глаза. Она села напротив.

— Что Мишку не спас тогда.

— Не думай об этом, — махнула она рукой, — видно, такому уж быть. А ты ешь, не стесняйся.

Справившись с глазуньей и допив чай, я вдруг понял, что не смогу сюда перебраться. Да и мать едва ли согласиться ездить отсюда на работу в такую даль.

Помолчав с минуту, я стал собираться. То, что касалось меня и Мишки, давно было сказано, и Вера Ивановна это теперь понимала. Она просто стояла рядом и смотрела, как я обуваюсь в прихожей. Можно было только догадываться, что творилось в ее материнском сердце. Для нее это было горе, которое нельзя пережить.

Поцеловав хозяйку в щеку, я вышел на улицу, сел в проходящую мимо «газель» и поехал к себе в Заволжский район. Дорога проходила вдоль волжского косогора, виднелась внизу громадная масса воды, рассеченная мостом, построенным, как говорят, при последнем царе Николае.

Трясясь на асфальтовых кочках при спуске к Волге, я думал о собственной жизни и, не переставая, удивлялся. Защита свидетелей оказалась фикцией: нашелся кто-то, кто рассказал обо мне Конькову, и тот моментально использовал информацию — через своих друзей, через администрацию следственного изолятора. Наверняка следователь не имеет к этому никакого отношения. И прокурор не имеет. И Петька Обухов… Обо мне мог рассказать кто угодно. Это могут быть другие потерпевшие, каждый из которых находится пока на лечении. Один до сих пор хромает, второму недавно делали повторную операцию: пуля прошла через верхнюю челюсть, обезобразив лицо. Третьему удалили разбитое пулей яичко, сшили пенис и направили на реабилитацию в санаторий. Четвертый носит на перевязи правую руку, из которой беспрестанно сочится жидкость. Могли они специально рассказать обо мне? Едва ли…

Впрочем, каждый из них мог невольно проболтаться о том, что в милицейской автомашине находился еще один человек, который дает теперь показания, и которого зовут вовсе не Сидоров… И не Петров…

Мишка всегда был моим лучшим другом. Он выручал меня на войне. Память о нем не позволит мне отказаться от дачи показаний — только бы Обухов перестал метаться.

«Газель» перебралась по мосту на другой берег, поднялась в гору, и тут я решил, что надо бы заехать к Людмиле. Все-таки я ей не просто так, а товарищ погибшего мужа. Я вышел из машины, позвонил ей на домашний телефон, а минут через пять уже был на месте. В углу стояла детская кроватка, тут же была и коляска. Ребенок спал, и мы тихонько разговаривали.

Оказалось, что предки перебрались у нее в «Три Богатыря». Они вроде как решили, что так будет лучше, если займут пустующую теперь однокомнатную квартиру дочери. Раза два в неделю они бывают теперь у нее — продуктов купить, с ребенком посидеть, постирать накопившееся белье.

Данная новость, признаться, меня сильно удивила: уж не счастью ли чужому боятся помешать родители? Иначе для чего бросать одинокую дочь — вдову?

— Там бомж какой-то забрался — вот они и решили, — тихо рассказывала Люська Козюлина.

Она сидела в глубоком кресле, разглаживая на бедрах платье. Росту в ней было чуть меньше, чем у меня. Это был тип женщины спортивного телосложения. Густые темные волосы кольцами струились у нее по голове, спадая на плечи. У Люськи были природные кудри.

Она посмотрела по сторонам, и я вдруг понял, что в квартире нет Мишкиного портрета. Раньше был. Я хорошо это помнил, потому что портрет стоял на серванте.

— А где Мишкино фото? — спросил я напрямую.

— Тяжело мне пока что с ним, — сказала Людмила. — Кажется, смотрит за мной беспрестанно, куда бы я ни пошла.

— В этом нет ничего странного, — сказал я. — Это эффект портрета. Причем каждого, без исключения.

«От моих слов вряд ли ей станет легче, — думал я, — потому что нелегко понимать, что чей-то взгляд беспрестанно следит за тобой — пусть даже с портрета. Так что, может, она и права, что убрала его подальше — позже опять поставит на видное место…»

Ребенок проснулся и заплакал. Возможно, он пробудился из-за меня, и я стал извиняться.

— Есть захотел, вот и проснулся, — успокоила меня Люська.

Она подошла к кроватке, нагнулась, развернула пеленки и стала поглаживать малыша. Тот покряхтывал, какое-то время терпел, а потом вновь расплакался. Мать сменила ему подгузник, вновь запеленала и взяла на руки.

— Отвернись.

Людмила вернулась в кресло и стала кормить ребенка грудью. Тот чмокал, торопясь, и даже прикашливал. Потом он утомился, а я по-прежнему смотрел в окно.

— Можешь повернуться, трапеза закончена, — сказала Людмила. Потом спросила у меня, не хочу ли я чаю.

Но я ничего не хотел. Чего я хотел, так это определенности в жизни. На носу защита дипломной работы, а мне приходилось бегать по складкам местности, словно зайцу.

— Что случилось?

Пришлось рассказать ей про случай у девятнадцатой школы.

Казалось, мои слова не заинтересовали ее. Возможно, оставшись без мужа, она испытывала даже злорадство.

— К Вере Ивановне сегодня заехал, — проговорил я, чтобы не сидеть истуканом.

— И что она там? — вдруг оживилась Людмила. — В том же все духе? Пылит, старуха?

— В каком смысле? — вопросы меня удивили.

— Меня, чай, ругает.

— За что?

— Ой, не надо!

Людмила вскочила из кресла, положила ребенка в кроватку и стала ходить по залу, на ходу поправляя предметы.

— Она же всем теперь говорит, что я во всем виновата. Даже Вялову наплела, будто у нас с Козюлиным были плохие отношения. Хотя какое теперь это имеет значение, когда его нет…

Она назвала мужа по фамилии, как и раньше, еще при жизни. Откуда взялась у нее эта плюющая в душу привычка. Слышать подобное было невмоготу даже мне, человеку постороннему.

— Как ты у нее оказался? Специально ездил, что ли? — спросила она.

— Говорю, по пути заехал. Оформляюсь в милицию тоже, проходил комиссию… Там же рядом как раз…

— И кем ты?

— Следаком в РУВД.

— А-а-а, вот оно что…

Людмила понимающе качнула головой. Она вернулась в кресло и снова стала расспрашивать про бывшую свекровь, и это походило на допрос.

— Зря ты так на нее, — тихо отвечал я. — Вера Ивановна потеряла единственного сына.

— А я кого потеряла?! — вскинулась Людмила. — По-вашему, я потеряла куклу?! Или все же человека?

— Мы не виноваты, что так случилось…

— Не виноваты? И она, скажешь, не виновата?! Ты-то, конечно, не виноват…

Скорее всего, это был результат накопившихся чувств. Не скажи я о Вере Ивановне, не было бы и этой истерики.

Дверной звонок заставил меня вздрогнуть. Люська поднялась и пошла открывать.

— Посмотри сначала, кто там стоит, — метнулся я следом.

— Да ладно тебе, — огрызнулась та на ходу. — Будут меня учить еще…

Люська была неузнаваема. Однако за порогом оказалась ее мать. Та, сверкнув на меня взглядом из-под ресниц, прошла с сумками сразу на кухню. Потом вернулась и стала разуваться в передней.

— Соскучился, значит? — почему-то спросила она.

Вопрос был бессмысленным, и я промолчал.

— Как живешь? — снова спросила тетка Елена. — Не женился пока?

От подобных расспросов меня коробило. Но я отвечал, что пока не женился и не собираюсь. И еще я сказал, что нет пока той, которая согласилась бы выйти теперь за меня.

— Он у Веры был только что, — сказала Люська. — По пути, говорит, заехал.

Информация о свекрови, как видно, была для нее важнее, чем то, что вчера нас с Петькой едва не прикончили.

— И как она там? — спросила Орлова. — Плесенью не покрылась от злости?

— Плачет, — ответил я, глядя в пол.

— Ну и пусть плачет… Осторожнее надо быть. Обыскивать. А то собрались впятером, а обыскивать будет дядя — не так ли?

Линолеум плыл у меня перед глазами. Я не верил своим ушам: о Мишке говорили, словно он был посторонним.

— Я тоже там был, между прочим, — сказал я. — Мы не смогли его обыскать. Такое бывает. Раз в жизни, может…

Голос мой отдавал железом.

— Да это я так. К слову пришлось, — принялась лебезить Орлова. — Иначе же как это можно объяснить. Извини уж…

Она прошла в зал и уселась в кресло, в котором я перед этим сидел.

— Говорят, дурачок хочет дом продать — слыхала? — сказала она дочери, поглаживая руки. — Пока этот сидит.

— Кто? — спросил я.

— Биатлонист, — ответила Орлова, и на лице у нее вдруг мелькнула едва заметная волна.

— Так он же сидит, — напомнил я.

— А шут его знает, — замялась та. — Говорят, что хотят продать через кого-то, а как — не знаю. Ему же деньги нужны на защиту… Троим адвокатам платить — шутка в деле…

Орлова обернулась к дочери. Та смотрела в сторону матери ледяным взглядом.

— Выскользнуть, значит, собрался, — подумал я вслух. — Он думает, что это ему поможет.

Люськин взгляд устремился теперь ко мне. Казалось, она едва сдерживает себя, чтобы не закричать.

Глава 9

Смотреть на косые взгляды, естественно, мне быстро надоело. Распрощавшись, я шагнул к двери.

— Не открывайте никому, пока не посмотрите в глазок, — наставлял я женщин на ходу. — Мало ли что… Короче, будьте начеку…

— Ладно, будем, — вяло отвечала Люська, провожая меня за дверь. И снисходительно улыбалась, словно заранее зная, что с ней-то уж точно ничего плохого не случится.

Захлопнув за собой дверь, я поскакал вниз, с трудом соображая. Сообщение о продаже чужой недвижимости не выходило у меня из головы. Впрочем, одно я понял достаточно хорошо: Паша Биатлонист решил продать коттедж.

«Говорят, дурачок хочет дом продать — слыхала? Пока этот сидит…» — звучали странные слова Мишкиной тещи.

Слова застряли у меня в голове и не хотели оттуда уходить. Выходит, пока Биатлонист парится в камере, кто-то, у кого с головой не в порядке, решил распорядиться чужой недвижимостью. Странно.

Выйдя из подъезда, я отправился было к себе домой, однако передумал и по пути заскочил к Обухову. Позвонил в дверной звонок, но мне никто не ответил. Наверняка Обухов опять нахлебался и лежал без чувств, приказав домашним не открывать дверь.

Вернувшись под наконец домой, я выпил чашку кофе, взял из прихожей трубку радиотелефона и отправился к себе в спальню. Тут же стоял мой персональный компьютер. Звонок оперативнику Блоцкому, закрепленному за уголовным делом, был бы ко времени. С Блоцким мы были одного возраста, и, казалось, имели одинаковые взгляды на жизнь.

Мама заглядывала в комнату и требовала объяснений по поводу вчерашнего инцидента.

— Опять попал в переделку? — ворчала она. — Смотри, залетишь в каталажку…

Но у меня на связи уже был Блоцкий. И я, подняв кверху руку, принялся с ним говорить по поводу мифического «дурака». Изложил ему всё, что слышал от Орловой.

— Может, тебе показалось? — переспрашивал тот.

— Нет, Костя, сказано было именно так.

Блоцкий принялся вслух рассуждать. Доверенности оформляются подследственными в простой письменной форме — начальник изолятора заверяет их своей печатью и подписью. Если позвонить завтра в спечасть и спросить у них об этом напрямую, то они вряд ли станут по телефону об этом говорить, так что надо туда ехать лично, имея при себе запрос.

— Интересно, кому он доверил продажу? — думал я.

— Это может быть кто угодно — даже тот, кто стрелял в вас с Обуховым.

— Запросто, — соглашался я с Блоцким.

— Так что до завтра. Мне самому интересно узнать, кто этот избранный, кому поручена сделка.

Поговорив еще с минуту, мы распрощались. При этом я рассказал Блоцкому, что с благословения Вялова прохожу теперь медицинскую комиссию в поликлинике УВД и скоро стану полноправным ментом.

— У меня даже мыслей подобных не возникало — поступать на службу, — говорил я.

Мать вошла ко мне, села напротив и стала расспрашивать о ходе следствия, а также о том, когда я возьмусь за голову и сяду за подготовку дипломной работы.

— Тебе надо переехать к Вере Ивановне, пока идет это дело, — сказал я.

— Причем здесь Вера Ивановна? Ты же ничего мне не говоришь. Расскажи, — просила мама.

И я рассказал ей обо всем, что знал, упуская жуткие подробности вчерашнего вечера — вой пуль, грохот стальной колонны, а так же и то, что Петя Обухов попал в переплет. От пережитого тот наверняка теперь беспробудно пил, иначе и быть не могло.

— Так что, думаю, у Веры Ивановны тебе будет лучше, — завершил я свой рассказ.

— Вот оно даже как, — вздохнула мама. — А то смотрю, носишься как угорелый. Выходит, что угрожают и требуют отказаться…

Я согласно качнул головой.

— Так откажись, — сказала матушка. — Тем более что свидетелей без тебя хватает. А к Вере я не поеду, потому что, во-первых, у меня здесь работа. Но ты откажись.

Материны слова меня удивили. Я не знал, что сказать.

— Откажись от них, ради Христа.

— Неужели забыла, кем был для меня Мишка?

Мать замолчала, беззвучно шевеля губами.

— Он меня из-под пуль вытащил, — напомнил я, — жизнью своей рисковал, а я, получается, должен плюнуть ему вдогонку.

Звонок телефона остановил препирательства. Я взял и услышал опять тот же голос. Казалось, говорил сам Паша Коньков. Конечно, это был не он лично, а кто-то из его ближайшего окружения. Человек пел об изменении моих показаний. По его словам, мне надлежало хотя бы вспомнить, что обвиняемого грозились отвезти в лес, но потом передумали. Короче, в зарослях городских остановились, а потом развернулись.

Наглость звонившего по-прежнему удивляла меня. Но я молчал.

— Ты слышишь меня? — спросил голос.

Я опять промолчал.

— Кстати, как тебе вчерашнее кафе? Если не понял, можем повторить… Но если…

— Меня же самого потом на голгофу! — ответил я, уклоняясь от материных рук. Та норовила вырвать у меня трубку. — Неужели не ясно, что погибший был моим другом? Я не могу по-другому…

— Жить захочешь — сможешь, — утверждал голос.

— Вот даже как…

Мысли вихрем кружились у меня в голове.

— Вялов до тебя доберется, — сказал я, — потому что Блоцкий не дремлет.

— Кто?

— Не долго тебе осталось.

Это был очевидный блеф.

— Выходит, я зря старался, — произнес голос, и связь прекратилась.

Матушку трясло как осиновый лист. И ладно бы только это — она принялась пилить меня и вдоль и поперек. И вскоре небо мне стало казаться с овчинку. Будь у меня отец, тот меня понял бы. Но его никогда не было — тот как уехал когда-то, так и ездил до сих пор где-то, в связи с чем матушка любила говорить: «Собакам сено косит наш папаша».

Как бы то ни было, тряска у матушки все же прошла, я разобрал кровать, лег и под конец задремал.

Ночью мне снились кошмары. Неизвестный тип в чине полковника принимал меня на службу и говорил, что моей задачей станет сбор колорадского жука — того самого, от которого нет никакого спасения. Потом Волга вышла из берегов и стала затоплять старый город, чего в принципе быть не могло, поскольку город стоял высоко над рекой.

Разлепив глаза, я понял, что проснулся в полдевятого. В квартире было пусто, а на столе лежала записка. «Не дури, — значилось в ней. — Подумай о собственной жизни».

Мать не понимала сути дела. Она толкала меня на скамью подсудимых — за отказ от дачи показаний.

Телефонная трубка торчала в своем привычном гнезде, в прихожей. Я взял ее и пошел на кухню. Набрав номер следователя, я стал наезжать на него по поводу неустройства собственной жизни.

Вялов едва оправдывался и даже обещал, что заставит милицию выставить пост возле моих дверей. Однако в подобные бредни верилось с трудом, поскольку я не был ни министром, ни депутатом, и жизнь моя мало стоила.

— Я заставлю их усилить контроль! — почему-то кричал следователь. — Они у меня еще попляшут!

— Но я не об этом, — ослабил я вожжи. — Тут появились сведения: какой-то дурачок продает дом Биатлониста — Орлова вчера сболтнула.

— Орлова? Тёща погибшего?

— Блоцкий в курсе, собирался ехать в изолятор и там узнать подробности. Кстати, дом Биатлониста, насколько мне известно, расположен за Майской горой — не так ли?

Вялов молчал.

— Все равно я узнаю, — обещал я. — Хотя бы из любопытства.

— Не играй с огнем, — произнес тот.

— О воровском притоне печетесь?

— У него не было притона. Теперь это точно известно, что обвиняемый занимался бизнесом…

— Продажей контрацептивов?

— У него три магазина в нашем районе. В банду он, конечно, входил, но теперь это в прошлом — можешь у Блоцкого спросить, его информация.

— Магазины. Коттедж. А где он раньше жил, до коттеджа? — налегал я.

Вялов торопливо назвал адрес, вероятно, надеясь, что я не запомню. Но я запомнил. В детстве ублюдок жил по улице Девятого мая. Просторные кирпичные дома на двух хозяев тут же всплыли в моем сознании. Перед окнами сплошь палисадники, а позади, за домами — небольшие земельные участки: у кого сад, у кого погреб, у кого гараж. Номер дома только бы не забыть.

— Вообще-то мне надо сегодня в психушку, — сказал я. — И адрес его мне не нужен. Я просто хотел сказать, что Паша решил намылиться.

— Как это вдруг?! — удивился Вялов, — Как это он может, когда он под стражей?

Следователь словно впервые на свет появился.

— Стоит мне изменить показания, как завтра его оправдают, — ответил я безразличным тоном.

— Не оправдают, — оживился следователь. — Потому что ты не изменишь показания… И не лезь к нему сам!

— Не буду…

Я положил трубку и понял, что сказал неправду.

Выпустив пар, я слегка позавтракал и поехал в больницу имени Карамзина, расположенную в громадной низине за Старым городом, возле реки. Дорога в один конец заняла у меня часа полтора. Еще столько же пришлось сидеть в ожидании приема, так что в обратном направлении я возвращался после обеда. Потратив полдня, я теперь знал, что психдиспансер — это старое кирпичное здание времен Карамзина, с решетками на окнах, и что я психически здоров и могу служить в правоохранительных органах.

После этого я думал заехать в УВД и доложить о себе — просто сказать, что пока еще жив и прохожу обследование. Однако, забравшись в автобус, ехать в управление передумал. В центре пересел на другой автобус и через Волгу направился к себе в район — туда, где жила Людмила с грудным ребенком, туда, где меня, по всей видимости, дожидался теперь Петя Обухов.

Однако Петуха дома опять не оказалось, так что я повернул оглобли на Оренбургскую улицу и вскоре уже был на пятом этаже у Людмилы. Меня вновь почему-то к ней тянуло. Может, потому, что предки у нее жили теперь в «Трех богатырях». Я почему-то думал, что Людмила страдает от одиночества, что некому ее утешить. Козюлин Мишка, казалось, подталкивал меня в спину.

Приехал я вовремя: ребенок у матери на руках громко плакал, на кухне что-то оглушительно шипело, а из ванной доносилось урчание стиральной машины.

— Дай мне его, — попросил я.

Отдав мне ребенка на руки, Людмила метнулась на кухню, потом к машине, в то время как Мишкин отпрыск, заходясь, ревел у меня на руках не своим голосом и даже пытался вырваться. На нем теперь был пушистый костюмчик. А на голове, из-под шапочки, выглядывал светлый пушок. Совсем не такой, как у Мишки или Людмилы.

Я не знал, что делать. Просто сидел и смотрел в лицо младенца.

Прошла вечность, прежде чем Людмила забрала его у меня. И тот, странное дело, тут же унялся. Во рту у него была теперь бутылочка с соской.

— Помощь нужна? — спросил я. — Могу постирать.

— Стирай, — ответила Люська.

Я встал и отправился в ванную. Разгрузил отжатое белье, загрузил новую партию, всыпал порошок и вновь запустил машину.

Ребенок наелся и спал, лежа в кроватке поверх одеяла. Людмила что-то готовила на кухне: оттуда доносились запахи жареной курицы и еще чего-то, едва уловимого. Возможно, это был запах салата из крабовых палочек. Но меня туда не приглашали, и я туда не шел, хорошо помня, что не следует ходить туда, куда тебя забыли позвать.

Закончив со стиркой, я принялся за пылесос. На это ушло еще около часа. Потом мы сели на кухне ужинать. В желудке у меня, признаться, было тоскливо, поскольку обед проплыл мимо моего носа еще по пути из Карамзинки. На моей тарелке лежал куриный окорок и картофельное пюре, придавленное сверху салатом из крабовых палочек, а в бокале плескалось вино.

Мы подняли бокалы и выпили. Просто так, за нас обоих и нашего Мишку, не чокаясь. Потом повторили.

— С сегодняшнего дня я уже не кормлю, — сказала Людмила, — так что выпить мне можно.

— В смысле? — не понял я.

— Молока не хватает — потому и не кормлю, — ответила она, посмотрев на настенные часы.

Я уловил этот взгляд, брошенный снизу вверх. Возможно, она кого-то ждала, но я не спросил. Ждать можно кого угодно, в том числе того, кто никогда не вернется.

Пока мы ужинали, а потом смотрели по телевизору какую-то передачу, наступила ночь, так что собрался я от Людмилы лишь затемно. Выйдя из подъезда, я пошел заросшей высоким кустарником тропинкой к остановке и тут же почувствовал, что кто-то идет за мной следом, кустами.

Я останавливался, сжимая в руках свой походный ножик, но звуков не слышал. Стоило мне пойти, как все опять повторялось. Мало того, в кустах вдруг мелькнула чья-то тень. И в тот же миг у меня шевельнулись волосы.

Глава 10

Уж не Козюлин ли Мишка идет за мной, думал я. И тут же отметал подобную нелепость. Я пробыл у вдовы до самой ночи, но плохого ничего не позволил. Да и причем здесь все это, когда Мишка уже не вернется, когда он, может быть, только рад, что я помню о нем и Людмиле.

Добравшись до остановки, я прыгнул в «газель» и поскакал к себе на Жуковскую улицу. И тут за пазухой у меня пропищал мобильник. Я вынул его и стал слушать.

— Ты сюда больше не ходи, — учил меня голос. — Забудь, короче, дорогу.

Не говоря ни слова, я отключил звонок и вернул телефон на место, едва соображая. «Не ходи, короче, и всё…»

И еще: «Откажись от показаний. Сиди у себя по адресу и не выглядывай…»

Мать была дома. Судя по ее словам, она все глаза проглядела — не иду ли я. Смотрела до тех пор, пока какой-то тип, проходя тротуаром мимо нашего дома, не покрутил пальцем у виска.

Глотнув воды, я разделся и лег спать. И, как ни странно, сразу уснул, и больше ничего уже не тревожило меня до самого утра. А утром, когда я пил кофе, на глаза мне попало строчное объявление, сделанное на последней странице бесплатной газеты «Мозаика». Из объявления следовало, что продается коттедж, расположенный в живописном районе города — с видом на Заволжскую впадину и реку Волгу. Это был дом господина Конькова.

После этого, само собой, воздержаться от звонков Вялову я не мог.

— Видали?! — кричал я. — С недвижимостью, сволочь, хочет расстаться! Сидя за решеткой! И за мной успевает следить… Не Мишка же, в конце концов, тащился за мной! А если не Мишка, то кто?!

— И ты опять никого не видел?

— Только тень. И то за кустами. Там же кусты — не подраться.

— Примем меры, — обещал следователь.

Оперативник Блоцкий тоже обещал принять меры. Вчера. А сегодня он был пока что недосягаем. Я дважды сделал звонок, но телефон по-прежнему молчал. Обухов Петр тоже молчал как рыба. Он словно пошел в сторону моря, и там его смыло.

Мне сделалось нехорошо. Ни во что уже не хотелось верить. Предстояла защита диплома, а в голову ничего не лезло — там хозяйничал чужой голос.

Я сидел за столом, перебирая события последних дней. Уголовное дело по обвинению Паши Конькова грозило затянуть меня в зыбкое болото. Хотелось все бросить и уехать куда глаза глядят. Однако меня держало слово, данное Мишке очень давно.

«Я в долгу перед ним, — повторял я снова и снова. — Надо провести собственное расследование. Именно так. Самое ценное, что надо сделать — это присмотреть за семейкой обвиняемого. А также и за всеми остальными, кто подвернется на этом пути…»

«Самый справедливый человек на свете — это я сам, — бормотал я себе под нос. — Так что надо напрячься и сделать мир справедливее…»

От этих мыслей по спине у меня сверху вниз пробежала волна. Собственно говоря, слово «расследование» звучало слишком громко. Следовало всего лишь провести разведку по месту жительства Биатлониста — по старому и новому адресу. По старому адресу у Биатлониста прошла чуть не вся его жизнь, включая сопливое детство.

Мне почему-то казалось, что его дом заслуживает быть сфотографированным, поэтому я прихватил с собой фотокамеру, повесив ее на пояс брюк. Цифровой аппарат мог сгодиться и для записи голоса. А вскоре мои ноги вынесли меня из троллейбуса рядом с перекрестком улиц Девятого Мая и Врача Михайлова.

Вдоль улицы имени дня Победы тянулись одноэтажные двухквартирные дома. Под окнами раскинулись заросли из вишен и яблонь. Вдоль асфальтовых тротуаров кое-где раскинулись старые тополя.

Адрес Паши Конькова темнел буквами по ржавому стальному листу, прибитому под карнизом. Белая краска давно сошла, уступив место ржавчине, однако черные буквы еще сохранились. В палисаднике, заслоняя окна, торчала громадная яблоня и густой вишневый «подлесок». Давно немытые стекла слепо глядели на улицу. За низкой калиткой образовался непроходимый газон из аптечной ромашки, лопухов и крапивы. По-другому быть не могло, если в доме давно никто не живет.

Паша ходил отсюда в школу. Потом, повзрослев, занялся собственным бизнесом. Какой у бригадиров бизнес, всем известно. Паша занимался бизнесом, а тем временем один за другим скончались его родители. Квартира, скорее всего, была приватизирована, осталась за Пашей и теперь пугала своим видом прохожих. У богатых так. У них на мелочи жизни времени всегда не хватает.

Я вдруг заметил, что в мою сторону, от противоположного угла палисадника, смотрит какая-то тетка. Пришлось отлипнуть от ворот и двинуться в ее сторону. Наверняка это была одна из соседок Великого Паши.

Однако старуха вильнула к себе в воротца и, захлопнув дверцу, подставила мне спину.

— Простите! Мне бы о доме узнать! — крикнул я вдогонку старухе. — На секунду всего!

Слово «дом» подействовало на бабку словно кодовое слово: она остановилась и развернулась.

Допрашивать кого-либо, в том числе старух, я еще толком не умел. Впрочем, это могла быть всего лишь обычная беседа — без ручки, бумаги и диктофона. Однако рука у меня тем временем нажала кнопку фотоаппарата, и запись уже пошла. Вряд ли старуха догадывалась, что я записывал ее голос.

— Здравия желаю, — поздоровался я с бабкой, как если бы она была майором, а я рядовым. И женщина обмякла.

— Слушаю вас, — сказала она, кивая в ответ. — Что вас интересует?

— Понимаете, — продолжил я, — нас интересует, конечно, не дом, а тот, кто здесь жил. Дело в том, что против хозяина возбуждено уголовное дело…

— Так-так, — оживилась старуха. — Слушаю вас, продолжайте.

— Коньков взят под стражу за убийство и причинение…

— Ну как же, — скрипнула старушка в ответ. — Это нам известно. По зиме натворил, паскудник. Пришиб одного до смерти, а другого лишил этого самого. Известно.

— Пятерых, — поправил я. — И теперь думает выскользнуть.

— Опять?! — У старухи округлились глаза. — Наново, значит, собрался… А я-то всё думаю: отчего это Гошка такой задумчивый стал, на работу не ходит, а теперь и вовсе пропал. Жил всю жизнь безвылазно, а тут вдруг пропал.

— Что за Гошка? — удивился я. — Вы что-то путаете.

— Ну, как же. — Та посмотрела на меня, как на юродивого. — Братец Пашин. Однояйцовый.

Последнее слово женщина произнесла без запинки, как по написанному, и с укором посмотрела мне в глаза. Возможно, она хотела сказать, что знать очевидные истины работники милиции просто обязаны.

— В смысле? — произнес я дурацкое слово.

— В смысле того, что похожи друг на друга, как два шарика от подшипника… — Старуху трясло от смеха. — Это не я сказала. Это слова их родного папаши. Попробуйте отличить шарики друг от друга.

Я поймал себя вдруг на мысли, что стою с разинутым ртом: у Паши был брат, и об этом никто не знал — особенно следователь Вялов. Он взял Пашу под стражу, провел очные ставки и успокоился. Оно и понятно, поскольку братец никакого отношения к Паше не имеет, потому что не обязан за него отвечать.

— Милиционерам, говорит, никто не поверит, — бормотала старуха, — и брата освободят прямо в зале суда — слыхали? Так прямо и говорит, что в зале суда. А что с него возьмешь — дурак и есть…

Мои извилины отказывались понимать. Паша был явным дебилом — тут и спорить не о чем. Но я ошибался, поскольку придурков оказалось двое.

— В дурдоме лежал…

— Кто? — не понял я.

— Да Гоша же.

— А Паша?

— Этот умный у них. Школу на отличие закончил, хотя, конечно, непоседа был, по заборам любил скакать, из воздушки по воронам стрелял… А тот-то из психушки не выбирался попервости, как только диагноз поставили. Говорят, у него случился сдвиг. На почве взросления. Вот он и говорит: если, говорит, убрать свидетеля, то милиционерам никто не поверит… Так и говорит. А что ему! Он же за свои слова не отвечает — так себе, прет околесицу… Услышит и мелет языком.

Соседка, рассказывая о братьях Коньковых, беспрестанно перескакивала на то, что за стенкой у нее теперь кто-то шумит, словно кирпичи разбирают.

— Нет-нет, а потом как начнет шуровать, инда страх берет. И так почти что с неделю. Неужто печку взялся ломать?

— Где же он ходит-то? — вспомнил я про заросший двор.

— А! — махнула та рукой. — Ему же этот закон не писан… Проломил дыру в заборе и лазит через мой огород. И это еще не всё… — Женщина приблизила ко мне лицо и продолжила: — До сих пор не могу понять, кто же из них на самом деле сидит. Сначала будто бы Пашка сидел, а теперь даже и сказать не могу.

Старуха глубокомысленно замолчала, прижав ладонь ко рту.

— Через забор, значит, прыгает, — рассуждал я, уточняя информацию.

— В дыру лазит, — поправила женщина. — Я уж отступилась, не стала заделывать: стукнет по голове полешком — и поминай как звали. Он же больной, а с больного какой у нас спрос. Подержут да выпустят.

— А что у него за болезнь?

Старуха замялась. Точного названия она не помнила. Знала одно, что Гошку держали на «вытяжке» не особо долго: подержут «маненько» — и опять выпустят.

— То ли крыша у него поехала, — напрягала она мозг. — А может, он ссался у них, но точно помню, что в армию он не ходил.

— Значит, не опасен, раз выпускают, — предположил я.

— Какой там! — Лидия Алексеевна взвизгнула. — А забор! А за стеной шурудит! Кирпичами! У нас же дом-то единый! Через стенку живем!.. Не знаю, не знаю, но я бы, например, задумалась — для чего кирпичи-то ломать?!

Поговорив еще минут десять, я с трудом распрощался с ней. Лидия Алексеевна взяла с меня слово, что милиция непременно задумается над поведением близнеца.

Визит по старому месту жительства не радовал, поскольку психически больной обострял проблему. События последних дней, включая стрельбу, — все это могло быть делом рук Гоши, с которого как с гуся вода. Отлежит свое в стационаре и снова выйдет.

На остановке я вошел в троллейбус и отправился в РУВД, собираясь поделиться информацией с Вяловым и Блоцким. Скорее всего, они не знали про братца-кролика. Кроме того, хотелось увидеть Петра и заглянуть тому в похмельные очи. Как ни крути, Петька был моим другом, и если бы он спился, то это было бы печально.

Глава 11

С приближением лета в следственном изоляторе сделалось душно. Как результат, у некоторых из подследственных поехала крыша. Они, эти некоторые, ухватились вдруг за администрацию, приводя в уныние своими замашками. Одному, например, казалось, что вот-вот наступит конец света, в связи с чем следовало заказать молебен. Другой решил, что в камере, где он сидит, зреет заговор против правительства.

В оперативной службе СИЗО чутко реагировали на все эти слухи. Записавшихся на прием к начальству терпеливо слушали. Один такой, Коньков его фамилия, попал на прием к оперативнику Сковородкину и понес ахинею. Что характерно, подследственный — он числился теперь за областным судом — наверняка верил в то, о чем говорил. Лежа на тюремной «шконке», он вдруг решил, что зреет заговор, направленный на свержение власти в следственном изоляторе.

— Гражданин капитан, посудите сами, — говорил Коньков, — для чего мне косить? Для чего мне это надо, если меня даже возили в Казань, и там подтвердили, что я здоров. Короче, с психикой у меня все в норме: я здоров как бык. И сплю нормально. Но только вы никому не рассказывайте — я всё это слышал, когда проснулся.

Оперативник изобразил на лице заинтересованность. Однако Паша Коньков молчал.

— Ну и, — подтолкнул его к разговору Сковородкин.

— Сидят в углу трое, — продолжил Коньков и вновь замолчал.

— Сидят? В котором часу?

Коньков пожал плечами. Будь у него часы, Паша запомнил бы время, но часов у него быть не могло. Впрочем, времени было часа два ночи. А может, и три.

— Власть будет поделена между заговорщиками, — продолжал Паша. — Они будут здесь жить очень долго. Практически вечно, потому что в их руках окажутся заложники — представляете? Они говорят, что не пойдут на переговоры. Они им не нужны. А заложники в их руках будут выступать гарантом стабильности.

Подобрав губы, капитан качнул головой.

— Так что имейте в виду, — наставлял капитана Коньков. — И пошлите мне агента для связи с вами.

— Кого? — удивился оперативник. Он не верил своим ушам.

— Связника. Я ему стану передавать сведения закрытого характера. Что увижу, все ему расскажу, а он передаст потом вам, чтобы меня не дергать из камеры.

Подследственный либо действительно был не в ладах с головой, либо решил, что в следственном изоляторе можно дурачить кого угодно, в том числе оперативника Сковородкина. Капитан потянулся за сигаретами, вынул одну и торопливо прикурил от газовой зажигалки.

— У нас совсем мало времени, — продолжил подследственный. — Решать надо прямо сейчас, пока не поздно.

— Да-да, конечно…

Капитан закашлялся.

— Могу я надеяться? — наседал Коньков.

— Что? Надеяться? Ах, да, конечно… Это же нам как два пальца. Ждите…

Капитан вновь затянулся сигаретным дымом. Казалось, еще минута, и он сам поверит в чужие бредни. Это же надо придумать — заговор с целью захвата учреждения на всю оставшуюся жизнь! С созданием собственной системы управления и даже налоговой базой. Впрочем, от беспрестанного сидения в духоте и не такое может присниться.

— Тогда я пошел, — решил Коньков. Он поднялся со стула и направился к двери.

Капитан во все глаза наблюдал за ним.

— А вы проследите, нет ли за мной хвоста. Могу я надеяться на органы?

— Можете, — обещал капитан, вжимая до отказа электрическую кнопку сбоку стола. И в ту же секунду в кабинет вошли два сержанта в пятнистой форме.

— Отведите на прежнее место. Он нам еще пригодиться.

Коньков улыбался.

Едва арестованного увели, Сковородкин позвонил в медсанчасть и стал говорить с главным врачом об услышанном.

— Так и сказал, что заговор. Будут, говорит, жить вечно?

— Можно подумать, что это признаки шизофрении, — произнес доктор. — И если бы не заключение уважаемых коллег, я бы в это поверил.

— Наше дело простое — держать и не пущать, — усмехнулся в трубку Сковородкин.

— Вот именно, — согласился с ним доктор.

Он был прав. Экспертизу Паша прошел, признан психически здоровым, остальное никого не колышет.

— Действительно, бредни. Стандартный «наезд» на администрацию, — бубнил Сковородкин. — Они там ржут сейчас в камере — для них же это кино.

Возможно, в камере действительно стоял бы хохот, если бы Паша пришел и стал рассказывать про то, как у «кума» от услышанного полезли на лоб глаза, когда тот услышал про «государственный заговор с целью свержения существующего режима». Вместо этого Коньков, едва ступив за порог, тут же опустился на корточки и молча стал всматриваться в пол. И вскоре излазил его вдоль и поперек, что даже под кроватями не осталось мест, где бы он ни успел побывать.

Сокамерники смекнули, что дело худо, — скоро ночь, но нет никакой гарантии, что к утру все проснуться в добром здравии. И принялись стучать в дверь. И когда она наконец открылась, указали на Пашу — тот лежал на полу, поджав ноги. Из-под кровати смотрела лишь его спина.

— Уберите его отсюда! — многоголосо требовала камера. — Иначе к утру у нас будет труп. Или два.

Контролеры обещали доложить начальству. Однако ни в этот день, ни в следующий Пашу от них не перевели. К слову сказать, тот никого не тревожил. Просто перестал спать на кровати. Теперь он лежал на полу, выползая лишь для того, чтобы, употребив тюремную пайку, снова скрыться от людских глаз.

Камера понимала это по-разному. Одни про себя удивлялись: как это можно было живого человека пристрелить ни за что ни про что. Другие улыбались, полагая, что так им и надо, ментам, чтобы впредь знали, куда лезут. Третьи думали о своем. Им бы на свободу и больше не попадаться на милицейский крючок. А уж бросят ли они свое мастерство — на то воля божья.

Два мужика, образовав семью, рассуждали меж собой в углу.

— У него, говорят, спортивные результаты были — то ли по спортивной стрельбе, то ли по лыжам.

— Может, и так, но это ничего не меняет: за ментов ему воткнут под самое некуда. Пятерых — не одного. Бандитизм припишут — и пойдет мотать соплями по шпалам.

Паша раскашлялся и стал выползать из-под кровати. Выполз, распрямился и пошел к унитазу. Опорожнил мочевой пузырь — и вновь под кровать.

— Киньте ему матрас, — произнес один из сидельцев, однако никто не сдвинулся с места. Каждая из «семей» жила собственной жизнью и не хотела нагружать себя чужими проблемами.

Глава 12

Блоцкий оказался на месте. По привычке он ругал существующий порядок вещей. Ему не нравилось, что сведения из двуногих источников приходилось выуживать едва не клещами.

— Прикинь, — говорил он, — никому это не надо. Ни куму, ни свекру.

— В смысле? — не понял я.

— В смысле, что надо ехать в следственный изолятор, чтобы узнать, кому выдавал арестованный доверенность на продажу собственного дома.

Оказалось, на телефонные звонки тюремное начальство отвечать не желало. Оно даже слушать не хотело оперативника Блоцкого.

— Короче, поедешь со мной, — решил за меня Блоцкий, — а то у меня машина без сигнализации. Только туда и обратно.

Блоцкий рассмеялся. Он собирался меня использовать вместо сигнализации, и это обстоятельство, как видно, его веселило.

— Кого из нас преследуют? — спрашивал он. — Может, меня? Или все же тебя?

Отвечать на дурацкие вопросы не было никакой охоты, и я согласился ехать. И вскоре уже торчал на Волжском мосту, как винная пробка в бутылке. Бесконечная череда машин образовала гигантский хвост, он начинался от Заволжского косогора и длился на протяжении нескольких километров.

Включив передачу, Костя проехал метра два и, остановившись, стал ругать мост. У нас не найти человека, кто бы не делал этого почти ежедневно, поскольку ездить через мост из-за его низкой пропускной способности стало практически невозможно, тогда как новый мост, заложенный в прошлом веке, до сих пор стоял недостроенным.

— Отсебятину придумали, — ворчал Костя, перекинувшись на тюремно начальство. — Прикинь, ведь ничего же не изменится, даже если об этом узнает чужой человек. Выдавал Паша доверенность или нет? Это ведь не государственная тайна. Короче, им лень рыться в документах.

Костя опустил стекло дверцы, и прохладный речной воздух с напором пошел сквозь машину. У меня сразу же заледенели уши: Волжское водохранилище прогревалось лишь к середине лета, и данное обстоятельство сильно влияло на местный климат.

— Нам бы только узнать, кому он доверил продажу, — размышлял Блоцкий.

— И для чего вообще всё это затеял…

— Возможно, понадобились деньги. Для чего человеку деньги, если он сидит в следственном изоляторе?

— Чтобы расплатиться с долгами…

— Именно! — воскликнул Блоцкий. — Он их наделал, пока сидел в СИЗО. Что за долги могут быть у подсудимого? Адвокатам платить? И для этого надо продать коттедж? Но это уж слишком…

Блоцкий был прав. Уплатить защитникам и остаться в одних штанах — это уж чересчур. Как бы то ни было, в газете черным по белому значилось: «Продам коттедж».

Автомобильная пробка с трудом рассосалась, и мы, пройдя мост, наконец поднялись в город. Два поворота налево, один направо, и машина остановилась возле следственного изолятора.

— Сиди тут, — сказал Костя и скрылся за дверью, над которой висела бордовая табличка государственного учреждения.

Возвратился он почти через час — как раз в тот момент, когда я уже проклинал себя за то, что согласился ехать.

— У самого дел по горло, — ворчал я, не обращая внимания на возгласы Блоцкого. — Диплом на носу…

Однако тот не слушал меня, рассуждая о своем. В итоге до меня дошло, что арестованный по фамилии Коньков никаких доверенностей от своего имени не подписывал.

— Как то есть не подписывал? — удивился я. — В газете по-русски написано о продаже коттеджа.

— Так и не подписывал. Начальник СИЗО доверенность не заверял. Ее в глаза никто не видел, бумажку эту. Он там вообще теперь под кроватью спит — прикинь! И заявляет, что в тюрьме зреет заговор с целью свержения власти. Якобы кто-то решил завладеть учреждением на вечные времена. Это же полный дурдом получается.

В дурдом я не верил. Паша решил прикинуться, чтобы уйти от правосудия либо отсрочить момент расправы. По закону ему полагалась высшая мера. Свобода ему не светила последние лет полтораста.

— Может, и правда крыша съехала? — размышлял Блоцкий. — Такое бывает. Сидит человек, молчит, и вдруг пошел молоть чепуху…

— Но кто-то ведь дал объявление. Без участия Паши вряд ли можно продать коттедж.

— Действительно, — согласился Костя. — Без Паши тут не обойтись. Поэтому, учитывая весь этот спектакль, уши нам надо держать востро. «Продам!» — а сам под кровать. Где тут логика? Да и паспорт мы у Паши так и не изъяли. Говорит, потерял…

По спине у меня пробежала жгучая волна, остро ударив в копчик. И тут же заныла армейская рана. История с доверенностью не нравилась мне еще больше. От нее исходил нехороший дух. Кто-то неизвестный дал в газету объявление о продаже Пашиного дома, тогда как хозяин валялся в камере под кроватью.

— Спектакль, — повторил Костя. — С неплохим режиссером.

Он включил передачу и тронул машину, ругая тюремное начальство. Он был прав как никогда: о том, что Паша живет теперь под кроватью, можно было рассказать по телефону.

На этот раз мы без проблем перебрались на левый берег, поднялись в гору и вскоре уже поворачивали в сторону районного управления.

Сбоку маячили, возвышаясь над частным сектором, три внушительных здания на фоне однообразной частной застройки — «Три Богатыря». Совсем недавно Мишка жил в одном из них. Опросить бы, действительно, соседей, как жили здесь Мишка с Люськой. Что я знаю о них? Практически ничего. Людмила ждала ребенка. Мишка успел побывать в длительной командировке. С деньгами у них была постоянная напряжёнка. Действительно, как жили мои друзья? Как жил Петька Обухов, который, вероятно, где-то сосет вино до сих пор? Надо было в первый же день наведаться в «Три Богатыря» и расспросить соседей про Мишку с Люськой. В первый же день, как только Мишку настигла пуля.

О сведениях, полученных от старушки Лидии Алексеевны, я пока что молчал, поскольку обо мне могли подумать, что я веду собственное расследование. Впрочем, о наличии брата-близнеца следствие могло узнать и без меня. Если быть точным, я едва сдержался, чтобы не рассказать оперу Блоцкому о «шуршании кирпичей» за стеной у старухи.

Распрощавшись с Блоцким, я пошагал домой, плюясь от досады. День, суливший удачу, мог снова пройти безрезультатно. Оставалось надеяться, что все обойдется, что мне никто не позвонит, что уголовное дело рассмотрят с пользой для общего дела.

Войдя в троллейбус, я поехал домой, однако на остановке не вышел, проехал мимо дома и вышел через три остановки в частном секторе. Казалось, Лидия Алексеевна мне чего-то не досказала. В крайнем случае, думал я, удастся снять видеоролик, как ее сосед, извиваясь, выползает из отверстия. При случае можно будет предъявить это как доказательство — тоже ведь факт, как ни крути: точная копия Паши пролезает через прореху в заборе.

Цифровая фотокамера, висевшая у меня на поясе, была готова создать шедевр, а Лидия Алексеевна поняла меня с полуслова, как только я сказал, что надо снять подлеца на камеру. Старушка на этот раз ввела меня на просторную застеклённую веранду.

— Садитесь в креселко и сидите, — радовалась она. — А как только этот полезет, тут вы его и снимете.

Меня опять удивило, что женщина так и не спросила у меня удостоверения. Если б она это сделала, пришлось бы врать, что я по случайности выстирал документ, оставив в кармане рубахи.

Приготовив камеру, я взялся ждать.

Лидия Алексеевна согрела чайник, принесла печенье и поставила передо мной на крохотный столик.

— Кушайте, Николай Александрович… Я вам мешать не стану, но если я его первой увижу, то вам подскажу — ползет, мол…

Старушка ушла в дом, оставив меня одного.

Напившись чаю, я вытянул ноги и принялся ждать, полагая, что сидеть придется до темноты. Однако не прошло и часа, как дверь отворилась, и старуха зашептала:

— Идет, зараза! Вон он…

Она махнула рукой, тыча в дверь костяшками пальцев, и в ту же секунду я заметил, как совсем с другой стороны, с улицы в переулок, вошел Паша Коньков. Или Гоша. Различить их вряд ли кто смог бы. У этого Конькова была та же гордая спесь, словно его вывели где-нибудь на конеферме методом непрерывного скрещивания. В общем, отборный получился рысак.

Субъект проследовал до дыры в заборе, наклонился, пролез и вновь выпрямился. Затем вновь наклонился, отряхнул штаны, распрямился и зашагал меж соседских луковых грядок. Прошел и исчез за углом сарая, словно его никогда не было. Зато этот эпизод сохранился в электронной памяти. Я включил просмотр записи и остался доволен: было видно, как некий субъект, похожий на Пашу Конькова, вылезает из дыры в заборе.

— Все люди как люди, а этому подавай дыру в заборе. Повадился и лазит себе, словно у меня здесь триумфальная арка, — ворчала старуха. — Тропу проторил, как мамонт, ей богу…

— Доложу руководству, — обещал я, хотя никакого руководства, естественно, у меня пока что не было. — Я покажу им ролик.

— Вот-вот. Покажи, как он здесь ходит… И что кирпичами гремит. Может, у него там клад в печке зарыт. Или, может, в стене…

— Неужели братьев нельзя отличить?

— Говорю, похожи, как шарики. Но меня все равно не обманешь…

Старушка сузила глаза и загадочно посмотрела через окно в огород.

— Нет, не обманешь, — повторила она с придыханием. — Они же росли на моих глазах. И через эти заборы вот лазили…

Убрав камеру в футляр, я взялся за ручку двери и произнес казенным голосом:

— Я хотел бы надеяться, что все останется между нами.

И достиг цели. Лидия Алексеевна, воспитанная на старых традициях, обещала, что будет молчать как рыба.

Вернувшись домой, я позвонил Вялову и стал рассказывать про Пашиного брата. От шизофреника можно было ожидать чего угодно, в том числе выстрела из-за угла или в упор, из-под полы. Наверняка мне звонил именно он. И стрельбу у кафе устроил он же. И от Людки той ночью тоже тащился он, потому что больше некому. Закончив доклад, я вновь потребовал защиты, поскольку в последнее время, как никогда, желал себя видеть в роли свидетеля-очевидца, обличающего злостного преступника. Но чтобы обличать, надо было умудриться дожить до процесса.

Однако следователь вновь отделался общими рассуждениями о государственной защите. Складывалось впечатление, что я ему давно надоел и что требую невозможного. Наверняка он опять курил в кабинете, растворив настежь окна. Под глазами мешки. На затылке круглая плешь — умные волосы покидали ленивую голову.

— Наверняка шизофреник стоит на учете, — доказывал я.

— Откуда ты решил, что у него шизофрения, а, допустим, не эпилепсия?

— Соседка говорила…

— Слушай их больше.

— Но я бы, например, заинтересовался, чем он вообще занимается.

— Известное дело — живет и лечится. Кстати говоря, он никакого отношения к делу не имеет. Он не отвечает за преступления брата.

По словам следователя, о Биатлонисте была известна вся подноготная, включая брата.

— Тебе это излишне было знать, — сказал он, — в связи с тайной следствия.

— А как же моя защита?! — удивился я.

— Обращайтесь в милицию, — оборвал меня следователь официальным тоном. — Именно им поручено вас защищать.

Я хотел еще что-то ляпнуть, однако не успел, потому что Вялов, не прощаясь, положил трубку. Очевидец по фамилии Мосягин практически выполнил миссию и теперь не интересовал следствие. На очереди у следователя были другие дела.

Возможно, я вновь позвонил бы Вялову и сказал ему всё, что думаю о современном следствии, но мне позвонил дядя Вася Безменов, родной брат моей матушки, и, не здороваясь, стал расспрашивать, все ли я делаю, чтобы успешно сдать экзамены. Дядя пугал меня карами господними и говорил, что деньги, потраченные на учебу, могут пропасть. Потом он вдруг перепрыгнул на другую проблему: стал утверждать, что пора мне жениться — мол, постарею, тогда уж точно никакая женитьба мне не поможет. Это было явное влияние матери. Наверняка та сидела у братца в квартире и слушала мои вопли, усиленные громкой связью дядькиного телефона.

— При чем здесь женитьба? — прикинулся я. — На моей памяти десятки женатых, многие из которых давно разбежались. Остальные погрязли в семейных дрязгах и не знают, как выбраться из болота.

— Какого еще болота?! Разве же это болото — семейная жизнь?!

Дядя Вася повысил голос. И мне вдруг послышался женский голос, похожий на материн.

— Так что думай, племянничек, думай, — наставлял дядя. В его голосе уже не слышалось былого энтузиазма.

— Мне нужна характеристика, — вспомнил я. — Напиши мне сегодня, а завтра я заберу. Прямо с утра.

— Куда тебе? — спросил дядя. — И что в ней писать?

— Что годен для службы в погранвойсках, — брякнул я. И попал в точку, потому что в квартире у дяди послышался шепот, прерываемый женскими голосами. Дядина жена в полголоса говорила с моей матерью — вопрос с конспирацией отошел у них на второй план.

С трудом отвязавшись от дяди, я все же раскрыл перед собой учебный план и стал на этот раз заниматься. И сидел так за столом, пока моя родительница не вернулась домой. На мои вопросы, была ли она у дяди, та ответила, что ездила в гости к матери Мишки Козюлина.

Глава 13

— Правда, зачем тебе характеристика? — спрашивал дядя, глядя в монитор компьютера и щелкая клавиатурой.

— На службу решил пойти, — отвечал я, отворачиваясь к окну.

Дядя Вася сидел у себя в кабинете за широким столом, заваленным производственными бумагами. Здесь лежали наряды вперемешку с какими-то чертежами — дядя не отличался конторской дотошностью.

— Плечо, небось, до сих пор болит? — вдруг спросил он. — После ранения?

— Прошло, — соврал я, глядя, как голуби в кустах за окном клеют хлебную корку. К ним подлетели две вороны, но голуби им не уступили.

Закончив писать характеристику, дядя распечатал ее на принтере, подписал и поставил печать. Потом подцепил лист со стола заскорузлыми крючковатыми пальцами и протянул со словами:

— Держи, Николай.

В документе значилось, что Мосягин Николай являлся хорошим сварщиком и замечательным парнем. Написано было почему-то в прошедшем времени. Собственник ООО «Ремонт нестандартного оборудования» словно бы ставил крест на моей рабочей карьере.

Потом он встал из-за стола и протянул руку:

— Желаю, в общем, успеха. Послужи, если надумал… Но только ты помни, что каждый рубль должен быть заработан — в милиции служить тяжело из-за денежной проблемы.

— Откуда ты знаешь, что я иду в милицию.

— Знаю. Мать вчера утром звонила…

Сунув характеристику во внутренний карман куртки, я отправился на остановку общественного транспорта. Если б я знал, что у Биатлониста есть брат, состоящий на учете как психбольной, то поинтересовался бы о нем, когда приезжал в диспансер за собственной справкой. Зато я знал теперь туда дорогу.

Прибыв в одиннадцатом часу в учреждение психиатрической медицины, я подошел к окошку регистратуры и стал напрямую расспрашивать о Конькове. Казалось, в диспансере обязаны были рассказать о нем всё, что знают. Однако не тут то было: женщины в белых халатах смотрели на меня так, как если бы я сам был немного тронут. Пришлось повторить вопрос, но мне ответили отказом, сославшись на закон, название которого сами не помнили. Медики не имели права выдавать сведения о своих пациентах.

— В принципе, мне не нужны о нем сведения, — настаивал я. — Мне хочется лишь одного, чтобы ваш больной не донимал меня впредь.

— О чем это вы?

— Чтобы не звонил и не ходил по пятам, — стал я разъяснять ситуацию. — Дело в том, что я очевидец тяжкого преступления.

Однако меня не желали слушать.

— А причем здесь наше заведение?

— Преступление совершено одним из близнецов. Биатлонистом…

— Кем?

— Ну, этим, которые стреляют и на лыжах бегают. Братья похожи друг на друга, как две сковороды…

— Извините! Это не наша проблема…

— А чья?! — повысил я голос. — Он стоит у вас на учете! Теперь он решил, что должен помочь своему брату, потому и говорит, что брата отпустят из-под стражи в зале суда.

— Обращайтесь к прокурору, — подсказывали в голос две дамы в белом. — Ага, в милицию ступайте. Но если мы его выписали, значит, не просто так. Следовательно, у него стойкая ремиссия.

— Вон оно что… Ремиссия? А кто у него лечащий врач?

— Не знаю, — ответила одна из женщин. — Он вообще, может, не лечился у нас, но вы можете зайти сейчас к дежурному доктору и поговорить — все-таки он врач. Зайдите к нему… Да-да. Это верное будет решение.

Меня направили вдоль по коридору. А уже через минуту я задавал те же вопросы какому-то эскулапу. На вид ему было лет сто. Наверняка он изучал психиатрию во времена академика Павлова и помнил из курса лишь учение об условном рефлексе.

Впрочем, я слегка ошибся: он помнил не только это, но так же и то, что обязан хранить врачебную тайну. Его не волновал маньяк, вооруженный бредовой идеей.

— Он разгуливает на свободе, — бормотал я. — Он может отправить меня к праотцам.

— Куда?

— Туда! — я указал в потолок и продолжил: — Вы обязаны реагировать, потому что у человека явный сдвиг. Он лазит сквозь дыру в заборе.

Дед в белом халате снисходительно улыбнулся и спросил:

— Кто вы по специальности?

— Юрист, — ответил я.

— Тогда слушайте.

И психиатр стал приводить выдержки из закона, комментируя их на свой манер. Из сказанного следовало, что, поскольку Гоша никого не прикончил, у медиков нет оснований подвергать его принудительному лечению.

Оба эти закона, включая закон о защите свидетелей, наверняка были шедевром правовой мысли, однако мне от этого не было легче.

Распрощавшись с дедом (тот норовил еще что-то рассказать), я выбрался из медицинского учреждения и пошел к автобусной остановке. Сел в автобус, а через сорок минут уже находился в отделе кадров областного УВД.

Кадровик сидел за столом. На мое приветствие он ответил молчаливым полупоклоном. Взгляд у него был прикован к монитору.

Сделав еще полшага, переминаясь с ноги на ногу, я заглянул в компьютер: на экране монитора виднелись игральные карты.

Заметив мое движение, кадровик отвернул от меня монитор и вопросительно посмотрел мне в лицо.

— Вот, как просили, — произнес я, протягивая бумажку. — Характеристика с работы.

— Что ж, замечательно, — произнес офицер. — Будем ждать приказа о зачислении. Если хотите ускорить процесс, зайдите к себе в службу.

Вопрос был исчерпан. Кадровика ждали игральные карты. Развернувшись, я отправился к себе в службу. Вошел в кабинет начальницы и доложил, что все документы собраны.

— Ждите, — ответила дама. Потом, словно бы спохватившись, проговорила, что приказ будет готов денька через два-три либо через недельку. Все зависело от того, как его подпишет начальник УВД. Поблагодарив свою будущую начальницу, я вышел из кабинета. Подвешенное состояние, признаться, надоело. Хотелось быстрее влиться в новый коллектив и приступить к работе. Я вдруг поймал себя на мысли, что вновь ничего не боюсь.

Добравшись пешком до улицы Гончарова, я сел в автобус и направился к себе в Заволжский район. На этот раз меня ждали «Три Богатыря», где жили теперь Люськины родители. По пути я прикинул, что Мишкина теща должна быть в этот момент на работе, как, впрочем, и дядя Вова. Получая военную пенсию, тот работал теперь сутки через трое. По моим подсчетам выходило, что бывший мент должен быть сегодня на сутках.

На остановке «Улица Жуковского» я вышел из автобуса и пошел в сторону улицы Мелекесской. Этой дорогой я ходил последние четыре года, пока работал у дяди в мастерской. «Три Богатыря» располагались прямо по курсу, тогда как РУВД находилось чуть левее. Я подошел к Мишкиному дому, нажал на подъездной двери кнопку домофона и, не дождавшись ответа, успокоился: Люськиных родителей не было дома. Оставалось действовать решительно и быстро, иначе, вернувшись, спутники жизни могли застать меня за нехорошим делом.

К слову сказать, по данному адресу я не успел намозолить глаза соседям, поскольку Мишка здесь жил недолго. Я бывал здесь редко, и меня наверняка никто не запомнил.

Я набрал номер соседней квартиры, и женский голос пропустил меня внутрь, не спрашивая обо мне ничего. Войдя внутрь и поднявшись на этаж, я остановился напротив двери. За спиной у меня находилась Мишкина квартира. Однако электрической кнопки здесь не оказалось, и я постучал костяшками пальцев.

— Входите! — произнес тот же голос из-за двери. Казалось, женщина только тем и занималась, что ждала меня целый день.

— Прошу, — снова сказала она, уступая дорогу. Женщина не боялась молодых посторонних мужчин либо нарывалась на знакомство.

— Я знаю вас, — продолжила она. — Вы приходили сюда, когда Михаил был живой.

— Действительно…

— А теперь вы решили зайти к его теще… — усмехнулась она.

Она, естественно, ошибалась.

— Вообще-то я пришел к вам, если не возражаете, — признался я. — Дело в том, что в последнее время мы почти что с ним не контачили.

Женщина понимающе кивала.

— Семья у него была, то да сё, — продолжал я. — В следствии говорят, что собрали материал, но что-то не верится.

— Действительно. Я с вами полностью согласна…

— Как они жили?

— Жили? — глаза у женщины вскинулись к потолку. — Если это можно назвать жизнью… Их же вообще мир не брал в последнее время — оттого Михаил и ездил без конца на Кавказ.

Женщина улыбалась. Ей было приятно делиться информацией.

— Не из-за того ли, что Люське все время хотелось денег? — напрямую спросил я, совершенно не надеясь на ответ.

— Именно так, — последовал ответ.

Мы сели напротив друг друга в тесной комнатенке. Жилая площадь, больше похожая на громадную коробку, была напичкана мебелью, а сама мебель выглядела так, словно ее собрали перед этим на свалке.

— Мой муж тоже ведь служит в полку, — призналась хозяйка. — Командиром отделения. — Она повела взглядом по комнате. — Собрали деньжонок и купили вот эту халупу. А на мебель, увы, денег у нас не хватило.

— Вот оно что, — произнес я, удивляясь женской открытости.

В проеме дверей появился мальчик лет пяти. Распахнув дверь, тот сел на порог и стал стучать по нему молотком.

— Кому говорят, закрой дверь! — прикрикнула женщина на мальчишку. И снова произнесла задумчиво, словно бы для себя: — Денег ей не хватало…

Она замолчала, вновь вскинув веки и отводя взгляд. Оставалось догадываться, о чем та хотела сказать в действительности, однако мой разум и сердце не хотели верить в Люськино лукавство. Между милицейскими женами могла пробежать черная кошка, и этим все объяснялось.

— Не верится, что Мишки нет, — вздохнула соседка. — Кажется, что он в командировке и скоро вернется.

— Оттуда не возвращаются…

— Понятно. Теперь-то уж точно не услышим мы его голос в коридоре. Теперь только дверь скрипнет — и тишина.

Женщина вновь улыбнулась, отводя взгляд, словно бы предлагая, чтобы я спросил ее наконец-то о самом главном. Однако я окончательно подавил в себе это желание. Не стоит ворошить то, чего никогда не было.

— Может, чайку? — спросила женщина, однако я отказался.

Поблагодарив женщину за уделенное мне время, я вышел из квартиры и направился домой, думая о Мишке и его жене Люське. Ей постоянно хотелось денег, так что Мишка был вынужден пропадать в командировках, связанных со смертельной опасностью. Выходит, что данное обстоятельство не волновало Люську. Хотелось спросить ее об этом напрямую, несмотря на то, что меня могли послать туда, откуда появляются на этот свет…

Глава 14

У входа стояло живое пугало в виде охранника в черной форме. Охранник бездумно пучил глаза и переступал с ноги на ногу. Я присел у стола — на нем лежала пачка газет одного и того же названия — и стал блуждать взглядом по газетным страницам. Какая-то журналистка писала непонятно о чем. Скорее всего, она не любила тех, кто имел свое мнение и выступал против самовольных застройщиков с толстыми кошельками.

В зал вошла девушка лет шестнадцати. Она тоже взяла со стола газету и встала напротив меня, сидящего, выставив голый пупок, словно глаз циклопа, — даму интересовало содержание рекламного еженедельника. Газетный лист у дамы свесился, закрыв мне пространство для обзора. Я не выдержал, встал и подошел к очереди в кассу, поскольку с утра, уходя на работу, матушка оставила на столе послание в виде тетрадного листа, и мне надлежало уплатить за квартиру, электричество, газ и воду.

Я стоял и слушал, о чем говорит народ, и читал газету. Вчерашний день меня мало интересовал. Я даже не вспомнил, о чем говорила Люськина соседка. Народ вздыхал о своем, говорил о росте тарифов на ЖКХ, по поводу разбитых дорог, а также о повальном невнимании чиновников к простому человеку.

— За квартиру уплатила, а за свет не смогла — энергию отключили из-за этой юристки, — возмущалась тетка, приставая к бухгалтеру. Не знаю, когда кончатся гонения на народ. Нам скажут — мы и ходим… Нет, вы скажите, когда это кончится? Или, может, не кончится никогда?

«Главное — завалить, а там — затопчем, — упражнялась журналистка в статье, негодуя по поводу народного недовольства. Вероятно, она сравнивала народ с муравьями, собравшимися охотиться на слона, и данное обстоятельство ее изумляло. — Готов встать рядом и вместе гореть за идею, — продолжала она кудахтать на газетной странице, — Пламенная речь, огонь в глазах. Возможно, вы тоже знаете способ, как споить соседа?»

Это был явный бред, ничем не подкрепленный. Народ явно этого не заслуживал, однако это напечатали в газете и предлагали изумляться за компанию.

— Дочка, у меня в квитанции всегда какие-то долги выставляют, — говорила старушка у соседнего окна.

— Не обращайте внимания — это так юристка работает, — успокоили ее из окошка. — Это не ваш долг, это они вам должны… Вы им позвоните и узнайте.

— Хорошо, хорошо, дочка. Ох, простите меня, что я так долго, — старуха берется за костыль и уходит.

— Мне надо за июль, а мне за июнь отметили — сидят, башками вертют! — ворчит другая.

Подошла моя очередь удивляться: потому что стоимость услуг ЖКХ почему-то опять повысилась. Горячей воды давно не было, однако за нее предлагалось уплатить по полной программе. Я вынул кровные и уплатил: спорить с тетками, сидящими за пластиковыми окнами, было заранее проигрышным делом.

Отойдя от окошка, я положил газету перед носом охранника и вдруг понял, что существует еще один объект, который срочно надо обследовать. Надлежало сделать ревизию местности вокруг особняка, в котором жил Паша-Биатлонист. Убийца сидел в изоляторе, тогда как его гнездо оставалось на прежнем месте. Хозяин собирался расстаться с ним неизвестным науке способом — оставаясь в следственном изоляторе и не прибегая к помощи представителя. Вероятно, бандит считал, что ему подвластны государственные структуры.

Вернувшись домой, я пообедал и сел за конспекты, собираясь в этот же день прочитать весь материал, который мне предстояло заучить перед завтрашним экзаменом по уголовному праву, однако наука не лезла в голову: стоило мне открыть страницу, как строчки тут же поплыли перед глазами, натыкаясь одна на другую. Это было результатом мозговой слабости: истекшую ночь я плохо спал, возвращаясь мысленно к разговору с Мишкиной соседкой. Если ей верить, то выходило, что Люська — замечательная стервоза. Другого имени она не заслуживала, поскольку, кроме денег, ничего не хотела знать.

Соседка была права: Люська настолько любила хрустящие бумажки, что Мишка фактически не вылезал из командировок. Ей, вероятно, казалось, что командировка на Кавказ — это как поход на рыбалку.

Устав бороться со сном, я упал на диван, тут же уснул и сразу увидел Козюлина. Мишка стоял перед взводом солдат и давал последние указания, ссылаясь на приказ командира взвода — тот лежал в кустах с перебинтованной ногой и скрипел зубами.

— Светильник для тела есть око, — говорил Мишка. — Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло…

Мишка смотрел в крохотную книжку и читал из нее.

— Если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?

Он посмотрел на подчиненных и продолжил:

— Никто не может служить двум господам: ибо одного будет ненавидеть, а другого любить… Не можете служить богу и мамоне… Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться…

Потом он, не отрывая взгляда от книги, перевернул пару листов в обратном направлении и снова продолжил:

— Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй… — Книга опять шелестела, и голос звучал: — Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби. Не бойтесь… ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано…

Закончив читать, Мишка обернулся, закрыл крохотное евангелие и протянул его мне. Потом стал отдаляться, оставив мне солдат. И так удалялся, пока совсем не растаял в поле.

С трудом, сделав над собой громадное усилие, я проснулся и продолжил думать о Мишке. Казалось, тот предостерегал меня о чем-то. Крохотный томик Евангелия лежал на прежнем месте — на столе, рядом с монитором компьютера.

Поднявшись с дивана, я отправился на кухню, выпил кофе и вернулся к письменному столу. Теперь строчки не плыли перед глазами. Практически весь материал был прочитан за какие-то пять часов. Мало того, материал сохранился, словно на диске компьютера, и я был теперь уверен, что смогу защитить диплом.

А ближе к ночи, когда тень от дома напротив упала на наши окна, а сумерки окончательно сгустились, я снова собрался на улицу. Матушка гремела на кухне посудой, так что я надеялся выскользнуть незамеченным.

— Далеко ли собрался? — прозвучало у меня за спиной.

— Недалеко тут, — придумывал я на ходу. — Туда и обратно.

— Не забывай, скоро защита.

Спорить с родительницей в сию минуту было неосмотрительно. Взявшись за ручку, я выскользнул за дверь. Если б я даже рассказал матери про сон, все равно она ничего не поняла бы.

Добравшись троллейбусом до Волжского косогора, я вышел на остановке и дальше отправился пешком. Этот район назывался Майской горой. С давних времен у подножия горы сажали картошку, а в сосновом бору собирали опят и рыжиков. Теперь здесь располагались кирпичные дома, стилизованные под старину, — с башнями и флюгерами над железными крышами.

Поместье Паши-Биатлониста находилось дальше всех и вовсе не у Волжского косогора — до него было не меньше километра. Впрочем, с верхнего этажа наверняка был виден и мост, и Нижняя Терраса с белыми многоэтажными домами, и даже ложбина с болотцем и речкой.

В кармане у меня лежал пакетик молотого перца и баллончик со слезоточивым газом, подаренный запасливым дядей. Василий Степанович считал, что если в кармане лежит германский газ, то человек застрахован от неприятностей.

Дом оказался обнесен высоким забором из стальной высечки. Меня могли здесь заметить, поэтому я пробирался вдоль дороги среди сосняка. В здании не было признаков жизни — ни света, ни звука. Будь здесь собака, она давно бы затявкала.

Темные окна лишь подтверждали тот факт, что Паша Коньков по-прежнему оставался под стражей. Но дом мог оказаться под охраной, так что я слегка углубился в лес и тут же наткнулся на возвышение в виде раскидистого сучкастого дуба. Цепляясь за бугристую кору, я взобрался наверх и оказался среди ветвей, расходящихся в виде чаши в разные стороны. Дом Конькова виднелся как на ладони. Я откинулся спиной в пушистые ветви и стал наблюдать за домом, зловеще блестевшим потухшими окнами. Среди ветвей можно было даже вздремнуть. При необходимости.

Возможно, я так и сделал бы, не появись возле дерева чья-то дворняга. Собака понюхала воздух и стала лаять. В сумерках виднелась ее задранная кверху наглая морда. Зверек скакал вокруг дерева и щелкал зубами — скорее всего, в его родословной затерялась кровь сибирской лайки.

Однако уходить с насиженного места я не собирался. Уйти — значит, поддаться обстоятельствам, так что пакетик с перцем тут же оказался у меня в руках. И вскоре собачий лай перешел на беспрестанное чихание. Собака бросилась прочь, временами останавливаясь и хватаясь передними лапами за морду.

— То-то же, — ворчал я про себя. — Это тебе не белок облаивать.

Собака между тем оказалась на территории усадьбы и бегала теперь возле дома. Получалось, что где-то в заборе для нее был оставлен собачий лаз.

Звук входной двери едва не свалил меня с дерева. Собака, жалобно проскулив, заскочила в жилище и принялась лаять внутри. Женский голос пытался ее приструнить, но собака продолжала лаять. Потом ее, как видно, отвели в другое помещение, и в доме опять все стихло. Лишь откуда-то изнутри на стекла теперь падали слабые блики. В доме кто-то находился. Это могла быть Пашина жена либо сожительница — ведь я ничего не знал о нем. В любом случае это был его человек.

Долго рассуждать не пришлось. Вспышка света ударила вдоль дороги. По ней двигалась чья-то машина — это мог быть кто угодно. Однако меня пока что никто не заметил, да и собака не могла рассказать, что учуяла на дереве постороннего человека, который насыпал ей сверху какого-то порошка.

Машина остановилась перед воротами. Из окна высунулась рука с пультом управления, после чего половинки ворот разъехались в разные стороны. Это была отнюдь не группа быстрого реагирования — с пультом для открывания ворот и без опознавательных знаков на «фюзеляже». Это был кто-то другой.

Машина вошла внутрь, возле входа в дом снова остановилась. Створки ворот тем временем медленно закрывались. Из машины вышел человек, и тут же у входа в дом, по углам крыльца, зажегся свет на маленьких столбиках. Человек посмотрел в мою сторону, и я узнал его. Это был Гоша Коньков. Родной брат Паши Биатлониста.

Гоша почесал бритый затылок, поддернул брюки, потом поднялся по крыльцу к двери, выпустил наружу громадного пса и тут же исчез в проеме. Получалось, что собак внутри было как минимум две.

Косматый кобель, принюхиваясь к окружающей обстановке и, задирая заднюю ногу, сделал круг по двору. Обошел все фонарные столбы, отметился даже у стройной ели. Потом поднялся на крыльцо, зевнул и лег.

«Выходит, что это у нас Гоша, — размышлял я. — В доме, кроме него, находится золовка, братова жена, и Гоша решил ее навестить — несчастную и одинокую. Это для меня она является бандитской подружкой, а для него — горемыка, без мужа и, возможно, без средств на жизнь…»

Между тем в окне второго этажа вдруг вспыхнул свет. Казалось, не пройдет и получаса, как Гоша вновь выйдет, сядет в машину и уедет. Будь у меня машина, я поехал бы за ним следом и приметил, где тот прячет свою телегу.

Однако Гоша уходить не торопился. Очевидно, это не входило в его планы. Потом в доме потух свет. Это оказалось боле неожиданным, чем если бы Гоша выглянул из окна и крикнул: «А я тебя вижу, Коля!..»

Подобного оборота я никак не ожидал: выходило, что для золовки не было разницы, с кем спать в кровати. Мне даже стало жаль биатлониста Пашку.

— Он там сидит, а эти тут тешатся, — сказал я сам себе.

Рогатка и гость свинцовой картечи ждала своего времени. Я вынул устройство из-за плотной резинки носка. Потом достал из кармана увесистый шарик, вложил в «кожанку» и, натянув резину, пустил снаряд в ненавистное темное окно.

Стекло приглушенно тенькнуло, словно по нему ударили пулей. И в ту же секунду в окне загорелся свет: Гоша с супругой Биатлониста бегали по комнате в чем мать родила. Женщина подскочила к окну и стала задергивать плотные шторы. Гоша подскочил к ней с боку и повалил на пол — вероятно, они отползали теперь к выходу из спальни, считая, что попали под обстрел невидимого снайпера.

Второй шарик ударил в соседнюю раму и вновь прошил в ней оба стекла — внешнее и внутренне. Наверняка прелюбодеи теперь считали, что по ним лупят с пригорка из винтовки с глушителем. После подобного вряд ли у них останется время мной заниматься.

«Вот как они верность сохраняют, — думал я, торопливо перебирая всеми четырьмя по корявому дереву. — А еще говорят, что Паша вроде как был неженатый. Какой же он холостой, когда в доме сидит у него баба!..»

Это не могло быть моими домыслами. Так все и было.

Спустившись к земле, я двинулся лесом вдоль шоссе. Только бы не встретить никого на пути — пусть это будет хоть сам Петя Обухов. Не надо об этом никому знать, потому что если знают двое, то это уже не тайна. Мне даже в голову не приходило — рассказать о том, как пришлось застать голубков раздетыми, среди ночи, в одной спальне. Никому не надо об этом рассказывать. Даже Петьке Обухову.

«Если б не тюлевые занавески, — думал я, — возможно, я мог бы запомнить женщину».

Глава 15

Однако Обухов где-то всё пропадал. Он словно бы специально прятался от меня. В этом было что-то таинственное, напряженное и тяжелое: как кража, которую ты не совершал, но в которой тебя обвиняют. Вероятно, Петька испытывал угрызения совести и запил от стыда.

Короче говоря, все мои доводы слагались в Петькину пользу. Бедный Петя служит в нищей милиции. Его надо понять и простить. Тем более что Петя человек государственный, испытанный…

Петькин звонок прозвучал неожиданно и, как всегда, обрадовал. Это ничего, что друг молчал, таился, избегал встреч.

— Где тебя носит? — спрашивал я, понимая, что улыбаюсь. — Заходил к тебе, звонил…

— Потом, — перебил Петька, — при встрече. Это не телефонный разговор.

Фразу про «нетелефонный разговор» я ненавижу больше всего: люди используют ее для того, чтобы не отвечать. Тем временем голос звучал в трубке, и мне было весело: пока у меня такой дружище, как Петька, мне ничего не страшно…

— Где пропадал? — куражился Петька. — Где тебя носит? Почему у тебя все время отключен мобильник?

Это был явный перебор, поскольку мобильник у меня постоянно включен. Однако говорить об этом Петьке было делом бесполезным, друг ничего не хотел слышать.

— Встретиться надо, — вдруг заявил он. — Ты слышишь меня?

Конечно, я его слышал прекрасно.

— Надо сойтись, — наседал он, словно я отказывался от встречи, и это было явным бредом. — Придешь?

Вот до чего доводит пьянка. Не выдержав, я начал декламировать Михаила Лермонтова:

Луна сребрит железные перилы.

Гуляка праздный, пьяный молодец,

С осанкой важной, в фризовой шинели,

Держась за них, бредет — и вот конец

Перилам.

— Ты это про кого? — принялся спрашивать Петя. — Конец перилам? Ты на что намекаешь?

Я промолчал.

— Придешь к Авроре? — снова спросил он. — Вечерком, потому что раньше я сам не могу.

Я ответил, что обязательно приду. Это же нам раз плюнуть, если нас приглашают, хотя Петька мог бы прийти ко мне сам. Однако что-то ему всё мешало прийти ко мне лично — не опухшее ли от пьянок лицо?

— Извини, но до меня не доходит, — спохватился я. — Разъясни, для чего я должен туда тащиться?

Вопрос был справедливым, поскольку кинотеатр «Аврора» давно не работал и грозил вот-вот обвалиться по причине тотальной запущенности. С наступлением перестройки в здании перестали показывать фильмы, потом в нем стали проводить дискотеки, а чуть позже совсем закрыли. И теперь мой товарищ звал меня к этому темному месту.

— Слыхал? — неожиданно продолжил Петя. — У Паши окна в коттедже расшибли. Из автомата по окнам стреляли.

— Да что ты говоришь? Неужели из автомата?!

И Петька ответил, что информация стопроцентная, поскольку сам ездил к тому месту и стоял в оцеплении, пока следственная группа делала в доме осмотр.

Так что теперь я точно знал, что любят приврать в милиции, но спорить не стал. Просто сказал, что приду. Потом отключил телефон и принялся за дипломную работу.

Листая страницы конспектов, я с трудом отошел от реального мира и стал перебирать в памяти полузабытые лекции. Работал до позднего вечера, пока не очнулся мой сотовый телефон — пищал будильник, поставленный на девять вечера. Я пришел на кухню, съел разогретую в духовке куриную ляжку, выпил кофе и тут понял, что идти с голыми руками вроде как опрометчиво. И решил взять то, что лежало у меня со времен службы в укромном месте. Этот предмет приехал со мной с Кавказа — в чемодане с двойным дном, о котором никто не знал, включая обоих моих друзей. Мне даже мысли не приходило в голову, что настанет время, и предмет пригодится. Этим предметом являлся старинный двуствольный дамский пистолет, плюющий круглыми свинцовыми пулями — крохотный, но увесистый, он умещался в ладони и попал ко мне в руки во время одной из зачисток в горном селении. Тогда мы обходили дом за домом, когда позади меня вдруг скрипнула калитка.

Я обернулся: пацан, молоко на губах не обсохло, целился мне в грудь из двуствольного пистолета, и в этот момент Мишка Козюлин опрокинул его в кусты ударом приклада — Мишка не успел бы выстрелить, потому и досталось тому в ухо. В следующую секунду Козюлин оборачивался к недорослю, ловя того в прорезь прицела.

— Не трогай его — он все понял! — успел я крикнуть, прижимая выпавший пистолет ботинком.

— Черта лысого! — орал Мишка. — Они понимают только это!

Однако просьбу мою выполнил: уцепил пацана за ворот рубахи, вывел со двора и бросил на улице под ноги резервной группе. Тем временем пистолетик для дамской обороны перекочевал ко мне в карман, и Мишка Козюлин о нем никогда не спрашивал.

Оружие хранилось у меня в квартире. В старом доме всегда найдется место, куда можно спрятать что угодно — тем более что когда-то здесь имелось печное отопление, и в некоторых квартирах печи не тронули. Подобная кирпичная печь осталась у нас в маленькой комнате — хоть сейчас затопляй. Для этого надо полностью открыть задвижку дымохода. Правда у нашей задвижки оказалась отломленной ручка, так что не было никакой возможности выдвинуть изнутри поросшую сажей чугунину.

Я встал на табурет, открыл дверцу дымохода и вынул оттуда тяжелый целлофановый сверток, в котором были упакованы пистолет и десяток самодельных патронов к нему.

Я родился тогда в рубашке, когда в меня целились из него: патроны отсырели — и пистолет дал осечку. На рукояти старинного пистолета значилось: «Графине Орловой Екатерине Ивановне — от супруга. В день ангела. Мая. Седьмого числа. 1878 годЪ».

Позже мне удалось перезарядить патроны. Это были продолговатые гильзы с капсюлем центрального боя. Так что теперь у меня было оружие, в убойной силе которого я сильно сомневался. При этом я понимал, что если попадусь с этим экземпляром, то судебной скамьи будет не избежать.

До «Авроры» было не так далеко — каких-то две остановки! — и я отправился туда пешком. Время поджимало, и я едва не бежал, пытаясь издали разглядеть знакомую с детства физиономию с горбатым носом. Однако, добравшись до остановки и повернув за угол, я обнаружил там пустоту. На стенах «Авроры» зияли убогим пространством обшарпанные стальные рамы афиш. Липовый сквер, примыкающий к желтому крашеному зданию, тоже был пуст, и я стал бродить возле дверей, по краям которых торчали широкие шляпки гвоздей. На двери белел бумажный лист с текстом. Согласно тексту, какое-то ООО предупреждало, что зданию грозит обвал, и что администрация ни за что не отвечает.

Интересной была бумага, однако мой дружок меж тем не торопился, а время бежало. Светилось стеклянными стенами одноэтажное здание кафе «Светлана». И стало уже совсем темнеть, как из кафе вывалились трое парней. В очках от солнца. Парни тут же направилась в мою сторону. Они словно бы только и ждали, когда стемнеет.

Они явно торопились ко мне, тогда как мент-алкоголик где-то опять задерживался. Троица разделилась: тип, издали похожий на Пашу-Биатлониста, остановился неподалеку от кафе, на тропинке, а двое других продолжили путь. Между нами оставалась узкая полоска стриженных колючих кустов.

— Здорово, Коля, — произнес один из них, останавливаясь напротив меня. На нем были серая майка и шорты с сотовым телефоном на поясе. Другой был точно в таком же облачении. Обоим было лет за тридцать, но оба они были разного роста — как медведь с черепахой.

Я промолчал, сделав вид, что «дуэт» ошибается. Однако эти двое поправили очки и снова заговорили, глядя в упор невидимыми глазами.

— Надо изменить показания, Коля, — сказал коротышка.

— Да, надо, — подтвердил высокий, зловеще блеснув линзами. Молчать было бессмысленно.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, — мрачно произнес я.

— Не надо прикидываться, — продолжил Коротышка. Наверняка он имел разряд по кикбоксингу и считал себя главным в нашем районе. — Мы знаем о тебе всё, так что не надо ля-ля… У тебя было двое друзей в ментуре.

— И что?

— Теперь у тебя никого нет. Ты один…

Его слова прозвучали как приговор судьи. Однако он не знал всей правды — у меня оставался Петька. Я посмотрел в сторону кафе, надеясь увидеть его.

— Напрасно стараешься, — ухмыльнулся Высокий. — Твой Петька ночует в салате.

Он оглянулся в сторону «Светланы», и тут до меня дошло, почти как в кино: Петька зашел в кафе, решив пропустить рюмку-другую, однако увлекся, не рассчитал сил и уснул за столом.

— Вы опоили его, — произнес я, глядя в удавьи глаза Высокому. — Что вы с ним сделали?..

Мой вопрос остался без ответа. Бугай, управляясь ногами, словно циркулем, перешагнул через кустарник и уже стоял со мной рядом, норовя ухватить под локоть, однако я увернулся от захвата. Второй в это время скакнул через кусты, будто он тоже гигант, но не рассчитал и попал кроссовкой в тугую поросль. Ухватить меня за руку было для него стержневой задачей.

Они брали меня в клещи, так что музейный экспонат, двуствольный подарок графа Орлова, оказался у меня в руке — нужно было лишь дернуть знакомую рукоять из кармана и взвести курок. И тут я заметил биту: кусок полированного дерева со свистом прошел возле моего уха. Удивительно, где верзила мог ее перед этим прятать, а тот злорадно улыбался, блестя металлическими зубами. Второй обходил меня сбоку, не обращая внимания на два вертикальных ствола в моей руке. И тут прогремел выстрел, на секунду осветив чужой оскал.

Выронив дубину, Высокий упал на асфальт, хватаясь за раненую ногу. Тем временем Коротышка все еще лез сбоку, ощерив клыки и махая куском арматуры. Я переключил ударник в нижнее положение, и оружие графини Орловой плюнуло пригоршню мелкой дроби в наглую рожу — верхний ствол был заряжен пулей, второй — бекасином, после чего Коротышка, бороздя спиной по корявой липе, сполз на землю.

Он хлопал глазами, хватал себя за лицо и смотрел на ладони. Из множества мелких ран сочилась кровь. Второй продолжал визжать, как если бы ему отвинтили мужской аппарат.

Такова оказалась грубая правда. В дальнейшем я действовал на автопилоте, поскольку уже летел прочь — только бы не слышать дикого воя. Перепрыгнув через кусты, я бросился мимо кафе, однако возле двери на секунду остановился и заглянул внутрь. Петька спал, обнимая стол.

Я торопился на соседнюю улицу, когда передо мной вдруг образовался третий — тот самый, что был похож на Пашу-Биатлониста. Он выпал из кустов, ловя меня за шею, и тут же согнулся, получив между ног грубым ботинком.

Вплоть до самого дома я бежал, не оглядываясь. С трудом переведя дыхание, вошел к себе в квартиру и велел матери не открывать никому. Потом разделся и лег спать, будучи почему-то уверенным, что на этот раз ко мне никто не придет — ни бандиты, ни милиция. Не для того меня встречали у «Авроры», чтобы потом напрягать милицию. Им бы раны теперь зализать, а там они сами разберутся.

«У них свое следствие и свое дознание», — вертелось в моем мозгу.

Я лежал в кровати, смотря в темный потолок, и не мог уснуть. Мерещилась пыточная камера в подвале у Паши-Биатлониста.

«Это лишь вопрос времени, — подсказывал мне кто-то. — Так что лучше приди и покайся. И откажись от показаний, которые дал на предварительном следствии: ты это сделал необдуманно, впопыхах, не догадываясь о тяжести ожидающих тебя последствий…»

Глава 16

«Каковы действия — таковы и последствия», — думал я, слушая, как звонит мой сотовый телефон. Отворив глаза, я понял, что настало утро, и что проспал я всю ночь, борясь во сне непонятно с кем.

В телефоне звучал голос Петьки. Он оправдывался, совершенно не понимая, что я давно исчерпал лимит всепрощения.

— Если ты вчера порол — не поможет и дирол, — произнес я с расстановкой.

— Понимаешь… — лавировал тот, — обстоятельства сильнее нас, дружище.

— Никаких объяснений, Петя, — безжалостно произнес я. — Просто скажи, что ты слаб в коленях и уснул в салате.

— В смысле? — прикинулся тот дурачком. — У меня разболелась голова…

Он часто так поступал, слишком часто, ссылаясь на головную боль.

— Кого интересует твоя голова?

— Вчера, говорят, опять стреляли, — нудно скрипел он.

Мне пришлось отвечать. Естественно, из моих слов выходило, что я ничего такого вчера не слышал, что ушел от «Авроры» как только стемнело. Потом я стал говорить о вдове и ребенке, что ребенок этот никогда не увидит отца.

— А тебе, Петя, лечиться надо, — закончил я, чувствуя, как по спине сверху вниз бежит холодок. И вдруг стало легче.

— Вот даже как? — произнес Обухов. В его голосе слышалась угроза. — Лечиться советуешь? А тебе самому не надо от какой-нибудь болезни?

— Давай не будем, — прервал я товарища. — Живи, наслаждайся. И помни, что были у тебя когда-то двое друзей — Козюлин с Мосягиным.

— Постой! — кричал он вдогонку. — Давай поговорим, не отключайся!

Однако я безжалостно вдавил кнопку отбоя, потом отключил звонок и стал бродить по квартире, совершенно не соображая, поскольку в этот день мне предстояло важное мероприятие — защита дипломной работы, которая называлась не иначе как «косвенный умысел субъекта преступления при посягательстве на жизнь и здоровье потерпевшего».

Наконец я собрался и вышел из квартиры. Разговор с Петькой Обуховым не выходил из головы. Откуда о стрельбе узнал Обухов? Услышав стрельбу, он мог выйти наружу, однако в действительности он продолжал обнимать столик. С чего бы эта осведомленность?

Прибыв в альма-матер, я поднялся лифтом на восьмой этаж и помчался к аудитории. Потом, не раздумывая, вошел внутрь, доложил о себе почтенной комиссии, после чего стал бормотать с пятого на десятое, упоминая свой негативный кавказский опыт. При этом едва не проговорился о вчерашнем инциденте. В конце я сделал однозначный вывод о том, что преступление признается совершенным с косвенным умыслом, если лицо осознавало общественную опасность своих действий или бездействия, предвидело возможность наступления общественно опасных последствий, и не желало, но сознательно допускало эти последствия либо относилось к ним безразлично. Сказав об этом, я вдруг понял, что за вчерашний поступок целиком подпадаю под действие этого положения. Если исключить мотив необходимой обороны, меня ожидал длительный срок. В любом случае мне грозило наказание за хранение огнестрельного оружия.

Полистав мою дипломную работу и задав несколько малозначительных вопросов, комиссия отпустила меня с миром. Так я стал дипломированным юристом. На вечер следующего дня было назначено торжественное вручение дипломов с последующим коллективным походом в ресторан «Советский».

После защиты я отправился к дяде, то есть на свою бывшую работу. Дядя достал из сейфа бутылку коньяка, пару тонких стаканов и лимон. Потом подумал, встал, подошел к холодильнику и вынул оттуда палочку тонкой колбаски, бутылку водки и плитку шоколада.

Мы выпили за успех мой учебы, которая была теперь уже в прошлом. В прошлом остались курсовые работы, зачеты и экзамены. Всё в прошлом. Дядя беспрестанно улыбался. Снова наливал, заранее морща лицо, подносил к губам дозу спиртного, выпивал и крякал, снова морщась.

— Мне б твои годы — я бы сейчас развернулся, — говорил дядя. — Я бы сейчас точно офицером стал. А что? Служи… Ни о чем не думай… Не то что на этой вот работе, где зависишь практически ото всех.

— Я не думал надевать погоны.

— Знаю. Но я тебе скажу, что плохого в этом ничего нет, — дядя ткнул пальцем в потолок. — Надо вначале там поработать, а потом в адвокаты. Кроме того, надо думать о семейной жизни, потому что, — он поднял брови, отчего на лбу собрались морщины, — без семьи человек для меня непонятен.

У меня вытянулось лицо.

— Сам подумай, — дядя по привычке стал загибать пальцы, — жены нет, детей нет — можно такому доверить? Вот и подумай. Я бы такому не доверил, потому что мне подобный человек подозрителен: живет для себя одного!

Дядя был прав: человек, не оставивший после себя потомство, выглядит ущербно — особенно тот, кто имел к этому все предпосылки.

— Но ты же, по-моему, в курсе, — встрепенулся я. — Могу напомнить, что Люська для меня — человек особый…

— Знаю! Но не советую! — тихо и твердо произнес дядя. — У Люськи был выбор. И этот выбор оказался не в твою пользу…

— Допустим…

— Она выбрала Мишку, а могла выбрать тебя… К тому же… — Палец у дяди щелкал по столу. — Не надо строить иллюзий, что, став вдовой, она кинется тебе в объятия. Неужели ты до сих пор ничего не понял?

Дядю слегка развезло. Обычно он держал взаперти собственные эмоции, но теперь его понесло. В течение получаса он высказал все, что думает о женщинах, подобных Люське — с образованием, смазливых и при погонах. Это была его собственная правда, против которой мои доводы оказались бессильными.

— Ты не знаешь жизни, — бормотал дядя. — Твой мнимый долг перед погибшим товарищем заведет тебя в дебри. Помяни мое слово… Из этих дебрей не будет выхода…

— Как ты можешь говорить о человеке! Ты же ее не знаешь! — воскликнул я, чувствуя, как накаляется атмосфера.

— А так и могу, что если говорить о долге, то надо сначала помнить, что ни одной Людмилой мир держится…

Это был очевидный прессинг. Не выдержав, я вскочил из-за стола и стал нарезать круги по кабинету.

Дядя тихонько бормотал, корявыми пальцами ощипывая колбасный кругляш.

— У него же сестра, у Мишки, осталась, — говорил он, — вот о ком бы подумать надо.

— Она же сопля зеленая.

— Хэх! Зеленая! Ты когда ее последний раз видел?!

— Не помню.

— Вот именно, а вчера! С матерью твоей ко мне приезжали. На работу просились — у нее же диплом теперь.

— А при чем здесь моя мать?

— При том, что у нее тоже вроде как долг, — продолжал дядя. — Долг перед матерью погибшего друга. Притом что твоей матери тоже хочется — внука или внучку…

— Совершенно с вами я не согласен, — проговорил я.

За моей спиной всё это время плели сети, собираясь, возможно, женить. И кто?! Родной дядя и собственная мамаша. Они решили, что для меня это будет подходящим вариантом. Но эти господа не учли главное. Они позабыли про любовь. Вероятно, сестренка у Мишки Козюлина теперь-то уж точно подросла. Но какая-то она для меня по-прежнему не такая. Недоросль. Костлявая сущность о двух косах. С бантиками…

— Так вот, — подсказывал дядя, — я и говорю, что идти тебе на тот вечер выпускной одному никак нельзя. Ты только согласие дай, а уж она-то сама приедет — дорогу знает…

— Ещё бы не знать ей! Она же, пока я служил, — я чиркнул себе пальцем по горлу, — вот где сидела у меня. Письмами одними замучила.

— Знаю.

— Писала, как ей математика надоела в седьмом классе.

— Двадцатый год ей идет, между прочим, — напомнил дядя, пряча улыбку между кривых губ. — Колледж закончила только что.

Дядя поднял рюмку. Дождался, когда я подниму свою, и поднес к моей.

— Ты все же подумай над моими словами, крестничек, — добавил он. — Плохого тебе никто не советует. Или хочешь один по жизни? Как сорока на колу…

Я не знал, что ответить, и потому промолчал.

— Тогда я позвоню, — объявил дядя, — а ты уж будь добр — встреть человека у входа в ресторан. А Люське Козюлиной помогут другие. Без тебя там обойдутся.

Дядин взгляд по привычке скакнул за окна — туда, где привычно паслись у него голуби вперемешку с воронами. Доказывать, что оба они, и дядя и его сестренка, сильно ошибаются, было выше всяких сил. Пусть себе думают, потому что старикам трудно судить о нас, молодых, потому что с мозгами у стариков не того — клинит у них в процессорах.

— И ты решил ее взять к себе на работу? — спросил я.

Дядя не спешил отвечать. Лишь округлил губы, собираясь что-то сказать.

— Кем? — снова спросил я.

— Бухгалтером! — бухнул дядя, отворачиваясь от окна. — Введу новую должность — и пусть работает. Я уже обещал Вере Ивановне…

— Сюда же ехать надо полдня, — напомнил я.

Лицо у дяди расплылось в улыбке, и я понял, что для этого человека не существует в жизни преград, через которые тот не смог бы перешагнуть.

— Она пока поживет у вас, — произнес он. — Мать у нее уже в курсе и согласна — у вас же три комнаты! Куда вам эти хоромы, не пойму я никак?!

Слова дяди Васи Безменова окончательно меня доконали. Родня давно и всерьез занималась моей судьбой.

Глава 17

Битый час я торчал перед входом в ресторан «Советский», чувствуя себя пешкой в чужой игре. Так и бывает, что идешь себе дорогой, ничего не подозревая, и тут хлоп тебя кирпичом по голове или еще чем-нибудь. И все потому, что кому-то приспичило. Хитромудрый дядя! И сестренка ему под стать. Анна Степановна! Даром что мать, а все туда же! Пусть они занимались бы собственной жизнью, чем лезть в чужую судьбу! Но нет! Им покоя не дает чужая холостяцкая жизнь.

Ресторан был снят под выпускной вечер, так что посторонних никого вокруг не было. Мимо проходили знакомые студенты-выпускники, но я не обращал на них никакого внимания — в том числе на одногрупников, поскольку боялся пропустить ту, которая, кажись, запала на меня в полный рост. Однако той все не было. И стало казаться, что все это дядин бред. Ничего и никого. Бред сивой кобылы, поскольку мы давно должны были сидеть за столиком на двоих.

Я стоял до тех пор, пока вдруг не почувствовал, что на меня в упор смотрит какая-то дама — с теми несколькими пятнышками на лице, что сводят с ума некоторых лиц противоположного пола: у дамы были веснушки.

Боже, встречаются в жизни экземпляры, которые не подозревают о своих достоинствах. И у этих достоинств, возможно, имеются собственники…

Я отвернулся к перекрестку, надеясь увидеть ту, что так и не пришла, и тут услышал:

— Здравствуй, Коля!

Милостивый господь! Я не ошибся: дама обращалась ко мне по имени.

— Совсем позабыл? — спросила она, в удивлении тряся головой.

От бывших кос не осталось и следа — теперь это были сплошные темно-русые волны с каштановым оттенком. И сама она напоминала теперь из себя гибкую пружину, готовую выстрелить.

— Надежда?!

— Я, дядя Коля…

— Прости, не узнал.

— А я смотрю и думаю, кого же он там не видел, что так и смотрит, так и глядит, не отрываясь, а меня не замечает.

— Прости…

Ошибиться подобным образом мог только я. Действительно, куда подевался тот угловатый подросток, у которого руки всегда были как грабли, а лопатки выпирали из-под школьного платья.

— Это сколько же мы с тобой не виделись? Года два?

— Больше, — сказала Надежда.

— Спасибо, что пришла… Идем.

У нее оказалось мягкое предплечье. Она, улыбаясь, перехватила мою руку, взяла под локоть и, пружиня на сильных ногах, пошла следом за мной. Мой локоть касался чего-то скрипучего, возможно, груди, одетой во что-то, и мы вошли в ресторан и сели за столик на двоих. К этому времени наш пожилой декан еще бормотал о чем-то за продолговатым столом, накрытым белой скатертью, вдоль которой сидели преподаватели с членами комиссии. Речь, безусловно, шла о нашем выпуске, о том, как станет отныне легче милиции, суду и прокуратуре в деле борьбы с преступностью. Дед выдавал желаемое за действительное.

— За вас, выпускники! — наконец произнес он. — И пусть всегда вас преследует удача. И пусть никогда вас не покинет Вера, Надежда и Любовь!

Руки потянулись к бутылкам. Шипело шампанское. Хлопнула бутылка в дальнем углу в чьей-то неопытной руке.

— Налей мне лучше коньяку, — попросила Надежда. — А потом шампанского.

Мимо шел староста группы, косясь в нашу сторону и хитро улыбаясь. Наш отдельный столик был его личной заслугой.

— Спасибо, старик, — крикнул я, махнув рукой.

«Старик» тоже махнул рукой, показал большой палец и отвернулся.

— За тебя, дядя Коля! — прошептала Надя, но так, словно у нее в груди стоял усилитель. — Нет, правда. Я очень рада за тебя, что ты, работая, смог учиться на дневном и закончить учебу. Преодолел все трудности…

— Ты ведь тоже закончила. А я и не знал…

— Техникум? Это да. За тебя.

Мы подняли рюмки. И выпили, не чокаясь, словно на поминках.

— Мишенька был бы рад, — сказала она, — прости…

— Не зови меня дядей, — прошипел я, оглядываясь по сторонам. И Надежда тихо кивнула. Почти незаметно.

— Это я так. Шутила, — призналась она. — Понятное дело — какой ты мне дядя… Я просто хотела, чтоб ты заметил меня. А может, я хотела тебе досадить.

Потом она вновь подставляла свою рюмку, и стекло тонко звенело. Но это было потом. Вначале оно не звенело. Я точно об этом помню. Мы оба это запомнили. А чуть позже перед нами возник, словно лукавый из табакерки, Петя Обухов. В наглаженном костюме, в белой рубахе и галстуке. Он выглядел точно жених. Но это не была свадьба.

— Мог предупредить, — произнес он, двигая перед собой свободный стул. — Ты решил, что это тебе пройдет?

В жизни всегда есть место подлости, но этот подлец окончательно обнаглел. Он делал это как-то особенно быстро, походя, без особых усилий.

— Можно? — произнес он, мельком обернувшись к Надежде. Но та промолчала. — Она говорит, что мне можно, — куражился Петя. Его клювовидный нос явно искал кулака. — Нет, вы посмотрите — сидят, голуби, как будто я им никто, — упражнялся он.

Дальше все было как в тумане. Петя вдруг обнял Надежду и, несмотря на ее протесты и попытку вырваться, прильнул к ней в поцелуе.

Этот поцелуй походил на укус змеи. Надя вырвалась из цепких объятий и залепила негодяю звонкую пощечину.

— Сука! — вскинулся Петя, махая конечностями, словно собираясь лететь. И тут же получил коротким тычком по клюву — у меня больше не было жалости к полупьяному идиоту.

От выхода к нам торопился наряд милиции. Петя держал себя за разбитый нос, и на светлой его рубахе быстро мокрело, расширяясь, кровяное пятно.

— Всё в порядке, в порядке, ребята, — гундосил он. Затем вынул из кармана удостоверение, развернул и тут же, шатаясь, подался к выходу. — Сами разберемся…

В его голосе звучала угроза.

— Он совершенно изменился, — говорила Надя. — Абсолютно неузнаваем. Что с ним?

У меня не было ответов на эти вопросы. Мой товарищ детства за последнее время действительно сильно переменился. Он не был похож на себя прежнего. Только прежним оставался его клювовидный нос.

— На него невозможно положиться, — согласился я, глядя, как Обухова выводят под локти на воздух. И тут я заметил, что за ним неотрывно следят двое в машине с тонированными окнами. Эти двое вышли из машины, и я узнал их: это были Высокий и Коротышка, что повстречались со мной у «Авроры». Их невозможно было с кем-либо спутать, особенно Коротышку: вся физиономия у того была обильно обработана раствором «бриллиантового зеленого». Высокий слегка прихрамывал.

Глава 18

Опять эти рожи, тогда как Петя Обухов завернул за угол и был таков. На правах лучшего друга он собирался со мной посидеть за одним столом, но его не пригласили, и тому показалось, что дружба пошла под откос.

Однако мои рассуждения прервал сотовый телефон.

— Мы давно бы с тобой расправились, — бренчало в трубке, — но ты нам нужен живой. Измени показания, получи свободу и гуляй. Неужели до тебя не доходит? — рассуждал чей-то голос.

Метнув взглядом по окнам, я понял, что Коротышка на улице тоже говорит с кем-то по сотовому телефону. Получалось, что это именно он говорит со мной.

— Надежду пока мы не тронем. А вот другую твою подружку — это уж точно. Так что сроку тебе на этот раз всего двое суток. Пока. Звони.

Он продиктовал длинный номер сотового телефона, хотя это было напрасной тратой времени: номер телефона сохранился в памяти мобильника.

Надежду трясло. Крапинки на лице — те самые, что так меня поразили, вдруг сделались темными: она слышала голос из трубки.

— Извини, у тебя завелась подружка, а я не знала, — сказала она.

— Они говорили о твоей снохе, о Люське. Неужели я бы позволил…

Сейчас я был в этом почему-то абсолютно уверен. Не позволил бы я себе лишнего с Люськой.

— Чего они от тебя хотят?

— Чтобы я изменил показания.

Пришлось рассказать, что все это время Паша-Биатлонист, оставаясь на нарах, постоянно давил на меня.

— Я бы его своими руками прикончила, — проговорила Надя. — Без суда и следствия.

— Перечень его заслуг тянет на высшую меру. На пожизненный срок.

— Если ты не изменишь показания…

Я промолчал. Посмотрел в окно и понял, что Коротышка исчез из поля зрения.

— И что ты решил? — спросила Надя.

Ответить я не успел, потому что мобильник снова запел. Нажав кнопку, я решил было послать низенького, но вовремя остановился, поскольку со мной говорила женщина.

— Извините, — сказала она. — Приказ был готов еще вчера, но так случилось, что весь сегодняшний день пришлось провести на выезде… Аллё! Вы слушаете?! Такие вот дела. Приказ о зачислении, значит, готов, так что надлежит вам явиться прямо с утра. Труба зовет, знаете ли… Хотя, возможно, вас от нас заберут: то ли в следствие, как юриста, то ли еще куда-то. Речь идет о комплектовании группы на северный Кавказ…

Я с трудом переваривал информацию. То, о чем я так долго думал, наконец, свершилось.

— Чем вы сейчас заняты? — продолжала начальница из УВД.

— Дело в том, что у нас выпускной вечер, — пришлось мне ответить, — и все мы в «Советском».

— Что ж, замечательно, — оживилась та. И тут же добавила, что поздравляет от всей души и желает удачи. Потом дама отключила телефон, почему-то не прощаясь. Вероятно, это было для нее стандартным способом оканчивать разговоры.

Кавказские горы не входили в мои планы. Мое раненое плечо слишком хорошо их помнило, однако отступать было поздно. И некуда.

— Расстроился? — спрашивала Надежда.

Но я молчал. Ее теплая ладонь теперь лежала у меня на спине, и мириады добрых искринок струились из-под ладони, разбегаясь по телу, заставляя неметь и удивляться новому чувству.

— Хочешь, я снова буду тебя ждать? — говорила Надя. — Не переживай. Всё будет хорошо.

Я соглашался с ее словами, слабо кивая и ловя себя на мысли, что нужен теперь кому-то еще.

— Спасибо тебе за письма, — вдруг вспомнил я. — Мне было бы плохо без них. Особенно без писем про математику.

— Я просто не знала, про что писать. Теперь я буду тебе звонить. Каждый день. Твой дядя берет меня на работу, и у меня будут свои деньги. Они хотят, чтобы я переехала к вам, чтобы не ездить каждый день из одного конца города в другой. Но я не согласна…

— Прекрати, — сказал я.

— Могут подумать обо мне что угодно, — вдруг заявила она…

А потом я пригласил Надежду на танец. Потом она меня, когда объявили белый танец. И так до тех пор, пока ресторанный персонал вдруг не объявил, что лимит времени весь исчерпан, что пора и честь знать. Народ стал расходиться.

Ехать ко мне в Заволжье Надежда наотрез отказалась, и мы отправились к ней домой на позднем трамвае — ехать на маршрутке она наотрез отказалась.

— Не признаю их за транспорт, — сказала она.

Выйдя из трамвая, я повел Надежду к их дому окольными путями. И сколько не озирался по сторонам, так никого и не заметил, хотя Коротышка с Длинным, казалось, маячили в ночи за каждым кустом. Они могли изменить свои планы, случайно узнав, что Надежда для меня теперь не пустое место.

Утром, проснувшись, я понял, что ночевал у кого-то в людях. Потом до меня дошло, что лежу у Козюлиных. С кухни доносилось звяканье посуды и приглушенный разговор — говорили Вера Ивановна с дочерью. Я оделся и вышел к ним, помня, что сегодня ждут меня в УВД, и что в таком виде, небритым, идти туда невозможно.

— Умойся, — встала ко мне навстречу Надежда. — Идем.

Мы вошли в ванную комнату.

— Вот новая бритва, зубная щетка — тебе же надо привести себя в порядок. А это после Миши осталось, — сказала она и вышла.

В руке у меня лежала пачка лезвий. Я побрился, почистил зубы, и вскоре мы уже сидели на кухне и пили чай.

— Рада за тебя, — говорила Вера Ивановна. — Надя вон тоже закончила, искала работу, да не нашла. В смысле того, что в нашем районе… Спасибо, дядя твой, Василий Степаныч, взял к себе. Короче говоря, у обоих у вас сегодня важный день — спаси вас, господи. И сохрани… И пусть солнце светит веками.

С потерей сына Вера Ивановна стала верить в бога и ходить в церковь. Подолгу стояла среди прихожан. Ставила свечки. Заказывала молебен. И верила, что сыну найдется местечко в раю, где все будет без обмана. Про обман она почему-то все время со мной заговаривала, но довести мысль до конца у нее не хватало сил. А может, и не было никакого обмана, хотя, если разобраться, сноха Люська была для нее не подарок.

Позавтракав, мы с Надей вышли на улицу, сели в трамвай, а через несколько остановок опять вышли. Надежда проводила меня до управления. Здесь я дождался, пока она сядет в автобус, потом перешел через дорогу и потянул на себя тяжелую створку дубовой двери, обитой понизу блеклой бронзой. Поднявшись на этаж и войдя в кабинет, я узнал, что начальства пока что нет. Потом пришла подполковница и повела меня вниз, в отдел кадров, бормоча на ходу про то, что некий осел полагает, а погонщик располагает.

— У нас не хватает сотрудников, — ворчала она, — а в отделе кадров думают о своем…

Она привела меня к заместителю начальника УВД, ввела в кабинет, качнула головой и тут же вышла. За столом сидел все тот же молочно-седой полковник в зеленом армейском кителе с краповыми просветами на погонах. Здесь же находился какой-то мужик в штатском, лет сорока. Полковник говорил по телефону. Закончив, положил трубку и, поймав мой взгляд, заговорил:

— Мы тут решили, что вам поначалу необходимо поработать на территории — в районном управлении, хотя мы, помню, говорили несколько иначе. Как вы на это смотрите?

Я лишь пожал плечами, ловя себя на мысли, что родной мой Заволжский район, конечно, мне как-то ближе.

— Оклад у вас будет такой же, — продолжил полковник. — А опыта вы наберетесь — не так ли?

Я кивнул в знак согласия.

— У старшего следователя подполковничье звание, — продолжал полковник. — Следователь — лицо самостоятельное. Я и сам когда-то работал следователем…

Левый глаз у полковника дернулся — казалось, он мне подмигивает.

— Насколько я понимаю, вы подготовленный человек, — произнес человек в штатском и представился. Выходило, что он курирует службу следствия. И я согласился. Мне уже нечего было терять.

— Однако есть одно «но», — произнес этот деятель. — Мы формируем отряд…

— Для отправки на Северный Кавказ, — подхватил полковник. — И к нему придаем службу следствия. Многие наши товарищи уже бывали там несколько раз.

Спросить бы, в каком конкретном месте они бывали, да разве же у начальства спросишь. Северный Кавказ, однозначно, не входил в мои интересы: от него у меня до сих пор ныло в плече.

Закончив разговор со мной, начальство меня отпустило. А уже через полчаса я был ознакомлен с приказом о назначении на должность следователя в Заволжское районное управление. Все было переиграно на ходу. Вначале, я помнил, светила работа в областном управлении, но всё в пять минут переделали.

— Вряд ли ты успеешь приступить к работе, потому что надо сначала обмундироваться, а потом и срок отправки…, — рассуждал капитан-кадровик.

Он протянул мне красного цвета удостоверение и заставил расписаться в журнале. Потом велел сходить на склад, пояснив, что завтра с утра уже первый смотр готовности — будут проверять вплоть до носового платка, и что надо иметь хотя бы летнюю форменную одежду. Желательно армейского защитного цвета.

— Мне бы бумажку для кладовщика, — напомнил я.

— Там уже есть приказ. Как выйдешь во двор, так вдоль стены до первой двери за углом — и в подвал.

И я отправился по двору в подвал. Опустился ступенями вниз, чувствуя запах свежих армейских сапог, нафталина и дегтя, потянул на себя дверь и оказался в пустой комнате без окон с закрытым на ставню широким проемом для выдачи обмундирования и запертой дверью справа от него. На двери висело написанное от руки объявление: «Выдача обмундирования не производится ввиду его отсутствия на складе. Членам вновь создаваемого отряда рекомендуем приобрести «зеленку» в окружном военторге». Внизу стояла сегодняшняя дата, так что объявление было свежим, хотя и никем не подписанным.

Обмундировался, называется. Я выбрался из подвала и остановился во дворе. Происходящее начинало казаться бредом. Конечно, все пройдет, и завтра все будет по-другому. Все пройдет. Вот мимо бежит сержант, норовит тоже нырнуть в подвал. Сержант притормаживает и спрашивает, работает ли склад. И, получив от меня отрицательный ответ, окончательно тормозит и рассуждает, что если обмундирования нет, то придется ехать в военторг. На сержанте форма цвета «асфальт».

— А велят переодеться в зеленую, — снова вздыхает сержант и разворачивается к проходной, расположенной возле автомобильных ворот.

— Где военторг?! — кричу я вдогонку.

— На Севере, — машет тот рукой, не оборачиваясь. — Доедешь до памятника Нариманову, а там спросишь.

Я вхожу в здание УВД, миную отдел кадров с многочисленными кабинетами, дежурную часть, поворачиваю направо, дохожу до милицейского поста в блестящей никелем и стеклом будке, показываю удостоверение и с удовольствием выхожу наружу. Нет одежды на складе и не надо — лишь бы пятнистая дембельская мне подошла. Ведь прошло пять лет, как последний раз я ее примерял…

Добравшись до Верхней Террасы, я с трудом сдержал себя, чтобы не отправиться в районное управление — представиться руководству и, возможно, увидеть бесстыжую Петькину рожу. Можно посидеть, поговорить на трезвую голову, однако вряд ли это удастся, потому что слишком часто закладывает за воротник мой дружочек. Кашне. Недорогое пальтецо. Куда все подевалось?! Остался один нос, похожий на рубильник. Где эти умные, насмешливые глаза?! Ведь дружба, прости господи, должна быть глуповата, а тут какой-то непонятный расчет на вечно хмельную голову.

На остановке возле дома выхожу, оглядываюсь по сторонам. Киоск. Все тот же, высокий, с прозрачной дверью, стоит рядом с ним холодильник. Здесь торгуют теперь всем подряд. Особенно по ночам. На скамейке сидит парень в окружении хохочущих девиц — у каждой брюки и голый живот. Девы сосут пиво по очереди из двухлитровых бутылей. Парень тоже сосет и выглядит одиноким. Никому дела нет до киоска и до девиц. Все идет словно бы по сценарию.

— Где же ты ночью был? — спрашивает мать, когда я вхожу домой. — Тебя не было, и я решила, что тебя забрали в милицию. Или в вытрезвитель.

— Выпускной вечер, — напомнил я. — Встретил Надю. Проводил до дома и заночевал там…

— У них?! — удивилась мать. Но я заметил, как по лицу у нее скользнула улыбка.

Прохожу на кухню, заглядываю в холодильник. Но мать меня обгоняет:

— Садись. Только что щи сварила.

Сглатываю слюну. Щи — моя любимая еда в обеденное время.

— Чем тебя там кормили? — интересуется мать.

С пятого на десятое пересказываю любопытной родительнице историю вчерашнего дня. Потом перехожу на сегодняшний. А после обеда вынимаю из шкафа дембельский прикид и спарываю всё, что не имеет отношения к форменной одежде — нелепый аксельбант, плетенный из белых синтетических ниток, самодельные нашивки. Теперь это выглядит как выпендреж. Из знаков различия осталась лишь скромная стандартная нашивка на рукаве, свидетельствующая о принадлежности к МВД, эмблемы на лацканах куртки и лычки старшего сержанта на погонах. Брюки и куртка оказались мне впору. Ботинки тоже мне не давили. Они даже не ссохлись за все это время. Кроме того, нас увольняли поздней осенью, поэтому со службы мы вернулись в приличных теплых бушлатах. Вся форма была новой, включая краповый берет, так что через час из трюмо в прихожей придирчиво на меня смотрел военный лет двадцати пяти. Таким образом вопрос с формой был решен.

— У них же другая форма, — бормотала в удивлении мать. — У них же серая…

— Иногда требуется такая, когда едешь в командировку.

— Куда? — не поняла та. — Ты едешь в командировку? Так сразу?

Врать и оправдываться было бессмысленно. Пришлось сказать, что никто и не ждал, что так обернется, и что поздно махать руками.

Мать ударилась в слезы.

— Как же ты мог! — От ее голоса дребезжали стекла в оконных рамах. — Ты ведь уже отслужил! Отдал свой долг государству и теперь снова лезешь туда! Разве тебя заставляют? Позвони и скажи, что я не велю…

Она не знала, о чем говорит. Я молчал, надеясь, что материнская истерика пройдет. Потом подошел, обнял мать за сухие плечи и поцеловал в голову.

— Все будет хорошо, мама. Так надо.

— Я хочу, чтобы Надя жила у нас, — неожиданно сказала та. — Ей далеко ездить на Север.

— Пусть живет, если хочет, — ответил я. — Тем более что меня не будет шесть месяцев.

Мать вновь заплакала.

— Подумать только — шесть месяцев… Но это же целых полгода!

Я ругал себя за свой долгий язык, но мыслями был уже далеко от здешних мест. Признаться, хотелось уехать и все забыть — звонки, уговоры, стрельбу возле школы и наезд у «Авроры».

— Что мне тебе положить? — бормотала мне в грудь мама. — Колбаски, огурчиков с помидоркой… Но все это ведь ненадолго. Испортится. Надо консервов — тушенки, крупы. Луку мешочек, чтобы не бегать потом по базарам. Всё надо брать с собой, чтобы не быть зависимым…

Она соображала больше меня, мая матушка.

— На чем вас повезут? На автобусах? Много с собой не возьмешь, но я бы взяла вплоть до картофеля — об этом начальство должно подумать. Оно не должно сидеть сложа руки.

— Думаю, там знают, что надо делать. Завтра строевой смотр.

— Уже завтра?

Мать отпрянула, метнулась на кухню к холодильнику, и в этот момент прозвенел мой мобильник.

— Согласно нашей договоренности, — гнусавил вчерашний голос, — твоя подружка уже в наших в руках. И теперь только от тебя зависит, увидишь ли ты свою Люську живой.

— Кого?! — содрогнулся я. И сразу перед глазами возник образ женщины — усталой, несчастной и милой.

Однако я справился с минутной слабостью и зашипел в трубку:

— Ты ошибся. Она не моя подружка.

— Это всего лишь детали, они не имеют значения. Ведь ты же не будешь спорить, что виделся с ней недавно и предлагал свою руку и сердце… Было дело?

— Возможно, — ответил я, отчетливо понимая, что меня берут на пушку: о руке и сердце не было разговора. Кто-то выдавал желаемое за действительное. Хотя, если разобраться, Биатлонист знал о моих визитах.

— Мы подумали, что двое суток для тебя слишком много — все равно не позвонишь. Так что теперь у тебя нет выхода. Хочешь поговорить с ней?

И почти сразу же в трубке послышался плачь ребенка, затем спокойный голос Людмилы:

— Меня похитили вместе с Игорьком. У них нет ничего святого.

— Что с тобой? — спросил я, но Людмила не слушала. Ее голос сорвался. Она заплакала.

— Спаси нас, Коля! — причитала она.

— Успокойся, — просил я, но меня не слушали.

— Тут и надо-то просто сказать, что ничего такого не говорил. Что тебя не так поняли, а протоколы ты не читал. Откажись, иначе нас обоих утопят, — торопилась она.

Ей не дали закончить: в трубке снова возник гундосый. Казалось, когда-то я уже слышал этот голос, но где? При каких обстоятельствах?

— Хорошо. Успокойся. Я позвоню через пять минут, — сказал я. И добавил: — Мне надо собраться с мыслями.

— Но помни, звонок в милицию только ухудшит положение, — произнес гундосый и отключился. Он словно заранее знал, что никуда я не стану звонить, как не звонили в милицию его подручные, когда я пальнул по ним мелким свинцом.

Звонить действительно не имело смысла: слишком яркой была картина под названием «Анонимный свидетель». В милиции или прокуратуре против меня кто-то работал, поэтому минут через десять я позвонил гундосому и сказал, что согласен изменить показания.

— Но только при условии, что Людмилу с ребенком сейчас же отпустят, — потребовал я.

— Сначала показания… — гудел тот.

— И после этого вы уничтожите нас обоих.

— Ребенка мы в любом случае оставим…

— Вот видите! — воскликнул я. — Наши интересы взаимоисключающи. К тому же, откуда мне знать, что они живы? Покажите их мне! Почему я должен вам верить?

— Ты должен верить нам на слово…

— Вы ничем не рискуете, — настаивал я, — поскольку я в одиночестве, и за мной никто не стоит.

— Знаем, — согласились со мной. — Ты обычный сварщик, получивший диплом юриста. Ты думаешь стать адвокатом…

Они ошибались. Мои планы остались теперь в мечтах.

— И все же? — не сдавался я. — Как я могу вам верить? Встаньте на мое место и подумайте.

— Мы уже подумали.

— Только личная встреча! — сказал я, повысив голос.

— Договорились. Завтра с утра.

— С утра? Но у меня утром… Дело в том, что утром я никак не могу.

Я чуть не проговорился, что утром у меня строевой смотр.

— Хорошо. После обеда мы позвоним.

Трубка отключилась, но мир не встал при этом на место. Казалось, мне вывернули все суставы и бросили подыхать вдали от дороги.

«Откажись, иначе нас обоих утопят…»

Люськин голос всё так же звенел у меня в голове. В этот момент она, вероятно, была без куска хлеба, без глотка воды, так что раздумывать не было времени. Ухватившись за трубку радиотелефона, я тут же набрал номер местной милиции. Однако, услышав голос дежурного, нажал кнопку отбоя.

Слишком это рискованно — подставлять под удар женщину с ребенком, поэтому я решил, что звонок ее отцу будет в самый раз: все-таки отец у нее бывший мент, с опытом. Уж он-то, казалось, должен знать выход из сложившейся ситуации. Однако дома у них никого не оказалось, и я перезвонил Орлову на мобильник и вскоре услышал знакомый голос.

— Беда, дядя Вова, — сказал я, содрогаясь от собственного голоса. — Эти подонки похитили Люсю.

Дядя Вова заикался.

— Как похитили?! То есть как это все понимать — я что-то не пойму. Похитили?! С ребенком, говоришь? И хотят, чтобы ты изменил показания? Так измени! Ведь надо же что-то делать… У нее ребенок. Она моя дочь…

И вдруг он спросил, резко понизив голос:

— Ты звонил в милицию?

— Хотел было, но передумал.

— Вот… Ты это правильно сделал, — шептал в моей трубке дядя Вова. — Не надо спешить, потому что спешка нужна в двух случаях… Я умоляю тебя… Не надо риска. Ничего не надо — я тебя сильно об этом прошу ради дочери и внука. Ради памяти. Потому что вы были друзья… Потому что на карту поставлена жизнь и здоровье моих любимых…

Голос у дяди Вовы сорвался. Орлов рыдал, и я уже каялся, что позвонил этому деду, поскольку слезы — плохой помощник в подобном деле.

— Нет! Я тебя умоляю! — бормотал, всхлипывая, бывший оперативный дежурный. Это была истерика.

— Ты выпивши, дядя Вова? — спросил я наугад. И угодил в самую точку, потому что Орлов ответил, что действительно только что выпил. Самую малость.

— Надо спасать, — напирал дядя Вова. — Я тебя умоляю… Потому что если не ты, то кто может у нас — у них же сейчас одно на уме. Я имею в виду ментуру…

— Стоп! — оборвал я этот поток. — Еще неизвестно, где их сейчас прячут. Если б мы знали, то это бы все изменило. Но я обещаю…

— Знаю, Коля. Я в тебя давно верил. Давай будем думать, как нам их найти. Как? Дядя Вова перестал всхлипывать и теперь ждал от меня ответа.

— Ты на даче? — спросил я.

— Нет, я у себя дома. Причем здесь дача? Я туда давно уж не езжу.

Ответ меня сильно удивил. Вчера я звонил Люське, и та сказала, что родители отправляются на дачу.

— Тогда надо встретиться, — решил я.

Дядя Вова тут же согласился. А уже через полчаса торчал у меня в квартире, как ржавая иголка под кожей, зудя и раздражая. Мне казалось, что с его приходом будет понятно, как нам действовать дальше, но все оказалось наоборот: раздавались лишь всхлипы и уговоры, хотя меня вовсе не надо было уговаривать.

— Володя, прекрати! — не выдержала матушка. — Видишь — он думает. Успокойся…

— Нет. Ты прикинь, Степановна, — извивался тот. — Взяли и похитили! И этой нет дома, словно она занятой человек — женушки бывшей.

— Как то есть бывшей? — удивилась мать. — Как это понимать? Вы же…

— Так и понимать, что не живем уж два года. Я же все ей оставил! Всё-о-о!.. Просто встал и ушел. И ей всё! Всё! Оставил! Квартиру и дачу!.. У родственников теперь живу — у них комната пустовала… гостиничного типа. Оплачиваю им за все услуги и за телефон, так что вот так.

— Но ты же был на похоронах! — Глаза у мамы кругло смотрели в его сторону. — А мы думали, что у вас все по-прежнему, что живете…

— Скрыл. Потому что хотел проводить зятя.

— А жена?

— Лена? Живет там с одним.

— Но кто он хотя бы такой? — матушка изобразила сострадание на лице. — Нет, ну правда — кто он такой? Может, я знаю его?

— Друг семьи, — сказал дядя Вова. — Тот самый, что жил напротив. У него сначала жена умерла — помнишь?

— Который в Москву ездил? На заработки? — спросила мама.

— Теперь не ездит… Лучший мой друг был. Я, правда, пил тогда сильно, когда из милиции ушел. Теперь, конечно, не пью, работаю частным охранником…

Орлов тяжело опустился в кресло и молча уставился в пол. Глядя на него, я не видел выхода из положения. Понятно, что враг хитер, ему нельзя верить ни в чем. Вот бы с Люськой мне встретиться, чтобы уж точно знать, что она и ребенок живы. А там. Там как бог на душу положит.

Глава 19

Враг сдержал слово: назавтра мне позвонили и сказали, что я могу лично увидеть Людмилу. После этого от меня требовалось явиться в прокуратуру и во весь голос попросить о дополнительном допросе. Однако черти не знали, о чем просили, поскольку уголовное дело находилось теперь в областном суде, и следователь Вялов просто послал бы меня подальше.

Короче говоря, задумка про дополнительный допрос выглядела как детский лепет, однако я промолчал об этом обстоятельстве: консультировать придурков не входило в мои планы. Теперь какие-то лица везли меня в дюралевой лодке с завязанными глазами. Вначале я прибыл, как было условлено, к парку «Прибрежный». Оттуда двое типов повезли меня по складкам местности на стареньких «Жигулях». Ехали мы всего минут пять — вдоль попавшей под снос моей любимой деревни. Потом опустились глинистой уезженной дорогой к реке. Берег оказался пустынным. Здесь мне накинули на глаза подобие шали, обыскали и велели ждать, пока не прибудет катер.

Спорить в подобном положении было нелепо; пришлось соглашаться, поскольку не я диктовал условия, не я устанавливал правила игры. Потом мы сели в какое-то легкое судно — на волнах его подбрасывало, как скорлупу, — и пошли в неизвестном направлении. Впрочем, бандиты знали, куда держат путь. Вскоре двигатель сбавил обороты, а потом и вовсе заглох. Судно стукнулось обо что-то стальное. За бортом тихо шумела вода. Прибыли.

Крепкие пальцы уцепились мне в локти, подняли с сиденья. Потом велели взяться руками за поручни и подняться наверх. Скорее всего, это было какое-то судно либо дебаркадер. Поверхность палубы, впрочем, словно бы шла под уклон. Меня подвели еще к одной лестнице и велели спуститься вниз, держась за поручни. Руки у меня были свободны, но я даже не пытался сдернуть с лица повязку: это был женский шерстяной платок черного цвета, обмотанный вокруг головы и завязанный вокруг шеи. Начни я его развязывать, на это ушло бы не меньше минуты.

Под ногами приглушенно гремел металл. Затем меня ввели в какое-то помещение и тут сняли с головы безобразный платок. От него пахло немытой головой, тухлой рыбой и еще чем-то — возможно, его подкладывали под чей-нибудь зад.

И тут я увидел Люську. Она стояла в углу трюма, выглядывая из-за толстой ржавой опоры и держа на руках ребенка. Малыш был закутан в одеяло и молчал. Возможно, он спал в это время. Тут же стояла детская коляска с опущенным верхом. Из коляски странным образом выглядывала огромная спортивная сумка.

Мы поздоровались.

— Дело прошлое, мужа нет, а жить-то хочется, — сказала Людмила, словно речь шла о чем-то обыденном и давно решенном.

На груди у нее вдруг расплакался малыш, она стала его укачивать.

Сверху светила тусклая лапочка вольт на двенадцать. Скорее всего, бандиты приспособили под освещение автомобильный аккумулятор. И все это — тусклый свет, ребенок, Люська, коляска, стоящая позади нее, — все это не оставляло сомнений в серьезности Пашиных намерений. Биатлонист шел к этому изо всех сил, и отступать не собирался.

— Хорошо. — Мой голос звучал, словно в гробу. — Я сделаю все, что от меня зависит, но только запомни, Людмила: обвинят Михаила Козюлина, твоего мужа… Остальным тоже достанется…

— Покойных не судят, — произнесла Людмила, как-то странно улыбнувшись. И вдруг спросила заинтересованно: — Как ты это сделаешь?

— Скажу правду, — сухо ответил я.

— Но ты уже давал показания — разве же это не была правда? Выходит, ты лгал?

— Не совсем так. Но я об этом пока промолчу. Извини.

Людмила пожала плечами и отвернулась к коляске; достала из просторной спортивной сумки бутылочку с молоком, пощупала рукой — молоко, вероятно, было теплым — и дала ребенку.

«Бандиты позволили запастись молоком, — подумал я. — Значит, ничто человеческое им не чуждо…»

— Сделай так, чтобы меня отпустили, Коля, — вновь горячо заговорила Людмила. — Здесь сыро. Здесь нечем дышать…

— Где мы находимся? — спросил я.

— Сама не знаю, — ответила она. — Меня тоже привезли с повязкой на глазах, и я уже сутки здесь ночевала… А эти меня охраняют.

Она кивнула парням, стоящим позади меня, словно те были ее старыми знакомыми. Я оглянулся и узнал Длинного с Коротышкой — их нельзя было не узнать. Кроме них никого рядом не было.

— Закончили? — Длинный шевельнулся на месте, гордо задрав нос.

— Да, конечно, — ответила Люська.

Она отвернулась к коляске, и мне показалось, что плечи у нее содрогнулись в молчаливом рыдании.

— Ступай, тебя не тронут, — произнесла она уверенным голосом, словно наперед зная о планах бандитов. Те приблизились ко мне вплотную, дыша перегаром, и накинули мне на голову все тот же платок. В ту же секунду мне вдруг послышался сдавленный женский смех: казалось, смеялась Люська, но этого быть не могло — не до того ей в таком положении.

«Выходит, что хихикнул кто-то из этих, либо в голове у меня что-то сдвинулось», — думал я, вслепую выбираясь из трюма.

Наугад, насколько мне позволяли конвойные, я щупал руками пространство. Мы шли по какому-то коридору. Вероятно, мы уже выходили к верхней палубе.

— А теперь, как договорились, Паша, — послушалось откуда-то сбоку. — Гони бабки.

Потом вдруг послышался удар, какой-то шорох и, возможно, падение тела.

— Ты чё, Биатлонист, совсем, что ли? — жалобно скулил все тот же голос.

— Молчи, сука…

До меня вновь дошли старухины слова: «Кого же на самом деле судят?»

Однако на этот раз я сделал вид, что ничего не слышал. Просто взял и раскашлялся и попросил закурить у сопровождающих, а закурив, еще сильнее раскашлялся, поскольку был некурящим. Вывод напрашивался сам собой: вместо Паши в СИЗО находился брат-близнец. Неужели Биатлонист решил подставить вместо себя невиновного? Либо просто решил на этом сыграть? И, главное, с чьей помощью произошла замена?

«Впрочем, — подумал я, опускаясь в катер, — при наличии двух близнецов и одного предателя — не такая уж это проблема: ввел в туалет одного, а вывел другого. Но кто этот человек, способный предать?»

Мотор снова взревел и потащил меня в обратном направлении. Для развала уголовного дела Пашеньке нужен был не просто свидетель. Ему нужен был очевидец. Развалить уголовное дело — не простая задача, поэтому свидетель по фамилии Мосягин должен быть живым и невредимым. Потом меня, может быть, не найдут даже с помощью водолазов, однако до тех пор я буду живее всех живых.

Ситуация походила на перезревший фурункул. Я знал, что бешеных псов следует уничтожать, и тут же отвергал эту идею, потому что черная масть неистребима, как вши в бараке. Кроме того, я не знал, где прячут Людмилу с ребенком, и потому не мог поднапрячь милицию. Но даже если бы я знал, где их скрывают, едва ли обратился бы в этот орган, помня о просьбе дяди Вовы Орлова.

«Навредят — это точно, а спасти — это едва ли, — говорил он мне напоследок. — И все потому, что запрягают слишком медленно. Зато потом щепки от оглобель летят…»

По собственному армейскому опыту мне тоже было известно, что до настоящей оперативности в органах МВД еще очень далеко. Поэтому, сидя в лодке, я мог позволить себе лишь одно — считать в уме цифры, поскольку часы с меня сняли после того, как замотали голову шалью.

Я досчитал до тысячи и принялся вновь считать.

Наконец-то катер сбавил обороты и причалил к берегу. Под руки меня вывели на сушу и размотали на голове платок. Ни «Жигулей», на которых меня привезли, ни людей на берегу не оказалось. Зато здесь были два идиота, коротышка с продолговатым. Они целились в мою сторону из пистолетов, щерясь от счастья.

— Беги, пока не прикончили! — произнес Коротышка.

Его сизое рыло со следами от мелкой дроби заходилось от удовольствия.

Пуля, угодившая рядом со мной в песок, заставила меня подпрыгнуть, после второго выстрела я уже несся, как заяц. А рядом визжали пули.

Я уходил, оставив придуркам часы. И мои пастухи, вероятно, радовались боевому трофею.

Потом выстрелы прекратились, послышался звук мотора, и я интуитивно вновь стал считать: «Сотня… Две…»

По дороге, пробитой в крутом берегу, я поднялся наверх и оглянулся: дюралевая лодка наискосок торопилась к едва видимому противоположному берегу. В тонкой линии, у самого горизонта, угадывались черты Криушинского Затона. Там располагалась база речников и поселок.

Следя за лодкой, я продолжал считать, пока суденышко не скрылась за Пальцинским островом.

Контрольная цифра совпала. Однако лодка вышла с другой стороны острова и продолжила путь в сторону Затона. Будь я на месте этих бандитов, поступил бы точно так же. Они предполагали, что за ними могут следить, поэтому уносили ноги подальше от опасного места.

Суденышко до сих пор маячило среди серых волн на фоне меловых гор. Стараясь не утерять их из виду, я подошел к косогору, продолжая считать и глядя теперь на остров среди бескрайней массы воды — туда, где когда-то давно располагалась деревня Пальцино.

Как раз в том месте имелось кладбище старых судов эпохи «возрождения», списанных за ненадобностью. Лодка тем временем продолжала уходить в сторону от острова. За время, которое я теперь насчитал, можно было дважды дойти до острова…

— Именно туда меня и возили, — рассказывал я вскоре Орлову, когда возвратился от парка «Прибрежный» к его машине.

— И все сходится по твоим подсчетам? — не верил несчастный родитель.

— Плюс-минус, естественно…

— Суки! — бормотал дядя Вова. — Надо нам что-то делать.

— Думаю, вопрос со мной для них — это всего лишь один из вариантов, для подстраховки, — рассуждал я. — Дело и без меня может рухнуть.

— О чем ты?

— Пока не знаю. Но если Паша на свободе, то кто вместо него в СИЗО? Так что всё обвинение рухнет, независимо от моих показаний.

Орлов отрешенно откинулся на спинку кресла, задрав голову к потолку.

— Конечно, рухнет. Иначе и быть не может.

— Но только я никак не пойму — как ему удалось? — продолжал я. — Это же надо было договориться с кем-то. Дождаться, когда Паша ознакомится с делом, подпишет бумажки… И лишь после этого обменять на другого такого же…

Дядя Вова вдруг выпрямил голову и произнес:

— Едем в РУВД. Попробуем там узнать…

Идея с милицией, естественно, мне не понравилась, но вскоре мы уже брели по двору городка правоохранителей.

— Ты только молчи пока, — учил меня на ходу бывший оперативный дежурный. — Ни слова о похищении.

Обогнув стоянку машин, мы вошли в двухэтажное помещение милицейского полка, расположенное рядом с мастерскими нестандартного оборудования. Дядя Вася Безменов, скорее всего, был сейчас на работе, но мне в это время было не до него.

— Обухов, говорите? — переспросил дежурный сержант. — А он у нас давно не работает.

— Как то есть не работает? — удивился Орлов. — Он же работал у вас. Посмотрите в списке.

— Так и не работает, что перевелся в дежурную часть районного управления, — спокойно продолжил сержант. И добавил: — В связи с психическим потрясением…

На память мне тут же пришли слова Обухова, которым я раньше не придал значения. «Устал служить в полку, — сказал он тогда, — собираюсь перейти в управление на суточное дежурство… Сутки через трое — самое подходящее для меня занятие…»

Это было сказано сразу после гибели Мишки.

Мы вышли из полка и двинулись в сторону штаба — туда, где полгода назад, зажав ладонью пробитую грудь, повалился в истоптанный снег Миша Козюлин.

— Вот здесь и лежал он, — тихо произнес Орлов, глядя на гладкий асфальт.

— Верно, — согласился я.

— Но ничего! — встрепенулся Орлов. — Сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет! Не может не быть… Я ведь целых пятнадцать лет участковым здесь отработал. На одном участке! Прикинь! Потом оперативным дежурным еще почти столько же. И теперь не могу даже надеяться, что мою дочь вызволят, не причинив при этом вреда…

— Кого я вижу?! Сергеич! — крикнул со штабного крыльца какой-то мужик и стал спускаться.

Орлов, по-рачьи раздвинув руки, стал подниматься навстречу. На ступеньках они встретились, обнялись, и мужик едва не свалил Орлова книзу. Потом еще раз обнял, оторвав от ступенек.

— Я теперь на твоей должности, Сергеич…

— Знаю, — бормотал тот, — Знаю. Мне об вас все известно…

— Подожди меня тут — я как раз за отпускными иду, — мужик улыбался. — Посидим где-нибудь в кустах. Но только ты дождись обязательно…

— Некогда, Шура, — отказался Орлов. — Тут такое дело, что надо спешить — иначе на всю жизнь опоздаем. Кстати, кем у вас Обухов числится?

— Петька-то? — Шура на секунду напрягся. — У камер сидит, а что? Ты мне только скажи, Сергеич. Я этого не потерплю, ты знаешь, если что-то серьезное.

— Тогда загляни в графики, а мы здесь подождем, потому что мозолить глаза никак нельзя — предатель завелся у вас, кажись.

Подняв ладони на уровне плеч и пятясь, Шура поднялся на крыльцо и скрылся за дверью. А минут через десять он вновь стоял перед нами, держа в руках несколько листов, свернутых в рулон.

— Держи, Сергеич, — протянул он бумаги. — На ксероксе откатал… В остальном сам разбирайся — кто, когда и кого. Тебе теперь легче этим делом заняться, чем, допустим, мне.

Дядя Вова благодарил Шуру, отступая книзу. А тот, слегка наседая сверху, просил всё о том же, чтобы Сергеич к нему забегал и помнил о чем-то, чего я, конечно, не знал.

Распрощавшись с Шурой, мы вышли за ворота на улицу, сели в машину и стали рассматривать ксерокопии. Это были графики работы дежурной части, включая иные службы. Человек по фамилии Обухов появился в списках не так давно, с месяц тому назад. Это было время, когда следствие по обвинение Биатлониста производством закончилось, и Паша в течение недели знакомился с уголовным делом, приезжая под конвоем в РУВД. Хотя, как обычно бывает, обвиняемый мог ознакомиться с делом в следственном изоляторе.

— Выходит, без Вялова в этом деле не обошлось, — вздохнул дядя Вова. — Это ж не просто так — взять и доставить подследственного из тюрьмы.

— Потом разберемся — надо нам с Люсей решать. Выручать ее надо с острова…

Свернув графики в трубочку, я сунул себе их за пазуху, соображая в данный момент о другом. Из графиков выходило, что Обухов Петя как раз был на службе, когда привозили подследственного — слишком уж врезались в память все эти даты по уголовному делу.

Я хотел было сказать об этом Орлову, однако в последний момент сдержался. Я по-прежнему верил другу и не мог допустить даже в мыслях, что именно Петя Обухов помогал убийце нашего общего друга. Его дежурства могли быть всего лишь совпадением. Обмен мог произойти в прокуратуре: конвой передаёт Пашу следователю. Вялов принимает того под расписку, как обычно это делают следователи, и в кабинете меняет Пашу на Гошу…

Я тряхнул головой от минутного наваждения: слишком очевидной становилась роль Вялова в подмене преступника. Другое дело, если подмена случается в его отсутствие. Именно так! Например, в туалете… При этом никто не заметит подмены, включая самого Вялова.

— Он мне сразу не нравился, этот лепила, — говорил дядя Вова. — Лепит на уши, чтобы мы верили. А мы что? Мы верим.

— В отличие от меня, — не согласился я, вспомнив ночь, проведенную на дереве возле Пашиного дома. — Биатлонист был женат на какой-то. Сам видел, как приехал к ней брат-шизофреник. Потом они погасили свет…

Меня перекосило от догадок. Если Паша в настоящий момент на свободе, значит, он и был у себя дома — Вялов просто не знал, что тот женат.

От догадок у меня заклинило в мозгу:

— Кто в действительности знакомился с делом? Неужели действительно Пашин брат?

— А хрен их знает. Вялов, возможно, скрыл этот факт.

— Действительно, так все и было: эта дама спала с мужем, потому что спать с его братом, который не в себе, — это уж слишком.

Глава 20

— С Пашей и разговаривайте, раз он вам обещал, — ответил нам охранник, когда мы предложили за дом Биатлониста совершенно смешные деньги, которых, впрочем, у нас отродясь не водилось. Мы просто решили проверить, действительно ли дом продается. Подъехав к воротам, мы нажали на кнопку звонка, и когда к нам подошел изнутри какой-то тип, принялись задавать ему вопросы по поводу стоимости строения, ссылаясь на якобы существующую договоренность с хозяином относительно стоимости дома.

Мужик не внушал никаких подозрений. На нем была полувоенная пятнистая куртка и черные штаны. И вообще он выглядел как сторож, работающий по найму.

— Может быть, у вас есть доверенность на право продажи? — ляпнул я напрямую.

— А зачем она мне, когда хозяин сам в состоянии…

— Но он же на киче! — изумился дядя Вова. — На шконке парится…

Мужик потемнел лицом.

— Ему же впаять должны… — продолжал Орлов. — Он же зятя моего застрелил. И еще четверых…

— Извините, но мне об этом ничего не известно, — произнес мужик, цепляясь руками за кованую дверь. — Так что извините… С ним разговаривайте… Но к дому пока никто не приценивался…

Закрыть воротца ему не удалось. Поставив в проем ботинок, я вынул удостоверение и сунул охраннику в рожу. Дядя Вова достал из кармана своё — пенсионное — и тоже продемонстрировал его, правда, обратной стороной и не в раскрытом виде. И охранник сдался.

В его сопровождении мы прошли внутрь здания и стали его осматривать. Потом, обойдя помещение изнутри, пошагали прочь.

Мы сильно рисковали, отправляясь на смотрины. Рекламное объявление гласило, что обращаться по поводу осмотра дома можно с двух дня до семи вечера. Мы пришли вовремя и дом осмотрели. Это была стандартная халупа в несколько этажей под названием коттедж. В нем даже не пахло жильем — настолько он выглядел холодно. Зато в нем имелся камин. У порога стоял на двух ногах громадный медведь, задрав кверху когтистые лапы. Полы были устланы паркетом, а стены оказались обшиты деревянными досками, из под которых — в пазах — отдавал тусклый зеркальный блеск. Один из этажей находился полностью под землей. Там располагались мыльни, парильни, душевые и даже два бассейна в разных местах. Здесь чувствовался тяжелый запах болота. Это был запах плесени и еще чего-то.

Мне понравился лишь портрет самого хозяина, повешенный в прихожей напротив медведя: Паша на портрете смотрел сверху вниз во всем величии. Даже ухмылка на губах, едва видимая, была все та же, с издёвкой.

Вернувшись на улицу Жуковского и встав возле нашего дома, я решил, что пора подводить итоги.

— И так, они обещали завтра ее отпустить, — начал я, но дядя Вова меня перебил.

— Надо сегодня же ехать на остров, — рассуждал он. — Надо перевернуть его вверх тормашками и сравнять с землей, потому что завтра будет поздно… Там же сыро и холодно, а у нее ребенок. У моего товарища на Рыбацком есть лодка с мотором…

Он произнес всё это на одном дыхании, и я согласился рассеять туман вокруг острова. Впрочем, Людмилу могли держать в другом месте.

Под вечер, уговорив владельца посудины — низкорослого мужика лет под семьдесят, мы вошли в лодку, оттолкнулись веслами от берега и, запустив мотор, направились в сторону Пальцинского острова.

Времени на это у нас ушло примерно столько же, как и утром. По набегающей воде блистали в закатном солнце бесчисленные зайчики. Мы ехали на остров с голыми руками, не считая подарок графа Орлова и сварочный портативный аппарат с двумя игрушечными баллонами, лежащими в носу лодки. У дяди Вовы не оказалось даже подходящего ножа. Зато у него был приличный бинокль.

Обойдя остров на большом расстоянии, мы нашли небольшую заводь и, не входя в нее, стали разглядывать издали. И тут же обнаружили старый пароход с поваленной дымовой трубой. Я слышал от Мишки про это чудо техники, плотно сидящее в иле. И Люська тоже слышала. Мало того, по словам Козюлина, они часто бывали там подростками. Люська хорошо знала это место.

Однако я видел его впервые и теперь смотрел на него во все глаза. На корме сидели двое рыбаков — те самые, что достали меня до самых печенок. Они ловили удочками рыбу. Рядом, среди густой талины, спряталась лодка. Теперь мне стало понятно, почему палуба парохода показалась мне утром наклонной: судно давно затонуло.

— Охраняют, — сделал я вывод.

— Дать по башкам обоим — и на корм рыбам, — не терпелось дяде Вове.

В душе я с ним соглашался — не для того сюда шел, чтобы из бинокля разглядывать. Но идти к острову напролом было неосмотрительно. Оставалось одно — натравить на них дядю Вову.

Запустив мотор, мы обошли остров и причалили на противоположной стороне в зарослях талины. Топким илистым берегом я с трудом перебрался на сушу и двинулся среди зарослей поперек острова. Тем временем Орлов, вновь обогнув остров, подобрался вплотную к заводи и, бросив якорь вблизи парохода, стал регулировать двигатель. Он изо всех сил делал вид, что копается в моторе. К тому времени я уже пересек остров.

С парохода дяде Вове махали в четыре руки и кричали:

— Отвали, сволота! Всю рыбу, блядь, распугал!

— Чего?! — орал им в ответ дядя Вова, подставляя ладонь к уху.

— Проваливай!..

А тот и ухом не ведет: крутит себе ручку сектора газа — и не касайся.

Под звуки перебранки я перебрался на борт парохода по стволу вывернутой с корнем сосны и двинулся вдоль надстроек к заветному трюму. Казалось, еще немного, еще чуть-чуть, и Люська вновь предстанет передо мной. Только была бы она жива и здорова.

Для «рыбаков» на этот раз были припасены свинцовые пули. Кроме того, со мной был автономный сварочный аппарат — просто так, на всякий случай, поскольку я привык работать с металлом.

Я торопился не спеша, как учили в учебном батальоне внутренних войск. Однако с Люськой столкнулся вовсе не в трюме, как ожидал. Она оказалась почему-то в капитанской каюте над верхней палубой и смотрела на меня сверху — молча, не шевелясь. Словно кошка, готовая к прыжку. Только интуиция заставила меня обернуться и посмотреть кверху.

«…Озорница высшей категории, отставной казак! — рассказывала мне моя бабка про Люську, когда мы все вместе еще только жили в деревне, а дядя Вова был тогда нашим участковым. — Запрется в туалет и орет!»

Люська тем временем следила за мной, не отрываясь. Глаза непонятно круглились, как у змеи: дай волю — и вцепится ядовитым зубом.

Я прижал палец к губам; она кивнула в ответ, обернулась в сторону кормы и стала опускаться задом наперед, держась за корявые ржавые поручни с облупившейся краской. Шагнув навстречу, я поддержал ее за талию — впервые за все время, как знал ее.

Она не отняла мои руки, только посмотрела со странной усмешкой, точно собираясь спросить: «Ну, а дальше-то что?»

Потом отвернулась с грустью бесполезности на лице. Было странно все это видеть. Я ожидал ее видеть радостной.

— Уходим.

— Да, конечно, — вздохнула она. — Но ты позабыл — у меня ребенок.

Люська уперлась мне в грудь ладонью, и на миг вдруг почудился запах водки.

— Что с тобой сделали?

Не ответив, она шагнула в боковую дверь и оказалась возле детской коляски. Игорек мирно посапывал в тени помещения. На полу валялись консервные банки, пластиковые бутыли из-под пива, пустые бутылки из-под водки, а также изодранные пакеты — из-под сушеных кальмаров к пиву. И все это имело вид незавершенности: время еще не успело над ними как следует поработать — баночная сталь из-под рыбных консервов, порванная торопливым ножом, еще не потемнела, она даже не покрылась пылью. Скорее всего, это было местом трапезы охранников и самой Люськи.

— Они приставали к тебе? — снова спросил я, ловя ее взгляд.

— Что будем делать? — увернулась она от ответа.

— Будь здесь, — велел я. — Никуда не уходи…

Люська кивнула и отвернулась к коляске.

Беспрестанно крутя головой по всем направлениям, я двинулся на корму, пока не увидел обоих охранников. Орлов, исчерпав весь дар красноречия, теперь сидел напротив них в лодке и молча смотрел в воду. У Коротышки в руках было подобие «Маузера». И он его постоянно, словно бы невзначай, играючи, направлял дяде Вове в голову.

— Чё тебе надо, дед? Ну? — бормотал он. — Чё ты хочешь?

Длинный молчал. Оба они сидели ко мне спиной и, кроме дяди Вовы, никого знать не хотели. Длинный, впрочем, беспрестанно ерзал на месте, потом обернулся, блуждая взглядом по палубе. Затем встал в полный рост и пошел в мою сторону, однако, не доходя, вильнул поперек палубы в кормовую надстройку над трюмом, корча лицо, — и был таков.

Выйдя из-за укрытия — переговорной трубы размером с лошадь — я обнаружил на палубе резиновый шланг со стальным набалдашником. Подобрав его, я вильнул следом за Длинным.

Лампочка в потолке на этот раз не светила, и в помещении стоял полумрак, зато слышались сдавленные звуки: Длинный блевал, ухватившись обеими руками за стойку.

Каким-то образом в последний миг он почуял меня и замер. В следующую секунду его голова сама собой боднула стальную балку.

Справиться с полупьяным было делом секунды. Когда он придет в себя, то поймет, что лежит на полу, между рук у него все та же стальная стойка, а на запястьях собственный брючный ремень.

На лбу у охранника тем временем набухала, поднимаясь, обширная гематома. В карманах оказалась полупустая пачка сигарет, зажигалка и сотовый телефон, который тут же перекочевал ко мне в карман.

Веки у бандита меж тем стали вздрагивать. Он пришел в себя, и я заговорил с ним, удивляясь собственной наглости:

— Ты скончаешься, если предупредишь второго.

Длинный, неожиданно для себя ставший вдруг коротким, молчал.

— Зови второго. Скажи, что тебе плохо, — велел я, наставив ствол старинного пистолета ему в голову. Тот кивнул и слабым голосом, едва разевая рот, позвал подельника. Потом еще громче, потом еще раз, пока в стальном проеме не показалась приземистая фигура.

Я не стал наставлять на противника свой игрушечный пистолетик, чтобы тот бросил оружие. Просто с размаху, пропустив в помещение, съездил по спине тяжелым резиновым шлангом со стальным набалдашником. Жалеть негодяя не входило в мои планы.

Изогнувшись коромыслом в обратную сторону, короткий повалился на пол и замер с пеной на губах. Меня трясло. Казалось, этот двуногий испустил дух.

Однако вскоре тот начал дышать. Подхватив выпавший у него пистолет, я сунул его себе за пазуху. Потом уцепил Коротышку за руку, подтащил к дальней укосине, идущей по наклонной от потолка к полу, выдернул ремень из его брюк и привязал таким же манером — двойной петлей. И после этого успокоился: без посторонней помощи освободиться от подобных пут практически невозможно.

После этого я поднялся из трюма, забрал Люську с ребенком и с большим трудом, с уговорами, погрузил ее с кормы в шаткую лодку. И в этот момент заметил вдалеке белую точку — она росла на глазах, держа курс прямо на остров. Посмотрев в бинокль, я увидел Конькова — тот сидел за штурвалом. Лицо второго было отвернутым от ветра. Но вот он повернулся, и я узнал его.

Сбросив с себя куртку, я швырнул ее в лодку и велел Людмиле с ребенком лечь на дно.

— Ложись немедля! — кричал я, но та будто оглохла. Отец повалил ее, потом дернул тросик стартера, и мотор — как никогда! — послушно взревел.

— Пошли! — снова я крикнул, вынув пистолет Коротышки из-за пазухи. — Вперед! Без меня!..

Люська, распластавшись в лодке и цепляясь руками за борт, в страхе таращилась в мою сторону.

— Не сметь! — хрипел на нее дядя Вова, ругаясь в царя и еще в кого-то. Я оттолкнул их от полузатопленного борта и стал отступать от кормы вглубь судна, волоча за собой вдруг распустившиеся шланги сварочного аппарата. Баллоны были у меня на спине, в специальном ранце.

Лишь добравшись до помещения, с остатками угольной крошки на полу, я смотал шланги, закрепив их вокруг баллонов, снова надел аппарат на спину и ту вспомнил, что при посадке в лодку у Люськи мелькнул в сумке темный корпус мобильного телефона. Она могла связаться со мной, пока охранники удили рыбу на корме, однако она этого не сделала. Может быть, она не сделала этого лишь потому, что слишком много было поставлено на карту — жизнь ее крохотного сына и ее самой.

Глава 21

Лодка тем временем приближалась. Теперь было ясно, откуда у осла «ухи растут», и я решил, что позвонить прямо сейчас другу из глубокого детства — самый подходящий момент. Только бы тот услышал вызов при звуке мотора. Вынув мобильник, я набрал номер и, услышав знакомый голос среди постоянного шума, назвал товарища так, как когда-то очень давно:

— Петька-Петух на завалинке протух…

И спросил, откуда тот знает Шизика. Это был неожиданный вопрос.

Лодка внезапно остановилась, поскольку, вероятно, для разговора со мной мешал рокот мотора. Зато было слышно, как в лодку бьет упрямая волна.

— Кого, говоришь, Шизика? — Петька тянул время, собираясь с мыслями.

Я чувствовал, как он напрягся. Однако тут же он пришел в себя и стал беспощадно врать, что он не знает никакого Шизика, что ему в данный момент некогда — сейчас он торчит возле камер в РУВД. Как проклятый.

Это было еще одним свидетельством продажности.

Портативный аппарат давил мне спину. Тем временем катер приблизился, сбавил обороты и подошел, тихо урча, к корме. Близнец с Петькой перебрались на пароход, в удивлении озираясь по сторонам. И тут же, не найдя на месте охрану, двинулся к трюму.

— Сколько ты мне накинешь? — спрашивал Петя, шагая рядом с Коньковым.

— Не обижу, — уклончиво тот отвечал. — Ты же знаешь, что Паша продал свой коттедж. Осталось вещи оттуда забрать…

Близнец врал безбожно, потому что до продажи было как до Китая босиком, и мне почему-то вдруг стало жаль Петьку. Нашел на кого ставить в этой жизни.

Коньков с Обуховым вошли в трюм. Крохотная лампочка под потолком вспыхнула, и в ту же секунду за ними обоими бесшумно задвинулась дверь, а упругое пламя ацетиленовой горелки моментально принялось плавить стальной прутик, потому что снаружи на двери не было запорных устройств, а я не мог рисковать. Для меня было важным прихватить дверь сварочным швом хотя бы в одном месте, пока эти четверо не спохватились.

Когда они поняли, что с ними стряслось что-то ужасное, было уже поздно: дверь была надежно приварена в двух местах.

Изнутри послышался слабый голос: Длинный что-то лепетал в свое оправдание. Потом раздались выстрелы. Пули вминали толстую переборку, но металл, к счастью, выдерживал. Шизофреник по-бычьи ревел. Потом раздался еще один выстрел, и крики прекратились. Может быть, навсегда. Наверняка его успокоил Петя.

Я вернулся на корму, сел в катер. Без проблем запустил двигатель и пошел к берегу, отворачивая подальше от пляжа, и в безлюдном месте причалил. Потом оттолкнул лодку от берега. Слабым ветерком с суши ее тут же потянуло к фарватеру. А уже через полчаса, когда я поднялся над яром и оглянулся, в наступающих сумерках лодки уже не увидел. Темнело лишь целое море воды под названием: «Волжское водохранилище».

Громадное красное солнце на глазах пряталось за дальний невидимый берег. Стало быстро темнеть.

Орлов поджидал меня в своем «Жигуленке» возле парка. Он вышел ко мне на встречу и обнял. А потом поцеловал в щеку, как родного.

— Сынок, — бормотал он.

— Что с тобой, дядя Вова?

— Большое тебе спасибо. За все. А теперь поехали отсюда быстрее.

Мы прыгнули в машину, и та понесла нас в город, словно за нами гнались. По пути я рассказал Орлову обстоятельства происшедшего, что заварил в трюме обоих — и Петьку и Шизофреника. И двух других, привязанных к стойкам.

— Заварил, говоришь, — рассуждал дядя Вова. — Заварил — это хорошо. Пусть посидят пока, потому что без пищи человек может жить месяцами.

По пути мы заехали в магазин, купили бутылку водки и бутылку вина, потом повернули на улицу Оренбургскую, вышли из машины и поднялись на этаж к Люське. Игорек спал, лежа в детской кроватке, разбросав во сне ручки и ножки. Однако Людмила почему-то не хотела с нами разговаривать, словно именно мы были виновниками ее похищения.

— Это от пережитого, — говорил Орлов, окидывая взглядом жилище. — Но это пройдет, дочка, вот увидишь. Все изменится в этой жизни, и ты не ругай нас, не ругай меня, что мы с матерью развелись…

Отец осекся, поймав на себе долгий и пристальный взгляд дочери.

— Мы просто хотели, понимаешь, посидеть у тебя, поговорить, чтобы не повторилось, чтобы не допустить. Ты не ходи пока никуда, а я буду по магазинам…

— Никто вас не гонит, — перебила та без радости в голосе. — Сидите. — Но сказано это было так, как если бы нас уличили во лжи.

— Да нет уж. Мы поедем, дочка. Оставайся.

Орлов поднялся из кресла, метнул взгляд к потолку и направился к выходу. Я следовал за ним, держа в руках пакет, в котором тенькали стеклянные емкости. Когда прозвенел мой мобильник, я еще держался за ручку двери. Орлов обернулся ко мне с площадки и замер. Люська стояла в проеме двери, беззвучно разинув рот.

— Ты нужен пока что живой, Мосягин, — гундосил все тот же голос. — Ты меня понял? Иначе давно ты отправился бы ко всевышнему…

Я молчал, не зная, чем ответить на подобную наглость.

— С тебя с живого не слезут, — пугал стреляющий лыжник. — Запомнил?

У этой твари была возможность звонить, лежа на шконке, а его брат тем временем выполнял его поручения. И этот змеиный клубок действовал всем на нервы.

Людмила стояла рядом и слушала в оба уха.

— Ты узнала его? — спросил я, отключая телефон.

— Еще бы, — ответила та. — Он мне тоже звонил…

В глазах у нее блеснул непонятный огонь, почти пламя. Так блестят только молнии.

С телефоном в руках я развернулся и, не прощаясь, шагнул к лестничной клетке. Говорить с бывшей подругой не было никакого желания. Возможно, она мечтала, что на ее спасение броситься всё РУВД, а тут явились два попугая и всех распугали. Возможно, мы именно так и выглядели в ее глазах.

— Не говори ей ничего, — сказал дядя Вова, когда мы вошли в лифт. — Пусть ничего не знает: она баба, хоть мне и дочь. А эти на пароходе — пусть парятся, пока мы не придумаем, как с ними поступить.

— Возможно, там нет никого в живых, — напомнил я. — Там же стреляли, а потом все стихло.

— Думаешь, они порешили друг друга?

— Вряд ли. Зато теперь я понял, что Петя Обухов тёр нам уши.

— Это точно, — согласился дядя Вова. — Тёр. Да еще как.

Мы сели в машину и, виляя задворками, приехали к нашему дому. Мать давно ждала меня и стала тут же пилить, вспоминая про то, каким хорошим был я в детстве, как слушал ее. Спорить с родительницей не было смысла. Я был просто рад вновь увидеть ее — живой и невредимой.

О том, что пришлось пережить за один световой день, я молчал. Мы сели на кухне и распили с дядей Вовой сначала бутылку водки, а потом принялись за вино. Матушка к спиртному практически не притронулась. И так мы сидели бы, может, до самого утра — так хорошо мне было с Орловым.

Звук квартирного телефона опять заставил вздрогнуть, а кожа на затылке натянулась и расслабилась: снова звонили из преисподней.

— Можешь не радоваться, — говорил Паша, — меня все равно освободили, хотя у нас даже не было сотового телефона. Подогнали лодку и увезли с острова. Думаешь, только у тебя инструмент имеется? Ты слышишь? Не надо идти против меня… Завтра процесс по делу. Не подведи, маэстро…

— Что с Обуховым? В кого там стреляли?

Но телефон уже отключился.

— Боже, как это мне надоело! — не выдержал я. — Я ошибся, в лодке сидел убийца.

— Ты прав, сидя в тюрьме невозможно звонить, — согласился Орлов.

Я сидел за столом, обхватив голову руками. Эти двое всё рассчитали: попробуй, определи, кто в действительности находится на скамье подсудимых. У суда будет один выход: освобождение подсудимого из-под стражи до окончательного выяснения обстоятельств. И виноват в этом мой друг детства — Обухов Петр, с которым я служил на Кавказе…

Скоро суд. Совсем скоро. Осталось совсем ничего — лечь и снова проснуться.

Глава 22

Накануне мы договорились, что дядя Вова заедет за нами по очереди — сначала за Людмилой, потом за мной, и все вместе мы поедем на процесс. Особенность данного дела заключалась в том, что судом первой инстанции выступал областной суд — учреждение многоопытное и серьезное во всех отношениях. Мы с дядей Вовой всегда надеялись, что уж там-то обязательно справедливость восторжествует.

Впрочем, я не завидовал суду: разобраться в той паутине, что сплел Паша Коньков, было не так-то просто. Кроме того, я не был уверен до конца, кто же все-таки предстанет перед судом — действительный ли преступник или его брат-близнец, однако заявлять о своих подозрениях Вялову мы не стали, поскольку могло быть и так, что Петя Обухов просто улаживал встречи между мной и бандой. За это он и просил себе денег у Паши на сладкую жизнь. Утомленный бутылочным духом, он предал меня. А то, что я пока что был жив, объяснялось тем, что подсудимый надеялся на мои показания.

Тем самым, в связи с моей легализацией, идея анонимности стала бессмысленной: обо мне знали теперь все кому не лень, включая подсудимого, — и я решил выступить на суде напрямую. После суда моя судьба могла резко измениться, несмотря на службу в органах МВД. После суда меня могли просто грохнуть за ненадобностью, какие бы я показания ни давал.

«Интересно, — подумал я вновь, — можно ли связаться по сотовому телефону, сидя в стальном трюме. Если нельзя, то кто сообщил о паршивых узниках? Петя не мог — он сам сидел взаперти. Значит, кто-то другой. Этот кто-то сообщил Пашиным подручным, и в тот же день бандиты оказались на свободе. Кажется странным, что прокурор до сих пор думает, что Паша отнюдь не бандит…»

Все у меня переплелось в голове. Оставалось единственное, о чем я точно знал, — о том, что скоро отправлюсь на Кавказ.

Орлов остановился напротив нашего дома и просигналил, оставаясь в машине. Я быстро вышел из квартиры, спустился по лестнице и сел к нему. Люськи почему-то в ней не оказалось.

— А где Людмила? — спросил я.

— Сама, говорит, доберусь, — ответил Орлов, глядя в зеркало заднего вида и трогаясь с места. — С матерью решила поехать, потому что я им теперь как бельмо на глазу.

— А как Игорек? С кем они его оставили?

— Старуху какую-то наняли, — сквозь зубы выдавил дядя Вова.

Говорить на эту тему, вероятно, у него не было сил.

Мы выехали на улицу Димитрова и пошли в сторону Волжского моста. Орлов постоянно посматривал в зеркало заднего вида. Я тоже оглядывался, однако ничего подозрительного позади не заметил.

На улицу Железной Дивизии мы прибыли ровно в девять тридцать, с трудом припарковали машину на боковой улице среди иномарок и отправились в суд.

Серое здание советских времен встретило нас прохладой, несмотря на жару последних дней. На входе у нас проверили паспорта и повестки и пропустили внутрь. Люська с матерью, одетые в платья с короткими рукавами, жались друг к другу на просторных скамьях. Они не хотели нас замечать.

— Что я им сделал такого, Коля? — спрашивал у меня дядя Вова. — Неужели я им перешел дорогу?

Я слушал, глядя по сторонам и надеясь заметить подручных биатлониста.

— Игорьком занимался. Пока этим некогда было, — бормотал Орлов. — На улице с ним гулял…

На часах было ровно десять, но приглашать нас в зал заседаний никто и не думал. Лишь в одиннадцать часов из двери в коридор вышла какая-то девушка и объявила слабым голосом, чтобы участники процесса, а также свидетели заходили в зал судебных заседаний под номером один.

Мы вошли в просторное помещение с рядами желтых скамеек, трибуной для допросов, высокими судейскими креслами на возвышении и просторной стальной клеткой из кручёных квадратных прутьев для подсудимого, расположенной у стены. Возле клетки на своих местах уже сидели двое адвокатов.

Минут через десять пустое место обвинителя занял прокурор. Невысокий, круглый и многозначительный в своем темно-синем прокурорском мундире с двумя рядами позолоченных пуговиц. И почти сразу же после этого конвой ввел подсудимого через узкую боковую дверь; звякнула стальная дверца клетки; Конькова запустили внутрь, и тотчас дверца вновь захлопнулась.

— Встать! Суд идет! — прозвучал все тот же слабый голос, и девушка-секретарь встала со своего стола. Суд — мужчина и две женщины — торжественно прошествовал из боковой двери, остановился на возвышении, председательствующий произнес:

— Прошу садиться. Слушается дело по обвинению гражданина Конькова Павла…

И так далее. И тому подобное. Суд подробно перечислил анкетные данные подсудимого

— …в преступлении, предусмотренном пунктом «б» части второй статьи сто пятой, а также триста семнадцатой Уголовного кодекса Российской Федерации. Секретарь, доложите о явке в суд участников процесса и свидетелей.

— В суд доставлен под конвоем из следственного изолятора подсудимый Коньков Павел Леонидович, — доложила секретарь. — Прибыли по повесткам все участники процесса, за исключением Обухова, которому в установленном порядке была вручена повестка о явке.

— Хорошо, садитесь, секретарь, — велел председательствующий и стал опрашивать участников процесса о возможности начать слушание дела.

Против рассмотрения дела без потерпевшего Обухова никто не возражал, за исключением адвоката Вершинина. Защитник поднялся, припадая на хромую ногу, и заявил, что Обухов был участником задержания, является носителем важной информации, поскольку перед этим якобы делился с адвокатом своими воспоминаниями, которые идут вразрез с существом обвинения.

По словам адвоката, Пашу возили в лес и там избили, нанося удары ногами и руками в различные части тела. Били также по голове, отчего этот орган у Паши перестал соображать.

Адвокат Вершинин настаивал на явке Обухова, словно заранее зная, что тот явиться не может. Наверняка Петя лежал в трюме — в самом низу, возле килевой части, погруженный в воду и придавленный чем-нибудь тяжелым. Ведь были же выстрелы. И металл прогибался под пулями. И были чьи-то крики.

Наклонившись к одному, потом к другому судье, председатель что-то пошептал им на ухо, потом произнес:

— Совещаясь на месте, суд определил, что вопрос о явке одного из потерпевших будет решен в конце судебного слушания.

И процесс начался. Суд, узнав мнение участников, решил, что допрос необходимо начать с подсудимого. На этом настоял другой адвокат.

— Расскажите суду, подсудимый Коньков, что на самом деле случилось в ночь с десятого на одиннадцатое февраля текущего года. С пятницы на субботу…

— Как то есть текущего? — произнес Коньков. — Разве же может год у нас течь? Он же не река, товарищ судья.

— Называйте меня «Ваша честь», — поправил его председательствующий. — Либо называйте проще: «Гражданин судья».

— Я и называю, но причем здесь чья-то честь, — опять произнес Коньков, с любопытством оглядывая присутствующих. Судья моментально побагровел и моргал на него глазами.

— Я лишу вас слова, — произнес он торопливо.

— Ваша честь! — приподнялся на своем месте другой защитник. — У меня ходатайство. Прошу допросить специалиста, который разъяснит нам суть происходящего. Просто выслушайте человека и все.

— Кто он такой? Он здесь?

— Здесь, ваша честь. Мы пригласили его специально, он ждет в коридоре. Человек он занятой, поэтому прошу…

— Не возражаете? — произнес едва слышно председатель, оборачиваясь к коллегам, и тут же кивнул судебному приставу, стоящему у двери.

Пристав скрылся за дверью, потом вернулся с тем самым доктором, которого я видел по весне в психиатрическом диспансере. Я узнал престарелого эскулапа тотчас, как только тот вошел, хотя видел всего раз в жизни.

— Суд предупреждает вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения и отказ от дачи заключения, — бормотал судья. — Ясно вам?

Доктор мотнул головой в знак согласия.

— Распишитесь у секретаря… Назовите себя… Расскажите, что у вас есть такого, о чем суд должен знать до начала процесса.

— Вы судите невиновного, — кашлянул престарелый доктор. Голос у него заметно дрожал.

Судья снисходительно усмехнулся.

— Дело в том, что на скамье подсудимых не тот, кто на самом деле, возможно, совершил преступление, — продолжил старик. — Это не Павел Коньков. Это его брат Гоша. Георгий Коньков, которого я знаю очень давно как постоянного пациента больницы имени Карамзина. У больного татуировка в паху и на запястье правой руки — на момент преступления этот гражданин находился у нас на лечении и выписался лишь на следующий день. Как он оказался на скамье подсудимых, для меня остается тайной за семью печатями…

— Вот оно что… — Судья выкатил глаза, багровея. — Так-так… Вы утверждаете…

— Именно. Утверждаю.

Голос у доктора больше не дрожал.

— И где же наш подсудимый?

— Это не мое дело искать обвиняемых для следствия…

— Не спорю, но где же вы раньше то были? — перестал багроветь председатель. По лицу у него поползли теперь белые пятна.

— В Карамзинке… Извиняюсь, в больнице имени Карамзина. Вчера мне позвонили и просили явиться, чтобы не случилось беды. Ведь что, на мой взгляд, самое несправедливое в жизни? Это когда безвинного судят, приписывая ему все тяжкие грехи, которых тот не совершал.

— И вы его выписали из стационара здоровым? — спросил судья.

— В состоянии стойкой ремиссии, — ответил доктор. — Это всего лишь ежегодная плановая госпитализация. Для профилактики рецидивов, так сказать.

Секретарь торопливо записывала показания доктора. Народ в зале, вся многочисленная родня пятерых потерпевших, недовольно гудела.

— Прошу соблюдать тишину! — воскликнул председатель, косясь в сторону подсудимого. Казалось, он собирался разглядеть, действительно ли у того татуировка на запястье.

Я тоже смотрел в ту же сторону, и витые черные решетки, плавились у меня на глазах, прыгая в жутком огне. На скамье подсудимых сидел другой человек. Не Паша. У этого был другой голос и совершенно иная мимика.

— Суд объявляет перерыв судебного заседания! — объявил председательствующий. Поднялся первым и увел за собой гуськом остальных судей.

Следом удалились прокурор и адвокаты. Минут через пять к конвою подошла секретарь, что-то сказала старшему, и мнимого подсудимого тоже увели. В ту же секунду в зале поднялась ругань: Пашина родня обвиняла оставшихся в живых потерпевших. Всех подряд. Включая того мужика, что остался с одним яичком вместо двух и травмированным членом.

— Идите на улицу и там орите! — унимали их судебные приставы.

Только часа через два адвокаты и прокурор вновь появились в зале, а следом за ними вошел и суд, утвердился за просторным столом возле кресел, и председательствующий объявил о том, что суд удаляется в совещательную комнату для вынесения определения. О чем будет это определение, оставалось догадываться.

В совещательной комнате судьи находились на удивление мало. Вышли минут через пять, и другой судья, одна из женщин, стала читать с листа, не глядя в зал. Согласно определению суда уголовное дело направлялось прокурору области для производства дополнительного расследования и розыска обвиняемого. Гражданин Коньков Георгий Леонидович из-под стражи освобождался в зале суда…

Счастливая родня Коньковых, а также их многочисленные друзья от радости хлопали в ладони.

Председатель опять багровел: Фемиде поставили подножку, и профессиональный юрист ничего не мог с этим поделать. Не его дело ловить настоящих бандитов. Татуировка, видите ли, в паху. И на запястье. И все это не сходится с арестантским делом, заведенным на Пашу в тюрьме. Дело арестованного срочно доставили в кабинет к судьям, те изучили его и поняли, что нет большей выгоды, чем отпустить невиновного с миром, пока тот сгоряча не наложил на себя руки.

Мы вышли с дядей Вовой на улицу. Люська стояла возле входа и кого-то искала глазами. Она кого-то хотела увидеть, но только не нас, потому что сразу же отвернулась и пошла ступеньками вниз, к широкому тротуару с вечно зелеными елями вдоль дороги. Потом повернула к матери, подхватила под руку и зашагала к остановке.

Асфальт потел у меня под ногами.

Люську ничуть не расстроило происшедшее. Мало того, меж губ у нее мелькнули в улыбке зубы.

— Что с ней? — удивился я.

— Сам не пойму, — говорил дядя Вова. — Не пойму я и все. Может, от нервов, когда долго ждешь и под конец понимаешь, что ждал не того.

Мы постояли минут десять, глядя, как счастливого Гошу родня уводит к машине. Потерпевшие, к числу которых был причислен и я, не стесняясь, громко поминали всех на свете скотов.

Потом все разошлись, оставив на крыльце ворох окурков.

Глава 23

Не каждый день приходится видеть, как подсудимого освобождают из-под стражи в зале суда. Больше всех, конечно, страдала Вера Ивановна, навсегда потерявшая сына.

— Никто мне его теперь не вернет, — говорила она, сморкаясь. — Ни бог, ни царь и не герой… Нет сына. И никто за него не ответит.

— Ответит, — обещал я, горячась и ловя себя на мысли, что сам хожу по лезвию ножа.

Однако после этого прошло целых две недели, а я все еже был жив и здоров, и даже окна в квартире были у нас целыми. Паша Коньков словно позабыл номер моего сотового телефона. Бандит ушел в тину и, вероятно, теперь вовсю наслаждался свободой.

— Может, он боится тебя, — рассуждал дядя Вова, сидя у нас допоздна. — Ты же теперь в милиции служишь. Тоже ведь можешь, при случае, загнуть ему в рыло. Не так ли, Анна Степановна?

Но мать молчала. Ей визиты Орлова начинали надоедать, хотя и знали они друг друга тоже очень давно, когда все мы еще жили в пригороде.

На Кавказ меня так и не отправили, вспомнив, что я еще не прошел милицейскую подготовку и не принял присягу сотрудника ОВД. Так что в последнее время я упражнялся в учебном центре на Опытном поле, где ученые-селекционеры раньше выращивали картошку. Теперь здесь располагалась просторная милицейская учебная база, включающая тир, просторный спортивный зал, учебные классы и общежитие. А потом и настал тот день, когда закончилось обучение. Нас привезли в управление внутренних дел, построили в коридоре возле флага. В торжественной обстановке мы приняли здесь присягу.

«Поступая на службу в органы внутренних дел, клянусь…»

Без этого не могло быть службы. Ни армейской, ни флотской, ни милицейской…

Я стоял в строю, а напротив нас собралась целая куча стариков-ветеранов, среди которых оказался и дядя Вова — совсем еще молодой по сравнению с остальными дедами. Старики поздравляли нас с поступлением на службу, вручали цветы, хотя мы их пока что не заслужили. Генерал тоже поздравлял, вручая каждому личный номер сотрудника.

Мероприятие проходило в первой половине дня, так что вторая его часть осталась у меня полностью свободной. И мы с Орловым решили посидеть у нас дома. Сели в маршрутку и отправились к себе в Заволжский район. Купили возле дома бутылку шампанского и бутылку водки. Нам никто не мешал это сделать — посидеть и отметить: маманя была на работе, а Надя Козюлина так и не переехала к нам, хотя и собиралась до этого.

— За тебя, — сказал дядя Вова, поднимая свой стакан.

— За нас, — поправил я ветерана.

Мы чокнулись и выпили.

— Но только ты до конца оставайся в органах, — учил Владимир Сергеевич, — чтобы ни шагу назад, потому что знаешь, как бывает: придут, хлебнут для начала, а потом назад — не по ним служба. Так что если уж пошел, то до конца. Ты меня понял?

Кивок моей головы оказался для него недостаточным, и тот вновь переспрашивал:

— Ты понял меня, Николай?

— Естественно, — выдавил я из себя.

— Так-то вот. Не забывай…

Он был в курсе проблемы, что привела меня в милицию. И знал, что на службу меня сосватал следователь Вялов, решивший убить сразу нескольких зайцев: и деньги сэкономить, и сотрудника приобрести, и жизнь свидетеля сохранить. Хитер оказался Вялов, хотя и немножко наивный, поскольку все эти планы оказались шиты белыми нитками.

— Одно меня смущает, — переживал дядя Вова, — куда Петя наш делся.

— Действительно, — соглашался я.

Дело в том, что сразу после суда, поняв, что главный герой оказался на свободе, мы решили с Орловым вновь побывать на острове. На той же дюралевой лодке, взятой на прокат у знакомого старика, мы добрались до острова, причалили к берегу, поднялись на борт поваленным деревом и принялись осматривать судно.

Сварочные швы на двери оказались разрезанными. С фонарями в руках мы опустились в трюм, но там оказалось пусто. В килевой части сквозь толщу стоялой воды виднелся обычный стальной набор днища с поперечными и продольными балками, покрытыми слоем ила. У самой кормы, правда, показалось что-то подозрительное. Но это оказалась чья-то затонувшая старая фуфайка. Изделие оказалось настолько старым, что распалось на части, когда дядя Вова подцепил его со дна обломком удилища.

Я вынул сотовый телефон и посмотрел на дисплей: аппарат находился в состоянии поиска сети. И сколько бы я ни манипулировал кнопками, двигаясь по замкнутому пространству, связь из трюма не устанавливалась. Это свидетельствовало лишь об одном: ни Паша, ни его подручные не могли сообщить о себе, оставаясь в трюме. О них позаботился кто-то другой.

— Самих бы не заварили здесь, — хмуро заметил дядя Вова.

И мы торопливо вернулись к выходу и стали осматривать дверь. В тяжелой переборке отчетливо виднелись вмятины от нескольких пуль.

— Не смогли пули пробить. Не смогли, — бормотал дядя Вова, а потом вдруг воскликнул: — А это что у нас?! Взгляни-ка сюда!

Я приблизился к Орлову, присел рядом с ним и стал рассматривать пол: на ржавой поверхности расплылось овальной формы пятно, невидимое со стороны. Наверняка это была чья-то засохшая кровь. Кровь была, а трупа не было.

— Выходит, его спрятали в другом месте, либо он жив до сих пор и прячется, — рассуждал Орлов.

Оба мы думали об одном и том же человеке — о Петьке Обухове. Его это кровь сохла на ржавом стальном полу, потому что именно он прогуливал на работе, и как раз его разыскивал следователь Вялов, вновь принявший к своему производству сразу два уголовных дела — по обвинению Паши Конькова и дело по факту подмены обвиняемого на его брата. Но старшина милиции Обухов словно бы в воду канул.

Разумеется, официально его пока что не обвиняли, что именно он заменил здорового на психически ненормального, однако обвинение было лишь вопросом времени. Ему вменили бы это в вину, а потом усадили бы на скамью подсудимых: сказать в свое оправдание Петька вряд ли что смог бы.

Осмотр парохода ничего не дал: вопросов стало еще больше. С другой стороны, обнаружь мы в трюме чей-нибудь труп, вряд ли нам стало бы легче.

— Потому он и прячется, этот Паша-Биатлонист, — рассуждал дядя Вова, косясь на бутылку шампанского. — И Петя наш прячется. Именно так и надо считать, пока не обнаружен покойник. Чуешь, о чем я говорю? У нас их теперь двое. Но роли у нас теперь поменялись, потому что, как ни крути, не удалось Паше выйти сухим из воды, а ты у нас теперь полноценный мент — на тебя он ставил из наивности, полагая, что дашь для него приемлемые показания, представишь его жертвой милицейского произвола. Тебя обрабатывали на будущее, а сведения этот гад черпал у Обухова.

— У него, — соглашался я.

— Так что выпьем, старший сержант, за настоящую дружбу. Выпьем?

Мы снова подняли рюмки и чокнулись, а потом закусили.

— Не надо строить иллюзий, — говорил Орлов. — Надо смотреть на мир простыми глазами. Мир прост, как божья коровка. Встречал такую букашку на огородах?

Разговор приобретал назойливые черты, и я больше молчал, чем говорил, блуждая в воспоминаниях и прыгая с пятого на десятое. И не заметил, как возвратилась мать. Она вошла на кухню, поставила сумку с продуктами возле холодильника.

— А мы тут сидим, диплом обмываем, — сморозил дядя Вова.

— Какой еще диплом? — уставилась на него мать. — Он же его обмывал.

— Присяга у него сегодня. Милицейскую подготовку закончил…

— Понятно, — вздохнула мать, садясь рядом. — Тогда наливайте и мне. Что сидите! Где мое шампанское?!

— Один момент, мать, — произнес дядя Вова. И тут же извинился: — Виноват, Анна Степановна! — Он ухватился рукой за бутыль и стал ее распечатывать и, само собой, в состоянии непонятного возбуждения пустил обильную струю прямо на стол и стал вновь извиняться, краснея от собственной неловкости.

— Простите меня, если можете. Я всех вас люблю до краев, просто до невозможности.

Трясущейся рукой он наполнил бокалы, поднялся и произнес:

— Прошу у вас прощения, дорогие мои, любимые люди. Я рад, что вы у меня теперь есть, и я пью за ваше здоровье.

— Это он выпивши, потому и городит, — шептала мать. — Он же теперь один…

Но Орлов услышал и стал возражать, что не один, что мир полон хорошими людьми, от которых мир становится еще добрее, что надо их только найти и самому не сдаваться.

— На бога надейся, но сам не плошай, — шептала мать…

Глава 24

И вот он настал тот день, когда всех нас опять собрали в областном УВД. Стоим во дворе, грызем каленые семечки. И молчим: давно все уж сказано. Мужики, у кого пришли родственники, жмутся к своим семействам. Надежда не пришла меня провожать. Никто не пришел, потому что о дне отправления толком никто не знал. Стоим с Костей Блоцким, оперативным уполномоченным из нашего РУВД. Костя тоже один. Нет у него больше жены, хотя и была до этого — до первой его поездки на Кавказ. Костя тогда вернулся полный надежд на улучшение семейных отношений, но дома застал лишь пустые стены и записку на столе:

«Извини, но жить с таким пеньком и надеяться на лучшие времена — увы, больше не могу.

Твоя бывшая жена Валентина.

P. S. Не ищи меня! Это напрасный труд!»

Костя рассказывал об этом без эмоций, словно не его бросили, и не ждал от меня оценки случившегося.

Шум на воротах заставил меня обернуться: матушка, дядя Безменов Василий Степанович и Надя торопились от ворот, во все глаза рассматривая толпу. Следом за ними торопился Орлов дядя Вова.

— Где ты, Коля! — звенел высокий материн голос. — Коля!.. Коля!

— Николай! — по-бычьи ревел дядя.

— Здесь, — ответил я, двинувшись им навстречу. — Не кричите…

Надя с разгону бросилась мне на шею, и там сразу же стало сыро от слез.

— Как же ты мог не сказать, — звенела мать. — Хорошо, что Василий Степаныч почуял неладное: позвонил, а тебя отправляют. Разве так можно? Разве так делают?

— Не хотел тревожить…

Надя шептала на ухо, что любит, что будет ждать, что будет писать. Будет писать обычные письма, потому что не любит посылать электронные, которые, как она заявила, не выражают никаких чувств.

— Не пойму я тебя, — говорила она, — почему ты хотел уехать, не попрощавшись.

Она не знала, о чем спрашивала. В прощаниях всегда есть что-то от траура…

— Береги себя, — учил Орлов. — Не высовывайся…

— Прячься в земле, — подсказывал дядя Вася.

— Ты будешь ждать нашей встречи? — спрашивала Надежда. — Скажи, будешь?

Я тряс в ответ головой. Рядом с Костей стояла теперь пожилая чета — вероятно, отец с матерью. Или бабушка с дедушкой.

Мать встрепенулась, обхватила и поцеловала меня в лоб. Потом торопливо положила мне в руку платочек и крепко сжала пальцы:

— Иконку забыл, Коля. Возьми. И храни при себе постоянно, как тогда, в первый раз. Благослови тебя, господи… благослови и спаси.

Она снова плакала, как в первый раз, провожая на железнодорожном вокзале.

Вчера, с трудом дождавшись ночи, я лег в постель, собираясь сразу заснуть: утро, казалось, сулило решение всех проблем, однако, как ни крутился, уснуть не мог. Новая должность оказалась непростой — голова шла кругом от бумажного потока, который свалился на меня в течение нескольких дней, хотя это были не уголовные дела, а всего лишь отказные материалы. По ним следовало вынести постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, составить опись документов, подшить, сдать в архив и заполнить статистические карточки. Кроме того, надлежало ответить заявителю в письменном виде. Начальство знало, что я у них человек временный, потому и не поручало уголовных дел.

— Сегодня ты здесь — завтра на Кавказе, — хмурился начальник следствия.

При этом я оставался в прежнем своем звании, присвоенном на действительной службе. Первичное офицерское звание, лейтенанта милиции, говорили, должен был присвоить министр. И то не сразу, а месяца через два-три.

За окнами ночью гулял ветер, с шумом мотались деревья, чудился детский плач. Но это кричала кошка, ветер не действовал на этих тварей. Потом я уснул и едва не проспал: будильник сотового с трудом меня разбудил.

Вскочив, я метнулся в ванную комнату, затем на кухню. Казалось, за этими телодвижениями придет решение перезревших проблем — дополнительного опроса заявителей, очевидцев, чтобы со спокойным сердцем подшить очередную пачку «отказных» и сдать в архив. На работу я приходил к девяти часам, так что матушки уже не было дома. Возвращался домой теперь я очень поздно.

Я прибыл в РУВД. А через два часа нас уже построили во дворе областного УВД, позволив перед этим забрать из дома необходимые вещи. Нас долго томили в строю; говорили: вот-вот подъедет сам генерал, хотя его машина давно вернулась во двор. Перед строем с важностью истукана расхаживал все тот же молочно-седой полковник, принявший меня на работу.

Круглолицый генерал наконец выкатился из задней двери — в высокой фуражке, с желтой «капустой» над козырьком. И Надя с трудом отлепилась от меня.

Седой кадровик подал команду, шагнул навстречу красно-лампасному генералу и доложил, что сборный отряд, состоящий из сотрудников различных подразделений, для отправки к месту дальнейшего несения службы построен.

Генерал поздоровался, взяв руку под козырек, сморщил лицо, услышав нестройный ответ, и лично приступил к осмотру, командуя:

— Первая шеренга! Шаг вперед — марш! Крру-гом!

Он вошел в образовавшийся коридор и стал оглядывать снаряжение. Остановился напротив, у противоположной шеренги, и поправил ремень автомата на плече у какого-то тощего капитана.

— Едешь опять? — спросил тихо.

— Так точно! — ответил тот, улыбаясь корявым лицом. — Без меня там никак…

— Успеха, — произнес генерал, пожал корявому руку и снова шагнул вдоль шеренги, уже не останавливаясь. Полковник-кадровик следовал за ним, отставая на полшага, а в затылок полковнику неотступно следовал заместитель начальника штаба Лихунский, назначенный в качестве нашего руководителя на время командировки.

Потом нам позволили разойтись и проститься с родными.

И вот мы уже за городом. В автобусах сонно и душно. Крупные вещи остались в грузовиках. И только у Лихунского — он сидел спереди — лежал на сиденье сбоку внушительный ящик зеленого цвета с металлическими углами. Лихунский глаз с него не спускал, ожидая посадки. Зато один из пассажиров, низенький прапорщик по фамилии Ильин, остался без места, как по заказу, и был вынужден сесть прямо на пол — у средней двери, опустив ноги на ступени и подстелив под себя газету.

— Зато мне здесь свободно, — говорил он, улыбаясь.

— Иди сюда, — тихо позвал корявый капитан. И снова повторил, повышая голос и вставая с места.

— Да ладно тебе, командир! Не в первый раз! — отмахнулся прапорщик. Однако поднялся.

Капитан, дождавшись, когда прапорщик займет его место, развернулся и, шагая среди наваленных сумок и рюкзаков, подошел к Лихунскому и, ни слова не говоря, подхватил угластый ящик и с разворота швырнул плашмя на пустую площадку у первой двери.

— Что ты себе позволяешь! — Лихунский щупал пустое пространство рядом с собой. — Какое имеешь право?! В нём штабные документы!

— А вот мы сейчас посмотрим! — угрожающе произнес капитан. — Может, ты в нем взрывчатку везешь, чтобы нас же потом… Может, в нем гексоген! Имеем мы право знать или нет?!

— Вот именно! — хором ответили сзади. — Имеем право!..

Капитан наклонился и приподнял ящик за угол.

— Тяжелый, зараза, — произнес он, кося глазами в лицо Лихунского.

— Не трогай, — угрожающе произнес Лихунский. Его чистое бледное лицо стало еще бледнее, а нос обострился.

— Ключ, — произнес капитан, протягивая руку.

— Я этого так не оставлю — ты будешь уволен! — прошипел Лихунский. Майорские погоны у него на плечах тонко вздрагивали.

— Жду ваш ключ, если не хотите, чтобы мы попросили монтировку у водителя, — повторил капитан, понизив голос.

Лихунский вынул из нагрудного кармана крохотный ключик и, не выпуская его из руки, стал выбираться от окна, ерзая на сиденье. Его словно бы там удерживало мощным магнитом.

Наконец он выбрался, подошел к ящику, нагнулся, щелкнул обоими замками и поднял крышку: аккуратными рядами, вперемешку с продолговатыми водочными и коньячными бутылками, внутри лежала копченая колбаса; бутылка, затем колбаса, затем снова бутылка и снова сервелат — тот самый, что долго не портится.

— А говорил, что у него там штабные документы, — напомнил кто-то.

— Короче, запасся! — произнес капитан и позвал к себе прапорщика Ильина.

— Иди, говорю, сюда. Вещи хватай и сюда. И мои не забудь. — И к штабисту: — Первый раз едете, товарищ майор? Оно и видно… Ступайте на мое место.

И вдоль автобуса, обернувшись:

— Пропустите майора!

Омоновцы недовольно шевельнулись, убирая с прохода кто ногу, кто сумку.

— Иди ко мне, Борис, — снова позвал капитан прапорщика.

Прапорщик поднялся, уступая место Лихунскому, и двинулся вперед. Справедливость восторжествовала.

— Сидит один себе, и ума ему нет, — произнес кто-то позади у Лихунского.

Тот поспешно обернулся, однако увидел лишь множество глаз, смотрящих в упор, с вызовом, и тут же понял, что напролом против этого общества не попрешь — с умом разве что, исподтишка как-нибудь… И еще подумал, что набрали на этот раз какую-то свору — два взвода ОМОНа, взвод Заволжского батальона, несколько оперативных работников, двое саперов, кинолог с собакой, пресс-секретарь УВД с видеокамерой и даже следователь.

Получилась, по его мнению, не команда, а смесь бульдога с носорогом. Подумал, словно сам бывал не раз в подобных командировках.

Пока мы ехали в сторону Самары, мой сотовый почти постоянно пищал: Надежда интересовалась то тем, то этим: взял ли денег с собой, припас ли сухарей — короче, всем подряд, что только придет в голову.

Наденька! Надежда! Никогда я не думал, что эта субстанция станет мне вдруг интересна. Волосы у нее теперь темно-русые, щеки круглые, а глаза зеленые — в них можно утонуть. И еще красивые полные губы над круглым подбородком. Они по-прежнему кривились в усмешке, как и раньше, в тринадцать лет, однако теперь мне все виделось по-другому. Ее лицо постоянно теперь стояло передо мной в окружении волнистых волос.

Добравшись до Самары и обойдя ее стороной, мы расположились на обед, собираясь закусить кто чем может. И уже полезли за продуктами, как снова раздался вопль корявого капитана:

— Не сметь закусывать! Отдыхайте пока! Все слышали?!

В губах у Лихунского шевельнулась ухмылка.

— Боря, где у нас тренога, котел? — спрашивал капитан.

— На месте, командир, — отвечал Боря Ильин. — Даже дрова.

— Тогда разводи…

Минут через сорок в зеленых котелках у нас уже были щи. И мы хлебали их, наслаждаясь горячим варевом и вкусным хлебом из запасов. Капитана звали Евгений Иванович. Фамилия у него была тоже простая — Платов.

Прапорщик Борис оказался замечательным поваром.

— Он у нас постоянно варит, — говорил один сержант. — Как поедет, так и варит. И никогда не спорит. Ему поваром быть бы…

Майор Лихунский, несмотря на уговоры, от щей отказался. Открыл свой ящик, достал палку сервелата, отрезал кусок и, сидя в траве, стал жевать тугое, как посох, солоноватое мясо. Должность координатора от УВД ему явно не нравилась. У омоновца Платова и то, казалось, было больше власти, чем у майора Лихунского.

Таким образом, с остановками на обед, ужин и завтрак, мы прибыли на место в течение двух суток. Три водителя беспрестанно менялись во время движения, особенно ночью. Все трое были аттестованными сотрудниками милиции.

— Чаще меняйтесь, ребята, — беспрестанно напоминал капитан Платов. Иногда он брал в руки рацию, выходил на связь с колонной и останавливал движение, чтобы сменить усталых водителей.

Лихунский молча наблюдал за происходящим, не мешая капитану. А под конец, перед самым прибытием, его скрутило: майор лежал пластом на заднем сиденье, трясясь на неровностях дороги, и вслух молил бога, чтобы доехать живым.

— В животе ноет, — жаловался он. — В глазах рябит…

К нему вызвали врача — худощёкого старшего лейтенанта в пятнистой одежде, ехавшего на медицинском «уазике». Тот ощупал больного, заглянул к нему в рот, прослушал грудь и велел выпить таблетку левомицетина. Но майор отказался.

— Могу предложить носилки, — продолжал терапевт. — За вами следует наблюдать.

— Носилки майору, — скомандовал Платов.

Два сержанта, стуча ботинками, отправились к «уазику». И вскоре носилки уже лежали вдоль заднего сиденья, а майора Лихунского укладывали на них, взяв за плечи и ноги.

— Я сам, — говорил тот надтреснутым голосом.

Его не слушали. Опустили на клеенчатое основание, взялись спереди и сзади и потащили. Ногами вперед. Потом развернулись внизу и понесли все же вперед головой.

— Жалко подлеца — человек все-таки, — произнес Платов, но провожать носилки не стал. Следом за носилками отправилась личная вещь «командора» — зеленый штабной ящик.

«Что меня ждет впереди — одному богу известно, — думалось мне беспрестанно. — Однажды он уже вывел меня из пекла. Интересно, как он обойдется со мной на этот раз?»

Крохотный образ лежал у меня в нагрудном кармане, в материнском платочке, и я ни разу на него не взглянул. Казалось, если я разверну платок, то исчезнет тепло, идущее от платка.

Глава 25

Тепло от платка осталось, зато пропали остатки разума у нашего координатора. По прибытии на место, Лихунский выбрался из санитарного микроавтобуса, и здесь у штабиста возник административный зуд. Он велел всем построиться и стал зачитывать сообщения, поступившие на его сотовый телефон.

— Приказом начальника УВД! — громко и с расстановкой декламировал он. — Присвоить очередное специальное звание «подполковник милиции» — майору Лихунскому Борису Анатольевичу.

Вероятно, он ждал, что ему станут хлопать благодарные подчиненные, однако сообщение не вызвало энтузиазма — было лишь слышно как в отдалении громко орет ворона и шуршат колеса на шоссе в отдалении.

— Так что попрошу, — продолжил майор, — отныне называть меня подполковником.

Пресс-секретарь неотступно следовал за ним и снимал его на камеру. Вероятно, у ведомственного журналиста уже зрел сюжет статьи: «Награда нашла своего героя».

— Второе! Довожу до вашего сведения, что мы прибыли на место! И нам предстоит сегодня же приступить к патрулированию местности, прилегающей к пункту нашего сосредоточения! Таково указание объединенного командования, и я попросил бы…

— На месте разберемся — перебил его капитан Платов. — Нам еще надо определиться с ночлегом, выставить посты.

Лихунский смерил Платова взглядом, словно собираясь сшить для него костюм.

— Поэтому я попросил бы, чтобы меня не перебивали! — повысил он голос. — Вас сюда никто не звал, ехали добровольно, потому что военнослужащий обязан…

— Мы не военнослужащие, — поправил его Платов. — Мы всего лишь на спецучёте, и если прибыли сюда, то по зову сердца.

— Добровольно-обязанные! Добровольно-повязанные! Не надо мне этого вот! — воскликнул Лихунский, тряся полными губами.

— Коньяку выпил с радости, а нам не налил, подлец! — произнес кто-то громко у меня позади.

Лихунский словно не слышал. Двинулся вдоль строя, продолжая все ту же тему — относительно долга перед отечеством и еще перед кем-то.

— Уходим отсюда, пока не стемнело, — не выдержал Платов. — Быстро…

— У нас еще есть время… Тот отряд, который мы должны заменить, еще собирается только! — перебил его Лихунский.

Пресс-секретарь, опустив камеру, стоял сбоку от Лихунского с безучастным лицом. Шеф покосился в его сторону, и тот вдруг тоже заговорил. Просто поддакивал, как попугай.

— Стоим как на ладони, — вновь произнес капитан, оглядываясь по сторонам. — Уходим — слышь, ты?!

Платов знал, о чем говорил. Об этом напоминало его лицо, словно избитое молью. Попав под обстрел, он горел в танке еще в первую компанию. Об этом все теперь знали в нашем объединенном отряде, насчитывающем не более роты.

— Веди, — тихо велел капитан, и в голосе у него теперь звенел металл. — Куда нам теперь двигаться?!

— На дороге написано! — ощерился Лихунский, — Мы в цивилизованной стране, и здесь все знаки на дороге… Войдем в крепость и там переночуем. А завтра выйдем в патруль.

Далось дураку командовать. Он не знал, о чем говорил и не хотел понимать, что разрозненную группу без труда перебьют.

Я стоял и думал о родных местах, где осторожно и старательно поют по ночам соловьи — интересно, водится ли в здешних местах эта невзрачная на вид птичка. Потом неожиданно вспомнил, что в руках у Господа, изображенного на иконке, — развернутая книга, на которой написано: «Заповедь новую даю вам — да любите друг друга…» — и удивился: кого любить? Может, этих, что ходят теперь перед строем? Или тех, которые давно позабыли, из-за чего здесь всё началось?

После долгих препирательств, заметив, как вдалеке остановились, а потом сорвались и пошли в разные стороны две легковых машины, Лихунский все же повел колонну к какому-то селу. Вдоль обочины накренился бетонный столб, на нем зиял в свете фар обрывок железа со словом «станица». Это было все, что осталось от дорожного знака.

В сумерках мы вошли в это безлюдное селение, название которого Лихунский либо не знал, либо скрывал от нас. Добрались до школы, в темноте похожей на крепость, и здесь остановились. Над крыльцом зиял темный вход в помещение. Без двери и косяков…

— Вода здесь имеется хотя бы? — спрашивал капитан Платов, освещая стены крохотным фонариком. — Что вообще здесь есть?

— Сами определитесь, Евгений Иванович! В рабочем порядке… не мне вас учить, — отвечал координатор. — Главное — стены! Ты посмотри, какая здесь толщина, пушкой не прошибешь…

— Они что тут — скотину держали перед нами? Где подразделение, которое здесь стояло? Снялось, говоришь?

— Откуда мне знать, — окрысился Лихунский. — Должно быть, ушли. Не дождались…

В здании пахло мышами, тянуло запахом подвала, а под ногами хрустели осколки стекла и битой посуды.

— Селение рядом, в низине, почти что под вами… — продолжал Лихунский. — Так что располагайтесь, а я поехал — некогда мне. Между прочим, будешь за старшего.

— Не понял, — обернулся к нему капитан. — Ты нас бросаешь? Где вода?! Где запасы, которые нам обещали?!

Лихунский уже уходил. Обернулся на ходу, остановился.

— Кто обещал? Я обещал? Вот и спрашивай с того, кто обещала! В штабе я! Держи связь — и чтобы без самовольства! Ясно?!

Вдвоем они вышли на крыльцо. Лихунский прыгнул в санитарный «уазик» и вместе с доктором отбыл в неизвестном направлении. Капитан тотчас возвратился и приказал выставить четыре поста по углам здания. Остальным было велено спать, но как это сделать, капитан сам не знал. Он молча плюнул и полез за сигаретами.

— Приплыли, командир? — спросил прапорщик Ильин.

— Кажись, — ответил тот, садясь на вещмешок и протягивая ноги.

Безостановочная езда в течение двух суток всех выбила из колеи. Народ валился с ног.

— Наденьте бушлаты, — напомнил капитан. — И к окнам не подходить. Отбой.

Подошвами ботинок я очистил от битого стекла под собой пространство, положил на пол рюкзак и прилег рядом с ним, опустив на него голову. Надо было выспаться, потому что под утро мне выпало заступать в наряд.

— Ускакал наш кудесник, — бормотал прапорщик Ильин. — Понятное дело — ему здесь не нравится, без комфорта. А ведь присягу принимал тоже…

— В одной упряжке, но каждый своим путем, — сказал из темноты Костя Блоцкий.

— Спите! — буркнул Платов. — И с оружием осторожней, с патронами…

В нужное время будильник сотового телефона разбудил меня. Я встал, отряхнул одежду. В полумраке виднелись силуэты людей, лежащих вдоль стен на полу.

Спустившись с крыльца, я подошел к противоположному углу здания и сменил омоновца. Тот сидел в кустах, среди листьев, и был совершенно не виден. Остальные посты находились в отдалении. Вероятно, их тоже меняли сейчас.

Человек в пятнистой одежде ушел отдыхать, а я прилег на его место. Попав на Кавказ молодым солдатом, я никогда не думал, что по своей воле вновь попаду в эти места. Теперь я понимал, что попал в ту же лужу.

«Человек — хищник, — лезли в голову банальные мысли. — Человек — самый жестокий из всех остальных, потому что убивает себе подобных. Ему не нужен в живых такой, как я, лежащий в кустах или сточной канаве… Совершенно не нужен. Уничтожить меня — вот задача другого хищника, имя которому — враг. Для него я просто помеха. Досадное недоразумение. Осенняя муха, которую прихлопнуть за счастье…»

«Но я не муха!!! И лежу здесь не для того, чтобы меня размазали. Я молю бога о прощении грехов, которых не совершал… Я не муха!..»

Светало. Рядом, метрах в полста от кустов, в которых я сидел, виднелась стена еще какого-то здания.

Поднявшись, я пробрался среди кустов и остановился в изумлении: передо мной была старая кирпичная церковь.

«Да как же так можно, родимая, чтобы тебя одну здесь оставили», — рвалось из меня наружу.

Где-то в низине испуганно вскрикнула птица. С противоположной стороны ей тут же ответила другая, а потом, не останавливаясь, пошла трещать сорока.

Казалось, жизнь в лесу просыпается. Но что-то в этом пробуждении было не так — слишком активной была побудка, словно в казарме.

— Ка-а! Ка-а! — снова крикнуло рядом и замолчало.

Дернув из-за спины автомат, я пошел вдоль замшелой стены. Обошел церковь вокруг, вернулся на базу и разбудил капитана.

— Кажется, нас окружают, — произнес я.

— Кажется или точно? — хлопал тот спросонья глазами.

— Сорока трещит не по времени.

Тот быстро поднялся, со звоном дослал патрон в патронник — и тотчас в просторном зале возникло шевеление.

— К бою, ребята, — вполголоса произнес капитан. — Залечь возле стен, под окнами.

В проеме двери мелькнули трое других в «зеленке», стоявших до этого на постах.

— Что там? — спрашивал капитан.

— Ничего, — ответили те. — Просто мы слышим, у вас тут шорох, вот мы и сдернули. Но там есть ручей. Можно воды набрать.

— Вода — это хорошо. Вода — это уже половина вопроса. — Капитан ухмыльнулся, смерив меня недоверчивым взглядом. — Что за шум, что за сороки трещат… Разведка, проверить немедленно! Заодно водички принесите. Ильин, веди отделение… Ты тоже с ним отправляйся.

Он снова мельком взглянул в мою сторону.

В отделении оказалось всего шесть человек. Я был седьмым. Восьмым был тот, что говорил про воду. Мы вышли из помещения, углубились в лиственный лес и вскоре уже стояли над бурным потоком, выискивая, где лучше к нему спуститься. Однако повсюду из-под земли выдавались лишь замшелые камни.

Удар миномета заставил свалиться всех с обрыва. Внизу оказался не то что ручей, а целая река среди кучи камней, и не было слышно, как она журчит, потому что в ушах звенело. Потом ударили пулеметы, ссекая над нами листву и мелкие ветви. Струи металла грызли над нашими головами тяжелый грунт косогора, отчего казалось, что там орудует ломами бригада озверелых рабочих. В ответ им дружно ударили автоматы — с другой стороны, от нашего здания.

Я лежал среди булыжников, а рядом торопился ручей. Я лежал и почему-то думал о том, что дома у нас все еще спят, либо, может, общаются на кухнях, либо читают рекламу. На сексуальные темы. Увеличение полового члена. Доступные цены…

Дураки. Они не знают, о чем пишут, потому что не в курсе, потому что есть на свете подобные ручьи и овраги…

Огонь внезапно прекратился. Ильин говорил по мобильной рации и не мог докричаться.

— Набрать воды, — приказал он. — Уходим.

Две просторные канистры из нержавейки плюхнулись в воду, захлебываясь и тут же тяжелея. Их нужно было придерживать, чтобы не унесло потоком. Вчетвером мы подхватили их и с трудом поднялись в гору.

К счастью, никто в результате налета не пострадал. Одному сержанту в помещении осколком кирпича оцарапало щеку — только и всего.

Канистры с водой занесли внутрь. Возможно, когда-то давно здесь действительно располагалась школа, однако ни одной парты не сохранилось.

— Не пить! — орал капитан Платов. Рябое лицо у него стало еще корявее, однако его никто не слушал. Канистры с ледяной водой моментально опустели.

— Кипятить надо воду, ребята, — повторял он, качая головой. — Неужели опять всё забыто?

Но ребята не обращали на него никакого внимания. Кипятить — это зачем и, главное, на чём?

К воде приложились все, в том числе и я.

Прапорщик Ильин принялся готовить завтрак. На всю группу. Собрали все, что у нас осталось, подвели итог и приуныли: запасов пищи оставалось, самое большее, дня на три.

— Потом хоть зубы на полку, если нам не забросят продукты, — сделал вывод прапорщик.

В этот же день мы еще несколько раз опускались к ручью, наполняя всевозможные емкости, а к вечеру я уже чувствовал что-то неладное: в животе раскручивалась по спирали безжалостная пружина, и постоянно хотелось в туалет — из меня текла теперь лишь вода. Она текла у всех, словно мы принадлежали к семейству птичьих. Мы принялись бегать в конец коридора, где помещались жалкие остатки туалетной комнаты, и подолгу там пропадали.

Капитан с надеждой наблюдал за нами, пока не понял, что уповать больше не на что, потому что личный состав, исключая его самого, практически вышел из строя, и принялся вновь вызывать Лихунского. Он не выпускал из рук рацию, надеясь услышал знакомый голос.

— Слушаю вас, — наконец ответил тот. — Кто говорит? Вас не слышно…

Лихунский говорил и вновь пропадал, пока Платов не обложил его трехэтажным матом.

— Что у вас? — Слух у Лихунского неожиданно выправился. — Какие проблемы? Приехать и самому посмотреть?

— Именно! — кричал Евгений Иванович. — И прихвати эскулапа с мешком левомицетина.

— Шутить изволите?

— Так точно! Нам было так смешно, что мы поголовно обделались, но теперь нам не до смеха…

— Вас трудно понять. Говорите открытым текстом.

Координатор-штабист был либо пьян, либо только что проснулся и не мог в связи с этим войти в курс дела.

— Я ведь уже докладывал: плохо нам, подполковник, — понизил голос Платов. — Нас обстреляли с утра, а вода в ручье зараженная — она не усваивается организмом и просто течет…

— И пусть течет себе. Не трогайте больше воду…

Капитан сморщил лицо, словно от зубной боли, и снова сплюнул себе под ноги.

— Отравление, — говорил он открытым текстом. — Инфекция…

— Понял вас, седьмой. Ждите подмогу, — проговорил Лихунский, и вновь наступила тишина.

И так в течение двух суток без перерыва. В рациях поменяли севшие аккумуляторы.

Пути к отходу оказались отрезанными. Нам по-прежнему приходилось бегать к ручью, что тек и тек откуда-то с гор. Но и от него нас теперь пытались отрезать, перекинув в расщелину огонь минометов.

Мы не пользовались теперь тем, что у нас между ног, а брюки у многих давно превратились сзади в зловонную корку, постоянно подпитываемую изнутри…

Зато в низине всё цвело и благоухало — бегали ребятишки, степенно, не скрываясь, ходили небритые мужики в камуфляже, бродили овцы, на лавочках сидели аксакалы…

Потом огонь прекратился. На нас, возможно, истратили весь запас и успокоились — не было ни движения, ни криков. Корявый капитан лежал рядом со мной и повторял, улыбаясь:

— Однажды, прикинь… Отец Онуфрий, обходя окрестности Онежского озера, обнаружил обнаженную Ольгу. «О! Ольга! Отдайся, озолочу…»

Обнадеженная Ольга отдалась отцу Онуфрию, однако отец Онуфрий обманул Ольгу. Обманутая Ольга охуярила отца Онуфрия огромною оглоблею…

Он замолчал. Потом снова разлепил губы:

— Все слова на букву «о»…

Далее он продолжил:

Солнце близится к обеду

— я с горы на жопе еду.

Забегаю в одну хату:

кочерга грызет лопату,

а в углу метла хохочет

— садануть кого-то хочет.

Кто-то слямзил балалайку,

В чайник бросили гондон,

Обесчестили хозяйку

И нассали в патефон…

— Это про кого, Коля? — спросил он неожиданно. И сам же ответил: — Это про нас, потому что на подобное способны только мы. Нас к этому приучили. И по-другому поступать теперь мы не можем…

На четвертый день из нас текло, не задерживаясь, а наш далекий руководитель — штабист Лихунский — по-прежнему обещал, что помощь придет, что с военными давно договорились.

Лихунский говорил по рации и верил собственным бредням. Потом он снова надолго пропадал, и в эфире стояла зловещая тишина. Позже и тишины не стало — сели батареи, и рации валялись в разных местах как напоминание о былой цивилизации. Лихунский был в безопасности в обнимку с собственным чемоданом, забитым коньяком и колбасой. Ему хорошо было обещать.

— Всю жизнь невезуха — то понос, то золотуха! — ругался бледными губами Костя Блоцкий, лежа под окном.

Он еще что-то хотел сказать, но не успел, потому что в противоположную стену ударилась ручная оборонительная граната и покатилась по полу, сверкая ребрами.

— Ложись! — крикнул капитан, хватая с пола чей-то «бронник» и бросая в сторону гранаты. Взрыв перекрыл его голос.

Капитан валялся в пыли. Изодранный в клочья жилет лежал в углу, отброшенный взрывом. Было слышно, как на чердаке работают несколько наших снайперов. Ритмично. Одиночными.

Капитан не двигался.

— Что с тобой, Женя?! — прапорщик Ильин подполз к тому и рвал на нем одежду. Потом распотрошил упаковку бинта и принялся обматывать командиру плечо.

— Нас перебьют здесь! — не выдержал я. — Слышите?! Как кур, если будем лежать и молчать.

— А я с ним согласен, — поддержал меня Костя Блоцкий. — Нельзя нам больше лежать. Говорите! Может, у кого-то другое мнение?!

Бойцы молчали. Снайперский огонь наверху затихал.

Темнело. Я встал и пошел по «крепости». Костя Блоцкий шел позади.

— Мы в окружении, — говорил я. — Предлагаю выйти, захватить пару домов и сидеть до прихода помощи. У нас пятеро раненых, включая командира…

Бойцы блестели глазами и постоянно оглядывались. Впрочем, я выглядел не лучше.

— Не молчите, — продолжал я. — Предлагайте варианты.

— Ты нам что предлагаешь? — спросил какой-то сержант из угла. — Может, ты хочешь совершить еще один подвиг, как Александр Матросов?

— А нас один выход — это взять заложников, — произнес я, немея от собственных слов. — Они там цветут и пахнут, а мы у них на глазах загибаемся. Надо пойти и взять десяток домов.

— Десяток? — сержант, что сидел в углу, вскинул брови.

— Понимаешь, — заговорили у меня за спиной. — Мы не для того сюда шли, чтобы ходить в атаку. У тебя есть дома дети?

Говоривший попал в точку: детей у меня не было.

— Может, всё обойдется, и я увижу их свадьбы…

Остальные отвечали в том же духе. Мало того, один утверждал, что вообще не знает, для чего здесь находится.

— Я не знаю причины этой темной войны, — говорил он. — Мне неизвестно, кто начал здесь первым и кто виноват. Они такие же граждане…

— Нас окружают и скоро всех перебьют, а он про граждан…

— Надо действовать, — сказал кто-то у меня позади.

Я обернулся и увидел русоволосого сержанта по имени Дамир. Все называли его именно этим именем.

— Аллах велик и мудр. Но если мы будем сидеть, от нас не останется мокрого места. Я не хочу, чтобы мне отрезали голову, поэтому, если существует хоть какая-то ниточка — надо за нее уцепиться.

— Лихунский сказал, что в нашу сторону идет помощь, — напомнил кто-то.

— Как раз. В составе дивизии внутренних войск, — усмехнулся Дамир.

И вскоре вокруг нас образовался круг, человек двенадцать. Никто не говорил, что захват домов вместе с жильцами может быть рассмотрен как преступление. Говорили только о том, что вряд ли это возможно. К концу бесконечных словопрений на моей стороне оказалось не больше отделения.

— Кто нас поведет? — спохватился Дамир. — Войско, пусть и маленькое, — без командира ничто.

— Это незаконно, — таращились на нас из темных углов. — Кто вас уполномочил?

— Платов ранен, — напомнил я. — Он не может командовать…

Блоцкий вынул бинокль — подарок любимой бабушки, и вновь стал рассматривать станицу.

— Опять шевеление. К чему-то готовятся… — говорил он. — Так что сегодня самое время, иначе будет поздно.

— У кого есть подобный опыт? — снова спросил Дамир.

— У меня, — ответил я.

Мой рассказ о самом себе ни у кого не вызвал вопросов.

— Заместитель командира взвода в первую компанию — это всё, что нам надо. Веди нас, — сказал Блоцкий.

— Не возражаю, — согласился я.

Глава 26

Предстояло разведать местность и затем подготовить план, прежде чем вести за собой людей.

Я говорил бойцам о предстоящей операции, ловя себя на мысли, что все время думаю о чем-то другом. Потом до меня дошло, что не будь я свидетелем-очевидцем — не стоял бы теперь в этом грязном подвале, рассчитывая на выход из безвыходного положения. Жил бы сейчас в свое удовольствие, как отдавший свой воинский долг.

«Жил бы как лист, опавший с дерева, либо просто как дерево», — мелькнула другая мысль.

— Начальство нас не забудет. Каждого представит к деревянному кресту. Посмертно, — злясь, говорил Костя Блоцкий.

— Не забудет, — соглашался Дамир.

— Вряд ли они будут стрелять по своим домам, — продолжал Блоцкий, — поэтому надо сегодня же, ночью…

— Ясно, что ночью, — поддерживал нас Дамир, — потому что завтра уже точно у нас не будет больше патронов.

С наступлением темноты мы покинули базу, вышли к опушке леса и стали наблюдать за станицей, прячась среди деревьев. В селении вовсю светились окна. На улицах мелькали мужские фигуры, проносились машины. В нашу сторону долетали шашлычные запахи, мужской озабоченный гогот и даже скрип одинокой калитки.

Когда-то в станице наверняка жили казаки — иначе откуда подобный статус у селения. Однако теперь здесь казаками даже не пахло.

В бинокль Блоцкого не было видно ни окопов, ни траншей. Вероятно, такова была местная тактика: никакой фортификации! Зато наверняка существовали скрытые посты наблюдения по всему полукольцу, прижимающему нас к горе. Каждый куст, каждая кочка могла оказаться секретом. Либо могла быть просто кочкой и просто кустом, а настоящий заслон стоял где-нибудь на дороге, чтобы не дать нам уйти среди ночи.

Если нас ждали на дороге, значит, надеялись, что мы не пойдем напролом. Не пойдем на женщин и детей, спящих в собственных мирных жилищах. Это была стратегия, построенная на старых избитых принципах.

— Они знают, что дорога отсюда одна, что на мирных жителей мы не охотники, — угадал мои мысли Блоцкий.

— После того, как сожгли наш транспорт и ранили пятерых, — добавил Дамир. Потом он продолжил: — На наших плечах погоны, но у нас тоже есть дети, так что пусть не строят иллюзий. Думаю, под утро — самое время…

— Тогда спать, — решил я за всех и повалился под ближайший куст, зная абсолютно точно, что рассвет наступит в половине четвертого.

А в три часа издыхающее пропищал будильник в моем мобильнике. Сотовой связи в этих местах, вероятно, не существовало никогда, энергия в трубке не расходовалась, поэтому аккумулятор пока что еще тянул.

Остальные тоже проснулись, зашевелились, зевая и нервно крутя головами. Впереди ждала неизвестность — либо смерть, либо плен. И то и другое никого не устраивало.

Поднявшись, мы в полный рост двинулись в сторону селения, совершенно не беспокоясь, что местные собаки поднимут лай. Однако местные шавки с началом боевых действий куда-то пропали.

Тьма по-прежнему стояла египетская, и селение спало. Широкая улица казалась пустынной — ни человека, ни скотины не было видно, однако, пройдя метров сто, мы едва не напоролись на темный «джип». Машина была почти незаметна. Отойдя назад, мы обогнули машину и продолжили путь, углубляясь в село. И наконец вышли на подобие площади — станичный майдан, вокруг которого располагались сразу несколько крупных домов, и тут разделились на две группы. Пара крепких домов, стоящих рядом, были прекрасным аргументом в разговорах с национально озабоченными — надо только проникнуть на задний двор, куда обычно выходят под утро мужчины.

Со мной остались Дамир, Костя Блоцкий и четверо омоновцев. Остальных увел за собой прапорщик Ильин. Между тем, обойти эти два строения было невозможно: дома прятались за высокими каменными стенами.

Костя прижался к стене, подставляя колени, руки и плечи. Я ступил по нему, словно по лестнице, и вскоре уже сидел наверху. Вторым поднялся Дамир. За ним поднялся Блоцкий и омоновец. Другой боец остался снаружи, спрятавшись в придорожных кустах.

Мы опустились на просторный двор, и в ту же секунду, гремя цепью, к нам метнулся громадный пес с разинутой пастью — молча, словно боясь спугнуть добычу. Он успел даже встать на дыбы, и в этот момент штык-нож, закрепленный у меня на стволе, ударил косматого спереди ровно меж лап. Возможно, кобель был натаскан на таких, как мы, и даже успел попробовать человечины.

Сбитый с ног, кавказец сипел, пуская между клыков кровавую пену и скребя лапами землю. Он даже не пытался вставать, и тут до меня дошло, что рассвет наступил, и что это только начало задуманного, потому что в доме раздался слабый скрип. Мы встали по бокам старинной массивной двери и замерли, словно мумии.

Дверь отворилась, на крыльцо вышел косматый черный мужик, вынул из штанов принадлежность и стал отливать прямо с крыльца в навозную кучу. Потом повел головой к воротам, содрогнулся, заметив собаку в луже крови, но было поздно: Дамир с легкостью зверя шагнул к нему сзади, ударил стопой в подколенную часть, и мужик упал на колени.

— Молчи, если хочешь жить, — шипел ему на ухо Дамир, захватывая руки и щелкая за спиной наручниками. Блоцкий тем временем заклеил лохматый рот широким куском лейкопластыря. Мужик было дернулся, но, получив между ног ботинком, приглушенно мыкнул и повалился на пол, по-бычьи нагнув голову.

— Тебе сказали, чтобы молчал, — продолжал Дамир. — Веди… И учти: сколько бы не было вас внутри — всех положим, до одного, потому что терять нам нечего. Есть оружие? Где?

Мужик жал плечами, мотал головой. Нет у него оружия.

— Сколько вас там всего? Десять? Двадцать? Где спят? Всех перещелкаем, если сделаешь что-то не так. Уяснил?

Мужик согласно кивал.

— Мы войдем, потом ты им скажешь, чтобы не дрыгались, потому что дом окружен — понятно?

Мужик, на вид ему было за пятьдесят, снова кивнул, косясь на мой автомат со штыком на конце ствола. Потом замычал, пытаясь что-то сказать.

Дамир уцепил конец лейкопластыря, и мужик в образовавшееся отверстие стал торопливо бубнить, давясь словами:

— Там эти, — слабо гудел он. — Не наши, а эти, которые вашей веры… Хохлы, может, что ли… Они напились с вечера и теперь спят вместе с оружием…

Войдя в просторные сени, мы закрыли за собой дверь на стальной засов и двинулись дальше. Дамир шел впереди, я замыкал шествие. С тихим шорохом — па-ах! — отворилась еще одна дверь. И тут в мою сторону из бокового проема выпал взъерошенный парень в пятнистой одежде.

— Куда это вы, господа? — спросил он, тараща спросонья глаза. На широком ремне у него кинжал, приличный пистолет в кобуре, ноги циркулем, а рука уже лезет, тянется к пистолету. Еще секунда — и начнут полыхать выстрелы, но мой приклад опередил ублюдка, угодив в солнечное сплетение, и паренек с южнорусским акцентом согнулся вдвое. Блоцкий торопливо разоружил его, завел руки за спину и крепко связал ременным концом, продев остатки ремня в дужку дверной накладки. Потом налепил на небритую физиономию кусок лейкопластыря.

— Чьих будешь? — спокойно спросил он, пока тот крючился. — Из хохлов?

Тот согласно кивнул. Из хохлов.

— Потом разберемся, — остановил я допрос. И дальше действовал как во сне. Еще одна дверь. Противный скрип. Рука ушла вверх и влево, попала в выключатель: в просторном помещении вспыхнул свет — на полу вповалку лежали боевики, — и в этот момент снаружи раздалась торопливая очередь. Среди застигнутых врасплох боевиков началось шевеление.

— Всем лежать! — приказал я, пустив очередь поверх разбуженных голов, и шевеление прекратилось.

Дамир бросился вбок, тычком автомата свалил одного — самого непреклонного.

— Ноги! — гремел мой голос. — Шире плеч! Лежать! — И еще раз выстрелил одиночным, прицельно, над самой макушкой у самого молодого, и тот моментально взвыл — по собачьи, щелкая от страха зубами. — Карманы! — напомнил я. — Вывернуть всем наизнанку!.. Снять ремни, спороть пуговицы на брюках! Быстро!

Оружие и боеприпасы летели к моим ногам. Трое омоновцев работали быстро, без размышлений, словно киборги из страшного голливудского фильма. Осторожный тычок ботинка в промежность, и ноги сами собой раздвигаются. Торопливый скрежет наручников — и боевик упакован. С руками, заведенными за спину, в лежачем положении, лицом вниз.

— Никому не вставать! Одно движение — и вы покойники, — продолжал я, ловя на себе взгляды тоскливых глаз. Штык с остатками собачьей крови тускло светился в электрическом свете.

— Готово, командир, — обернулся ко мне Дамир. — Кажется, все. — И к духам: — Неплохо повеселились, правда?

Но те промолчали, косясь исподлобья.

Оставив омоновцев в доме, мы с Блоцким и Дамиром вышли во двор, осторожно отворили тяжелые стальные ворота и выглянули: снаружи оказалось пусто. Дамир назвал бойца по имени, тот выбрался из кустов и торопливо вбежал к нам. В ту же секунду рассветной улицей, поднимая клубы пыли, пронесся все тот же темный внедорожник с опущенными стеклами, который мы обошли перед этим. Бородатые рожи почем зря лупили из стволов по верху деревьев, крича на непонятном языке и поминая аллаха.

В последний момент нас все же заметили: машина вдруг стала притормаживать.

— В сторону! — воскликнул Дамир, словно бы радуясь. Торопливо присел у ворот, сдернул со спины одноразовый гранатомет, потом замер.

Доли секунды тянулись как вечность. Внедорожник почти остановился, потом вдруг передумал, стал вновь набирать скорость. Граната меж тем сорвалась, плюнув огнем в обратную сторону, ударила в заднюю дверцу, и машина лопнула на ходу, словно бумажный пакет от избытка газов, а кверху вскинулся огненно-черный шар горящего дизельного топлива.

Затворив на засов стальные ворота, мы вошли в дом и заперлись изнутри. И тут пискнула трофейная рация. Говорила другая наша группа, у которой дела обстояли намного лучше.

— Мы постучали и просто вошли к ним, — докладывал прапорщик Ильин. — Они даже не поняли, кто к ним явился… В дальнейшем действуем по плану, как договорились, командир.

— Согласен, выходим на связь с управлением войск…

— Батарея садиться, — успел я услышать. — Может, я первым?

— Выходи, — согласился я и тут же услышал в эфире голос прапорщика:

— Всем, кто нас слышит… Передать по команде начальству: мы в станице, хотя и не все. Ориентир — площадь среди села. Как меня слышите? Прием…

Нас, вероятно, никто не слышал. Прапорщик продолжал выходить на связь, пока не сел аккумулятор.

— Будь на дежурном приеме, — посоветовал я, лихорадочно соображая, поскольку без связи наш выход из окружения мог провалиться. У многих из нас были сотовые телефоны, которые оказались бесполезными в этой глуши. Здесь было электричество, но не было сотовой связи.

Несколько моих попыток услышать по рации хоть чей-нибудь голос не увенчались успехом. Группа боевиков, лежа на полу, косилась из угла в нашу сторону. До них, вероятно, дошло, что со связью у нас совсем плохо, что вряд ли о нашем успехе станет известно начальству. Они поняли, что в следующую ночь, когда мы устанем от беспрестанного напряжения и повалимся спать, у них появится шанс на спасение. Потом из рации вдруг послышался скрежет, и чей-то простужено-сиплый голос заговорил:

— Эй, ты, который в доме — не знаю, как тебя там… Мы сравняем тебя с землей: через минуту обстрел из орудий, так что выходи с поднятыми руками — это лучший выход для всех… Ты слышишь меня?! Прием!

— Я не пас с тобой ишаков в горах! — не выдержал я. — Не смей мне тыкать!

— Что ты хочешь? — хрипело в ответ. — Чтобы я обращался к тебе на «вы»? Но у тебя нет выхода из положения — ты окружен. Кругом одни горы с единственным перевалом, который тоже в наших руках. Так что лучше уж ты называй меня на «вы»… Даю тебе сроку сто двадцать секунд.

Он блефовал: две минуты слишком малый срок. Он явно торопил события, стараясь бежать впереди паровоза.

— Вероятно, ты позабыл, что у нас заложники, — напомнил я.

Рация молчала.

— У нас семеро ваших только в одном доме, и столько же в другом, — продолжал я. — Кроме того, у нас гражданское население — помни об этом и не хворай.

— С чего ты взял?! — раздалось из микрофона.

— У тебя, верно, сифилис мозга…

Рация снова замолчала.

— Не вздумай обстреливать, — продолжал я. — Нам терять нечего, а бог нам простит. Ты слышишь?! Простит посмертно, именно так. И к нашим ты тоже не вздумай соваться, потому что каждый раз, как только ты это сделаешь, не досчитаешься одного.

— Это преступление! — воскликнул тот.

— Ошибаешься, — продолжил я. — В условиях войны я для тебя исполнитель приговора. Я для тебя суд и орган дознания. Каждый раз, как только ты пойдешь в сторону нашей базы, каждый из твоих боевиков будет знать, что у нас возникает право на расправу, потому что так решил ты. Они слышат наш разговор, тебе не отвертеться от этого в будущем…

— Что ты хочешь?!

Было странно слышать этот глупый вопрос.

— Хочу, чтобы вы снялись и ушли, чтобы вместо вас пришли наши. Если хочешь, заключим пари: если ты ответишь неверно — ты проиграл.

Незнакомец в ответ как-то неясно хрюкнул. И было непонятно, согласен ли он на пари.

— Ответь на вопрос, — сказал я. — Вопрос: когда у женщин в ваших краях появлялось право уйти от мужа.

— Никогда, — уверенно ответил тот. — Никогда, особенно в старые времена.

— Ошибаешься, дорогой, — усмехнулся я и продолжил: — Именно в старые времена…

— Такого не может быть. Наши женщины верны нам всегда.

— Не спорю. Но у них все же было право…

— Не помню такого! — не верил тот.

— Женщина могла заявить о разводе в единственном случае, если застукает тебя с ишачихой.

— Вот ты о чем! — голос ржал по ослиному, заходясь и всхлипывая. — Но это же не у нас, это по другую сторону гор, у грузин. У них, говорят, процветало…

— Не могу утверждать, у кого точно, но это было в ваших краях, и вы для меня все едины теперь. Остынь. Сядь и подумай о бренной жизни.

— Кто ты по званию, и как тебя зовут.

— Не будем об этом…

— Идейный, значит… Хорошо, я подумаю, — ответил голос и надолго пропал.

Мы расселись по углам и стали ждать неизвестно чего.

Пережитое вскоре дало о себе знать: тяжелое оцепенение постепенно все глубже завладевало моим нутром. Казалось, еще минута, и способность мыслить покинет меня навсегда. Остальные выглядели не лучше меня. Мало того, в животе по-прежнему булькало и взывало к милости.

Лишь Дамир бродил неприкаянно по дому, заглядывая в закутки. Он бродил до тех пор, пока не наткнулся еще на один вещмешок. Он притащил его в зал, развязал, опрокинул книзу: на пол посыпались, шелестя упаковками, лекарства.

— Ле-во-ми-це-тин, — по слогам произнес Дамир и тут же порвал упаковку. — Где тут вода? Впрочем…

Он бросил в рот пару таблеток и стал жевать. На глазах проступили слезы, но он не сморщил лица.

— То самое, ребята! — сделал он вывод. — Но только с водой… Держите!

Блоцкий сходил на кухню, и, шатаясь, принес оттуда ведро воды с плавающим в нем ковшом. Потом взял таблетку, тщательно разжевал, морща лицо и прислушиваясь к шуму на улице.

— Кажись, затевают там что-то, — сказал, гладя себя по животу. Затем зацепил воды и запил горечь.

Вскоре все мы почувствовали облегчение. Инфекция оказалась настолько банальной, что было достаточно одной лишь таблетки, чтобы унять «цунами». Я принялся вызывать Ильина, но прапорщик упрямо молчал.

— Рация сдохла у них, — сделал вывод Дамир. — Пойду на двор и попытаюсь связаться с ними через забор…

Прихватив с собой пачку таблеток, он вышел из дома, а через минуту вернулся.

— Порядок, — сказал он. — Таблетки на месте, а рация у них действительно сдохла. Но, может, у этих есть? — Он оглянулся в сторону пленных. — Не может не быть.

Несмотря на выпитые таблетки, меня все же шатало. И тут вдруг проснулся чей-то сотовый телефон, оря по-петушиному, — торопливо, с надрывом, словно губная гармошка. Звук доносился от кого-то из боевиков.

— Что уши прижали?! — обрадовался Дамир. — Кто утаил средство связи?!

Уцепив пленника за шиворот, Дамир поднял того над полом, словно это был напаскудивший кот. «Кот» извивался, двигал конечностями и даже брызгал слюной. Возможно, дай ему волю, он укусил бы, но Дамир с размаху отвесил ему подзатыльника и бросил к моим ногам.

— Шутить надумал, стервец, — бормотал Дамир. — Дай сюда аппарат. — Сунул руку за пазуху и нащупал под полой куртки едва заметный бугорок. — Припрятал… Это ты правильно сделал: теперь мы знаем, что сигнал сюда все же доходит. Ведь, правда? — наклонил он над парнем лицо. — Доходит? Или у вас телефоны особые? Что молчишь? Говори…

В его словах не было злобы. Он радовался. Это был выход из безвыходного положения.

Все мы достали свои сотовые телефоны, соединили с зарядными устройствами и воткнули в розетки, торчащие по всему дому в разных углах.

Телефон между тем снова закукарекал. Я нажал кнопку и услышал все тот же охрипший голос:

— Неужели все так серьезно? — спрашивал сиплый. — Ты слышишь меня?

— Извини, мне некогда, — ответил я и отключил телефон. Потом посмотрел в меню и понял, что на балансе еще достаточно денег, и что можно звонить куда угодно — хоть к себе домой. Местных телефонов я не знал, поэтому набрал номер дежурной части нашего родного УВД. И почти сразу услышал торопливый голос какого-то майора Загорулько.

— Слушай меня внимательно и не пугайся — так получилось, что связи у нас никакой. Стоим на объекте под названием «Станица» и ждем, когда нас отсюда вытащат…

— Откуда вы звоните? Какая еще станица? — не понимал тот.

— Северный Кавказ! Понял ты! — перешел я на крик. — Доложи начальнику УВД, чтобы готовил гробы, если не примет мер! Понятно?! Бросил нас этот Лихунский вместе со своим чемоданом!

— Вот сука… — услышал я голос другого сотрудника.

— Повторяю, нас обложили со всех сторон! Вода отравлена, и с нас течет уж которые сутки!..

— Понял вас… Кто сообщил? Повторите.

— Командир группы ОМОН тяжело ранен, — продолжил я. — Мы тут с Дамиром, Блоцким и прапорщиком Ильиным. С нами еще несколько человек из ОМОНа. Мы в селе, в районе площади, в двух домах — остальные в районе крепости… Нас не обстреливают — но вряд ли это надолго.

— Вас понял… — успел я услышать, прежде чем связь прервалась.

Шум на улице между тем нарастал. Казалось, на площади разворачивается артиллерийский дивизион. Возможно, там готовились к штурму, однако из-за высокой стены, ограждающей дом, ничего не было видно.

— Если ранят меня, допустим, — сказал мне Дамир, подсев рядом. — И если будет, допустим, ясно, что нас возьмут, — пусти мне вот это…

Он протянул мне пистолетную обойму.

— Не возьмут. Но если меня первым и будет ясно — тоже не поленись.

Я протянул ему свою обойму.

— Не хочу я, чтобы надо мной изгалялись, — улыбнулся он, знакомо кривя губами. — Это ты правильно сделал, что штык закрепил на стволе. Хотя мы и не пехота…

Глава 27

Шум стал еще отчетливее. Казалось, откуда-то издали наползает змееподобное существо со стальными звенящими щупальцами. Потом вдруг заработала мощная сенокосилка или роторный снегоуборщик, и я понял, что где-то, теперь уже рядом, на вираже пронеслась эскадрилья, рвя площадь многоствольными авиационными пулеметами.

— Всем лечь! — крикнул Дамир и первым повалился на пол, косясь в сторону пленников. — Не двигаться!

На площади громко порвало воздух. Потом еще раз. Потом ударило прямо под окнами, и стекла со звоном ударились в противоположную сторону. Это не были мины, которыми нас угощали накануне, по нам били авиационные пушки, потому что война всё спишет, даже если наше укрытие разнесет в щепки.

Я лежал и молил бога о пощаде. Я просил о себе, о пленниках, которые тоже хотят жить, обещал, что больше не приду в эти места.

Однако обстрел не прекратился. Просто удары снарядов стали удаляться вдоль улицы, но все еще слышались крики людей и конский визг. Потом авиация отошла, и в бой, вероятно, вступил штурмовой батальон, доставленный вертолетами: трещали автоматные выстрелы, били армейский минометы, рвались ручные гранаты. Все это было где-то теперь за станицей, в горах…

Слава богу, мы не попали под обстрел родной авиации!

С улицы доносился лязг бронетехники, щелкали одиночные выстрелы, а мы всё лежали, вжимаясь в пол, не упуская из виду двери и окна.

— Я ни в чем не виноват, — бормотал хозяин, лежа у стены на боку, с закинутыми назад руками в наручниках. — Аллах свидетель! Он видел, как эти пришли… их никто не звал.

— Разберутся, — сказал Дамир, поднимаясь на корточки и выглядывая из окон. — И каждому воздадут по заслугам, а ты имей в виду, что таких свидетелей, как аллах, вряд ли станут допрашивать, так что позаботься о других свидетелях…

Тот дернулся телом, качнул головой и снова заговорил. Конечно, он позаботится, а как же иначе. Его все знают в селе, и каждый скажет, что ничего такого здесь не было: боевики пришли в станицу среди ночи; никто их не приглашал — просто так повелось в здешних местах. Нельзя отказывать гостю.

Оставив омоновцев с задержанными боевиками, мы вышли втроем во двор, и тут услышали, как скрипнула дверца, расположенная рядом с основным ходом. Дверца отворилась и оттуда выглянула горбоносая старуха. Она молча кивнула, словно здороваясь, и вновь прикрыла дверцу.

Дамир подошел к двери и осторожно заглянул внутрь.

— Здесь дети и женщины, — ответил скрипучий старушечий голос. — Неужели не видите?

В небольшом помещении помещалась печь, и стояли несколько просторных кроватей, на которых сидели дети и женщины. Боевиков среди них не было, и мы затворили дверь. В ворота уже стучали, гремя прикладами. Чей-то голос предлагал садануть по нам из гранатомета.

— Отставить! — успел я крикнуть. — Здесь свои!

— Свои у нас дома остались, — ехидно заметил тот же голос. — Оружие на пол! Выходить с поднятыми руками.

— У нас удостоверения! — спохватился Дамир. — Сборный отряд милиции из города…

— Отставить разговоры! В случае неповиновения — открываем огонь на поражение.

Никому не охота рисковать, когда бой закончен, так что нам пришлось подчиниться. Мы сложили оружие и отворили ворота. Нас тут же повалили на пол и велели раздвинуть ноги — грубая сила действовала торопливо и безжалостно.

— Вам надо торопиться! — крикнул Дамир. — В доме боевики — они в наручниках — но там есть оружие…

Часть солдат метнулась в дом. Командир по слогам читал мое удостоверение.

— Мосягин… Следователь Заволжского РУВД.

— Так точно. Нас послали сюда на замену. Наш руководитель Лихунский…

— Ах, вот оно что! — воскликнул офицер. — Так и сказали бы сразу. — Он обернулся к воротам и крикнул: — Где ты опять, подполковник?! Подтверди идентичность, а то ведь я вашим удостоверениям не верю…

Подполковничье рыло выглянуло из-за косяка. Его личный оператор стоял в проеме ворот и снимал в полный рост на видео, улыбаясь. Вероятно, он даже очередное название придумать успел: «Захват боевиков в результате совместной доблестной операции».

— Кого ты снимаешь, придурок! — сказал, поднимаясь, Блоцкий. — Неужели до сих пор не врубился? А ну дай камеру!

Шагнув к пресс-секретарю, он дернул к себе камеру и уже замахнулся, чтобы опустить с размаху устройство на каменный пол. Но ему не дали: Дамир перехватил камеру и потребовал, чтобы на его глазах диск очистили от унизительных картинок.

— На моих глазах убери, — говорил он, — если не хочешь, чтобы я расплющил ее о твою голову. Слышишь, нет?

Оператор слышал. Торопливо нажал на какую-то кнопку. Потом заверил, что унизительная сцена нашего обыска — с раздвинутыми ногами — навсегда уничтожена.

Лихунский вошел во двор и принялся нас расспрашивать, словно отлучился перед этим всего лишь на пять минут, будто не было долгих унизительных суток тоски, обстрела и безудержной потери воды через задний проход. Говорить с этим типом не было никакого желания.

— Отправляйся в крепость, — советовал Дамир. — И доктора своего захвати — животами там маются.

Лихунский действительно кинулся к микроавтобусу, сел в него вместе с оператором и тронулся в сторону крепости. Доктор сидел на первом сиденье и смотрел в нашу сторону сквозь поднятое стекло.

Наконец, разобравшись с военными и передав им боевиков, мы ушли из станицы. Их командир, прощаясь, посоветовал не спускать глаз с Лихунского.

— Погоны подполковника, а по документам — всего лишь майор… — сказал он, возбужденно тараща глаза. — Заведет опять в дебри, как Ваня Сусанин!

— Уже завел, да мы не дались, — сказал Дамир.

— Молодцы, что решились на этот шаг, ребята, — сказал офицер. — Иначе лежать бы вам всем сегодня…

Вскоре мы уже были в расположении нашего отряда. Оказалось, что раненых отправили в госпиталь вертолетом. Доктор сновал между лежащими вповалку бойцами и торопливо раздавал медикаменты, не забывая при этом напомнить, что подобная ситуация — это всего лишь результат человечьей распущенности.

— Дизентерия — это болезнь грязных рук, немытых овощей и фруктов, мух… — бормотал он неустанно.

Его пока что терпели, закатывая глаза. Потом это надоело, и один из бойцов сказал, что если бы доктор находился с ними постоянно, то подобного не случилось бы, и что по поводу дизентерии пока воздержаться бы надо, поскольку это может быть что-то другое.

Доктор тут же заткнулся и ходил теперь как в воду опущенный. К обеду, впрочем, многим полегчало. Омоновцы, легкие на ногу, сбегали в станицу, притащили оттуда приличную партию спиртного и занялись самолечением: кто-то сказал, что водка с солью — самое признанное в мире лекарство. А к вечеру в Лихунском неожиданно воскрес диктатор: начальство объявило о построении отряда, хотя многие все еще страдали от обезвоживания организма и едва таскали ноги.

С трудом поднявшись, эти люди тоже встали в строй и принялись слушать начальство, надеясь, что история с построением быстро закончиться. Однако не тут-то было: приняв от Дамира доклад о построении личного состава, Лихунский громко, взяв под козырек, поздоровался.

— Здравия желаю, товарищи сержанты и офицеры! — с пафосом произнес подполковник, но услышал в ответ лишь тяжелый выдох множества глоток.

— Здорово, — сказал чей-то голос в заднем ряду, и тут же раздался смех. Утомленные бутылочным духом, омоновцы вообще не желали слушать начальство и говорили меж собой в правом фланге.

— Строить надумал, морда козлиная, — бормотал кто-то позади.

— Отставить разговоры! — Лихунскому не доставало коня и сабли. — О вашем поведении будет доложено в центр.

— Гребли мы тебя с центром. Заказывай поезд!

— Мы не пушечное мясо…

— Бросил одних…

Отряд зашумел. Омоновцы двинулись из строя, образуя полукольцо.

— Ты для чего нас сюда привел?!

— Не знаешь?!

— Если бы, сука, не наши…

— Хорошо-хорошо… — Лихунский отступил назад и поднял руку. — Я понял вас. Хорошо. Завтра прибудет армейский транспорт, и мы отправимся на вокзал, сожженную технику бросим здесь. Понимаете, ребята, я не мог к вам пробиться, — заикался подполковник. — Да и связь подвела…

Отряд замер.

— Куда колбасу дел с коньяком?! — вымолвил кто-то в тишине. И снова раздался хохот. — Мы никому не расскажем…

Это походило на бунт, причиной которого был Лихунский, не желающий понимать очевидных вещей. В период войны, пусть и самой маленькой, надо бы оставаться человеком…

Нам надоело ущелье с безымянным ручьем. И мы потребовали, чтобы Лихунский в тот же день увел нас из станицы. Ему ничего не оставалось, кроме как связаться с руководством и потребовать срочной замены, поскольку многие из нас все же нуждались в госпитализации. Где-то на высоком уровне в этот же день решили, что десантной роты для деревни будет достаточно. Вопрос восстановления территориальной власти пока отходил на задний план. К вечеру к нам прибыли несколько армейских грузовиков, крытых брезентом.

Подсушив выстиранное белье и переодевшись, мы собрали свой скарб, погрузили в армейские машины, напоследок «отметились» в ближайших кустах и двинулись в дорогу. Армейский бронетранспортер, следуя за нами, прикрывал наш отход. От момента, когда мы выехали со двора УВД и до сегодняшнего дня, казалось, прошла целая вечность.

От госпитализации, впрочем, все отказались. А ночью, до отказа набившись в пару плацкартных вагонов, мы отправились в Ростовском направлении, а оттуда — на Среднюю Волгу. Нас там ждала работа, пусть не из лучших, но все же определенная. Мне казалось, что дома я буду чувствовать себя хозяином положения. Дома и стены греют. Дома я хозяин-барин.

Штык-нож от автомата Калашникова теперь висел у меня на поясе.

Глава 28

— Хозяин-барин, говоришь? — переспросил меня тот же сухопарый доктор, когда нас снова осматривали в медсанчасти УВД. — Нет, братец ты мой, заблуждаешься. Пока ты служишь — ты под нашим контролем, потому что тебя, может быть, заразили неизлечимой болезнью, а мы не в курсе… Например, СПИДом. Так что, пока мы не получим результаты анализов, все вы будете находиться в стационаре.

Придурок превзошел сам себя. Он не знал, о чем говорил. Скорее всего, коньяк Лихунского повредил ему мозг, иначе невозможно было понять, как подобного «светилу» отправили на Кавказ сопровождать личный состав.

Потому и отправили, может, что сильно отсвечивал некомпетентностью.

Нас поместили в палаты, предварительно выписав оттуда всех больных под метелку. А вскоре стало известно, что героем «кавказской войны» последнего времени является подполковник Лихунский.

«Будучи в окружении, — следовало из статьи, написанной пресс-секретарем, — подполковник настолько грамотно командовал вверенным ему сводным подразделением, что вывел людей из окружения без потерь. А помощь ему в этом оказывал автор статьи, а также доктор медико-санитарной части…»

— Не будь этих господ — лежать бы нам всем в канаве! — громко удивлялся Дамир, пряча в губах кривую ухмылку. — Видал я сук, но таких!..

— Кого? — спросила медсестра, вошедшая вдруг в палату.

— Да про сук я, — продолжил тот. — Спарились тут недавно и зачали новую жизнь.

Сестра пожала плечами и скрылась за дверью…

Каждый день к нам являются под окна родственники. Придут и плачут, размазывая слезы, а кто и пляшет от радости, заложив за воротник.

Как бы то ни было, результаты повторных анализов оказались благополучными, и нас с Блоцким отпустили домой. При этом медики вели себя так, словно каждый из нас был перед ними в чем-то виноват.

Переодевшись в форму, мы с Блоцким вышли из поликлиники, и, шатаясь на непослушных ногах, пешком добрались до центра и сели в автобус. А часа через полтора, преодолев гигантскую пробку на Волжском мосту, мы уже стояли в приемной начальника Заволжского РУВД. Хотелось доложить руководству о собственном прибытии, оформить боевой отпуск и получить хоть какие-то «бабки».

Но денег в кассе не оказалось. Мало того, командировочные и прочие деньги, как заявил начальник, следовало требовать с областного УВД.

— И вообще я не знаю пока, — продолжал он, — как вас там рассчитают: уехали на полгода, а вернулись через две недели…

— Товарищ подполковник, — не выдержал Костя Блоцкий, — если так рассуждать — получается, мы там конфеты перебирали. Мы там…

— Отдыхайте пока, — перебил подполковник, — живите. Вам же еще реабилитация полагается… Поезжайте к Лихунскому, оформляйтесь там у него… Кстати, его представили к правительственной награде. Орденом мужества хотят наградить.

— За чемодан колбасы с коньяком, — добавил Костя.

Начальник поджал губы и отвернулся к окну. Вероятно, до него дошла история о героической эпопее штабиста.

С минуту начальник молчал, потом продолжил:

— Конечно, заставить я вас не могу, но дел невпроворот: одного схоронили, четверо ранены, а Паша Коньков до сих пор на свободе. Между прочим, не первый раз так проходит.

— Что о нем слышно? — спросил я.

— А ничего, — ответил начальник. — Опустился в тину, ждет и во что-то верит. В его положении во что угодно поверить можно — в мировое цунами, поветрие или всеобщую декларацию. Так что думайте. И выходите быстрей на работу.

Распрощавшись с начальством, мы вышли из здания РУВД и теми же ногами двинули в сторону улицы Жуковского. Слова подполковника по-прежнему звенели у меня в голове: «Схоронили, а Паша Коньков до сих пор на свободе…»

Слово за слово, мы разговорились о деле Конькова, и Костя сказала мне, как бы между прочим, что в деле слишком много черных пятен. Не белых, а именно черных. Натянутость какая-то. Конечно, Паша убийца — и никто этого не отрицает. Но почему он это сделал, никто до сих пор не знает.

— Представить себе не могу, чтобы у входа в дежурную часть, — бормотал он. — Нет, не могу.

— И я не могу, — соглашался я.

— Поэтому утверждать, что дело закончено, пока рано. Я так думаю, что выходить нам надо на службу. Розыскное дело было за мной. Выйду и снова выпрошу его себе. А то, что Обухов является жертвой, так это пока что предположения.

При слове «Обухов» внутри у меня все оборвалось, а кровь, пульсируя, бросилась в голову. Но, к счастью, оперативник не обратил на это внимания.

— Конечно, тебе трудно быть объективным, — рассуждал он, — один товарищ погиб, на другого пало подозрение. И все же надо быть объективным. И заинтересованным… Потому что без личной заинтересованности, без беготни не раскрыть это дело. На свободе теперь оба брата, опознать которых — целая проблема. Кто может его опознать при таком раскладе?

— Я… — глухо отозвалось у меня внутри. — Кроме того, можно найти свидетелей, кто сможет его опознать. Ведь жили же братья в одном доме. И были у них соседи… Да и татуировки у Паши нет. А у Гоши есть.

— Ошибаешься, — разочаровал меня Костя. — У обоих они одинаковые, так что не надо надеяться.

Блоцкий продолжал говорить об объективности и оперативном напоре, но я едва слушал его. Биатлониста из пароходного трюма освободили буквально в течение часа. При помощи отрезного круга. Паша, естественно, был с сотовым телефоном, но позвонить из трюма не смог бы — я сам это пробовал сделать, и у меня ничего не получилось. Выходит, сообщил о грозном сидельце кто-то другой, снаружи, о ком приходится только догадываться.

Мы сели в подошедший троллейбус, а через две остановки распрощались, и я вышел рядом с собственным домом, который, казалось, сделался ниже за это короткое время.

Обойдя угол дома, я оказался во дворе, и тут мне навстречу выбежала мать. Следом за ней торопились дядя Вася Безменов и Надя Козюлина. Темно-русые волосы у нее на ветру разлетелись, круглые щеки стали пунцовыми, а зеленые глаза — еще зеленее. В них точно можно было теперь утонуть. Курносый нос и красные губы с выступающим круглым подбородком вздрагивали: казалось, Надя Козюлина была готова расплакаться. Но она не заплакала, дождалась, когда мать выпустит меня из объятий, и прижалась ко мне…

Глава 29

А в конце недели, поняв, что боевых денег в кассе УВД кот наплакал, и что психологическая реабилитация — пустая трата времени, я вышел на работу и принял к производству целый мешок нераскрытых преступлений.

Я сидел и перебирал эти дела. Было среди них и дело по факту исчезновения старшины милиции Обухова — тонкая корка с несколькими листами и описью документов. Дело по факту подмены Паши Конькова вел следователь прокуратуры Вялов, который спал и видел, как наши оперативники ведут ему на веревочке главного претендента на скамью подсудимых.

— Интересно, о чём они будут вякать на очной ставке, — сказал мне Вялов при встрече. И тут же добавил, что мой бывший друг, Петя Обухов, мог бы выкрутиться, используя ту же карту — абсолютную схожесть братьев.

— Но Пети до сих пор нет, — заметил я.

— Надо писать поручения операм, — учил меня Вялов. — Садишься за компьютер, набираешь текст: «В прядке статьи УПК Российской Федерации… постановил и так далее…» Передаешь по начальству постановление — и пусть ищут. Наша задача сидеть и ждать, потому что мы — не орган дознания либо розыска.

— А если их не найдут?

— Не найдут?

Вялов выкатил на меня глаза. Подумал и ответил, что просто берешь и приостанавливаешь дело в связи с истечением сроков следствия…

Он говорил банальные вещи, так поступают все сто процентов следователей, потому что другого в законе не предусмотрено. Ждать, однако, я был не намерен. Тем более что с некоторых пор изменились наши с Биатлонистом качества.

Скушав в столовой бифштекс и запив его холодным компотом, я с трудом досидел до вечера, копаясь в бумагах, и тут окончательно понял, что сидеть подобным образом можно хоть целую вечность. Можно покрыться бумажной пылью, стать седым, заработать геморрой… И остаться ни с чем. Поэтому, подготовив вторичное постановление о розыске Обухова, я отправился к оперативникам.

Костя Блоцкий сидел в одиночестве, клонясь к столу и читая какую-то бумагу. Увидев меня, он сунул ее в папку.

— Шизофреник живет с какой-то бабой. В коттедже у брата, — произнес он сквозь зубы, косясь на дверь. — О Паше пока никаких сообщений.

— А вдруг он опять нас накалывает? — усомнился я. — Живет вместо брата и в ус не дует. Проверить надо.

— В смысле? Пойти и заглянуть тому в глаза? Чтобы нас потом по судам таскали? За вмешательство в частную жизнь психического больного?

— Ты как хочешь, а я схожу, — решил я, гладя себя по шее: от давно затянувшейся старой раны к затылку тянуло огнем — так сильно, что от боли заныло под ложечкой.

— Один не ходи. Я с тобой, — вскочил с места Блоцкий.

Оглядев кабинет, он убрал папку в сейф, закрыл на замок и вышел из кабинета.

— Успокойся, — осадил я его. — Оправляйся сначала домой, переоденься во что-нибудь темное, покушай, а потом я за тобой заеду. Часикам к десяти.

Оставалось надеяться, что дядя не откажет, и даст мне ключи от собственных «Жигулей».

Дядя не отказал, поэтому в указанное время я заехал за Костей, переодетый во все темное.

— Я по поводу розыска, — сказал Костя, вваливаясь в машину. — У нас уже есть постановление. Для чего ты нам еще одно сегодня подсунул?

— Не помешает, — ответил я. — Следствие расширяет площадь поиска… Надо прочесать все места, включая Пальцинский остров. Говорят, там есть старое судно, и в нем случаются трупы…

— Откуда сведения?

— В народе говорят, — ответил я, делая серьезное лицо. — А народу надо верить. Ведь не будешь же ты утверждать, что рыбаки в той стороне никогда не пропадали, и что девок раздетых там не находили…

— Живыми! — заметил Блоцкий. — Кроме того, там спорная территория…

— Спорная? А как быть с оперативным интересом?

Блоцкий замолчал. Это противоречило его недавней концепции, что рыть землю можно везде — был бы результат.

Добравшись до Майской горы, я съехал с дороги, прошел вдоль железнодорожных путей, и вскоре мы уже были в лесу. Здесь мы остановились и стали ждать, пока не стемнеет. Стемнело, впрочем, довольно быстро: уже через полчаса в сосновом лесу сделалось как в бочке. Мы выбрались из машины, и пошли к знакомой мне группе домов. И вскоре стояли под деревом, с которого я, торопясь, в начале лета едва не свалился.

Условия наблюдения оказались опять отвратительными. Сквозь плотную тюль виднелись какие-то тени. Словно во сне, тени бродили по залу, то сближаясь, то расходясь в разные стороны.

— Танцуют там, что ли? — удивился Блоцкий, настраивая видеокамеру. — Нашли время. И, главное, в полумраке… Узнать бы, что у него за баба… Может, тоже больная — вот и кружатся в вальсе…

— Действительно, — согласился я, глядя в бинокль и стараясь рассмотреть размытые фигуры.

Блоцкий, прижавшись к дереву, неподвижно снимал на видеокамеру. Возможно, он считал, что это ему когда-нибудь пригодится, зато я был теперь уверен, что подобное наблюдение, хоть до самого утра, не приблизит нас к результату. Требовались решительные действия. Вплоть до задержания любого из Коньковых. Вдруг это окажется сам обвиняемый?! Однако оперативники, напуганные подменой, заняли выжидательную позицию. Никто не хотел рисковать собственной репутацией.

— Поехали, — решил я. — Здесь нам делать больше нечего.

— Зато мы отметились, — согласился со мной Блоцкий, выключая камеру.

Подбросив Блоцкого до дома, я возвращался домой и тут вспомнил, что забыл в этот день что-то главное, без чего нам точно не обойтись. Я забыл о ком-то.

Остановившись на улице Врача Михайлова, я понял, что вновь нахожусь рядом с нужным мне перекрестком. За перекрестком, по улице 9 Мая, жила старушка по имени Лидия Алексеевна.

Лидия Алексеевна тогда напоила меня чаем, когда я вдруг надумал снять на видео ее соседа. Она поставила передо мной печенье на крохотный столик и сказала, чтобы я кушал, и что мешать она мне не будет.

— «Но если я его первой увижу, то вам подскажу, — сказала она тогда. — Ползет, мол…»

И он тогда приполз.

Глава 30

Тащиться к старухе в полночный час я, естественно, передумал.

Включив передачу, я вернулся домой и лег спать. А с утра, хлебнув кофе, всё же направился вновь по данному адресу. Постучал в калитку и с облегчением увидел знакомую тощую фигуру: бабка спешила ко мне со всех ног.

— А я вас! — трещала она. — Я вас поглядь — а вас нету… Куда, думаю, задевался мой уполномоченный.

— Следователь, — поправил я.

— Короче говоря, ушел и нету больше на моем горизонте, — радовалась старушка. — Но теперь-то я вас не отпущу, а то ведь я уж хотела идти. Хотела сама идти в милицию…

Лидия Алексеевна ухватила меня под локоть и повела в свою половину, часто посматривая в бок — не идет ли супротивник-сосед. Но того не было видно.

— Слыхала, отпустили его под подписку, — сказала она, когда мы вошли в дом. — Но как это можно отпускать за убийство?

У женщины оказалась ложная информация. Пришлось объяснять ситуацию. Старушка, сморщив губы, опустилась на скамью у просторной печи, слушая и качая головой.

— Поменялись они с братцем, — говорил я.

— Так это же помогли кто-то! — воскликнула она, меча взгляды от двери к окну. — Не могло без этого быть.

— Трудно сказать, как все было на самом деле, — ответил я.

И вдруг подумал, что могли помочь, а могли и не помогать, а все дело в глупом стечении обстоятельств. Но тогда мой дружок Петя Обухов к этому делу не пришей кобыле хвост. Даже тогда, когда он спрашивал, сколько Паша заплатит ему за труды, речь могла идти о чем-то другом. Может, Петя вспахал ему огород и просил за это.

Побывав на Кавказе вторично, я готов был поверить в любую чушь.

— А я бы этого мерзавца точно опознала! — заявила хозяйка, повысив голос. — Он же что теперь удумал: скребёт за стеной у меня каждый день! Спасу нет! Моченьки моей нет никакой — день-деньской скребет…

Я с тревогой покосился на смежную стену.

— Вдвоем там с кем-то работают, — пояснила старуха. — Приходят — и будто у них там пилорама или, как его, станок там какой-нибудь… Инда стена дрожит, и штукатурка сыплется. Я его теперь, подлеца, опознаю!.. Кане-е-е-шшна! Нездоровый на голову, но я-то здесь при чем?!

Она подмигнула обоими глазами и улыбнулась: пусть наших боятся. Женщина на глазах смелела, хотя в прошлом боялась даже заговаривать о своем соседе.

— Значит, доняли, — сделал я вывод, переходя на шепот.

— Нет его дома, потому и кричу, — вздохнула та. — Накипело. Ну какого, извиняюсь, они там делают с другом, что стена ходуном ходит?.. Она, между прочим, кирпичная.

— Может, ремонт, — предположил я.

— Гоша?! Ремонт?! — старуха рассмеялась. — На ремонт Гоша вообще не способен… Ходит теперь с этим, с усатым в очках. И тапочки на босу ногу. Короче, косматый весь, как из пещеры вылез. Или с дерева спустился вчера…

Она подошла к столу и продолжила:

— Я этого типа не видела раньше, но сразу узнаю — сутулый такой, поджарый, как и Гошка…

Она вдруг осеклась и посмотрела мне прямо в глаза:

— А может, это его брат, — углы губ у нее съехали книзу. — Только еще горбатее. Как тот, помните, где место встречи изменить нельзя?

Старуху заметно трясло. И я, как мог, попытался ее успокоить.

— Живет на два дома — вот и мечется, — бормотал я, но получалось неубедительно.

— Если что, так я уж прямо к вам буду звонить, Николай. Может, дадите номер вашего сотового — других же не дозовешься у вас никого?

Переубедить старуху в обратном было вряд ли возможно. Поэтому я вновь согласился, что в случае чего постараюсь помочь. И продиктовал номер своего телефона.

Согласиться-то я согласился, однако «из гостей» возвращался с двойственным чувством: либо старушка тихонько и незаметно «cдвинулась», либо за стенкой у нее в самом деле что-то творилось. И это, второе, было опаснее первого. Поэтому, следуя на машине в дядину мастерскую и встретив во дворе следователя Вялова, я вышел из машины и чистосердечно поведал о старухе.

— Эта дама, — заверил я, — может запросто опознать обоих. Она же их почти что растила.

Услышав об очередном очевидце, Вялов сделал постное лицо, словно всю жизнь знал о старухе, и громко сглотнул слюну. Он часто это делал, когда был взволнован.

— Благодарю за напоминание. Я обязательно допрошу ее, может, сегодня, — произнес он, оглаживая на голове породистую плешь.

Оставив машину в дядином служебном гараже, я поскакал к себе в кабинет и со свежими силами стал рыться в делах, не веря, что к вечеру снова устану и буду валиться с ног. И даже обрадовался, когда прозвенел мой сотовый телефон: звонила Лидия Алексеевна.

— Кто этот Вялов? — спросила она. — Неужели бывают с такими фамилиями?.. И мне надо к нему идти?

Я ответил, что надо, иначе может быть поздно, учитывая шорох за стенкой.

— Не шорох, а грохот! — воскликнула старушка и тут же положила трубку, не прощаясь.

Из разговора так и не было ясно, пойдет ли свидетельница к Вялову. Как бы то ни было, я полагал, что поступил правильно, сообщив о бабкиных подозрениях в прокуратуру. Там ведут основное дело — им и карты в руки. А часа через два в дверь ко мне постучали: у порога стояла Лидия Алексеевна и хитро улыбалась.

— Опознание мне назначил, — сказала она. — По карточкам. Какие-то они не такие на них. Смотрела на них, вертела…

— Проходите, пожалуйста, — пригласил я свидетельницу.

Та прошла, присела на краешек стула.

— Вроде они. А вроде не они… А вдруг я ошибусь? Но у меня такое впечатление, что вы мне не верите — потому и спихнули этому лысому, — старушка мельком взглянула в мою сторону. — А я ведь вам доверяла… А теперь сами подумайте, могу я надеяться, что меня не прикончат, пока я сплю, например?

В удивлении я вскинул на нее глаза.

— Потому я и промолчала. Из-за страха за собственную жизнь: она у меня единственная. Вы ведь сами сказали, чтобы я покуда помалкивала…

Она поймала меня за язык. Непонятно почему, я действительно ей присоветовал молчать. Возможно, это подсказывала моя интуиция, ведь говорят же, что молчание — золото.

— Конечно, я сразу узнала их. И Гошу. И Пашу.

— Может быть, я был неправ…

— Нет, правы! У них опять за стенкой гремит. — Она задумалась на минуту, а потом продолжила: — Вот здесь вот, — она щупала себе запястье, — кажется, здесь вот написано…

— С наружной стороны, — подсказал я.

— У них «Брудершафт» по-немецки написано. Дружба или братство — я ведь немецкий преподавала когда-то. И помню…

— Татуировки?

— Абсолютно одинаковые, и это вводит всех в заблуждение. Зато у Гоши нет ехидной улыбочки, это у Паши — тот любит смотреть с превосходством, будто ему должны… Короче говоря, на фото, мне кажется, один и тот же человек. Георгий. Простой. Невзрачный… Со справкой пожизненной, в которую я не верю теперь. Прошло, может, давно у него, а его все числят в тех списках.

Женщина замолчала, согнув голову на бок и глядя в пол.

— Так что мне и решетки не помогут, и дверь стальная, если, допустим, они надумают…

Она вновь замолчала, о чем-то соображая.

— Есть одна, впрочем, примета, — подняла она голову. — Убийственный, можно сказать, знак…

Не торопясь, она стала рассказывать старую историю, придавая второстепенным деталям избыточное значение. Женщину заносило в сторону ностальгии, потом она вновь возвращалась к тому, с чего начала, пока не добралась до забора.

— Рваный шрам вот тут вот, на заднице, — сказала она, ткнув пальцем себе в ягодицу. — Во время прыжка через забор. У кого шрам — тот и Паша.

Это была существенная зацепка, способная облегчить нам жизнь в перспективе.

— Могу дать показания, — разошлась старуха.

Я вынул из стола бланк протокола допроса и стал торопливо записывать обстоятельства — подробно, начиная с того момента, когда злополучный забор возник в огороде. А в голове рисовалась картина: «Опознание преступника очевидицей в начале 21-го века…»

— Вы в архиве покопались бы. Когда они еще в школе дрессировались, — подсказывала старуха. — Они же тогда все мозги нам запудрили. Это было что-то невероятное. Спектакль. И постоянно ускользали от ответственности, благодаря абсолютной схожести.

— В школе?

— Этим способом они пользовались всю жизнь…

Глава 31

«А могла бы, допустим, Люська полюбить такого барана, как Паша Коньков?» — неожиданно подумал я, глядя на Костю Блоцкого, входящего ко мне в кабинет. И тут же отбросил шаловливую мысль: думать об этом — все равно что вылить ведро помоев на всё мое детство.

— Вызывал? — спросил Костя, присаживаясь на стул, на котором только что сидела Лидия Алексеевна.

— Просил зайти, — поправил я товарища и стал развивать идею про то, что в архивных делах зачастую водится полезная информация.

— Например, характеристика, выданная при царе Горохе, — подхватил Блоцкий, корча лицо. — Или рапорт квартального надзирателя…

— Тактика преступного поведения, — бормотал я.

— Только время потеряем, — осадил меня опер, — потому что рано или поздно сядут оба.

— Больного признают здоровым и навесят ему старые грехи?

— Но здорового точно посадят — дай только время.

«Денег у Паши много, а Люська их любит больше жизни, — снова шуршало в моем мозгу. — Для того и гоняла бедного Мишку в Чечню, чтобы денег заработать…»

Меня передернуло: выходит, прав был дядя Вова Орлов, утверждая, что нельзя безоглядно верить женам. «Не верь, потому что деньги, порой, они любят больше, чем тех, кто их зарабатывает…»

— Козюлиной пистолет выдали, — вдруг сказал Блоцкий. — Приходила сегодня с утра, жаловалась. «Боюсь, говорит, с ребенком гулять по улицам…»

— Выдать пистолет — полдела. Выстрелить надо суметь.

Я корил себя за минутное подозрение. Люська постоянно стояла в глазах, причиняя душевную боль и не давая места Надежде.

— Хотели выставить круглосуточный пост, но она отказалась, — продолжал Блоцкий. — «Не хватало, — говорит, — чтоб соседи шарахались…»

— А зря. Кому он там помешает, пост…

Блоцкий поднялся, собираясь уходить.

— Это все, что ты хотел мне сказать? — спросил он. — Выходит, надо покопаться в архиве? Пиши поручение. Без поручения меня туда не впустят — та еще тоже контора…

Остаток дня прошел у меня как в бреду: в голове то бормотал Мишкин голос, то вновь возникал и манил к себе Люськин образ, и начинало казаться, что без нее не прожить мне даже секунды. Ощущение непонятного долга витало вокруг и не давало покоя.

Убрав бумаги в сейф, я вышел из кабинета и, опечатав дверь, пошагал домой, намереваясь забыться — просто лечь на диван и ни о чем не думать. Однако троллейбус вез меня мимо дома, а я отстраненно смотрел на него сквозь стекло.

Люська. Та самая, что отдала себя Мишке, теперь была одинока и молила о помощи. Она не кричала во весь голос, чтобы ей помогли. Она стиснула зубы, и это молчание было громче любого голоса.

Купив по дороге букет цветов и бутылку вина, я поднялся знакомой лестницей до знакомой квартиры и, не раздумывая, нажал кнопку звонка, собираясь сказать, что вот, мол, пришел навестить, а заодно предложить руку и сердце, потому что с детства любил, и если б не Мишка, никому не уступил бы.

Все эти слова, придуманные на ходу, вылетели, как только скрипнула дверь, и в проеме образовалась Люська — в коротком летнем халатике, едва прикрывающем грудь, и волнистых волосах.

— Понимаешь, — бормотал я, — шел мимо и думаю: а почему бы мне не зайти. Держи…

Я протянул ей цветы. Та посмотрела на них, словно это был клок соломы. Потом подняла на меня удивленные глаза.

— Говорят, незваный гость — хуже татарина, но я в это не верю.

Я улыбался из последних сил: из Люсиных глаз струился холод.

— Проходи, — сказала она, посмотрев мимо меня на площадку.

— Ждешь кого-то? — подумал я вслух.

Но она не ответила. Просто захлопнула дверь, проводила меня на кухню и оставила одного. Потом до меня донесся ее приглушенный голос: Люська, вероятно, говорила с кем-то по телефону, раздраженно повторяя одну и ту же фразу:

— Нет! Говорю тебе, нет! Не-е-т!

Потом она долго молчала.

— Только попробуй! — вновь раздался ее раздраженный голос. — Я все сказала… И ты, между прочим, давал слово. Ты обещал…

Я вдруг почувствовал себя сидящим на чужой свадьбе. Даже никто из гостей не был мне знаком. Не выдержав, я поднялся из-за стола и двинулся в зал. Люська, держа в руках трубку радиотелефона, шла мне навстречу.

Взяв под руку, она увлекла меня в сторону кухни.

— Что с тобой? Ну? — испуганно спрашивала она. — Рассказывай. Служишь теперь? В следствии?

— Служу, — мотал я головой. — А тебе, говорят, пистолет выдали…

— Сказали, чтобы лучше целилась, прежде чем стрелять… — Она сморщилась, как от зубной боли: — Оно и понятно: проблемы негра шерифа не щекочут.

У Люськи были мать и отец, живущие теперь в разных местах. Матери некогда сюда приходить — у той другая теперь семья. А дядя Вова мог загулять и забыть обо всем на свете.

— Я мог бы тебе помочь… Когда ты гуляешь с ребенком? — спросил я.

— Послушай. — Она снова вдруг сморщилась. — Уже достало. Вы что себе думаете? Одна — значит, можно ходить, скулить… Вот вы где у меня!

Она чиркнула себя пальцем по горлу. Потом ее ладонь с растопыренными пальцами уперлась мне в грудь и стала пристукивать.

— Ступай… И больше не возвращайся. Никогда.

— Как же так, Люся? У нас же память. Михаил… — Вероятно, на меня было жалко смотреть. — Кроме того, я любил тебя…

Я сказал это в прошедшем времени и почему-то не удивился.

Она схватила себя за горло, словно задыхаясь.

— Отстань… — Она кашлянула. — Дай пожить спокойно, а я уж как-нибудь сама. Без учителей, без помощников…

— Понятно, — произнес я внезапно осипшим голосом.

Развернувшись и широко шагая, я вышел из квартиры и затворил за собой дверь. И тут же стал опускаться по ступеням, слыша, как торопливая рука запирает позади меня дверь на замок.

Я бежал домой без оглядки, чувствуя в теле необычайную легкость: была любовь, да вышла внезапно. Временами я чувствовал на спине чужой взгляд. Казалось, Мишкина сестра, Надежда, смотрела откуда-то сбоку и улыбалась:

— Попал, голубок?

— Прости меня, Наденька. Прости, если можешь, — бормотал я, прибавляя ходу и понимая, что только что закончился для меня в жизни очень важный период…

В этот же вечер я позвонил Надежде и понял, что не могу больше жить без этого голоса.

— Не молчи, говори, — мягко просила она. — Что с тобой? Ты заболел? На тебя снова наехали.

— Не знаю, с чего начать, — сказал я. — Мне двадцать пять, а тебе всего девятнадцать…

— Ой, — она рассмеялась. — Старик нашелся! Может, дедом тебя величать?!

— Тогда выходи за меня замуж. Кроме шуток. Сейчас я приеду к тебе, и мы пойдем в Загс. Просто пойдем и подадим заявление.

— Поздно, — тихо сказала Надя и замолчала.

В груди у меня защемило. Проморгал дед бабку.

— Поздно, Коленька, — снова сказала она, словно приговаривая к вечному поселению на голодном мысу.

— Но как же это? — бормотал я. — Когда же успела ты? Мы же вроде бы тоже…

— О чем ты? — Она вновь рассмеялась. — Посмотри на часы? В это время Загсы у нас не работают…

— Тогда я приеду! Беру такси и еду к тебе. Ты согласна?!

Надежда не возражала.

Глава 32

Прошла неделя, в течение которой, выкроив время, мы с Надей подали заявление о регистрации нашего брака. Тем временем старуха все жаловалась на шорох за стенкой, и это походило на бред, поскольку мы с Блоцким никакого шороха так и не слышали. Шуршать под обоями могло что угодно — в том числе тараканы.

Паша-биатлонист тем временем оставался на свободе, а мы с Блоцким по-прежнему стояли перед выбором, что же нам предпринять. Ежедневно начальство склоняло нас на совещаниях, требуя результата и обещая помощь, если будет хоть какая-то зацепка.

— Они же могут всю жизнь бродить, благодаря ухмылке природы, — сказал как-то заместитель начальника управления по оперативной работе. — Преступник на свободе, а эти сидят и улыбаются…

— Он может даже не прятаться, — поддержал его начальник управления и покосился на сидящего здесь же следователя прокуратуры Вялова. Тот посмотрел в мою сторону и вновь напомнил, что сроки по уголовным делам не резиновые, и что терпенье у прокурора не железное.

Такова оказалась неприглядная диспозиция, так что, запершись у меня в кабинете, мы с Блоцким вновь принялись мозговать. Казалось, мозговой штурм мог привести к результату.

— Единственный способ — это вызвать подлеца на необдуманные действия, — выдавил я из себя после часовых бесплодных раздумий.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Блоцкий.

Но я промолчал. Вынул из кармана мобильник и тут же набрал номер.

— Во сколько тебе обошлась свобода? — спросил я, услышав знакомый голос. — Кроме смеха, сколько ты уплатил Обухову, чтобы тот на тебя пахал?

Биатлонист пыхтел, собираясь что-то сказать. Вероятно, он узнал мой голос и теперь думал, с трудом соображая.

— Мы докажем твою вину, — продолжал я. — Ты сидишь в нашем капкане, так что лучше сдавайся.

— Да пошел ты! Вы ничего не докажете, — хрюкнул он утробно и отключил телефон.

Подобный ответ мог любого вывести из терпения. Повторив вызов и услышав знакомый голос, я продолжил прерванный разговор.

— Есть человек, который может тебя опознать хоть тысячу раз, — говорил я размеренным голосом. — Будучи с детства непоседливым, ты оставил на заборе клок шкуры от собственной задницы. А соседка потом мазала тебе гусиным салом…

Убийца слушал, не перебивая.

— Этот человек хоть и старый, но памятливый — так что гони бабки. Продавай всю недвижимость и рассчитывайся. А к утру гони деньги, иначе я сам привезу старуху в прокуратуру…

Это был грубый перебор. Ни о каком расчете между нами не могло быть и речи.

— Ты же у нас теперь мент! — хрюкал Паша. — Но этого, представь, мало, чтобы диктовать условия! А за звонок спасибо: буду хотя бы знать, на что ты способен. — Он опять усмехнулся. — Бабок захотел?.. Хе-хе…

— Вот именно.

— А теперь ты прикинь на минуту, где бы ты был, не будь у меня запрета? Прикинул? А теперь остынь, — он замолчал, потом вновь хрюкнул: — Дыши, короче, — и тут же отключился.

Очередные попытки услышать его голос результата не дали: Биатлонист ушел на дно.

Блоцкий хлопал глазами, едва соображая. На его глазах вымогалась взятка.

— Успокойся, это всего лишь блеф, — сказал я. — Помнишь, ты говорил об оперативном интересе? Теперь наш Паша думает, как ему поступить со старухой…

Костя Блоцкий вскочил со стула.

— Ты правильно понял: у нас мало времени, — продолжил я, поднимаясь с насиженного места. — Гоним. Где у нас машина?

Свободного транспорта в милиции не оказалось, так что снова пришлось скакать через двор к дяде и просить, чтобы отвез нас по известному нам адресу.

Дядю наш взбудораженный вид моментально вдохновил. Василий Степанович вскочил из-за стола, теребя в руках ключи, и бросился впереди нас на улицу. Моя невеста Надя во все глаза смотрела на меня из раскрытой двери бухгалтерии и что-то говорила.

— Потом, Наденька! — крикнул я ей и выбежал на крыльцо.

А минут через пять мы с Блоцким уже стояли в безлюдном переулке возле забора. По нашей просьбе дядя высадил нас на перекрестке и укатил в обратном направлении.

Набрав старухин телефон, я долго ждал, пока не услышал ее голос.

— Да, — проскрипела она, — я вас слушаю, говорите.

Лидия Алексеевна была пока что жива, и это радовало. Паша либо опаздывал, либо вообще к ней не собирался, так что наша провокация могла оказаться всего лишь домыслом.

Несмотря на торопливость суждений, Лидия Алексеевна быстро уловила суть: двое их РУВД собрались проникнуть к ней в дом, словно они невидимки.

— Ступайте в проулок, — говорила она. — Полезайте в дыру — и вдоль забора… Там же нету домов. Давайте… А я вас тут встречу…

Когда мы вошли на террасу, она принялась допрашивать, не заметил ли кто нас со стороны улицы. Однако ответить на этот вопрос со всей точностью было невозможно.

— Как же решились? — бормотала старушка. — Значит, вы мне поверили?

«На счет чего?» — едва не вырвалось у меня из груди.

В данный момент я верил лишь в то, что Паша Коньков не мог не думать о моем предложении. При этом охота «на живца» могла не привести к положительному результату.

День мы провели за занавеской у порога, слушая старушечьи бредни. Лидия Алексеевна вновь рассказывала про то, как вчера у нее все время шуршало, а потом грохнуло так, что «инда в печенках заныло».

Периодически мы просили хозяйку удостовериться, работает ли у нее телефон. В телефоне у нее постоянно гудело, и эта стабильность вселяла уныние. Позже за солью к ней вдруг явилась соседка и стала говорить про то, как трудно живется в последнее время на свете.

Старуха дала ей соли, говоря, что ложится спать, что больше никому не откроет. Когда та ушла, Лидия Алексеевна принялась ругать соседку за бесхозяйственность, хотя раньше, — вспомнила она, — за ней не наблюдалось подобной странности.

Мы продолжали сидеть за ширмой, изнывая от недостатка движений.

— Как это можно терпеть, чтобы без соли жить? — бормотала хозяйка.

Мы слушали, не проронив ни слова, и если бы в это время шла запись на диктофон, то можно было бы подумать, что старуха говорит сама с собой.

Потом она устала от разговоров и, наконец, уснула.

В помещении окончательно стемнело. В тишине громко щелкали стены. Как-то странно, словно по ним кто-то бегал, трещали обои. Потом громко хлопнула пустая пластиковая бутыль из-под газированной воды, которую мы с Блоцким осушили, томясь в углу.

И тут на меня навалился тягостный сон. И не было никакой возможности справиться с ним. Мы сидели среди комнаты в креслах, запрокинув головы, и ни на что уже не надеялись.

Я спал, держась за ручку пистолета. И видел во сне Люську. Та грозила мне пальцем и говорила:

— Не делай этого. Потому что, хоть ты и подлец, но я в тебя всё ещё верю…

Глава 33

Грохот кирпичей пробудил меня моментально. Кирпичи продолжали сыпаться, а в образовавшемся проеме мелькал луч света и фигуры людей. Большой палец руки дернулся у меня книзу, опуская предохранитель, указательный палец спустил ударник, и пуля тут же ушла вдоль бедра. За ней ушла еще целая горсть: я стрелял от бедра, едва соображая.

Я дернулся кверху из кресла, метнулся на ватных ногах к стене и едва не упал, запнувшись на кирпичах. Блоцкий что-то бормотал в темноте. Я выхватил из его рук фонарь и посветил в проем — там один катался по полу, держась за колено, и выл от боли. Второго скрючило пополам, он лежал на боку, мелко вздрагивая.

Паши среди них не было, зато оказался привязанным к кровати брат-шизофреник. У него, вероятно, начался приступ: изо рта шла пена.

И тут я заметил через их окно, как чья-то тень мелькнула на соседнем заборе. Потом вскинулась на следующий: Паша уходил огородами, к переулку Деева. В переулок на задах он почему-то не бросился, хотя этим путем можно быстро оторваться в случае погони.

Я бросился к выходу, выскочил на улицу и пошел окружным путем, стараясь не дать себя обнаружить. Проскочил по улице Девятого Мая, повернул на Калининградскую и вышел к переулку, сдерживая дыхание и ловя звуки частного сектора.

Вот хрустнула доска. Вот тихо звякнула проволока, потом грохнулось с забора чье-то тело. Сбоку залаяла собака, с другой стороны поддержала другая, и через минуту над окрестностями поднялся собачий вой, наводя ужас.

Человек пробирался в мою сторону, шурша картофельной ботвой, слышалось тяжелое дыхание. Человек сморкался.

Я присел на корточки, напротив забора, и стал ждать, держа пистолет между колен. До утра было еще далеко, но предметы в темноте уже ясно обозначились.

Собаки вдруг перестали выть, и в этот момент над забором взметнулась Пашина голова — прямо напротив меня. Еще секунда, Кабан перебросит ногу и будет на земле.

— Сидеть, — прозвучал мой голос.

Паша замер на заборе, ловя глазами пистолетный зрачок.

— За что ты убил его? За что других покалечил? — спросил я обыденным голосом.

— Ты кто? — удивился Паша, перестав дышать.

— Отвечай. За что? — повторил я, считая, что этот вопрос является для меня самым главным.

— А ты любил когда-нибудь?! — прохрипел Паша. — До потери чувств? По-настоящему?

— Не мути, рассказывай.

— Вот и я полюбил. Офицера милиции женского пола.

— Люську?

Меня скрючило от догадок.

— Людмилу, — великодушно поправил тот. — Потом мы стали встречаться, когда мент ездил на Кавказ. Позже она от меня забеременела… Она собиралась развестись, каждый день обещала. Но мужик приезжал с кучей бабок, они собирались купить квартиру, переехать из «Трех Богатырей», и я снова уходил на последний план…

— Вранье, — перебил я. — Ребенок не твой.

— А ты прикинь сроки, — шевельнулся тот на заборе. — Последние полгода твой дружок торчал в другом месте. Так что никакой экспертизы не надо.

Мишка как-то говорил, что со сроками у жены не все в порядке. По идее, рано было ей рожать, а живот у нее на нос лез.

— Зачем же стрелять-то? — не понял я.

— Стрелять, говоришь? — спросил тот, усаживаясь на заборе. — Когда ты истратил всё свое состояние на строительство дома? Когда нет больше сил терпеть?

— Причем здесь твой дом!

Нервы у меня были на пределе, но я не собирался стрелять.

— Когда тебе говорят, что любят, а ложатся в постель с другим… Ты не знаешь этих страданий. Ты не можешь чувствовать…

— И слава богу, — прервал я этот поток. — Зато я знаю, что такое мужская дружба.

Он дернулся на заборе, сунул руку за пазуху, и в этот момент мой палец дрогнул.

Пуля ударила Пашу ровно меж глаз, хотя я и не целился. Биатлонист опрокинулся назад, оставаясь ногами на заборе. Потом колени распрямились, и он свалился головой в картофельную ботву. В руке у него что-то белело.

Я подошел, просунул руку меж досок, уцепил из рук фотокарточку на плотной бумаге и стал рассматривать. Двое в спортивной форме стояли под кроной сосны и улыбались. Рядом стояли лыжи, воткнутые в снег. Этими обоими были Паша-Биатлонист и старший лейтенант Люся Козюлина.

— Вот ты какая, Люська, — удивился я.

И тут до меня дошло: прикажи Люська Биатлонисту — и меня бы искали теперь, как ищут Петьку Обухова.

…Я ходил в прокурату, как на работу, и господин Пеньков, местный прокурор, утверждал, что я заслуживаю как минимум десять лет. Под стражу, правда, меня не взял, и на том спасибо. Люська изо всех сил продолжала утверждать, что ее похитили, иначе каким образом она могла оказаться на пароходе. Ее объяснения выглядели как-то сказочно: пригласили сесть в машину, пересадили на катер и повезли на остров. Каким образом? Для чего? Ведь Паша ее любил. Я теперь точно знал об этом, хотя мне никто не верил.

Я по-прежнему числился в милиции, хотя был отстранен от дел. И если б меня осудили хотя бы условно, пришлось бы пойти сварщиком к дяде. Либо куда-то пойти еще, где нужны юристы. Однако сварка мне почему-то нравилась больше, тем более что работать можно даже в такой дыре, как мастерская по изготовлению нестандартного оборудования.

P. S

А сегодня иду я районным судом — по третьему этажу — и что же я вижу?! На двери канцелярии висит длинный список гражданских дел, и среди этого списка значится фамилия Люськи Козюлиной: «Иск о признании отцовства», а ответчиком выступает Гоша Коньков. Шизофреник или как там его… Эпилептик, может.

Присмотревшись к дате, я понял, что суд назначен на сегодняшнее число. Вот вам и водевиль вперемешку с трагедией.

Я бросился в прокуратуру. Вошел в кабинет к Вялову, выпросил инвалидный посох с очками от солнца и быстро возвратился к исходной позиции, опираясь на палку.

Двое разного пола уже торчали на скамейке возле зала судебных заседаний. Он держал на руках ребенка. Она сидела рядом, сложа руки на упругих бедрах. Потом их позвали, и когда они вошли внутрь, то я последовал за ними. И попал как раз на оглашение судебного решения. Исходя из заключения судебно-биологической экспертизы, а также на основании того, что ответчик не возражал против иска, суд признал того отцом.

Из зала суда они вышли под ручку. Опустились на первый этаж, забрали возле охраны коляску и положили в нее ребенка. Потом вышли на крыльцо, спустились вниз по крутым ступеням, расцеловались на асфальтовой дорожке и двинулись зарослями лип и тополей к улице Мелекесской, а оттуда — вплоть до улицы Жуковского. Гоша катил перед собой коляску.

Моя трость сама собой тюкала по асфальту. Казалось, Мишка идет где-то рядом, смотрит вслед своей бывшей жене и вместе со мной удивляется: «Кто из братьев остался жить? Неужели опять Биатлонист? А если жить остался брат его, Гоша, то какова в таком случае цена дамской любви? Сколько она стоит в рублях?»

Невозможно было понять, кто теперь на свободе. Вряд ли это был Георгий Коньков, потому что Люська не связалась бы с шизофреником. А раз так, то кто погиб на заборе от моей пули? Кто бредет впереди? Биатлонист? Убийца? Или всё же Гоша, только что признанный отцом чужого ему ребенка?

Но почему я решил, что чужого? Они же однояйцовые, близнецы, а значит, полностью одинаковые.

Я окончательно запутался. Развернулся и пошагал в обратном направлении, в прокуратуру, едва соображая.

Несмотря на сильное потрясение, я все же понимал, что если уголовное дело, возбужденное прокурором против нас с Блоцким, будет прекращено, то обязательно разберусь в этой паутине, которую сплела моя бывшая подружка Люська.

Прокурор, правда, ведет себя слишком резво. Он утверждает, что закон превыше всего. Так что остается надеяться на трезвость суда и газетную шумиху. А еще на Михаила Козюлина. Но это уж точно походит на шизофрению.

Часть вторая. Нет ничего тайного, что не могло бы стать явным

Глава 1

Вовсе не обязательно, что правда находится где-то посередине. Она может быть где-нибудь с краю. Либо ее совсем может не быть, а только повальная ложь, что даже слов не хватит, чтобы все это описать, не говоря о том, чтобы ото всего этого отмыться.

Прокурор района Пеньков Владимир Петрович, низенький, весь серый и какой-то невзрачный, нисколько не думал о том, чтобы, допустим, прекратить уголовное дело по факту кончины Биатлониста. У него даже мыслей подобных не было, поэтому меня с Блоцким периодически вызывали на допрос.

— Я тут что подумал, — встречал нас Пеньков. — Думаю, надо вам вспомнить опять. Напрячь мозг и подумать, как вы дошли до такого. В смысле, самовольно решились на операцию.

— Как это самовольно?! — удивлялся Блоцкий. — У нас розыскное задание! И если уж мы решили, то…

— Вот именно, что решили, — картавил Пеньков. — А где резолюция руководства? Где рапорта? Самовольно решили действовать?

— Почему?..

— Тогда в чём дело?

Он загонял нас живыми в могилу, не желая понимать, что мы оба ничуть не хуже его самого, что наша работа не пустой звук.

— Короче, ступайте к Вялову, — распоряжался он. — Пусть внесет добавления в протоколы допроса.

Мы разворачивались и покидали прокурорский кабинет.

— Не пойму я никак убогого, — возмущался я, шагая коридором.

— А что тут понимать, — говорил Блоцкий, развивая идею: — Ночью моча прильет к голове — вот он с утра и бесится.

— Выходит, он ночью записывает свои мысли?

— Зайдет в туалет и пишет себе…

Следователь Вялов, впрочем, вел себя ничуть не лучше.

— А-а-а! Какие люди и без охраны! — садистски восклицал он, завидев нас обоих в проеме двери. Под глазами всё те же мешки, на голове растущая плешь — волосы спешно покидали работящую голову.

«Неужели других слов нет на свете?» — хотелось в упор спросить человека.

— Когда это кончиться? — не выдержал как-то Блоцкий. — Мы же давно всё рассказали…

— Не понял! — вставал в позу Вялов. — За вами гора трупов — двое в жилище, один под забором.

— Каких еще трупов! — воскликнул я.

Но Вялов словно не слышал:

— Вам бы хотелось, чтобы все обошлось просто так. Но, извините, процессуальный кодекс еще не отменили! И пока не пройдут сроки, не будут добыты сведения — в покое я вас не оставлю.

В словах прокурорского следователя звучала угроза.

— Причем здесь тогда прокурор? Мы бы сами пришли…

— Пеньков — не моя юрисдикция, — продолжил Вялов. — Вызвал — значит, так ему надо. Но вы не волнуйтесь, потому что превышение обороны — разве же это статья? Три пасхи и домой, хе-хе!

— Сколько?

— Но если вы были в состоянии аффекта, тогда пять пасх — по сто седьмой-то, — продолжал Вялов. — Так что ничего утешительного, как говорится, сказать не могу. Одни тяготы и лишения.

Он опять усмехнулся, качая головой. Вероятно, слова из милицейской присяги о «тяготах и лишениях» давно не давали ему покоя.

Блоцкий не выдержал, вскочил со стула. Тонкое красивое лицо интеллигента дрожит. Темно-русые волосы разметались по голове.

— Причем здесь аффект, Дима? Причем здесь оборона?

— Здесь нет Димы, — зашипел Вялов. — Здесь Дмитрий Геннадиевич… Ступай в коридор, остынь, а мы пока с Мосягиным побеседуем.

Дождавшись, пока за Блоцким закроется дверь, Вялов принялся за меня — словно не он благословлял меня на службу в МВД, словно не он обещал прикрывать анонимного свидетеля по фамилии Мосягин.

Ухватив голову ладонями, я сидел и молча смотрел в пол.

— Что с тобой? — наконец спросил Вялов. — Тебе плохо?

— Нет, мне хорошо, — ответил я. — Просто удивляюсь, как все изменилось в течение каких-то секунд.

— Зачем вы туда поперлись? — Вялов махал пальцами у меня перед носом. — Импровизации захотели?..

— Как это? — не понял я.

— Откуда мне знать, что пули не ваши?! — воскликнул он. — Экспертиза?!

— Она самая.

— У вас могло быть другое оружие, — перешел он вдруг на шепот. — Возможно, привезли с войны целый арсенал…

Лучше бы он говорил обычным голосом, потому что слышать скрежет прокуренной глотки не было сил.

— Вы же понимаете, что всё это домыслы, — сказал я. — Короче, нет доказательств — нет обвинения. Оставьте нас в покое, нам же надо работать.

— Человек на том свете, а вы мне тут говорите… Тем более что Коньков Георгий подтверждает…

— Ему нельзя верить!

— Можно. — Палец у Вялова уперся в потолок. — У него стойкая ремиссия. Кто сказал, что нельзя допрашивать больных?

Взгляд у меня вновь опустился к полу.

— Кроме того, с чего ты взял, что у нас нет других доказательств? У нас, допустим, имеется человек, к которому вы навязались со своими услугами.

— Лидия Алексеевна?

— Она, в частности, тоже. Об этом наш прокурор позаботился, так что у нас неплохая свидетельская база…

«Значит, Пеньков. Значит, ему это выгодно», — сделал я вывод. И вдруг вспомнил о нашей с ним первой встрече, когда прокурорские речи показались просто нелепыми. «Паша Коньков был всего лишь спортсменом-биатлонистом… Он мухи не обидел», — выдал тогда прокурор.

— Это ничего не дает, — произнес я и стал перечислять свои доводы. — На заборе погиб не простой гражданин, а преступник. Двое других — тоже его рук дело.

— Пусть так, — согласился Вялов. — Но как же нам быть с Биатлонистом? У него же в руках оказалась всего лишь фотография. А ты его укокошил. Безоружного.

— Они же Блоцкого ранили. На моих глазах… Куском кирпича…

— На глазах, — буркнул Вялов, явно выдыхаясь. — Теперь думай за вас, изобретай выход из безвыходного положения.

Я замолчал, буравя глазами пространство в полу.

Вялов потянулся к пачке с сигаретами, но тут же отдернул руку, сглотнул слюну и отвернулся к окну. У него шел девятый день борьбы с курением, и следователь изо всех сил хотел эту битву выиграть.

— Может, мы все-таки продолжим? — спросил я.

— О чем ты? — прикинулся Вялов.

— Начнем копать — узнаем подробности из жизни двуногих…

— Подробности жизни и смерти Павла Конькова?

— Начиная с детского сада, — добавил я, развивая тему.

Вялов на минуту задумался, потом продолжил с расстановкой:

— Не вижу смысла в этой идее, поскольку не знаю, что это даст — если я даже закрою на это глаза… Ты хочешь узнать, на каком горшке сидел Паша Биатлонист?

— Мне интересно начало, — сказала я. — С чего у них всё завязалось?

Я нисколько не сомневался, что Паше пришел конец. Осмотр его тела подтвердил показания Лидии Алексеевны: на ягодице сохранился отчетливый шрам, полученный в детстве на злополучном заборе.

Осмотр его брата, оказавшегося привязанным к кровати, лишь укрепил мою уверенность в этом: на его теле не было каких-либо шрамов.

Глава 2

— С того и завязалось, что родились одинаковыми, — вновь рассуждала Лидия Алексеевна. — Говорю, оказались похожими как два горлышка от бутылки. Но искать надо не в детском садике — это вам ничего не даст, потому что в детском садике они еще мелко плавали. Бывало, в школе начнут дурить — чертям тошно. А чтобы вот так, да чтоб из тюрем бегать, это уж слишком… Я бы его, будь я на вашем…

— Нас интересует болезнь, — перебил я старушку. — С чего и когда у него началось?

— У Гошки-то? У того вообще непонятно, он же здоровый попервости был — на дурака больше лыжник смахивал.

— Лыжник?

— Ну да, Паша. Мне почему-то всегда казалось, потому что улыбочка… Ее же никуда не денешь… Такая ехидная просто улыбка, что мороз по коже. И поступки его звериные. И все остальное. Георгий у них простой был, я его узнавала сразу.

Женщина замолчала, гладя себя ладонью по лбу и что-то вспоминая.

— Вот кажется мне, что после школы как раз и начали они в полную меру, когда студентами стали.

— Неужели и Гошка учился? — удивился я.

— А что ему. Учился, хотя и не смог закончить. Один курс закончил, другой. А на третьем забурился. Потом у него и поехало.

Моему удивлению не было границ: близнецы были оба студентами, однако об этом никто не знал. Вялову казалось, что высшее образование получил лишь Паша Биатлонист, тогда как его брату приходилось только лечиться. Хотя оба они учились в одно и то же время и даже по одной специальности.

Относительно их специальности Лидия Алексеевна объяснить ничего не могла. Впрочем, одно оставалось ясным: к лыжам Георгий был абсолютно равнодушен. Ему вообще было противопоказано бегать: в боку всё время где-то кололо. Зато у Паши нигде не кололо — потому и повис на заборе однажды.

— Они вообще, может, не вместе учились, — вдруг выдала старуха. — Поступали вместе, да потом разошлись по разным кафедрам.

— Либо вообще в разных заведениях, — решил я.

— Вот об этом я не подумала, — огорчилась женщина. — Для чего им вообще вместе учится? Из-за того, что похожие? По той же причине, допустим, как в школе? Когда они друг за друга отдувались по разным предметам…

Лидия Алексеевна поднялась из-за стола, подошла к восстановленной недавно стене и провела ладонью по свежей штукатурке.

— Никогда бы не подумала, — продолжила она, — что кому-то придет в голову кирпичную стену ломать — и для чего, главное?

Она посмотрела в мою сторону и спросила:

— Чтобы, допустим, со мной расправиться? Но, извините, такую клюшку, как я, в любом переулке поймал — и не надо стены рушить. А тут разнесли кладку и не касайся…

На этот раз в стену была заложена арматура, однако даже крученая сталь, казалось старухе, не могла гарантировать безопасность.

— Один раз, помню, — продолжала Лидия Алексеевна, — этот негодяй прикинулся Гошкой.

Я обалдел от услышанного. Прикинулся близнецом? Когда и так непонятно, кто из них кто на самом деле.

— Именно, — сказала хозяйка, — взял и прикинулся.

— Как это?

— Взял и убрал с лица ухмылку, словно это не он, а Гоша-простак. Дело было у нас в огороде, ходили туда-сюда, картошку копали или, может, лук, а возможно, морковь. Точно! — хлопнула она себя ладонью в лоб. — Морковь я рыла в тот день! А этот господин и подходит. «Давай, говорит, Лидия Алексеевна, помогу!» — они же меня по имени-отчеству звали всегда, так как я для них учительница всё же была. А я говорю: чем же ты мне помощник, Паша? А он говорит: «Я — не Паша, я — Георгий, Лидия Алексеевна. Опять ты ошиблась». Смотрю я на него и не узнаю: вроде улыбки ехидной нет на лице, а все равно сомневаюсь. И точно, обманул, потому что Гоша, в отличие от брата, со мной был постоянно на «Вы». А этот на «ты» меня… Решил, что обвел на мякине старого воробья. Да просчитался маленько. Я ему прямо так и сказала: нехорошо старших дурить.

— А он?

— Ухмыльнулся и пошагал себе. И как только он это сделал, я тут же поняла, что обмануть хотел для чего-то. Так что самое дело вам — ехать туда, где учились они.

— Действительно, — согласился я, блуждая в потемках сознания. «Если Гоша учился в университете — должен быть след: студенческий билеты, конспекты, контрольные либо курсовые работы. Не может так быть, чтобы человек учился, а бумаг после него не осталось».

— В квартире порыться бы, — произнес я, не испытывая, впрочем, никакого энтузиазма от этих мыслей.

— В квартире? — вскинула брови старуха. — Это можно.

— Она опечатана, — вспомнил я. — И печать там висит прокурорская.

— Висит? — удивилась хозяйка. Потом махнула рукой, качая головой. — Точно, при мне опечатывали — этот же был тут, с лысиной… Так это же ничего! Это же нам по делу!

Она встала со стула и, ухватясь ладошкой за собственный подбородок и глядя в пол, продолжила рассуждение:

— Если, допустим, нам нужно — причем здесь эта бумажка, когда можно не трогать ее? У нас же общий подпол. Перегороженный, правда, но это ведь ничего.

Она почему-то улыбнулась при слове «перегороженный».

— Так что если, допустим, надо, то, пожалуйста. Вам и карты в руки. Идемте.

Хозяйка поддела ногой край паласа и отбросила его в сторону: в крашенном полу оказалась крышка с кольцом. Нагнувшись, она уцепилась в него рукой и потянула на себя.

— А печать пусть висит на старом месте, раз ее прокурор повесил. Только вот свечку надо зажечь.

Прислонив крышку к дивану, она вернулась к комоду, выдвинула верхний ящик и достала оттуда толстую стеариновую свечу. Потом отправилась на кухню, чиркнула там спичкой и вернулась назад с горящей свечой.

Меня слегка потряхивало: перспектива остаться на веки в чужом подвале меня не устраивала, тем более что глаза у старухи как-то странно теперь блестели. Однако отступать было поздно — слишком много было прежде положено, чтобы пятиться назад.

— Воздух хороший там, удушья там быть не может, — успокаивала меня старуха. — А про подвал я вам потом расскажу.

— Хорошо, — согласился я без особого энтузиазма.

— Опускайтесь, да голову пригибайте…

Она первой шагнула на пыльные ступени, быстро спустилась книзу и вскоре пропала из виду. Озираясь по сторонам, я шагнул за ней следом. В любой момент на мою голову мог опуститься увесистый кол. Короче говоря, я лез не туда, куда надо. А куда надо, я не мог даже смутно догадываться.

Наверняка существовали какие-то иные пути, но я, собирая на себя паутину, тащился следом за старухой.

А та вильнула куда-то в бок и пропала. Потом вновь появилась из-за кирпичной кладки, словно привидение: свеча светила снизу вверх, изменяя облик старухи до неузнаваемости.

— Тут перекладина снизу, не споткнитесь, — подсказывала она. — А тут головой, смотрите, не это…

— Вижу, — бурчал я, слыша, как вибрирует мой голос.

— Теперь сюда. Видите? Здесь их подполье — только бы крышка была свободная. А то ведь у них там может и шкаф стоять. На крышке-то…

«Зачем надо было стену ломать, когда можно через подполье?» — пришла вдруг ко мне новая мысль.

Мы остановились. Перед нами были ступени, ведущие кверху, а на верху, в полу, темнел деревянный квадрат, испещренный неряшливо загнутыми ржавыми гвоздями. «Какие хозяева — такие у них и гвозди», — неожиданно подумалось мне.

— Ступайте, а я вас здесь буду ждать, — командовала старуха.

Я поднялся по ступеням, уперся руками в крышку, и та пошла кверху. Из щелей сыпались старые окурки и спички вперемешку с пылью.

— Давно не пользовались, — говорила старуха. — Как перестали огород садить, так и про подвал забыли.

Поднявшись по пояс над полом, я понял, что нахожусь отнюдь не в доме. Вероятно, это были сени, поскольку сбоку от меня вела кверху деревянная лестница — две длинные доски с некрашеными короткими ступенями поперек. Лестница вверху упиралась в вертикальную дверь, поперек которой темнела стальная накладка с навесным замком.

Ступив на пол, я приблизился к лестнице. Обычные ступени, каких сотни в наших российских домах советской постройки — не струганных, без точеных балясин и прочих красот. Однако лестница, используемая раз в десять лет, имела чистые ступени — на них даже намека не было на пыль.

Я стоял в раздумье, понимая, что бабка тоже смотрит на ступени, встав позади меня.

— У них там нет ничего, кроме веников, — пояснила она. — Да и веников, думаю, нет давно. Когда сам был живой, Леонид, тот ходил в баньку… Любил попариться, Лёшенька.

Женщина вздохнула, и я отвернулся от лестницы.

«Мало ли кому понадобилось мести эти шершавые доски, — метнулась ленивая мысль. — Их, может, вымыли после всего, что здесь было…»

Из сеней мы вошли внутрь дома. На месте громадного пролома в беленой стене зияла свежая кирпичная кладка с торчащими из неё стальными прутками и засохшим раствором. На полу валялись крошки битого кирпича, а поперек зала стояла всё та же железная кровать — без матраца и подушек.

— Где тут искать-то? — озабоченно спрашивала Лидия Алексеевна, бродя по дому. — Может, здесь?

Кругом была утварь топорной работы, чужое имущество, достойное свалки. Необходимость запускать свои руки в этот скарб не вызывала у меня восторга.

— У них же вот тут сундук стоял. Точно, был вот на этом месте! — воскликнула старуха, метнув взгляд на давно немытые окна. — От стариков им сундук достался и здесь вот стоял.

О том, что здесь когда-то находилась мебель, говорила все та же пыль со следами квадратных ножек.

— Не пойму, — рассуждала старуха. — Еще когда Вялов приезжал с прокурором, сундук здесь был.

Время меня поджимало, поэтому я принялся за осмотр. Просто взял и пошел вдоль стен, слева направо, впиваясь глазами в пространство. Комод. Старая кукла под окном — без волос, но с ресницами. Конь на колесиках. Шкаф с раскрытыми дверцами. Старые пальто, давно вышедшие из моды. Диван. В углу свалена куча тряпья вперемешку с пожелтелыми газетами. Крошки битых кирпичей…

Я вернулся к комоду, выдвинул левый верхний ящик и увидел в нем целый ворох катушек с разноцветными нитками. Отдельно, в жестяной банке из-под леденцов, покоились старые пуговицы. В остальных ящиках лежала та же дребедень, которая ничего не говорила о тех, кто с такой легкостью мог пудрить мозги окружающему люду.

Оставив комод в покое, я вернулся к куче тряпья. Подобрал с пола деревянные плечики и с их помощью принялся ворошить никому не нужное добро. Старинный сарафан. Пачка писем, перехваченная куском засаленной бечевки. Тонкий рулон черной ткани. Женские лифчики, трусы и множество штопанных носков.

Я рылся в этом хламе, пока не наткнулся на тонкую стопку тетрадей, обвязанных крест накрест бечевкой. Под перекрестьем лежала тонкая продолговатая книжица темно-синего цвета. Вынув ее из бечевочных пут, я понял, что держу в руках зачетную книжку студента. Внутри значилось, что сей документ выдан студенту Конькову Георгию Леонидовичу.

— Вот тебе, бабушка, и юрьев день, — сказал в изумленье.

— Что вы нашли? — оживилась Лидия Алексеевна.

Я протянул ей документ и, развязав веревку, стал рассматривать тетради. Это были конспекты за первый и второй курс, а также несколько контрольных и курсовых работ, выполненных в обычных тетрадях от руки.

Среди них оказалась также толстая общая тетрадь под названием «Конспект по судебной психиатрии». Тонким убористым почерком Гоша Коньков описывал здесь симптомы различных болезней. Здесь же размещались и выписки из закона «О воинской обязанности и военной службе».

— Странное соседство — психиатрия и военная служба, — подумал я вслух.

— Теперь-то я вспомнила: на юриста учился он, — сделала вывод тетка Лидия. — А где, дай бог памяти, не знаю. Он же мне говорил…

Взглянув в окно, старушка изменилась в лице. Обернувшись в сторону огорода, я обомлел: в полный рост, не таясь, огородом шагал Паша-Биатлонист — вероятно, пролез, как обычно, среди досок в заборе и шел себе, раздувая ноздри и пряча глаза от яркого солнца.

Пригнувшись, мы бросились к лазу.

— Вылитый Паша, — бормотала старушка, опускаясь в подвал. Я с нетерпением ждал, пока ее голова не скроется в проеме, но женщина не спешила.

— Свечку забыла, — шептала она перепугано. — Надо забрать, потому что он же её увидит.

Коньков уже гремел ступенями, поднимаясь к двери, однако старуху это ничуть не смутило. Скользнув по змеиному кверху, она ухватила со стола злополучную свечку с коробком спичек и снова метнулась книзу.

Я бросился следом, опустил над собой крышку подполья и шагнул наугад, выставив перед собой в темноте руки.

— Постойте, я дверцу сейчас прикрою, — прошептала Лидия Алексеевна.

Звук ржавой стальной двери показался мне звуком колокола. Следом послышался звук тяжелой стальной щеколды.

— Всё, — сказала старуха, — ко мне он никак не влезет теперь.

— Кто же здесь дверь поставил? — спросил я.

Но старуха сделала вид, что не слышит. Мы поднялись кверху в ее половине. Она взяла веник и принялась обметать пространство вокруг крышки, собирая в совок невидимые пылинки.

Наконец, опустив крышку и прикрыв ее краем паласа, она села в кресло и прислушалась. Однако из-за стены не доносилось ни звука.

— Для чего-то пришел ведь, — говорила она, бросая взгляд по комнате. — Неужели он жить здесь собрался?

— Едва ли, — ответил я. — У него коттедж теперь.

— Может, тоскует — вот и пришел. Точно, по брату тоскует.

— Всё может быть, — согласился я.

У старухи на глазах навернулись слезы. Она уставилась в одну точку и сидела так, не видя ничего вокруг себя. Потом стала быстро моргать, вынула из кармашка носовой платок, нагнула голову и промокнула глазницы.

Грохот за стенкой заставил нас вновь напрячься. Казалось, там ворочают бетонные блоки. Потом громко хлопнула входная дверь.

Я бросился в прихожую и стал наблюдать за огородом. И вскоре увидел Конькова: опустившись с крыльца, тот шагал к забору, держа под мышкой пачку тех самых тетрадей. У забора он нагнулся, боком протиснулся наружу и зашагал прочь. О цели его визита оставалось догадываться. Если человеку потребовались старые конспекты, значит, он желает их вновь прочитать — пополнить знания, так сказать. Либо хочет продолжить занятия…

— Тетради забрал, — сказал я, возвращаясь в зал.

— Забрал — и ладно. Однако не знаю, для чего они ему.

Глава 3

Уходя от Лидии Алексеевны, я вновь обещал, что приму все меры, вплоть до водворения негодяя на принудительное лечение.

— Вообще-то он никогда таким не был, — бормотала на прощание старушка. — Он же спокойный был, Гошка.

— Выходит, подействовало, когда к кровати его привязали.

— Зато врачи не нашли в нем ничего опасного, — добавила она. — Не опасен для общества…

Шагая тротуаром, я ловил себя на мысли, что недолго и самому умом тронуться, если обращать внимание на всяческие пустяки — такие, допустим, как признаки психического расстройства, руководствуясь каким-нибудь справочником. Поэтому, решил я, лучше не углубляться в самокопание, потому что жизнь и без того сложна. Всё так устроено, что каждый день мы видим себя в зеркале, но вряд кто может точно себя описать. В любом случае получится зеркальное отражение, а это опять ошибка. Даже обычный текст в зеркале становится нечитаемым.

В голову лез мой бывший друг, товарищ Обухов. Труп этого господина так и не был найден, а если не найден труп, нельзя сделать вывод о человеческой смерти, поскольку этот тип мог оказаться живее всех живых. Его не нашли ни в трюме старого парохода, ни в лесу. Нигде! Он не всплыл, значит, не найден. Но где-то он точно есть — за ближайшим пригорком, среди развалин старой церкви или где-то еще.

«Надо искать, — роились мысли. — Бродить по округе, пока не свалишься с ног. Просто искать, потому что если сидеть, то ни к чему не придешь…»

«На чердаке порыться бы в их старом доме… — опять вспухла мысль. — Надо всего лишь подняться по лестнице, сорвать замок и обследовать пространство под крышей. И если там вместо веников, допустим, чей-нибудь труп, то это меняет карты…»

Мой путь лежал теперь в высшее образовательное учреждение, а точнее — в университет, из-под опеки которого я недавно с таким трудом вырвался. Судя по зачетной книжке, Коньков Георгий был не глуп, о чем свидетельствовали приличные отметки.

Наверняка он хотел стать юристом. Он мечтал об этой профессии, и только внезапная болезнь не позволила закончить обучение.

Я поджидал маршрутку, и тут из-за угла в мою сторону вывернул дядя Вова Орлов. Завидев меня, он расплылся в улыбке, подошел и пожал мне руку. Холостяцкая жизнь окончательно его доконала: от бывшего оперативного дежурного отчетливо наносило свежим водочным духом.

— Ты занят чем-нибудь, а то мне помощь твоя нужна? — заговорил он торопливо. — У тебя есть время? Если есть, то мы поговорим, а то время идет, и деваться мне некуда. Просто некуда, понимаешь?

— Как это?

— Ощущение такое, что об меня вытерли ноги…

— Кто? — начинал я догадываться.

— Да эти красавицы — дочка с мамой. Как тебе сказать, чтобы ты лучше понял? В общем, начну с начала… Короче, слушай меня: эта женщина придумала… Она решила, что я совсем. — Он крутнул себе пальцем у виска. — Короче, совсем ду-ду. Но дело не в этом, а в том, что мне жить теперь негде, поэтому только на тебя одна надежда — ты же юрист и должен понять. Помоги разобраться…

Через пятое на десятое Орлов пояснил, что бывшая супруга при поддержке отпетой ментовки-дочери не пускают его в квартиру, в то время как ему надлежит освободить снимаемую «гостинку» — родня решила срочно продать комнату и времени дала всего неделю.

— Короче, обложили со всех сторон! — перешел он на крик. — Дышать не дают!

Внезапно он замолчал, затем отвернулся от меня, и мне показалось, что Орлов плачет. Но он не плакал.

— Может, мне руки на себя наложить? — спросил он, оборачивая ко мне опухшее лицо.

— Ты же мужик, дядя Вова…

— Вот и я думаю, что мужик, но мужик без угла — разве же это мужик? Вот на это они и рассчитывают, чтобы я ушел! Ушел из жизни!

— Есть же выход, — напомнил я. — Иск, например.

— Потому я тебя и увидел. — Орлов улыбался. — Знаешь, что дочка удумала? «Кровью, — сказала, — умоешься».

Сморщив лицо, он замолчал, потом продолжил:

— А супруженька бывшая еще смешнее придумала. Она же ведь замуж вышла окончательно.

— За кого?!

— За моего лучшего друга! Я же вам с матерью рассказывал. Но ты позабыл, поэтому выручай, потому что мне надо жить, а умирать я не собираюсь. Короче, придави их обеих к ногтю. Можешь ты это сделать? Скажи, что можешь, а то я не поверю.

Пришлось сознаться, что исковое производство мне знакомо, и что вопрос о вселении в квартиру — не такое уж безнадежное дело.

Услышав эти слова, Орлов обнял меня, отвернулся и, шмыгая носом, зашагал прочь, не говоря ни слова. Потом обернулся и крикнул издали:

— Я тебе позвоню сегодня! А ты подумай как следует…

— Обязательно подумаю, — обещал я вслед пожилому товарищу.

Развернувшись, я прыгнул в подошедшую маршрутку, собираясь сегодня же увидеться если не с ректором, то с университетским завхозом. Гошина студенческая жизнь по-прежнему не давала покоя. А через час я уже находился на юридическом факультете.

— А! Мосягин! — Женский голос звенел у меня позади. — Хвосты пришел обрубать?! Опоздал! Так что до осени, ага, до осени… Ближе к декабрю, короче. По криминалистике, говоришь?

Но я ничего не говорил. Передо мной стояла Клара Борисовна, методических дел мастерица, старая дева лет на полста.

— Клара Борисовна, у меня нет задолженности.

— Нет?! Значит, я тебя с кем-то спутала. Постой! — Она напрягла мозг, уцепившись ладонью в выпуклый лоб. — Тебя же вроде бы выпустили в этом году. Точно! Замутил старуху, негодник… Шалишь?

— Какая же вы старуха, Клара Борисовна. Вы еще хоть куда, — соврал я, чувствуя неловкость. — Вам же не дашь тридцати…

— Дашь! — перебила она. — Все семьдесят, а то и семьдесят пять, — она усмехнулась. — Говори, зачем пожаловал!

— Возможно, вы слышали дело, связанное с милицией, — начал я. — Один погиб, другие получили ранения?

— А ты здесь с какого боку?

Клара Борисовна вдруг посерьезнела, и мне пришлось доставать из кармана рубашки служебное удостоверение. Слава богу, в прокуратуре пока что не додумались отобрать документ.

— Это другое дело. Тогда поехали, спрашивай, — велела Клара.

— Вы же давно здесь служите. А если так, то не помните ли студента по фамилии Коньков. Гошей звали. Или Георгием.

Методист вновь уцепилась за голову.

— Коньков, говоришь? И что? У нас каждый либо Коньков, либо Жеребцов.

— В «Карамзинку» попал который, — напомнил я. — На почве учебы, кажись…

— Вон ты про что… Ага…

Ладонь покинула лоб и, шевеля пальцами на уровне пышной груди, принялась рассуждать:

— Был один случай. Лет десять назад… Парень изучал судебную психиатрию и заболел внезапно на этой почве. Я и сама-то, помню, когда училась в семидесятых, чуть сама не загремела — настолько все реально казалось. Там ведь только начни копаться, что-нибудь да найдешь у себя, если верить учебникам. Они же, кто пишет их, сами того немножко.

Она вдруг подмигнула карим глазом, и мне стало не по себе.

— Мне бы списки студентов, Клара Борисовна.

— Идем, следопыт.

Шурша просторным цветастым платьем, она зашагала коридором, рассуждая на ходу:

— Он же с этой учился, дай бог памяти. С Анкой-пулеметчицей. Лет десять тому назад.

— Мне бы адрес…

— Пулеметчицы? Да какой у нее может быть адрес, если она председатель суда? Дуй в Ленинский и спроси там Анну Петровну! Короче, на вахте скажи, что пришел от Клары к председателю человек, а то ведь приставы не пропустят, несмотря на твое удостоверение. Привет передай от меня.

Взглянув на часы, я качнул головой: рабочий день подходил к концу.

— Тебе список? Но учти, что писать будешь сам, а я тут в соседней аудитории с абитуриентами займусь… Ну и народ пошел, ни хрена не помнят из отечественной истории — не то что у нас, помню.

Я не стал расспрашивать Клару, почему студентку по имени Аня звали Пулеметчицей и, присев в канцелярии за один из пустых стульев, принялся переписывать фамилии студентов — одногрупников Гоши Конькова. Их оказалось ровно два десятка. Я молил бога, чтобы половина из них оказалась в городе. Каждый из них мог рассказать о Гоше.

Покончив со списком, я возвратил журнал Кларе Борисовне.

— Благодарю за оказанное содействие, — сказал я, понимая, что произношу банальные вещи. — Следствию очень помогут ваши сведения.

— Удачи, студент, — произнесла она, потеряв ко мне интерес.

— Родина вас не забудет, Клара Борисовна, — рассмеялся я.

— Вот с этого и надо начинать. Чао, бамбино. Пишите письма…

В этот день я все же успел к судье Бусыгиной. Войдя к ней в кабинет, я сразу понял, почему студентку по имени Аня звали пулеметчицей: под стеклом книжного шкафа находилась фотография девушки в пятнистой форме и пулеметом на груди.

«Привет с Кавказа», — значилось сбоку на фотобумаге.

— Можете не объяснять о себе — мне звонила Борисовна и все рассказала, — остановила меня председатель. — Но у меня не так много времени… приговор, знаете ли, готовлю, и время поджимает. Значит, вас интересует Гоша Коньков, не так ли? Как же, помню его — хороший был студент, успевающий. Потом бац — и съехал с катушек, хотя, конечно, никто даже не мог подумать. Тогда вдруг возник почему-то вопрос о мобилизационной работе, но, думаю, это была всё же утка. Многие, конечно перепугались, что студентов мобилизуют в связи с Чеченской компанией.

— Было такое, — бормотал я в ответ.

— Естественно, Конькова эта тема не могла обойти, — продолжала судья. — Он больше всех переживал по этому поводу, хотя, как мне кажется, мужик должен пройти через это…

— Конечно, — соглашался я без особого вдохновения.

— Кончилось тем, что его отчислили. Без объяснения причин, между прочим. Просто вывесили приказ на доске объявлений — и прощай. Думаю, в больнице Карамзина смогут объяснить ситуацию.

— Я был там. И говорил с одним, но бесполезно.

— Вызови и допроси с пристрастием, — сказала Пулеметчица. — Хотя психиатра допрашивать — все равно что козла доить. Короче, не мучайся. Запроси у них историю болезни — и вся недолга, потому что допрашивать, это же целая проблема. Прикроются врачебной тайной… А так тебе и карты в руки. Читай себе на досуге, сколько влезет. В военкомат загляни.

— Зачем? — удивился я.

— Затем, что личное дело призывника там хранится. Запроси. Имеешь полное право, как следователь. И не смущайся, потому что если смущаться, нас самих же потом размажут по стенке.

Глава 4

Подполковник Игнатьев походил на низкорослого китайца.

— Где тебя носит? — назойливо приставал он ко мне. Как заместитель начальника следственного отдела этот тип хотел знать, на что я трачу служебное время.

— Осмотр производил, потому что вторично понадобилось, — с расстановкой отвечал я. — Хотел вещи изъять, но изымать уже нечего — все постирали.

— Все равно изыми и направь на экспертизу. Наше дело простое: упаковал, вынес постановление и жди результата, потому что остальное нас не волнует, остальное за пределами наших познаний — на то экспертиза есть…

Я по-прежнему умалчивал, что негласно занимаюсь делом Коньковых. В закоулках сознания мое занятие так и обозначилось: «Дело Коньковых».

Чтобы успевать на два фронта, мне приходилось работать у себя дома. На своем домашнем компьютере я готовил большинство документов, не требующих участия других лиц. Это были различного рода постановления, на которые у меня не хватало времени, так что наезды начальства мне были по барабану. Наверняка подполковника беспокоило мое частое отсутствие на рабочем месте.

— Как у тебя со сроками? — еще раз спросил Игнатьев.

— Успеваю, — ответил я.

— Ну, хорошо. Тогда я на тебя надеюсь, — смягчился Игнатьев и отпустил с миром.

Выйдя от начальства, я направился к себе в кабинет, думая о семействе Орловых. Собственно говоря, семейства давно не было. Орлиха вела свою жизнь, Орел мыкал жизнь в гостинке, а Люська тем временем воспитывала сына.

Она не просто его воспитывала, она души в нем не чаяла. Люська готова была всю себя отдать, чтобы сыну было хорошо. Однако пистолет у Люськи забрали, учитывая ее связь с братом убийцы.

Дядя Вова был тоже непрост. Сначала он решил, что сможет жить один. Потом решил вернуться в квартиру, но ему указали на порог, и теперь он думал судиться с бывшей супругой. Придется помочь человеку.

Закрыв за собой дверь, я включил компьютер и стал рыться в дебрях юриспруденции. Больше всего меня, конечно, интересовало то, насколько дяди Вовины права оказались нарушенными.

Минут двадцать ушло на восстановление собственных «белых пятен», а уже через час у меня был готов текст искового заявления под названием: «О вселении, выселении и определении порядка пользования жилым помещением». Дело в том, что во время учебы я много времени уделял гражданскому праву, собираясь стать адвокатом. И теперь был рад этому обстоятельству.

Набрав номер Орлова, я услышал его голос и сообщил, что исковое заявление готово, и что он может забрать его.

— Это что же? — спрашивал он. — Прямо сейчас и забрать, что ли? А потом что я должен делать?

— Уплатить госпошлину и отослать по почте, — учил я. — Все четыре экземпляра…

— Четыре?! — удивился он. — А куда так много-то?

— По количеству ответчиков, а также и для суда.

— Им бы одного хватило с Люськой, — говорил дядя Вова. — Когда приехать?

Я назвал адрес. Дядя Вова хмыкал, соображая. Потом понял, что улица, которую я ему назвал, и есть то самое место, где он сам не так давно работал.

— А, ну да, — чмокнул он губами от радости. — Ты же в следствии у нас.

— Приезжай, жду, — велел я и положил трубку. Еще никогда в жизни я не был так настроен на успех.

В сотовом телефоне вдруг пискнуло. Вынув его из кармана, я стал читать СМС-сообщение.

«Жены юристов в большинстве умирают от тоски. А жены следователей — в особенности», — значилось в нем без подписи.

Послание пришло от Надежды. Она по-прежнему работала у моего дяди — рукой подать от моего кабинета, но у меня минуты не находилось в последнее время, чтобы заглянуть лишний раз на чаек. Однако на этот раз я решил всё бросить. Просто поднялся из-за стола и пошел, не глядя. Дверь закрыть на ключ, правда, не забыл.

— Понимаешь, — оправдывался я перед женой, — дыхнуть не дают следствию.

— Ну как же! — усмехалась супруга, — вы же самые крутые в мире папуасы — куда нам до вас…

Напившись чаю и демонстративно взглянув на настенные часы, я поднялся из-за стола и шагнул к двери.

— Орлов решил тут судиться, — сказал я, оборачиваясь. — Прикинь, человеку за полста, а жить ему негде.

— В смысле?

— Живет в гостинке, которую вот-вот продадут…

Дернув ручку, я скользнул за дверь и тут же столкнулся с дядей. Тот смотрел на меня исподлобья, словно я ему задолжал.

— Все бегаешь? А то, что мне нужны консультации, например, тебя не волнует…

Пришлось потратить минуту на дядю Васю, пока у того не разгладились на челе морщины, а глаза не приняли человеческий вид.

— Ну, смотри тогда, а то я хотел из Москвы одного нанять, — городил он чушь. — Куда человеку податься, если кругом одни дремучие пни в юриспруденции?

— Тогда я пошел, — сказал я.

Пожав дядину руку, я поскакал площадью меж милицейских машин в сторону следственного отдела.

Когда возвратился к себе на этаж, дядя Вова уже стоял в коридоре, подпирая стену возле двери.

Отворив дверь, я велел ему заходить, сам вошел и сел за стол, собираясь тут же вручить копии иска.

Но Орлов остановил меня движением руки:

— Подожди. Как-то быстро всё, неожиданно… Давай сначала поговорим.

Дядю Вову тянуло на откровенность.

— На чердаке порыться бы, — сказал я о своём.

— На каком еще чердаке? — удивился, моргая, Орлов.

Но я не стал объяснять про чердак. Вынул из стола исковое заявление и протянул Орлову.

— Уплатишь госпошлину. Сто рублей!..

— Сто рублей, говоришь? А, ясно, сто рублей — это за подачу, значит. А может, я лучше пошлю ей, чтобы она прочитала… Пусть потрясутся теперь, а то им весело там вдвоем.

— Твое дело, — сказал я. — Мой совет: не тяни с этим делом, потому что потом будет поздно. Сроки!

— Как ты говоришь, сроки? Ах, да — надо же вовремя всё сделать. Убедил. Так и поступлю, а как же!

Я протянул ему еще один листок с реквизитами, по которым следовало уплатить госпошлину, и теперь просто сидел и смотрел в окно. Дядя Вова тем временем упражнялся по поводу бывшей родни.

— Они же меня вообще за человека не считают. Я же хотел как, я хотел по-людски, потому что квартира не только им принадлежит — она и моя тоже. Правильно я говорю?

— Вот именно…

— Прихожу, а они сидят — не пойму только, то ли ждут кого-то… Скорее всего, что ждут, потому что стол прямо ломится ото всего — и колбас нарезали, и селедка под шубой, и селедка без шубы. Короче, прикинь, сидят и жмурятся, как две кошки. А запах по квартире стои-и-т — будто у них в ресторане… Куры, наверно, в духовке томились, да я им всю малину испортил. Они же не ожидали, что я приду. И тут бряк в дверь: скребется кто-то…

— Вот даже как? — удивился я.

— Именно, — продолжал Дядя Вова. — Они, конечно, сделали вид, что не слышат, а мне-то видно, что жмутся. «Дайте, — говорю, — ребенке мне. Хочу с ним погулять, а то давно не видел внучка — он же моя кровь все-таки».

— Дали?

— Они?! — дядя Вова округлил глаза. — Они же вообще с головами не дружат теперь. Обе! Две-е! Короче, и мама и дочка. Как убили зятя, с тех пор и пошло у них. Эта, которая старше, раньше схлестнулась. А как ушел я на пенсию — у них и пошло. Короче, жена умерла у него сначала, потом движение у них пошло в открытую.

Дяди Вовина история шла по обычному кругу: одно вытекало из другого и затекало в третье, и конца не было этому процессу.

— Раньше-то я терпел — никому не хотел рассказывать, а теперь, извини, не могу.

— Кто в дверь стучал? — напомнил я дяде Вове. — Ты же сказал, что брякался кто-то.

— Не в том смысле, а постучал легонько как будто. Я кинулся к двери — а там никого! Пусто! Только нос-то мой не обманешь.

— Запах?

— Мужиком чужим пахнет. Видать, почуял — и по спирали. Короче, навинтил книзу.

Я слушал его, боясь перебить. Скорее всего, отец не знал того, что знал о его дочери я, не знал, что его внука усыновил Гоша Коньков.

— Вернулся назад, а дверь на замке — хоть ты лопни. Ну что, повертелся вокруг, как пес, и пошел к себе в гостинку. Уплатить, говоришь, надо? Правильно, уплачу госпошлину и по почте пошлю, как ты учишь. Вот так. — Он тяжело вздохнул. — Зато раньше-то как жили… Семьями дружили. Открытки дарили: «С рождеством вас! И чтоб без горя и сомнений прожить вам много светлых дней, сберечь уют, покой семейный и уважение друзей».

Уставив взгляд в пол, Орлов демонстративно развел руками.

— А кто же меня в суде будет защищать? — неожиданно вспомнил он.

— Найдешь кого-нибудь, — ответил я.

Будучи следователем, я не мог заниматься чем-то еще. Бумагу написать — другое дело.

— Был бы у меня зять — такого бы не было никогда. — Орлов утирал слезы, мотая их на кулак. — Мишка был человек. А эти… — Он всхлипнул. — Я не буду называть, кто они есть на самом деле.

Дождавшись, когда тот успокоится, я с трудом проводил Орлова за дверь.

— Боже, неужели не видишь, кого наказываешь, — бормотал тот, прощаясь.

Глава 5

— На чердаке порыться бы… — вновь подумал я вслух, встретив назавтра в коридоре оперативника Блоцкого.

От неожиданности тот даже вздрогнул. Прокурор окончательно его доконал, и Костя всерьез мечтал теперь об увольнении со службы.

— Пусть роются, кому по должности положено, — вяловы, пяловы, пеньковы, сморчковы, — отвечал он звонким голосом. И тут же посоветовал мне не лезть в эти дела самому.

— Да я уже влез, — перебил я его. — И еще залезу, если надо будет. Идея заключается в том, что Гоша меня интересует теперь больше всех. Еще неизвестно, кто у них был умнее — Паша или Гоша. Если он не дурак, а только прикидывается, то пойдет в полный рост на скамью подсудимых за свою изворотливость — он же не просто так, он же из-под стражи помог сбежать.

— Значит, мало нас Пеньков гасит…

— Устанет — бросит.

Оставшись каждый при своем мнении, мы все же договорились, что при необходимости, ради голой истины, поддержим друг друга, если понадобится.

Расставшись с Блоцким, я направился на совещание, проводимое начальством почти ежедневно. В голове у меня была мешанина из уголовных дел, которые мне приходилось теперь расследовать, включая бесследно пропавшего Петю Обухова. Как ни верти, а тоже ведь живой был человек, ел хлеб, ходил на работу, любил баб и был мне когда-то другом. Правда потом меня предпочёл Коньковым, и те его прикастрюлили где-то на острове. Иначе и быть не могло, потому что именно там я в последний раз его видел. Выходит, Обухов где-то там и покоится — под днищем старого парохода, а может, в кустах крапивы, скрывая от всех свою страшную тайну. С тех пор, как я последний раз слышал его голос, прошло несколько месяцев, уже и лето на исходе, а дело так и не сдвинулось с места. В голове была у меня сплошная путаница.

Отсидев совещание, я первым выскользнул от начальства и полетел в сторону автобусной остановки, моля об одном: только бы Игнатьев по дороге меня не увидел.

Вероятно, тому было не до меня, потому что я благополучно сел в «Газель» и через час оказался в конце длинной очереди перед просторным окном в психиатрическом диспансере. За стеклами сидели те же тетки в белых халатах.

— Что у вас? — казенными голосами спрашивали они. — Справка водителя? Фамилия… Ждите… Следующий.

Когда очередь дошла до меня, я протянул в прореху между стеклами официальный запрос, из которого следовало, что следствие интересуется Коньковым Георгием Леонидовичем.

— А что вам конкретно надо? Нет, но вы можете нам сказать или…

Меня явно не хотели понимать.

— Там же написано! — огрызнулся я. — Мне нужна история болезни — от первой и до последней корки. Включая анализы на кровь и мочу.

На меня посмотрели как на юродивого. Потом одна из дам подняла трубку и стала накручивать диск.

— Тут из милиции историю просят у нас, — с гундосинкой в голосе лениво проговорила она. — Не давать, значит? К вам проводить? Хорошо…

Положив трубку, женщина поднялась со стула, наклонилась над столом и показала рукой вдоль коридора.

— Ступайте, значит, туда, потом вверх по ступенькам, оттуда в другое здание по переходной галерее. Там спросите, кого вам надо…

— Короче, вдоль по питерской, — согласился я.

Резкие перемены в общественной жизни пока что не коснулись этого заведения — здесь всё было прежним. Стационар напоминал собой старую крепость времен Очакова и покоренья Крыма. Прежней была даже реакция на бумажки с угловыми штампами и непонятными подписями — их исполняли беспрекословно. Врач, впервые поставивший диагноз Георгию Конькову должен быть сегодня на месте. Оставалось раскрутить психиатра на разговор, в чем я сильно сомневался.

И тут меня прошибло от макушки до копчика. А если Гоша никогда не был больным? Начитавшись книг по психиатрии, он решил обмануть врачей, приписав себе симптомы несуществующей болезни. Хотя бы для того, чтобы не ходить в армию — ведь не зря председатель Ленинского суда о чем-то таком говорила, про военкомат для чего-то напомнила.

Действительно, было что-то в ее словах, связанных со службой. Анка-пулеметчица на собственной шкуре испытала ее особенности.

Найдя требуемый закоулок, я повернул за него и оказался в длинном коридоре, в конце которого, расставив ноги циркулем, стоял всё тот же престарелый тип в белом халате, с которым я разговаривал по весне.

Тип пристально посмотрел в мою сторону, и на голове у меня шевельнулись волосы. Я вдруг ощутил себя узником карамзинских времен.

— Что у вас? — спросил меня сморщенный дед. — Опять?

Он не стал уточнять, что значит это слово «опять». Просто взял у меня из рук бумажку и стал молча читать. Потом произнес:

— А это мы, извините, не можем.

Я смотрел на него испепеляющим взглядом. В очередной раз чиновник в белом халате стоял у меня поперек дороги. Казалось, дай мне волю, ради Мишки Козюлина я порвал бы его ровно вдоль. На одну ногу наступил, за другую дернул — и располовинил бы, потому что терпеть его чванство было выше моих сил.

— Не можем мы просто взять и отдать вам историю, потому что бывали случаи, что терялись. Во-вторых, мы нарушаем права больного.

— Но, может быть, дадите мне почитать в вашем присутствии? Кроме того, — собирался я с мыслями, — может быть, у вас работает человек, который впервые поставил ему диагноз?

— Работает, — ответил доктор, поднимая на меня воспаленные старческие глаза.

— И я могу с ним поговорить?

— Да без проблем.

— Кто он?

— Я! — ответил доктор, раздувая ноздри…

Я торопился теперь из больницы Карамзина на другой конец города. Разговор с доктором мне ничего не дал, да он и дать ничего не мог, потому что сказать больше того, что написано в «истории», он не мог. А раскрутить эскулапа на откровенность оказалось делом безнадежным: вместе с молодостью в нем умерло чувство гибкости. Окажись я в его руках, он поступил бы так же, как обошелся с пациентом по имени Коньков.

Я торопился в университетскую библиотеку, потому что в истории болезни упоминалось о том, что Гоша человек читающий, что больше всего ему нравятся книги по судебной психиатрии. Как можно было полюбить этот предмет, оставалось загадкой.

Выскочив на остановке напротив юридического факультета, я поднялся знакомыми ступенями на пятый этаж и остановился перед библиотекой, переводя дыхание.

Толпа первокурсников напрочь блокировала вход в помещение, так что пришлось работать плечами.

— Мне надо! — выдохнул я под конец, тыча в рыло одному конопатому нераскрытое удостоверение. — По службе — слышишь ты?!

Студент отодвинулся в сторону, и я потянул на себя массивную дверь библиотеки. Только бы старушка оказалась на месте.

Пространство внутри оказалось свободным. Лишь у стола стоял высокий парень в очках и тупо смотрел в бумажку.

— Больше, к сожалению, ничем помочь не могу, — говорила библиотекарь. — Обращайтесь в магазины, покупайте недостающее…

Студент развернулся и зашагал в сторону двери, запинаясь на ровном полу.

— Слушаю вас, — сказала библиотекарь, отрывая свой взгляд от бумаг. — Какая у вас группа?

— Я не за этим, Марья Ивановна, — сказал я, протягивая красную корочку. — Мне поговорить бы…

— О чем? — спросила библиотекарь, заранее напрягаясь.

— Дело в том, что я веду расследование, а один субъект, которым я заинтересовался, когда-то учился у нас. Я тоже учился — может, помните?

— Как же, конечно… и что он из себя представляет? Студент, говорите? Как его фамилия? Коньков?! Боже мой!.. — Марью Ивановну заметно трясло. — Так и знала, что этим не кончится.

Библиотекарю шел восьмой десяток, эта дама знала толк в студентах, хотя и не преподавала им ничего — разве что посоветует прочитать иной раз какую-нибудь монографию.

Дверь позади меня временами открывалась, внутрь заглядывали нетерпеливые личности. «Вам бы мои проблемы!» — хотелось мне крикнуть, но я сдерживал себя.

— Мне он тем и запомнился, что хотел слишком многого, — бормотала Марья Ивановна. — Учился на первом курсе, а хотел заглянуть вперед. А для чего, спрашивается, если у нас каждая книжка наперечет — выдай ему, а потом бегай, чтобы вернул для другого студента. Так нет! «Дай, — говорит, — судебную психиатрию! Иначе, говорит, скончаюсь на месте…»

Я молча слушал. Любое моё слово могло прервать этот поток сознания.

— А ведь только что поступил! Каких-то, говорю, две недели прошло или чуть побольше. Одним словом, установочная сессия, кажись, что ли, была у них, а этому вынь да положи, да не одну там какую-нибудь книжонку, а все враз, что имелись у нас на тот момент — разных авторов я имею ввиду. И монографии ему подавай. «Я, говорит, знать заранее хочу, чему меня здесь обучать собираются…» Естественно, я и не выдержала подобной буйности…

Женщина плеснула себе из чайника воды, сделала глоток, часто моргая, и продолжила:

— Таким образом, ничего удивительного, что я этого типа запомнила. А почему «типа», потому что пришлось потом бегать за ним, однако всё оказалось пустым делом: пропал наш забияка. А позже и вовсе из студентов вышел, исключили ввиду неуспеваемости года через два. Но слух-то, конечно, ходил, что с головой у него не всё, как говорится, в норме…

Она снова сделала глоток.

— С детства болезнь оказалась у него… вяло текущая. А тут же учеба, нагрузка, да ещё этот предмет себе придумал изучить. Я к ним, бывало, приду в группу, спрашиваю, где, мол, артист этот — должник мой, а там лишь руками разводят. Тем и кончилось, что висит этот долг до сих пор на нём. Я прямо сказала: платить не буду — у меня же не армия спасения… Но одно знаю точно теперь, если бы не забрался тогда он вперёд, может, всё обошлось бы. Я же эту судебную психиатрия тоже читала: вникни на миг — и ты уже шизофреник. Там же эти, как их, симптомы описаны, и чуть не каждый у себя обнаружить можно, если принять близко к сердцу. Так что, если из этого исходить, что с детства у него что-то было, или он, может, слишком близко воспринял что-то или спровоцировал в себе — оттого и пошло у него. Таково мое личное мнение по этому вопросу…

Студенты тем временем совсем обнаглели. Трое из них вошли внутрь помещения и теперь сопели у меня за спиной. Однако Марья Ивановна не обращала на них никакого внимания.

— Его же потом из-за этого и в армию не взяли, — продолжала она. — У нас же как было одно время — повестка пришла и отправляйся, а ему, видать, не охота. Им тогда, помню, многим прислали, и почти все ушли служить, кроме двоих — Конькова да еще одного.

— Фамилию, конечно, не помните, — произнес я.

— Вот как раз помню, потому что такую фамилию трудно не помнить — он же уголовной процесс у вас преподавал. Караулов его фамилия! Учебу закончил, защититься успел, но в армию не пошел. Вот как!

Старушка округлила глаза.

Караулов. Этот деятель от науки немало выпил студенческой крови — в том числе и моей. Ведрами лакал вампирюга, пока не насытится. Зато теперь мне выпала возможность впиться в знакомую шею. Я обернулся к двери, пряча злорадную ухмылку. Интересно, как ему удалось отвертеться?..

Караулов оказался на месте — я застал его в кабинете под названием «Кафедра уголовного права». Кивнув в ответ на моё приветствие и хищно улыбнувшись, преподаватель вновь уткнулся в бумаги, разбросанные по столу.

У него не было никаких оснований, чтобы так улыбаться, поэтому я сразу взял быка за рога: достал удостоверение следователя, сунул под очи Караулову и, не дожидаясь, когда тот вникнет в смысл написанного, убрал «мандат» в карман рубахи.

— У меня к вам вопросы, Станислав Давидович, — сказал я, усаживаясь напротив него на жесткий студенческий стул. Перестав щериться, Караулов хлопал теперь глазами.

— Полагал, вы пришли по поводу задолженности, — произнес он, ерзая в кресле. — Вы же вроде бы учитесь…

— Закончил, — произнес я. — И теперь работаю по специальности.

— Слушаю вас внимательно. — Караулов перестал вертеться в кресле. — Возможно, вам не хватает теории, и вы решили, что я чем-то могу вам помочь?

— Скажите, Станислав Давидович, а вам не приходилось служить в армии? — начал я. — Если да, то когда это было?

— Странно, — Караулов слепил из губ сковородник. — И я должен на это отвечать?

— Как свидетель, естественно.

— К сожалению, не довелось, — произнес Караулов. — Хотя я сильно хотел, конечно, но мне не пошли навстречу, не вошли в положение — ложный сустав усмотрели, а потом вовсе военный билет выдали. Но мне уже четвертый десяток, так что не тот возраст, чтобы вести беседы на темы призыва, хотя, если разобраться, если встать на позицию…

— Меня интересует Коньков, — перебил я Караулова. — Тот самый Коньков, которому тоже не пошли навстречу. Хотя, говорят, что он тоже хотел служить.

— Коньков?!

Караулов пулей выскочил из кресла и пошел вприпрыжку по кабинету, забыв о собственной хромоте. Добежав до окон, он вернулся назад и остановился рядом, нависнув каланчей.

— Хотел он служить… — бормотал он, а потом выкрикнул: — Да разве же так хочут! Или хотят! Брат у него потом в тренеры подался, а этот решил стать юристом. Для меня вообще кажется странным, когда здоровый бугай не желает служить.

— В смысле? — обрадовался я.

— Здоровый как бык, а трудностей испугался — тем более что спортсмен, кажись, был. По прыжкам. Поэтому, если нужно мое мнение, могу его высказать, хотя, конечно, доказательств никаких: Гоша мог оказаться стопроцентным косилой. Достаточно напомнить, что мы вместе сдавали экзамены, в одном потоке, и сидели за одним столом, и он мне подсказывал по истории России. Стопроцентный косила — вот мой вердикт: я у него в глазах тогда прочитал, когда нас в военкомат пригласили. Заглянул ему как-то в глаза, а там страх плещется. «Всё, говорит, сделаю, чтобы в армию не ходить…»

Караулов подошел к шкафу, распахнул одну из дверок, сунул руку между монографиями и выудил оттуда пачку сигарет и зажигалку. Тут же чиркнул ею и раскурил сигарету.

— Так что косила он стопроцентный, иначе для чего человеку на первом курсе судебная психиатрия? Для чего ему то, что пока что не нужно? Ради голого энтузиазма? Ради любопытства?

— Может быть.

— Какое-то оно у него странное… Но вы же не из голого любопытства, насколько я понимаю, — продолжил Караулов, давясь дымом. — Я так понимаю, что у вас уголовное дело? И что натворил мой бывший сокурсник?

Пришлось напомнить февральскую историю. Не торопясь, я рассказал то, очевидцем чего был лично сам. Рассказал также о том, как братья удачно пользовались подарком природы — собственной идеальной схожестью.

На губах Караулова вновь образовался сковородник.

— Мне кажется, — продолжил он, — что дело может быть интересным совсем с другой стороны. С какой, мне трудно сказать…

— Мне тоже так кажется, — согласился я. — Надо добавить всего лишь одно звено, и всё встанет на свои места…

Караулов согласно кивнул.

— Для чего надо было ломать стену? — перечислял я. — Чтобы свернуть бабке шею?

— Не для этого…

— Тогда непонятно.

— Вот это верно. Как верно и то, что братьев там было двое! — хищная улыбка вновь вернулась к Караулову. — Потом один из них погиб, и это тоже верно! Но если они всю жизнь пудрили людям головы, то где гарантия, что не запудрили их и сейчас — через гибель одного из них?

Шлепок моей ладони о собственный лоб звонко раздался в пустом помещении. Только такой идиот, как я, мог напрочь забыть об этом.

— Но я ничего не смогу доказать — они абсолютно одинаковы, — проблеял мой голос. — Ни одна экспертиза не сможет мне в этом помочь.

— Ищи правовые зацепки. Думай. Кури.

Караулов протянул мне пачку. Я сунул в нее пальцы и тут содрогнулся: если пролом в стене у старушки — инсценировка, то кто-то нас с Блоцким обвел вокруг пальца. Нас держали на поводке. О наших намерениях знали наперед. Кто? Старуха?

Для полноты впечатлений мне надлежало явиться в Заволжский военкомат. Казалось, там могли рассеять остатки моих сомнений относительно обоих близнецов — ведь ни один из них не служил отечеству. Понятное дело, Гоша. По его душу имелось официальные заключения множества экспертных комиссий. Но как удалось покойному Паше от армии откосить?

Распрощавшись с кандидатом юридических наук Карауловым, я вышел из альма-матер и поплелся в сторону закусочной «У Гашека». В подвальном помещении пахло шашлыками, вином и пригоревшим маслом.

Наверняка на работе меня давно потеряли. Казалось, на этот раз у Игнатьева будут все основания, чтобы наложить на меня взыскание. Впрочем, данная перспектива нисколько меня не беспокоила. Не будь я Сидоров Петр Иванович (или Коля Мосягин), если не поставлю в этом деле последнюю точку.

Жил-был Коньков Павел Леонидович, биатлонист, убийца милиционера. Голос с гнусавой хрипотцой. И был у него брат-близнец по имени Гоша, которого Паша неоднократно использовал. С помощью близнеца убийце удалось выскользнуть на свободу, хотя его самого потом схоронили… А Люська стала почему-то встречаться с Гошей. Потом этот Гоша в судебном порядке усыновил племянника. Не слишком ли гладко всё получается?

Взяв кофе и пару пирожков, я присел за дальний столик и стал закусывать. Только бы Игнатьев не догадался, чем я в действительности занимаюсь.

Звонок моего сотового телефона едва не лишил меня рассудка. К счастью, звонившим оказался дядя Вова Орлов.

— Они же меня так и не поняли, — оправдывался Орлов. — Неужели, послушай, до них не доходит? Хотя должно бы! Должно-о-о, — тянул он звуки. — Я ведь тоже человек и право имею… В общем, если ты не поможешь, то не знаю… Наверно, я подожгу их, а сам сяду, потому что нету больше терпенья, Коля! Нет моего… Они же чего говорят — слышишь меня?

— Слышу, — отвечал я, продолжая жевать и поглядывая на стену с большими часами.

— Этот суд! — визжал Орлов. — По этому гражданскому делу! Он меня доконает!..

— В смысле?

— Они что воркуют теперь — слышишь? Казним, говорят, без суда и следствия, если вселюсь, а Люську выселят…

Отставной майор начинал действовать мне на нервы.

— Короче, может, я заберу своё заявление. В смысле, заберу его назад из суда — тем более что судья предлагает мир.

— Мировое соглашение, — поправил я.

— Вот именно, так что не знаю, как лучше-то…

— Сам решай, дядя Вова, — ответил я и отключил телефон, не прощаясь.

Покончив с пирожками и кофе, я поднялся, торопясь из кафе на свет божий, перешел у Кривого дома улицу Гончарова и сел в маршрутное такси, надеясь застать Заволжского военкома на месте.

Однако не все так просто в этом мире: через полчаса я торчал в бесконечной пробке в районе Речного порта. К счастью, пробка почему-то быстро рассосалась, и в пятом часу вечера я уже стоял в приемной Заволжского военкома, бормоча о своем: «Жили-были два брата — один так себе, а другой сущий дурак — либо просто прикидывался…»

Секретарь, выслушав, доложила военкому. Тот вышел и, естественно, на дыбы: причем здесь военкомат, когда есть закон! Короче, понес ахинею, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Но потом смягчился и отослал меня к Школе.

Спустившись этажом ниже, я вошел в кабинет подполковника Школы. Тот был военным врачом, пережил множество военкомов, пока служил в своем крохотном кабинете. Я хорошо его помнил, поскольку именно этот мужик отправлял нас троих на срочную, на Кавказ.

— Между прочим, я хорошо их обоих помню, потому что забыть об этом невозможно, — вдохновенно заговорил Школа, прикашливая. — Не успели мы одного оформить, как другой образовался, кхе-кхе, с тем же самым симптомом… С симптомом Кандинского-Клерамбо, насколько я помню.

— Как говорите?

— Клерамбо, — повторил он. — Но это же явный перебор. — Школа говорил, уставясь взглядом в поверхность стола и сцепив пальцы рук. — Очевидный перебор, потому что не может такого быть, чтобы двое образовались. Однояйцовость, полный набор одинаковых хромосом… Надеюсь, это понятно?

Я согласно кивнул.

— Но! — воскликнул Школа. — Слишком уж как-то одинаково у них. Вплоть до заболевания. Короче говоря, хлебнули мы с ними, потому что, известное дело, где один, там другой. Как ни крутили, ничего не могли доказать. Естественно, была у них между собой подмена, но точно определить не удалось — кто есть кто. А тут и призыв отменили для студентов. Короче, оба они остались, как говорится, за штатом — в том смысле, что откосили от армии, да…

— Откосили, выходит, оба?

— А как еще можно тут сказать, если так оно и есть. Такие вот были дела…

Школа вздохнул. Вынул из стола бумаги и стал перебирать их, бормоча под нос:

— Клептомания, пиромания, графомания… драгомания. Чушь собачья, потому что кругом, куда ни кинь — повсюду мания. Я с этим Гошей… — Школа вдруг оставил в покое бумаги и распрямился. — Я с ним хлебнул достаточно. Потому что пришлось самому, чуть ли не на руках таскать его на экспертизу. И я его хорошо запомнил. И моё мнение, если хочешь знать, таково: никакой он не больной — но только это без протокола! Этот студент меня задолбал, но мнения своего я изменить не желаю до сих пор. Я и по сей день считаю: этот слепил юродивого, а те поверили…

— Кто? — не понял я.

— Те самые, что экспертизу проводили. Я ведь тоже с психиатрией немного знаком — интересовался на досуге. Там ведь как всё описывается? Симптомы, знаете ли… Или совокупность симптомов — так называемый синдром.

— Действительно, — согласился я.

— Но попробуй ему заглянуть в черепок — что там и как?.. Короче, заключение построено на голых наблюдениях.

— Согласен. И доказать это невозможно.

Школа развел руками:

— Увы, я могу констатировать лишь факт…

Распрощавшись с военным медиком, я двинул в сторону РУВД. До него каких-то двести метров всего, а ноги не идут — казалось, из-за каждого угла мог выглянуть подполковник Игнатьев и ехидным голосом спросить: «Где ты всё это время бродишь, товарищ лейтенант?»

Спросит и уставится мне в самые глаза, словно я ему должен.

Но бог меня миловал, до самого кабинета мне никто не встретился — даже ни один следователь или опер не попался мне на пути. Я вошел к себе в кабинет и торопливо уселся за стол. Потом придвинул к себе клавиатуру компьютера и замер: за дверью кто-то явно остановился, потому что послышался шорох. Дверь отворилась: в проеме стоял подполковник Игнатьев.

— Ты здесь? — произнес он будничным голосом…

Я беззвучно открыл рот.

— Тогда прими человека, — продолжил он, уступая проход старушке с палочкой. — Говорит, что только тебя желает видеть…

В кабинет вошла Лидия Алексеевна. В руках у нее был самодельный посох в виде иссохшей толстой лозины. Вероятно, ноги у пожилого человека стали отказывать, вот она и уцепилась за посох, хотя, если разобраться, вряд ли посох старухе нужен — она на него даже не опиралась.

Часто дыша, гостья уселась на стул и, переведя дух, принялась говорить. Оказалось, её интересовал итог моего разбирательства. Для этого старушка бросила все дела — лишь бы увидеть меня.

— Этому я ничего не сказала, хоть он и спросил у меня, — покосилась она в сторону двери. — Откуда у вас взялся этот китаец?

— Из управления перевели, — ответил я.

Глава 6

Орлову казалось, что если он подал в суд заявление, то в данном учреждении перед ним обязаны стоять навытяжку, включая судейский корпус. Однако он сильно ошибся: его не уважала даже секретарша, не говоря о судье.

— Ну как же, — бормотал о своём Орлов. — Я вам представил все ксерокопии.

— А где ваши подлинники? Подлинники?! Я вам русским языком объясняю: где у вас подлинники?! Вы слышите меня?!

— Слышу…

— Слава богу, что слышите. Подлинники принесите.

— А эти куда, ксерокопии?

— В дело пойдут, — закатывая глаза, объяснила судья. — Но без подлинников мы их не примем. Понятно?

Бывший оперативный дежурный качнул головой, словно усталая лошадь. Укатали сивку крутые горки, поскольку из простого дела, которое яйца выеденного не стоит, в суде слепили дело века.

И вот он суд. Судья, тётка бальзаковского возраста, взялась за вожжи и погнала обычным манером процессуальную повозку судебного разбирательства, ставя обе стороны в абсолютный тупик.

— Где вы сейчас живете, истец?

— Не понял, — включает дурака Владимир Сергеевич. — Как то есть где живу? Живу. По улице Оренбургской, где эти живут…

Он ткнул ладонью в сторону бывшей супруги и дочери.

— Нет, подождите, — нагибает голову судья. — Вы нам скажите конкретно: где в настоящий момент живете?

— По улице Солнечной, гостинку снимаю.

— Понятно, снимаете, значит, комнату гостиничного типа, — продолжила судья, глядя в сторону секретаря. Та нагнулась к листу и записывала ответ.

— И вы решили, что имеете право вернуться на улицу Оренбургскую — правильно я вас поняла? На чем основано ваше требование?

Орлов распух от волнения. Требования какие-то.

— Истец, поясняю вам в очередной раз, что бремя доказывания несут стороны. Вы предъявили иск на выселение своей дочери, кроме того, вы хотите, чтобы мы вас вселили на спорную жилплощадь. На чем основано ваше требование? Можете нам объяснить? Или вам нужна помощь адвоката?

Истец затравленно оглянулся в сторону адвоката, нанятого ответчиками, и сипло проговорил:

— Нет, ваша честь, уж как-нибудь обойдусь. Мне ведь чего надо-то? Мне надо, чтобы меня в квартире не трогали, чтобы я мог ей пользоваться, потому что это лично моя квартира. Я работал участковым! — вдруг повысил он голос, кося глазом в строну бывшей родни. — Да, доченька! Потом старшим участковым! И лично мне выделили эту квартиру. Она служебная, да. И никто не может мне здесь сказать, что это не так!

— Истец, успокойтесь, никто у вас ее не отбирает, — сказала судья. — Просто расскажите, почему вы стали проживать по улице Солнечной.

Через пень колоду Владимир Сергеевич поведал о том, как супруга вдруг стала встречаться с другом семьи, как дочь, родив ребенка, стала жить в отцовской квартире, хотя имела жильё, полученное от милиции.

— Урод, — отчетливо произнесла у него за спиной Люська.

— Не понял?! — ликующе воскликнул Орлов. — Повтори, что сказала!

— Раскатал губы! — поддержала ее мать. — Уехал и живи там, а нас не касайся — понял!? Ты еще мелко плаваешь…

Судья хлопнула ладонью по столу и сухо произнесла:

— Замолчите! Еще слово, и я вас оштрафую, ответчики.

Шло второе судебное заседание, и судья во что бы то ни стало решила закончить дело вынесением решения. Закончить сегодня, потому что тянуть время не было никаких оснований. Зачитав материалы дела, она объявила об окончании судебного разбирательства и, выслушав прения сторон, в течении которых ничего нового не прозвучало, судья удалилась для принятия решения. Минут через двадцать в этом же зале звучали ее слова о том, что ответчик Козюлина Людмила Владимировна подлежит выселению из спорной квартиры, а истец Орлов подлежит вселению. Такова была резолютивная часть.

— Решение в окончательной форме будет готово через пять дней, — разъяснила судья. — Стороны имеют право в десятидневный срок обжаловать его. Понятно постановленное решение?

Стороны молча кивнули — чего тут непонятного-то! — и потянулись к выходу из зала, а в коридоре опять сцепились.

— Мы тебя без суда и следствия, как партизана, — принялась за старое Люська.

Я не узнавал человека. Всё это время я находился в коридоре, либо на задней скамье в зале, стараясь не вступать в дискуссии на чьей-либо стороне. На моих глазах Люська окончательно растоптала в себе офицера милиции. Теперь это была обычная баба, для которой собственная ошибочная идея казалась дороже всех остальных.

— Кто вы такие, чтобы пугать? — защищался от нападок Орлов. — Скажите, ну кто вы есть на самом деле? Бабы и есть.

И тут Люська вдруг перекинулась на меня.

— Может, ты скажешь, для чего весь этот сыр-бор? Для чего ты здесь? Помогать пришел?! Этому?! — Она качнула головой и продолжила: — Зря ты так, Коля. Я на тебя всю жизнь надеялась и даже защищала, когда тебя самого могли растерзать — забыл?

— О чем ты? — не понял я.

— Ну как же, о чем… То что ты ходишь до сих пор по земле — ты мне должен быть благодарен. Дошло? А теперь нам пора, потому что тошнит смотреть на обоих.

— Как ты смеешь! — воскликнул Орлов. — Он тебя спас! Ты до сих пор гнила бы на том пароходе!

— Ой, ну ты даешь! Молчи! Овёс, пропущенный через лошадь…

Развернувшись, Люська с матерью поспешили к выходу. Орлов стоял с разинутым ртом, прижав ладонь к груди. Потом он присел на скамейку и так сидел, временами тряся головой.

— Когда просмотрел — не знаю, — бормотал он. — Не знаю, Коля, и всё тут…

Мне в этот день некуда было спешить, поскольку мне дали отгулы, целых десять дней, за несколько кавказских суток, почему-то не включенных в оплату.

— Теперь-то что же мне делать? — наконец спросил Орлов.

— Вселяться, Владимир Сергеевич, — ответил я. — Вселяться и жить.

Мы поднялись со скамьи, спустились к первому этажу и вышли на улицу.

— Почему она всё время теперь говорит, что казнит меня без суда и следствия? Откуда это у нее?

Мне по-прежнему было жаль их обоих, хотя, естественно, Люська давно вышла за рамки дозволенного. Возможно, она надеялась на чью-то защиту. Однако Паша давно отчалил в мир иной, тогда как Гоша не был человеком, на которого можно было надеяться. Оставалась непонятной упёртость Люськина. Из нее перла отвага, граничащая с безрассудством.

— Она словно бы думает, что отец ей больше не пригодится, — бормотал дядя Вова, скребя пальцами в сигаретной пачке. Выудив мятую сигарету, он распрямил её, скрипнул зажигалкой и раскурил.

— Отец ей больше не нужен, это факт, — рассуждал он задумчиво, — нет, не нужен. Они даже внука теперь мне не дают.

— Можешь подать исковое, чтобы их обязали…

— Ага! — выкатил он глаза. — Чтобы я ещё раз в это здание приходил?!

Орлов искоса посмотрел в сторону судебного крыльца.

— Иного выхода у тебя нет, дядя Вова.

— Как хотят, Коля. Как им угодно, — вздохнул он, часто моргая и закатывая глаза. — Но в суд я больше не ходок, потому что это же нервы. Всё-таки я же им не чужой был когда-то. А тебе спасибо, что пришел, поддержал своим присутствием. Видал, как ощетинились, когда тебя увидали. Они мечтали, что у меня никого не будет.

Мы завернули за здание РУВД и нос к носу столкнулись с Вяловым.

— Какие люди и без… — привычно заорал он старую песню, но почему-то осёкся.

— Без чего мы? — хищно улыбнулся Орлов. — Заканчивай, если начал, Дмитрий Геннадьевич.

— Без бутылки и без закуски! Дело я только что прекратил… — оживленно проговорил тот, выбивая из носа приличную порцию соплей в придорожные кусты. — Прекратил, короче, на свой страх и риск. Если прокурор надумает, то наказания мне не избежать.

— Пеньков? — оживился дядя Вова. — Этот может. Но только не в этот раз, потому что вот он где у меня. Только попробует пусть…

— В смысле? — не понял я.

— А вот потом мы с ним разберемся, как он лося в заказнике завалил, а мне пришлось за него договариваться. Бумажки те со снимками до сих пор у меня в укромном месте хранятся. И…

— Что же ты раньше молчал! — разозлился я. — Нас же едва не посадили с Блоцким.

— Но ведь не посадили же, Коля. Верно, Дима?

Вялов мотнул головой, как бегемот на водопое.

— Я же ему давно сказал — вот он и мурыжил вас, — добавил Орлов.

— Сложность в другом, — сказал Вялов, оглядываясь по сторонам. — Дело в том, что мне велено принять от вас дело пропавшего Обухова. Придется пароход опять осматривать, водолазов зарядить, дно осмотреть вокруг судна. Так что надо вам ехать скоро со мной.

— А при чем здесь мы? — в голос спросили мы оба с Орловым.

— Я, например, даже не знаю, о чем речь, — ухмыляясь, подступил к нему Орлов. — Может, расскажешь, дядя Дима — какой такой теплоход?

— Пароход! На Пальцинском острове! — уточнил Вялов. — Неужели в газетах не читали?! Там, говорят, заварили недавно кого-то… В трюме…

Дело принимало дурной оборот. История с освобождением Люськи Козюлиной могла сыграть в моей жизни роковую роль.

С трудом отвязавшись от Вялова, который, казалось, насквозь видел нас обоих, мы направились в сторону пресловутого кафе «Трактир у дороги» — туда, где мой друг Мишка Козюлин совершал последнее в своей жизни задержание хулигана. Мы шли туда, не говоря ни слова.

В кафе оказалось пусто. Мы сели у окна за дальний столик, за которым любил сидеть Паша-биатлонист. В тот злополучный вечер, как всегда, он пришел сюда в шестом часу вечера и сидел до тех пор, пока мы его не забрали.

Всё тот же армянин — в черном костюме и белой рубашке с бабочкой — подошел к нам и спросил:

— Чего господа желают?

Он словно бы впервые видел нас с дядей Вовой, хотя именно он вызвал тогда милицию, именно его Паша-биатлонист уронил на пол. Однако по уголовному делу этот тип не прошел. Его словно не существовало в природе.

— Как жизнь? — спросил я, глядя снизу вверх в его темные глаза, и заметил в них страх.

— Живем помаленьку, — тихо ответил тот, отводя взгляд.

— Хулиганы не беспокоят? — неожиданно спросил дядя Вова.

— В каком смысле? — прикинулся тот дурачком.

— Что значит, в каком?! — вскипел дядя Вова. — Зимой, значит, беспокоили, что даже милицию вызвал среди ночи, а теперь, значит, какие? Отлегло, выходит, от жопы?

Армянин вскинул голову к потолку и улыбнулся.

«А ведь если бы не твой звонок, Мишка Козюлин был бы сегодня жив, и Люська была бы при нем», — подумал я.

Впрочем, в последнем я не был теперь уверен.

— А меня почему-то не вызвали, — проговорил армянин, опускаясь на свободный стул и оглядываясь по сторонам. — Допросили в тот день и больше не велели приходить. Даже странно как-то.

— Кто же тебя допрашивал, Женя? — спросил дядя Вова. — Тебя ведь Женей зовут — не правда ли? Ты помнишь меня?

Женя помнил бывшего майора. Мало того, он знал его как оперативного дежурного местного управления.

— И кто тебя допрашивал? — повторил свой вопрос дядя Вова.

— Прокурор, — отвечал тот. — Вызвал к себе в тот же день. Расспросил подробно, а потом отпустил…

— Он хоть записывал что-нибудь?

— Нет. Конечно, нет, Я же ведь всё ему рассказал — всю правду, как было на самом деле. Ничего не утаил от него, а то ведь посадит баланду хлебать…

Сообщение было интересным. Уголовное дело в отношении меня и Блоцкого прокурор возбудил. Зато в отношении одного из главных свидетелей прокурор поступил дилетантски.

— Пеньков, значит, допрашивал? — рассуждал Орлов. — И протокол при этом не вёл…

— Да.

— А потом про тебя забыли. Интересно…

— Может, они не забыли, потому что потом я уехал.

— Куда это?

— В Ереван. Родня посоветовала…

— Налей нам тогда по соточке, а то нервы сдают, — попросил дядя Вова и потянулся за сигаретами.

Я продолжал сидеть, сверля глазами пространство: из головы не выходил сегодняшний судебный процесс по гражданскому делу. Орлов вышел из него победителем, можно было радоваться, но веселье как-то не шло в голову. Семьи теперь у Орлова фактически не было, дочь и бывшая супруга стали для него врагами. Такого, казалось, быть не могло, но это было.

Звонок моего сотового вывел меня из оцепенения.

— Ты все еще в отгуле? — спрашивал Игнатьев. — Тут такое дело, что двумя словами не опишешь. Короче, Вялов пришел с бумагой и требует вашего участия завтра при осмотре какой-то баржи на Пальцинском острове — ты слышишь меня?

Естественно, я слышал его как никогда.

— С утра тебе следует прибыть в РУВД часам к восьми. Блоцкого я тоже предупредил.

— Дался им этот остров! — старался я сдерживать себя. — И что они там решили? Кости рыбьи просеивать? Или чешую?

— Ты это брось, лейтенант — кости, не кости! Что скажут нам, то мы и будем делать. Говорят, там должен быть труп. Или два. Так что без опозданий.

Армянин принес бутылку коньяка и пару тарелок на просторном подносе.

— Угощаю, — произнес он, садясь рядом с нами.

Глава 7

Назавтра у меня трещала голова, потому что накануне, после разговора с Игнатьевым, только и оставалось, что присосаться к бутылке, и теперь минутная слабость давала о себе знать. Вчера также выяснилось, что дядя Вова спас от скамьи подсудимых того самого армянина по имени Женя Петросян — его взяли в оборот чиновники из местного управления миграционной службы. Возможно, Петросян выкрутился бы из переделки, будь у него деньги. Но денег на тот момент у него было. Зато были основания признать действия главного чиновника незаконными. Дядя Вова явился к нему в майорской форме и с порога заявил, что если чиновник не умерит свой пыл, то Вова этими же ногами отправится к прокурору области. Естественно, чиновник тот приуныл. А позже и вовсе Петросяну выдали вид на жительство безо всяких проволочек. Оставалось догадываться, что от этого имел для себя дядя Вова.

Мы выпили, и дядя Вова разговорился. Оказалось, за этот подвиг он получил бутылку, которая теперь стояла перед нами на столе. Позже, правда, к ней присоединилась следующая, потом еще какая-то экзотическая штуковина, после чего, вероятно, я перестал соображать. Скорее всего, так и было, поскольку теперь у меня голова расходилась по швам.

Наденька с утра убежала на работу. Матушка выглядывала с кухни и качала головой. Натрескался?

Прихватив с собой куртку, я двинул на работу.

— Завтрак! — кричала мне вслед матушка.

Но я лишь мотал головой. Некогда. Потом. Тем более что меня наверняка уже ждали в прокуратуре, хотя поездка на Пальцинский остров в последнее время не входила в мои планы. В мои планы вообще ничего не входило, потому что в ней был сплошной ералаш из нескольких уголовным дел, сдобренных делом Паши-биатлониста. Основное, что я хорошо помнил из вчерашнего, было то, что Женю Петросяна (у него так и было написано в паспорте — Женя Петросян, а отнюдь не Евгений) так и не допросили по делу.

— У нас так принято, — рассказывал он вчера. — Пишут в паспорте, например, Саша Вердян, и это является нормой.

Этот Женя вызвал милицию в «Трактир у дороги». На его глазах Пашу скрутили и посадили в машину, однако допрашивать его оказалось недосуг — особенно в суде, поскольку уголовное дело не довели до конца.

Будучи всего лишь свидетелем, я, естественно, не мог знать о всех допрошенных по данному делу. Я даже не предполагал, что Женя Петросян, будучи основным свидетелем, так и окажется недопрошенным. Неужели прокурору это было выгодно? И почему Вялов не допросил армянина? Впрочем, на тот момент Женя уже смылся к себе в Ереван.

В коридоре нашего следственного отдела я столкнулся с Игнатьевым — он словно бы сидел у меня на «хвосте» в последнее время.

— Бежишь? Торопишься? — проговорил он с непонятным оттенком и тут же добавил: — Не торопись. И вообще никогда не бегай, если тебя вызывает прокуратура — не до нас им пока что.

— А вы разве едете? — спросил я, стараясь не дышать в сторону начальства.

— Водолазов не организовали пока что, — проговорил Игнатьев. — И с катером не договорились. Они там думали, что мы им обязаны обеспечить флотилию. Короче, ступай к себе и жди вызова — договорились?

Хлопнув меня по плечу, подполковник зашагал вдоль кабинетов по коридору, на ходу заглядывая в приоткрытые двери. Запах сигаретного дыма и свежего кофе витал в воздухе.

Я вошел к себе в кабинет, сел в кресло и вытянул ноги, слабо соображая. Если прокурор Пеньков до чего-то докопался, он не сможет предъявить нам обвинение — ни мне, ни Орлову, поскольку иных уж нет, а те далече. Но кто-то же вызволил тогда из пароходного трюма и Пушу, и Петеньку, и всех остальных. Самим выбраться у них не было никакой возможности: несколько коротких швов напрочь прихватили стальную дверь, а сигнал сотового телефона через толстую переборку не проникал.

Телефон прозвенел, и я поднял трубку.

— Следователь прокуратуры Вялов, — представился тот с непонятной официальностью. — На месте? А что к нам не идешь?

— У вас же пока не готово…

— Кто сказал, что не готово? Собирайся и подходи, но только обязательно и, пожалуйста, срочно.

Следователя словно бы распирало. Вероятно, он знал то, чего не знал больше никто.

Я поднялся из кресла, мельком взглянул в зеркало, висевшее у торца платяного шкафа, и отправился к Вялову. Однако поговорить с ним так и не удалось: милицейский автобус был уже под парами — в нем сидели десятка полтора хмурых сотрудников в форме. У входа в автобус, высунув язык и выкатывая кровяные глаза, с усердием дышала немецкая овчарка.

Я хотел пройти мимо, однако всё тот же Игнатьев, как чёртик из табакерки, выскочил из здания и, махая руками, прокричал:

— Садитесь все и отправляйтесь — вас там уже ждут! А Вялов потом приедет! За ним ледокол пришлют.

— Он только что меня вызвал к себе, — сказал я.

— Отправляйся, — произнес Игнатьев наставительно, понизив голос. — Потом переговорите, в дороге, если ему так приспичило.

— Я все же зайду к нему, — решил я, шагнув в сторону здания прокуратуры. — Он ждет меня.

— На пирсе начальство из УВД, а мы тут прохлаждаемся, — только и сказал Игнатьев.

Вялов сидел в кабинете, по привычке охватив ладонями лысый череп. Увидев меня, он качнул головой, потом выдвинул ящик стола и вынул оттуда исписанные листы в клеточку, вырванные из школьной тетради.

— У нас мало времени. Читай, — произнес он. И добавил: — Здесь почти всё о нас с тобой, но больше, конечно, о тебе — о том, как ты заварил в трюме ни в чем неповинных людей. Но бумага, заметь, без подписи — голая анонимка.

Я торопливо читал текст.

«Будучи на пароходе «Ермак»… Используя портативный сварочный аппарат… Ударил по голове, затащил в трюм и бросил там одного…»

— Потом вникнешь, — торопил Вялов. — Ты дальше читай. Откуда у тебя сварочный аппарат? У дяди выпросил?

Торопливость следователя сбивала меня с толку, однако хотелось всё же понять этот текст до конца, и я читал его.

«Фамилия этого добровольного помощника — Орлов Владимир Сергеевич… Этот господин, бросив жену, целиком решил себя посвятить пьянству и мордобою, хотя, если разобраться, этот человек представляет из себя обычный овес, пропущенный через лошадь».

— Можешь сказать, кто это написал?

— Нет, — соврал я, холодея внутри. — Даже подумать не могу, кто бы мог — это же бред сплошной.

— Но мы же должны реагировать, не так ли?

В ответ я лишь качнул головой, продолжая перечитывать текст. Только бы Вялов не догадался, что в анонимке нет и доли вымысла.

— Я так думаю, что это братец Обухова убил, — рассуждал Вялов. — Ему же всё равно, больному…

— Вполне может быть, — произнес я задумчиво, не отрывая глаз от бумаги.

— Ну что ж, — вздохнул Вялов, — поэтому нам и следует съездить туда…

С наступлением осени на Волге похолодало. Мы тряслись в «Метеоре» на огромных волнах — легкую посудину подбрасывало, и казалось, что при падении она расколется надвое. Однако с этой калошей ничего не случилось, и мы благополучно высадились у песчаной косы с южной стороны Пальцинского острова.

— Говорят, здесь когда-то была деревня, — рассуждал вслух Вялов. — Потом деревню переселили — в связи со строительством Куйбышевской ГЭС.

— Говорят, но я в это не верю, — проговорил кинолог, удерживая собаку за поводок, — потому что деревня была в низине, а здесь никто не жил — здесь даже ям от домов не осталось.

Обойдя остров песчаным берегом, мы уткнулись в заводь, заросшую непролазными дебрями, среди которых доживал свой век пароход.

Вода к этому времени сошла, и корма парохода оказалась практически на сухом месте.

— И куда я здесь буду нырять? — рассуждал аквалангист в штатском, таща на себе оборудование.

— Ты пока раздевайся, — советовал Вялов.

— Извините! — воскликнул тот. — Спирт на растирание мне не выдают, так что нырну разок, когда вы решите, а потом, извините, вызывайте водолазов — у них оборудование с подогревом…

Шутка не вызвала смех. Ветер лохматил деревья, волны с шумом хлестали в берег, и каждому из нас наверняка хотелось вернуться назад.

Мы поднялись на борт и тут же разбрелись по судну как неприкаянные. Оператор с выключенной камерой тащился позади всех.

— Железа тут сколько, это да-а-а, — вздыхал он. — И никому это не надо.

— За мной следуйте! — позвал его Вялов издалека. — Обходим и снимаем. Потом спустимся в трюм.

— Сначала в трюм — у меня батареи могут сесть, — выдвинул свои условия милицейский оператор-криминалист.

— Согласен, в трюм.

Вялов приблизился к кормовой переборке и стал оглядывать ржавую поверхность. Я стоял позади, цепенея от увиденного: сварочные швы, разрезанные «болгаркой», еще не успели толком заржаветь.

— Действительно, швы здесь действительно имеются, — рассуждал Вялов, — но как здесь «болгарка» могла работать — ума не приложу…

Вялов отворил дверь и стал опускаться в трюм.

Трюм парохода оказался чист. Народ толпой ввалился в помещение и рассредоточился в мрачном стальном помещении.

— Что скажешь? — донимал меня Вялов, стоя вполоборота и насыщаясь сигаретным дымом. — Не был, говоришь, здесь ни разу? И я не был. Я даже не знал, что такие пароходы еще существуют.

Несколько любителей острых ощущений бродили в отдалении, двигаясь в сторону машинного отделения.

— Уходим! — решил Вялов. — Остров, может, еще раз осмотрим — и назад.

Однако остров мы уже осматривали, с привлечением собаки, и это ни к чему не привело. В двух местах мы наткнулись на рыбные останки, припорошенные песком, и на том всё. Милицейский аквалангист так и остался не у дел и не скрывал радости.

— Я что хотел у тебя спросить, — остановился рядом со мной Вялов. — Меня опять эта анонимка интересует — кому это надо было отрывать нас от дела? Прикинь, катер арендовали в речном порту, лишь бы группу сюда доставить — и всё напрасно, мартышкин труд. Для чего это надо было?

— Значит, кому-то надо сбить следствие с толку…

— Какое, боже ты мой, следствие — мы давно прекратили дело.

— Никогда не думал, что Люська свяжется с шизофреником.

— Почему нет?! Коттедж на троих, в лесу, никто не мешает. Значит, решила баба устроиться, пока не поздно. И не такое бывает на этой планете. Уходим…

Мы выбрались из парохода и вновь остановились.

Вялов молчал, глядя в набегающие волны и о чем-то мучительно думал. Людская цепочка тянулась к песчаной косе, в сторону «Метеора», а он всё молчал.

— Должен тебе сказать, что анонимка подтвердилась, — наконец произнес он, озираясь по сторонам. — Я же это сразу понял, как только увидел сварочные швы. Они хоть и успели заржаветь, но ржавчина свежая, золотисто-лимонная… Держится слабо — зато пачкает сильно.

На голове у меня дернулись волосы.

— Анонимщик верно рассказал, — продолжал спокойно рассуждать следователь.

— Может быть, не спорю, — произнес я в растерянности.

— Сделаем так, что будем об этом знать только ты да я, а там разберемся, потому что я тебе верил всегда и считаю, что преступник должен сидеть в тюрьме.

— Его давно нет.

— Так-то оно так, — напряг он лицо. — В живых его нет… Но что-то мы упустили — анонимка тому подтверждение. Селезенкой чую, ошибку где-то мы допустили с тобой.

Волна благодарности пробежала у меня по спине.

— Человек — изворотливая скотина. Иной, смотришь, провернул дело и вышел сухим из воды. И дом у него на Багамах, и бабки в сундуке — хочешь сундук бабок?! — Вялов рассмеялся. — А кто их не хочет, да?

Я стоял в растерянности.

— Не хочешь. И я не хочу, — продолжил Вялов. — На жизнь хватало бы — и достаточно. Короче говоря, долг я исполнил свой — перед законом, перед прочими некоторыми. Скажем так, анонимка — ничем не подтвержденная чушь, еще одна лопата дерьма на наши светлые головы. Но зато какая! Теперь я абсолютно ни в чем не уверен.

Он достал сигарету из пачки, долго чиркал на ветру зажигалкой и с трудом раскурил.

— До сих пор непонятно, для чего Паша стену сломал, — нежданно пришло мне на память. — Чтобы под забором скончаться? Или все же соседку решил прикончить?

Вялов замер с поднятой кверху сигаретой.

— Под забором, говоришь, скончаться? Интересно сказано. Знаешь, а ведь в этом, бесспорно, что-то есть. Помяни моё слово, Коля…

Глава 8

Люська тем временем жила с «придурком», и с каждым днем меня это все больше удивляло — жила с одним, любила другого, а теперь живет с третьим. О том, что она жила с Пашиным братом, у меня не было никаких сомнений, поскольку пара моих визитов к коттеджу в темное время суток устранила все сомнения. Двое голубков наглым образом бултыхались в кровати. По всему выходило, что Пашин наследник по имени Гоша полностью устраивал Люську. И сколько бы я ни таращился в бинокль, забравшись на макушку пушистого дерева, ничего плохого со стороны психбольного не заметил. И чем больше я видел в нем здорового, тем чаще вспоминал карамзинского доктора, впервые поставившего Гошке диагноз. Доктор однозначно тогда говорил: «Написано — значит, так оно и есть».

Короче говоря, для доктора было всё ясно. Как бы то ни было, увидев как-то Женю Петросяна, я решил направиться в ЗАГС. Просто, подумал, схожу и узнаю, кем до замужества была Марья Конькова.

Ждать я не привык, поэтому, прихватив с собой официальный запрос с фиолетовой печатью, явился в областной ЗАГС, а через минуту уже ждал, когда мне принесут из архива нужную книгу — просторная коробка конфет оказалась тому виной.

— Обычно-то мы исполняем в течение месяца, если штат укомплектован, — говорила сотрудница.

Возвращаясь из ЗАГСА, я удивлялся собственной наивности. Только такой дебил, как я, мог упустить из вида возможности архива. Не прошло и полчаса, как мне притащили из подвала книгу записей о регистрации брака.

— Вашего района книга. И год как раз тот, каким вы интересуетесь… Помочь вам разобраться? Открываете… И здесь вот глядите… — говорила женщина певучим голосом.

Идея ЗАГСА возникла сама собой, стоило Жене Петросяну попасть мне на глаза. До меня почему-то вдруг дошло, что женщины обычно выходят замуж и почти всегда меняют фамилии.

Автобус трясся по Волжскому косогору, спускаясь к мосту, но я не желал замечать асфальтовых наплывов. Матушка двоих близнецов в девичестве оказалась Пеньковой Марьей Петровной. Оставалось надеяться, что к прокурору района Пенькову В. П. это не имеет никакого отношения. Однако другая книга ЗАГСа развеяла мои надежды: оба новорожденных, явившиеся на свет в разное время, являлись единоутробными братом и сестрой. При этом Пеньков был намного моложе сестры.

И чем больше меня трясло на кочках, тем больше я думал о том, почему об этом никто не знает. Просто абсолютный информационный вакуум. И этот вакуум все сильнее не давал мне покоя. Хотелось выскочить и бежать впереди автобуса, поскольку тот попал теперь в пробку, и мы с перерывами едва тащились.

Добравшись до работы, я вошел в кабинет к Блоцкому.

— Читай, — протянул я ему официальный ответ. — Узнаешь фамилию?

— Выходит, они родня, — произнес он устало. — А Гоша нашему прокурору племянник.

— А также и Паша, и Люся, которая для него теперь не чужая, и мама ее, и прочий контингент, который…

— Ты погоди улыбаться, — перебил он меня, — если он им обоим дядя, тогда мне все ясно. Мне теперь ясно, откуда уши растут у осла. Я прямо к нему сейчас побегу и скажу, какой он в действительности гад. Нет, ну реальный змей подколодный! Слепил из нас идиотов…

— Никуда не ходи.

— Что же с ним делать-то?

— Пока подожди. Ударим в самый последний момент и в самую нужную точку.

— У меня руки чешутся, — рассуждал Блоцкий, — хочется придавить гниду.

Остатки рабочего дня ушли у нас в рассуждения. Для чего Паша стенку сломал у соседки? Чтобы прикончить старуху? Ведь она живет одна. Ночью высадил стенку — и ножик к горлу. Но для чего? Просто так? Ради того, чтобы руки свои обагрить?

— Не верю я в эту идею.

— И я не верю.

И мы уже собирались домой, когда пропищал мой мобильник. Звонила какая-то тетка с улицы Девятого мая и просила зайти к Лидии Алексеевне. На словах соседка будто бы велела передать, что ждет меня одного, поскольку никому уж больше не доверяет и ни на кого не надеется.

— Как вас зовут? — крикнул я, однако женщина уже отключилась.

Я выбрал сохранившийся номер и нажал кнопку вызова, надеясь, что мне все же ответят и разъяснят, чем вызвана спешка. На мой вызов, впрочем, никто не ответил.

— Опять приглашают в гости, — произнес я, усмехаясь. — Но придется идти одному, потому что больше никому не доверяют.

— И никто не узнает, где могилка твоя, — пропел Блоцкий. Скрипнув креслом, он поднялся, поддернул брюки и взялся за папку. — Я с тобой, потому что у меня там тоже дела.

Оказалось, Блоцкому надо было допросить в тех местах соседа. Мы спустились к подъезду, сели в машину Блоцкого и тронулись со двора, а минут через двадцать уже стояли возле знакомой калитки. За спиной, через дорогу, надрывалась за оградой чья-то собака. Престарелый тип, в сером пиджаке и обутый в калоши, подошел изнутри двора к забору и уставился в нашу сторону.

— Кого вам надо? — спросил он вдруг. — Лиду? Если ее, то ее там нету, потому что ей теперь некогда. У нее теперь пополнение — нянчиться ходит…

Проговорив, старик развернулся и побрел внутрь двора, несмотря на мои призывы. Вероятно, у деда были проблемы со слухом.

Впрочем, старик ошибался, потому что Лидия Алексеевна стояла теперь позади нас. Отворив изнутри запор, она распахнула калитку и молча пропустила нас внутрь. Молчание старухи казалось загадочным.

Мы поднялись на веранду, и тут она заговорила.

— Спасибо, что пришли. — Голова у нее тряслась, а глаза бегали по углам. — Большое спасибо, потому что больше же некому…

Я напомнил о звонившей женщине, которая просила прийти меня одного.

— Опять она всё перепутала, — тряслась старуха. — Как же я могу так говорить, когда вы оба у меня тогда были? Жизнью своей рисковали…

Отворив дверь, она пропустила нас в дом. Свежая кладка так и оставалась нештукатуреной, однако пол был теперь вымыт, и вдоль стены лежала дорожка. Единственный кирпич по-прежнему валялся возле печи — никому не нужный и всеми забытый.

— Когда стену мне клали — он цоп и понес его из избы, — заговорила старуха, поймав мой взгляд. — А я увидела…

— Кто понес? — спросил я.

— А Гошка же этот самый. Вошел ко мне, когда рабочие стенку заделывали, взял и понес его — вроде как вывалилось тоже там у него… Но что же с него возьмешь, с калеки.

Она попыталась ногой сдвинуть кирпич с места, но не смогла.

— А у меня ведь опять скребут, — произнесла она многозначительно и поочередно в упор посмотрела нам в глаза. — Не дают покоя ни днем, ни ночью. Короче говоря, ходят теперь под полом.

Она вошла в зал, отодвинула ногой легкий половик и, нагнувшись, приподняла за стальное кольцо массивную крышку. Затем она обернулась к старинному комоду, выдвинула верхний левый ящик и вынула оттуда электрический фонарь.

— Как знала, что фонарик понадобится — вот и купила, — бормотала она. Затем опустилась на все четыре конечности возле проема в полу, поочередно опустила туда свои ноги, и стала спускаться вниз, оборачиваясь и маня нас обоих за собой.

— Тут следы! — скрипел ее голос. — Идите сюда оба, взгляните.

Мы переглянулись. Блоцкий, морща лицо, отрицательно качнул головой. Затем, вынув пистолет из нагрудной кобуры, стал опускаться следом за старухой.

— Иди сюда, Николай Александрович, — надрывалась в дальнем углу старуха. Блоцкий оглянулся и показал мне кулак.

Вскоре он поднялся на поверхность и, обирая с себя паутина, принялся говорить, не глядя в сторону Лидии Алексеевны.

— Следы там какие-то, вроде. Вопрос: кто их там оставил?

— В подвалах обычно хранят картошку, — напомнил я.

— Теперь не хранят, — сказала хозяйка, выбираясь следом. — А это свежие следы. Свежие! — воскликнула она. — Прямо совсем свежие, неужели не видно вам!

— Может быть, может быть, — бормотал Блоцкий, снимая куртку. — Для чего вам эти двери — одно не пойму. Может, расскажете, Лидия Алексеевна? Стальные переборки какие-то прямо…

— Стальные, говорите? — оживился я.

— Так точно, — вздохнул Блоцкий, — они самые.

— Может, заварить их — и дело с концом? — предположил я, надеясь, что старухе данная идея понравится — только бы оставила нас в покое.

— Вот это было бы правильно, Николай Александрович! — по театральному воскликнула она. — Но кто же мне этим делом займется?!

— Там же проушины! — вспомнил Блоцкий. — Значит, замок там висел когда-то — не так ли?

Старуха замешкалась. Потом согласно качнула головой.

— Было такое дело…

— Вот и закрыть ее, раз было, — продолжил Блоцкий. — Есть у вас замок?

Замка у старухи не было.

— Так надо купить, — наседал Блоцкий. — Какие там дужки? Широкие?

— Может, с мизинец, — без энтузиазма говорила теперь старуха.

— Так мы вам купим. Давайте деньги.

Пятьсот рублей из старухиного кошелька перекочевали к Блоцкому в карман. Мы вышли на улицу сели в машину и тронулись в сторону Врача Михайлова и вскоре уже стояли в одном магазине, выбирая накидной замок для непонятной двери.

Возвратившись назад, мы вновь разделились. На этот раз в подвал со старухой опускался я. На стальной двери и косяке имелись проушины, и купленный нами замок свободно вошел в них. Замок мы подобрали не из дешевых, так что вряд ли его можно было открыть с налета.

Выбравшись наружу, я очистил одежду от паутины, и мы решили было идти по домам, однако отвязаться от хозяйки оказалось делом напрасным — у той из глаз неожиданно брызнули слезы. Рыдая, она лопотала про свою несчастную жизнь, про то, что сын у нее так далеко, что отсюда его не видно, а еще про то, что будь сынок у нее рядом, то дела у старухи были бы не так плохи, как есть на самом деле.

— Что вы от нас хотите? — недоумевал Блоцкий.

— Хочу, чтобы вы у меня еще разок посидели — хотя бы ночку, потому что…

— У нас другой работы хоть отбавляй, — отбивался Блоцкий.

Я молча следил за реакцией старухи. Казалось, душа у той готова была покинуть бренное тело.

— Хорошо, — сказал Блоцкий, косясь в мою сторону.

И так, согласившись на просьбу перепуганной на смерть старухи, мы торчали у нее дома пятый час кряду, развалившись кто где. Я дремал, полулежа в просторном кресле. Блоцкий ворочался на жесткой тахте. Никто из начальства не знал, чем мы заняты в данный момент. Узнай о нашем самовольстве прокурор района, от нас полетела бы шерсть.

Я спал, если это можно было назвать сном, поскольку стоило завести глаза, как нечто тяжелое навалилось откуда-то сзади и стало душить. С трудом я раскрыл глаза, коченея от ужаса и стараясь стряхнуть с себя зверя, после чего вроде проснулся и понял, что зверь этот не выдумка, а самая настоящая реальность.

Но это был всё же сон. Еще усилие, невероятное, и я наконец проснулся, чувствуя, как по ногам бежит непонятный холод.

«Это от страха», — решил я, ворочаясь в кресле и замечая, что неприятный холод исчез. Однако вскоре он вновь появился: по ногам словно бы откуда-то тянуло воздухом. Вероятно, это был обычный сквозняк, а старуха играла нами, как пешками.

«Задержать Конькова с поличным и отправить на лечение — вот единственный выход, — решил я, засыпая. — Иначе так и придется всю жизнь здесь торчать вместо охраны…»

Окна в зале наконец обозначились, близился рассвет.

Блоцкий скрипнул тахтой, повернулся на бок и посмотрел в мою сторону. И в этот момент по ногам у меня вновь побежал холодок. Крышка пола оказалась приподнятой, и я увидел, как в узкую щель смотрят на меня чьи-то красные воспаленные глаза в обрамлении косматой бороды и вздыбленной шевелюры.

Блоцкий, передергивая затвор пистолета, вскочил с тахты. Старуха выла во весь голос позади меня, сидя на кровати в ночной рубахе. Тело у меня затекло и не хотело слушаться. Один Блоцкий не растерялся: вскочив на ноги, он прыгнул на крышку, и через секунду внизу послышался сдавленный стон и падение тела.

С минуту мы мешкали, затем, дернув на себя крышку, я посветил вниз фонарём, но ничего не увидел.

Мы спустились вниз: замок на стальной двери оказался отпертым неизвестным науке способом. Крышка подполья у соседей оказалась тоже открытой, как, впрочем, оказалась также распахнутой входная дверь.

Слова соседки приобретали вполне осязаемый смысл и требовали быстрых действий — заварить дверцу и вся недолга!

Откладывать дело в долгий ящик было бы опрометчиво, так что мне пришлось подать очередную идею, которая заключалась в следующем: старуха ждет нас обоих, мы приезжаем минут через сорок и завариваем окаянную дверь — с той целью, чтобы уж точно на хозяйку никто не накинулся среди ночи.

К нашему удивлению, старуха почему-то отпустила нас обоих.

— Теперь-то уж точно сегодня ко мне не придут, — бормотала она.

Однако Блоцкий остался с ней. А я на его машине отправился к дяде в гараж.

Через час я вернулся к ним снова. Опустился с портативным аппаратом в подполье. Хозяйка последовала за мной. Блоцкий остался сидеть снаружи.

Приварив дверь к косяку, я перекрыл кислород, и пламя горелки погасло. В подвале с непривычки стало темно.

Фонарь стоял на полу, освещая старухин оскал. Казалось, она готова была впиться мне в шею. С непривычки я вздрогнул, и лишь потом до меня дошло, что игра света сыграла со мной шутку. Стоило Лидии Алексеевне шевельнуть фонарем, как иллюзия бабы-яги пропала.

Я выбрался наружу. Уложив сварочный аппарат в сумку, мы вышли на улицу. Старуха тащилась сзади.

— Теперь-то уж точно ко мне никто не залезет? — словно бы спрашивала она кого-то невидимого: — Ну, скажи ты, каково теперь это?

— Думаю, не залезет, — сказал Блоцкий.

— Но я бы хотела, чтобы вы мне накладку на крышку поставили, — рассуждала старуха. — И петли железные, чтобы…

Пришлось соглашаться. Тяжелая дубовая крышка, запираемая снаружи, сулила для женщины дополнительную безопасность.

Мы сели в машину. Я посмотрел влево и заметил, как вчерашний сосед, словно бы дожидаясь моего взгляда, стоял и упорно смотрел в нашу сторону.

Заметив, что я смотрю в его сторону, старик развернулся и пошагал вглубь двора.

Глава 9

Не хватало, чтобы начальство застало нас вдвоем. Оставив машину во дворе РУВД, мы по отдельности торопливо поднялись каждый на свой этаж. Однако стоило мне завернуть за угол, как на меня вышел (специально ждал, что ли?) подполковник Игнатьев. Подняв кверху ладонь и глядя в пол, Сергей Георгиевич велел мне стоять на месте и ждать.

— Так вот, — продолжил он. — Сейчас я еду в наше управление, а ты тем временем подготовь отчет по всем делам, которые провел за последнее время, — все, без исключения, а также по всем отказным дай информацию.

— Понял, — отвечал я без особого энтузиазма.

— Тут у нас сейчас такое дело пошло, что только держись, — говорил подполковник. — Второе дыхание у прокурора открылось. Короче, по каждому делу теперь будет отдельно вести проверку. Так что давай, потрудись, поскольку, чую, снова копает он под тебя. Чем бы тебе помочь, дорогой ты мой лейтенант… У тебя нет ничего на него, чтобы ударить и свалить дурака навеки.

— Есть кое-что, Сергей Георгиевич.

— Вот и хорошо. Я возвращусь, и мы поговорим — хорошо?

— Кончено, хорошо, — согласился я, радуясь, что не успел проговориться. Пока что никто не должен был знать, что прокурор Паше Конькову — самый настоящий дядя по материнской линии.

Расставшись с Игнатьевым, я вошел в кабинет и принялся расписывать свою работу за последние несколько месяцев. Покончив со справкой, я взглянул на часы, взял со стола папку и двинулся к выходу. Звонок сотового телефона остановил меня на полпути к двери.

Звонила супруга. Моих бесконечных объяснений по телефону для нее было недостаточно, поэтому она требовала прибыть к ней на работу — в мастерские по производству нестандартного оборудования.

— Сейчас приду, рыбка моя, — было моим ответом.

А уже минут через десять мы сидели с Надеждой в ее кабинете и пили кофе под названием «Чёрная карта».

— Интересно, что это значит? — спросил я, рассматривая продолговатую стеклянную банку с изображением непонятной круглой физиономии.

— Назвали да и всё, — популярно мне объяснила Надя. — Могли, между прочим, назвать ещё как-нибудь, потому что произведено у нас, в России. Так написано на этикетке. Хочешь, прочитаю?

— Не надо…

Поднявшись и взглянув на часы, я чмокнул супругу в губы и взялся за ручку двери. На большее у меня не хватало времени.

— Надеюсь, сегодня, ты будешь ночевать дома? — многозначительно спросила жена.

— На сегодня меня никто пока что не приглашал, — рассмеялся я, возвращаясь и вновь целуя супругу. — Жди меня, и я вернусь. Только очень жди…

— На стихи потянуло? Смотри у меня, поэт…

Я ничего не ответил. Только сделал ей ручкой и был таков. Казалось, впереди меня ждало что-то еще замечательное. Объяснить это было невозможно — меня тянуло к старухиному соседу. Он как-то назойливо смотрел вчера в нашу сторону, а раз так, значит, ему было что рассказать.

Выйдя за ворота РУВД, я сел в «Газель», которая тут же отвалила со стоянки. А вскоре я уже стоял во дворе частного дома и разговаривал с домовладельцем. На носу у меня торчали внушительных размеров очки с обычными стеклами, так что я без труда мог разглядеть стариковское лицо. Лидия Алексеевна в таком наряде вряд ли узнала бы меня.

Деду было явно под восемьдесят. Это был ровесник Лидии Алексеевны, так что нам было о чем поговорить. Деда звали Август Илларионович.

— Зачем вам это? — в упор спросил меня дед. — У вас же не было раньше очков…

— Знаете, Август Иллар…

— Зови меня просто, сынок. Август… И так, на чем мы остановились? Вы оперативный работник? Или я ошибаюсь?

— Следователь.

— Вот даже как! — усмехнулся дед. — У нас теперь следователи бегают по территориям? Значит, я сильно отстал от жизни. И так, я слушаю вас, молодой человек, но только наш разговор останется между нами — я вас как бывший опер предупреждаю.

Широкая ладонь старика легла мне на плечо и повела вглубь поместья — мимо построек, в порядком заросший сад.

— Жара опять, — сказал дед. — Зато здесь вот прохладно будет.

Среди зарослей вишни мы опустились на широкую деревянную скамью со спинкой.

— Я думал, вы не придете, — говорил дед. — Но что-то вас все-таки привело. Надеюсь, вас не паспортный режим интересует?

— Нет, конечно.

— Тогда что вас привело к бывшему оперу? Вас интересует прошлое? И снимите ваши очки — Лидия Алексеевна нас здесь не увидит. Да, да, молодой человек. Я угадал. Вас интересует прошлое этой дамы.

Я согласно кивнул.

— Вот и замечательно! — воскликнул дед, хлопнув ладонями.

Подобный разворот дела его явно устраивал.

— Дождался я своего часа, — продолжал Август Илларионович. — Знал, что рано или поздно ко мне постучатся, и я открою дверь и расскажу. Еще раз. Как в тех протоколах…

И дед стал рассказывать историю о молодом следователе из прокуратуры.

— Так вы были опером ОБХСС? — перебил я рассказчика.

— Не совсем так, — поправил меня дед, — хотя, конечно, был я и опером… А когда все закрутилось, было мне уж под сраку лет, так что был я к тому времени начальником того самого отделения. И было у меня в подчинении семеро, включая меня, конечно. А тут и дельце нам подвернулось — о краже промышленного золота.

Я молча впитывал информацию, хотя стариковское повествование могло закончиться ничем.

— Короче говоря, попали ко мне итоги какой-то непонятной ревизии — в цеху, помнится, проводили. И, как выяснилось, в результате заводской проверки — завод-то военный был! — недостача по тем временам огромная оказалась. И всё сходилось на одного человека. На Леонида Конькова. Естественно, я делом тем занялся лично, потому что важность его требовала больших усилий и опыта, а передавать дело следователю в таком виде, как есть, было бы опрометчиво. Как положено, возбудил производство дознания, принял дело к своему производству, допросил всех фигурантов, после чего, как говорится, осталось лишь предъявить обвинение Конькову Леониду, потому что была явная растрата с признаками хищения, а затем передать это дело нашему следователю. Я доступно выражаюсь?

— Не беспокойтесь, — заверил я старика.

— Потому что дела о кражах вели милицейские следователи, — рассказывал дед. — Да не тут-то было! В дело вмешалась третья сила. Откуда-то сверху позвонили и приказали дело срочным порядком передать в прокуратуру района. Без объяснений. Начальник РОВД только и сказал мне тогда: «Они же любое дело могут у нас изъять — забыл, что ли?»

— А вы?

— Само собой, я сказал, что ничего не позабыл. «Да только я сомневаюсь», — сказал я тогда Решетникову. Александром Гавриловичем его звали. Хороший был подполковник тоже. Он мне сказал тогда: «Август, не ссы против ветра — штаны обмочишь…» И всё в этом же духе, потому что в то время милицию сильно зажали. Короче говоря, оказалось то дело в руках у прокурорского следователя, но это же надо видеть было — сопляк сопляком, со школьной парты, видать, только что, а тоже туда же, за справедливость и неподкупность, за торжество закона.

Дед неожиданно поперхнулся, раскашлялся, а когда пришел в себя, то словно бы потерял интерес к разговору.

— Что же вы раньше не рассказали? — спросил я. — Держали в себе столько лет.

— Тебя не спрашивают — ты не сплясывай, — пояснил дед.

— Как это понимать?

— А так и понимать, что если тебя не просили, то и плясать не надо… Одно до сих пор не пойму, для чего ему это надо было — дело прекращать за недоказанностью, хотя в том деле каждая бумажка кричала о присвоении драгметалла…

Август Илларионович замолчал, а потом продолжил:

— Металла этого, правда, мы так и не нашли у них дома, хотя следы вели именно в дом — мы же не зря свой хлеб ели. И агентов своих имели тоже. Весь дом тогда перерыли, ничего не нашли. Так и закончилось дело пшиком. Я тогда жил в другом месте — это уж позже сюда перебрался. Подвернулся домишко — мы и купили с супругой, лишь бы не жить в каменных трущобах.

— И как они отнеслись к вашему переезду? — спросил я.

— Сделали вид, что не узнали, — продолжил Август. — Тем более что Лидия Алексеевна крутила тогда с Леонидом, так что им было не до меня. А потом и Леонида не стало. Надорвал себе нервы на радостях. Либо укокошили, может быть. Хотя следователь тот похаживал тоже к ним для чего-то, и не раз.

— Понятно, но где он теперь — тот следователь? — вздохнул я.

— Да всё там же, в прокуратуре сидит до сих пор. Ему в другом месте сидеть надо, а он тут прохлаждается. Не пойму, для чего пошел на поводу этот Пеньков…

— Пеньков?! — удивился я. — Прокурор района был тем самым следователем?

— А чего же тут удивительного, — мрачно проговорил Август. — Он самый.

— Тогда мне известен ответ на ваш вопрос, почему он попал на поводок. Потому что родня был Коньковым. Родной брат Пеньковой Марьи Петровны. В замужестве — Коньковой.

— Так это вы уже провели работу?! — взвыл от радости дед. — Значит, вы хорошо подготовились! Замечательно, лейтенант. Уважаю… Выходит, я в свои годы по этому поводу не ошибался… Ступайте немедленно! Отправляйтесь сейчас же!

Дед вскочил со скамьи, звеня голосом. Брови у него вскинулись кверху и шевельнулись уши. Словно у лошади.

— Куда вы меня? — недоумевал я.

— В архив. Вот тебе и номер дела я приготовил — всё полегче будет тебе, лейтенант.

Сунув руку в карман штанов, дед выудил на свет божий кусок измусоленного картона, на котором фиолетовой шариковой ручкой были неоднократно обведены корявые цифры.

— Дело называется: «О хищении промышленного золота на заводе «Комета», — торопил он меня.

— А с этой-то как они? С Лидией…

— Через подвал шастал к ней, говорят…

— Вот оно что, — только и сказал я, вспомнив старухино подполье.

— Очки всё же надень, когда выходить будешь. И вообще, с этой Лидочкой будьте внимательней — та еще шельма тоже.

Пожав мне руку, дед затем возложил ее мне на плечо, провел мимо собачьей конуры и выпроводил за ворота.

В соседских окнах через дорогу тем временем метнулась чья-то тень. Возможно, это была Лидия Алексеевна. Впрочем, эта персона больше не вызывала во мне былого трепета. Изворотливой оказалась старушонка. С начинкой…

Вернувшись в РУВД, я заскочил в буфет, купил пиццу, торопливо съел ее, запив стаканом компота. Затем поднялся к себе в кабинет, взял справку и отправился к Игнатьеву. Передав ему справку о проделанной мной работе, я торопливо вышел. Тем более что шеф не держал меня. И в тот же день я направился в архив и принялся читать названия на корках уголовных дел.

Я читал эти корки до тех пор, пока не наткнулся на приличный том со множеством надписей: «По факту», «По обвинению», «В связи с растратой сырья». Надпись «О хищении промышленного золота на заводе «Комета» мне так и не попалась, хотя номер дела полностью совпадал.

Уголовное дело было вначале приостановлено, а позднее и вовсе прекращено по статье УПК РСФСР в связи с недоказанностью вины обвиняемого, которым оказался Коньков Леонид Ильич. Факт пропажи золота имел место быть, однако преступление о его хищении так и осталось нераскрытым.

Согласно записям в протоколе допроса, Коньков трудился изо всех сил. Не покладая рук. Он пахал кладовщиком на складе технического золота. Мне уже мерещилась крохотная каморка, сейф с несколькими граммами золота, сверхточные весы для отпуска материала и кусачки.

Возвратясь под вечер домой, я открыл энциклопедический словарь, собираясь почему-то узнать удельный вес кирпича или хотя бы глины. Оказалось, что кирпичи бывают довольно тяжелыми.

А назавтра, когда я только что вошел к себе в кабинет, мой телефон на столе пропел мне старую песню о главном. Звонила Лидия Алексеевна и просила сделать ей петли на подвальную крышку.

— Под вечер разве что… И то если время будет, — апатично ответил я.

Но старуха неожиданно закусила удила и понесла по кочкам. Вы меня бросили. Заронили во мне семена веры в справедливость. Обещали, а потом забыли немощную старушку. И всё это при попустительстве начальства.

Очевидно, что подвальный ход, которым пользовался в прошлом старший Коньков, стал в тягость старухе — тем более что через него действительно кто-то пытался подняться в ее жилище.

— К вечеру ждите нас, — сказал я, косясь в сторону сейфа, в котором ждали своей очереди целых восемь уголовных дел, подлежащих прекращению.

Вдвоем с Блоцким под вечер мы вновь торчали перед известной калиткой, вслух удивляясь собственной безотказности. В сумке у меня лежала стальная накладка и пара ржавых шарниров, снятых когда-то давным-давно из старого дома, еще до переселения.

Впустив нас к себе, Лидия Алексеевна в коридоре обогнала нас, села в кресло и стала наблюдать за нашей работой. Работал, впрочем, я один. Блоцкий сел на стул и скрипел им от нетерпения.

Кирпич, обмазанный со всех сторон непонятным серым раствором, лежал на прежнем месте, на полу.

— Хотел, говорите, утащить? — спросил я, берясь за кирпич и чувствуя в руке непривычную тяжесть. — Какой тяжелый…

— На нем же налипло, — подсказала старуха.

Ее пояснение показалось мне странным, и я на секунду задумался: не должны кирпичи быть такими тяжелыми.

Чиркнув зажигалкой, я разжег ацетиленовую горелку, положил на кирпич заготовку и стал обваривать изгиб шарнира. Закончив шов и, совершенно не понимая, зачем это делаю, я направил тонкое тихое пламя в углубление кирпича и вскоре заметил, как дрогнула светлая капля. Но кирпичи — точно известно! — не плавятся в пламени ацетиленовых горелок.

Сбросив с себя темно-синие газосварочные очки, я с удивление стал разглядывать углубление: внутри блестел желтый металл.

— Золото? — удивился я.

— Не может такого быть! — тряслась позади старуха. — Кому вы его хотите? Того государства уж нет.

— Не в деньгах счастье, — оборвал ее Блоцкий. Пальцы у него торопливо играли кнопками сотового телефона.

— Вызываем группу, — сказал я. — Будем официально оприходовать металл.

— А Паша-то с Гошей, выходит, не зря здесь старались, ломая стену, — соображал на ходу Блоцкий. Золото было вмонтировано в стену, и добыть его им не удалось.

Старуху трясло. Ее не устраивал подобный разворот событий. И тут до меня дошло, что как раз о ней мы ничего не знали…

Осмотр квартиры, казалось, не займет много времени. Однако на это мероприятие ушло часа полтора. Кусок метала, кое-как очищенный от непонятного серого вещества, похожего на бетонный раствор, лежал упакованным в картонной коробке. Двое понятых, одним из которых оказался Август Илларионович, сидели в прихожей.

Выйдя за ворота на улицу, мы принялись с Блоцким рассуждать на тему золота.

— Я так думаю, что весь дом перерыть надо, — говорил опер вдохновенно.

— Перерыть, говоришь? — переспросил я. — Включая подвал и чердак?

— Естественно.

Бросив окурок себе под ноги, Блоцкий развернулся к калитке. Я следовал за ним. Мы вернулись в дом. Дежурный следователь уже стоял у выхода, держа в руках кожаную папку.

— Не спеши, — сказал ему Блоцкий. — У нас еще подвал и чердак. Есть у нас фонарь?

— Целых два. В машине лежат, — ответил следователь.

Всей группой, включая понятых, мы вошли на соседскую половину. На террасе, примыкая к стене дома, кверху вела все та же узкая деревянная лестница. На самом верху, у потолка, она упиралась в закрытый на дверцу проем с висящим на ней замком.

— Где у вас ключ? — спросил Блоцкий, не глядя в сторону Лидии Алексеевны.

— Зачем он мне! Нет у меня! — откликнулась та с достоинством.

Осторожно, прижимаясь к стене, я поднялся к проему, уцепил ладонью замок, собираясь послать кого-нибудь за монтажкой, но замок легко вышел из древесины вместе с пробоем.

— Для красоты висел! — кричала снизу Лидия Алексеевна.

— Получается так, — ответил я, распахивая крышку и вдыхая чердачный запах. Здесь пахло старыми вениками, пылью, мышиным пометом и еще чем-то.

— Двигай сюда, — позвал я Блоцкого, и когда тот поднялся, мы вместе стали осматривать помещение. Толстая кирпичная труба. Старая кровать с никелированными головками и панцирной сеткой. Слоёным пирогом лежали сразу три матраса с искомканной простынёй.

— Для кого здесь стелили? — спрашивал Блоцкий, оттопыривая губы и нюхая воздух.

— Сундук, — шептал позади Август Илларионович, показывая в угол между перегородкой и карнизом.

— Как они справились с ним? — удивлялась позади Лидия Алексеевна.

— В смысле? — не понял я.

— Он же тяжелый, — продолжала старуха.

Блоцкий первым шагнул к этой старинной мебели, поднял крышку и тут же сморщил лицо. Внутри лежал Коротышка с усыпанным оспинами лицом.

— Вот вам и осмотр на скорую руку, — произнес Блоцкий. — Звоните в прокуратуру. Я побежал по дворам. Поговорить надо еще кое с кем.

Я последовал за ним. Вид иссохшего человека лишал меня остатков оптимизма. На лице у этого несчастного были следы дроби, выпущенной из моего старинного пистолета.

На улице я догнал Блоцкого.

— Нам не хватает свидетелей, — рассуждал опер.

— Может, начнем прямо отсюда, пока не найдем кого-нибудь.

Наконец мы наткнулись на информатора — старика лет девяносто.

— А вы приглядитесь к подвалу, — сказал дед. — Для чего им там двери? Вот, то-то и оно, что похаживал к ней… И еще неизвестно, что у них там было, и кто кому кем приходится. Лидочка лишь с виду такая. А если шкурку с нее спустить, так и увидишь, кто она есть на самом дела. Она ведь не чужая им обоим. Смякитили? Тогда ступайте с богом — поговорите с кем еще…

Выводы напрашивались сами по себе. Старуха с самого начала водила нас за нос.

Глава 10

Люська тем временем жила с Гошкой в коттедже. Данный поступок бывшей вдовы больше уже не удивлял никого.

— Прилипла и едет, — сказал как-то Блоцкий, увидев меня в РУВД.

Однако мне лично это ничего не объясняло. Чем дальше, тем страннее казалось поведение Люськи.

А потом наступала осень. С каждым днем холодало, и сделалось трудным навещать этот дом с яркими окнами. Кроме того, мне стало еще труднее объяснять Надежде свои постоянные отлучки.

Потом вдруг стало снова тепло, как летом, и я вновь стал приглядывать за коттеджем. Оставив дядину машину в глубине леса, я вплотную подходил к ограждению, надеясь уловить чью-либо фразу или хотя бы слово, но вместо собачьего лая из-за стены ничего не доносилось. Казалось, внутри усадьбы на лужайке носилась целая свора собак.

К концу недели, ближе к ночи, я вновь пасся вокруг цитадели, оставив машину на шоссе. В руках у меня была небольшая плетеная корзина с провиантом, прикрытая мятой газетой, поверх которой лежала куча тощих осенних опят.

Весь в паутине, с кленовой тростью в руке я бродил на этот раз среди сосен, роясь в хвое. Неожиданно позади вдруг раздался какой-то звук. Я обернулся: черная косматая собака, щерясь, скребла задними лапами землю.

На голове у меня дернулись волосы, отозвавшись волной в раненом плече. Это была одна из Пашиных собак — такая же крупная, как и сам ее бывший хозяин.

— Тузик, — произнес я первое попавшееся слово и тотчас сунул руку в корзину. — Может быть, Тузик хочет колбаски? Хочешь, Тузик?

Палка охотничьей колбасы вовремя подвернулась мне под руку, и я тотчас вынул ее наружу. Пёс судорожно сглотнул слюну, прекратив ворчать. Взгляд у него теперь метался между моими глазами и колбасой, а затем его выдал хвост — пара быстрых движений туда-сюда.

— Ко мне, — произнес я снова, орудуя колбасой, словно волшебной палочкой. — Хочешь?

Треск разламываемой колбасы, свел собаку с ума. Казалось, она кивнула. Потом разинула пасть, высунула язык и часто задышала, глядя по сторонам.

Бросок колбасы слегка ее напугал. Она дернулась, но поймала кусок на лету. Пара— тройка жевков, и колбасы не стало. Собачьи глаза вновь уставились в сторону корзины.

Я присел на колени и, вынув остатки колбасы, вновь позвал к себе собаку. И та не выдержала. Сделала шаг, другой, а потом и вовсе подошла, осторожно нюхая воздух.

— Тузик, — произнес я, разламывая пахучее копченое мясо и протягивая. — Кушай…

Собака почему-то оглянулась, потом приблизилась и с достоинством, тихо, взяла у меня из рук пищу. Вслед за тем еще раз, и еще, пока в руках у меня ничего не осталось. Потом она улеглась подле меня на хвою, положив морду на передние лапы, и безмятежно вздохнула.

Она лежала, временами бросая взгляд в мою сторону и вновь отводя. И было в этом взгляде теперь лишь одно доверие.

«Истина где-то рядом, — все так же вертелось у меня в мозгу. — Надо бы только успеть до зимы…»

Я сидел теперь на хвое, прижавшись спиной к шершавой сосне и вытянув ноги.

— Тузик! — вновь произнес я, и собака послушно вскинула голову. — Ведь правда же, что истина рядом?

Собака вдруг поднялась, подошла ко мне, лизнула руку и снова часто задышала, оглядываясь назад. На шее, среди толстого слоя нечесаной шерсти, темнел ошейник. Наверняка он сдавливал собачье горло, но проверять этот факт я пока не решался.

Назавтра мы снова встретились. Это была явная помесь кавказца с сенбернаром. Собака валялась в хвое, задрав лапы от удовольствия, а я почесывал у нее возле ушей.

На этот раз ошейник был у меня под рукой. Он свободно висел на шее и не мешал собаке дышать — под ним оставалось пространство толщиной в ладонь. И тут меня осенило. Ошейник! Собака бывает в доме!

На третий день нашего знакомства я снял с собаки ошейник, прикрепил прозрачным скотчем крохотный диктофон и снова надел. При этом диктофон оставался внутри, так что снаружи ничего не было видно. Оставалось надеяться, что устройство соответствует паспорту, согласно которому диктофон являлся чутким устройством, способным записывать даже шорохи. Кроме того, изготовитель клятвенно обещал, что запись возможна в течение двенадцати часов.

Пес не хотел уходить и фыркал, вяло катаясь по земле и выставляя напоказ свой внушительный живот — собака была сукой и явно на сносях.

На следующий день я купил цыпленка табака и отправился на свидание, однако собаки не оказалось. Вечером она тоже ко мне не пришла, и я уже потерял всю надежду, впиваясь глазами в наступающие сумерки.

Вероятно, диктофон давно обнаружили, и следовало делать отсюда ноги. Подняв с пола корзину, я осмотрел место своего пребывания, шагнул к дороге и тут услышал позади чьё-то пыхтение. Кто-то лез ко мне сквозь кусты напролом.

Блестя в полумраке влажными глазами и дыша через нос, собака тащила в зубах что-то темное. Подойдя ко мне, она опустила к ногам свою ношу, и та вдруг зашевелилась и жалобно пискнула. Щенок. Вероятно, это было всё, что осталось от ее потомства. С остальными щенятами наверняка разделалась Люська с Гошкой.

— Зачем ты его принесла? Ты не любишь ни Люську, ни Гошку?

Собака, присев, злобно тявкнула и отскочила в сторону. Крохотный комок бултыхался возле моих ног.

— Ты хочешь, чтобы я его взял?

Собака приблизилась и стала облизывать щенка. Затем она легла рядом с ним, блестя глазами то в его, то в мою сторону. Я достал из корзины цыпленка, отломил половину и бросил собаке, но та, молча, отвернулась. В сумерках блеснул влажный ошейник.

Я подошел к собаке, заговорил с ней. Потом осторожно снял с нее ошейник, включил диктофон и принялся слушать, но, кроме непонятного шороха, ничего пока что не услышал. Потом раздался собачий визг, и все пропало.

Устройство не имело перемотки, поэтому нужно было слушать лишь все подряд. Через час я устал и выключил бандуру. Потом я снова включил устройство. Шороха не было, зато слышались песьи шаги по паркету. Затем раздались голоса.

— Да, Паша, — сказала вдруг Люська.

— Я не Паша, я Гоша, неужели опять забыла?! — ощетинился близнец. Это был именно его голос.

— Да ладно тебе, Пауль. Здесь же нет никого, кроме этой сучки…

Услышанное покоробило меня до глубины души.

— У нее есть имя, слышишь? Её зовут Герта.

Близнец еще что говорил, но я его почти что теперь не слушал. Пауль? С немецкого — значит, Павел? И если здесь Паша, то где сейчас Гоша?

— Паша, я тебя люблю.

— Герта, порви эту дуру на части…

— Испугался? Да? Пошутила я, дурак! — рассмеялась Люська. — Прости меня, Гоша…

И снова смех. Задиристый, непонятный Люськин смех. Словно под кожу лезет, не спросясь…

А к концу октября пошли затяжные дожди. Сверху сеяло день и ночь, словно сквозь невидимое сито, — идешь, а сито висит над тобой в невидимой вышине. Потом пошел снег. В низинах навалило по пояс, стало пусто в лесу, и следить за домом сделалось трудно. Однако временами я продолжал навещать осиное гнездо — раз в неделю, не больше. А с наступлением холодов и вовсе прекратил поездки, поскольку мои непонятные подозрения мне самому казались теперь навязчивой идеей.

В конце ноября, в воскресенье, я все же решил заехать на огонек. Тем самым, казалось, будет поставлена жирная точка в этом паскудном деле. Тем более что моя основная работа теперь не давала мне покоя и требовала полной самоотдачи. Больше всего меня, например, беспокоило дело о наезде на пешехода Сидорова, погибшего в декабре прошлого года. Мать погибшего, наняв очередного адвоката, добилась возобновления дела. Дело передали мне, а затем разогнали специализированную группу по расследованию ДТП, организованную при областном УВД.

— Уголовное дело должно быть расследовано по месту совершения преступления! — кричал на последнем совещании областной прокурор Малышев. — Поэтому никаких больше групп, оторванных от территории.

Прокурор Пеньков сидел в президиуме и косился в мою сторону.

«Можешь хоть сто лет пялиться, — мысленно беседовал я с оппонентом. — Всё равно ты родня Коньковым, а этим всё сказано!»

В следующий выходной с утра я снова взял дядину машину и тронулся в сторону Лысой горы, мысленно смеясь над собой. Какой может быть Паша, когда его давно нет?! Ничего нет, кроме слепой ревности и скрежета зубов. Мишку предали, и с этим ничего не поделаешь. Такова жизнь. Люська дослужится до высоких чинов и спокойно уйдет на пенсию. Будет рассказывать подчиненным сотрудницам, какой она была верной спутницей мужу. Кто ей в этом помешает? Никто. Выйдет из декретного отпуска через годик — и снова будет сидеть на коне.

Я повернул сначала направо, в сторону речного порта, а затем — влево, в сторону заваленного снегом коттеджа. Дорога была недавно очищена, и ехать было не в тягость. Переключившись на первую передачу, я двигался потихоньку вдоль забора с коваными завитушками. Сегодняшний день, как и прочие, не сулил удачи.

Прибавив газу, я едва не проскочил мимо ворот, и лишь что-то непонятное остановило меня. Возможно, лыжня, ведущая из-под ворот.

Зима… Лыжня… Обычное людское занятие…

«Но он никогда не любил лыжи! — торопливо и радостно ворохнулось во мне. — Потому что Гоша и лыжи — это же бред сивой кобылы… Только Паша был способен стрелять и кататься…»

Собака сидела у меня в машине. Оставалась недослушанной малая часть записи, сделанной с ее помощью. И я решил дослушать ее здесь, сидя в машине, чего бы это мне не стоило. Вначале был всё тот же монотонный шорох, прерываемый собачьими вздохами и скулением.

Потом скрипнула дверь, и двое заговорили, переливая из пустого в порожнее. Голубки явно бултыхались в кровати.

— Прости меня, Люся. Можешь называть меня снова Пашей — я не обижусь.

— О чем ты? Ах, да… Хорошо, Паша. Тем более что так оно и есть.

— При людях не назови только — иначе кирдык мне придет, моя милая. Гошку припишут, и пойду я тогда по шпалам.

Кровать гремела. Собака в предродовых муках временами слабо скулила.

— Кому он нужен со своим диагнозом, — бормотала Люська.

— Зато как он нас выручил! До конца! Пойдешь, говорю, вместо меня, под Пашу, — он и пошел. Даже на заборе сыграть сумел… На пулю вот только нарвался…

— Молодец, Георгий. Вечная ему наша память и благодарность от всех наших потомков.

— Но что бы мы делали, если бы не Пенёк?

— Без прокурора мы никуда, потому что Мосягин, кажись, до сих пор копает под нас, успокоиться не может никак…

Это говорил человек, которого я раньше любил. Люська Орлова. Только биатлонист Паша был способен бегать на лыжах и стрелять.

Запись на этом закончилась, поскольку закончилась ёмкость диктофона. Не обманул разработчик — ровно на двенадцать часов было рассчитано устройство.

Достав телефон из внутреннего кармана куртки, я набрал номер Блоцкого.

— Хочешь раскрыть крупное преступление? — спросил я у него и попал в точку, потому что только это могло помочь бедному оперу получить очередное звание. Вкратце я поведал об увиденном и услышанном.

— Выезжаю, жди, — сказал Блоцкий и отключился.

Через полчаса за поворотом я увидел такси с желтым набалдашником на крыше. Подъехав ко мне, машина остановилась, из такси вышел Блоцкий и пересел ко мне. Такси развернулось и отбыло.

* * *

Первый снег. Он как выпал, так и растаял. В одну ночь. И вокруг вновь всё сделалось темным. В тот день ничего у нас не вышло, как не вышло и в другие дни. Но мы продолжали наблюдение за коттеджем.

Мы оба дремали в машине. Осенние ночи темные, беспросветные. Дядя Орлов машину свою не дал — погибший хотя и зять, но дочь, какая бы ни была, дороже. Поэтому я снова выпросил машину у дяди — драть среди сучьев.

— Будь я женат, не сидел бы в машине, — бормотал Блоцкий. — Но свадьба уж скоро, не до лежаний будет в кустах…

Дверь в коттедже скрипнула. Отчетливо среди ночной тишины. И на крыльцо вышел косматый мужик. Почесал между ног. Закурил. И так стоял, выпуская из себя клубы дыма и плюясь в темную при электрическом свете траву. Что-то в нем было знакомое.

— Где-то я видел этот курносый профиль, — бормотал Блоцкий, впиваясь глазами в бинокль. Бородёнку бы сбрить не мешало.

Наша машина торчала на косогоре, метрах в трехстах от Пашиной обители.

Докурив сигарету, мужик шагнул за порог и тут же вернулся с ведром в руках. Сойдя с крыльца и нагнувшись, он что-то вывалил поочередно у крыльца — слева и справа. В ту же секунду возле него оказались собаки и принялись жадно хватать куски из кормушек.

Посмотрев в бинокль, я согласился с Блоцким: сбрить бороду этому дяде не мешало бы.

— Раньше этого мужика не наблюдалось, — рассуждал я. — Откуда он взялся?

— Охрану свою завел, — произнес Блоцкий. — Хоромы охранять.

— У меня идея, — сказал я, — трогаем…

Запустив двигатель, я осторожно спустился глиняным косогором в низину, выехал на асфальт и повернул в сторону коттеджа. Потом съехал с дороги, возле ворот остановился и, не раздумывая, нажал кнопку сигнала, потом мигнул дальним светом фар, ослепив себя на секунду.

Из боковой двери тотчас же выглянул заволосевший мужик и, морщась от мощного потока света, пытался нас разглядеть.

Мы враз вышли с Блоцким из машины. Косматый секунду мешкал, затем, почуяв неладное, бросился в будку — и тем выдал себя.

Мне удалось ухватить его за ворот широкой, не по размеру, куртки и дернуть с силой назад, отчего тот, икнув, повалился на спину. И в ту же секунду вскочил, выхватив нож из ножен, болтавшихся до сих пор на поясе.

Выстрелы оглушили меня. Костя Блоцкий, опередив меня, стрелял в асфальт возле ног косматого. Пули рикошетили и визжали.

— Пристрелю. Брось оружие.

Мужик извивался по-змеиному. Нож зазвенел на асфальте…

И вот мы стоим в будке охранника, а тот, со связанными руками, стоит перед нами на коленях и клятвенно божится, что всё это правда, сущая правда и ничего, кроме правды.

— Откуда только слова такие знают?! Правда! Ничего, кроме правды! Говори, паскуда, сюда! — велел Блоцкий, подставляя свой телефон к физиономии мужика.

— Я старшина Обухов! — говорит тот поспешно. — Ты ж меня знаешь, Коля.

— Бывший старшина! — прервал его Блоцкий. — Говори!

И Обухов стал рассказывать, бормоча в телефон.

Закончив с бывшим ментом, мы прикрепили его к батарее отопления с помощью наручников.

— Крикнешь — не обижайся, — предупредил его Блоцкий…

Скрип тормозов не застал нас врасплох — мы давно этого ждали. Отворив левую створку ворот, я затаился за ней. За другой стойкой стоял Блоцкий.

Тяжелый внедорожник въехал в ворота и тут же остановился. Биатлонист не торопился из него выходить, вероятно, ожидая, когда охранник Петя подбежит к нему с докладом. Однако Обухов не торопился.

— Где ты, хорёк?! — разинул рот Биатлонист, выползая из машины. — Не прячься, больно не сделаю.

Вероятно, Биатлонист даже не успел удивиться, поскольку в ту же секунду повалился на колени — удар ногой под коленные сгибы лишил его опоры. В следующую секунду на его запястьях уже скрипели наручники, так что Паша Коньков даже не пытался сопротивляться.

В ту же ночь, не ставя прокурора в известность, мы допросили Пашу с соблюдением всех формальностей. Даже дежурного адвоката подняли ему из постели.

В протоколе Конькова Павла Леонидовича значилось:

«Мой брат Георгий к такому выводу пришел, будучи студентом первого курса юридического факультета. Забежав вперед по программе обучения, он выпросил в библиотеке учебник судебной психиатрии и так увлекся предметом, что стал интересоваться им всерьез. Из остального (из юридической науки) он помнил лишь принцип презумпции невиновности. Потом он бросил учебу, и его могли призвать в армию, но служить Гоша не хотел.

Своими намерениями он поделился со мной, и я сказал, что это было бы здорово — ведь на этом же можно сыграть. Но, начав игру с психиатрами, он уже не мог изменить свою судьбу. Зато действовал теперь уверенно: диагноз заболевания, однажды поставленный, отечественная медицина уже не могла отменить…»

— До сих пор привкус мыла во рту — собачатиной отдает, — проговорил Паша, закуривая. — Говорю Гоше, привяжи меня к кровати, пока этих нет никого — Обухова с Коротышкой. Он так и сделал, а потом рванул в огород, когда Обухов с Коротышкой стену развалили.

— Выходит, про золото он не знал ничего? — спросил сидевший в нашем кабинете следователь Вялов.

— Откуда юродивому! Так что никакой эксгумации. Не надо тревожить могилу, — проговорил Паша и тут же расплакался, кривя губы в ехидной ухмылке.

— Если б не эта овца, — давился и хрюкал он. — Разве ж поднял бы я руку на брата — такого же, как и сам… Ни в жизнь. Никогда. Но вам этого не понять…

Мужик, не таясь, плакал. По-бабьи, навзрыд.

Присутствующие в кабинете хмурились и молчали, а я вдруг почувствовал, что всё это время был одинок. Странно, однако, как этого можно было не замечать — одиночества, наступившего вдруг в феврале.

В кармане у меня вдруг запел сотовый телефон. Звонила моя Надежда.

— Ты знаешь, — начала она издалека, — я давно хотела сказать…

— Опять ты не спишь?

— Извини, что по телефону, но, извини, я должна… Короче говоря…

В груди у меня вдруг прыгнуло сердце.

— Говори, — велел я упавшим голосом.

— У нас будет ребёнок, — сказала Надежда. — И ты больше так не задерживайся, дядя Коля.

Среднее Поволжье.

Content

Николай Александрович Старинщиков
Очевидец
Никто, кроме нас

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

P. S

Часть вторая. Нет ничего тайного, что не могло бы стать явным

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10