С. М. Шейд и К. М. Оуэнс

Оно того стоит

Любое копирование без ссылки на группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Хенли

Ярко-красные трусы висят на дереве, а зубная щетка с бритвой впечатались в грязь. Еще один типичный воскресный день из моей звездной жизни.

— Хенли? — Каша звонит в мою дверь, стоя на крыльце и глядя в открытое окно на втором этаже. Она поспешно отступает назад и надо сказать вовремя — как раз когда ворох одежды летит из окна и приземляется прямо на траву.

— Дверь не заперта, — весело кричу я. Возможно, наслаждаюсь этим немного больше, чем должна. Сдерживая ухмылку, она находит меня в спальне, разбирающей кровать. — Не то, чтобы я не в восторге, что ты бросаешь этого неудачника, но разве это не твоя простыня? — спрашивает она, когда я бросаю простынь в окно.

— Она испорчена маленькой шлюшкой. Бог знает, какие у нее проблемы в причинном месте: герпес, чесотка, Эбола. Мне этого не надо.

Я плюхаюсь на кровать, а моя лучшая подруга располагается рядом со мной.

— Эбола уж точно никакого отношения к причинному месту не имеет… я имею в виду, расскажи мне, что случилось.

— Взяла дополнительную смену на работе сегодня, чтобы прикрыть подругу. Она вернулась на несколько часов раньше, поэтому я ушла и вернулась домой, чтобы обнаружить там голую задницу Кейси, покачивающуюся в воздухе, в то время как какая-то тощая шлюха издавала неприличные звуки под ним. Серьезно, это был самый фальшивый экстаз, который я когда-либо слышала.

— О, черт. Что ты сделала?

— Они не видели меня, а так как самый простой способ разделить двух собак — это садовый шланг, я подумала, что ведро для уборки, наполненное холодной водой доверху, станет прекрасной заменой шлангу. И это сработало.

Каша усмехается и помогает мне расстелить новую простыню на кровати.

— Ну, ты, кажется, справляешься с этим весьма неплохо.

— Я чувствую облегчение. Думаю, это должно о чем-то говорить. Наверное, должна чувствовать себя ужасно, ведь меня обманули после года совместной жизни, но мне просто хочется, чтобы он убрался из моего дома.

— По крайней мере, это случилось вовремя. Через неделю ты окажешься там… где он не сможет тебя найти.

Я вытаскиваю свой наполовину упакованный чемодан и складываю шмотки, засовывая их вовнутрь.

— Не говори об этом Лидии. На этой неделе все разговоры должны быть только о ней. Она ведет себя так, будто ей все равно, но ты знаешь, что это чушь собачья.

Каша, Лидия и я были лучшими подругами с детства. Мы вместе прошли весь ад старшей школы, трагедию первой любви, разбитого сердца и семейной драмы. Я не знаю, что бы без них делала. Лидия всегда была рядом, когда мы нуждались в ней, поэтому, когда она объявила, что собирается на свадьбу своего бывшего, мы не колебались ни секунды. Она нуждается в нас, и мы будем там, чтобы поддержать ее. Кроме того, это к тому же родственники Каши, так что она вроде как должна быть там.

Однако, Каша права. Идеальное время для меня, чтобы избавиться от неудачника, который лишь тянет меня ко дну. Через неделю на солнечном острове Марко во Флориде, я почувствую себя полностью обновленной.

— Я пыталась отговорить ее от поездки. — Каша качает головой и идет за мной вниз.

— Андерсон был ее первой любовью, и он по-королевски подставил ее. Я думаю, она хочет пойти, чтобы доказать ему, что все уже в прошлом. Что она уже не маленькая.

— Это не должно быть такой уж непосильной задачей, — сухо заявляет она. — Оставайся у меня сегодня. Вытащу Лидию, и мы вместе будем обжираться и смотреть ящик… Я достала последний сезон «Настоящей крови».

— Уломала. Помоги мне уложить вещи.

Мои взгляд устремляется к ее руке, и я замечаю, что у нее новый протез… если его можно так назвать. Похоже, кто-то ограбил старину Терминатора и прикрепил похищенную штуковину к ней. Он выполнен из черного хрома.

— Новая рука? Похоже, ты ее прокачала.

Она рассеянно кивает.

— Папин последний прототип «умной руки». Познакомься с Джилл. — Она машет пальцами, как робот. — Джек все еще в процессе.

— Пальцы двигаются лучше. Надеюсь, что она умнее, чем последний прототип, который загорелся, когда ты пыталась принять с ней душ.

Она издает стон.

— Она водонепроницаемая. Это первое, что я проверила. Он задерживается с разработкой синтетической кожи, потому что еще не может заставить датчики работать с нанопластырем на моей шее. А я пока не готова к нейрохирургической операции, чтобы имплантировать чип в мой мозг. Пока могу только начертить линию. Так что сначала мне нужно хорошенько подумать о том, что я хочу, чтобы рука это сделала, но папа говорит, что она станет умнее со временем, когда научится «читать» мои мысли.

— Это… круто? Жутковато? Не уверена, как лучше выразиться.

Она ухмыляется, прежде чем поднять руку.

— Я вернусь, — говорит она грудным голосом, имитируя Терминатора.

Мы обе хихикаем, как будто это самая смешная шутка.

И улыбаемся? как придурочные. Поездочка обещает быть интересной.

* * *

Лидия появляется в квартире Каши с огромной коробкой пончиков. Ее напряженная улыбка выдает беспокойство, которое ожидает ее в течение следующей недели. Каша сидит между нами на диване и открывает блестящую брошюру с рекламой Острова Марко.

— Подумай обо всем, что мы можем сделать, пока будем там. Зиплайнинг, снорклинг, парасейлинг. У них даже есть центр для всей семьи с лазертагом и надувной полосой препятствий. — Она кладет брошюру перед Лидией. — А посмотри какой пляж! Мы собираемся выпить, полежать на солнце и превратить это в незабываемый отпуск.

Лидия одаряет нас робкой ухмылкой.

— Пляж… звучит неплохо. По крайней мере, я потеряла то, что набрала за зиму.

— Как будто ты не всегда тощая, как палка, — смеюсь в ответ. Я бы убила за ее метаболизм. Мне достаточно почуять запах еды, как физически ощущаю, как мой зад начинает расти.

Мы заказываем пиццу и продолжаем объедаться, наблюдая, как горячие вампиры и оборотни сражаются друг с другом. Лидия обращается ко мне между эпизодами.

— Разве ты не беспокоишься о том, что оставила Кейси у себя дома на всю неделю? В последний раз, когда ты оставила его на несколько дней, он сжег твой новый ковер.

Я не собираюсь обсуждать это, но не собираюсь и лгать ей.

— Я выгнала его сегодня.

Ее брови резко ползут вверх.

— Без шуток?

— Ее двор и деревья пестрят его одеждой, — смеется Каша.

— О, черт, ну ты даешь. Можешь, когда захочешь.

Вздыхая, качаю головой.

— Я начинаю думать, что они все одинаковые. Лгут, изменяют… отморозки-неудачники.

— Согласна. Я просто хочу быть как монашка.

— Да. К черту. Целибат — самый верный способ уйти от всего этого, — соглашаюсь я.

Каша фыркает от смеха.

— Это должно произойти.

— Подожди. Вибраторы не считаются, верно? Потому что Баззи хорошо обо мне заботится.

Лидия смеется, а Каша подмигивает мне. По крайней мере, мы ее немного развеселили.

— Я иду спать. Завтра у нас долгий путь.

— Еще дольше, если ты позволишь Лидии принести этот ужасный диск с танцевальным миксом, — стонет Каша.

— Я не взяла его с собой.

— Знаю, что вы двое не любите музыку, — отвечает Лидия, бросая в меня подушку.

Я слышала, как они обе ложатся спать сразу же после меня.

* * *

На улице еще темно, когда мы готовы выезжать следующим утром. Холодный воздух пронизывает каждую щелочку в моей одежде и вызывает у меня дрожь.

— Почему мы должны уезжать так рано? — стонет Лидия, бросая свой чемодан в багажник внедорожника, который я арендовала на время поездки.

— Это долгая поездка. Нам нужно выехать пораньше, — отвечаю я, запрыгивая на сиденье водителя.

— Надо было лететь, — ворчит она, свернувшись калачиком на заднем сиденье, завернувшись в одеяло.

— Горящие билеты на самолет стоят целое состояние. И это ты предложила подружке поехать, помнишь? — говорит ей Каша.

— Не знала, что мы должны были выезжать посреди ночи.

— Так что ложись спать, ворчливая сучка, — смеюсь я, и она показывает мне средний палец. К тому времени, как мы добираемся до ближайшего автокафе, чтобы выпить кофе, она уже храпит. Я делаю быстрый обход своих владений, чтобы узнать, вернулся ли Кейси. На моей лужайке больше нет одежды, но нижнее белье все еще висит на дереве. Полагаю, трусы были вне поля его досягаемости. Это зрелище вызывает улыбку на моем лице.

Каша улыбается и подключает iPod. Солнце начинает показываться на горизонте, пока мы медленно едем по шоссе, Каша и я врубаем Imagine Dragons на всю катушку.

— Ненавижу вас, — бормочет Лидия с заднего сиденья, а мы продолжаем хихикать.

В конце концов, это может быть весело.

Лидия оживляется, когда мы останавливаемся через несколько часов, чтобы размять ноги. К тому времени, когда снова отправляемся в путь, надвигаются темные облака, и ветер буквально впечатывается в бок внедорожника, практически выталкивая нас на соседнюю полосу дороги.

Капли дождя быстро и жестко барабанят в окно, заставляя поток машин медленно ползти, и я наклоняюсь вперед, изо всех сил стараясь следить за белой полосой. Фары включены, но это не очень помогает. За считанные минуты яркий и солнечный день превратился в непроглядную ночную тьму.

— Мы должны съехать с шоссе, — предлагает Каша. Давайте переждем, пока все не закончится.

— На следующем участке, — соглашаюсь я. Видимость практически нулевая, кроме фар машины в опасной близости передо мной. Полуприцеп с изображением цыпленка сзади пролетает мимо, нас резко кидает вправо, и машину обильно окатывает водой из луж.

— Вот козел! — бесится Лидия. — Так и до аварии недалеко.

Ей бы будущее предсказывать. Спустя менее пяти минут по мере того, как буря начинает стихать, движение останавливается. Мигающие огни впереди идущих машин предупреждают нас, что мы можем застрять здесь.

Мы смещаемся на каких-то два с половиной сантиметра ближе к месту аварии и Каша смеется.

— Это тот пронырливый козел с изображением цыпленка на кузове!

Конечно, полуприцеп лежит на боку, блокируя собой обе полосы, а тушка нарисованного цыпленка красуется у всех на виду. По крайней мере, он не зацепил другие машины. Крепкий бородатый мужик с татуировкой топора на плече стоит рядом с грузовиком, осматривая последствия аварии, и постепенно закипая от злости.

Полицейский стоит у обочины дороги, регулируя движение транспортных средств на съезде. Думаю, мы все-таки съезжаем с шоссе. Начинает моросить мелкий дождик, когда мы оказываемся на незнакомой проселочной дороге. Кукурузные поля расположились с каждой стороны извилистой дороги, и нет никаких указателей, которые вывели бы нас обратно на шоссе.

— Обнови данные в GPS, чтобы мы не заблудились здесь. Найди ресторан, где мы могли бы переждать непогоду, — говорю я Каше. Дождь прекратился, но грозные тучи продолжают свое наступление на нас.

— Я как раз этим и занимаюсь.

GPS приводит нас в маленький городок неподалеку, и я заглядываю в местный ресторанчик.

— Мы могли бы поесть здесь, пока пережидаем бурю.

Пожилая женщина с доброй улыбкой уже поджидает нас. Она представляется Дороти, и продолжает таскать нам тарелки с едой, причем гораздо больше того, что мы заказали или можем осилить за один присест.

— Ешьте! Вы, девочки, такие же худые, как кошелек бедняка, — говорит она, ставя перед нами блюдо с картошкой фри.

Она такая милая, чего явно нельзя сказать о мужчине, расположившемся в угловой кабинке. Он один и, очевидно, уже изрядно набрался. Так, что сказать «спасибо», «пожалуйста» считает выше своего достоинства. Он раздает Дороти приказы и кричит на нее каждые пару минут. Его все не устраивает, и небольшой ресторанчик медленно заполняется негативной энергетикой его недовольства.

Дороти, кажется, знает его… Это маленький город, думаю, здесь все друг друга знают… Надо отдать ей должное, она делает все возможное, чтобы он не беспокоил других клиентов, которые при взгляде на него лишь закатывают глаза. Я больше не выдерживаю.

Когда мы встаем, чтобы уйти, он снова кричит на нее.

— Этот кофе на вкус, как дерьмо! Да еще и холодный!

Встречаюсь с Дороти взглядом.

— Позвольте мне перевести. Я очень хорошо понимаю тупых кретинов. Он бы выпил еще одну чашечку кофе, хотя и эта вроде ничего. Но сам он хочет казаться мужиком, демонстрируя это окружающим умением хамить женщинам, потому что маленьким придатком у него в штанах этого не продемонстрируешь.

Женщина, сидящая рядом со своим парнем, плюет апельсиновым соком через стойку, и он смеется вслух. Дороти старается изо всех сил не засмеяться, когда придурок поворачивается к ней и с вызовом кидает ей:

— Я плачу!

— Как и они, — отвечает Дороти, наливая кофе в чашку другого клиента.

— Она назвала меня засранцем! — закипает он.

Поворачиваясь к Дороти, пожимаю плечами.

— Честно, думала он и сам знает.

Все в ресторане смеются, а лицо мужчины становится красным, как помидор. Я оставляю большие чаевые на столе, а Лидия говорит Дороти:

— Большое спасибо за прекрасный завтрак. Я так наелась, что мне трудно ходить.

— Будем рады видеть вас снова, девочки. Не забудьте зайти, если вдруг окажетесь здесь снова.

— Обязательно, — обещает Каша.

Грубиян ворчит что-то невнятное себе под нос, когда мы покидаем уютный ресторанчик.

— Это его машина, — говорит Каша, указывая на седан на стоянке. Я видела, как он подъехал.

— И что? — интересуется Лидия.

— Так, у меня есть идея. Следите, чтобы он не вывалился внезапно. Он расположился в угловой кабинке, поэтому вряд ли увидит что-то ее с того места, где находится.

Каша хватает пригоршню пакетиков с кетчупом из бардачка автомобиля и разрывает их на ходу.

Лидия и я стоим на стреме, пока она прячет несколько из них под каждым из дворников его машины. Оставшиеся она использует, чтобы намазать ручку двери со стороны водителя.

— Сколько тебе лет? — спрашивает Лидия, хихикая, пока мы все загружаемся в нашу тачку.

— У мести нет возраста. Смотри! Вон он идет! Дождь продолжает моросить, поэтому ему в любом случае пришлось бы воспользоваться дворниками, так как лобовое стекло у него изрядно намокло.

Мы наблюдаем, задерживая дыхание, когда он хватается за ручку водительской двери. Скорее всего, он подумал, что ручка намокла от дождя, так как он мгновенно вытирает покрытую кетчупом руку о перед своей белой футболки.

Выражение ужаса на его лицо уморительно. Хорошо, что мы припарковались достаточно далеко от него, чтобы не бояться, что он нас услышит. Он хватает бумажное полотенце с заднего сиденья и пытается очистить футболку, еще больше усугубляя ситуацию втиранием кетчупа, из-за чего пятно становится еще больше. Чертыхаясь, он садится в свою машину.

Двигатель заводится, и мы задерживаем дыхание, ожидая, что произойдет дальше. Наконец, это происходит. Дворники в мгновение ока проносятся по ветровому стеклу, разбрызгивая кетчуп в разные стороны. Ему требуется секунда, чтобы отключить их, поэтому они продолжают по инерции двигаться туда и обратно, размазывая красное месиво. И вот им уже покрыта середина лобового стекла.

На этот раз он, должно быть, расслышал, как мы смеялись, потому что он устремляет свой взгляд на наш внедорожник. Его лицо такое красное, что просто удивительно, как из его ушей не выходит пар.

— О-о, — говорит Каша, запирая двери. Как только я завожу двигатель, сразу за ним останавливается полицейская машина. Попался. Может, Дороти вызвала копов. Я не знаю, но в любом случае, он явно пьян и собирался в таком виде сесть за руль.

Он кричит и жестикулирует, показывая на футболку и лобовое стекло, пока полицейский спокойно надевает на него наручники. Трудно казаться невиновным, когда ты покрыт кетчупом. Как мы выезжаем со стоянки, то видим, как Дороти стоит у входной двери ресторана и поднимает большой палец вверх в одобрительном жесте.

— Она видела это! — буквально визжит Лидия. — Круто!

Дождь прекратился, и солнце садится на малолюдное шоссе. Оставшаяся часть нашего путешествия не так насыщена событиями. Мы по очереди выбираем треки и подпеваем нашим любимым исполнителям. Я с нетерпением жду похода на пляж со всеми вытекающими, в том числе езду с опущенными окнами, когда теплый бриз теребит мои волосы и также обожаю петь любимые песни с моими лучшими подругами. Это будет классная неделька.

— Ты собираешься заняться парасейлингом, — говорит Лидия Каше. — Не трусь.

— Я не трушу! Имею в виду, мы уже встречались? Я случайно оказалась на суше. Кто знает, что я уду делать, оказавшись в пятистах футах в воздухе? Меня, наверное, стошнит, а потом я в него врежусь.

Двухполосный бетонный мост переносит нас над водой на остров Марко, и через несколько минут мы паркуемся в массивном поместье Андерсона.

— Хочу принять горячий душ, — говорит Лидия, когда мы хватаем наш багаж и направляемся внутрь поместья.

У нас должно быть достаточно времени. В семь для всех гостей свадьбы организуют небольшой прием, так что нам точно нужно быть там.

Каша обхватывает Лидию за плечи.

— С тобой все в порядке?

— Пока все хорошо.

— Дай нам знать, когда захочешь сбежать отсюда, и мы вытащим тебя немедленно. Обещаю.

Наш номер огромный, безупречно чистый, и, честно говоря, чертовски удобный, чтобы мы захотели отсюда быстро убраться. Проведя день за рулем, я просто хочу поесть и доползти до кровати.

Мой страх приближающегося вечера ничто по сравнению со страхом Лидии. Хотя она бравирует, беспокойство написано на ее бледном лице.

— Не волнуйся, — говорит ей Каша. — Ты сможешь. Просто продолжай напоминать себе, что он эгоистичный мудак, который тебе изменил.

— А еще у него маленький, — добавляет Лидия с усмешкой. — Серьезно, его стручок напоминает прыщик.

— Давайте сделаем эту вечеринку и покажем ему, от кого он отказался, — подначивает Каша. Обещаю, что никто не забудет нас, а вот о невесте к концу этой недели все точно позабудут.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Каша

Лицом вниз, задницей вверх… нет, это не настолько сексуально, как звучит. Унизительно — более точное слово, чтобы описать этот момент.

Не такое я подразумевала под быть «запоминающейся».

Всего несколько часов назад все мои проблемы были связаны с Лидией, которая столкнулась со своим бывшим на свадьбе из ада, и Хенли, только что лишившаяся своего бывшего, который тот еще неполноценный засранец. Конечно, у меня были свои причины быть здесь, но все они меркли на фоне беспокойства за моих подруг.

А сейчас… а сейчас мне уже плевать на мои проблемы, потому что я точно заслужила награду за самый эпичный провал уже тем, что споткнулась на вечеринке.

Молчание — это еще хуже, чем приступ бурного смеха, потому что чувствую, что гости во все глаза рассматривают мое нижнее белье со знаком Супермена, а мое струящееся платье прилипло к спине. Я благодарна грязной луже, так как она позволяет мне абстрагироваться от тех, кто таращится на меня во все глаза.

Первый придушенный звук раздается в ушах, через несколько секунд следуемый мужским смехом и женскими усмешками.

Я ошибалась. Молчание лучше бурного смеха.

Несмотря на соблазн утопиться в луже грязи в этот момент, чтобы избежать унижения, решила просто продолжать дышать. Подтягиваю колени к себе, чувствуя, как кто-то позади меня одергивает мою юбку, тем самым пряча детское нижнее белье. Супермен должен был быть моим секретом. Геройский плащ, прикрывающий мой зад, уже не кажется мне таким забавным, каким казался этим утром.

К черту мою жизнь.

Я вытираю грязь с глаз — или, по крайней мере, пытаюсь. Моя «умная рука» изо всех сил пытается просчитать варианты того, что я пытаюсь стереть грязь, но вместо этого роботизированная штука только размазывает грязь по лицу, усугубляя положение. Дурацкая рука.

Придерживаюсь правой, так как она все еще понимает, что я пытаюсь сделать. Сплевываю металлический привкус грязи. Этот вкус останется у меня во рту навсегда. Он застрял даже у меня в носу, что само по себе… не есть хорошо. Совсем не хорошо. Я не могу высморкаться на глазах у всех собравшихся гостей предстоящей свадьбы. Это будет выглядеть так, будто мое лицо обделалось в салфетку.

Отличный способ начать неделю.

По крайней мере, Лидия больше будет не единственной здесь, о ком все шепчутся. Думаю, это сделает меня командным игроком. Ура.

— Каша, — шипит Лидия за несколько секунд до того, как я чувствую, что две сильные руки поднимают меня под руки и помогают полностью восстановить равновесие.

Смех, напоминающий крик гиены, вокруг нас определенно не прекратился, но мои глаза все еще забиты грязью, чтобы я могла четко видеть, несмотря на мои попытки стереть ее.

Что-то мягкое прижимается к моему лицу, и я сжимаю это, используя как то, что избавит меня от остатков грязи на лице. Потом сразу же жалею, когда я осознаю, что нахожусь в центре всеобщего внимания в буквальном смысле. Люди собираются вокруг меня, как будто я какой-то уличный артист в кульминационный момент своего шоу.

Испытываю желание схватить шляпу, чтобы бросить ее перед толпой зевак, чтобы они бросали туда деньги.

— Хочешь выпить? Я слышала, что водка отлично сочетается с илом, — Хенли дрожит от беззвучного смеха, ее губы дергаются, как будто она делает все возможное, чтобы не рассмеяться.

Я смотрю на нее так, будто мой грозный взгляд ее напугает.

— Определенно да. Но я думаю, что сначала приму душ.

Она ухмыляется, но ей хватает вежливости прикрыть рот рукой, когда тот насмешливо искривляется. Лидия тоже еле сдерживает смех. Ее миниатюрную фигурку сотрясает внутренняя борьба.

Шлю их обеих куда подальше перед тем, как войти внутрь… и быть вытесненной злой горничной моей матери.

— Ах, черт возьми, не может быть, — восклицает Сьюзи с хмурым выражением на бледном лице. Клянусь, она наполовину вампир. Не думаю, что когда-либо видела ее на солнце. — Вход «для прислуги» сзади. Идите туда, мисс Джей, если считаете, что борьба в грязи — сексуальное занятие, я просто только что надраила эти полы до блеска.

Больше смеха раздражают нотации.

Кто-нибудь убейте меня сейчас же.

Прошло много времени с тех пор, как последний раз была в этом доме. Они пристроили еще один этаж, где я и останусь. Моя мать потребовала, чтобы я приехала сюда, и, учитывая, что я устала от того, что она появляется в моей квартире два раза в неделю, в итоге поддалась. Я такая слабачка. Но очень хотела быть рядом с Лидией, когда узнала, что она решила откликнуться на приглашение. А поскольку моя квартира находится над гаражом отца, не хочу, чтобы его сердце разорвалось, когда он, в конце концов, столкнется с моей непреклонной матерью.

После того как я наконец нашла «вход для прислуги», направляюсь к лифту для прислуги, разбрызгивая грязь везде по сияющему чистотой коридору. У меня такое чувство, что кто-то потом надерет мне задницу. Или займется поисками йети.

Неужели у меня такая здоровенная ступня? Нет. Это просто потому, что грязь хлюпает из-под нее. У меня размер туфель тридцать шесть с половиной, поэтому она не может быть такой большой…

Сейчас не время для снятия отпечатков пальцев… но она определенно не такая уж большая.

Наконец, я нахожу свою комнату в лабиринте одинаковых дверей. Кому действительно нужен дом такого размера?

Моей претенциозной матери и ее отвратительному мужу. Вот кому.

Я направляюсь прямиком в ванную комнату и запираю дверь. Также запираю дверь напротив. Почему здесь две двери?

Опять же, сейчас не время…

Начинаю процесс стягивания моего некогда белого платья, придвигаюсь ближе к душу, проклиная все на свете, когда мои волосы оказываются зажатыми этим дурацким платьем. Жизнь иногда просто отстой.

После еще нескольких па, поворотов и нескольких моментов, близких к падению, я, наконец, победно задираю платье над головой и отправляю его в мусорное ведро. Забираюсь под душ, стягивая с себя трусы Супермена, которые теперь заставляют меня испытывать чувство стыда, вместо положенного ощущения защищенности.

Проклятие.

Мой отец недавно сделал мне новую руку, которая выглядит так, будто он украл ее у робота. Хоть с виду и неказистая, она чертовски функциональная. Эта штуковина получает сообщения и работает как полностью функционирующая бионическая рука, благодаря пластырю, который крепится в задней части моей шеи, который представляет собой нанотехнологичное решение, передающее сообщения между моим мозгом, позвоночником и поддельной рукой.

Потому что мой отец — гений. Он может быть уже на пути к присуждению награды, мне осталось лишь найти все баги в этом прототипе, прежде чем отец сможет представить его общественности.

Сейчас я просто рада тому, что он водонепроницаемый. И мне очень нравится мыть волосы двумя руками. Я забыла, насколько хорошо это было раньше.

Мое достоинство смывается в канализацию, в то время как грязь торчит по бокам, заставляя меня размазывать ее, чтобы смыть под струями воды.

Через некоторое время я, наконец, сдаюсь и выхожу, надеясь, что достаточно чиста. В ванной комнате нет ничего, кроме дымки пара, и я проклинаю скользкие плитки, которые так и норовят приложить меня об пол. Это ад.

Открывая дверь ванной, я вваливаюсь в спальню и… кричу. Потому что в моей комнате мальчик. Нет, нет. Не мальчик. В моей комнате очень высокий, очень сексуальный, очень… позабавленный мужчина.

Он приподнимает бровь, когда видит меня, останавливая пальцы на пуговицах его застегнутой — или наполовину расстегнутой, если вы оптимист — рубашки, когда разглядывает меня.

— Ты в полотенце, — констатирует он без эмоций.

— Ты очень проницателен, — прикусываю губу, а затем прижимаю полотенце ближе к груди.

Он намеренно бегает взглядом по мне, позволяя себе пройтись по моей мокрой груди, ровно до середины моего полотенца, вниз к моим ногам, на которых все еще поблескивают капли воды. Когда он закусывает губу, я стараюсь не считать его сексуальным, потому что этот чертов мудак-извращенец сейчас в моей комнате. Сексуальность не оправдание. Кроме того, его глаза слишком долго задерживаются на моей «умной» руке.

— Забавно, — говорит он, стараясь снова встретиться со мной взглядом, а губы его при этом поддергиваются. — Я не припомню, чтобы заказывал мокрую стриптизершу.

Мои щеки покрываются румянцем, и я просто смотрю на него — потому что это то, что я делаю лучше всего.

— Какого черта ты делаешь в моей комнате?

Его брови взлетают вверх, а ухмылка превращается в оскал.

— Я собирался спросить тебя о том же.

— Ты собирался спросить меня о том, что ты забыл в моей комнате? Понятия не имею. Поэтому я и спросила тебя!

Почему он до сих пор улыбается?

— Вообще-то это моя комната, барышня. Ты либо мой подарок, либо неслабо так перепутала комнаты, ведь так?

И он определенно козел.

— Я не твой долбаный «подарок» и определенно не потерялась, — рычу я.

Подкрадываясь к шкафу, скалюсь в его сторону. Я открываю дверь одной рукой, используя мою «умную руку», чтобы удерживать полотенце на месте мертвой хваткой. Последнее, что мне нужно сделать, это подмигнуть ему.

— Видишь? — резко говорю я и сразу же морщусь. Это не мои костюмы, галстуки или футболки. Какого черта?

— Куда подевались мои платья? — тихо спрашиваю я, интересно, выглядело бы странно, если бы я отсиделась в шкафу, пока эта неделя не закончилась бы.

Хуже, чем выставить на показ свои трусы Супермена и стоять в полотенце перед незнакомцем, быть не может. Да еще и в его комнате.

Я медленно оборачиваюсь лицом к нахальному ублюдку, который прикрывает свою улыбку кулаком, но при этом явно забавляется.

— Значит, стриптизерша и не подарок? — спрашивает он, прочищая горло, стараясь сдержать смех.

— Я не стриптизерша, — ворчу я. — Когда входила в ванную, прошла через свою комнату. Очевидно, меня сюда занесло каким-то вихревым потоком или чем-то в этом роде.

— Очевидно, — соглашается он покровительственно, все еще борясь со своей проклятой улыбкой. Или, — констатирует он, ухмыляясь, — ты вошла не в ту дверь после того, как вышла из ванной. В конце концов, у нас общая ванная, которая соединяет наши комнаты. Это объяснение, конечно, не так вероятно, как твоя теория вихрей, но всегда лучше изучить все возможности.

В любое другое время, я бы посчитала его забавным, возможно, даже милым. Но не в этот момент, когда я прошу кого-то невидимого разверзнуть для меня землю, чтобы поглотить меня.

Иссиня-черные волосы, ледяные голубые глаза, высокий, сексуальный, идеально сложен — он великолепен… но было бы лучше, если бы он был уродом. Намного лучше.

Обернувшись, я направилась обратно в ванную и захлопнула дверь за собой, как какой-нибудь угрюмый подросток. Это единственный козырь в моем рукаве, спасший меня от смерти со стыда.

В ту секунду, как дверь за мной захлопывается, могу расслышать его глубокий, раскатистый смех, едва проникающий через образовавшийся между нами барьер, и ощущаю, как мурашки начинают бегать по моей коже.

Он даже смеется сексуально.

Я ненавижу его.

Я ненавижу эту свадьбу.

Я и правда ненавижу это зеркало, которое демонстрирует мне мое полотенце, едва прикрывающее мою задницу, а этот парень просто видел больше, чем нужно, вот и все.

К черту мой день.

* * *

— Почему ты так долго? — Хенли спрашивает с едва заметной насмешливой улыбкой, когда я, наконец, нахожу их за столом снаружи. Сажусь с ними, убедившись, что мои скрещенные ноги не приоткрывают завесу тайны над моей новой парой нижнего белья, которое я надела.

Неужели люди действительно играют в крокет в темноте? Я не понимаю богачей. Вот почему я жила со своим отцом. Мы жили нормально. Ну да, это очередная ложь. Мы жили странно, например, строили роботов, которые чистят урны, и машины, которые раздают пищу для домашних животных по таймеру.

Я ведь упоминала, что мой отец — изобретатель, верно?

— Требуется минута, чтобы вымыть десять фунтов грязи с волос, — говорю я с горькой улыбкой, решив опустить эпизод с обнаженкой в чужой комнате.

Лидия и Хенли хихикают, а я закатываю глаза, хватая бокал шампанского с подноса проходящего мимо официанта. По крайней мере, богачам подают алкоголь весь день. Мне плевать, что я еще даже не ела.

— Знаете ли вы, что наша ванная комната совмещена с другой комнатой? — интересуюсь у них, желая тщательно изучить комнату, прежде чем мы уйдем отсюда.

— Да, — отвечают они.

— А что такое? — спрашивает Хенли.

— Так, ничего, — бормочу я.

Глазами пробегаю вокруг, незаметно ища лицо того таинственного незнакомца, которому посчастливилось увидеть меня не в самом лучшем виде. Ну, не худшем, но и определенно не самом лучшем виде. Хммм… здесь совсем немного мужчин.

— Большинство парней, похоже, отсутствует, — замечает Лидия, словно она знает, что я подмечаю отсутствие тестостерона. — Наверное, они изучают владения.

По крайней мере, моя мать тоже отсутствует. К счастью, сегодня что-то происходит.

Девчонки, играющие в крокет, начинают визжать, и я закатываю глаза. Нам даже не нравится невеста, так что немного странно тусоваться с тридцатью другими женщинами, которые собрались здесь, чтобы отпраздновать главное событие в жизни первой разлучницы и моего сводного брата изменника.

Я говорила Лидии не встречаться с ним. Никто меня не слушает…

Розовые украшения развешаны практически везде. Снаружи даже стоят розовые диваны, и я клянусь, что розовые канделябры свисают прямо с деревьев, благо — деревья не розовые.

Розовые свечи горят в центре нашего стола в качестве украшения, и меня удивляет, отчего пламя не розовое. Розовые лепестки цветов повсюду на розовой скатерти, розовые чехлы на стульях украшают сиденья, а розовые… К черту все розовое. Вы уловили мысль. Похоже, здесь взорвалась бутылка Пепто-Бисмола, пролившись на украшения, создав тем самым чертов розовый Апокалипсис.

Даже Барби поежилась бы, увидев эту постановку.

— Черт, — стонет Лидия.

— Что такое? — мы с Хенли спрашиваем одновременно.

— Он здесь, — говорит она, будто она не может в это поверить.

Стараюсь проследить за ее взглядом и вижу, как Андерсон поднимается и обнимает свою невесту, окутанный сиянием одной из розовых наружных люстр.

— Ну, это ведь его свадьба, — напоминает ей Хенли. — Ты думала, что не увидишь его?

— Я просто не ожидала увидеть его так скоро, — тихо говорит Лидия.

Она хмурится, глядя в сторону, и я решаю выкинуть что-нибудь глупое.

— Сейчас вернусь, — говорю я им.

— В следующий раз произнеси это голосом Терминатора, — говорит Хенли, покручивая в руке бокал шампанского. — У тебя классно получается.

Таким темпами мы потратим время впустую, прежде чем начнется вечеринка. Вставая, я направляюсь к розовому шведскому столу с вышивкой нарциссов на скатерти, по пути хватая бутылку виски и бутылку водки из бара, засовывая бутылку водки под мышку.

Фуршетный стол находится под большим навесом и стоит бесхозный. Еду еще не подали, но напитки пользуются всеобщим вниманием. До празднества еще далеко, и люди, кажется, не замечают меня. Не говоря уже о том, что здесь немного темнее.

Даже не осмотревшись по сторонам, отвинчиваю крышку и выливаю все содержимое бутылки виски в чашу для пунша. Затем с ангельским видом хватаю кувшин с водой и выливаю его содержимое до того, как наполнить водкой кувшин для лимонада. Улыбаясь, бросаю две пустые бутылки под стол, оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что никто в этот момент не наблюдает за мной — кроме моих любопытных друзей — и весело направляюсь вприпрыжку обратно в сторону своего столика.

Ну, я стараюсь, честно стараюсь прыгать. В конечном итоге спотыкаюсь передней частью носка туфли о землю и падаю вперед, делая резкий, болезненный вдох за секунды до того, как чье-то тело останавливает мое падение. Моя голова врезается в твердую грудь, и две сильные руки хватают меня за бедра, удерживая меня.

Сегодня не мой день.

— Полегче, барышня, — произносит знакомый, глубокий голос, пробирая меня до костей.

Приподнимаю голову, мои глаза лезут на лоб, когда я пялюсь на парня, ухмыляющегося мне в ответ. Он подмигивает, и я отступаю назад, спотыкаюсь, чуть ли не падая снова. К счастью, он все еще удерживает меня за бедра и буквально пришпиливает обратно к себе. К сожалению, я снова ударяюсь о его твердое, рельефное, невероятное тело.

Как я превратилась в такую размазню?

— Ты всегда такая грациозная? — насмехается он надо мной.

— А ты всегда преследуешь таких как я?

Его глаза сужаются, когда улыбка сползает с его лица.

— Ты ведь помнишь, что сама первая ворвалась в мою комнату нагишом, верно?

— На мне было полотенце, — напоминаю я ему, как будто это что-то меняет.

— Ты натолкнулась на меня, — продолжает он.

— Ты вообще-то вцепился в меня, — указываю я ему.

Злиться, когда тебя унижают… это называется защитным механизмом. Доходчиво.

Он снимает руки с моих бедер и отступает, поджав губы. В сиянии свечей он выглядит еще сексуальнее. Почему я? Почему он тот, перед кем я облажалась?

— Я рад, что ты врезалась в меня, — говорит он, неторопливо осматривая мое тело.

Шквал противоречивых чувств зародился в самом низу моего живота, и я бы солгала, если бы сказала, что внутри не визжала от самодовольства. Очевидно, снаружи остаюсь неотразимой и крутой.

— А? — смотрю на него вопросительно, и даже выпячиваю бедро, ухмыляясь. — Почему это?

Его глаза снова заблестели каким-то злым блеском.

— Мы пробудем здесь неделю, верно? — спрашивает он риторически.

Тепло, волнение и нервозность пытаюсь прорваться наружу, но я стараюсь выглядеть отстранено. Я обычно проверяю парней по реакции на мою руку. Верите или нет, но не все парни упускают из виду тот факт, что у меня только одна рука. У некоторых из них с этим фактом реальные проблемы.

Шокирующе, знаю. По-видимому, они пропустили ту часть, в которой говорится, что одноруких девчонок по статистике меньше, чем обычных с двумя руками. Но, кого удивишь чем-то обычным в наши дни?

— Верно, — говорю протяжно.

— И мы будем делить ванную комнату, — продолжает он, закусывая нижнюю губу, взглядом продолжая блуждать по моему телу.

Мне нравится не тонкость намека, а прямой подкат и его напор.

— Да, — говорю я с придыханием тоном, который не соотносится с моей попыткой выглядеть потрясно.

Когда его взгляд возвращается ко мне, он ухмыляется.

— Учитывая, насколько отвратительно выглядел душ после твоего ухода, смею полагать, что ты редко моешься. Сделай мне одолжение и убери за собой, если ты снова решишь принять душ на этой неделе. Я не чистюля, но знаю, что значит испытывать отвращение.

Он бросает мне насмешливую ухмылку, и новая волна тепла накрывает мое тело. Это уже точно не возбуждение. И что я могу на это сказать?

Независимо от того, что я произнесу, я буду смущаться только сильнее.

— О, — продолжает он, не испытывая затруднений с выражением своих мыслей по сравнению со мной. — Полагаю, это твое.

Он достает из кармана мое суперменское нижнее белье, и я с присвистом выдыхаю, выхватывая его у него из рук. Слегка представляю, как исколю его одной из этих малюсеньких вилочек для креветок у шведского стола. Отец сказал мне, что моя рука может раздавить яйца с той же силой, что и челюсти аллигатора — тело ребенка. В данный момент мне любопытно, насколько точна эта оценка.

Комкаю свое нижнее белье, неловко подтыкая ткань под мышку, учитывая, что в платье у меня нет карманов, а он смеется, как придурок.

— Держись от меня подальше, — ворчу я, пытаясь пройти мимо него, но он пытается преградить мне путь.

— У нас общая ванная комната, забыла? — спрашивает он, все еще ухмыляясь, а в глазах при этом пляшут чертики.

— Тогда не забудь запереть дверь, чтобы я случайно не вошла туда, когда ты будешь принимать душ, и случайно не споткнулась с ножом в руках, ведь я абсолютно случайно могу ударить тебя им пятнадцать раз через занавеску. Мне бы очень не хотелось, чтобы что-то подобное произошло случайно.

Одаряю его улыбкой, которая, по моему мнению, должна выглядеть пугающей, но он не выглядит напуганным ни на йоту.

— К счастью, в душе дверь. Не занавеска, — щебечет он.

Этот парень настоящий?

— Несчастные случаи имеют тенденцию случаться. — Мои глаза сужаются, когда эта угроза слетает с моих губ.

— Не волнуйся. Я не оставлю ее незапертой случайно.

Не знаю, почему это звучит как нечто очень грязное, но это именно так. Он подмигивает, прежде чем уйти, а я снова хочу провалиться сквозь землю.

Когда я добираюсь до своего стола, Лидия и Хенли обе смотрят и в режиме «атака включена», набрасываясь на меня с расспросами в унисон.

— Кто был тот…

— Я не хочу говорить об этом, — прерываю я, размахивая рукой для пущего эффекта, прежде чем влить в себя остатки шампанского.

Эй, моя бионическая рука может держать стакан, не разбив его. Папа действительно сделал все, что можно с этой штукой. Этот вариант сборки гораздо лучше того прототипа, который загорелся и переломал все мои карандаши.

— Он отдал тебе твое нижнее белье? — спрашивает Хенли.

— Я сказала, что не хочу говорить об этом, — ворчу я, выхватывая шампанское у Лидии и глуша его.

У них очень хорошее зрение, если они отсюда умудрились рассмотреть, что это мое нижнее белье.

— О… хорошо… — Лидия закусывает улыбку.

— Так что тебе удалась затея с напитками? — Хенли спрашивает, меняя тему разговора.

Я облегченно расслабляюсь, когда они сменяют тему случайной встречи с таинственным незнакомцем, и загадочно улыбаюсь.

— Надо было как-то раскачать эту «вечеринку». Я просто решила добавить немного огоньку. Или он появится в ближайшее время. Хенли, следующий ход за тобой. Как только они опробуют закуски, ты вступаешь в игру.

По крайней мере, я буду не единственной, кто поставит себя в глупое положение, к концу вечера.

Должен быть тот еще вечерок. Гульнем, так гульнем.

Мои глаза незаметно находят мистера Козлино, когда замечаю, как какая-то деваха хватает его за руку. Он небрежно отклеивается от нее, и я наблюдаю за ним, как какой-то сталкер, когда он движется по направлению к какой-то паре гостей, чтобы поговорить с ними.

Вот дерьмо. Я не знаю, хочу ли я ударить его или трахнуть.

Когда он ловит мой взгляд, снова ухмыляется, самодовольно глядя на меня, как будто он уже овладел мной.

Ударить его. Определенно хочу ударить его.

— Ладно, — говорит Хенли, повышая голос. — Эта вечеринка просто кошмар. У пациентов в коме и то больше энтузиазма, чем у этой толпы. Самое время внести сюда немного разнообразия.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хенли

Это должно быть самая унылая вечеринка, на которой мне когда-либо доводилось бывать. Высокомерные люди, разодетые в пух и прах, собираются и общаются, прежде чем перейти к сплетням о человеке, которого они попросту пытаются в чем-то превзойти. Я чувствую себя не в своем месте, как монашка в каком-нибудь стриптиз-клубе. Каша права. Мы должны оживить эту вечеринку или умрем от скуки.

Похоже, никто не заметил, что она повысила количество алкоголя в смеси пунша с лимонадом. Из колонок доносится что-то из классики, а люди на танцполе и впрямь как на каком-нибудь официальном балу. Я больше этого не вынесу.

— Ты знаешь, где у них тут акустическая система? — спрашиваю у Каши, указывая на динамики над головой.

Каша показывает на небольшое здание, примыкающее к бассейну.

— Она установлена там. Кто знает почему?

— Он воспроизводит компакт-диски или, по крайней мере, мой iPod будет работать?

Улыбка появляется на ее лице.

— Подключи iPod к дополнительному разъему и нажми на кнопку воспроизведения.

Это все, что нужно услышать. Мне требуется всего пять минут, чтобы вернуться в номер и взять свой iPod. Никто не обращает на меня внимания, когда я проскальзываю через ограду к бассейну и там в небольшое здание. Это довольно простая установка. Я нахожу свой плейлист под названием «Давай подвигай попой», состоящий из всех моих любимых танцевальных песен, и нажимаю на кнопку воспроизведения. Музыка мгновенно переключается с симфонической на ту ее разновидность, которой точно можно прогневить Бога.

Прокрадываюсь через заднюю часть здания и возвращаюсь, будто иду из дома. Выражение растерянности на лицах гостей в этот момент бесценно. Каша, не стесняясь и прихватив с собой Лидию, устремляется на танцпол, который по какой-то странной причине теперь становится пустым, и встречается со мной там. Нам все равно.

— Давайте покажем им, как мы это делаем, — Каша ухмыляется, вращая бедрами и погружаясь в ритм музыки. Лидия хихикает, и мы присоединяемся. Гости окружают танцпол, наблюдая за нашим постановочным шоу, предназначенным исключительно для их взоров. Что, в принципе, так и есть. Мы танцуем друг с другом, смеемся и отлично проводим время. Несколько парочек уже разбрелись по танцполу. В основном это молоденькие парнишки и девушки, вроде нас, которых сюда затащили на канате властные родители.

Вечеринка в самом разгаре. Я все еще жду, что кто-то переключит музыку обратно, но мать Каши, которая, уверена, выбрала звуковую дорожку следующего трека, все еще внутри ругается с персоналом. Делаю небольшой перерыв, чтобы выпить еще немного убойного лимонада, прежде чем вернуться на танцпол, который теперь в основном уже под завязку забит танцующими телами.

Я слышу озорной смех Каши в начале следующей песни. Ладно, может она немного непристойная для такого случая, но я ведь ничего не планировала заранее. Оставшиеся заносчивые зеваки просто закипают от ужаса, когда видят реакцию толпы. Как только градус в крови снимает все ограничения, на танцполе становится по-настоящему жарко.

Две теплые руки хватают меня за бедра сзади, и я иду с ним, впечатываясь в него своей пятой точкой. Мои глаза закрыты, я просто чувствую такт музыки.

— Уверен, что Моника Харпер не выбирала песню, от которой потеют яйца, — шепчет он мне на ухо глубоким, чувственным, странно знакомым голосом. Возможно, я не сразу узнаю его, в отличие от моего тела. Мое лицо вспыхивает, а в животе все сжимается. Затаив дыхание, я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Дэвисом Лэйном. Черт побери.

Моя первая любовь и единственный человек, из-за которого у меня по-настоящему было разбито сердце, стоит прямо передо мной, ухмыляясь той знакомой саркастической улыбкой, всегда сбивающей меня с ног. По-видимому, она до сих пор оказывает на меня такое влияние, потому как я продолжаю стоять как ошарашенная. А мой рот продолжает открываться и закрываться, как у гребанной золотой рыбки.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спрашиваю я у него, наконец, вытащив голову из задницы.

Он смеется, а его глаза так и бродят по каждому дюйму моего тела. А когда наши взгляды встречаются, он замирает.

— Я тоже рад тебя видеть, Хен.

Бежать — мой первый порыв, поэтому я стараюсь отдалиться от него как можно дальше. Этот вечер сразу перестает быть томным, все что нужно — чуть больше выпивки. Проходя мимо столика с напитками, я беру первую попавшуюся бутылку, которая оказывается бурбоном. Фу. Не самый мой любимый напиток, но сегодня я готова выпить что угодно.

Мои ноги утопают в песке, когда спускаюсь по тропинке к пляжу, полная луна освещает мой путь. Дэвис тут как тут. Я даже не могу толком понять, что происходит. Восемь долгих лет мечтала об этом моменте и о том, как бы отреагировала, увидев человека, который лишил меня девственности, а затем взял и сбежал, как трус. Мне было восемнадцать, и я влюбилась так, как может влюбиться только восемнадцатилетняя, почти совершеннолетняя девчонка. Он был лучшим другом моего брата, и два года мы скрывали наши отношения. Я дожила до того дня, когда нам больше не придется уже все скрывать, до дня, когда должна была уехать учиться в колледж. Я была полной идиоткой. И дело было даже не в том, что он был на два года старше меня, или что он был другом моего брата. Ему было попросту стыдно признаться, что он спал с тощей всезнайкой вроде меня.

Скидывая туфли, плюхаюсь на песок, подставляя пальцы ног накатывающим волнам, чтобы они очистили мои пальцы от песка. Это такое красивое место, и вот я сижу здесь — посреди всего этого. Совсем одна. Жалкая, как всегда. Некоторые вещи никогда не меняются.

— Ты еще красивее, когда дуешься.

Вот дерьмо. Конечно, он пошел за мной. Глядя на океан, я вздыхаю:

— Почему ты здесь?

— Невеста — моя дальняя родственница. — Он сидит рядом, а я стараюсь не смотреть на него. Я пьяна, а он выглядит даже лучше, чем когда мы были детьми. Эти темные глаза такие же, как всегда, и его ухмылка заставляют меня дать слабину. Но он уже достаточно взрослый. Его скульптурную челюсть покрывает еле заметная щетина. Даже сквозь костюм я вижу, что он намного мускулистее, чем раньше. Это может плохо кончиться.

Он берет бутылку бурбона из моей руки и делает глоток.

— С каких пор ты пьешь бурбон?

— С тех пор, как перешел в разряд взрослых. — Он окидывает меня беглым взглядом, а его губы кривятся в усмешке. — Ты вот точно выросла.

Я все еще тощая, но у меня явно тело женщины. У меня все еще нет больших сисек, которыми я надеялась обзавестись со временем, но у меня округлые бедра и аппетитная задница. Очки благополучно поменяла на контактные линзы и наконец-то перестала переживать из-за подростковых высыпаний на лице. Русые волосы волнами струятся по моим плечам. Знаю, я не красавица, но и уж точно не пугаю соседских детишек на улице.

Когда он стремительно оказывается чуть ближе, предлагая мне бутылку, я смягчаюсь и делаю еще один глоток. Его запах убивает меня, я чувствую тепло его тела. Желание разливается во мне, а кровь приливает к моим щекам. Я переспала с ним всего один раз, и первый раз меня не впечатлил. Было больно и неловко, но я хотела, чтобы он был моим первым.

Несмотря на то, что все эти годы я балансировала между тем, что мне не хватало его, и ненавистью к нему, я также думала о той ночи и хотела бы, чтобы он снова был со мной. Может, я и жажду наказания, но часть меня хочет затащить его обратно в свою комнату и показать ему, что я больше не жалкая уродина.

— Думаешь, если будешь меня игнорировать, я уйду? — интересуется он.

— Думаю, это гораздо больше, чем то, на что я могу надеяться.

Он рукой тянется к груди, симулируя обиду.

— Ой! Ты пытаешься сделать мне больно? Потому что Хенли, которую я помню, могла бы сделать это намного лучше.

Мое беспокойство из-за встречи с ним снова начинает исчезать, и я уже стараюсь сдержать улыбку. Все тот же старина Дэвис. Он всегда мог заставить меня улыбнуться, как бы зла и расстроена я не была.

— Так-то лучше, — говорит он, ухмыляясь.

— Чего ты хочешь, Дэвис? — я делаю еще один глоток бурбона. Чувствую, как он разносится по моим венам, придавая мне силу и мужество.

— Гораздо больше, чем я имею право просить, но сейчас я просто хочу видеть тебя снова. — Его глаза встречаются с моими, частица лунного света отражается в них. — Чего хочешь ты?

Сейчас хочу сорвать с него одежду и ездить на нем, как на украденном велосипеде, и не только потому, что между нами все еще есть притяжение, это магнитное притяжение, которому мы не могли противостоять, когда были детьми. Судя по тому, как он смотрит на меня, ясно, что он тоже это чувствует. Мне всегда было интересно, ушел ли он от меня из-за того, что я не была писаной красавицей или же потому, что не была искусна в постели. В смысле, это был мой первый раз. На что он рассчитывал?

Сожалею только о том, что у меня не было другого шанса, что я так и не показала ему, что могу удовлетворить его в постели. Самая малая, израненная часть меня никогда не списывала это со счетов. Теперь я хочу трахнуть его, чтобы показать, что он потерял. У меня, конечно, никогда не было никаких претензий или жалоб. Хочу, чтобы ему захотелось вернуться за добавкой, только на этот раз могла уйти я, и тогда бы он уже задавался вопросом: «Что, черт возьми, пошло не так?».

Знаете что? К черту все это. Один раз. Одна ночь с ним за границами этого мира, и я никогда не заговорю с ним снова. Это будет похоже на логическое завершение, чтобы я могла оставить эту часть моей жизни позади.

Его глаза расширяются, когда я толкаю его на песок и оседлаю его, впиваясь в его губы страстным поцелуем. Однако с его стороны не возникает никаких колебаний, и он, не тратя времени, просовывает язык мне в рот. Он пробегает пальцами по моей спине, чтобы схватить меня за задницу, пока я буквально пожираю его. Боже, как же он хорош на вкус.

— Твоя комната, — бормочу я ему в самые губы.

— Хорошая идея, — задыхается он, отрывая меня от себя и вставая на ноги. Его пальцы сжимаются вокруг моей ладони, и мы практически бежим обратно по тропе к дому. Чувствую себя ребенком, тайком пробирающимся после комендантского часа, не могу не хихикать, когда мы спешим через все эти помпезно украшенные залы. Он действует как секретный агент на задании.

Конечно, его комната прямо напротив моей. Может, это не очень хорошая идея. Будет трудно избегать его до конца недели. Не то, чтобы я ожидала, что он будет преследовать меня, но все же. Если я чему-то и научилась, так это тому, что не стоит ожидать следующего утра с Дэвисом. Или поцелуя на прощание.

Его руки, скользящие по моим бедрам, убивают любые сомнения. Мне нужно заняться сексом. Бог знает, когда Кейси смог заставить меня кончить, и я не могу вспомнить последний раз, когда у меня был секс, который был хоть сколько-нибудь приличным, по крайней мере, именно такого сейчас ожидаю. Я не должна позволять чувствам вмешиваться — всем этим крайностям — от любви до ненависти. Он не бывшая любовь всей моей жизни, просто парень, с которым у меня будет редкий шанс получить хороший секс на одну ночь. Я стягиваю платье, пока он буквально одним рывком высвобождается из джинсов и трусов.

Его мускулы не единственное, что у него выросло. Он собирается разорвать меня на части. Он останавливается на секунду, чтобы вытащить презерватив из бумажника и надевать его.

Химия между нами не рассеялась за эти годы, и мы с нетерпением идем навстречу друг другу. Я сгребаю в кулак его волосы, целуя его долгим и жарким поцелуем, пока он освобождает меня от трусиков. С моих губ слетает нечто похожее на визг, когда он кусает мой сосок, а затем буквально высасывает мою боль. Я спиной впечатываюсь в стену и на секунду замираю.

— Ты должна быть уверена, что хочешь этого, дорогая. Как только я возьму тебя, ты будешь моей.

Я узнаю все эти пьяные разговоры о сексе, как только слышу их.

— Ты собираешься трахнуть меня или будешь продолжать трепаться? — буквально требую я, обхватывая рукой его ствол.

— Не говори потом, что я тебя не предупреждал, — погружает он в меня палец со своим фирменным смешком. — Черт, Хен, да ты уже вся мокрая. — Его руки соскальзывают под мои ягодицы, приподнимая меня, а я оборачиваю ноги вокруг его талии, пока он входит в самую мою суть.

Грань между болью и удовольствием стирается, когда я изо всех сил пытаюсь насадить себя на него, и я кусаю его плечо, вызывая рычание и еще один жесткий толчок. Господи, и это он еще не на всю длину вошел в меня. Боль утихает, и ошеломляющее удовольствие занимает свое место, пока он равномерными толчками входит и выходит из меня, а его губы исследуют мою шею, пока он держит меня у стены, как если бы я была невесомой.

Давление быстро нарастает. Все мое тело напрягается до предела, и я пытаюсь сдерживаться. Даже будучи пьяной и не в своем уме от похоти, я не хочу дарить ему чувства удовлетворения от того, что он так быстро довел меня до края. Его глубокий хриплый голос звучит где-то у меня в ухе.

— Ты не можешь противиться мне, детка. Ну же.

Его слова вывели меня из себя, и я потеряла контроль. С моих губ слетает нечто похожее на искаженную версию его имени. Еще три жестких толчка, как если бы он пытался впечатать меня в стену — и вот он уже неподвижен, а из его груди вырывается длинный, протяжный стон. Он прижимает свой лоб к моему, пока мы переводим дыхание, и на моих губах отпечатывается мягкий, сладкий поцелуй, которого я никак не могла ожидать от него.

Это не та привязанность, которую ты проявляешь на одну ночь, и на краткий миг перед моим взором возникает тот милый мальчик, которым он когда-то был. Образы того, как он идет домой из школы между мной и моим братом, ест за нашим кухонным столом, хихикает над мультфильмами и бегает по двору теплыми вечерами. У нас было шесть лет невинного веселья, прежде чем мы начали тусоваться по-взрослому. Это было глупо, но что, черт возьми, я знала в свои шестнадцать?

Мне следует отбросить это в сторону. Нужно думать об этом как о случайном одноразовом свидании с незнакомцем, потому что это то, кем мы стали друг для друга. Незнакомцами. Когда он идет в ванную, чтобы избавиться от презерватива, я хватаю свое платье и быстро надеваю его. С моими смятыми трусиками и туфлями в одной руке и телефоном в другой, я бросаюсь по коридору, проскальзывая в свою комнату незамеченной. Классно.

Каша и Лидия еще не вернулись, и у меня не было сообщений от них, так что они, должно быть, хорошо проводят время. Поморщившись от приятного болезненного ощущения между ног, я принимаю горячий душ и заползаю в постель. Как только меня сморил сон, комната наполняется хихиканьем и ругательствами, когда Лидия и Каша вваливаются в комнату.

— Заткнись, — говорит Каша, потирая ушибленную ногу. — Этот стол прыгнул прямо на меня.

— Хенли, — говорит Лидия очень громким шепотом. — Ты не спишь?

Я не могу сдержать смеха. Ее явно могли слышать за стеной в соседней комнате.

— Нет.

— Почему ты ушла?

— Напилась, — лгу я. — Просто хотела отключиться от всего этого. — Уверена, что когда-нибудь расскажу им истинную причину, но сегодня, когда мы все напились, не самое лучшее время.

— Ах, и я тоже, — отвечает Каша, падая на кровать. — Никому из этих дебютантов не стоит будить нас рано.

* * *

Уже почти полдень, когда мы вытаскиваем наши задницы из постели и спускаемся на пляж. Миссия — избежать Дэвиса. Полежать на солнышке. Это две мои цели на сегодня. Пока что у меня две из двух. Каша, Лидия и я растянулись на большом одеяле на пляже, впитывая краски этого великолепного дня. Есть множество вариантов занять себя, но после того, как мы столько выпили вчера, каждая из нас хочет пить больше воды и сока и просто лежать.

— Вы бы видели миссис Харпер, когда она вышла и увидела, как все танцуют, — говорит Лидия.

— Думаю, что тверк вывел ее из себя, — говорит Каша, перекатываясь на живот.

— Я единственная, кто не поддался всеобщему ажиотажу, — выкрикивает Лидия, чем очень меня смешит. Думаю, я пропустила эпичную вечеринку.

Оно того стоило. Даже необходимость избегать Дэвиса до конца недели стоит того оргазма, который я испытала прошлым вечером. Это был самый лучший секс, который у меня когда-либо был. То, как он взял меня, бесстыдно и нагло, заставило меня почувствовать, что он так же отчаянно нуждается во мне, и хотел меня также сильно, как и я его. Если бы это был кто-то другой, я бы наверняка сначала все хорошенько взвесила. Мне едва удалось сдержать свои чувства прошлой ночью. Я не могу смотреть на него, как на чужака, после того, как выросла с ним, любила его.

— У Каши появился сексуальный поклонник, — замечает Лидия, потягивая воду.

— Какой еще поклонник? — спрашиваю я, садясь на покрывале.

— У меня нет никакого поклонника, — вздыхает Каша.

— Высокий, смуглый и харизматичный? Преследовал тебя по пятам на танцполе, делая похотливые движения, как чертов озабоченный дельфин? Ничего не припоминаешь?

— Дельфин? — фыркает Каша.

— Дельфины очень сексуальны, — сообщает нам Лидия. — К тому же они сексуально агрессивны.

Боже мой, звучит знакомо. Картинки с Дэвисом, прижимающим меня к стене, вторгаются в мой разум, пока Каша не начинает издавать звуки, похожие на манеру общения дельфинов. Теперь я могу только представить себе, как Дэвис открывает рот в экстазе и издает протяжный звук «э-э-э-э».

Сдерживая смех, я поворачиваюсь к Каше.

— Колись, цыпа. Кто он?

— Просто очередной мудак, с которым я столкнулась… кстати, в моем полотенце, — почти шепотом бормочет она последнюю часть.

— Неудивительно, что у него сперло дыхание от тебя после того, как ты его дразнила, — говорит Лидия.

— Это было недоразумение. У нас с ним одна ванная комната на двоих. Я зашла не в ту комнату после душа. Ничего особенного и не произошло.

— Это могло случиться только с тобой, — смеюсь я, а она ударяет по песку, заставляя песчинки приземлиться на мою ногу, где он налипает на слой солнцезащитного крема.

— Сегодня ты явно в хорошем настроении, — говорю я Лидии. Она улыбается и расслабляется.

— Я решила, что ты права. Не собираюсь думать о том, зачем мы здесь. Насколько мне известно, я здесь типа в отпуске.

— Может быть, мы даже подыщем тебе здесь дельфина, — говорит Каша.

— Мы должны пойти в клуб — в тот, который дальше по улице, сегодня вечером! — говорит Лидия, взволновано.

Каша смотрит на меня и пожимает плечами. Если это отвлекает ее от Андерсона, то нам точно светит еще одна ночь выпивки.

* * *

Пульсирующая музыка и смесь потных, танцующих тел, окружает нас, пока мы пробираемся к столику с напитками. Последнее, о чем я хочу думать, это о чем-то пульсирующем. Или тем более о потном.

— А теперь расскажи, почему ты сегодня такая тихая и угрюмая? — спрашивает Лидия.

Я не хочу. Лучше притвориться, что ничего не произошло. Так или иначе, не думаю, что Дэвис повсюду будет трезвонить о том, что произошло. Он никогда не думал, что я достаточно хороша для него, когда мы были молоды, и сомневаюсь, что что-то изменилось.

— Да ладно, все не может быть так плохо, — выводит меня Каша на разговор.

— Я переспала с Дэвисом, — слова слетают с моих губ, пока я упираюсь лбом в ладони.

— С кем? — переспрашивает Лидия, стараясь расслышать меня через рев музыки.

— Дэвисом! Я переспала с Дэвисом Лейном! — Если можно засчитать перепих по-быстрому у стены.

Когда я поднимаю глаза, сталкиваюсь с выражением полного ужаса на их лицах. Серьезно, все не так уж плохо. Не похоже, что они никогда не трахались с тем, с кем не должны были.

— Не нужно кричать об этом, дорогая. Такого у меня еще много в запасе. — НЕТ. Я этого не слышала. Ничего такого я не слышала глубоким голосом Дэвиса. И это не его смех я слышу позади себя. Лидия прикрывает рот, приглушая смех, а Каша качает головой, стараясь не улыбаться.

Алкоголь. Мне нужно изрядное количество спиртного. Не говоря никому ни слова, вскакиваю на ноги и мчусь прямиком к бару. Пью я редко, а сейчас две ночи подряд у меня полный трэш. Этот парень сделает из меня алкоголика. Маргарита точно не решит проблему. Бармен кивает, когда я заказываю две текилы и ставит их передо мной. Их хватает на какие-то жалкие три секунды. Чувствую Дэвиса позади себя, его запах я не перепутаю ни с каким.

Его руки опускаются на мои бедра, когда он прижимается губами к моему уху.

— Что? Ты можешь хвастаться, что трахаешь меня, но не хочешь говорить со мной?

Мое лицо вспыхивает, и это меня бесит. Обернувшись, я кладу руки ему на грудь и отпихиваю. Да, но это не сработало. Его мышцы как сталь. Это как пытаться пихать камень.

— Я не хвасталась, самовлюбленная задница! Просто созналась в содеянном.

Он хмурит брови.

— Созналась?

— Да, чтобы они могли сказать мне, что это нормально напортачить и переспать с эгоцентричным мудаком вроде тебя. Я вовсе не хвасталась. Тем более, никто больше не узнает об этом. А теперь я пытаюсь сохранить хоть каплю достоинства, так что если не возражаешь…

Он хватает меня, когда я пытаюсь проскользнуть мимо него.

— Знаешь, я чертовски против, — рычит он за секунду до того, как его губы сминают мои. Хотела бы сказать, что я оттолкнула его или наступила ему на ногу, или, может, даже укусила его. Все это было бы куда лучше моего настоящего ответа. Вместо этого засунула язык ему в рот и поцеловала его так, как будто он прятал выигрышные номера от лотереи прямо у себя в горле.

Его руки сжимают мою задницу, почти поднимая меня над землей, а мне абсолютно наплевать, что люди смотрят. Пока они не начинают улюлюкать. То есть после чьего-то выкрика «Трахни ее приятель!» я беру себя в руки и отступаю от него на шаг. Его губы искривляются в этой его тошнотворной ухмылке. И не уверена, хочу ли раздеть его или извалять в мусорном баке. Знаю, что просто не могу позволить этому случиться снова.

— Я больше не собираюсь с тобой спать.

— Не припомню, чтобы мы с тобой спали. Помню много «да-да» и «не останавливайся»! Не думаю, что это можно назвать словом «спать».

— Тьфу! — топаю ногой в отчаянии, отчего его улыбка становится еще шире. — Просто найди сегодня другую жертву.

Я возвращаюсь к столу, за которым Каша и Лидия пытаются вести себя так, будто ничего не видели.

— Эм… ты ничего не хочешь объяснить? — спрашивает Лидия.

— Это была очередная гигантская ошибка.

— Спать с ним или целовать его вот так запросто только что? — спрашивает Каша, подавая мне выпивку.

— Вообще-то он поцеловал меня.

— Весь бар видел, как ты пытаешься залезть ему в рот. Так что давай не заливай тут, — фыркает Лидия.

— Я… я не знаю, почему это сделала. Он сводит меня с ума.

— Может, потому что он чертовски горяч. Посмотри вокруг, Хенли, здешние девчонки не могут отвести от него глаз.

Каша улыбается и наклоняет стакан в сторону бара, где расположился Дэвис.

— Но он слишком занят раздеванием тебя взглядом, чтобы это заметить. Я ничего не понимаю. В чем проблема?

Вздыхая, качаю головой.

— Он был лучшим другом моего брата, когда мы были детьми.

— И что? — давит на меня Лидия.

— Мы тусовались вместе года два… и он стал моим первым, — бормочу я, осушая свой бокал.

— Стой, притормози. Так это он тебя бросил? — спрашивает Каша, впиваясь в него взглядом.

— Он меня не бросал. Мы даже не были вместе. Я была писклявой сестричкой его лучшего друга, которая была готова довольствоваться объедками, которые он предлагал. При этом ясно дал понять мне, что все будет отрицать, если я кому-нибудь что-нибудь расскажу. Последний раз я видела его перед тем, как уехала в колледж. Как уже сказала, мы были детьми. Все кончено. Я больше не собираюсь быть его маленьким грязным секретом.

— Не похоже, чтобы он что-то держал в секрете, — смеется Каша.

— Мне просто нужно его избегать. Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — я поднимаю глаза на Кашу. — Расскажи нам о своем поклоннике.

— Нет. Новая тема.

Глаза Лидии расширяются, прежде чем на ее лице появляется грустное выражение, когда появляется Андерсон, ведя свою будущую невесту к столику.

— Я не думала, что они продержатся долго, — бормочет она. — Он бросает меня ради нее, а через год они женятся.

Каша протягивает руку и сжимает ее ладонь.

— Обманувший однажды, обманет дважды. Она поймет это на своей шкуре.

— Эээ… Каша? Твой поклонник здесь, — говорит Лидия, указывая на дверь.

По крайней мере, не только у меня проблемы с парнями. Это должно быть интересно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Каша

Вместо того, чтобы подождать несколько минут и немного остыть, я резко поворачиваюсь так, что буквально падаю со стула. Серьезно? Без шуток? Кто, черт возьми, падает, сидя? Только глупая девчонка.

Боком валюсь на пол, а музыка продолжает играть, когда все вокруг просто давятся от смеха. Почему я?

Чувствую, как юбка щекочет мои ноги, что дает мне уверенность в том, что она не задралась и не открывает всем мое вызывающее нижнее белье с надписью «Выход». А спереди красуется надпись: «По одному за раз». Мне, правда, нужно приобрести себе приличное нижнее белье.

Поднимаю голову, и мои глаза задерживаются на смеющихся людях, столпившихся в дверном проеме, когда замечаю, как Мистер Таинственный незнакомец уставился на меня. Симпатичная блондинка, которую видела еще вчера, виснет у него на руке, при этом выглядит она безупречно и, досадно признавать, весьма сексуально. Ловлю на себе ее сочувствующий взгляд и теплую улыбку. И в нем нет ни капли насмешки по поводу моей нынешней ситуации. Она даже не похожа на сучку, что само по себе уже плохо. Было бы легче игнорировать укол ревности, если бы она была стервой, к которой я испытывала бы неприязнь и о которой я могла бы говорить гадости.

Одна песня. Лидия говорила о нем так, будто он крутился вокруг меня весь вечер, но это была одна гребаная песня и один пьяный танец, где я буквально терлась о его ногу, как какая-то собачка, не отстающая от своей плюшевой игрушки. Мне не удалось подмешать ничего в напиток, поэтому пришлось давиться этим чертовым пуншем.

Мне требуется минута, чтобы понять, что я все еще лежу на полу, продлевая и без того унизительный момент, поэтому резко вскакиваю на ноги и пошатываюсь, а в следующие две секунды чьи-то сильные руки опускаются мне на бедра, чтобы поддержать меня. Поворачиваю голову, чтобы посмотреть, кто меня держит, и ухмыляюсь тому, что вижу.

Высокий, смуглый и сексуальный. Все, как я люблю. К тому же он не видел меня в полотенце, и не заставлял меня объезжать его ногу, как профессионал, и у него не висит блондинка на руке. Парень видел, как я растянулась на полу, но могу просто не придавать этому факту значения, видя, как он очарован моей роборукой.

Он улыбается мне, и я игнорирую тот факт, что у него не хватает одного зуба. Ведь я точно могу прожить одну ночь без одного зуба. Ничего необычного, ведь так? В конце концов, оставшиеся зубы у него явно есть. К тому же, что значит один недостающий зуб по сравнению с моей недостающей половиной руки. Звучит как двойной стандарт.

Мне нужно завязывать с внутренним разговорным бредом.

— Ты выглядишь потрясающе, — говорит он немного вкрадчиво, краснея.

Ой. Он просто милашка.

Вот дерьмо.

— Спасибо, — отвечаю я вежливым тоном, поворачиваясь к нему лицом.

Бросаю взгляд через плечо на Мистера Таинственного незнакомца, с удивлением обнаруживая, что он все еще смотрит на меня. Его глаза перемещаются от меня к руке на моем бедре, а затем переводит взгляд на свою сексуальную спутницу. Они провели вместе почти всю ночь — танцевали, смеялись, разговаривали. При этом они не казались слишком страстными, но, возможно, это была моя вина — да, мы снова вернулись к образу собачки.

— Хочешь поиметь меня? — спрашивает парень, держа меня за руку, и я давлюсь воздухом, вытаращившись на него от изумления.

— Что? — пищу я.

Он снова улыбается, и я решаю, что даже несмотря на нехватку у него переднего зуба, он весьма симпатичный.

— Хочешь поиметь немного удачи? — спрашивает он, держа салфетку.

Я немного успокаиваюсь, чувствуя себя немного взволнованной.

— Салфетка — на удачу? — в замешательстве спрашиваю я.

Немного подумав, он начинает скручивать салфетку, и после нескольких неимоверно длинных минут, он, наконец, держит в руках подобие буквы U. Думаю, этот жест должен был меня впечатлить. Но удивления на моем лице и не намечается.

— Это дурацкая…

Черт бы побрал эту музыку.

— Что? — ору я.

— Подкова! — кричит он в ответ.

Ага. Нет. Не могу этого сделать.

Улыбаясь, я поворачиваюсь, чтобы уйти и двигаюсь в центр танцпола, где мои подружки сдерживаются, чтобы не заржать в голос. Шлепаю каждую из них своей роборукой и прохожу мимо, потому что мой мочевой пузырь требует облегчения. Мне очень нравится моя «умная» рука. Приятно снова послать кого-то левой рукой. Да, это простые мелочи, которые имеют значение.

Очередь в дамскую комнату небольшая, поэтому я быстро справляюсь и выхожу. Несколько вздохов слышно даже сквозь музыку, и я оглядываюсь назад, чтобы увидеть группу парней, ухмыляющихся мне без стеснения. Верно. Может, я и не Маленькая Мисс Идеальная Блондинка, но все еще веду свою милую маленькую игру. В конце концов, мои бедра не лгут.

Подмигиваю им, они поигрывают бровями, но когда кто-то смеется и отворачивается, хмурюсь. Решив не зацикливаться на этом, возвращаюсь на танцпол, в небольшом раздражении от того, что все на меня пялятся.

Они что серьезно уставились на меня из-за моей руки? Наверняка они раньше видели людей с ампутированными конечностями…

Ах. Верно. Я ведь та цыпочка, которая грохнулась на пол. На самом деле об этом совсем забыла, так как все мысли были заняты Мистером Таинственным незнакомцем и Мистером Занудой.

Лидия и Хенли танцуют, а Дэвис сверлит Хенли взглядом так, будто через несколько секунд накинется на нее. Хенли делает вид, что не смотрит на него, хотя краешком взгляда наблюдает за ним. Лидия танцует с поднятыми руками, как… Не знаю, как описать что-то настолько неловкое.

Все вокруг хихикают, акцентируя внимание на непонятных телодвижениях, которые совершает Лидия. Я пытаюсь танцевать немного сексуальнее, надеясь, что они перестанут показывать пальцем в нашу сторону и смеяться. Видимо, я недостаточно сексуальна, потому что смех и внимание, кажется, только нарастают.

Внезапно теплое тело прижимается к моей спине, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть ухмыляющееся лицо Мистера Таинственного незнакомца.

— Ты настоящий сталкер, — ворчу я, оглядываясь на то, как все смотрят на нас. Какого хрена? Почему же он сейчас смеется?

— Полагаю, это ты напала на меня вчера вечером на танцполе, — говорит он, улыбаясь и прижимаясь к моей спине.

Его руки остаются по бокам, и он даже не пытается прижаться ко мне какой-либо частью своего тела, кроме груди.

— Я не нападала на тебя, — шиплю я. — Наступила тебе на ногу и застряла. Эти телодвижения были своеобразной попыткой выбраться.

Он смеется громче, и я как ни странно улыбаюсь. Смех преображает его лицо, и от этого он выглядит менее высокомерным.

Мои глаза перемещаются на симпатичную блондинку, но она, кажется, не обращает на нас никакого внимания, заказывая напитки из бара. Когда оглядываюсь назад, он улыбается мне. Я начинаю поворачиваться, но он обхватывает меня руками за бедра, еще сильнее прижимая к себе.

Жар окатывает меня, и я прикусываю губу, когда чувствую его тело так близко. Но его глаза… он не похож на человека, который возбужден, хотя неоспоримым доказательством служит то, что он оказался за моей спиной. Похоже, он просто издевается надо мной…

— Ты ведь не хочешь этого делать, — говорит он, стараясь больше не смеяться.

— Почему это? — спрашиваю его.

Он наклоняется, и у меня перехватывает дыхание, когда его губы касаются моего уха.

— Потому что у тебя абсолютно нет вкуса в выборе нижнего белья.

Я в замешательстве приподнимаю брови, когда он подмигивает и отходит назад. Так же, как и он, я чувствую ветер там, где его не должно быть, и мои глаза расширяются, когда он уходит, смеясь.

Моя рука, в которой еще сохранилась чувствительность, ощупывает трусики. Нет, только не юбка.

О нет.

Запаниковав, я начинаю переживать, и понимаю, что моя юбка заправлена в нижнее белье! Нет! Все видят надпись «Выход» прямо сейчас, и они просто помирают со смеху, видя мои попытки вернуть юбку в прежнее положение.

Мои щеки горят от стыда, но Лидия и Хенли ни о чем не догадываются. Хенли отвлеклась, а Лидия стала лучше танцевать, а это значит, что она наполовину пьяна.

Наклонившись, я чертыхаюсь, когда хватаю телефон, который бросила в спешке, чтобы одернуть юбку, и ухожу, отправляя СМС на телефон Хенли. Они не заметят, что меня нет, по крайней мере, какое-то время, а мне не хочется объяснять, почему я ухожу. Прямо сейчас я хочу помереть где-нибудь в тихом уголке со стыда.

Дойдя до двери, замечаю мудака, который любит смотреть, как я чувствую себя полной дурой, и отвожу взгляд, когда он улыбается мне. Как только я выхожу на улицу, слышу, что кто-то идет позади меня, и это он. Конечно, это он.

— Иди, таскайся за своей девушкой, а меня оставь в покое.

— Ты имеешь в виду мою сестру? — спрашивает он, ухмыляясь.

Сестра? Она его сестра?

Но это не имеет значения. Теперь я его по-настоящему ненавижу.

— Почему тебе нравится быть мудаком? — требую от него ответа, подходя ближе.

Его глаза сужаются, когда он пожимает плечами.

— Ты и правда не помнишь меня, не так ли?

В недоумении хмурю брови, а с его лица сползает ухмылка, пока он делает шаг назад. Я понятия не имею, о чем он говорит.

— Должен признаться, я тоже не узнал тебя поначалу, — говорит он, пристально осматривая мое тело с ног до головы. Когда его взгляд возвращается ко мне, он ухмыляется.

— В школе ты была намного сексуальнее.

И дело было даже не в моей руке. Это была попытка меня задеть. Какого черта?

С этими словами он поворачивается и уходит, но я слишком смущена, чтобы действительно задуматься о его словах. Нейт, один из друзей Андерсона, подходит как раз в тот момент, когда Мистер Таинственный незнакомец поворачивается и бросает на меня последний взгляд, прежде чем исчезнуть внутри.

— Тебя подвезти? — спрашивает меня Нейт.

Поворачиваюсь к нему, все еще чувствуя смущение и растерянность.

— Кто этот парень?

— Кто? Роман? Он работает с Андерсоном, и думаю, они дружили в школе. Почему спрашиваешь?

— Спасибо, Нейт. Я, пожалуй, соглашусь, если твое предложение подвезти меня еще в силе.

* * *

Вот черт. Роман Хант. Чертов Роман Хант. А что насчет той телки? Это и, правда, его сестра? Его долбаная сестра — Сицилия Хант. Она и раньше была сногсшибательной и популярной, но сейчас она намного красивее. Роман был главной звездой баскетбольной команды до своего выпускного года — я была на год младше.

Что я сделала, как только вернулась? Покопалась в шкафу, пока не наткнулась на несколько выпускных альбомов, потом взяла один, который мне был нужен.

Он выглядит настолько иначе, что это какое-то безумие. Тогда он носил волосы длиной до плеч, и они были намного светлее, а его тело напоминало гору мышц.

Выпускной год стал для него годом разочарований, ведь тогда он потерял свое место в команде, а также шанс играть в команде колледжа. Однако травму получил не на площадке. Он подрался с командой соперника — вместе с парнями из своей команды. Попытался разобраться с ними, после того дешевого трюка, который они использовали во время игры.

Я не знаю подробностей, но после той ночи Роман получил травму колена. Он также ошивался в квартире моего сводного брата, после того, как родители выгнали его. В принципе, они наказали его за то, что тот не смог стать большой звездой колледжа из-за полученной им травмы. И да, у моего сводного брата — у этого испорченного старшеклассника — была собственная квартира.

В любом случае, я понятия не имею, из-за чего он на меня злится. Неужели у него настолько раздуто эго, что его оскорбил тот факт, что не узнала его сразу? Не то чтобы я часто захаживала к Андерсону, если не считать того времени, когда была в стельку пьяной или под кайфом, чтобы осознавать свои действия.

Я ходила к маме только тогда, когда она настаивала на этом, что было чаще, чем мне хотелось бы.

Чаще все же оставалась с отцом и тусовалась со своими непопулярными друзьями. Я даже толком не разговаривала с Романом. Черт, даже не встречала его, если не считать нескольких раз, когда натыкалась на него в школьных коридорах.

Вздохнув, я переворачиваюсь в постели и смотрю на потолок, отодвигая выпускной альбом. Эта неделя была ужасной, и это только начало.

О, и кстати… опасность мальчишеских трусов в том и состоит, что не всегда понимаешь, когда напялила их задом наперед, как в моем сегодняшнем случае. А узнала я об этом только по возвращении. Вместо слова «Выход» на моей заднице, все видели там красующуюся надпись: «По одному за раз».

Просто прекрасно.

Я покупаю нижнее белье для взрослых, которое делает меня похожей на шлюшку, предпочитающую анал. То есть, это уже само по себе кажется смешным.

Моя внутренний голос затыкается, и в следующую секунду, когда в ванной загорается свет, я уже на ногах — подкрадываюсь к щелке в двери с моей стороны.

Лидия и Хенли все еще в баре, а я здесь одна. Судя по тишине по ту сторону двери, когда раздается шум льющейся воды, он тоже один. У меня есть вопросы и мне нужны ответы.

Я тихо подхожу к двери и, затаив дыхание, открываю ее, радуясь, что он не потрудился запереть ее.

О… бог ты мой… ой-ой.

Обнаженная, загорелая, невероятно твердая плоть оказывается передо мной, когда Роман бросает полотенце на стойку, а я продолжаю пялиться, как припадочная, и мышцы его офигенной задницы перекатываются, пока он направляется обратно в душ. Он открывает дверь в кабинку, входит, и смотрю на его задницу, задаваясь вопросом, заметит ли он, что я подсматриваю через щель в двери, если невзначай обернется.

К сожалению, непрошеный, смущающе громкий стон вылетает из моего рта как раз тогда, когда он наклоняется. В следующую секунду его тело каменеет, он оборачивается и выпрямляется, резко поворачивая голову в моем направлении.

Черт. Подери.

Мои глаза опускаются в пол, и я раскачиваюсь на цыпочках, приоткрывая дверь ванной шире. Закрой дверь! Уходи! Беги отсюда и не забывай извиняться. Прекрати пялиться на его член, идиотка!

Мой мозг продолжает кричать на меня, пока я бездумно таращусь на его твердую плоть. Какой же он чертовски большой. Слишком большой для парня.

— Восхитительное зрелище, не правда ли? — спрашивает он с нотками скуки в голосе.

Он твердый как камень, а я… все еще пялюсь на него.

Наконец-то осмеливаюсь оторвать свой взор от его члена, чтобы встретиться с холодным выражением его глаз. А он наклоняет голову, изучая мое лицо, пока вода продолжает литься ему на спину. Мокрый… он мокрый и твердый и… Я снова пялюсь!

— Прости! — кричу я громче, чем нужно, потом съеживаюсь.

Он никак не реагирует, а я продолжаю стоять в дверях, как будто мои ноги приросли к полу. Вместо того чтобы чувствовать неловкость, Роман хватает шампунь и начинает яростно намыливать волосы. Я по-прежнему веду себя как извращенка, продолжая глазеть. Когда вы что-то для себя решаете, вы должны стоять на своем.

— Я… я не помню тебя… имею в виду, помню тебя, но не помню, что бы сделала что-то, что могло бы тебя разозлить… мы… гм… никогда даже толком не разговаривали… разный круг общения и все такое, — бормочу я.

Его руки задерживаются в волосах, и он подставляет голову под струи воды, чтобы смыть остатки шампуня с них, прежде чем взглянуть на меня. Он внимательно изучает меня в течение минуты, но, в конце концов, качает головой, как будто ему противно.

— Цифры, — бормочет он. — Припоминаешь ночь Хэллоуина, когда ты приперлась на вечеринку с Андерсоном и его друзьями?

Мои брови резко взлетают вверх, доставая до самых корней волос.

— Понимаю теперь, что ты меня точно с кем-то перепутал. Я никогда не ходила на такие вечеринки. Большую часть времени я ненавидела его или обзывала. — Или избегала его щелбанов, его вонючих праздников, и его постоянных сопливых комментариев, которыми он пытался меня задеть.

— И все же ты здесь, на его свадьбе?

Мои глаза снова опускаются на его голую плоть. Разговаривать с мужчиной, сложенным как Адонис, когда он голый… да — самое оно. Скажите мне, что можете говорить, не глядя на такого, и я заткнусь.

— Мои глаза здесь, — говорит он, забавляясь.

Резко поднимаю глаза вверх, чтобы успеть увидеть небольшую ухмылку, играющую на его губах.

— Я… здесь, потому что моя мать была непреклонна. Кроме того, моей подруге Лидии… по какой-то причине обязательно нужно было оказаться здесь, чтобы сделать операцию на открытом, разбитом сердце.

Он выглядит смущенным, но никак не комментирует последнюю ремарку, вместо этого нанося какой-то гель на свое тело. Терпкий, возбуждающий запах окутывает меня, и я почти задаюсь вопросом, оттачивает ли он на мне чары своего мужского обаяния или что-то в этом роде.

— В выпускном классе ты появилась на вечеринке своего брата на Хэллоуин пьяная и под кайфом. Настолько пьяной и обдолбанной, что еле держалась на ногах.

— Сводного брата, — поправляю его я, затем хмурюсь. — Я действительно не припомню такого.

— Он потратил всю ночь, пытаясь заставить тебя протрезветь, потому что знал, что его отец и твоя мама будут винить его в твоем состоянии, и он потеряет свое жилье. После этого ты решила стать стервой без причины.

И снова хмурюсь. Я понятия не имею, о чем он говорит. В моем банке памяти тако-о-о-го точно нет. С другой стороны, старшая школа — это мое время и мое право, чтобы напиться и обкуриться.

Он вздыхает, перекрывая воду, и без ложной скромности открывает стеклянные двери душевой кабинки, и выходит, не торопясь обернуть полотенце вокруг талии, чтобы прикрыть этот массивный, все еще твердый, фантастический член.

— Ты всегда такой жесткий? — спрашиваю я, а потом понимаю, что сказала это вслух, когда он приподнимает бровь. — То есть, как я, по-твоему, могла быть стервой?

— Мне кажется, я как-то пытался приставать к тебе, а ты сказала мне, что я высокомерный ублюдок и лишился стипендии, потому что не имел права ни с кем драться. Насилие не выход и бла-бла.

Правда не помню ничего подобного.

— Я бы никогда такого не сказала, — говорю я ему, хотя это были не самые лучшие годы моей жизни, и я точно могла такое сказать. Возможно, он просто оказался не в том месте и не в то время. Но на самом деле, насилие не является выходом, даже если внутри меня бушует гнев. Не то, что бы я делала все, что думаю.

Он смотрит на меня, как на идиотку.

— Это не совсем то, что парень вроде меня может забыть.

— И теперь ты ненавидишь меня? — предполагаю я. — Потому что была обдолбанным подростком, и, обкурившись в хлам, однажды сказала тебе что-то обидное?

Он яростно сжимает челюсть, будто я ляпнула что-то не то.

— Как я уже сказал, это не то, что парень забывает.

— Ну, я извиняюсь за то, что так сказала про твою стипендию. Это было неуместно. Но ты должен признать, что был высокомерным придурком. Ты думал, что властелин всей школы и смотрел на всех свысока, пока не получил травму.

Не самое верное решение говорить сейчас, решаю, когда он подходит ко мне, как бешеный волк, хватая меня за горло. Я вздрагиваю и напрягаюсь, даже спотыкаюсь, но он хватает меня за бедра и резко приподнимает, бросая меня на раковину.

Когда он оказывается у меня между ног, я считаю это грубым сексом. В смысле, подумываю дать ему пощечину своей суперроборукой. Не так уж и грубо, по-моему.

Роман сверлит меня жестким взглядом, а его челюсть сжимается, пока он смотрит на меня. В конце концов, я схватила его за плечо и прижалась губами к его губам, удивив его настолько, что он разомкнул губы, чтобы выдохнуть от шока, а я просунула язык в образовавшееся отверстие.

Сначала это было похоже на поцелуй статуи, но потом его кулаки в районе моих бедер разжались, и вот его руки уже притягивают меня, буквально вжимая в свое тело с ответным поцелуем, который одновременно суровый, яростный и жестокий.

Это лучший поцелуй в моей жизни.

Я издаю стон прямо в его рот, а моя юбка задирается выше на талии. Как только все становится слишком хорошо, он отрывает свои губы от моих, а затем одаряет меня таким взглядом, будто я виновата в том, что ему пришлось отлепиться от меня. Качая головой, он выходит из ванной и хлопает дверью.

Капризничаешь?

— Похоже, тебе нужно преодолеть всю эту психологическую чушь пубертатного периода, Роман, — сладко кричу я, но как будто в глухую стену.

Может быть, я слишком много веселилась, потому что, хоть убей, не помню подробностей той ночи. Я, правда, думаю, что должна была запомнить, если бы такой парень, как Роман, приставал ко мне…

— Я это пережил, — наконец говорит он, причем несколько удивленным, чем сердитым голосом, когда просовывает голову в щель в двери и ухмыляется мне. А-а-а-а, так это припадок. Теперь я понимаю, почему люди так об этом сетуют. — Просто думаю, что мне нужно, чтобы ты заслужила это, — подмигивает он и снова закрывает дверь, а я пялюсь на нее в недоумении. Это игра такая? Он что, серьезно? Я действительно чувствую, как накатывают волны возбуждения, и улыбаюсь как идиотка?

Я очень надеюсь, что у Лидии и Хенли ночь будет получше моей в данный момент.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Хенли

Эта ночь полный отстой. Пытаюсь веселиться, танцую с Лидией и несколькими случайными парнями, но мое сердце не здесь. Я чувствую его взгляд на себе и, посмотрев украдкой, убеждаюсь, что права. Он взглядом раздевает меня, нежно прикасаясь и мысленно снимая с меня каждый клочок моего наряда — по крайней мере, именно так это и выглядит.

Игнорировать. Игнорировать. Игнорировать.

Каша уже назвала эту ночь эпичной, но Лидия пока держится, коротая время за танцами то с одним, то с другим. Это не ускользнуло от внимания Андерсона, и я уверена, что она просто играет, стараясь как можно дольше продлить это хмурое выражение на его лице.

Мужчины. Даже когда не хотят нас, даже когда нас бросают, они не желают, чтобы кто-то другой занял их место.

Уже готова уйти, но не хочу оставлять Лидию или уводить ее отсюда, когда она получает свою долю мести. Я начинаю трезветь, так как выпила последнюю рюмку больше часа назад. После того, как Дэвис устроил мне засаду, решила, что пускать нюни сегодня — не самая лучшая идея. Мне не хочется чувствовать себя уязвимой, когда он бродит где-то поблизости, поскольку, кажется, готова растечься перед ним огромной лужей, пока пьяная Хенли тут за главную.

— Пойду подышу воздухом, — кричу я Лидии, которая кивает и улыбается, прежде чем вернуться к своему очередному кавалеру.

Через дорогу от клуба разбит небольшой парк, и беседка в самом его центре — отличное место, где можно спрятаться от шума на некоторое время. Скидываю туфли и подхватываю их, наслаждаясь ощущением прохлады влажной травы на моих измученных ножках. Две ночи танцев подряд. О чем только думала? Звук бегущей рядом воды возбуждает мое любопытство, и я прохожу мимо беседки в поисках источника.

Узкая тропинка, тускло освещенная лунным светом, ведет к небольшому ряду деревьев. Возможно, это не самое умное решение, но я отбрасываю прочь любые сомнения и следую за звуком воды, выходя к небольшому журчащему ручью. Здесь красиво, небольшая поляна скрыта от посторонних глаз деревьями и кустарником. Со вздохом сажусь на берегу, болтая ногами в прохладной воде.

Приближающиеся шаги заставляют меня вскочить на ноги. О чем, черт возьми, я думала, решив припереться сюда в одиночку? Это, наверное, насильник или серийный убийца. Хватаю одну из своих туфель, готовая в любую секунду использовать каблук в качестве импровизированного оружия, когда гортанный смешок разлетается в воздухе. Это Дэвис. Проклятье. Скажите, где серийный убийца-насильник, когда он вам так нужен?

— Что ты собралась с этим делать? — спрашивает он, ухмыляясь.

— Раскроить серийному убийце череп, конечно.

— Прости, что разочаровал тебя.

— Мне надо пойти проверить, как там Лидия, — бормочу я, обходя его.

Он сжимает мою руку.

— Эй, прекрати от меня бегать.

— Я не бегаю от тебя!

— Ты улизнула прошлой ночью, пока я был в ванной.

— Мы закончили, — отвечаю, пожимая плечами. Я не собиралась слушать, как он начнет оправдываться, чтобы избавиться от меня, и спасла нас от необходимости объясняться после секса и неловкости, так почему он жалуется?

— Мы даже близко еще не начинали, дорогая, — рычит он.

Да. Этот парень действительно прорычал. Прежде чем успеваю сказать еще хоть слово, его сильные руки сгребают меня, и мои ноги обхватывают его за талию. Предательские ноги. Они не должны были этого делать. Моя спина упирается в дерево, кора царапает кожу, но тело попросту игнорирует это. Ничто сейчас не важно, лишь его губы, сминающие мои, и его руки, блуждающие по моему телу.

— На этот раз я хочу, чтобы ты была подо мной, — говорит он, поворачиваясь и кладя меня на мягкую траву. Он снял с меня трусики в рекордно короткие сроки. И собираюсь позволить ему отыметь меня прямо здесь, где любой может нас застукать. Должно быть, я сошла с ума. Вот что он делает со мной, так он всегда действовал на меня, и не знаю, любить мне это или ненавидеть.

Никогда не видела, чтобы мужчина так быстро надевал презерватив. Мои руки сжимают его задницу, когда он резким толчком входит в меня, мои пальцы впиваются в его плоть, заставляя его ускорять и ужесточать темп.

— Мы еще не закончили, Хенли, — говорит он. — Ты понимаешь?

Очевидно, невнятный звук, который я издаю, не то, что он хочет услышать.

— Понимаешь? — настаивает он, останавливаясь, пока я не начинаю стонать. Прямо сейчас бы сказала ему что угодно, лишь бы он не останавливался. На этот раз нет того медленного наращивания темпа. Меня поражает сотрясающий кости оргазм, который проносится по моему телу в течение следующих нескольких минут. Если рядом кто-то был, они точно пустили бы слух об этом, потому что сдерживать себя я вряд ли смогла бы, даже если от этого зависела моя жизнь.

Через несколько секунд Дэвис издает громкий, протяжный стон. Все его тело напрягается, затем расслабляется на мне, и мы лежим несколько мгновений, буквально задыхаясь на прохладном воздухе. Ночь внезапно кажется такой тихой и спокойной.

— Боже, как я люблю, когда ты кричишь для меня, — бормочет он.

Просачивается непрошенное сожаление. Не могу поверить, что снова это сделала. Независимо от того, насколько полна решимости избегать его, все, что ему нужно сделать — застать меня одну, и я стану вести себя как настоящая шлюха. Пусть маленький дьяволенок на моем плече скажет мне, что могу попользоваться им еще неделю. Просто веселиться и получать оргазмы до конца свадебной недели, а затем забыть, что такое вообще было. Но ангелочек, который спорит о принципах целомудрия и воздержания молчит; а иначе я бы грохнула его уже давно. Только отголосок боли из прошлого напоминает мне, как он вырвал юное сердце и растоптал его.

— Пусти меня, — приказываю я, и он скатывается с меня. Сидя на земле, наблюдает, как я пытаюсь расправить складки на своем смятом платье и привести в порядок прическу. Самодовольная улыбка появляется на его лице, пока Дэвис наслаждается моей попыткой стереть доказательства того, что я валялась в траве, как похотливая сучка. Нет никакого способа скрыть следы наших утех, поскольку чувствую, как влажное платье трется о мою задницу. Мне нужно забрать Лидию и убраться отсюда.

Конечно, она не отвечает на звонки. Наверное, она забыла свой телефон в сумочке, а если и нет, музыка слишком громкая, чтобы что-то расслышать. Дэвис подходит ко мне, все еще с улыбкой, которую я хотела бы прямо сейчас стереть с его лица.

— Ты опять собираешься сбежать? Я бы хотел провести с тобой немного времени, Хен. В одежде.

— Ага, прибереги это дерьмо для женщины, которая тебя не знает. Мне нужно узнать, как там Лидия.

— Ты не можешь бегать от меня вечно, — кричит он, когда я мчусь вниз по тропе и бегу, сломя голову, через улицу в клуб.

Уже поздно, и толпа немного поредела. Нетрудно заметить Лидию, неспешно потягивающую напиток за столиком. Она хихикает, когда я подхожу.

— Похоже, тебе сейчас веселее, чем мне.

— Это так очевидно?

— Тебя выдал листик, застрявший в копне твоих волос. И у тебя грязь на ноге сзади. — Проклятье. Чертов Дэвис. Она протягивает руку и вырывает лист из моих волос. — Давай выбираться отсюда.

Мы выходим через дверь, когда Андерсон и его невеста встают на нашем пути. Лидия взяла себя в руки, приподняв подбородок и натянуто улыбнувшись.

Андерсон одаряет ее дерьмовой ухмылкой.

— Привет, Лидия, Хенли. Простите, что не имел удовольствия познакомить вас со своей невестой. Джейн, это Лидия и ее подруга — Хенли. Лидия — давняя подруга нашей семьи.

Лидия сжимает челюсти. Давняя подруга семьи, как будто она какая-то нафталиновая старая тетка, которую они пригласили из жалости, а не бывшая, которой он изменил. Мне пришло в голову, что Джейн может не знать про отношения Андерсона и Лидии, когда они впервые встретились. Может, она не виновата в том, что попалась на его удочку так же, как и Лидия. Моя попытка посочувствовать ей длится не долго.

Ее улыбка искусственная, когда она протягивает руку, чтобы пожать руку каждой из нас.

— Приятно познакомиться. Я так рада, что вы смогли приехать. Андерсон сказал, что хочет какого-то разнообразия на нашей свадьбе. И ему это удалось.

Разнообразия? Мы вчетвером принадлежим к одному классу, так что я понятия не имею, о чем она говорит.

— Разнообразие?

— Да, он не хотел, чтобы на свадьбе были приглашенные только из высшего класса, если вы понимаете, о чем я. — Если она и дальше будет продолжать задирать нос, то точно опрокинется назад.

Стерва. Знаю таких, как она. Родилась с серебряной ложкой в заднице. Наверное, ни дня в своей жизни не работала. Идеальный макияж и маникюр, дорогое платье, облегающее ее тело, как у анорексички. Мне приходилось иметь дело с такими богатенькими сучками в школе и уж точно не потерплю никакого дерьма от вот этой.

Я отвечаю ей с сильным южным акцентом.

— Что ж, очень мило с вашей стороны пригласить столько сброда разом. — Я сгибаю ногу, чтобы смахнуть горсть грязи с икры. — То, что мы неотесанные крестьяне, не значит, что нам не по нраву хорошая вечеринка. — Прежде чем она успевает среагировать, я обнимаю ее и размазываю грязь по спине ее белого платья.

Андерсон видит это, но не понимает, что я сделала.

— А теперь извините нас, нам нужно найти уборную. Боюсь, я съела слишком много, так что сейчас самое время опорожнить кишечник.

Хватаю Лидию за руку и ухожу, оставив Андерсона стоять с отвисшей на пол челюстью. Знаю, что он пытался сделать, точнее они оба пытались втоптать Лидию в грязь. Андерсон хочет, чтобы она думала, что он справился лучше, нашел кого-то выше нее по статусу, как будто это его бросили. Я так зла, что прямо сейчас могу вернуться и надрать им задницы.

— Спасибо, — вздыхает Лидия, когда мы ждем такси у входа. — Я просто не могла придумать, что сказать. Она такая…

— Неинтересная?

— Красивая, — говорит она, вытирая глаза.

Вы когда-нибудь хотели вытрясти все дерьмо из одного из своих друзей, чтобы заставить его понять, почему это сделали? У меня возникает искушение сделать это прямо сейчас. Взамен хватаю ее за руки и смотрю в глаза.

— Нет, ты красивая, и тебе не нужна тонна косметики или платья за тысячу долларов, за которыми она прячется. Можно посыпать говно сахаром, но от этого оно не станет пироженкой. Ты гораздо лучше ее в очень многих аспектах.

Лидия дает волю слезам и обнимает меня.

— Спасибо тебе. Ненавижу его. Он всегда получает то, что хочет.

Подъезжает наше такси, и мы устраиваемся на заднем сидении.

— На этот раз, я думаю, он получит по заслугам. — Мне приходит в голову идея, и я ухмыляюсь Лидии. — И, возможно, мы сможем этому поспособствовать. Давай поговорим с Кашей. Уверена, она будет рада стать причиной неприятностей. Эта девушка — королева шалостей и саботажа.

* * *

Тьфу! Почему ему обязательно нужно быть здесь? Это был такой прекрасный день. Здесь светло и солнечно. И легкий бриз. Теплая вода плещется у моих ног, пока я брожу по волнам. Просто буду игнорировать его. Ведь пляж заполнен гостями со свадьбы, наряду с несколькими другими приезжими из близлежащих отелей. Если не привлеку к себе внимания, он, вероятно, даже не заметит меня.

Сажусь на песок, позволяя волнам намочить меня до талии. Глаза закрыты, голова запрокинута назад, нежусь в лучах и наслаждаюсь покоем. Пока на меня не падает тень. Я понимаю, кто это, даже не открывая глаз.

— Больше не до кого домогаться? — стону я.

— Ни с кем так не весело, как с тобой. — Его кривая ухмылка сводит меня с ума. — Некоторые гости направляются к зиплайнам. Не хочешь присоединиться? — Он жестом указывает вниз в сторону пляжа, где две линии спускаются в воду.

— Нет, спасибо.

— Страшно?

— О, не смей брать меня на понт, а то мне придется сделать это.

Каша зовет меня по имени, и когда я оглядываюсь назад, она указывает на башню с зиплайном, подпрыгивая, и машет мне рукой. Проклятье. Со вздохом поднимаюсь на ноги.

— Хорошо, пойдем. — Дело не в том, что у меня есть какие-то проблемы с зиплайном, я просто не хочу лишний раз проводить время с Дэвисом. Не доверяю себе.

Достаточно того, что у мамы Каши запланировано два дня мероприятий, которые она окрестила свадебной Олимпиадой. Первое мероприятие запланировано на сегодняшний вечер, и сомневаюсь, что смогу его избежать.

Каша, Лидия и я встаем в очередь и поднимаемся по бесконечному количеству ступенек на вершину башни. Дэвис идет за нами всю дорогу. Можно ехать по два человека, по одному на каждом зиплайне. Каша и Лидия идут вместе, и, конечно, я остаюсь в паре с Дэвисом.

— Наперегонки, — говорит он с усмешкой, когда мы пристегиваемся.

Я не могу сопротивляться.

— Приготовься к тому, что твою задницу надерет девчонка.

Две женщины, которые пристегивают нас смеются, а ему улыбаются, сигнализируя: «Давай, сделай это».

— На счет три, — говорит одна из женщин, и нас одновременно отталкивают.

Я двигаюсь не так быстро, как думала сначала, и это совсем не страшно. Это дает мне время, чтобы насладиться великолепным видом. Широкая гладь океана с различными оттенками синего, извилистая береговая линия, заполненная купающимися и загорающими людьми. Солнце на моем лице в сочетании с ветром в моих волосах дарит ошеломляющее чувство, и я забываю, что мы мчимся, пока Дэвис не кричит, падая в воду.

Парень помогает ему выбраться из упряжки, в то время как я врезаюсь в воду в нескольких футах от него. Другой помощник приближается, чтобы помочь мне выбраться, в то время как Дэвис бредет ко мне по волнам и улыбается. Внезапное сильное покалывание пробегает по верхней части бедер и нижней части ягодиц. Не раздумывая, я засовываю руку в плавки, и моя рука буквально горит от боли.

Заметив гримасу на моем лице, и, вероятно, то, как я мечусь, как если бы меня били током, Дэвис подплывает ко мне.

— Что случилось?

Вот дерьмо. Он последний человек, которого я хочу видеть, но боль лишь усиливается.

— Я не знаю. Очень больно. Кажется, что-то не то с моим костюмом. — Когда я поднимаю руку над поверхностью воды, на моей ладони лежит тонкий слой слизи.

Дэвис ругается и засовывает мою руку под воду, потирая ладонью о мою. Боль чуть утихает, но это не самая большая проблема для меня. У меня задница горит.

— Снимай штаны, — приказывает Дэвис, и я в ужасе смотрю на него. — Это медуза, Хенли. Будет только хуже. Мы должны позаботиться об этом.

Каша должно быть заметила, что что-то не так, так как она начинает поворачивать обратно.

— Полотенце! — кричит ей Дэвис. — Принесите полотенце! — он хватает меня за руку, когда я снова прикасаюсь к заднице. — Не надо, боль только усилится. — Он тащит меня туда, где мы можем коснуться дна океана ногами, подальше от обслуживающего персонала и гонщиков на зиплайнах, и сдергивает с меня белье. — Снимай их.

Не видя другого выхода, я повинуюсь. Хуже уже быть не может. Он стоит позади меня и потирает руками мои бедра и попу, омывая их морской водой. Ладно, может стать еще хуже. Я просто хочу окунуться под воду и остаться там.

— Медузы оставляют после себя жалящие клетки. Мы должны смыть их остатки с тебя. Прости, милая. Я знаю, что это больно.

Каша выходит с полотенцем, и Дэвис погружает его в воду, обернув вокруг моей талии. — Я могу идти! — настаиваю, когда он подхватывает меня на руки. Вероятно, это было бы более убедительно, если бы слезы не начали стекать по моему лицу.

— Я держу тебя. Он поворачивается к Каше. — Ей нужно немного уксуса и пищевой соды. Можешь посмотреть, есть ли в аптечке что-то?

— Конечно!

— И крем с гидрокортизоном! — говорит он вдогонку, когда Каша бежит за всем необходимым.

Дэвис несет меня в сторону дома. У меня нет сил спорить. Боль ужасная и непрекращающаяся. Меня поражает, как мне повезло, что оно не продвинулось дальше в моем костюме. Медузы жалят влагалище? На данный момент я не могу представить себе ничего, что может быть хуже.

Конечно, это было до того, как Дэвис положил меня на кровать лицом вниз и начал потирать краем своих водительских прав по моим голым ягодицам.

— Что ты делаешь? — вырываюсь я из его рук.

— Медуза хорошенько приложилась к твоему заду. Этот способ помогает удалить жалящие клетки. Когда Каша придет, мы промоем его уксусом с содой. Это деактивирует оставшиеся клетки жала, которые мы не можем вытащить. Твоя задница будет гореть и чесаться день или два.

Да, это совсем не унизительно.

Дэвис набрасывает простыню мне на задницу, когда в дверь стучат. Я рада, что это всего лишь Каша. Мне не по нраву, что меня увидят в таком виде. Я уже точно стану посмешищем на свадьбе — девушкой, которую ужалила за задницу чертова медуза.

Каша сидит рядом со мной на кровати, а Дэвис снимает простыню и поливает мой зад уксусом.

— Тебе больно? — спрашивает она.

— Становится лучше. — Я смотрю на нее и закатываю глаза при виде того, как она пытается подавить смех. — Продолжай, детка. Не держи в себе. Все равно буду посмешищем на свадьбе. То, что ты упала лицом в грязь ничто по сравнению с этим.

Хихикая, она качает головой.

— Да ладно, Хенли, ты же знаешь, что я выкину что-нибудь до того, как закончится эта неделя. — Дэвис заканчивает покрывать мою задницу и бедра уксусом и пищевой содой и направляется в ванную.

— Мой типа бывший — который все еще слишком чертовски хорош собой — просто поцарапал мою задницу и покрыл ее какой-то густой смазкой. Думаю, я выиграю этот раунд самых неловких свадебных моментов.

— Оставайся на месте и дай мази немного впитаться, — говорит Дэвис, возвращаясь с тюбиком крема. Он бросает тюбик на кровать и начинает промывать мою жалящую руку уксусом, затем покрывает ее кремом с гидрокортизоном. И тут я замечаю, что его руки красные и опухшие.

— Твои руки, — указываю я.

— Я о них позабочусь. — Он покрывает их пастой. Я была так подавлена, что даже не подумала о том, что он сделал, когда снял с меня костюм и начал тереть мое тело. Он делал это голыми руками, зная, что они могут пострадать.

— Можешь принести мне чистую одежду? Мои черные шорты для бега на чемодане, — спрашиваю я Кашу. Это моя самая свободная одежда. Что-то мне подсказывает, что трусики не нужны.

— Конечно. — Она переводит взгляд с меня на Дэвиса и улыбается перед уходом.

Дэвис осторожно кладет простыню на мое тело и усаживается в кресло рядом с кроватью.

— Спасибо, — бормочу я.

— Не стоит благодарности.

Я кладу голову на подушку и смотрю на него.

— Я серьезно. Твои руки все обожжены, потому что ты помог мне.

— Оно того стоило. У тебя все еще классная задница. Теперь она немного больше, но… — он пожимает плечами, ухмыляясь.

— А ты все равно свинья. Если расскажешь об этом кому-нибудь из своих приятелей на мальчишнике, я расскажу всем о том, как наша собака укусила тебя за яйца, и ты плакал, пока мама не забрала тебя.

— Мне тогда было восемь!

— Про это я упоминать не буду.

Смеясь, он убирает прядь волос с моих глаз.

— Я скучал по тебе.

— Не могу сказать того же обо мне, — ворчу я.

— Знаю. Мне было двадцать лет, Хен. Я не должен был оставлять тебя, но мне пришлось уйти. Знал, что ты была слишком молода. Твои родители и брат убили бы меня.

Больше не хочу об этом говорить. Я знаю, почему он ушел. Нет хорошего способа сказать: «Я понял, что у меня может быть лучше, чем тощая ботанка», поэтому он придумывает оправдания. Не имею права злиться только потому, что он не любил меня, верно? Хотя, бежать на следующий день после того, как я лишилась девственности, было хреновой идеей.

— Давай просто оставим прошлое в прошлом. Еще несколько дней, и мы, вероятно, не увидимся следующие лет восемь. — Улыбается, как будто ему лучше знать, но его ответ обрывается на полуслове, когда Каша возвращается с моей одеждой.

После того, как я смываю всю пасту и покрываю свою задницу кремом с гидрокортизоном, чувствую себя лучше. Сейчас это скорее раздражает, чем причиняет боль. Мне неприятно смотреть, как Дэвис делает то же самое со своими руками. Они действительно опухли.

Повинуясь внезапному порыву, я обнимаю его, и целую в щеку.

— Еще раз спасибо. — Я смотрю на его руку. — И, если тебе понадобится помощь, просто позвони мне.

Озорная усмешка озаряет его лицо.

— Ну, раз уж ты предложила, я люблю дрочить каждую ночь, а так как не могу…

Каша громко смеется, а я качаю головой.

— Все-таки та еще свинья.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Каша

Переодевшись в бикини, я натягиваю рубашку и мои самые потрясающие трусики… которые никто не увидит, черт возьми.

Они говорят: «Опасная зона» прямо на заднице, и я позволяю немного подбодрить себя в зеркале. Моя самая любимая часть отвратительного образа жизни моей матери? Свадебная Олимпиада.

Вот именно! Мне действительно нравится эта часть.

Я натягиваю пару носков «Duck You» и включаю музыку, Хенли лежит на кровати — на животе, так как ее задница еще не полностью вернулась в строй. Хорошо, что она не любит анал.

Она закатывает глаза, когда я скольжу по полу и начинаю напевать «Danger Zone», а из одежды на мне в этот момент только трусики и футболка. И носки, разумеется.

Я даже поворачиваюсь и указываю на свою задницу, от чего Хенли одаряет меня ироничным фырканьем.

Входит Лидия, с усмешкой наблюдая, как я пою текст песни слово в слово, покачиваясь в такт музыке.

Продолжаю петь, еще и пританцовывая, как сумасшедшая. Возможно, в воздухе можно даже ощутить флюиды гитарного ритма.

Кто-то стучит в нашу дверь, и я визжу, падая рядом с кроватью, прежде чем дверь откроется.

— Игра начнется через десять минут! — восклицает Андерсон, протискиваясь в комнату.

— Ах ты, сукин сын! Нельзя вот так запросто вваливаться к девушке в комнату без приглашения! — ору я.

— Теперь уже поздно трындеть об этом!

Козел.

Игра началась прямо сейчас.

— Мне не следовало приезжать, — тихо говорит Лидия, когда он уходит, прикрывая за собой дверь.

К сожалению, я с ней согласна, но не указываю ей на это прямо сейчас. Лучшие друзья не читают друг другу нотации из серии «я же говорила».

— Все будет хорошо, — говорю ей, все еще не зная, какой ущерб хочу нанести его свадьбе. Я знаю, что говорила, что мы все испортим, но… Черт. У меня снесло крышу, а еще, откуда ни возьмись, вылезла чертова совесть.

Она прочищает горло и встает.

— Думаю, что отсижусь где-нибудь до конца «Олимпийских игр». Может быть, почитаю книгу или займусь еще чем-нибудь.

Я разеваю рот, потому что «Олимпийские игры» — лучшая часть свадьбы, но тут же закрываю его. Очевидно, ей нужно время. На ее месте меня бы здесь не было, но мы с Лидией — два абсолютно разных человека. Ей это нужно. Даже если я не знаю почему.

Неважно. Я бы пошла на свадьбу парня, который разбил мое сердце на кусочки, чтобы обязательно принять участие в свадебной Олимпиаде. Это стоило бы того. Особенно полоса препятствий, которая стоит первым номером.

Натянув спортивные шорты и засунув в карман слабительное, засовываю ноги в кроссовки и ухожу, а Хенли ковыляет за мной. Когда мы выходим на улицу, Хенли морщится от боли.

— Нужна подушка или что-то, на чем можно посидеть?

Она снова морщится, но кивает.

— Сейчас принесу. Стой, где стоишь.

Я снова бегу трусцой, но до того, как нахожу подушку, слышу приглушенные голоса и хихиканье. Поскольку страдаю любопытством от природы, наклоняюсь и слушаю, как говорит моя мать.

— Не могу сказать, что понимаю ее, — тяжело вздыхая, говорит мама, — но, по крайней мере, она взяла с собой мою дочь. Лидия всегда была серой мышкой, но обычно она более благоразумна, чем сейчас. Конечно, она должна увидеть, как невероятно неудобно выводить людей из себя.

От этих слов у меня мурашки по спине пробегают. Она действительно настроена против Лидии прямо сейчас? После всего этого?

— Меня никогда не увидят на свадьбе бывшего, — замечает кто-то, насмешливо фыркая.

— У меня больше самоуважения. Я имею в виду, это жалко.

Джейн — моя невестка — своеобразная изюминка на развеселой вечеринке Лидии.

— Но я рада, что она здесь. Ты понятия не имеешь, как тяжело мне было заставить Андерсона понять, что он заслуживает лучшего. Она бы носила это кольцо и дальше, если бы я не вмешалась. Представь себе, как бы несчастен был рядом с ней мой Энди.

Жар обжигает мою шею, и я в буквальном смысле прикусываю язык. И мне точно понадобится робоязык, если я прямо сейчас не разожму зубы.

Лидия приехала сюда под предлогом, что моя семья все еще близка с ней. В конце концов, мы ведь выросли вместе. До развода наши матери были похожи. А затем она и вовсе перестала быть собой. Но Лидия была рядом, когда я отказывалась иметь с ней что-то общее; она постоянно пыталась примирить меня с матерью. Лидия — единственная веская причина, по которой я вообще ходила к матери после развода родителей.

Лидия помогла мне пройти через весь тот ад, который мне пришлось пройти, прежде чем принять тот факт, что я потеряла руку. Она была первым человеком, который посмотрел на меня без жалости и сказал мне поднять задницу и вылезти из поезда с конечной остановкой «вечная жалость к себе». Она всегда была рядом. Тем не менее, вот что получила в замен.

К черту свадьбу. К черту мою совесть. К черту мою мамашу. К черту невесту. И к черту моего сводного брата.

Мне как будто снова четырнадцать. И я не буду делать что-то настолько бессмысленное, чтобы подливать масла в огонь. Оглядываясь назад, признаю, что это слабость. Андерсон устраивал мне адские розыгрыши на протяжении многих лет. Я могу отплатить ему той же монетой за Лидию.

Сейчас мне всего то и нужно, что выиграть несколько игр. Да… я могу поучаствовать во всех них.

Только выйдя на улицу, я поняла, что забыла подушку. Но, похоже, Хенли уже нашла одну, потому что Дэвис как раз уходит.

Улыбаясь, направляюсь к Андерсону, который бросает мне красную майку.

— Ты в моей команде, сестренка, — заявляет он, словно он не пустоголовый проныра.

Я бросаю майку ему обратно, как только Роман проходит мимо в синей майке, ухмыляясь мне, прежде чем перевести взгляд на свою сестру и направиться к ней. Она в красной майке.

— Вообще-то, я предпочитаю синий. Извини, братан.

Я хватаю синюю майку из кучи, когда он смотрит на меня, и натягиваю ее, прежде чем завязать ее на боку, чтобы она не свисала над верхней частью моих шорт. Я завязываю ее одной рукой по привычке, и моя роборука дергается, чтобы напомнить мне, что она отлично работает.

Андерсон свирепо смотрит, потому что знает, как я крута на полосе препятствий, поэтому он явно хочет, чтобы я была в его команде.

— О, мы добавили новое препятствие, — говорит он, насмешливо улыбаясь. — «В честь вашего незабываемого прибытия на мою свадьбу».

Это уже даже не смущает. Когда ты неповоротлива, то стараешься растрясти свой зад куда быстрее обычного человека.

— Я уверена, что смогу обойти тебя с одной рукой, связанной за моей спиной… О, подожди-ка! Вот именно! Я не раз била тебя одной рукой! А теперь, когда у меня две руки, тебе хана.

Он закатывает глаза, глядя в сторону, указываю пальцами своей роборуки на его ужасных дружков. Они отводят глаза, как будто не верят, что я шучу. Имею в виду, что у меня хватает смелости шутить о своей потерянной руке, вместо того, чтобы оплакивать ее потерю спустя годы.

Вообще, меня, как правило, окружают пять типов людей.

Тип Первый: Люди, притворяющиеся, что не замечают мою руку, потому что это неполиткорректно.

Тип Второй: Люди, которые беззастенчиво пялятся на мою руку. Иногда единственное, что они делают — это пялятся. Иногда они задают пояснительные, очень личные или весьма неуместные вопросы.

Я никогда не забуду, как какой-то парень, который по возрасту годился бы мне в отцы, спросил меня, пыталась ли я мастурбировать своим протезом, учитывая, что у меня не было чувствительности в этой руке. Казалось, он думал, что этот процесс будет похож на то, как это делал бы кто-то другой в качестве прелюдии. Фу.

А другой парень спросил меня, нужно ли мне все время носить протез. Когда я сказала ему, что обычно снимаю его дома, он зачем-то поинтересовался, может ли он облизать мой «бугорок» — его слова, не мои. Это было на свидании. Очевидно, что о втором свидании с этим фетишистом не было и речи.

В любом случае, вернемся к тому, о чем я говорила…

Третий Тип: Людям, которым на самом деле наплевать, есть у меня рука или нет.

Тип Четвертый: Люди, которые принимают тот факт, что руки нет, но не могут не обратить на ее отсутствие внимания. Эти люди, как правило, в массе своей любопытны, но не в том оскорбительном или жутком смысле. Это мой самый любимый тип.

Тип Пятый: Люди, которые думают, что отсутствие конечностей заразно. Серьезно. Они полагают, что могут столкнуться с ампутацией, если столкнутся со мной или я нечаянно их задену.

Спортивная бутылка Андерсона лежит на земле, и я хватаю ее, не привлекая внимания, пока он о чем-то беседует с группой своих друзей.

Отвинтив крышку, я впрыскиваю жидкое слабительное в бутылку, накручиваю крышку и возвращаю бутылку туда, откуда взяла. Затем, конечно, делаю вид, что делаю растяжку, и он поворачивается, когда я наклоняюсь.

Да, я одурачила его. И как только мы начинаем движение, он все еще не в курсе.

Когда мы обходим дом со стороны огромного заднего двора, понимаю, о чем говорил Андерсон — мое испытание напрямую связано с грязью, а также с новой полосой препятствий.

Я… не могу поверить, что моя мать позволила им сделать гигантские грязевые ямы прямо здесь. Но, конечно же, у нас здесь две траншеи около пяти футов в ширину и несколько дюймов в глубину. И при этом в них грязи по уши.

Веревочные квадраты прямо над этими траншеями, то есть ожидается, что мы проползем через эту чертову конструкцию. Вот что, действительно, выведет Сьюзи из себя: куча грязных людей, слоняющихся по дому.

— Слушайте правила! — Хит — мой отчим — громогласно провозглашает через весь двор, приподнимая свой бокал шампанского в воздух. — Каждый парень должен встать в пару с девушкой из своей команды. Команды из мужчин и женщин в составе должны быть разделены поровну. Любое пропущенное препятствие ведет к дисквалификации. Все препятствия должны быть завершены с вашим партнером, прежде чем вы сможете перейти к новому препятствию, или вы будете дисквалифицированы. Пересечение финиша без партнера также приводит к дисквалификации.

Он болтает о правилах, а я оглядываюсь вокруг, чтобы обнаружить хотя бы одну синюю майку без пары. Стараясь не улыбаться, я подкрадываюсь к Роману, когда Хит заканчивает орать свои правила, и парень смотрит на меня, вопросительно приподняв бровь.

— Хорошо! Начинаем на счет пять! — Хит заявляет, что на этом его речь закончена.

— Похоже, только у нас с тобой нет пары, — говорю я Роману, пока тот продолжает пялиться на меня. Он и вправду чертовски высокий.

Черт бы побрал эту его идиотскую ухмылку. Она добавляет еще одно очко в пользу его сексуальности.

— Ты типа так флиртуешь, что ли? Потому что выходит у тебя отстойно, — категорически заявляет он.

Мило улыбаясь, подхожу ближе, вторгаясь в его личное пространство, вытягивая шею, чтобы удерживать зрительный контакт.

— Парень должен ухаживать за девушкой. Если ты не в курсе.

Он издает смешок, качая головой.

— Парень как-то попытался, но девушка назвала его высокомерным придурком. После этого она еще и наговорила ему гадостей.

— Девушка уже извинилась за свое очень молодое, очень нетрезвое «я». Парень должен отпустить это, учитывая, что они оба уже взрослые.

Его рот искривляется, и он делает шаг назад, прежде чем вытянуть руки над головой. Мои глаза опускаются, когда подол его рубашки поднимается достаточно высоко, чтобы я могла разглядеть его заманчивый треугольник. Возможно, мой взгляд задерживается на передней части его свободных шорт слишком долго, потому что он прочищает горло.

— Мои глаза здесь, — растягивая слова, забавляется он, когда мои глаза снова поднимаются. — Похоже, тебе трудно это запомнить.

Он подмигивает мне, обходя вокруг меня, а я чувствую себя полной идиоткой, когда следую за ним. Особенно когда мой взгляд непроизвольно опускается на его задницу. Даже в этих шортах у него отличная задница, и я прекрасно знаю, как выглядит его тело.

Что невероятно отвлекает от поставленной задачи. Атмосфера накаляется. Становится очень, очень жарко.

Обмахиваясь, я занимаю свое место рядом с ним на синей стороне стартовой линии полосы препятствий. Есть две полосы препятствий, которые позволяют разделить нас на команды и предотвратить саботаж, как ни странно.

Мои длинные темные волосы стянуты в тугой узел на голове, а мой спортивный бюстгальтер обтягивает и без того мои огромные буфера, когда я пытаюсь сделать растяжку еще раз. Моя оранжевая майка выглядывает из-под сетчатой джерси синего цвета.

— Думаешь, ты сможешь угнаться за мной? — спрашивает Роман, когда мама направляется прямо к нам.

Она улыбается, когда видит меня, но я отвожу глаза. Эта женщина просто нанесла моей подруге удар в спину за ту, которая не только украла у нее Андерсона, но и распускает язык о Лидии, которую обидели.

Высокомерные выскочки.

— Игнорируешь меня? — спрашивает Роман, когда я поднимаю взгляд от земли.

Его улыбка дрогнула, когда он увидел мое лицо, но я заставила себя улыбнуться.

— Хант, ты весь день будешь пялиться на мою задницу в спандексе. Не волнуйся. Я, пожалуй, дождусь тебя, когда ты будешь слишком далеко позади. Но только потому, что я не хочу, чтобы меня дисквалифицировали.

Его хриплый смешок вызывает у меня покалывание во всем теле, как будто я снова в пубертатном периоде, но я выдавливаю из себя улыбку и оглядываюсь назад на полосу препятствий. Первое испытание — прыжок на батуте, и Хит сейчас как раз объясняет, как это сделать, помимо других препятствий.

Вы прыгаете на батут, а затем пролетаете над пластмассовыми тазиками, наполненными вязкой жидкостью, приземляясь на циновку где-то на другой стороне. Если вы ненароком угодили в вязкую жижу, вам придется проходить испытание снова, и снова, до тех пор, пока вы перестанете попадать в вязкую жижу. Не слишком сложно понять, но это гораздо более широкий прыжок, чем обычно.

— Каша! — Мама широко улыбается, когда я оборачиваюсь и вижу, что она почти рядом со мной. — Никак не могу тебя поймать. На каждом углу все твердят, что ты только отошла. Наконец, я тебя отыскала.

Испытываю желание ударить ее, но моего воспитания хватает, чтобы не делать этого. И к тому же мой отец разозлился бы на меня, если бы я такое вытворила.

Чертова совесть.

— Может быть, тебе стоит найти Лидию, потому что именно из-за нее я решила сюда приехать, и поблагодарить ее, — говорю я, глядя на нее.

Ее улыбка сползает с лица, и она откашливается, глядя через мое плечо на Романа. Вот так просто, ее сладкая улыбка снова на месте, и она снова контролирует ситуацию.

— Роман, дорогой, я так рада, что ты пришел. Мне не удалось перекинуться с тобой и парой слов на этой неделе. Андерсон сказал, что вы закрыли, наконец, сделку Харбина, которую обсуждали с нами на прошлой неделе. Вы двое — отличная команда.

Тьфу. Так Роман плотно общается с моей семьей?

Разве только не его убийственное обаяние тому виной? Да, теперь его больше нет. Ну, по большей части. До тех пор, пока я не посмотрю на него. Ты так же хорош, как и люди, которые тебя окружают, и Андерсон — не лучшая компания.

Как и моя поверхностная мать.

— Да, с ней не возникло никаких проблем, — отвечает Роман, и они начинают взахлеб говорить обо всем том деловом дерьме, к которому я не имею ни малейшего отношения, поэтому мне остается только отвернуться.

Роман только что потерял много очков в моих глазах, потому что моя мать, кажется, любит его. А значит, он при деньгах. Это также означает, что этот парень принадлежит к касте светских львов, которой она так одержима.

Не то чтобы я хотела с ним встречаться, но у меня были мысли о том, каково это будет дожить до конца недели. И из-за того поцелуя прошлой ночью я не думала ни о чем другом. Мои пальцы рассеянно обводят губы, и, возможно, пульсация начинается не в тех местах.

Даже воспоминание о нем, стоящем у меня между ног, отбивает сильный аккорд по всему телу, заставляя его чувствовать множество противоречивых желаний одновременно. И… немного схожу с ума. Я едва знаю этого парня.

— Ты выглядишь задумчивой, — раздается шепот Романа где-то над самым ухом, и как ни мучительно, он прижимается к моей спине.

Убираю пальцы с губ и тяжело сглатываю, но прежде чем что-либо еще могу сказать, раздается громкий свисток, и гонка стартует.

Мои глаза расширяются, чувствую себя полной задницей от того, что забыла, что, черт возьми, должна делать. Мне удается добежать до батута вслед за девушкой, которая только что прошла его. Мои ноги сильно ударяются о поверхность, и возникает непрошеная боль, когда я погружаюсь, чтобы почувствовать, как он запускает меня в воздух под идеальным углом.

Кто-то кричит, почти отвлекая меня, но я болезненно приземляюсь на бок рядом с каким-то парнем, который катится, вскакивая на ноги, и мчится с девушкой к следующему препятствию. Нелюбезное хрюканье слетает с моих губ, но я не против. Никто не может приземлиться с этой штуки изящно. Самое главное, никакой жижи для меня!

Я скатываюсь с циновки и поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Роман бросает вызов всем законам природы и гравитации в том числе, сначала согнув колени, едва выпрямившись во весь рост и подмигнув мне.

Думала, что у него больное колено!

Он только подмигивает и ухмыляется. Я начинаю думать, что мое маленькое язвительное «я» было право насчет высокомерного говнюка. Закатив глаза, оборачиваюсь и направляюсь к стене, когда слышу взрыв смеха, которым разражается жополиз позади меня.

— Нашел что-то забавное? — спрашиваю я, оглядываясь через плечо.

Он закрывает рот, а все его тело сотрясается от смеха, а в глазах мелькает юморной огонек, но он не собирается мне отвечать. Возвращаюсь к своей первоначальной задаче, мои глаза сканируют стену, по которой мы должны подняться, и я затягиваю жгут, который оборачивается вокруг обоих моих плеч, чтобы удерживать руку в гнезде. Пора проверить на прочность папину спортивную упряжку.

Как только я подхожу к стене и хватаюсь за веревку, снова слышу смех Романа.

Несколько свистков раздается вокруг меня, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть пару парней, смеющихся и хлопающих. Какого хрена?

Вот тогда-то я чувствую легкий ветерок там… где его быть не должно. Чертова чувствительность.

Нет. Невозможно. Не может быть, чтобы люди видели мое чертово нижнее белье три дня подряд.

Я бросаю веревку и тянусь назад здоровой рукой, ощущая правоту своей догадки — часть моих коротких, спортивных спандексных шорт заправлена прямо в задницу. И надо сказать, что это большая их часть, поскольку это спандекс, а спандекс сидит идеально только, если все швы целы.

— Там написано… «Военная зона»? — спрашивает Роман между попытками сдержать ржач. — Все, что я вижу, — это «НАЯ» и «ЗО».

Вот черт.

Серьезно?

— Вообще-то, «Опасная зона», засранец. — Как будто сей факт заставит его перестать ржать. На самом деле, могу поклясться, что он ржет еще сильнее.

Я не могу сейчас пойти переодеться. Ведь соревнование в самом разгаре.

Схватившись за веревку и не обращая внимания на смех, я начинаю подниматься по стене. Когда он начинает напевать где-то подо мной «Опасная зона», я закатываю глаза. Звучало круче, когда я напевала то же самое утром.

— Ты такой ребенок, — кричу я через плечо, все еще взбираясь и слыша звук моих шорт, разрывающихся с каждым дюймом, который я преодолеваю на стене.

Просто замечательно.

— И это говорит мне девушка, у которой нет ни одной пары нормального нижнего белья.

Я хмуро смотрю на пустой воздух над собой, продолжая подниматься.

— Ничего не могу поделать с тем, что я не занудный человек, — говорю, пытаясь обыграть это. К этому моменту люди, видящие мое нижнее белье, перестают для меня существовать. Я определенно покупаю простые девчачьи труселя.

Роман смеется и начинает петь песню, а я тем временем перебираюсь через стену.

— Подожди меня, Гусыня! — кричит он, а я смотрю на него сверху вниз, пока он насмешливо улыбается, быстро справляясь со стеной.

Как только Роман пересекает вершину и присоединяется ко мне на платформе, хватает шест перед нами и скользит вниз, как дежурный пожарный. Я жду, пока он не спустится вниз, чтобы проделать то же самое.

В ту же секунду, как мои ноги коснулись земли, начинаю бежать, посылая какого-то парня, который присоединяется к этой проклятой песне с Романом. Следующая часть — самая трудная, так как мы должны ползти по грязи. По крайней мере, это позволит скрыть мое нижнее белье, учитывая, что я собираюсь изваляться в грязи.

Как бы мне не хотелось тратить на это время, я не хочу, чтобы моя умная рука была грязной, поэтому я хватаю пластиковый пакет, который я спрятала в носке, и разворачиваю его, быстро работая.

Замечаю, что Роман молча наблюдает за мной, но не в жутком смысле «типа я бы сейчас облизал твой бугорок». Как только закрепляю пакет на своей умной руке, начинаю ползком на животе скользить под сеткой, и Роман присоединяется ко мне рядом, все еще ухмыляясь, но, по крайней мере, он больше не поет.

— Не ожидал, что ты нырнешь прямо в грязевую яму, — говорит он, когда мы пробираемся через помои.

— В отличие от некоторых моих знакомых парней, я не боюсь испачкаться.

Я мило улыбаюсь, держа голову низко, но подальше от грязи. Как только мы добираемся до конца, протягиваю руку и хватаю его за волосы — нет, не своей сокрушительной роборукой. Он выглядит смущенным на долю секунды, пока я не использую свою хватку, чтобы макнуть его лицом в грязь.

Я смеюсь, когда убегаю, прежде чем он успеет ответить, и пританцовываю, переминаясь с ноги на ногу, ожидая, когда он вылезет. Все, что я вижу, это две щелки, когда он открывает глаза и сужает их, смотря на меня одновременно.

— Я не могу перейти к следующему препятствию без тебя, — напоминаю я ему, торопя.

Он вытаскивает себя из ямы и хватает одно из полотенец для рук, которые развешаны сбоку, чтобы вытереть лицо. На нем еще есть остатки грязи, но по какой-то причине, любая грязная вещь на этом парне смотрится сексуально.

Мне срочно нужно заняться сексом.

Хватаю полотенце и вытираю от грязи свою левую руку над пакетом, затем снимаю его, когда я бегу с ним к следующему препятствию. Я роняю полотенце и пакет на стол.

Грязь стекает по моим ногам, когда я спешу к линии стартовой точки трехмильного пробега, все еще ожидая его. Он хватает две синие дубинки с нашими именами и бросает мне мою, прежде чем мы начинаем бежать с ним бок о бок.

— Это действительно было так необходимо? — интересуется он, а моя улыбка становится шире.

— Ага, — говорю я сладким, почти елейным тоном, хлопая ресницами, когда смотрю в его сторону.

Роман кривит губы, но качает головой и продолжает бежать, сохраняя темп, который задала я.

— Это не самый лучший способ добиться моего расположения, — заявляет он с тяжелым вздохом.

— Добиваться тебя? — робко интересуюсь у него. — Я не пытаюсь добиваться какого-то там твоего расположения. Если кто и должен ухаживать и добиваться расположения, так это ты. Ты же у нас парень.

— Это типа мужской шовинизм, — указывает он, ухмыляясь, глядя вперед прямо перед собой.

— Это очень высокомерно с твоей стороны.

Он наклоняет голову в мою сторону, а я смотрю на него, улыбаясь, как будто что-то выигрываю от этого. Пока я вдруг не вскрикнула и меня не врезали… нет, не врезали. Я просто врезалась в чертов столб.

Я хватаюсь за голову, которая приняла на себя весь удар, ожидая очередного взрыва хохота, который никогда не прекращается.

— Черт! — говорит Роман, обхватывая меня за подбородок и откидывая голову назад. — Наверное, нам стоит показать тебя врачу. Это был сильный удар.

Никакого веселья, никакого смеха, никаких шуток, ничего. Он серьезен.

Ой.

Я еще немного потираю голову, чувствуя, как образуется шишка. Отлично. Теперь это будет выглядеть так, как будто у меня на правой половине головы формируется половина рога.

— Все в порядке. После того, как ты столько времени бываешь такой неуклюжей, твое тело развивает иммунитет.

Он не выглядит убежденным и изучает мои глаза, вероятно, ищет признаки сотрясения мозга. Меня били по голове сильнее, но никогда не было сотрясения. Мне действительно нужно все время ходить в пузырчатой упаковке.

— Мы должны серьезно показаться врачу, — продолжает он.

— Ни за что, — говорю я ему, отмахиваясь. — Я не проиграю эту гонку.

Поворачиваюсь и снова начинаю бежать, а он стонет во время бега, пытаясь догнать меня.

— Знаешь, ты чертовски упрямая.

— Это не способ добиться моего расположения, — говорю я ему, но при этом смотрю прямо перед собой, чтобы не пропустить внезапно выскочивший передо мной столб. — Если ты не прочь хорошенько оттянуться на этой неделе, тогда тебе придется поднажать.

Он бормочет что-то себе под нос, а я улыбаюсь про себя.

— Я люблю цветы, — добавляю я, продолжая подшучивать. — И шоколад. И фрукты. Накорми меня фруктами в шоколаде и, может быть, сможешь оттянуться со мной ни один, а целых два раза.

Я чувствую, как он улыбается, не видя этого, когда мы поворачиваем за угол к пустому полю для гольфа, бежим по пешеходной дорожке, которая его окружает.

— Я могу купить тебе новое нижнее белье. Может, что-нибудь с Бэтменом? — размышляет он вслух, отчего моя улыбка становится только шире.

— У меня уже есть несколько таких комплектов.

Он насмешливо фыркает.

— Меня это не удивляет.

— У них еще есть плащ, — решаю отметить я, потому что на самом деле, это несколько смущает, если ты не в состоянии пошутить об этом.

— Почему ты здесь? — спрашивает он меня, меняя тему в разговоре, переходя от смешного к серьезному, без особых прелюдий.

Я решаю игнорировать, но потом отвечаю.

— Потому что моя мать неумолима и гораздо более упрямее, чем я.

— Почему Лидия здесь? — спрашивает он, затрагивая вещи слишком реальные, чтобы поделиться ими с кем-то, кого я не знаю или кому не доверяю.

— Потому что она моя подруга, и по какой-то причине, ей нужно все видеть лично. А что насчет меня? Так я хочу испортить эту свадьбу.

— Ты собираешься испортить свадьбу? — размышляет он, не удивляясь. Я думаю, мое безумие говорит о слишком многом, если люди больше не удивляются этому.

— Нет. Не свадьбу. Только часть ее. Ты собираешься меня сдать?

— В смысле сдать? Я клянусь, ты чертова молодчина. — Он не выглядит раздраженным. Во всяком случае, похоже, ему это нравится. — Но нет. Джейн отвратительна, — стонет он.

— Видишь?! — восклицаю я. — Я знаю! Она хуже, чем он, а я не думала, что это возможно.

— Это потому, что ты видишь в нем худшее и никогда на самом деле не давала ему шанса.

— Слишком глубокий разговор, особенно, когда бежишь по уши в грязи, — говорю я ему, пытаясь снова перевести разговор.

— Хорошо. Тогда давай вернемся к ухаживаниям. Какие именно фрукты ты любишь?

Моя улыбка снова расцветает на лице, и я поворачиваюсь к нему на секунду, прежде чем снова обратить свой взгляд туда, где он должен оставаться — прямо вперед.

— Клубника ничего. Апельсины в шоколаде — мои любимые.

— Записано, — говорит он, что-то делая со своим телефоном.

— Так ты работаешь с Андерсоном? И обедаешь с моей матерью?

Он ухмыляется, прежде чем положить телефон обратно в карман, и смотрит на меня.

— Ты и вправду ненавидишь ее, не так ли? Немного больше, чем просто точишь на нее зуб. — Мне не нравится, когда люди бросают в меня мои же слова.

Разговор теряет былую легкость, поскольку мы снова затронули серьезную тему.

— Мой отец — изобретатель, — говорю я, пожимая плечами.

— И поэтому ты ненавидишь свою мать?

— Он еще и художник.

— Значит, поэтому ты ее ненавидишь? — спрашивает он озадаченно.

— Нет. Мама ушла от него, потому что он был нищим художником, и его изобретения не получали должного признания. Ей хотелось большего. Он начал зарабатывать деньги только после того, как она изменила ему со своим нынешним мужем-мультимиллионером. Отец — настоящий художник, который также невероятно умен, чтобы работать с робототехникой, и я клянусь, что такие люди, как он, чувствуют вещи намного глубже. Спустя все эти годы, он по-прежнему пишет картины в ее честь для своей частной коллекции. Она не просто разбила ему сердце, когда изменила ему, Роман. Мать сломала его. А ей было наплевать.

Он сохраняет молчание, а я стараюсь не притворяться. Слова порой, как блевотина, а я только что взяла и вывалила свое прошлое без определенной причины. Но они уже сказаны и их нельзя вернуть назад.

— Прости, — наконец говорит он. — Я ничего об этом не знал.

Не знаю почему, но это меня немного смешит.

— Это не твоя вина. Мой отец держал это в секрете, чтобы не запятнать ее новую блестящую репутацию в этом мире. Несмотря на то, как она обращалась с ним, он все еще продолжал ее любить, и я не желаю ей ничего плохого. Я бы не возненавидела ее, если бы она просто ушла от него. Люди влюбляются. Я понимаю это. Чего не понимаю, так это почему она изменила ему вместо того, чтобы просто уйти от него.

— Люди совершают ошибки, — мягко говорит он.

— Это не ошибка. Это вопрос выбора. Ошибка — упасть в грязь лицом. Ты не «случайно» падаешь на член мужчины своей вагиной.

Он стонет, а я наклоняю голову в сторону, когда мы немного замедляем наш темп. Говорить и бегать нелегко, и я начинаю задыхаться. Он, кажется, в норме, так как у него дыхание не сбивается, в отличие от меня.

— Я не это имел в виду, — ворчит он, а его щеки краснеют.

Ой, я, что, его смутила? Это так мило.

— В конце концов, придерживаюсь принципа нулевой терпимости к изменщикам, — добавляю я. — Вот почему ненавижу Андерсона. Раньше он просто раздражал меня. Теперь я бы не отвезла его в больницу, если бы даже у него член начал гнить.

Он издает смешок и рефлекторно прикрывает свою промежность, как будто защищает ее от гипотетических язв.

— Хорошо, ладно. На самом деле я отвезу его в больницу, но не буду жалеть его.

Он качает головой, и трясется от смеха одновременно.

— Давай о чем-то менее болезненном. Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Боже мой. Ты просто меняешь тему, как я меняю нижнее белье. — Он выгибает бровь, а я пожимаю плечами. — Делаю украшения, и прежде чем ты посмеешься или скажешь, что это не настоящая работа, тебе стоит знать, что у меня это настолько хорошо получается, что именно этим я и зарабатываю на жизнь.

— Я не собирался ничего говорить. Это на самом деле очень здорово.

Я бросаю на него подозрительный взгляд, и он поднимает руки вверх, ладонями вверх, сдаваясь.

— Я действительно думаю, что это здорово, — добавляет он.

— А чем ты занимаешься? — спрашиваю его.

— Маркетингом. Я ищу покупателей, а также тех, кому нужны рекламные ролики, если вкратце. Помогаю им проводить новую кампанию или придумываю слоганы. Что-то в этом роде.

Puppy Monkey Baby — неоднозначная реклама Mountain Dew начинает всплывать в моей голове после этого, но я решаю не делиться с ним своими наблюдениями.

— Ты тоже будешь моим партнером по подбрасыванию яиц? — спрашивает он, когда мы подходим к последней отметке в полмили.

— Это типа ты так флиртуешь?

— Вернемся к этому, не так ли? Я чувствую, что мы просто говорим кругами, — вздыхает он, но на этот раз улыбается.

— Я, конечно, часто свечу своими трусиками, но тебе придется поднапрячься, чтобы попасть в них.

В этот раз он смеется, и теперь это сексуальный смех. Я действительно должна волноваться о том, как он влияет на меня или же нет. Ведь больше не увижу его после этой недели. Если он работает с Андерсоном, то это почти в шести часах езды от меня, а на расстоянии ничего не получается.

— Могу я задать личный вопрос? — спрашивает он.

— Это своеобразный забег. Не сеанс психологии, но что-то типа того. Давай снова углубимся, — снова подшучиваю я, стремясь разрядить обстановку.

— Что это за рука, черт возьми?

Его восклицание смешит меня, и я поднимаю свою роборуку, сжимая ее в кулак.

— Это новая разработка моего отца. Ее зовут Джилл. Пока что, она просто потрясающая. Я просто надеюсь, что она останется такой удивительной и дальше. Если я упорно думаю о чем-то, она принимает мою мысль как команду. Подъем по стене с ветерком был просто ошеломителен. Папа надеется, что скоро это будет так же естественно, как пользоваться моей здоровой рукой из плоти и костей. У меня на шее нанопластырь, который помогает посылать и принимать сигналы от мозга к руке. Когда он получит разрешение на испытания на нервных окончаниях и тканях, он планирует разработать чип, который будет имплантирован в мозг. Я в некотором роде срослась с пластырем, но идея иметь здоровую руку всю оставшуюся жизнь… это потрясающее чувство. Рука подключается к Wi-Fi два раза в день и отправляет все данные моему отцу, который, вероятно, уходит в свою лабораторию, сортируя полученные данные, пока мы тут с тобой болтаем.

Он поджимает губы, но смотрит прямо перед собой.

— Это одна из вещей, которая сбила меня с толку в первый день, когда ты нагрянула в мою комнату в полуголом виде — я имею в виду, это одна из причин, по которой я не узнал тебя сначала. Я не знал, что случилось с твоей рукой.

Уверена, что это своеобразный код для фразы «Что случилось с твоей рукой?»

— Любой, кто связан с моей матерью, притворяется, что роборуки нет. Она отказывается признавать, что я не идеальна. Ты должен увидеть ее лицо, когда я делаю свою руку причиной шуток. Она думает, что я бесчувственная. У меня не хватает руки, так что не уверена, насколько бесчувственна.

Его губы кривятся.

— Значит, тебя это не волнует?

Я пожимаю плечами, все еще продолжая бежать, правда, куда медленнее.

— Уже нет. Ну, это раздражает делать что-то одной рукой, конечно, но эта новая рука может решить все проблемы. Когда-то взгляды в мою сторону меня беспокоили, но теперь все иначе. Мама хочет, чтобы я носила более реалистичный протез и рубашку с длинными рукавами, чтобы другие не чувствовали себя неудобно в моем присутствии. Она также хочет, чтобы я прекратила шутить по поводу неудобств, связанных с его ношением. У тебя есть только один шанс выжить. Зачем тратить его на то, на что тебе насрать, чтобы другим было комфортно? Легче полюбить то, что делает тебя не похожим на других, чем страдать из-за того, что не можешь изменить.

— Хорошая философия, — говорит он, не глядя на меня.

— Я ведь такая классная, — напоминаю я ему, ухмыляясь, когда он тихо усмехается.

В поле зрения появляется финишная черта, и мы оба набираем темп, превращая бег в спринт. Я могу сказать, что он сдерживается, но я бегу изо всех сил, что еще есть во мне. Команда красных заходит с другого угла, но мы опередили Андерсона, по меньшей мере, на тридцать футов, и мы оба бросаем наши дубинки в корзину, прежде чем я без сил падаю на землю.

Роман падает рядом со мной, садясь, пока я глотаю воздух, но замечаю, что Андерсон сильно потеет, когда он проносится мимо и продолжает бежать к переносным биотуалетам, которые расположены снаружи на этом конце поля. Мы довольно далеко от дома, и ухмылка медленно расползается по его лицу, когда он буквально прыгает в кабинку и хлопает дверью.

Слабительное сделало свое дело.

— Хочешь немного воды? — спрашивает меня Роман.

— Конечно, — говорю я ему, но мои глаза прикованы к большому трактору и цепи, вероятно, потому, что они использовались для того, чтобы дотащить сюда переносные биотуалеты.

Честно говоря, я удивлена, что у моей матери нет позолоченных туалетов здесь только для свадьбы.

Как только Роман подходит к столу с закусками, я вскакиваю на ноги и привязываю цепь за спину синей кабинки, внутри которой находится Андерсон. Поскольку я не могу допустить, чтобы они связали это со мной, я наблюдаю за детьми Малдера, которые, вероятно, замышляют чье-то убийство. Все в округе знают, что они — исчадия ада.

Подскакивая к ним, я улыбаюсь старшему, который смотрит на меня своими зоркими глазенками, буравя словно кинжалами.

— Ребята, вы видели тех, кто управляет этим трактором? — спрашиваю я невинно.

— Что ты нам дашь, если мы тебе расскажем? — спрашивает меня двенадцатилетний мальчик, скрестив руки на груди.

— Ничего. Я просто хотела сказать им, что они забыли ключи в замке зажигания.

Я говорю об этом на случай, если они настолько глупы, чтобы догадаться самим. Что-то зловещее промелькивает в их глазах, когда они обмениваются взглядами, а я скрываю дрожь предвкушения. Серьезно, это самые жуткие создания, которых я когда-либо видела.

— Мы сообщим об этом кому-нибудь, — врет мальчик, и я благодарю их, как будто купилась на это.

Возвращаюсь как раз тогда, когда Роман подходит ко мне с бутылкой воды, и в его взгляде чувствуется подозрительность. Наверное, потому что я улыбаюсь, как маленькая девочка, у которой есть большой секрет.

— Что ты натворила? — спрашивает он меня.

— Ничего. Спасибо за воду.

Выхватываю бутылку из его рук, но он притягивает меня к себе. Когда я в замешательстве смотрю на него, он приподнимает бровь.

— Насчет ухаживания, — говорит он, напоминая мне, что мы как раз играли в эту игру.

— Видишь ли, насчет этого просто пошутила. Ты слишком близок к моей матери, чтобы я могла играть с тобой и не считаю, что мы совместимы, — говорю ему, похлопывая его своей роборукой по груди.

Как только собираюсь отстраниться, он засовывает руку мне в волосы, и его губы прикасаются к моим, заставляя заткнуться каждую чертову извилину, производящую мысли в моей голове. Мои губы раздвигаются сами по себе, а его язык, похоже, только этого и ждет, потому что я начинаю терять остатки своего рассудка, когда он врывается в мой рот.

Бабочки, которых игнорировала, вспыхивают пламенем, когда каждая частица в моем теле начинает болеть и жаждать большего, и я выпускаю воду из рук, чтобы обернуть руки вокруг его шеи и притянуть его максимально близко к себе. Когда издаю протяжный стон в его рот, он лишь улыбается, а затем резко отстраняется.

Мои глаза все еще закрыты, и я наклоняюсь вперед к пустому пространству между нами, когда он отпускает меня. Медленно мои глаза открываются, и я вижу, как он ухмыляется мне. Снова.

— Ага. Совсем несовместимы. Я полностью согласен, — говорит мне этот нахальный говнюк, прежде чем повернуться и уйти.

Все таращатся на меня, но мне все же хватает сил, чтобы удержаться от падения. Мне определенно нужно сменить нижнее белье прямо сейчас. Его язык восхитителен, и я уверена, что он мог бы довести до множественного оргазма без особого труда.

В то время как моя голова забита всякими пошлыми мыслями, я едва различаю звук заводящегося мотора, пока еще громче не раздается мужской крик — если вообще есть такая вещь как мужской крик.

Я кручу головой по сторонам, замечая, как дети Малдера начинают отъезжать на тракторе, покатываясь со смеху, а передвижной биотуалет катится пять или шесть раз, прежде чем Андерсон успевает вырваться из его плена и покатиться по земле. При этом он с ног до головы покрыт чем-то напоминающим грязь, что грязью не является.

Прикрывая рот, я сдерживаю смех, который пытается вырваться на свободу, и мой взгляд упирается в два знакомых голубых глаза, когда Роман поворачивается, чтобы одарить меня вопросительным взглядом из серии: «Ты что, правда, это сделала?»

И саботаж начался.

Свист и хихиканье позади меня напоминают мне, что и я попала под раздачу. Самое время переодеться во что-то, что не продемонстрирует присутствующим комплект моего нижнего белья к концу этого вечера.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Хенли

Я испытываю соблазн отсидеться в комнате до конца дня и устроить отдых своей многострадальной заднице, но ясно, что Лидия хотела бы побыть одна, поэтому неохотно сижу снаружи, наблюдая за свадебной Олимпиадой. Я игнорирую насмешки и шепот гостей, сидящих вокруг меня. Никто не спрашивал, что случилось на зиплайне, но все кивают и тянут лыбу, что становится ясно, что каждый уже в курсе. Как бы то ни было, они все могут поцеловать мою опухшую, красную задницу в самую мясистую ее часть.

— Эй, цыпа, как поживает твоя задница?

Дэвис садится рядом со мной, а я стараюсь не рассмеяться, услышав прозвище, которое он посмел приклеить ко мне несколько лет тому назад. Хенли принято сокращать до Хен, что в переводе с английского значит обидное «курица», но Дэвис пошел дальше. Я всегда притворялась, что ненавижу его, когда была ребенком, но втайне мне ужасно нравилось, что он зовет меня таким милым прозвищем, каким бы нелепым оно не казалось.

— Не называй меня так и перестань думать о моей заднице.

В его темных глазах горит юморной огонек, когда он улыбается мне. Он, может, и вырос, но эта мальчишеская кривая усмешка ничуть не изменилась, и, видимо, она все еще может запускать в полет бабочек, порхающих где-то внутри меня. Я хочу ненавидеть его, ненавидеть его после той боли, которую он мне причинил, но не могу заставить себя это делать.

— Я подумал, что тебе это может понадобиться. — Он достает тонкую подушку для стула.

Отлично, чувствую себя старухой, которой приходится повсюду таскать с собой подушку в виде пончика. Хотя это и не она, но все же, это — подушка.

— Спасибо, — бормочу я, бросая ее на стул и садясь обратно. — Почему ты не бежишь полосу препятствий? Боишься испачкаться?

— Я подумал, тебе не помешает компания.

— Что ты делаешь, Дэвис?

— В данный момент я сижу рядом с ворчливой, красивой женщиной.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Вокруг полно свободных женщин.

— Это правда, — говорит он, сдерживая улыбку, и его глаза скользят по толпе. — И я уверен, что они упадут к моим ногам, как только дам им шанс.

— Рада видеть, что прошедшие годы никак не отразились на твоей самооценке.

— Да, уверенности мне не занимать.

— Нет, твоя голова всегда буквально раздувалась от осознания важности своей персоны. — Я чувствую, как он смотрит на меня, но не спускаю глаз с полосы препятствий.

— Вообще-то, моя голова уж точно пухла от тебя, детка. И по звукам, которые ты издаешь, когда это происходит, позволяют мне понять, насколько это ценно для тебя.

На моем лице медленно расплывается улыбка.

— Ты просто невыносим.

— А ты просто прекрасна.

— Перестань повторять мне это. — Я решила покончить со всем этим дерьмом. — Послушай, у нас осталось всего несколько дней, а потом мы оба заживем прежней жизнью. Если ты не против дружеского секса на эти дни, пока мы здесь, я в игре, но избавь меня от твоих комплиментов и занудных реплик. Я не такая доверчивая, как эти куклы.

Его длинные пальцы заправляют прядь моих волос за ухо.

— Я называю вещи своими именами, цыпа. — Я корчусь от боли, пытаясь устроиться поудобнее. Атмосфера накалилась, наверное, до тридцать двух градусов, и эта жара не облегчает ноющую боль в моей пятой точке. Мой дискомфорт не ускользает от его внимания. — Давай убираться отсюда. Я знаю кое-что, что тебе поможет.

Я не в том положении, чтобы спорить, поэтому беру его за руку и позволяю отвести меня к задней части дома.

— Куда мы направляемся?

Он жестом указывает на бассейн.

— Все находятся на полосе препятствий. Он полностью в нашем распоряжении.

— Я не надела купальник. Или трусики, если на то пошло. Белье слишком сильно натирало, поэтому остановилась на шелковых шортах для бега. Чувствую себя полуобнаженной, когда на мне нет белья, но так намного лучше.

— Серьезно? Что случилось с той сумасшедшей девушкой, которая перепрыгнула через забор, чтобы поплавать в закрытом бассейне, полностью одетой?

Смеясь, я качаю головой.

— Эта девушка была пьяна и находилась под влиянием глупого братца и его настойчивого друга. — Это была одна из лучших ночей моего детства. Мы прокрались в его дом, а Дэвис украл бутылку водки у своего отца. Мы смешали ее с каким-то ужасным фруктовым пуншем, я тогда впервые напилась. Окружной бассейн был недалеко от нас — вниз по улице, и ничто не казалось настолько заманчивым в ту влажную августовскую ночь. Нам довелось поплавать около двадцати минут, прежде чем охранник прогнал нас, проклиная на чем свет стоит и обещая вызвать полицию. Хорошие были деньки. Почти во всех моих лучших воспоминаниях о детстве Дэвис всегда был рядом.

— Я по-прежнему настаиваю. — И, судя по всему, я все еще буду следовать за ним куда угодно. А черт с ним, на мне темно-синяя футболка и бюстгальтер, так что она не должна просвечивать.

Побросав наши телефоны на шезлонг, мы пробираемся в тот конец бассейна, где помельче. Прохладная вода омывает мою разгоряченную кожу, и я вздыхаю с облегчением. Так хорошо. Я погружаюсь под воду, мои волосы намокают, а потом плыву к углу бассейна. Положив руки на выступ, я откидываю голову назад и наслаждаюсь ощущением солнца на лице и холодной воды, ласкающей мою кожу.

Дэвис всплывает прямо передо мной, а мои глаза тянутся к его груди, где капли воды вытанцовывают на его загорелой коже. Мальчик, которого я любила, был привлекательным, даже милым. Мужчину, стоящего передо мной, милым уж точно не назовешь. Красивый, великолепный, чрезвычайно привлекательный? Безусловно. Но не милый. Его темные волосы кажутся почти черными, когда они мокрые, а растрепанность ему даже к лицу, причем в сочетании с легкой небритостью его подбородка он кажется немного опасным. И я знаю, что он опасен для меня, для моего сердца, которому потребовались годы, чтобы забыть его.

По крайней мере, до конца недели, напоминаю себе. Я буду наслаждаться им до конца свадьбы, а потом вернусь к своей прежней жизни. Меня посещает мысль о том, что пока мы заново знакомимся с каждым дюймом тела друг друга, я ничего не знаю о его теперешней жизни.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь? — спрашиваю, пока его руки упираются в мои бедра.

— Я работаю физиотерапевтом в общественной больнице Нэшвилла. — Нэшвилл. Так вот куда он переехал из Пенсаколы? И мы оба работаем в сфере медицины.

— А я все еще живу в Пенсаколе. Я рентгенолог.

— Знаю, — отвечает он с дразнящей ухмылкой. — Мы с твоим братом до сих пор общаемся.

Отлично, интересно, что еще он ему рассказал.

— Дети есть? Бывшие жены? Любовники-геи?

— Нет по всем трем пунктам. Что насчет тебя? Ты с кем-нибудь встречаешься? Да, если это любовник-гей, то желательно с этого места поподробнее.

— Извини, что разочаровываю тебя, но в моем будущем лесбийских оргий не предвидится. Вообще-то, я пару дней назад кое с кем рассталась.

Его руки блуждают по моим бокам.

— Мне очень жаль это слышать.

— Нет, тебе вовсе не жаль, — смеюсь я, когда его пальцы пробегают по моим ребрам.

— Все еще боишься щекотки, да? — дразнит он. Его шершавые ладони скользят по моей пояснице, и когда я смотрю на него, его губы опускаются на мои. Я больше не чувствую прохладу воды, когда жар пронизывает меня, заставляя мою кожу гореть. Почему с ним всегда так? Мы не можем просто целоваться. Мы пожираем друг друга, руками нащупываем и ласкаем наши тела. Мы бы, наверное, занялись этим прямо там, в бассейне, если бы не тихий голосок.

— Я хочу поплавать!

— Хорошо, Ники, я иду. Надень свой жилет. — Молодая мать гонится за своим малышом, в конце концов, ловит его и буквально всовывает в спасательный жилет.

— Думаю, нам пора, — смеюсь я, отрываясь от Дэвиса и вылезая из бассейна. — Пойдем, посмотрим, как прошла полоса препятствий, потом мне нужно привести себя в порядок. Я сказала Каши, что сделаю из яиц отбивную, а еще побегаю парами.

Я стараюсь не смотреть, когда Дэвис перелезает через край бассейна: каждая его мышца напряжена, а вода струйками стекает по коже. Мне нужно взять себя в руки. Я бросаю ему банное полотенце, а вторым обматываюсь сама, когда мы пробираемся на большую площадку, огороженную для проведения игр.

Мы как раз подошли к концу испытаний, когда Дэвис восклицает:

— Какого черта?

Крик, едва схожий с криком человека, кажется, доносится до нас из голубого биотуалета, который располагается в нескольких ярдах от нас. Вообще-то этот голубой биотуалет каким-то немыслимым образом оказался на боку и теперь катается по двору.

— Внутри кто-то есть! — кричу я.

Дэвис указывает на трактор, которым управляет пара детишек.

— Они тащат его за собой. — Прежде чем он может сказать что-нибудь еще, дверь биотуалета распахивается, а на траву вываливается весь перемазанный в дерьме Андерсон.

Хихиканье превращается в неконтролируемый смех, когда Дэвис смотрит на меня смущенным взглядом, осторожно улыбаясь. Дети или нет, я точно знаю, кто это сделал. Каша — официально мой самый любимый человек.

— Господи, я чувствую его запах даже отсюда, — восклицаю я, пытаясь подавить смех и перевести дыхание.

Небольшая толпа собирается рядом с Андерсоном, но не слышу смеха вокруг него. Осторожно, чтобы не дай бог, никто не заметил, я делаю быстрый снимок телефоном, навсегда сохраняя на его лице выражение отвращенного ужаса. Дэвис не может не хихикать, когда я ему показываю фото.

— Я так понимаю, ты не его поклонница?

— Он мудак, который подставил мою подругу. — Оглядевшись вокруг, я вижу, что Каша быстро уходит. Поговорю с ней позже, решаю я, и тяну его в том направлении, откуда мы пришли.

Он обнимает меня за плечо, и мы направляемся к дому, а Андерсон бежит впереди нас, как будто что-то украл.

— Напомни мне никогда не злить тебя.

— Я ничего ему не сделала, — замечаю я. — Теперь, его заносчивая невеста точно захочет меня остерегаться.

— Что она сделала?

— Просто любезно дала нам понять, насколько великодушно было с ее стороны приглашать нас, простых крестьян среднего класса.

— Ой-ой.

— Кстати, интересно, где они хранят яйца до того, как будут их бросать?

Озорной взгляд появляется на его лице, и он хватает меня за руку.

— Приведи себя в порядок, и мы это выясним.

После теплого душа и еще одного слоя крема с гидрокортизоном моей пятой точке намного лучше. По крайней мере, теперь я могу надеть трусики. Надеваю легкие хлопчатобумажные шорты, спортивный бюстгальтер и майку и направляюсь в комнату Дэвиса. Мы пробираемся к огромной промышленной кухне в поисках яиц. План состоит в том, чтобы попытаться заменить яйца вкрутую, предназначенные для бросания яиц, на сырые. По-детски и не очень креативно, но все же смешно.

Мы находим холодильник, полный коробок с яйцами, наполовину помеченных для подбрасывания яиц. Когда я вытаскиваю две коробки, располагающиеся на нижней полке, маленькая пожилая леди, работающая на кухне, улучшает нашу хитрую задумку следующими словами:

— О, только не эти, дорогая. Они испорчены. Я хотела отнести их садовнику, так как он использует их для удобрения, но у меня не было возможности. Просто засунула их туда, чтобы они не воняли.

С улыбкой я хватаю коробки.

— Я отнесу вместо вас. Нам как раз по пути.

— Вот, спасибо.

* * *

Это будет самое лучшее метание яиц. Мы выстраиваемся в две параллельные линии, а цель игры состоит в том, чтобы бросить яйцо вашему партнеру, стоящему напротив вас. Если ваш партнер поймает его, вы оба делаете шаг назад и бросаете его снова. Если яйцо упадет на землю или треснет, придется начинать все сначала. Первая команда, пересекшая финишную черту позади нас, побеждает. Поскольку используются вареные яйца, игра будет лишена грязи, а значит, будет скучной, но мы с Дэвисом немного оживили ее.

За каждой командой стоит ведро, наполненное яйцами. Я была удивлена, что это не вызвало никаких подозрений, когда мы вызвались наполнить ведра, но никто, казалось, ничего не заметил. Андерсон находится справа от меня, в паре с одним из задиристых друзей Джейн, а слева от меня Джейн в паре с парнем, имени которого я не знаю. Пока мы наполняли ведра сырыми яйцами, мы оставляем гнилые для команд Андерсона и Джейн. Их партнеры — лишь сопутствующий ущерб. Выражаю сожаление относительно их удачи. У меня не было возможности посвятить Кашу в свой план, так как она на другом конце линии с Романом. Надеюсь, она хотя бы это увидит.

Дэвис, кажется, так же взволнован, как и я, когда кто-то свистит, чтобы мы начинали. Мы также используем сырые яйца, так как было бы очевидно, кто поменял яйца, если бы мы были единственными, у кого яйца вкрутую. Дэвис бросает его мне, и я легко ловлю его, делая шаг назад, прежде чем бросить ему яйцо обратно.

Еще через несколько шагов я слышу, как Джейн визжит, неосторожно ловя яйцо, и оно трескается у нее прямо на колене. Фу, я ощущаю запах даже отсюда. К ее чести, она, должно быть, думает, что это ошибка, и продолжает, выбирая другое яйцо и начиная все сначала. Стараясь не смеяться, я бросаю свое слишком сильно, и оно шлепается в руку Дэвиса.

Он поднимает на меня взгляд, а я пожимаю плечами, когда мы оба возвращаемся на исходные позиции.

— Не так сильно, — предупреждает он с кривой усмешкой.

— Это то, что она сказала?

— Это определенно не то, что ты сказала вчера вечером, — парирует он, и я сопротивляюсь желанию бросить яйцо ему в голову.

Мы начинаем догонять Джейн и ее партнера, и это должно быть начинает нервировать парня, потому что его следующий бросок слишком высокий и жесткий. Яйцо лопается у Джейн где-то в районе шеи, и гнилостный запах мгновенно заполняет воздух. Она начинает кричать, когда вонючая слизь стекает по ее груди. Ничего не могу с этим поделать. Смех вырывается из моего горла, сбивая мое дыхание, и я даже не замечаю, когда Андерсон приближается сзади меня, пока я не слышу, как он требует ответа:

— Что, черт возьми, происходит?

— Это не смешно, сука! — Джейн плачет и бросает в меня еще одно яйцо. Я резко пригибаюсь, хотя яйцо и было слишком высоко, в меня оно не попадает, но не пролетает мимо Андерсона. Оно взрывается, как протухшая ручная граната, растекаясь по широкому лбу Андерсона. Его лицо меняет оттенки от красного до фиолетового, когда он что-то неразборчиво бормочет, и слизь сочится к его губам, даря ему приятный вкус.

Я едва могу различить его, слезы от смеха на глазах размывают краски мира. У меня болят бока, и каждый раз, когда пытаюсь сделать вдох, из груди вырывается что-то похожее на повизгивание. Не уверена, что когда-либо смеялась так сильно в своей жизни, и если не возьму себя в руки, я просто обмочусь.

Сквозь возмущенные крики Джейн и рвотные позывы Андерсона, веселый голос говорит:

— Время идет, детка.

Сильная рука обвивает мою талию, и Дэвис уводит меня к пляжу. Мне удается бежать и быстро сделать фото Андерсона, склонившегося и придерживающего живот в нелепой позе, с яйцом, все еще размазанным по его лицу. Джейн на заднем плане, морщится, пока ее подруга вытирает ей грудь.

Лучшая свадебная Олимпиада.

— Куда мы направляемся? — спрашиваю я, наконец, переводя дыхание.

— Подальше отсюда. Андерсон выглядел так, будто был готов убить тебя.

— То есть после того, как его вывернуло наизнанку? — хихикаю я.

Красота его улыбки соперничает с разноцветным закатом, пылающий сейчас за его спиной.

— Опять же, надеюсь, что никогда не перейду тебе дорогу.

— И заметь, я и пальцем его не тронула. Мы должны вернуться в ближайшее время. Начнется парный бег.

Он притягивает меня к себе на прохладный песок.

— Они линчуют нас.

— Да ладно, — поддразниваю я. — Ты боишься? Они не знают, что мы поменяли яйца. Насколько всем известно, мы только и делали, что смеялись над ними.

— Хорошо, — соглашается он, притягивая меня на колени. — Я пробегу гонку с тобой, а потом отведу тебя прямиком в свою комнату и раздену догола.

— Никаких возражений по этому вопросу.

Следующие несколько минут я провожу в уютной тишине, сидя у него на коленях, а его пальцы блуждают по моим волосам, как в детстве. Часть меня пытается забыть, заблокировать это, но то чувство все сильнее впитывается с каждой секундой, прекрасно понимая, что бы я не сделала, все равно буду скучать по этим мгновениям, когда неделя закончится.

Небо становится ярко-красным, выцветая до фиолетового и розового, прежде чем солнце прекращает борьбу за день.

— Нам надо идти. Гонка скоро начнется, — говорю, слыша в голосе нежелание. Я могла бы остаться здесь навсегда.

У меня урчит в животе, а Дэвис смеется.

— Когда ты ела в последний раз?

— Наверное, за завтраком. Это был напряженный день, когда тебя ужалили в задницу, а ты играешь с тухлыми яйцами и все такое.

— Пошли, — хихикает он, обнимая меня за плечо, когда мы направляемся к лужайке, где проходит гонка. — Давай покончим с этим, чтобы я мог накормить тебя и отужинать тобой.

— Какой ты все-таки романтик, — вздыхаю я.

На декадентски оформленной лужайке перед домом установлены прожекторы. И снова везде этот розовый.

— Ух, чувствую себя словно внутри влагалища, — ворчу я. Женщина, которую я не узнаю, протягивает мне шарф — конечно, розовый — с улыбающимися лицами Джейн и Андерсона на нем и датой их свадьбы.

— Кажется, меня сейчас стошнит.

Дэвис смеется и завязывает шарф вокруг наших икр. Боже, он твердый, как камень. Каша машет мне с расстояния в несколько футов, где она привязана к Роману и, очевидно, счастлива находиться сейчас там. Я не понимаю, почему она так любит эту Олимпиаду, но, по крайней мере, получает удовольствие от этой поездки. Интересно, как Лидия провела этот день, и надеюсь, что ее не заперли в комнате с самого утра. Мне нужно проведать ее.

— На счет три можете начинать! — объявляет человек позади нас. — Первая команда на финише побеждает. Раз, два, три!

У меня нет возможности сделать и шага. Дэвис обнимает меня за талию, приподнимает и бросается через двор. Он такой чертовски сильный.

— Дэвис! — смеюсь я. — Ты жульничаешь!

— Третья команда дисквалифицирована! — раздается голос позади нас, и я отчетливо слышу смех Каши.

Дэвис продолжает невозмутимо идти, неся меня мимо финиша прямо к дому.

— Опусти меня, ты, сумасшедшая задница!

Смеясь, он останавливается, срывает шарф и отбрасывает его в сторону, прежде чем взять меня за руку.

— Думаешь, ты действительно смешной, не так ли? — спрашиваю я.

Он улыбается, когда я бью его по плечу.

— Я чертовски рад, и ты это знаешь. Давай выберемся отсюда и поужинаем в городе.

— Хорошо, но сначала я хочу проведать Лидию и переодеться в джинсы. Становится прохладно, и у меня, похоже, песок трется в заднице.

— Оставь его на ночь, на утро получишь жемчужинку.

— Задница, — ругаюсь, стараясь при этом не улыбаться.

Его руки обвиваются вокруг моих плеч.

— И, кстати, чертовски хорошая задница.

— Моя или твоя?

— О, и твоя тоже. — Некоторые вещи никогда не меняются. Он всегда мог меня рассмешить. Мы потратили половину нашего времени, кидаясь друг в друга оскорблениями, и никто из нас за словом в карман не лез. На языке умников мы абсолютно равны.

Дэвис договаривается встретиться со мной через десять минут, и мы расходимся, пока я переодеваюсь. Лидия свернулась калачиком в кресле в углу с планшетом на коленях.

— Эй, чем ты тут занимаешься?

— Читаю, — пожимает она плечами, откладывая планшет в сторону. — Как прошла Олимпиада?

— Мне так много нужно тебе рассказать, но надо сначала переодеться. Дэвис будет через секунду. Мы собираемся поужинать вместе. Ты была здесь весь день?

— Кажется, это была лучшая идея.

— Пойдем с нами, — приказываю я, натягивая джинсы.

— Нет, мне и здесь неплохо. — Она подходит к кровати и растягивается на животе.

Прежде чем я успеваю ответить, раздается стук в дверь, и Дэвис входит.

— Привет, Лидия, как ты? — спрашивает он.

— Отлично, — отвечает она.

— Буду через секунду, — говорю ему и закрываюсь в ванной. Я быстро споласкиваю лицо и поправляю волосы. Уверена, что ресторан, который мы выберем, не будет модным, но пляжный, бомжеватый образ — не самая лучшая идея. Когда возвращаюсь в нашу комнату, Лидия натягивает туфли.

— Я пригласил Лидию присоединиться к нам, — объясняет Дэвис с улыбкой.

— Рада, что ты передумала, — говорю ей.

— У тебя очень настойчивый парень, — Лидия косится на меня, качая головой.

Мой первый порыв — отрицать, что он мой парень, но я не хочу показаться стервой, так что пропускаю это мимо ушей.

— Иногда это даже хорошо. Тебе нужно выбраться из этой комнаты и немного развлечься.

Небольшая улыбка проскальзывает на лице Лидии, когда мы спускаемся по коридору, и Дэвис оказывается между нами, беря каждую из нас под руку. Он провожает нас до своей машины, и через несколько минут мы паркуемся возле итальянского ресторана.

— Я почти не контролирую себя, когда дело доходит до блюд итальянской кухни, — замечаю я. — Мне точно предстоит набрать пяток лишних кило.

Дэвис улыбается и обнимает меня за талию.

— Да, я помню, как ты была помешана на макаронах. — Он поворачивается к Лидии. — Тебе нравится итальянская кухня?

— А разве не всем она нравится? — спрашивает она.

Это хорошее, уютное место, и мы выбираем столик в углу. Приятно ненадолго отвлечься от роскошного особняка и стервозной толпы. Если Дэвис притянет меня еще ближе, я окажусь у него на коленях. Не знаю, почему он такой нежный. Это странно. Те, кого объединяет лишь дружеский секс, не проводят так много времени вместе, или, по крайней мере, не виснут друг на друге, но мне сейчас слишком хорошо, чтобы жаловаться. Скорее всего, это выйдет мне боком в долгосрочной перспективе. Но прямо сейчас не могу выкинуть это из головы.

После обильного количества макарон и бесчисленного количества хлеба, плюс нескольких бокалов вина, настроение Лидии, кажется, улучшилось. Может быть, это потому, что Дэвис прямо сейчас рассказывает ей о некоторых вещах, которые она пропустила сегодня.

— Да ты, наверное, шутишь! — буквально плачет от смеха она, привлекая взгляды других посетителей.

— Спроси Хенли. Весь день он провел покрытый дерьмом и тухлыми яйцами.

Я поднимаю ладони вверх.

— Я не имею никакого отношения к истории с биотуалетом. Это были какие-то своенравные дети.

— Угу. Это была затея Каши, — смеется Лидия. — Только она могла придумать нечто подобное.

— А все, что мы сделали, это подложили им эти тухлые яйца. Я не заставляла их бросаться ими друг в друга.

— О, Боже, мне следовало пойти. Я бы с удовольствием посмотрела на его лицо.

С улыбкой я достаю телефон и протягиваю ей.

— Возможно, мне удалось сделать несколько снимков после того, как он выполз из биотуалета, и после того, как в него попало яйцо.

Лидия безудержно хихикает. Приятно слышать, как она смеется и говорит, как раньше.

— Его рвет?

— Очевидно, тухлые яйца по вкусу не похожи на клубнику, — отвечаю я, и мы оба разражаемся истерическим смехом. Официант улыбается, когда приносит нам чек, но ясно, что он будет рад видеть, как мы уйдем.

Дэвис сканирует чек, выглядя оскорбленным, когда мы предлагаем разделить его, и мы возвращаемся в прохладу ночи. Даже несмотря на то, что мы в нескольких милях от океана, я чувствую его запах в воздухе, этот легкий солоноватый запах, который вы можете вдыхать.

Дэвис указывает на маленький магазин мороженого, а мы с Лидией стонем.

— Ни за что. Если я съем еще один кусочек, то лопну, как клещ, — говорит Лидия, и я соглашаюсь с ней.

Вижу торговую галерею вниз по улице, которая закрывается на ночь.

— Эй! У них есть скибол. Нам обязательно нужно вернуться сюда до того, как вернемся домой.

— Иногда ты ведешь себя как большой ребенок, — смеется Лидия.

— Ты злишься только потому, что не можешь победить меня.

Она улыбается Дэвису, когда мы вылезаем из машины, чтобы вернуться обратно в особняк.

— Спасибо, что пригласили меня. Я хорошо провела время.

— Обращайся, — отвечает он с ухмылкой.

— Очень мило с твоей стороны, — говорю я ему, когда она уходит. — Сейчас у нее трудные времена. Андерсон — ее бывший. Он изменил ей с невестой, и теперь все семейство Каши обращается с ней, как с какой-то домашней шлюхой за то, что она посмела появиться здесь.

— Зачем она приехала? — спрашивает он, пока его рука блуждает по моему затылку, когда мы идем.

— Я не совсем уверена. Все, что она сказала, что ей нужно быть здесь. Мы с Кашей знали, что она расстроится, и ей понадобится наша помощь, поэтому мы здесь, чтобы морально ее поддержать. Я отчасти надеялась, что она встретит здесь кого-нибудь, с кем можно переспать, стереть память об этом засранце из дальних уголков ее мозга.

— Ей повезло, что у нее есть вы двое.

— Нам повезло, что мы есть друг у друга.

— Что ж, надеюсь, сегодня они обе обойдутся без тебя. — Его рука движется вниз, чтобы слегка сжать мою задницу. — Потому что остаток дня ты проведешь в моей постели. Я еще не закончил ужинать.

— И снова эта твоя романтика.

— Мне также хочется поиметь эти восхитительные груди.

— Что-нибудь еще? — хихикаю я.

— Слишком долго перечислять, детка.

Мы добрались до его комнаты, но прежде, чем мы вошли, я заметила, как Каша и Роман вместе поднимаются по лестнице. Похоже, она нашла своего дельфина, и я не могу устоять от соблазна начать имитировать его звуки, наблюдая за ее реакцией.

Затем, по какой-то странной причине, она делает мне знак мира своей роботизированной рукой, хмурясь на меня…

— Почему ты делаешь мне знак мира? — в замешательстве спрашиваю я.

— Черт побери, — шипит она. — Напряги мозги. Это никакой не мир! Похоже, тебя только что послали на три буквы, — прожужжала она, прежде чем исчезнуть в нашей комнате.

Выражение лица Дэвиса было таким же смущенным, как и у Романа.

— Ты изображала дельфина, когда увидела их?

— Шутка. По словам Лидии, дельфины очень сексуальны и к тому же агрессивны в сексуальном плане.

Комната наклоняется, когда меня подхватывают и бросают на кровать.

— Дельфин был бы в восторге от того, что я собираюсь сделать с тобой, — предупреждает он, раздевая меня быстрее, чем я когда-либо могла подумать о таком.

И он верен своему слову, поскольку следующие три часа наполнены слишком большим количеством оргазмов, чтобы их сосчитать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Каша

— Моя рука просто показала моей подруге знак мира вместо того, чтобы выставить ей средний палец. Первый предупредительный сигнал, который я выявила, — сообщаю отцу по телефону.

— Не уверен, как эти команды смешались, — говорит он мне, когда Лидия смотрит на меня с веселой улыбкой.

— Я думала о том, чтобы вразумить ее. Только не определилась, послать ли ее или нет, когда роборука просто решает показать ей универсальный знак хиппи.

У него перехватывает дыхание.

— Ты не дала ей команду? Она рефлекторно сработала сама по себе? Это замечательная новость!

— Эм, нет, это не так. Она не сделала того, чего я хотела.

— Очевидно, есть еще некоторые недоработки.

— Разумеется, — сухо перебиваю я.

— Но это действительно большой прорыв.

Бессмысленно спорить с ним, когда он так возбужден. Я в ступоре, когда слушаю тысячи научных подробностей, которые не имеют для меня никакого смысла, но я, вероятно, единственный человек, с которым он общался с тех пор, как уехала сюда, поэтому терплю это. Если только его интерны не ошиваются где-то поблизости. Но они обычно не разговаривают с ним. Они тоже часами сидят и глазеют.

Наступает полночь — время охоты за сокровищами для Олимпиады, когда я, наконец, кладу трубку, задаваясь вопросом, слышал ли он, как говорю «пока».

Лидия как раз там, где я ее оставила после того, как вернулась переодеть шорты. Дурацкие шорты явили мое дурацкое нижнее белье этому глупому Роману, который целует меня так глупо.

— Хочешь на охоту за сокровищами? Нейту Дуксу нужен партнер.

Она качает головой, устраиваясь на кровати, все еще ухмыляясь мне.

— Лидия, зачем ты приехала? От этого ты чувствуешь себя еще несчастней.

Она делает глубокий вдох.

— Доверьтесь мне. Мне нужно быть здесь.

Я выбираю штаны для йоги, потому что как только солнце сядет, жучки превратятся в назойливых зануд. Лидия возвращается к чтению своего планшета, а я вздыхаю, качая головой. Хотела бы понять, что именно она надеется извлечь из этого болезненного воссоединения.

— Ладно, последний шанс, я ухожу, — говорю ей, надеясь, что она проснется.

Вместо этого она усмехается и делает мне «знак мира».

— Кикимора, — бормочу я, когда слышу за спиной ее смех.

Когда сбегаю вниз по лестнице, леденящий душу крик раздается откуда-то из глубин массивного кабинета, который был превращен в место расположения капризной невестушки. Бегу, спотыкаясь, а мое сердце бешено бьется в груди, когда вбегаю в комнату, чтобы увидеть несколько испуганных лиц. Джейн снова кричит, сжимая розовое платье, начинает рыдать в голос.

Что за… О-ох. Это платье не должно быть розовым…

— Джейн, мы что-нибудь придумаем, — говорит ей моя мать, неловко похлопывая ее по спине, пока у Джейн изо рта льется поток бессвязных звуков, которые она считает словами. При этом она сжимает в руках ярко-розовую ткань, сидя на полу и покачиваясь вперед-назад.

Да-а-а. Платье теперь в тон украшениям.

— Кто мог это сделать? — шипит одна из подружек невесты.

Гретхен, подружка невесты, пожимает плечами. Потом… они все начинают сверлить меня взглядами.

— Она! — кричит Джейн.

— Я? Ага, щас. Я бы не тронула твое платье! Точно не стала бы этого делать. — Джейн — стерва, но моя главная цель — Андерсон.

— Нет, — вскипает Джейн, сдерживая рыдания, в то время как гнев берет верх, будто перед ней кто-то потряс красной тряпкой. — Лидия, — добавляет она.

И тогда гнев закипает уже внутри меня.

— Лидия бы не притронулась к твоему грёбаному платью. Она даже ни разу не была в этой комнате!

Мама встает между нами, как всегда невозмутимая, несмотря на возникшее напряжение в воздухе.

— Я уверена, что Лидия не причастна к истории с платьем. Детишки Малдера здесь. Пожалуйста, не забывайте об этом. Они ведь твоя семья, Джейн, — тихо говорит мама. — Но всем известно, как они любят пошалить. И шалят они не по-детски.

Джейн снова начинает неудержимо рыдать, а я поворачиваюсь и выхожу. Мой гнев испаряется, но губы продолжают дрожать. Кто-то покрасил ее платье в розовый цвет, чтобы оно соответствовало ее уродским украшениям. Это точно была не Лидия — она слишком взрослая для подобного. Это точно была не я; все мое внимание сосредоточено на моем сводном брате.

Поэтому я делаю то, что на данный момент очевиднее всего — пишу текстовое сообщение Хенли.

Я: «Ты покрасила свадебное платье в розовый цвет?»

ХЕНЛИ: «Что за хрень????? Ее платье кто-то разукрасил?!!! Ржу, не могу!»

Я: «Покрасили или разрисовали, или еще что. Не совсем уверена, но оно чертовски розового цвета. Здесь вообще-то не над чем ржать. Разве что кричать. Рыдать. Начать скорбеть, как если бы кто-то умер… Так это не ты?»

ХЕНЛИ: «Если бы. Я пишу Лидии прямо сейчас».

Хм… Где она? Не важно, я не хочу знать.

Ухмыляясь, убрала телефон, про себя поблагодарив детей Малдера за то, что они такие смутьяны, когда выхожу на улицу.

— Что ты наделала? — голос Романа заставляет меня повернуть голову в сторону, когда он приближается с обеспокоенным выражением на лице.

Он больше не покрыт содержимым яиц с ног до головы, и его волосы немного влажные, как будто он только что из душа…

В данный момент мне нет нужды надевать какой-то образ, так как я больше не пытаюсь играть с огнем. Роман определенно огонь. А я бензин.

— Я не сделала ровным счетом ничего. Но кто-то превратил платье Джейн из белого в розовое. Да, — улыбаюсь я ему. — Вот такая я злючка.

Он пытается не улыбаться, но втайне тоже злюка и в целом признался, что раньше недолюбливал ее.

— Значит, мы вместе охотимся за сокровищами? — он спрашивает, когда я начинаю идти к стартовой сетке.

Я заметила, что Андерсон собрался проделать это один, что совершенно против правил. Только мужские и женские пары. И да, я собираюсь настучать на него, как будто мне снова пять или что-то вроде того.

— Если только у тебя нет другой девушки, с которой ты хочешь поохотиться, — говорю я, поворачиваясь лицом к нынешнему проклятию моего существования. Его взъерошенные темные, влажные волосы так и манят меня. В глубине его льдисто-голубых глаз пляшет огонек азарта, пока он пристально меня изучает.

— Сначала ты ругаешься, затем флиртуешь со мной, а потом ведешь себя так, будто не можешь отделаться от меня достаточно быстро. Ты всегда играешь в такие запутанные игры? — спрашивает он, застигнув меня своим вопросом врасплох.

— Сначала ты флиртуешь, потом отталкиваешь меня за то, что я сказала, когда мы были молоды и зелены, потом предлагаешь мне флиртовать с тобой, а затем снова флиртуешь со мной. Да, я играю в игры и веду счет. Пока что, ты «ведешь» в этой сомнительной игре.

Его губы чуть растягиваются в улыбке вместо того, чтобы скривиться, как я ожидала. Он действительно действует мне на нервы, никогда не делая того, что я от него ожидаю.

Его взгляд падает на мою роборуку, и некое подобие неуверенности накрывает меня, чем заставляет немного удивиться. Я подавляю его, отказываясь тем самым позволить кому-либо вернуть мне чувство неуверенности в себе.

Когда его глаза снова встречаются с моими, у меня перехватывает дыхание. Он подходит ближе, обхватывает мой подбородок ладонью и смотрит на мои губы так, будто собирается заполучить заветный приз. Роман наклоняется, и мои ресницы трепещут, как будто я какой-то прыщавый подросток, который ничего не может с собой поделать.

— На сегодня игр достаточно, — шепчет он мне прямо в губы, при этом дразня меня, оставаясь лишь на дюйм от моих своими насмешливыми губами.

Открываю глаза, когда он пятится и улыбается. Козел. Он знает, что делает со мной.

Хватаю карту со стола, игнорируя покалывание в самом центре моего естества. Роман читает карту через мое плечо, и я закатываю глаза, когда он прижимает свое тело гораздо ближе к моему, чем того требует ситуация.

— Правила следующие, — объявляет отчим. Мне хочется выпалить ему прямо сейчас, что его сын уже нарушил правила и отправился в лес один. — Разумеется, пара — парень и девушка. Вы используете первую карту, чтобы найти, где спрятана вторая карта. Затем вторая карта приведет вас к третьей. И так далее. Только один фонарик на команду! Первые, кому удастся найти сокровища, получат право на главный трофей!

Из его уст это звучит как-то неправильно.

Как всегда, раздаются смешки. Боже упаси, чтобы трофей был взят другим путем.

Роман начинает хихикать, а я шлепаю его своей здоровой рукой. Я не доверю своей роборуке эту операцию.

Когда мы направляемся в сторону леса, он берет на себя инициативу, щелкая фонариком. Лунный свет достаточно яркий для меня, чтобы оценить его задницу в этих джинсах… блин. Я действительно хочу прикоснуться к нему, чтобы увидеть, насколько тверд его зад.

Из меня вырывается крик, в то время как моя роборука самопроизвольно сдавливает его зад. Роман рывком оборачивается через плечо, пока моя рука продолжает преспокойно разминать вышеупомянутую задницу, как будто рука на мгновение обрела собственный разум.

— Клянусь, это не я! — буквально выкрикиваю я, стараясь отцепить свою роборуку от его зада, потянув ее на себя здоровой рукой.

— Очень похоже на тебя, — сухо говорит он.

А роборука продолжает массировать ему задницу, и я закрываю глаза, чтобы сконцентрироваться. Отпусти его зад!

Наконец, она отстает от его задницы, и мои глаза открываются, чтобы найти Романа, наблюдающего за мной с нескрываемым издевательством в глазах.

— Это была не я, — повторяю я, глядя на него. — У меня рука неисправна.

— Превращается в руку извращенки, верно? — шутит он, еле сдерживая улыбку, явно желая меня подразнить.

— Нет, это… — слова застревают у меня в горле, так как моя рука реагировала на мои непроизвольные мысли о том, чтобы ухватить его за зад.

Рука снова дергается вперед, отсекая меня от потока глупых мыслей, и снова хватается за его задницу. Роман врезается в меня, и его руки обхватывают меня, чтобы не сбить нас обоих.

Его смех только усиливает жар на моих щеках, когда возникает чувство унижения. Отпусти этот зад!

Наконец-то рука слушается меня, но Роман не перестает смеяться и не отпускает меня. Он теребит локон моих волос, и я закрываю глаза, стараясь изо всех сил не думать, как извращенка.

Кошки танцуют на столе. Собаки играют на пианино. Белки прячут орехи.

Нет!!! Не думай об орехах!

— Что ты делаешь? — спрашивает меня Роман, пока я стараюсь отключить свою руку. Но ничего не получается. Связь между моим пластырем и моей шеей, кажется, поддерживает ее в рабочем состоянии, и ручной выключатель бесполезен. Мой отец сказал, что такое может произойти.

— Пропускаю охоту за сокровищами, прежде чем моя рука решит захватить что-то еще.

Он фыркает и отворачивается, как будто читает между строк, и наклоняет голову, когда я начинаю уходить.

— Потому что ты схватила меня за задницу? — он спрашивает с недоверием.

— Потому что моя рука дважды схватила тебя за задницу без моего разрешения. Представь, что еще она может сделать, и скажи мне, что ты все еще чувствуешь себя в безопасности. — Я бросаю злую ухмылку через плечо, и он морщится, прикрывая свое бесценное достоинство.

— Позволь мне отвести тебя назад. Уже поздно и темно.

— Отсюда я прекрасно вижу дом.

Возможно, я больше не неуверенная в себе, но мне действительно не хочется ходить без руки перед людьми. Искусственные руки привлекают достаточно внимания, когда очевидно, что они искусственные. Но совсем без руки? На меня все пялятся, а шепоток позади меня очень раздражает.

Кроме того, Роман не кажется тем, кого беспокоит моя роборука, по крайней мере, до тех пор, пока вся эта фигня не касается его напрямую. Видеть жалость на лицах людей хуже, чем видеть их ерничество.

И ни за что на свете я не сниму повязку, не положив ее в предназначенную для нее коробку. В эту маленькую прямоугольную штуковину на моей шее вложено сотни тысяч долларов.

Роман следует за мной, несмотря на мои протесты, и я оглядываюсь на него. Он просто подмигивает мне, как будто ничего страшного, что у меня есть рука, которая может или не может надрать ему задницу в любой момент.

В моих глазах вспыхивает узнавание по мере того, как к нам приближается парень. Помню этого придурка. Он один из друзей Андерсона, который сказал своей девушке, что я потеряла руку из-за венерического заболевания. За это мне хотелось выбить из него всю дурь.

В следующую секунду, как моя рука решает пихнуть этого парня, я уже визжу. Он чертыхается и падает на землю, а я хватаю свою глупую руку, отдергивая ее прямо к своей груди.

— Ты сумасшедшая сука! — почти срывается он.

Роман внезапно оказывается напротив него, а парень с бледным лицом отступает назад. Даже в лунном свете я могу сказать, что Роман выглядит так, будто он на грани срыва.

Я не совсем понимаю, почему… меня называли словами и похуже.

— Роман, — шиплю я, когда его кулаки сжимаются.

Я подхватываю фонарик, который он, должно быть, уронил, с земли и сжимаю его в роборуке. Внезапно он хватает парня за рубашку и одним ударом пригвождает его к дереву.

— Роман! — снова окликаю я, на этот раз громче.

Он поворачивается ко мне, и я выгибаю бровь.

— Ты собираешься отвести меня обратно или будешь пялиться на этого придурка всю ночь?

Я знаю, что он планирует сделать больше, чем просто тупо пялиться, учитывая оборонительную позицию, которую он занял. Парень, прижатый к дереву, бросает беспомощный взгляд в мою сторону.

Однажды Роман вступил в схватку с целой командой, в результате слишком сильно повредил колено, чтобы снова заниматься спортом, и отдал все, о чем мечтал по вине семи парней.

Я бы предпочла не видеть того, что скрывает Роман, с которым мне довелось познакомиться поближе. Одно можно сказать наверняка: он все еще полон ярости.

Он смотрит на меня, как будто пытается решить, и, наконец, отталкивает парня в сторону, сбивая его с ног, прежде чем повернуться и направиться ко мне.

Наступает тишина, и его мрачный настрой, похоже, не собирается улетучиваться. Честно говоря, я не знаю, что только что произошло. И это немного… нервирует.

— Справедливости ради, замечу, что я сбила его с ног своей рукой, — напоминаю я Роману, когда мы возвращаемся в дом.

Он кладет руки в карманы и прочищает горло, все еще избегая встречаться со мной взглядом.

— Прости. Я не хотел напугать тебя, — тихо говорит он.

— Хочешь поговорить об этом? — спрашиваю я, глядя на огоньки, исчезающие в лесу. Фонарик, который я все еще держу в руках, больше не помогает нам, поэтому я выключаю его, когда мы достигаем ярко освещенного двора.

— Давай не здесь, — говорит он со вздохом.

Я оглядываю всех, кто ошивается во дворе, вижу некоторых подружек невесты, зависающих в своих телефонах, и слышу, что они отчаянно пытаются найти платье, чтобы заменить им розовое.

— Кому они звонят после полуночи?

Он входит в дом, а я следую за ним. Он так напряжен, что буквально поглощает воздух вокруг меня, и я напрягаюсь в ответ. Что-то похожее на хруст металла привлекает мое внимание, а я смотрю вниз, в ужасе, когда вижу раздавленный фонарик в моей роборуке.

Роман поворачивается, смотрит на него с тем же выражением, и его взгляд встречается с моим.

— Она посильнее маленького, милого аллигатора, — говорю я с благоговением.

— Что? — смущенно спрашивает он.

Я качаю головой и бросаю остатки фонарика на лестницу.

— Ничего. Продолжай, — говорю я ему, провожая его.

Папе придется починить эту чертову штуку, пока я случайно не навредила кому-нибудь.

Когда мы поднимаемся по лестнице, я начинаю подумывать о том, а не пойти ли мне в комнату. Роман только что показал, что у него все еще наблюдается склонность к насилию. Я не уверена, насколько умно было бы пойти за ним в его комнату. По-видимому, мои ноги играют против меня, поскольку продолжаю тупо идти за ним.

Он поворачивается ко мне, когда доходит до своей комнаты, и вздыхает.

— Не вздумай убегать прямо сейчас. Хотелось бы знать, почему ты чуть не надрал задницу парню за то, что он назвал меня по имени. Я ведь ударила его первым.

— Он поднял свой кулак. В любом случае, почему ты его ударила? — возражает он.

— Моя рука сделала это. А не я.

— Твоя рука схватила меня за задницу, но не ударила. Что случилось? — Сейчас в его тоне нет даже намека на игривость.

Я действительно не хочу объясняться в коридоре, поэтому протягиваю руку и открываю дверь в комнату, идя прямо перед ним. Он следует за мной, а я сажусь на кровать, чувствуя себя неудобно, находясь на виду, когда неловко переодеваюсь.

Роман стоит, прислонившись к большому комоду, скрестив руки на груди. Я не знаю, как эта привычка перешла от него ко мне, но я пожимаю плечами.

— Джилл — это прототип. Это умная рука, то есть она учится изо дня в день. Она считывает проецируемые команды и реагирует соответствующим образом. К сожалению, теперь она стала слишком умной, и мои внутренние мысли теперь работают как спусковой крючок.

— Я тоже так подумал. Что он сделал с тобой, чтобы ты захотела его ударить?

Я закатываю глаза.

— Этот умник как-то сделал мудрое замечание о том, как я лишилась руки. Нет, не было никаких венерических заболеваний. Ведь это, действительно то, что думают окружающие? — спрашиваю я, глядя на него.

— Я не обсуждал это ни с кем, кроме тебя, поэтому не знаю, что думают люди, — говорит он, все еще наблюдая за мной.

— Так или иначе, я вспомнила, как хотела надавать ему по лицу, услышав, как он во всеуслышание трезвонит об этом. И… моя рука отреагировала. Джилл нужно обновить.

Он расслабляется, как будто я сказала что-то, что он хотел услышать. Не знаю, почему.

— Я подумал, что он мог сделать что-нибудь и похуже. Я на грани. Сорвался, не подумав.

— Почему это? — любопытствую я.

Он делает глубокий вдох.

— Как ты потеряла руку? — спрашивает он.

Он мастер отвлечения внимания от чего-то неприятного.

Поскольку в его глазах не прослеживается ни капли удушающей жалости, я решаю рассказать ему.

— Я немного склонна к несчастным случаям, как ты, наверное, уже заметил, — говорю я ему, стараясь сохранить легкость в голосе. Он кривит губы. — Так или иначе, у папы была машина, которую он создавал, чтобы перерабатывать металлы для технологической высокотемпературной обработки. Мне едва исполнилось двадцать, и я решила открыть свой ювелирный бизнес. В то время у нас не было много денег, поэтому он делал все, что ему было нужно, из отходов со свалки — да, на нашем заднем дворе есть свалка. Мы настолько дрянные. Но какие есть. Я использовала этот мусор для создания украшений. Я научилась нагревать металл и гнуть его по своему собственному желанию. Я также использовала его машину для дробления металла, когда куски были слишком большими, чтобы вставлять их прямо в расплавитель. Нет, я не знаю технической терминологии, и никогда не хотела ее знать.

Он переваривает услышанное, устраиваясь поудобнее у комода, и я вздыхаю, вспоминая самый страшный день в моей жизни.

— В машинке застрял кусок, и я выключила машину, чтобы дотянуться и выбить кусок. Но я споткнулась, въехав бедром в кнопку питания, как раз тогда, когда моя рука была прямо в машине. Короче говоря, я просто вытащила оттуда искалеченную конечность, а мой отец позвонил в 911. Я потеряла руку до локтя, и создание украшений одной рукой стало чертовски сложной задачей.

Он вздрагивает и отводит взгляд. Я не уверена, что это — яркие образы, которые заставляют его отводить взгляд, или он скрывает жалость, зная, что мне она не нужна.

— Но из этого вышло что-то хорошее, — продолжаю я, пожимая плечами. — Папа начал заниматься протезированием. Он получил свой первый грант за руку, которую сделал специально для меня. Он спроектировал ее таким образом, что я могла зацеплять украшения, пока работала над ними, используя здоровую руку. Потом была очень реалистичная рука специально «для выходов». Потом рука для плавания. Мало-помалу он добрался до разработки умной руки. Создание искусственных ног потребовало немало времени, но руки… нужно быть очень богатым, чтобы позволить себе хорошую руку. Папа пытается клонировать технологию от Джилл более доступными методами, чтобы каждый с ампутированной рукой мог получить ее. Он сделал много денег в этой области и любит изобретать новые руки для меня. Я начала шутить про руку ради него. После аварии он считал себя виновным в ней, и его вина всегда давила, а я терпеть не могла видеть боль в его глазах… как будто он подвел меня. Сначала я притворялась, что все в порядке. Затем, с помощью Лидии и Хенли, со мной действительно все стало нормально.

Он изучает меня, как будто впитывает все это.

— Когда в той неравной схватке мне раздробили колено, мне сказали, что я снова буду ходить, не хромая, но что я никогда не смогу заниматься спортом. Иногда бывают дни, когда колено болит сильнее, иногда меньше, но потеря возможности заниматься баскетболом… это куда больнее, чем физическая боль, которую мне пришлось вытерпеть, чтобы снова ходить, — тихо говорит он мне.

Я медленно киваю.

— Ты не знаешь, насколько часто ты пользуешься своей конечностью, пока она внезапно не исчезает, — говорю я, подтверждая и отмечая ход его мыслей.

— По крайней мере, мне удалось сохранить ногу, — говорит он со вздохом. — Я долго купался в жалости к себе. А ты так прекрасно это перенесла.

— Не всегда было так прекрасно. Я тоже погрязла в персональной яме жалости. Это часть процесса исцеления, — говорю я, пожимая плечами. — Ты скорбишь о том, что потеряешь больше, чем ничего. Я же просто научилась приобретать новые вещи. Не говоря уже о том, что мне повезло даже пережить потерю крови, так что для меня все было в перспективе. Принятие исцеляет всех.

Он улыбается, снова кивая, рассеянно глядя на меня.

— Ты сожалеешь о той драке? — спрашиваю его я, подтягивая колени к груди.

Я действительно хочу снять эту руку, но также хочется знать о нем еще больше.

— Ни капельки, — говорит он со вздохом, снова встречая мой взгляд. В его глазах не отражается ничего, кроме правды. — Если бы мне пришлось делать это снова и снова, я бы все равно ввязался бы в ту драку.

— Почему? Потому что они навредили тому парню из твоей команды? С ним все обошлось.

— С Виком все обошлось. Просто сотрясение мозга, — соглашается он. — Когда они использовали тот дешевый прием и повалили его на корт, я играл с огнем в тот вечер, где ставкой была моя жизнь. Я подбрасывал и закидывал в корзину. Сколько бы раз я не подбрасывал, мяч оказывался в корзине, не считая двух или трех раз. Закончил с тройным дублем и остался самым результативным игроком в игре в истории «Трояна» тем вечером. Мы поехали на чемпионат штата по результатам этой игры. Драка не имела никакого отношения к Вику. Я занимался этим на корте.

В замешательстве я поджимаю губы.

— Тогда зачем ты полез в драку?

— Мы все были на вечеринке в тот вечер, праздновали. У нашего друга был огромный домик, в котором мы частенько зависали. Вик был там, хотя и не пил. Я выпил три шота, когда заметил, что моя сестра пропала. Короче говоря, я нашел ее в одной из спален, и она кричала. Тогда-то я и вышиб дверь. Ублюдки связали ее, но она все еще была полностью одета. Я едва успел вовремя. Они собирались наказать меня через нее, так как я закончил их сезон поражением с разгромным счетом. Я проиграл. Семь гребаных парней. Я держал себя в руках, когда они набросились на меня по двое. Только когда они набросились на меня, я оказался на спине, и бейсбольная бита раздробила колено. Этот тошнотворный звук, когда ты слышишь, как хрустят твои кости, отчетливо слышишь, как все твои мечты разбиваются вдребезги.

Он тяжело дышит, и я киваю. Если кто-то и понимает последнюю часть, так это я.

— Я была неправа, — тихо говорю я. — Насилие в той ситуации было приемлемым решением, — он прочищает горло, слегка смещая вес.

— Я никому не рассказывал о своей сестре, кроме Андерсона, моих родителей, твоей матери, а теперь и тебе. Вот почему я здесь ради Андерсона. Он был рядом со мной. Вот почему я могу простить его никудышные манеры, потому что мои родители выгнали меня, когда я больше не был главным кандидатом в скауты колледжа. Они отказались пускать мою сестру в полицию, потому что ее бы назвали шлюхой. По их словам, так все и работает. И когда мне понадобились деньги на колледж, твоя мать оплатила мое обучение, не ожидая ни цента обратно, хотя я и выплатил ей все.

Это определенно моя мать в той ее ипостаси, в которой я ее знаю… до того, как она оставила моего отца, разбитого на тысячу мелких осколков, чтобы стать богатой женщиной. Это также объясняет, почему Роман проводит столько времени с моим ничтожным сводным братцем и моей поверхностной матерью.

— В то время я встречался с Эмили Лоуренс, — продолжает он, слегка ворча. — Она бросила меня, как только передо мной перестала маячить перспектива будущей спортивной карьеры.

Превращаясь в куклу с качающейся головой, снова киваю, вспоминая Эмили. Она определенно была зайкой спортсмена, но жаль слышать, что в ней не было ничего больше.

— Некоторые люди хотят то, что у нас есть, вместо нас самих, — звучит философски, но это все, что я могу сказать.

— У тебя кто-то есть? — спрашивает он, прочищая горло.

Он вдруг занервничал?

— Нет. Никого. Последний парень, с которым я была предельно серьезна, решил, что не справится с одной рукой. Он не возражал, когда я носила протез, но, в конце концов, ему пришлось увидеть меня без руки. Я снимаю ее, когда ложусь спать, и, за исключением этого, я всегда носила ее только тогда, когда выходила на улицу.

Моя роборука дергается, как будто знает, что о ней говорят. Чертова рука. Она доставляла немало проблем ночью.

Роман выглядит смущенным.

— Большинство моделей рук используются только для эстетической цели, — объясняю я, пожимая плечами. — Если бы они не использовались чисто для красоты, то они не были бы действительно функциональными после выполнения определенных задач, для которых они, возможно, были разработаны. Если бы я не выполняла эти задачи, мне было бы неприятно носить руку.

Он качает головой.

— Просто пытаюсь понять, в чем проблема. Как долго вы встречались?

Это… не то, чего я ожидала.

— Чуть больше шести месяцев. Не все парни могут справиться с потрясающей девушкой только с одной рукой, — шучу я, стараясь сохранить легкость в голосе, чтобы он не начал жалеть меня.

— Но твои сиськи наверняка компенсировали отсутствие у тебя одной руки, — обескураживает он.

Ухмыляясь, я делаю вид, что смотрю вниз на мои достаточно выдающиеся буфера.

— Забавно, я говорила то же самое. Думаю, он не зацикливался на размере груди, — пожимаю плечами, все еще улыбаясь.

Мои глаза встречаются с его взглядом, и на его лице расцветает широкая улыбка, и в моей груди возникает непрошеное чувство тяжести, когда понимаю, что в его взгляде синих глаз нет ни капли жалости.

— Я зациклен на сиськах и заднице. Ноги следующие. Затем глаза. Следом идет ум… руки на последнем месте по критериям, — продолжает он, отталкиваясь от комода, когда его ухмылка становится шире.

Вот тебе и не поддаваться Роману Харту.

— Ты просто душка, — говорю я, хотя и не так язвительно, как хотелось бы. Это звучит более хрипло, выдавая меня с головой.

Его брови взлетаю вверх.

— Так за тобой ухаживали?

— Я никогда не получала грёбанных коробок конфет, — отвечаю я, все еще надеясь отложить возможный фейерверк. Если он так же хорош в постели, как и его поцелуи… я буду влюблена к утру.

Секс? Я, правда, думала о сексе?

Моя роборука внезапно хватает и обхватывает мой… О нет. Да ну, нахрен.

— Нет! Я кричу, когда роборука начинает пытаться стянуть с меня штаны, вероятно, чтобы на самом деле трахнуть меня этими проклятыми металлическими пальцами, которые не предназначены для мастурбации. — Не смей этого делать!

Роборука колеблется, и все еще засунута мне в штаны, когда я начинаю отчаянно отстегивать ремни.

— Что ты делаешь? — Роман спрашивает меня, напоминая, что он свидетель этого ужасающего момента.

— Я должна ее снять! — огрызаюсь я. Роборука воспринимает эту команду неправильно, и она снова начинает стягивать мои штаны, и мои глаза с ужасом смотрят, как она срывает мое нижнее белье.

— Нет! Только не ты! Я должна тебя снять! Я не хочу, чтобы ты раздевала меня! — кричу я на негодяйку, сучью руку.

Громкий смех вырывает меня из панического тумана, и мои глаза устремляются к закрытой двери. По крайней мере, десять человек смеются по ту сторону, а это значит, что они совершенно неправильно все слышат.

— Повеселись, Хант, — орет кто-то за дверью, отчего мои щеки еще больше краснеют. — Похоже, она чаще дает, чем берет. Счастливчик.

Рука снова неподвижна, но я застыла, увидев, как Роман смотрит на меня с кулаком во рту, а его тело дрожит от безмолвного смеха.

Вот оно. Это. Ад.

Ругаясь, я заканчиваю расстегивать ремни, думая обо всем и о чем угодно, лишь бы моя рука не нарушила моего спокойствия. Как только она отстегивается полностью, я замираю. Один шаг влево, и я могу убрать руку, но это значит, что Роман увидит меня без нее. Несмотря на то, что я преодолела свою неуверенность в себе по большей части, я все еще чувствую себя слишком уязвимой, когда предстаю с остатком своей настоящей руки.

— Тебе нужна помощь или как? — спрашивает Роман.

До этого момента он держался на расстоянии, а теперь подошел ближе.

— Мне… наверное, стоит вернуться в свою комнату, — говорю я, тяжело дыша.

— Почему? Потому что твоя рука сходит с ума? Я думал, ты уже сняла ее. Уверен, что однозначно не хочу, чтобы эта штука оказалась рядом с моими яйцами после того, что она сделала с фонариком. Отсюда причина, по которой я здесь.

Он указывает на то место, где стоит, ухмыляясь, как будто находит это забавным. Насколько я понимаю, он не возражает. Я ведь знаю, каково это, когда парень увидит меня без моей руки в первый раз. Мы здесь всего на несколько дней. Нет причин показываться перед ним беззащитной.

— У меня есть еще одна рука в моей комнате, — говорю я ему, хотя момент в значительной степени потерян, и теперь перспектива секса с ним не так привлекательна для меня. — Но думаю, что мне пора пожелать тебе доброй ночи.

Встаю и начинаю двигаться к двери, когда он буквально кричит мне вслед:

— Почему?

Я не отвечаю. Вместо этого открываю дверь в ванную и благодарю бога, что дверь с той стороны не заперта.

Как только я оказываюсь внутри, мой взгляд устремляется туда, где Лидия храпит в постели, растянувшись на ней, как будто она единственная, кто должен спать в ней.

Я могла бы быть в постели Романа прямо сейчас. Вероятно, я бы работала над достижением оргазма, а не просто думала о том, как бы это было. Мое настроение было испорчено, и его, похоже, тоже, если бы я нашла время переодеть другую руку.

Бьюсь об заклад, Хенли трахается прямо сейчас. Двурукие девочки получают все.

Разочарованно выдохнув, я заканчиваю вынимать руку, розетку и лайнер, затем посылаю папе сообщение.

Я: «Моя рука сегодня меня изнасиловала. Точнее: Она пыталась меня поиметь. Я не надену ее снова, пока ты ее не починишь».

Несмотря на то, что время на часах почти два часа утра, скорее всего, он все еще не спит. Я не жду от него ответа.

Вместо этого я всматриваюсь в окно, наблюдая, как фонарики мерцают со всех сторон, когда все приближаются к неуловимому сокровищу, когда я снимаю одежду. Мои разорванные трусики с надписью «Fun Zone» падают на пол вместе со штанами, в которых они оказались.

Глупая рука. Мне очень нравились эти трусики.

Как только я переодеваюсь в длинную футболку, кто-то стучит в дверь. Блин Хенли.

— Забыла свой ключ? — спрашиваю я, пока Лидия храпит, и открываю дверь, чтобы…

Я визжу, когда меня внезапно выдергивают из комнаты за бедра и ударяют о стену в коридоре. Мои широко раскрытые глаза встречаются взглядом с Романом за секунду до того, как его губы касаются моих, и я теряюсь, целуя его в ответ, когда его язык проскальзывает и требует всего моего внимания.

Я издаю стон где-то в районе его рта, когда он по факту пожирает меня, потому что это определенно больше, чем поцелуй. Пальцы моей правой руки погрязают в его шелковистых волосах, за которые я хватаюсь, а его руки скользят вниз к моей заднице, притягивая меня ближе, пока я не начинаю ощущать каждый дюйм его твердого естества, проступающего через штаны.

Он отрывает свой рот от моего, откидываясь назад так, а его голодные глаза прожигают во мне дыру.

— Я чертовски устал от того, что ты уходишь каждый раз, когда я едва начал, — говорит он, прежде чем его губы снова обхватывают мои.

Все еще держусь за его волосы и не отпускаю, вжимая его еще ближе. Его руки бродят по моему телу, пока он вдруг не наклоняется и не приподнимает меня, не прерывая поцелуй. Я не сопротивляюсь, когда он делает это. Нет. Я обхватываю его ногами за талию, забывая о том, что у меня нет трусиков под этой рубашкой, пока его руки не обхватывают мою голую задницу.

Он стонет у моих губ и спотыкается, крепче сжимая меня. А я терлась об него, как бесстыдная девчонка, думая только об одном. Вот тебе и настроение испортилось.

Пытаюсь дотянуться до него другой рукой, и только тогда я вспоминаю, что сняла ее. Он слишком занят тем, что целует меня, чтобы я думала об этом слишком долго. Когда слышу, как где-то закрылась дверь, понимаю, что мы вернулись в его комнату, и у меня перехватывает дыхание, когда он бросает меня на кровать.

Его глаза фокусируются в том месте, где моя рубашка задралась вверх. Я чертовски рада, что проэпилировала эту зону воском до приезда сюда, учитывая, что он явно вознамерился насладиться зрелищем.

— Рядом с тобой я чувствую себя неподходяще одетой, — говорю я, откидываясь на локти. Ну, то есть, на остаток локтя на одной из моих рук.

Его глаза встречаются с моими, и он спотыкается, когда начинает буквально срывать свою футболку через голову. Улыбка мелькает на моих губах, когда он проклинает свои штаны. Одно можно сказать наверняка: я могла бы смотреть на его тело весь день, поэтому меня не раздражает, как долго он будет снимать с себя эти штаны. Я также не указываю ему на то, что могу сделать это быстрее только одной рукой. Все-таки это похоже на хвастовство.

Тем не менее, иду вперед и отбрасываю свою рубашку в сторону, так как не хочу, чтобы он потратил на это занятие весь день, и остаток пути до него прохожу голой.

Поток мыслей прекращается, когда он, наконец, одновременно отбрасывает свои джинсы и боксеры. Но про себя отмечаю, что он все время остается твердым. Мои глаза непроизвольно приклеиваются к этой части его тела, когда он начинает двигаться ко мне. Только когда он хватает меня за ноги и подтаскивает к краю кровати, поднимаю глаза, чтобы увидеть, как он ухмыляется мне.

Прежде чем я могу спросить, что он делает, его голова исчезает в просвете между моими бедрами, а моя рука хватает и скручивает простыню. Мои глаза закатываются, когда его губы присасываются к комочку нервов моего естества, а не играют в игры, когда он щелкает языком и сосет мой клитор в унисон.

Думаю, что называю его удивительным, или, возможно, называю его «грёбаным легендарным фанатом куни…» не уверена. Я слишком занята стонами, чтобы поспевать за похвалами. Что-то громко бухает откуда-то издалека, но ничто не имеет значения, кроме Романа и того, что он со мной делает.

Мои мышцы живота напрягаются, и я не могу решить, хочу ли я оттолкнуть его или притянуть его ближе, когда начинаю чувствовать себя слишком хорошо. Когда достигаю оргазма, он прокатывается по моему телу, пробегая через меня, как эйфорическая приливная волна. Моя спина выгибается, и очередная похвала слетает с моих губ, когда выкрикиваю его имя. Да, я просто кричала его имя, как какая-то порнозвезда.

Задыхаюсь, корчусь и умоляю его остановиться или никогда не останавливаться… не знаю точно. Он отрывается, медленно взбирается по моему телу, а я смотрю на него, не в силах пошевелиться.

Когда он, наконец, полностью скользит по мне, тянется мимо меня, хватая что-то с тумбочки. Я улыбаюсь, когда слышу отчетливый звук шуршания бумаги.

Он подносит презерватив ко рту, использует зубы, чтобы разорвать его, все время, наблюдая за мной. Моя рука поднимается и осторожно скользит по его волосам, проверяя, не оставила ли я залысины на его голове.

Его рука движется между нами, и мои ноги скользят выше, моя кожа трется о его кожу, когда я двигаю ими. Он вздрагивает, как будто это движение сводит его с ума, и это соблазнительно сильное чувство раскручивается внутри меня.

Мне всегда нравился секс. Тем не менее, чувствовать себя сексуально не так просто, как раньше. Но сейчас… когда он смотрит и реагирует на меня… я никогда не чувствовала себя сексуальнее.

Ты не можешь симулировать такую страсть, и мне это очень нравится.

Что-то глухо стучит на заднем плане, когда Роман сдвигается, не сводя с меня глаз, как будто хочет убедиться, что я вижу его и только его. У меня перехватывает дыхание, когда его бедра качаются, и я чувствую его там, где хочу.

С мучительно медленным темпом он начинает толкаться в меня, а я хнычу, пытаясь покачать бедрами, призывая его двигаться быстрее. К сожалению, он прижал меня своим телом, и весь контроль теперь принадлежит ему, когда он хватает меня за одну руку. Наши пальцы сцеплены, его глаза прикованы к моим, а челюсть остается напряженной.

Внезапно, он толкается глубоко, и я чувствую наполненность во всем теле. Изо всех сил стараюсь держать глаза открытыми, потому что не могу не любить этот взгляд. Его губы прикасаются к моим, но он не целует меня, а медленно покачиваясь, не торопится, сводя меня этим с ума.

Он приподнимается, едва разделяя наши тела, и его темп ускоряется, когда он начинает двигаться под идеальным углом, врезаясь в меня до тех пор, пока этот узел не скручивается внутри, просто ожидая разрядки.

Мои глаза, наконец, закрываются, когда я больше не могу этого выносить, после чего в нем будто что-то щелкает, когда темп буквально становится истязающим. Он не издает ни звука, но я создаю достаточно шума за нас обоих.

А потом эта нить обрывается, и взрыв действительно происходит в два раза сильнее, чем раньше. Мое тело сжимается, как будто я не могу принять все удовольствие сразу, когда оно омывает меня и давит.

Роман издает гортанный звук, и его бедра дергаются сильнее, пока он внезапно не затихает внутри меня. Медленно улыбка ползет по моему лицу, когда он падает на меня, и я глажу его волосы пальцами, а его голова упирается в изгиб моей шеи.

Он тяжело дышит, когда выходит из меня, и одна из его рук скользит по моему боку, щекоча меня достаточно, чтобы я хихикнула. Я чувствую, как он улыбается мне в шею, прежде чем поднять голову и посмотреть на меня.

— Только подумай, — говорит он, слегка запыхавшись, — ты чуть было не упустила такое.

— Думаю, я просто ждала конфет, — говорю я с глубоким вздохом.

Он закатывает глаза, поднимая меня, а я смотрю, как он стоит и избавляется от презерватива у мусорной корзины рядом с дверью. Его ягодичные мышцы эротично шевелятся по мере того, как он подходит и хватает две бутылки воды из мини-холодильника, а затем приподнимает бровь на меня, когда он оборачивается и ловит мой взгляд.

Я даже не притворяюсь, что не оценила вид его задницы, когда он возвращается ко мне, совершенно голый. Он невероятно доволен своим телом, и мне это очень нравится.

Когда он садится и протягивает мне бутылку воды, я беру ее. Его взгляд падает на мою отсутствующую руку, и я напрягаюсь.

— Черт, я могу открыть, — говорит он, поднимая глаза и протягивая руку к бутылке.

Я не обращаю на него внимания, так как у меня уже бутылка между ног, и я откручиваю крышку здоровой рукой и подношу ее к губам.

— Это не первое мое родео, — напоминаю я ему, ухмыляясь, когда он нервничает.

Его взгляд снова падает на мою отсутствующую руку, но я притворяюсь, что меня это особо и не беспокоит. По крайней мере, до тех пор, пока он не поднимает руку, как будто собирается прикоснуться к ней.

Я отодвигаюсь, а он поднимает взгляд на меня. В его взгляде явственно читается, как если бы он просил разрешения прикоснуться к ней. Вместо того чтобы говорить или двигаться, я просто пью воду как водку. Водки не найдется? Водка сейчас была бы кстати.

Его рука скользит по чувствительной плоти, и по моей коже бегут мурашки. Легкая дрожь пробирает мое тело, но он, кажется, не замечает этого. Когда он наклоняется, я напрягаюсь по новой причине. Последнее, что мне нужно, еще один парень с фетишем. Но Роман просто поцеловал меня в локоть, а потом откинулся назад.

Его глаза опускаются на мою обнаженную грудь, и он делает глубокий вдох.

— Я даже не нашел времени, чтобы одарить их должным вниманием, которого они заслуживают, — вздыхает он.

Мои губы дергаются, и я открываю рот, чтобы отпустить какую-то остроумную реплику, когда крик пронзает воздух.

Глаза Романа расширяются и застывают на моих, а я смотрю в ответ. Никто из нас не двигается до второго крика.

— Лидия! Я визжу, вскарабкиваясь с кровати и хватая простыню, обернув ее вокруг себя, насколько я могу, когда Роман просачивается через соседнюю ванную комнату и врывается в спальню — все еще голый. Да.

Я врываюсь за ним, включаю свет. Но я спотыкаюсь о простыню и натыкаюсь на спину Романа. Я отскакиваю на землю, приземляясь прямо на свою чертову задницу.

Лидия снова кричит, но ее глаза широко раскрыты, когда она смотрит на член Романа.

Он чертыхается и хватается за случайно попавшуюся рубашку со спинки стула, и накрывает ей свое болтающееся достоинство. Это розово-фиолетовая рубашка, которая делает всю эту ситуацию намного более удивительной.

Когда ее щеки становятся пунцовыми, я начинаю смеяться, но потом мой смех прекращается, когда я вспоминаю, зачем мы сюда пришли.

— Какого черта ты кричишь? — спрашиваю я Лидию, изо всех сил пытаясь встать и удержать простыню на месте.

Ее глаза отскакивают от Романа, и ее взгляд скользит по комнате, пока не падает на… роборуку.

Блин!

Роборука на полу, носится вокруг, шлепая, как будто что-то преследует. Тогда я вспоминаю, как постоянно слышала стук, когда мы с Романом… Эх…

— Эта чертова штуковина напугала меня! — говорит Лидия, хватаясь рукой за сердце. — Я встала пописать, услышала, как что-то стучит, а потом ударилась лодыжкой. Я не знала, что это было. — Простите. Ее взгляд бегает между нами, а роборука продолжает цепляться за пол. — Мне очень жаль, — добавляет она, морщась.

Я откидываюсь назад и чувствую свой пластырь на затылке. Черт. Я забыла его снять.

— Ой, — говорю я, снимая его и держа его перед Лидией, которая сейчас красная, как помидор, и делает все, что она может, чтобы не смотреть на Романа снова.

— Я… Гм… да. Одежда. Комната. Пока, — говорит Роман, поворачиваясь и направляясь к двери. — Присоединяйся ко мне, когда запрешь руку, — добавляет он, быстро отступая в ту же секунду, как открывается дверь ванной.

Бьюсь об заклад, ему никогда не приходилось говорить эти слова после секса. Я теперь незабываемая. Он навсегда запомнит, как трахал сводную сестру своего друга на свадьбе, и ей пришлось запереть руку, прежде чем присоединиться к нему.

Теперь я легендарный статус.

Да-а-а.

Лидия поворачивается ко мне, и ее взгляд отчетливо говорит мне: «Послушай, я знаю, ты не посмотрела».

— Серьезно? Так эта рука реагировала на то, что вы занимались сексом, потому что думала, что она все еще подключена? — громко шепчет она мне.

Я пожимаю плечами, стараясь не смеяться.

Держа простыню под левой подмышкой, правой рукой я кладу пластырь в металлическую коробку, которую отец спроектировал для подзарядки руки. Как только пластырь оказывается внутри, роборука замирает.

Лидия вздыхает, поднимая ее, и я ухмыляюсь, когда она смотрит на нее, как будто рука обидела ее.

— Извини, — говорю я, когда она кладет ее.

— Знаешь, для металлической руки она не очень много весит.

— Я расскажу тебе об этом позже, — говорю я, наблюдая, как краснеет ее лицо.

— Верно. Ага. Ну, я просто пописаю и… пойду спать, — говорит она, пробираясь в ванную.

Я хихикаю, когда подключаю неподвижную руку к зарядному порту, и смотрю на свой телефон, чтобы узнать, не ответил ли папа.

Ответил.

Три раза.

Как правило, он все делает трижды. Однажды он сказал мне, что сделал своей целью доводить мою мать до оргазма три раза каждый раз, когда они спали вместе, поэтому он не мог понять, что она ему изменяет.

Рискованно!

Папа: «Это… у меня нет слов. Ты думала о мастурбации?»

Папа: «Не отвечай. Ученый во мне требует ответа, но как отец, я не смогу переварить ответа».

Папа: «Встретимся завтра в городе, если сможешь уйти из дома. Я выезжаю прямо сейчас. Просто сообщи мне время, а я сообщу, в каком отеле остановился».

Лидия выходит из ванной, и я кладу трубку, когда она оглядывается через плечо, а потом снова на меня.

— Я действительно думаю, что мне нужно с кем-то переспать. Большинство действий сексуального характера, которые у меня были после Андерсона, напрямую связаны с похотливыми движениями твоей роборуки, — стонет она.

Мои губы дергаются, когда она качает головой и падает на массивную кровать. Я смотрю на дверь ванной, задаваясь вопросом, было ли его приглашение искренним или просто…

— Тащи сюда свою задницу, Дженсен, — говорит Роман через другую дверь, прекращая мою внутреннюю борьбу.

Ухмыляясь, я возвращаюсь в комнату, закрываю дверь на замок и прислоняюсь к ней, пока мой взгляд скользит по обнаженному, очень веселому мужчине на кровати.

— У тебя всегда такая насыщенная жизнь? — спрашивает он.

Я отталкиваюсь от двери и медленно иду по направлению к нему. Нет необходимости в словах, когда он притягивает меня на себя, а его губы ищут мои в поцелуе, в котором все безумие последних нескольких минут превращается в далекое воспоминание.

Сейчас только мы в этом маленьком вакууме. Я позабочусь об этом завтра… завтра.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Хенли

Солнечный свет проникает сквозь шторы, и я неохотно открываю глаза. Все мое тело сплошной комок боли. Еще несколько дней с Дэвисом, и я больше никогда не смогу ходить. Собиралась вернуться в свою комнату прошлой ночью, но мы занимались этим до рассвета, а потом я не смогла набраться сил, чтобы надеть нижнее белье, а тем более куда-то идти.

Мой мочевой пузырь сейчас лопнет, а звук льющейся воды в душе не способствует облегчению. Я быстро одеваюсь и выползаю из комнаты, надеясь пробраться по коридору, чтобы меня не засекли в шмотках, свидетельствующих о моих ночных похождениях. И, естественно, в коридоре стоит не только Гретхен, подружка невесты с недовольной мордашкой, но и мать Каши — Моника, рядом с ней.

— Что ты имеешь в виду, говоря, что оформитель не показывался? — вопит Моника, а Гретхен морщится, отскакивая.

— Я звонила им несколько недель назад. Они должны были быть здесь еще вчера. Я не знаю, что произошло, — чуть не плачет Гретхен.

— Это было единственное, что от тебя требовалось! Просто спланировать девичник. Ты даже с этим не справилась! Тьфу! Займись этим!

Девичник — это код снобов для холостяцкой вечеринки. Потому что стриптизеры и выпивка для них настолько омерзительны, что бог его знает какие скучные мероприятия они запланированные на вечер. Не могу сказать, что разочарована, что все пошло не по плану.

Гретхен смотрит на меня умоляюще, а я вздыхаю. Нет никаких причин, почему ей стоит ожидать, что я приду к ней на помощь, пока Моника будет поджаривать ее зад.

Дверь в комнату Романа открывается, и оттуда выходит Каша. Похоже, я не единственная, кто провел ночь под горячим парнем. Выражение ее лица, когда она сталкивается с Гретхен и своей матерью заставляет меня фыркать от смеха.

— Какого черта ты орешь? — спрашивает она, при этом мать одаривает ее пренебрежительным взглядом.

— Девичник сорвался. Оформитель не пришел, а теперь и развлечения отменяются. Каша закатывает глаза, реагируя на поведение Моники.

Мне кажется, это прекрасная возможность, чтобы устроить кому-то проблемы и повеселиться.

— Мы с Кашей займемся этим, — вызываюсь я.

Не знаю, кто выглядит более шокированной, Каша или ее мать. Странная улыбка мелькает на лице Гретхен, но она быстро прячет ее. Или, может, это побочный эффект ботокса, не знаю.

На лице Моники проскальзывает сомнение, но она поворачивается к своей дочери.

— Мы хотим организовать стильный девичник. Ничего неуместного или грубого. Ты думаешь, что справишься с этим?

Я киваю у нее за спиной, а Каша вздыхает.

— Где его проведем?

— В бальном зале. У меня была сцена, установленная на южной стороне. Ящики розового шампанского уже прибыли и ресторан, доставляющий готовые блюда, уже определен. Нам нужен оформитель и конферансье… на сегодня.

— Мы займемся этим, — бормочу я, а Каша удивленно поднимает брови, прежде чем повернуться к своей матери.

— Мы справимся.

Яркая улыбка, мягче тающего масла на солнце, расцветает на лице ее матери.

— Спасибо вам, дорогие. Гости должны прибыть около восьми. — Она вручает Каше кредитную карту, и ее лицо кривится при взгляде на Гретхен. — А тебе нужно пойти со мной. Джейн нужно, чтобы мы помогли ей найти новое платье.

— Да, мэм. — Гретхен одаряет меня и Кашу благодарной улыбкой. — Спасибо.

Не совсем то, что я ожидала от этой гарпии, но я отбросила свое мимолетное подозрение и переключила свое внимание на Кашу, пристально осматривая ее.

— Повеселилась прошлой ночью?

— На целых три оргазма, — отвечает она, возвращаясь в нашу комнату. — Какого черта ты вызвалась организовать эту отстойную вечеринку?

— Чтобы мы разнообразили ее. Пора продумать программу, девочка. Он что, трахнул твои мозги? Мы можем устроить настоящий девичник. Стриптиз, грязные игры, пенисы повсюду, — ухмыляется Каша. — Если мы собираемся сделать все вовремя, нам лучше поторопиться.

Лидия выходит из ванной, улыбается и качает головой глядя на нас.

— Ах вы, маленькие шлюшки, — дразнит она. — Вы обе выглядите так, будто вас обеих отымели по полной.

— Я не шлюха. У меня просто очень дружелюбное влагалище, — бросаю я ей и направляюсь в душ, оставляя Кашу рассказывать о наших планах Лидии.

* * *

Каша решает проблему развлечения за пару телефонных звонков.

— Ты серьезно заказала стриптиз? — Лидия спрашивает, хихикая.

— Уверена, что завтра вечером на холостяцкой вечеринке не будет недостатка в полуобнаженных танцорах, — подчеркиваю я.

— Это справедливо, — фыркает Каша.

— Ни фига подобного. Моя мать тоже приложила к этому руку. Мероприятие будет таким же скучным, как личность Андерсона.

— Может быть, мне стоит перезвонить в развлекательную компанию, — улыбается и добавляет она.

— Один саботаж за раз, — смеюсь я, направляясь в магазин под названием «Скарлет Тойз». Мы пришли в нужное место за фаллосами. Здесь этого добра хоть отбавляй. Город хренов. Мастурбаторный рай. Вы уловили идею.

Каша хватает огромный надувной пенис на ремне, который сразу же оборачивает вокруг себя. Эта штука в комплекте с двумя пушистыми шариками свисает вниз, почти касаясь пола. Лидия не обращает внимания, она слишком занята, просматривая полку съедобного нижнего белья, пока Каша не подбегает к ней, толкаясь бедрами, направляя этот гигантский надувной фаллос прямиком в ее задницу.

Лидия визжит, а дежурный продавщица подходит к нам, смеясь над нами.

— Привет, я Сэнди. Могу ли я помочь вам подобрать что-то конкретное?

— Нам нужно устроить извращенский девичник, — отвечаю я, стараясь не рассмеяться, когда Каша преследует Лидию по проходу, все еще толкаясь в нее этой штукой.

— Ну, у нас достаточно большой выбор. — Молодая женщина указывает в сторону Каши, которая теперь крадется позади ничего не подозревающего парня, просматривающего подборку порнофильмов на полке. Нет… она не станет.

Еще как станет. Просто начинает танцевать позади парня, толкая его сзади своим большим синим надувным пенисом. Почему она напевает Danger Zone?

— Эти надувные штуковины созданы для соревнований. Каждый из вас носит или удерживает один, и пытается сбить противника с ног. Они куда тяжелее, чем выглядят.

Я могу представить выражение лица Моники на этом конкурсе.

— Отлично. Они бывают розового цвета?

— Абсолютно верно.

— Мы возьмем два.

Лидия и Каша возвращаются, пока Сэнди показывает мне массивный фонтан в виде пениса. Я имею в виду, что это не тот фонтан, из которого как из рога изобилия льются пенисы, хотя это стоило бы видеть. Это большая чаша для пунша, из самого центра которого вздымается фаллос персикового цвета, и я восхищаюсь вниманием к деталям, прослеживая вены кончиком пальца.

Фонтан установлен в углу магазина, уже наполненный водой, и когда Сэнди включает его, вода вытекает из кончика, струясь по стволу прямо в чашу.

— Мы могли бы использовать его для шампанского, окружив этими бокалами, — предлагаю я, указывая на набор бокалов с мужчиной, который позирует в стрингах.

— Стринги исчезают, когда вы наливаете холодный напиток, — сообщает мне Сэнди.

— Берем! — буквально орет Каша, переходя к следующему проходу.

Мы проводим следующий час, разбирая все виды грязных игрушек и подарков на вечеринки, и, наконец, выбираемся из магазина, загруженные пакетами.

— Твоя мать обосрется от злости, Каша. Мы зашли слишком далеко? — спрашиваю, заползая на водительское место.

— Ей нужно вытащить палку из своей задницы. Кроме того, она будет ходить по магазинам в поисках платья весь день. К тому времени, когда она увидит бальный зал, будет слишком поздно.

— Во сколько стриптизеры должны объявиться? — спрашивает Лидия.

— В десять. К тому времени все должны дойти до кондиции. — Она поворачивается, чтобы посмотреть на Лидию на заднем сиденье. — Ты придешь, верно? Я уверена, что Андерсона там не будет.

— Я не пропущу это.

Как только возвращаемся, мы заносим все наши покупки в бальный зал, а затем закрываем за собой массивные двери. Я знаю, что мама Каши ожидала, что мы наймем оформителя, но мы и это предусмотрели.

Половина зала заполнена круглыми столами, накрытыми бледно-розовыми скатертями, и Каша не теряет времени, обрамляя их края цепочкой крошечных шариков, горящих в темноте. Я установила длинные столы, предназначенные для еды, и водрузила фонтан с фаллосом в центр, окружая его бокалами с исчезающими стрингами.

Я не могу удержаться от желания наполнить его холодной водой, чтобы увидеть, действительно ли стринги исчезнут.

— Какого черта? — Лидия подходит ко мне сзади, когда остатки одежды на парне исчезают, оставляя лишь его достоинство очень странной формы. — Он изогнутый. Похоже, будто он трахался где-то за углом.

— Что будем делать с музыкой? — спрашиваю я. — Уверена, что все, что планировала твоя мать, усыпило бы этих чокнутых.

— Я позабочусь об этом, — говорит Лидия. — Саймон Карр работает аудиотехником. Он мне должен.

— А что ты сделала, чтобы Саймон оказался тебе должен? — ухмыляется Каша.

Саймон Карр ходил с нами в старшую школу. Он был младше нас на год. Я мало что помню о нем, кроме того, что он был выродком, который тусовался с другими такими же выродками. Я заметила его вчера на полосе препятствий и… надо сказать он подрос с тех пор. Если бы я не была пригвождена естеством Дэвиса к кровати, я бы дала ему шанс.

— Поработала ртом у него под столом.

У Каши отвисла челюсть, а Лидия рассмеялась.

— Я на несколько минут притворилась его девушкой, чтобы избавиться от цыпочки, которая флиртовала с ним. Вытащи уже свои мозги из канавы.

— Ее ум живет в канаве, — смеюсь я.

Компания по доставке готовой еды на дом появляется сразу после того, как Лидия бросается на поиски Саймона. Парень, отвечающий за доставку, приближается к нам, оглядываясь на множество фаллосов с едва сдержанной улыбкой.

— Нам нужно двигаться дальше или размещать еду прямо здесь?

— Кухня находится прямо за этой дверью дальше по коридору, — сообщает ему Каша, указывая на богато украшенную дверь, на которой теперь красуются надписи из игры «Приколи пенис на качка».

Глубокий раскатистый смех привлекает мое внимание к другому дверному проему, где меня приветственно одаряет улыбкой Дэвис. На нем только шорты и кроссовки, полотенце перекинуто через плечо, пот высыхает на груди. Он берет один из надувных членов и держит его, пока я сокращаю расстояние между нами.

— Если тебе нужен был большой член, ты могла бы просто зайти ко мне в комнату.

Боже, прошлой ночью он затрахал меня до полусмерти, и я уже хочу его снова. Его темные волосы падают на лоб, и он рассеянно откидывает их назад, а томный взгляд буквально обволакивает меня.

— Позже, марафонец. Я намереваюсь хорошенько нажраться сегодня и отыметь тебя по полной.

Комната вращается, когда он разворачивает и прижимает меня к стене.

— Ты и понятия не имеешь, что делаешь со мной, не так ли? — Его рука сжимает мою шею, запрокидывая голову вверх, пока наши взгляды не встречаются. Я заключена в объятия этого горячего, потного парня ростом под сто восемьдесят три сантиметра. Он вжимает свои бедра в меня, давая мне почувствовать, что уже тверд, как камень.

— У меня есть одна мыслишка, — отвечаю я, скользя рукой в тесное пространство между нами, проводя рукой по его выпуклости.

Его глаза закрываются и снова открываются, на этот раз полные огня желания.

— Ты понятия не имеешь. Ни малейшего понятия, но скоро узнаешь. Я собираюсь часами целовать каждую частичку твоего тела, слышать, как ты хнычешь, стонешь, умоляя меня прекратить, корчась в экстазе подо мной.

Черт, это самая горячая вещь, которую парень когда-либо говорил мне, и требуется секунда, чтобы мой мозг снова включился в работу.

— Твое безмолвие мне по нраву, — ухмыляется и бормочет он. Его губы на долю секунды накрывают мои, а затем он разворачивается, бросает мимолетный взгляд на Кашу, и выходит из комнаты.

Вот дерьмо. Я в беде.

* * *

Мы с Кашей спускаемся в бальный зал за несколько минут до прибытия первого из гостей. Мать Каши написала ей СМС, сообщив, что опоздает, но Каша заверила ее, что девичник под контролем.

Мы встречаем Гретхен в коридоре, и она неохотно улыбается нам.

— Я едва успела вернуться вовремя. Удалось ли вам найти оформителя? А как насчет развлечений?

— Все на мази, — говорит Каша с притворной улыбкой. — Посмотри сама.

Каша распахивает двери и входит, следуя за Гретхен по пятам. Комната слабо освещена, за счет чего шарики по краям столов вместе со свечами в форме пениса, которые стоят в самом центре столов, горят намного ярче.

Сложный рисунок расположения изысканных закусок и фуршетных блюд — замечательное обрамление для фонтана в форме пениса, из самого кончика которого выплескивается розовое шампанское. Гретхен поворачивается и устремляет свой гневный взгляд в Кашу, которая просто улыбается.

— Сука! Моника будет вне себя от злости! — Она осматривается вокруг, будто все еще пытается убедить себя в том, что случайно оказалась в зале культа мужского естества. Когда она переводит взгляд обратно на Кашу, ее глаза сужаются. — Это была ты. Андерсон в биотуалете, тухлые яйца, испорченное свадебное платье — все это. Ты пытаешься сорвать свадьбу.

— Это нелепо, — вмешиваюсь я, хватая бокал для вина, держа его под струей фонтана. — Вот, выпей. Это позволит тебе немного расслабиться. Она ворчит, но прикладывается губами к предложенному бокалу. — Послушайте, гости начинают собираться, — добавляю я, когда то тут, то там начинают появляться женщины, одетые как на официальное мероприятие, которое очевидно… таким не является.

— Вы обе заплатите за это, — угрожает она и уходит.

Клубная музыка внезапно прорезает воздух пульсирующим ритмом, а я одаряю Кашу очередной усмешкой.

— Думаю, Саймон сдержал обещание.

— Думаю, да, — соглашается она. — Лидии пора бы уже и прийти. Она обещала прийти до начала стриптиза.

— Ну, думаю, после ссоры с Гретхен нам лучше продемонстрировать все гостеприимство, на которое мы только способны. Я беру два бокала и наполняю их прямо из фонтана. — Добро пожаловать на вечеринку, дамы! Джейн скоро будет здесь. А пока выпьем!

Впереди меня следует группка женщин, некоторые из них тщетно пытаются скрыть улыбки.

— Вы также найдете напитки в баре, — добавляю я, указывая на крошечный бар в углу.

Джейн, видимо, пригласила женщин и девушек, участие которых не планировалось в свадебной вечеринке, потому что сейчас более пятидесяти женщин бродят по залу с напитками в руках. Некоторые дамы даже решили рискнуть надеть на себя колье из пробирок в форме члена, что только доказывает мое подозрение, что эти дамы не такие уж чопорные скромницы, и неважно, как они ведут себя в светском обществе.

Мы видели это наглядно в самый первый вечер, когда Каша повысила градус освежающих напитков, а я хакнула стереосистему. Им просто нужно немного повысить градус, чтобы окончательно снять эти запреты, не говоря уже о тех, кто годами соблюдает правила поведения.

К тому времени, когда Лидия появляется проходит больше часа, бальный зал заполнен смеющимися, болтающими женщинами, некоторые демонстрируют присутствующим свое умение двигаться на танцполе, несмотря на их причудливый наряд. Гретхен кипит от злости у фонтана Большого члена, наблюдая за весельем с нескрываемой ненавистью.

— Ух ты, — восклицает Лидия, когда все больше женщин заполняют пространство зала. — Не могу поверить, что Джейн пригласила так много людей.

— Она этого не делала, — признается Каша с коварной улыбкой. — Возможно, это я написала в Твиттере о большой вечеринке сегодня вечером.

Это объясняет, почему большинство вновь прибывших дам не разодеты в пух и прах, как остальные. Однако это не объясняет того, почему у некоторых из них в руках вибраторы, которыми они даже меряются.

— А почему они принесли сюда свои секс-игрушки?

Каша пожимает плечами.

— Гонка вибраторов. Но, в конце концов, первое место все равно достанется Большому члену в центре фонтана.

Лидия хихикает.

— Как, черт возьми, ты планируешь устроить гонки на вибраторах?

— Легко. Просто положите их на пол и посмотрите, какие из них с шумом доскачут до финишной прямой. Маме и Джейн это точно понравится.

Я обнимаю Кашу за плечи.

— Нам точно лучше оставаться лучшими подругами до гробовой доски. В противном случае ты испугала бы меня до смерти.

— Мы лучшие сучки вместе навсегда, — соглашается она, притягивая Лидию для обнимашек. — А теперь давайте устроим бои членов.

Смеясь, я делаю еще один глоток и тыкаю в нее пальцем.

— Ты первая.

Через несколько минут бальный зал больше походит на студенческую, чем на свадебную вечеринку. Пьяные женщины образовали круг вокруг нас с Кашей, и каждая подбадривает нас, когда Каша и я с огромными надувными членами прилагаем все усилия, чтобы опрокинуть друг друга. Я наконец-то беру верх над ней, и она падает на живот. После того, что она сделала с парнем в секс-шопе, не могу удержаться от того, чтобы запрыгнуть ей на спину и прижать ее к полу под возбужденные возгласы толпы.

Поднимаю руки в воздух, как будто только что выиграла боксерский поединок, кружусь в танце вокруг, а большущий надувной член бьется в такт об пол. Помогая Каше подняться, я оборачиваюсь и встречаюсь с Моникой лицом к лицу.

Помните, как в мультиках у персонажа дым валит из ушей, а верхнюю часть головы сносит напрочь? Да, именно так она и выглядит прямо сейчас.

Джейн стоит рядом с ней, ее рот открывается в ужасе, когда я снимаю член, и женщина, одетая в вечернее платье, пристегивает его. Каша передает свой худенькой цыпочке с синими волосами и подбегает к нам.

— Мама! Вы как раз вовремя. Вы можете двигаться дальше, — говорит она, указывая на женщин, которые теперь бьют друг друга бесцельно, видя, что гостям они не интересны.

В течение нескольких секунд я и не думаю, что Моника ответит, но, наконец, она выдавливает сквозь стиснутые зубы.

— Не могу поверить в это. Ожидала от тебя большего, но мне следовало бы предвидеть. Это все, Каша. Только посмей заявиться на репетиционный ужин. Я не дам тебе еще раз смешать имя нашей семьи с грязью.

Она уходит, не давая Каше времени ответить, а Джейн насмехается над нами, прежде чем направиться в сторону Гретхен. Гретхен сочувственно кладет руку ей на плечо и дает ей бокал шампанского.

— С тобой все в порядке? — спрашиваю я Кашу, а она усмехается, указывая на дверь. — У меня все замечательно. Могло быть и лучше. Стриптизеры уже здесь.

— О, черт возьми, твоя мать может выбросить нас отсюда, — фыркает Лидия.

— Чтобы Моника устроила сцену прилюдно? Никогда. Давай покажем парням, куда идти.

— И я, кажется, знаю, куда хочу, чтобы пошел вон тот парень, — говорит Лидия, наклоняя голову в сторону высокого мускулистого блондина.

— Надолго ты их заказала? — спрашиваю я.

— На три часа. Сначала шоу, а потом приватные танцы.

— Клянусь, один похож на Джесси Уильямса, — говорю я им, когда мы направляемся к дверному проему, заполненному мускулистыми парнями.

— Черт возьми, он действительно похож на него! — восклицает Каша.

* * *

Каша ставит два бокала розового шампанского на стол перед Лидией и мной.

— Выпейте, девочки. Шоу скоро начнется.

Каша осушает свой бокал, но Лидия поспешно отодвигает свой через стол.

— Я уже выпила несколько сегодня, и хочу вспомнить об этом завтра.

Молодой, стройный мужчина выходит на сцену и стучит по микрофону, завладевая вниманием упившихся в хлам женщин.

— Ну, здравствуйте, прекрасные дамы! Все уже разогрелись?

В ответ раздаются оглушительный визг, а Каша улыбается мне улыбкой Чеширского кота. Да, может быть, ее мать и невеста не считают это девичником, но все присутствующие уверены, что это безумный девичник.

— А сейчас до того, как я представлю вам парней, сразу оговорим несколько правил. Во-первых, поскольку это частное мероприятие, вы можете прикасаться к парням.

И снова по комнате разносится оглушительный визг.

— Но, пожалуйста, позвольте ребятам решить, какую часть одежды им следует снять. Не раздевайте их.

— Даже зубами? — кричит какая-то женщина.

— Простите, красавица. Никаких зубов. Ну, что вы готовы познакомиться с парнями из «Рэйведж»?

Боже, эти женщины собираются разом разорвать мои барабанные перепонки. Лидия, Каша и я пробираемся сквозь толпу к краю сцены, когда четверо слишком шикарных (по крайней мере, в жизни таких точно не встретишь) мужиков дефилируют по сцене в униформе пожарных. Мое сердце начинает бешено колотиться, а лицо становится пунцово-красным, пока мы наблюдаем хореографическое соблазнительное действо, разыгрывающееся перед нами.

Рубашки сорваны и вот они уже летят в толпу, обнажая взорам кубики пресса, по которым стекают капельки пота. Далее в ход идут отстегивающиеся штаны, под которыми у них из одежды лишь мужские бикини. Они же говорили, что мы можем потрогать, верно? Черт, хочу ли я кого-нибудь потрогать? Определенно! Когда двойник Джесси Уильямса вытанцовывает прямо передо мной.

Карамельного цвета кожа и светло-зеленые глаза. У меня по позвоночнику пробегает леденящая дрожь, и на секунду меня охватывает тошнота, прежде чем поток ощущений настигает меня. Какого хрена? И вдруг я узнаю это чувство.

Я хватаю руку Каши.

— Вот дерьмо. На меня снова накатило!

Продолжая танцевать, она на мгновение прекращает орать ребятам, чтобы те, наконец, «заголились».

— Что?

— Это Молли!

Ее глаза все еще прикованы к сцене, она спрашивает:

— Кто, черт возьми, такая Молли?

— Нет, я об экстази! Я пробовала их несколько раз, когда была подростком. Вот как это ощущается!

— Где, черт возьми, ты достала экстази?

— Я их не доставала! Наверное, кто-то накачал меня.

Теперь я завладела ее вниманием полностью.

— Ты серьезно?

— Да!

На ее лице проявляется понимание ситуации.

— Я ничего подобного не делала. Это заставляет тебя немного нервничать? Чувствовать возбуждение?

— Поначалу, — киваю я, и ее глаза расширяются.

— Вот дерьмо. Я думаю, что кто-то накачал нас обоих. Кто, черт возьми, мог это сделать?

Мой взгляд скользит по комнате, рассматривает сцену с новой точки зрения. Эти обычно чопорные девушки не просто кричат и танцуют. Они со всех сторон окружены стриптизерами, которые сейчас спустились со сцены. Они бьют по ним, шлепают и хватают их за задницы, причем не только мужчин, но и друг друга.

— Накачали не только нас. Я хватаю Кашу за голову и поворачиваю ее, чтобы она воочию увидела самый разгар начала оргии, развернувшейся на танцполе. Черт, у нее такие мягкие волосы.

— Чего это ты вдруг решила обласкать меня? — смеется она.

— Прости.

— Все здесь под действием экстези? — спрашивает она, ища Лидию, которая куда-то подевалась.

— О, черт! Смотри!

Взгляд Каши следует за моим пальцем туда, где ее мать как раз проводит рукой вниз по спине блондина-стриптизера. Ее платье задралось высоко на бедрах, и она обхватила его ногу, согнутое колено которой втиснуто между ее бедер.

— Телефон! — требует она, фыркая от смеха. — Где твой телефон? Я оставила свой в комнате.

Поспешно бросаюсь обратно к столу, хватаю телефон и передаю его Каше, предполагая, что она хочет позвонить кому-нибудь, чтобы вытащить отсюда свою мать. Вместо этого, она прыгает на стол и начинает видеосъемку.

— Это лучший день в моей жизни! — почти поет она, снимая, как ее мать обхаживает мускулистого парня. Когда Моника пихает руку ему в плавки, он лишь улыбается и качает головой. Дуясь, она тянет его обратно и возвращается к ощупыванию его задницы.

— Эти сучки посходили с ума! — вопит Лидия, присоединяясь к нам. Она смотрит на Кашу. — Какого черта?

— Ее мать, — задыхаюсь я, пытаясь контролировать свой смех. — Посмотри на ее мать!

Когда Моника падает на колени и облизывает выпуклость парня, конферансье снова стучит по микрофону, привлекая всеобщее внимание, и парни возвращаются на сцену. Я даю Каше руку, помогая ей слезть со стола. Клянусь, я никогда не видела, чтобы она смеялась так сильно.

— О боже. Мне нужно уйти, пока я не описалась! — кричит она, протягивая мне мой телефон, и убегает прочь.

— Ты чувствуешь это? — спрашиваю я Лидию, которая смотрит на меня так, словно я в детстве ела чипсы, запивая их краской.

— Чувствую что?

— Эффект экстази! Меня уже окончательно накрыло.

У нее отвисает челюсть.

— Ты приняла экстази?

— Нет! Кто-то подсунул нам их… всем, по-видимому.

Понимание мелькает в ее взгляде, когда она снова рассматривает толпу женщин, окружающих сцену.

— Кто бы мог это сделать?

— Понятия не имею. Ты ничего не чувствуешь?

— Нет, может быть, оно в шампанском. Я не пила его.

— Ну, выпей бокал! Это самое веселое, что у меня было за последние годы! — радостно восклицаю я.

— Угу, — соглашается она со снисходительной улыбкой на лице. — Я скоро вернусь.

Как только она уходит, я направляюсь к сцене, практически буром прокладывая себе путь. Боже, как здесь жарко. Каша возвращается ко мне в сопровождении Лидии, которая бросает по бутылке воды в нас обоих.

— У меня все в порядке. Я собираюсь выпить еще один бокал, — говорю я ей, и она закатывает глаза.

— Выпей эту чертову воду, до того, как у вас обеих наступит обезвоживание, — настаивает она.

Чтобы не спорить, я осушаю бутылку, и Каша делает то же самое. А-а-а-а, так-то лучше. С каких пор вода такая вкусная?

— Сколько бокалов шампанского ты выпила? — спрашивает она у Каши.

— Только один, — отвечает Каша, не отрывая глаз от сцены.

— Хенли?

— Э-э, три, я думаю.

Каша и Лидия закрывают глаза и смеются разом. Отлично. Я думаю, что я здесь единственная обдолбанная. Все опасения по поводу этого недоразумения исчезают, когда темнокожий, худощавый стриптизер с телом тренированного пловца идет к центру сцены со стулом.

Его ровный голос заполняет комнату.

— Я слышал, что невеста в зале.

Толпа ревет, указывая на Джейн. Почти не видела ее, но один взгляд на ее лицо, и я понимаю, что она в таком же сильном экстазе, что и я.

— Тащи-ка свою сексуальную задницу сюда, дорогая, — кричит парень, и две подружки Джейн тянут ее на сцену.

Каша шлепает меня, и я передаю ей свой телефон. Мне почти жаль Джейн, зная, что каждая секунда ее позора будет запечатлена на видео. Почти.

Джейн сидит на стуле, а публика кричит и подбадривает, когда он берет ее за руки и начинает вихлять бедрами, тыча своей промежностью ей прямо в лицо. Она облизывает губы и хватает его за оголенные ягодицы, чуть не рвя на нем стринги, дергает его ближе к себе. Он сдвигается, и в итоге она облизывает его живот вместо своей первоначальной цели.

— О боже! — смеется Лидия. — Только посмотрите на мисс Совершенство!

На сцену выходят еще два парня, располагаясь по одному с каждой стороны Джейн, и ставят еще два стула на сцену. Они идут к краю, и их взгляды скользят по толпе, пытаясь решить, кто следующий. Взгляд парня, так похожего на Джесси Уильямса, устремляется на меня. Я никогда раньше не понимала выражения «сердце в пятки ушло», пока он не схватил меня за руку и не потянул на сцену.

Каша и Лидия кричат и подбадривают меня. Как будто мне это нужно. Я чертовски высокая, а полуголый, совершенный образец мужчины танцует сейчас для меня. Мои руки живут своей собственной жизнью. И не надо лишних слов. Вот мое оправдание, и я придерживаюсь его. Как еще они в конечном итоге пробегались по твердым кубикам его покрытого потом пресса?

Его кожа, как у ребенка — гладкая и теплая. Он наклоняется, чтобы прошептать мне что-то на ухо, повышая градусы в моем теле на недосягаемую высоту.

— Я наблюдал за тобой, сладенькая. Ты весь вечер пожирала меня глазами.

Не могу найти слов. Мой мозг, кажется, в отключке. Он на мгновение ловит мочку моего уха губами, затем отодвигается и смотрит на меня с непослушной улыбкой. Все, что я могу сделать — это смотреть на эти полные, сочные губы, пока провожу пальцами по каждому дюйму оголенной кожи, доступной моим рукам прямо сейчас. Ты можешь поцеловать стриптизера? Он не оставляет от моей нерешительности и следа, целуя угол моего рта, прежде чем захватить в плен своих губ мои губы. Кончик его языка очерчивает контур моих губ, и комната внезапно меняет угол наклона, а по моему телу прокатывается легкая волна тошноты. Какого хрена?

— Довольно, — рычит Дэвис, и я спускаюсь со сцены, держась за его плечо. Что он здесь делает? Почему он схватил меня, и как он может всегда так чертовски хорошо пахнуть? Я наклоняюсь и продолжаю свой томный вечер ощупывания горячих мужчин, хватаюсь за его твердый зад.

Каша машет, когда меня вверх ногами выносят из бального зала.

— Опусти меня! — смеюсь я, все еще сжимая его задницу. Материал его свободных брюк гладкий и шелковистый, поэтому вместо этого я начинаю касаться их пальцами.

— Заткнись. — Резкий удар по моей заднице заставляет меня задохнуться.

— Вечеринка еще не окончена!

— Для тебя окончена. Что ты приняла?

Я раскачиваюсь какую-то долю секунды, пытаясь восстановить равновесие, когда он ставит меня на ноги в своей комнате.

— Ничего я не принимала. Кто-то подмешал в шампанское экстази.

Его лицо смягчается.

— Ты в порядке?

— Просто потрясающе. — Знаю, что он пробовал экстази раньше, так как я тоже пробовала его с ним.

Мои руки пробираются под его рубашку, а он смотрит на меня, приподнимая брови.

— О, теперь ты хочешь меня?

— М-м-м хм. — Я опускаю руку на переднюю часть его шорт и обхватываю пальцами вокруг.

Из его рта вырывается череда проклятий, но он не останавливает меня.

— Мне следует отшлепать тебя.

— Тогда я не смогла бы вобрать тебя полностью, — спорю я, становясь на колени и стягивая с него штаны вместе с нижним бельем. Мне нравится ощущение трения волосков на его бедрах под моими ладонями, которыми я медленно вожу вверх и вниз, смакуя это ощущение.

Его голова откидывается назад, когда я облизываю его член, а когда я достаю им до своего горла, по комнате проносится экзальтированный стон. Его руки запутываются в моих волосах, и мне нравится ощущать нарастающее покалывание во всем теле. Звуки, которые вылетают из его рта, лишь подстегивают меня, и я остро ощущаю, как его член увеличивается в размерах у меня во рту.

Внезапно он отступает назад и поднимает меня на ноги.

— Эй! Я не закончила с этим! — кричу я.

— Нет, не закончила. Он будет внутри тебя всю ночь. — Он хватает меня за подбородок, и взгляд его горящих глаз прикован ко мне. — Ты меня слышишь, Хен? Всю ночь. Я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не сможешь думать ни о ком, кроме меня.

— Повернись, — его голос грубый и требовательный. Он расстегивает молнию на моем платье, и несколько секунд спустя я уже полностью обнажена. Мои ноги снова отрываются от земли — (у него что, пунктик насчет ношения меня как мешка с картошкой?) — и вот меня уже бросают на кровать лицом вниз. Сильные руки обхватывают мои лодыжки, тянут меня на себя, пока я не перегибаюсь поперек края кровати.

Его толстые пальцы погружаются внутрь меня, и я издаю стон.

— Такая мокрая только от того, что облизала меня. Теперь это все мое, Хенли. Тебе нужно напоминать об этом?

— Да. — Я скажу что угодно, чтобы он оказался внутри меня.

Видимо, «да» — это правильный ответ.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Каша

В этой комнате полно пенисов. И я очень возбужденная. Хочу танцевать, петь и тереться о ножку стула одновременно.

Стриптизеры все покрыты шампанским. Шампанским с экстези. Поэтому я вижу перед собой много пенисов и крохотные полоски стрингов, которые их едва прикрывают.

Тпру!

Мой мир переворачивается верх ногами. Я что упала? Нет, нет. Я просто сейчас под мышкой у какого-то чувака. И прямо у моей щеки его голая задница.

Он стучит по моей заднице, как по барабану «бонго», а за ним выставлены барабаны «конга». Я не знаю, хихикать или начать блевать. Но если я начну блевать, моя голова может ненароком угодить ему прямо в зад. Наверное, это не очень приятно.

О! Шары! Я вижу шары! Где мы взяли надувные шары?! Они огромные!

Огромные шары… Это заставляет меня фыркать про себя.

Мне бы сейчас обратно мою роборуку. Верный своему слову, папа приехал и снял в гостинице номер. Он также притащил с собой свои инструменты, чтобы починить мою лапку. Джилл теперь с ним, потому что я сняла ее, чтобы он ее доработал.

Так что теперь, на мне очень красивая, реалистичная рука, но она бесполезна в том, что касается функциональности.

Я пытаюсь немного приподняться, двигаясь вверх по бедру чувака, потому что моя щека все еще продолжает стучать по его заднице. Надо сказать, весьма твердой заднице. Отнюдь не мягкой.

Синяк на щеке от ягодицы… Снова фыркаю.

В комнате невыносимо шумно, а моя задница все еще играет роль барабана для рук этой гориллы. Начинает немного жечь.

Моя мама движется паровозиком в линии желающих стать барабаном «конга», и черт меня дери. Она действительно размахивает своими трусиками в воздухе, как флагом свободы? Мой мозг все еще не отошел от того, что она вытворяла ранее.

Пытаясь сосредоточиться, я изо всех сил отталкиваюсь, но мужские руки все еще удерживают меня без особых усилий.

Я серьезно собираюсь блевануть. Запятнав его задницу навсегда.

Каким-то чудом он, наконец, поднимает меня и ставит на ноги в горизонтальном положении, и у меня слегка кружится голова. Он ухмыляется, когда я злобно смотрю на него, а затем хватает меня за руки и притягивает к себе, как будто мы собираемся танцевать.

Одна проблема: моя прелестная рука не предназначена для того, чтобы ее резко дергали. Она не пристегнута. Ничто не удержит ее на месте, особенно, если потянуть за нее достаточно сильно.

Поэтому… он отрывает мне руку, а потом в ужасе смотрит, как я падаю на задницу.

Раздаются крики, и все пьяные тусовщики начинают разбегаться от нас, когда его начинает бить мелкая дрожь, а глаза расширяются от ужаса все больше и больше. Блин, его глаза так и норовят выскочить прямо из глазниц, если они станут еще немного больше.

Все может стать немного неловко или супер неловко, начиная с этого момента.

Я решаю, что супернеловко — оптимальный вариант.

— Моя рука! — немного наигранный, экзальтированный вскрик на грани агонизирующего состояния. — Ты оторвал мне руку! Как ты мог!

Выражение его лица бесценно, когда он роняет руку, как будто она загорелась, и отшатывается назад, почти теряя равновесие, причем с его лица мгновенно сходит вся краска. Можно подумать, он заметил, что все вокруг еще не забрызгано кровью. А у меня даже и близко не получается красиво сыграть.

Мне становится плохо, когда он внезапно поворачивается и блюет… на пол… и на голую ногу одной из рядом стоящих девушек. Это запускает цепную реакцию, потому что девушка, на ногу которой попало и рвотные массы парня, инстинктивно разворачивается и начинает блевать, как будто не может остановиться. А потом уже возникает… волнообразный эффект. Это похоже на групповую оргию на сеансе экзорцизма, только что спонтанно возникшими рвотными позывами у всей собравшейся массы людей.

Я должна выбираться отсюда, как можно скорее, чтобы не поддаться всеобщему культу вывернутых кишок.

Вскочив на ноги, я бросаюсь бежать, но оборачиваюсь, чтобы прихватить с собой свою руку. Не оставляйте после себя забытых частей тела и тому подобное.

Засунув руку под мышку, я убегаю от жестокого сеанса спонтанно разразившейся рвоты и мчусь прямиком в коридор. Я оглядываюсь через плечо, как будто поток блевотины снесет меня с ног, нахлынув из-за угла. Как только я поворачиваюсь, я врезаюсь в тело удивленного Андерсона. Стоящего рядом с Романом. В окружении еще порядка пяти парней.

Я отшатываюсь и смотрю на него так, будто это он виноват, что стоит у меня на пути. Без сомнения, я выгляжу как сумасшедшая маньячка, вырвавшаяся на свободу, учитывая выражение ошарашенности на их лицах.

Внезапно это становится похоже на синхронную игру в теннис. Они все смотрят на меня, потом на мои волосы, которые, вероятно, сейчас в полном беспорядке, потом вниз на отсутствие у меня руки, а потом туда, где у меня под мышкой виднеется искусственная рука, потом снова переводят взгляд на мое лицо.

Роман — единственный, кто выглядит так, будто сейчас рассмеется. Все остальные выглядят потерянными и сбитыми с толку.

— В шампанском экстези, — выпаливаю я наугад. Понятия не имею, почему мне захотелось выплюнуть им в лицо это сочное признание. — По крайней мере, я так думаю.

Брови Андерсона сошлись на переносице, и искорка смеха в глазах Романа гаснет, когда он подходит ближе.

Андерсон обходит меня, а Роман притягивает ближе, ища что-то в моих глазах. Здесь очень жарко. Мне нужно попить воды. Так хочется пить. Так жарко.

— Черт, — говорит Роман себе под нос, беря мою здоровую руку и таща меня за собой, в то время как моя фальшивая рука остается зажатой под мышкой.

Остальные ребята подтягиваются к бальному залу, а Андерсон, наоборот, выбегает из зала как раз в тот момент, когда мы подходим к нему. Его тошнит. О нет. Это происходит снова и снова.

Роман морщит нос, заглядывая внутрь.

— Тебя тошнит от экстези? — спрашивает какой-то парень.

— Это… все обстоит немного иначе, — говорю я им. Затем мои глаза расширяются. — Твоя сестра там? — спрашиваю Романа с нотками ужаса в голосе.

— Ей пришлось уйти пораньше из-за работы, — говорит он, поеживаясь, и возвращается ко мне.

Отлично. Она не скажет ему, что все это безумие началось из-за меня. Нездоровая театральность с потерей рук — это обычно то, что вызывает смешки и стремление играть нечестно. На самом деле повальный рвотный рефлекс — это высший пилотаж.

— Пошли. Тебе нужно попить и… принять душ.

Я шмыгаю носом, но все, что я чувствую — это запах пота стриптизера, а не рвоты.

Потом… Потом у меня кружится голова. Последнее, что я помню, как Роман подхватывает меня, и мой мир погружается во тьму.

* * *

Застонав, я сажусь, оглядывая слишком светлую комнату… не мою комнату.

Мои глаза расширяются, когда я в панике вскакиваю. Я смотрю вниз, ощущая полное отсутствие нижнего белья под… Подождите-ка!.. Чья на мне футболка? Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет комната Романа. Это ведь его комната, верно? У меня, что был секс?

— Нет, мы не занимались сексом, — мужской голос заставляет меня посмотреть в ту сторону, где в дверном проеме появляется фигура Романа, который смотрит на меня насмешливо. Надеюсь, я не говорила вслух.

— Который сейчас час? — в замешательстве спрашиваю я.

О! О нет! Шампанское, скандал с рвотными массами в окружение горячих стриптизеров… память возвращается ко мне.

Я видела, как моя мать трогала пенис. Фу-у-у-у.

— Чуть больше трех.

Слова Романа вырывают меня из ужасных, травмирующих воспоминаний. С потерей руки было легче справиться, чем с воспоминанием о том, как ногти моей матери царапали пенис стриптизера.

— Подожди… Что? — спрашиваю я, снова оглядываясь вокруг, будто волшебным образом собираюсь услышать, что он скажет что-то другое. — После полудня?

Роман ухмыляется мне, прежде чем подойти. Он делает паузу, берет бутылку воды, которая выглядит охлажденной, и протягивает ее мне, предварительно открутив крышку. Я жадно глотаю содержимое бутылки, как будто провела в пустыне восемнадцать лет, а он забирается на кровать и садится рядом со мной.

— Ага. Ты не спала до четырех утра. Я думаю, в будущем тебе стоит просто сказать «нет» наркотикам.

Я медленно качаю головой.

— Нет. Нет. Последнее, что я помню, это как ты вытащил меня из всего этого… безумия. — Я тщательно подбираю слова. Думаю, на данный момент я уже достаточно опозорилась.

Он выглядит так, словно едва сдерживает смех.

— Ну, я вынес тебя и подумал, что ты будешь в отключке. Однако, когда я принес тебя в комнату, ты еще не спала. После того, как заставил тебя выпить бутылку воды, мне довелось в красках услышать твой бессвязный рассказ о стриптизерах и твоей матери.

— Меня стошнит, если ты продолжишь говорить об этом. У меня не настолько крепкий желудок.

Его улыбка становится шире, и он слегка ухмыляется, приближаясь, проводя рукой по моему плечу и шее.

— Потом ты разделась догола, — говорит он, явно наслаждаясь моим смущением.

— Я думала, ты сказал, что мы не занимались сексом.

— Очень рад, что мы этим не занимались, поскольку, очевидно, ты этого не помнишь. Как ты могла забыть, что заставила мой член петь «Я всегда буду любить тебя», как раз тогда, когда он находился внутри тебя?

Мои глаза расширяются, когда он разражается смехом.

— Я этого не делала, — простонала я. Вообще-то такое со мной не впервые. Но, как правило, такое происходит немного позже в отношениях. Просто знайте, что парень — жуткий собственник, если он позволяет вам использовать пальцы, чтобы поиграть на его флейте, и при этом словно маленький мальчик напевает один из таких вечных хитов.

Попробуйте. Это эпично.

Это также отличный способ определить уровень его терпимости к подобного рода закидонам. Правда, я при этом никогда не пускаю в ход свое самое сильное оружие, чтобы устроить дуэт. Звучит так, будто я сумасшедшая.

— Да, — вздыхает он, пытаясь казаться обиженным, но не может подавить лукавую усмешку.

Очевидно, у него очень высокий уровень терпимости к закидонам.

— Как ты разделся? — спрашиваю я, стараясь не выдать волнения.

— Ты заставила меня раздеться, потому что потребовала, чтобы мой член пел в такт музыке на твоем телефоне. Видимо, я просто обязан был выяснить, о чем, черт возьми, ты говоришь.

Я бесцельно оглядываюсь в поисках этой надоедливой, как назло, отсутствующей дыры, которая, кажется, никогда не поглощает меня, когда мне это нужно.

Его тихий смех заставляет меня вспыхнуть до корней волос от смущения еще сильнее. У одноруких девушек, очевидно, должно быть несколько крайне удивительных качеств, чем у этих проклятых двуруких девушек. Но заставлять его пенис подпевать так рано — не слишком умная затея. Опять же, у меня всего неделя. Он живет слишком далеко, чтобы это переросло в нечто большее. Что само по себе уже отстойно. Потому что он мне нравится.

Вздохнув и выйдя из собственных мыслей, я откидываюсь на подушку, чтобы устроиться поудобнее. Замечаю, что он выглядит свежо после душа, полностью одет и невероятно сексуален в джинсах и рубашке с воротником.

— Куда-то собрался? — спрашиваю, как будто имею на это право.

Я не помню, что у нас сегодня на свадебной неделе, но уверена, что мне запретят участвовать во всех торжествах, как только мама проснется и вспомнит, что держала за член какого-то малознакомого мужика. И я больше, чем уверена, что она явно будет не в восторге от того, что ее накачали наркотиками. Вероятно, это была одна из тех малознакомых дам, которые явились на вечеринку, естественно, благодаря мне — но во всех тяжких она обвинит меня. Правда, думаю, технически, я все же в этом виновата.

— Я помогаю ребятам подготовиться к мальчишнику. Ты пропустила второй завтрак. Подобно большинству других девушек, включая твою мать.

Он ухмыляется, а я со стоном закрываю лицо руками.

— Она, наверное, отбеливает руки.

— Значит, в истории с твоей матерью было что-то еще? Хочу ли я это знать? — вслух размышляет он.

— Нет. Наверняка нет. Подумай хорошенько, потому что я уже обречена на воспоминания, которые навсегда застрянут в моем мозгу и станут персональным проклятием.

— Через несколько минут я должен встретиться с ребятами. Вечеринка начинается в шесть, но нам нужно ехать в город. Благодаря вашему шампанскому с экстези и тяжелой артиллерии, все, что мы планировали, меркнет и бледнеет по сравнению с вашим девичником.

Медленная улыбка расползается по моим губам.

— Хочешь, займусь организацией стриптиза вместо тебя? — спрашиваю я невинно. — Место, откуда мы заказали наших, предлагает массу альтернативных возможностей.

— Сомневаюсь, что они придут сюда после прошлой ночи, — ухмыляется он.

— Сомневаюсь, что они будут пить шампанское, но ты забыл, что у меня все еще есть мамина кредитка, и придет любой, если хорошо заплатить. — Делаю паузу и обдумываю сказанное. — Любой готов поработать, если предложить достойную оплату. Но не уверена, что для этого подойдет любой, учитывая события прошлой ночи.

Его брови взлетают вверх, но я поднимаю руку, останавливая его от попытки завалить меня вопросами.

— Не бери в голову. Мне нужно подготовиться и забрать роборуку у отца. Я оставила ее у него в номере отеля вчера. Ты случайно не видел мою красивую руку? — спрашиваю я, съежившись от того, как нелепо звучит этот вопрос для нормального человека.

— Я положил ее в твой шкаф вчера вечером. Положил ее рядом с двумя другими, которые у тебя были там, точно так же, как лежали остальные.

— А-а, — протягиваю я, хлопая ресницами, как благодарная девица, которую он спас от беды. — Мой герой.

Он смеется, закатывая глаза.

— Займусь стриптизершами. Хотя Андерсон и сказал, что он уже нанял кое-кого, после того, что вытворила Джейн. Пей больше воды. Отдыхай. Я найду тебя сегодня вечером, как только смогу выбраться с вечеринки.

На моих губах появляется вызывающая улыбка.

— Кто сказал, что я захочу видеть тебя позже?

Он внезапно набрасывается на меня, буквально затягивая под себя так быстро, что у меня перехватывает дыхание. Я открываю рот, чтобы ахнуть, но он хватается за представившуюся возможность, чтобы поцеловать меня, забирая вместе с поцелуем каждое слово негодования и проклятия, которые я собиралась исторгнуть из себя секундой ранее. И я таю, как будто все клетки моего мозга одномоментно отключились, когда похотливое животное во мне берет надо мной вверх.

Я стону ему в рот, когда он опускается на меня. Его живот упирается точно в нижнюю часть моего изголодавшегося тела, и я бесстыдно вжимаюсь в него. Мои пальцы запутываются у него в волосах, а моя единственная рука упирается ему в грудь, как будто мой мозг полностью капитулировал под его натиском.

Внезапно он отстраняется, и я целую воздух на секунду, прежде чем замечаю движение. Когда я открываю глаза, он смотрит на меня. Затем этот осел подмигивает мне, ухмыляется и встает, а моя челюсть падает на пол, пока наблюдаю за тем, как он спокойно направляется к двери.

— Что это ты делаешь? — спрашиваю я, одергивая футболку.

— Напоминаю тебе, что ты точно захочешь увидеться со мной позже. Увидимся, Каша. — Открыв дверь, он поворачивается ко мне и улыбается так, словно ему нравится видеть меня рассерженной. — Да, и прекрати употреблять наркотики. Мне ты нравишься в трезвом виде.

С этими словами он закрывает дверь, а я бормочу ему вслед несколько проклятий, прежде чем воспользоваться дверью ванной комнаты, чтобы вернуться к себе. Лидия куда-то пропала, но я легко нахожу свой телефон.

Набрав номер, жду, пока после третьего гудка мне отвечают.

— Да, я бы хотела заказать на ночь пять стриптизерш. И у меня есть особая просьба.

Как только я кладу трубку, дверь распахивается. Я оборачиваюсь и с облегчением выдыхаю, когда вижу, что ко мне приближается Роман.

— Что ты…

Мои слова обрываются, когда он хватает меня за талию и прижимает меня к себе. В следующее мгновение его губы прижимаются к моим, и я улыбаюсь ему в ответ.

— Я думала, тебя где-то ждут, — бормочу я ему в губы.

— Черт с ними. Я могу немного опоздать, — говорит он, поднимая меня достаточно, чтобы пронести через ванную обратно в свою комнату.

Я хихикаю от поцелуя, когда мои пальцы ног кружат где-то в районе его голеней.

— Ты никогда не предупреждаешь меня, когда хочешь поцеловать, — бормочу я, все еще целуя его.

— Потому что я не хочу, чтобы ты пыталась меня остановить, — бормочет он в ответ.

Я решаю, что ценность разговора в такой момент явно переоценивают, когда его язык начинает выделывать какие-то умопомрачительные вещи с моим языком, отправляя мой разум в нокаут, пока представляю его язык где-то еще.

Мои ноги касаются пола, и я коленями одновременно упираюсь в край кровати, вернее, задней их частью. Роман опускает меня вниз, осторожно укладывая на кровать, и опускается сверху, не прерывая поцелуя.

Он делает это медленно, смакуя момент, а я не могу перестать думать, что на вкус мое дыхание подобно смертельному смраду, учитывая, что так и не почистила зубы.

Но я мигом забываю о гигиене полости своего рта, когда он задирает мою футболку до бедер, наконец-то воспользовавшись тем, что под футболкой ничего нет.

Его пальцы касаются чувствительной плоти, и я вздрагиваю. Он издает стон где-то у меня во рту, а потом я слышу тихий шорох его сползающих джинсов. Снова улыбаюсь, потому что мне нравится, что он хочет меня так же сильно, как и я его.

Приподнявшись, он садится на колени, его джинсы свисают ниже бедер, и я облизываю губы, наблюдая, как он медленно и сексуально раскатывает презерватив по всей длине своей плоти. Это завораживает.

— Где тебя черти носили? — спрашивает он, опускаясь на меня.

Прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, он снова целует меня, и я теряюсь в ощущениях, которые дарит мне его близость, и это так легко сделать.

Когда он начинает движение, мои ноги взлетают вверх, предоставляя ему лучший доступ.

Я теряю счет времени, когда он буквально вырисовывает траекторию каждого своего движения во мне, делая это настолько медленно, будто мы с ним владеем всем временем этого мира. Наши тела мгновенно становятся скользкими от пота, а мои губы покалывает от глубокого, ненасытного поцелуя, в котором мы с ним растворились.

Погружаю пальцы в его волосы, а моя рука скользит вверх по его руке, сжимая ее изо всех сил. Он углубляет поцелуй, а его толчки во мне становятся резче.

Когда я выкрикиваю его имя, мое тело сотрясает волна удовольствия, только что прокатившаяся по нему, отдаваясь сладостным послевкусием в каждой клеточке моей разгоряченной плоти.

Это самое мощное и вместе с тем самое уязвимое ощущение, которое я когда-либо испытывала в своей жизни. Роман что-то тихо шепчет мне, настолько тихо, что едва могу расслышать это, прежде чем внезапно вонзается в меня в последний раз, и его тело сотрясается, прежде чем он падает на меня, тяжело дыша, когда я улыбаюсь пустоте, образовавшейся передо мной.

Мои веки отяжелели, и мне слишком хорошо сейчас, чтобы даже пошевелиться. Поэтому я обвиваюсь вокруг него, как однорукая паукообразная обезьяна, и наслаждаюсь моментом, пока он длится, стараясь слишком не влюбляться, прежде чем отпустить его.

* * *

— Что мы делаем? — Лидия шипит, когда я поправляю Джилл — мою теперь уже исправленную, если верить папе, роборуку.

До сих пор все шло хорошо. Джилл не пыталась меня укокошить, и я нарочно думала о мастурбации без прямого намека на намерение.

Я поглаживаю свою роборуку.

— Хорошая девочка.

— Что? Серьезно, Каша, перестань гладить Джилл и ответь мне. Что мы здесь делаем? — повторяет Лидия, когда Хенли отходит в сторону. Можно подумать, что Лидия напугана после пережитого в бальном зале или что-то такое, потому что лишь подглядывание в окна ее уже пугает.

— Определенно в домике у бассейна. Думаю, бальный зал сейчас недостаточно чистый, чтобы им пользоваться.

— Наверное, там пахнет тридцатью разными сортами рвоты, — сухо констатирую я.

— Прости, что пропустила все веселье.

— Эй! Алло! Кто-нибудь объяснит мне, почему мы здесь, потому что я все еще пахну тридцатью разновидностями рвоты.

Я съеживаюсь, когда поворачиваюсь к бедной Лидии лицом. Очевидно, она попала под перекрестный огонь. От нее не слишком приятно пахнет. Я виню во всем эти волосы. Трудно выбросить все это из головы, и, судя по ее словам, она была покрыта рвотой. Не знаю, потому что сама сбежала оттуда и провела ночь, играя на персональной флейте Романа, хотя и не помню ничего.

Мы с Хенли обе получили нагоняй, когда Лидия, наконец, нашла нас. Хенли провела весь день с Дэвисом. Я была в комнате Романа, пока не пришли какие-то парни, чтобы вытащить его вниз. Потом мне нужно было найти отца и вернуть руку. Еще один обычный день в жизни Каши Дженсен.

Мне нравится, когда Джилл ведет себя хорошо.

Я продолжаю гладить свою руку. Хенли хихикает над полученным сообщением. Лидия стонет.

— Вы обе сейчас похожи на несмышленых щенков! — шипит Лидия.

— Щенков? — В унисон спрашиваем мы с Хенли.

— Определенно да. Щенки. В одну секунду ты гоняешься за собственным хвостом, а уже в следующую отвлекаешься на мяч. Отвечайте мне быстро. Почему. Мы. Здесь?!

— Ш-ш, — в унисон шипим мы с Хенли. — Так нас точно застукают.

— Застукают? — спрашивает Лидия громким шепотом.

Со стороны домика у бассейна начинает греметь музыка, и мы с Хенли обмениваемся взволнованными взглядами.

— Думаешь, они здесь? — спрашиваю я Хенли.

— Кто здесь?

— Давайте это выясним, — говорит Хенли, в то время как Лидия продолжает раздражаться, когда мы намеренно уклоняемся от ее вопросов.

Лидия хорошая. В то время как мы двое — чертенята на ее плече, против одного ангела на другом. Этот ангел почти не разговаривает, потому что мы напористы. Шансы два к одному — в нашу пользу.

— Что мы выясняем? — спрашивает Лидия громким шепотом.

— Ты уже дала чаевые? — спрашивает Хенли.

— Кому? — стонет Лидия.

— Я дала большие чаевые. Моника точно должна попросить свою кредитную карту обратно. Я немного переплатила за несколько дополнительных услуг.

— Какие лишние? — спрашивает Лидия.

— Зажимы для сосков? — серьезно спрашивает Хенли.

— Какого черта? — вздыхает Лидия.

— Понятия не имею. Я не читала список. Просто сказала им, что хочу все дополнительные услуги, которые они могут добавить в свой самый популярный пакет. А они закрывают глаза на инцидент с экстези.

— Кто? — шипит Лидия.

Мы на цыпочках пробираемся к задней части домика у бассейна, пока ребята накачиваются пивом. К сожалению, стриптизерш пока нет. Мои глаза обшаривают комнату, как будто специально, пока я не нахожу взглядом Романа. Сейчас на нем черная рубашка на пуговицах и джинсы на тон темнее. Ведь мы немного измяли его другие шмотки.

С этими его чернильно-черными волосами, холодными голубыми глазами и дьявольской ухмылкой, он выглядит как грешник в подарочной упаковке.

Да, я облизываю губы. Возьми себя в руки!

— Почему мы здесь? — шипит Лидия, ныряя под окно, с широко раскрытыми глазами.

— Мы здесь, чтобы посмотреть шоу, — говорит Хенли, ухмыляясь, когда ее взгляд останавливается на Дэвисе. Я же возвращаюсь взглядом к Роману, пока мы ждем.

Он разговаривает с каким-то парнем, и парень смеется над тем, что он ему только что сказал. Я очень надеюсь, что он не рассказывал ему историю с поющим пенисом. Конечно, обсуждать это было бы столь же неловко и для него.

Лидия выглядывает из-за угла.

— Чего мы ждем?

Словно по команде, дверь распахивается, и входят пять женщин в плащах. Волосы у них на голове собраны в тугой узел, а губы накрашены ярко красной помадой.

Игра началась.

Я бросаю взгляд на Романа, когда парни разражаются аплодисментами. Он ухмыляется, но садится на заднее сиденье, наблюдая издалека, как девушки начинают ходить по комнате, оценивая всех взглядом.

Губы одной из женщин шевелятся, но я не слышу, что она говорит. Все начинают оглядываться, когда она подходит к столу. Я смотрю вниз, Хенли приоткрывает окно ровно настолько, чтобы можно было лучше слышать, что они говорят.

— Кто из вас Андерсон? — громко спрашивает женщина, когда один из шкафообразных мужиков, которые пришли с ними, начинает открывать сундук.

Кто-то выключает музыку, и возбужденный шепот разносится по комнате.

— Я здесь! — кричит Андерсон, направляясь к ней с широкой улыбкой на лице.

Ее губы кривятся в подобии улыбки, а я с трудом сглатываю. Она выглядит угрожающе — такая сексуальная и пугающая. Как если бы она была одной из тех, кому нравится сначала выбивать дерьмо из его задницы, а затем засунуть в нее кулак.

Может быть, мне все же стоило взглянуть на список тех дополнительных услуг, которые я оплатила.

Андерсон, кажется, не замечает холодного, безжалостного взгляда в ее глазах, но когда глаза Хенли встречаются с моими, мы панически выдыхаем.

Лидия ахает, когда мистер охранник подходит и протягивает ей черную кожаную штуковину. Это что хлыст? Нет. Нет, это не он. Это кошка-девятихвостка.

Это не очень хорошо. Это совсем не хорошо.

— Ты готов со мной поиграть? — спрашивает она Андерсона, когда другие девушки начинают выбирать парней.

Одна выбирает Романа, и я напрягаюсь, но он стряхивает ее руку, отвлекаясь на свой телефон, пока она не переходит к кому-то более нетерпеливому. Мой телефон жужжит в кармане, и я выхватываю его, нахмурившись, когда вижу имя Романа на экране.

Когда он оставил свой номер в моем телефоне?

РОМАН: Очень надеюсь, что это не то, на что это похоже… ты ведь не наняла леди-доминатрикс, правда?

Стоит ли беспокоиться о том, что он правильно это написал?

Я улыбаюсь, как идиотка, и решаю не отвечать, потому что Андерсон наблюдает за тем, как королева со злыми глазами раздевается. Она одета в черную кожаную ночнушку, которая подходит к любому банальному представлению о леди-доминатрикс, которое у меня когда-либо было. И вау. Она в идеальной форме. Ее мускулы не массивные, но они просматриваются.

Улыбка Андерсона слегка сползает. Ему нравятся мягкие, а не мускулистые цыпочки.

Гадость. Я сохранила сведения об Андерсоне. Это важная часть мозга! Что, если мне когда-нибудь понадобится рассказать кому-то, что это за пластиковые штуковины на шнурках, и я не смогу вспомнить этого, потому что предпочтения Андерсона по части женских прелестей затесались в это пространство?

Подождите?! Что это за пластиковые штуковины? Нет!!!

— Ах, черт. Почему бы и нет, — слышу я, как Андерсон говорит с веселой покорностью, вытаскивая меня из моих мыслей.

Гадость! Когда, черт возьми, он успел раздеться до боксеров? Почему он в трусах? Стриптизеры не просили нас раздеваться прошлой ночью. И я бы точно это запомнила.

— Определенно двойной стандарт, — вздыхает Хенли. — Никто не просил нас раздеваться, — добавляет она, вторя моим мыслям, потому что она такая же сумасшедшая, как и я.

Он поворачивается и, ухмыляясь, наклоняется, упираясь руками в стену. Одна из девушек что-то хватает, и еще четверо парней с вечеринки выстраиваются у стены.

Леди «злые глазки» ухмыляется. Надо сказать, выглядит это жутко.

Она вдруг отскакивает назад со своей кошкой-девятихвосткой в руках, и громкий хлопок разносится по воздуху. Пронзительный крик Андерсона разносится вокруг, Роман вскакивает на ноги, а затем еще четыре пронзительных крика раздаются вслед за уже знакомыми хлопками, которые звучат через равные промежутки времени.

— Молчать! — все женщины командуют одновременно.

Глаза Романа широко раскрыты. Я перевожу взгляд с него на творящееся безумие и снова на него, просто чтобы посмотреть на его реакцию.

— Я у-у-у-бью вас, — произносит Лидия очень медленно странным голосом.

Мы с Хенли обе переводим взгляд вниз, а Лидия трясется от беззвучного смеха, и слезы выступают у нее на глазах.

— Молчать! — женщины внутри снова щелкают.

— Я у-у-у-бью вас, — говорит Лидия еще раз, фыркая, затем прикрывает рот, будто боится, что ее разорвет изнутри от смеха.

— Какого черта? — шепчет Хенли, а Лидия снова фыркает, потому что ее трясет сильнее.

Еще одна серия громких хлопков, затем еще более громкие проклятия, и вот я уже наблюдаю, как Андерсона удерживает один из охранников. «Злые глазки» хватают его за промежность, и его глаза расширяются, когда он боится даже пошевелиться.

— Я сказала — молчать! — ревет она.

— Я у-у-у-бью тебя, — говорит Лидия, на этот раз буквально давясь от смеха, так как она прикрывает рот рукой, чтобы звук невзначай не вырвался наружу.

Она сошла с ума.

— Ты что напилась того левого шампанского? — шипит Хенли.

Лидия качает головой, но не может произнести ни слова из-за того, что внутри у нее все клокочет.

Мы возвращаемся к наблюдению за тем, как Андерсона удерживает охранник, но теперь у парня во рту кляп. О бля. За что еще я заплатила?

Его глаза широко раскрыты, и сейчас на нем зажимы для сосков. Четверо других бедолаг застряли в том же положении, а охранники слишком накачаны, чтобы с ними играть не по правилам.

Я быстро вытаскиваю свой телефон, чтобы выяснить, за что же конкретно я заплатила. Прокручивая свою электронную почту, я, наконец, нахожу договор со списком спецификаций купленных мной услуг. Когда я добираюсь до дополнительных услуг в пакете, я съеживаюсь.

Силовая ролевая игра для тех, кто имитирует сопротивление и хочет получить незабываемый опыт.

Связывание с кляпом во рту.

Добровольное унижение с бантиком. С каким еще нафиг бантиком?

На мой вопрос отвечают, к сожалению, когда вытаскивают массивный фаллоимитатор, с бабочкой внизу. Мои глаза расширяются, когда эта штуковина громко пищит и начинает вибрировать. И она далеко не маленькая.

— Ух ты, — шепчет Хенли. — Ситуация быстро накалилась.

Андерсон пытается говорить сквозь кляп, его голос скрипит, несмотря на приглушенное состояние.

— Молчать! — снова гаркает женщина.

— Я убью тебя, — говорит Лидия откуда-то с земли, на этот раз тяжело дыша. Она хохочет так сильно, что буквально не может издать ни звука, когда мечется словно рыба. Ее лицо покраснело, потому что она молчит и то и дело смеется.

Никто из парней в комнате не двигается. Думаю, они все слишком ошеломлены происходящим. Я быстро продолжаю чтение, уже в панике.

Анальная игра. Применяется только к клиенту. Наших сотрудников трогать нельзя.

О, нет! Нет. Нет, Нет, Нет!

Если в любой момент клиент желает остановиться, необходимо использовать стоп-слово. Это слово Лама.

— Лама! — Крикнула я, когда она начала дергать Андерсона за трусы.

Все поворачиваются, чтобы посмотреть на окно, пока я его толкаю, отчаянно пытаясь остановить это безумие, пока все не зашло слишком далеко. Они что, всерьез собираются смотреть, как его растерзает вибратор?

— Скажи «Лама»! — ору я Андерсону. — Это стоп-слово!

Его глаза широко раскрыты и наполнены паникой, и все, что вы можете услышать, это приглушенное: Яма! Яма!

Он меня убьет.

Женщина хмурится, когда парни расстегивают кляп, и я падаю, когда Хенли хватает Лидию за руку, сильно дергая ее. Нам обоим нужно оторвать ее от земли до того, как кто-нибудь из парней нас догонит.

Как только мы заворачиваем за угол, две сильные руки обхватывают меня за талию, поднимая в воздух, и я кричу словно первая шлюха перед смертью в каком-нибудь дешевом ужастике.

Громкий смех раздается вслед за криком, и я расслабляюсь, когда понимаю, что это Роман удерживает меня. Ух. Зря только горло свое драла. Думаю, теперь он не получит минет.

Лидия всхлипывает, когда видит Дэвиса и Романа, потому что Дэвис смотрит на нас, но изо всех сил старается не рассмеяться.

— Лама? — спрашивает Дэвис.

— Не я выбирала стоп-слово, — объясняю я, все еще вися на плече.

Роман ставит меня на ноги, и я поворачиваюсь к Лидии.

— Какого черта ты все время повторяешь «я тебя убью»?

— Джефф Данэм? Ахмед? Молчать, я вас убью? Это похоже на самую его величайшую работу, — говорит Лидия, а затем снова разражается смехом.

Хенли и я обмениваемся растерянными взглядами, да и парни выглядят одинаково растерянными.

— Вы, ребята, такие слабаки, — вздыхает Лидия, широко улыбаясь. — Но спасибо, мне нужно было отсмеяться.

Она поворачивается и подпрыгивает — в буквальном смысле уходя подпрыгивает. Ну, это не страшно.

— Не потрудитесь объяснить, почему вы испортили наш стриптиз? — Роман растягивает слова, но не выглядит разочарованным.

Я морщусь, потому что все пошло не так, как ожидалось. Стриптизерши ведь не тронули его, верно? Я имею в виду, они ведь тронули, но не в том смысле.

— Мы можем поговорить об этом подальше отсюда? По крайней мере, до того, как Андерсон оденется и придет убить меня? — спрашиваю, удивляясь, почему он смеется надо мной.

Я серьезно. Андерсон ведь может спрятать мое тело после этого. У меня уже нет большей части одной руки, так что расчленить меня будет гораздо проще.

Он берет меня за руку, а я машу Хенли через плечо, когда Роман тащит меня к дому. Я практически бегу, чтобы не отставать от него.

— Я вижу, ты вернула роборуку, — замечает он, улыбаясь мне, пока мы торопливо идем по направлению к дому.

— Ага. Кстати, сегодня я тоже буду спать в твоей комнате.

— Значит, ты все-таки хочешь меня видеть, — отрывисто усмехается он.

— У тебя хватит сил не дать Андерсону перерезать мне горло во сне.

Опять же, я не шучу.

— Почему ты не попытался остановить все это? — шиплю я.

— А мне стоило. Я просто пытался выяснить, как далеко они собираются зайти.

— Слишком далеко, — ворчу я.

Он смеется громче, обнимая меня за талию, и мы, наконец, добираемся до его комнаты. Где я останусь, пока не придет время уезжать отсюда, потому что всерьез опасаюсь за свою жизнь. Пока Джейн, мама и Андерсон хотят моей смерти. Это может закончиться эпизодом сериала «Улика» в реальном времени.

Я уже вижу передовицы: Моника в бальном зале наперевес с гаечным ключом. Или Андерсон в домике у бассейна с револьвером. Или Джейн в кабинете с ножом.

Моя внутренняя болтовня замолкает, когда Роман решает отвлечь меня от всего, используя свой потрясающий рот. Я стону ему в губы, радуясь, что отвлеклась. Когда мои руки поднимаются к его плечам, он прерывает поцелуй и отступает на шаг назад.

— Джилл, наверное, следует снять, — говорит он, глядя на мою роборуку, как будто она собирается напасть на него в любой момент.

— Она теперь в порядке. И не пыталась приставать ко мне весь день.

Странно, что это заявление звучит как хвастовство.

— Все, что, так или иначе, может «невзначай» раздавить мои яйца, не будет находиться рядом с ними. — Он скрещивает руки на груди, как будто собирается дать отпор.

Смеясь себе под нос, я поворачиваюсь и начинаю утомительный процесс снятия всего этого, отстегивая одну часть ремней.

— К черту. Просто думай о хорошем, — говорит он, видимо, будучи слишком нетерпеливым, чтобы ждать, и я улыбаюсь, когда он разворачивает меня и снова прижимается губами к моим губам.

Самая странная ночь на свете.

Когда мы подходим к кровати, меня охватывает возбуждение.

— Аксельбанты! — говорю я ему в губы, улыбаясь и целуя его.

Он отстраняется и смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Что?

— Аксельбанты! Эти пластиковые штуки на шнурках. Я не потеряла ни грамма мозгового вещества!

Он качает головой и снова целует меня, заставляя меня заткнуться. В ту же секунду, как мы падаем на кровать, громкий крик пригвождает нас к месту. Последний раз, когда я слышала этот крик, Джилл трахалась на полу, пока я трахалась с Романом.

Джилл сейчас на моей руке. Так почему Лидия…

Еще один крик, и мы оба — Роман и я — несемся через ванную.

— Какого черта? — Я слышу, как Лидия требовательно кричит.

Мои ноги скользят по полу прямо за Романом, и мои глаза расширяются, когда кипящий от гнева Андерсон окидывает меня убийственным взглядом.

— Ты! — рычит он, указывая на меня пальцем, просто чтобы убедиться, что я знаю, что он здесь, чтобы убить меня.

Роман перемещается, занимая практически все пространство передо мной, как будто он собирается защитить меня. А-у-у-у.

— На этот раз ты зашла слишком далеко, Каша! — рычит Андерсон.

— Успокойся. Мы разберемся с этим утром.

— Не вмешивайся, Роман, — огрызается Андерсон, не сводя с меня глаз. — Это была моя холостяцкая вечеринка, а эта сумасшедшая сучка чуть не…

— Я знаю! — кричу я, а потом стону. — Это… не то, чего я ожидала. Клянусь, я бы никогда не заплатила за такое. Я даже устрою тебе еще один мальчишник с хорошенькими стриптизершами, которые сплошь усеяны блестками. Позволь мне все исправить, — говорю я, чувствуя себя полной задницей.

Он немного расслабляется.

— Ненавижу блестки, — невозмутимо отвечает он.

Роман расслабляется, услышав это, и слегка ерзает, когда Лидия сглатывает, словно старается проглотить мяч.

Плохой выбор слов…

— А еще я хочу, чтобы они танцевали и все такое. Но никакого насилия, — добавляет Андерсон, смягчаясь гораздо быстрее, чем я думала.

— Это я могу, — отвечаю я, счастливо улыбаясь.

Я действительно думала, что будет намного хуже.

В соседней комнате звонит телефон Романа, и он переводит взгляд с меня на Андерсона.

— Все в порядке? — спрашивает он меня, бросая настороженный взгляд на моего брата.

— Все хорошо, — говорю я ему.

Он в последний раз переводит взгляд с меня на него, затем идет в другую комнату. Как только он исчезает из виду, выражение лица Андерсона меняется, и я делаю глубокий вдох перед тем, как он делает выпад.

Кадры из фильмов с Брюсом Ли мелькают в моей голове, и внезапно Джилл делает выпад в грудь Андерсона как раз вовремя. Болезненный стон, больше похожий на визг, слетает с его губ, когда он отлетает назад и врезается в стену.

— Черт возьми! Я крута! — Я радостно вскидываю руки вверх, словно Рокки Бальбоа. — Я бионическая суперженщина!

Роман быстро возвращается назад, когда Андерсон хватает ртом воздух, держась за грудь. Надеюсь, я ничего ему не сломала.

— Какого черта? — рявкает Роман.

— Андерсон нападал! — Лидия ябедничает, напоминая мне, что она в комнате, и она на самом деле указывает на Андерсона, как будто ей снова пять, а хулиган на игровой площадке — мой сводный брат.

— Ты ведь собирался ударить ее? — спрашивает Роман ледяным тоном.

— Нет, и пошел ты. Я бы никогда не ударил ее, придурок. — Андерсон кашляет, морщась от боли. — Я собирался устроить ей вонючий пир.

Бедный Роман выглядит таким растерянным. Моему сводному брату нужен еще один пинок под зад.

Я принимаю позу Крадущегося тигра, Притаившегося дракона, полностью демонстрируя свою крутость.

— Постарайся! — огрызаюсь я, теперь уже готовая, поскольку знаю, что я потрясающая. — У Джилл тридцать разных стилей боя.

Это полная чушь. Но Андерсон понятия не имеет, что мой отец сделал с этой рукой. Его лицо слегка бледнеет.

— Обман!

— Ты больше не будешь меня терроризировать, так что к черту твой вонючий пир.

— Что вообще такое этот твой вонючий пир? — стонет Роман.

— Это когда Андерсон удерживает ее где-то внизу и пердит ей в рот, — сухо говорит Лидия. — Это отвратительно.

Я посылаю ей взгляды, полные ужаса. Теперь Роман будет целовать меня и думать о том, как кто-то напердел мне в рот.

Роман подавляет смех и качает головой.

— Я… я не могу сделать это прямо сейчас, — говорит он, его тело дрожит от сдерживаемого смеха.

Андерсон прищуривает глаза, смотря на меня.

— Кии-иии-йа! — говорю я, рассекая воздух Джилл, а затем возвращаюсь в свою потрясающую, «только попробуй со мной связаться» позицию.

Андерсон закатывает глаза и медленно поднимается на ноги.

— Джилл не будет с тобой все время.

— На твоей вечеринке не будет сексуальных стриптизерш.

Он хлопает в ладоши.

— Ты действительно думаешь, что я позволю тебе когда-нибудь снова заказать мне стриптизерш?

— Пожалуйста, убирайся вон из моей комнаты? — рычит Лидия. — И никогда больше сюда не врывайся.

Андерсон напрягается и откашливается, не глядя на нее.

— Верно. Я ухожу, — говорит он, убираясь восвояси, все еще не глядя в ее сторону. — Еще не все кончено, сестренка, — говорит он, закрывая дверь.

Я снова рассекаю воздух Джилл, хотя он этого не видит.

— Я всегда готова! Я заставлю твои вонючие булки сжаться от страха!

Съеживаюсь, когда Роман сгибается пополам, теряя самообладание. Да, он больше не считает меня сексуальной.

Когда он снова выпрямляется, он жестом приглашает меня подойти к нему, чем, к сожалению, безотказно действует на меня. Мои ноги двигаются без колебаний, пока я не оказываюсь прямо напротив него.

— Ненавижу, когда меня прерывают, — говорит он, наклоняясь и целуя меня.

Я под кайфом, как наркоманка, и он прижимает меня к себе, пока неприятное покашливание не напоминает нам, что у нас есть зрители.

Роман хихикает, прерывая поцелуй, но это выражение в мгновение ока слетает с его лица.

— Джилл надо идти, — говорит он, указывая жестом на порт зарядки.

— На самом деле у нее нет боевой подготовки, — вздыхаю я.

— Пока, Джилл, — язвительно бросает он, заставляя меня рассмеяться.

Мне следовало ударить Андерсона сильнее за то, что помешал нам. В следующий раз обязательно. Да. В следующий раз обязательно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Хенли

— И как глубоко ты во все это погрязла? — спрашивает Дэвис, уводя меня с худшего в мире мальчишника.

Я поднимаю ладони вверх.

— Я понятия не имела, что заказала Каша.

— Это звучало бы более убедительно, если бы ты могла стереть эту ухмылку со своего лица.

— Скорее всего, этого сделать не получится. Чего стоило выражение лица Андерсона, когда вибратор приближался к нему. — Мои бока болят, когда я снова смеюсь.

— Яма! Яма! Надо купить ему футболку, — усмехается Дэвис, качая головой. — Я знал, что сумасшедшая Хенли все еще где-то поблизости. — Он обнимает меня за плечи и ведет к дому. — Поскольку ты и твои подружки саботировали мальчишник, твоя обязанность — развлекать меня сегодня вечером.

И я буду развлекать его до полусмерти.

— Что ты имеешь в виду?

— Позволь пригласить тебя на свидание.

Острая боль пронзает меня, подобно горящей стреле, от осознания того, что у нас осталось всего несколько дней, прежде чем мы снова разойдемся в разные стороны. Я знаю, что позволила себе увлечься им только потому, что это были временные отношения, но сейчас все кажется слишком быстропроходящим. Глупо расстраиваться. Это никогда не могло перерасти в нечто большее, если бы нас не разделяли года и мили. Я никогда не поверю, что он не сбежит от меня снова.

Два дня. Мы можем получить столько удовольствия, сколько сможем.

— Мороженое и скибол? — предлагаю я, вспоминая галерею с игровыми автоматами, которую мы видели в городе.

— Если это именно то, чего ты хочешь, — смеется он, а его темные глаза сверкают.

Мы ненадолго заглядываем в комнату Дэвиса, чтобы он мог забрать свой бумажник, а затем отчаливаем.

То, что я назвала галереей, на самом деле семейный развлекательный центр с лазертагом, минигольфом, множеством батутов, чтобы вдоволь напрыгаться, и пиццерией, помимо игровых автоматов.

— Чего бы тебе хотелось для начала? — спрашивает он.

— Я могу надрать тебе задницу на лазертаге, — хвастаюсь я, а он ухмыляется.

— О, милая, мне почти что жаль, с каким огромным счетом я тебя обыграю. — Он расплачивается, и мы надеваем жилеты.

Пока парнишка возится со своим жилетом, расстегивая ремни на широкой груди, я не могу удержаться и делаю быстрый выстрел. Раздается пронзительный звук, и жилет загорается. Парень оборачивается и бросает на меня сердитый взгляд, а Дэвис, ухмыляясь, качает головой.

— Извини, не заметила, что предохранитель снят.

— Никакого предохранителя и нет, — рычит парень.

— О, тогда, наверное, это не моя вина.

Группа парней присоединяется к нам, и мы делимся на команды в зависимости от цвета наших жилетов. Дэвис в желтой команде, а я в красной.

— Ладно, ребята, помогите мне преподать этому парню урок, — говорю я, кивая Дэвису.

— Извини, детка, но мне придется вытереть тобой пол, — насмехается Дэвис.

— Не стрелять, пока не прозвучит звонок, — предупреждает дежурный, пристально зыркнув на меня. Боже, всего лишь маленький выстрел, можно подумать, что я использовала настоящую пулю.

Нас впускают на арену, которая на самом деле представляет собой просторную комнату, подсвеченную инфракрасными прожекторами. Перегородки расставлены тут и там, превращая территорию в лабиринт препятствий. Все разбегаются, чтобы найти себе подходящее укрытие, и через несколько секунд раздается звонок. Мой жилет мгновенно загорается, когда меня сзади подстреливает парень, который сумел залезть своей обезьяньей задницей на одну из перегородок. Смеясь, он просто расстреливает людей.

Еще один член моей команды присел рядом со мной на корточки и ухмыльнулся.

— Поможешь мне сбить его с ног?

— Да, черт возьми.

Пока обезьяна отворачивается, стреляя в противоположном от нас направлении, мы бежим к перегородке, врезаемся в нее и со всей силы встряхиваем. Он падает к нашим ногам, и мы оба несколько раз выстреливаем в упор в его жилет, прежде чем член моей команды дает мне пять и убегает.

Теперь я должна найти Дэвиса.

Со столь значительного расстояния трудно понять, кто есть кто. Единственный способ узнать, в кого стрелять — это целиться в желтые жилеты. Я перестреливаюсь с парой желтых жилетов, прежде чем найти того, кто мне нужен. Дэвис сидит на корточках, отвернувшись от меня, и я едва сдерживаю смех, подкрадываясь к нему сзади. Как только начинаю целиться в него, он поворачивается и стреляет, хохоча до упаду.

Этот засранец использовал камеру телефона, чтобы наблюдать за тем, что происходит позади него.

— Ты мошенник! — кричу я, хватая его.

Когда я приземляюсь ему на живот, он издает низкий горловой звук и обнимает меня.

— Ты злишься, потому что я выигрываю, — ухмыляется он, прежде чем прижаться к моим губам.

Мое тело расслабляется в его объятиях, и я поддаюсь тому удивительному чувству, которое всегда вызывают его поцелуи. Как обычно, мир вокруг меня сжимается до нуля, и мы лежим там, целуясь, как пара старшеклассников, в то время как вокруг нас вовсю гремит битва.

Когда мы, наконец, расстаемся, я замечаю, что время на часах, проецируемых на потолок, почти на нуле. Я снова нежно прижимаюсь губами к его губам и стреляю ему в грудь. Его жилет вспыхивает, и я вскакиваю на ноги, убегая прежде, чем он успевает меня догнать. Если я смогу выстрелить в него еще раз, мы, по крайней мере, закончим вничью.

К сожалению, не только я вижу, что время на исходе. Когда отсчитываются последние секунды, Дэвис бежит к двери, петляя, и входит в нее как раз в тот момент, когда раздается звонок, указывающий на окончание игры. Проклятие.

— Нечестно! — кричу я, покидая арену. — Звукового сигнала не было! Преждевременная эвакуация!

Дэвис стоит за дверью, когда я выхожу, и горечь от вида его смеющегося надо мной смягчается тем, как великолепно он смотрится с прилипшими ко лбу волосами и ухмылкой на лице.

— Я выиграл, — злорадствует он, снимая жилет.

— Твоя команда выиграла, — поправляю я. — Жалко? Да. Ненавижу проигрывать.

— А это значит, что я победил.

— Ты победил, потому что один из этих засранцев забрался на стену и продолжал стрелять в нас.

Этот засранец машет рукой и смеется вместе со своими дружками.

— Хочешь матч-реванш?

— Нет, — ворчу я. — Я хочу надрать тебе задницу в чем-нибудь другом.

Все еще посмеиваясь, Дэвис хватает меня за руку, и мы направляемся в зал игровых автоматов.

— Скибол? — предлагает он.

— Только если ты действительно хочешь, чтобы тебе надрали задницу.

— Кажется, я это уже слышал. Может, прямо перед тем, как я сделал тебя в лазертаге.

Ладно. Он сам напросился.

— Тогда не хочешь ли немного разнообразить?

Его брови резко взлетают вверх.

— Хочешь пари? — Он стоит позади меня, а его руки обвиваются вокруг моей талии. — Что у тебя на уме?

— Если я выиграю, ты будешь моим рабом на день. Завтра ты должен будешь делать все, что я скажу тебе.

— Речь о сексуальных услугах?

— Ну, я явно не собиралась заставлять тебя убираться в моей комнате.

— А если выиграю я, ты станешь моей рабыней?

— Конечно, почему бы и нет? — Не могу сдержать улыбку. Я сделаю его в скиболе. Это как какая-то суперсила. Я не промахнусь.

Он губами прикасается к моему уху и еле слышно бормочет:

— Знаешь, Хен, ты только что облажалась. Я мог бы часами смотреть на то, как ты у меня отсасываешь.

Я тоже могла бы, но у меня на него планы получше.

— Ты первый. Я хочу, чтобы ты думал, что у тебя хотя бы есть шанс.

Смеясь, он бросает четвертаки в щель, и девять мячей скатываются в отверстие.

— Не жульничать, — предупреждает он с усмешкой, и я делаю шаг назад, поднимая ладони, сдаваясь.

Я фыркаю, когда первый мяч попадает в кольцо из десяти очков.

— Я просто разогреваюсь, — ворчит он. После этого он довольно неплохо справляется, пару раз нажимая на стрелку с указателем в пятьдесят очков, и даже один раз выбивает одну из ста. Когда он отступает и ухмыляется, его окончательный счет — четыреста пятьдесят.

Отступив немного в сторону, он тычет языком в щеку в характерном жесте и ухмыляется. Он действительно уверен насчет минета. Мне почти стыдно. Почти. Правда в том, что я играла в эту игру так много раз, что это даже не вызов. Я могу попасть в кольцо на сто очков буквально каждый раз. Конечно, это навык, которому я так и не нашла применения… по крайней мере, до сих пор.

Я бросаю четвертаки и хватаю первый мяч.

— Я должна сделать это быстро, или ты предпочитаешь, чтобы продлила момент?

— Твой рот выписывает чеки, которые твоя задница в скором времени позволит обналичить, — предупреждает он, стараясь не улыбаться.

Это мы еще посмотрим. Я решаю надуть его. Мне нужно всего четыреста шестьдесят очков, чтобы обыграть его, так что смело могу потратить четыре мяча впустую. Я намеренно качу первый слишком медленно, и он попадает в прорезь внизу. Ни одного очка. Притворяясь расстроенной, я слишком сильно бросаю следующий мяч, и он отскакивает от верха и падает в десятиочковую лунку.

Да, просто продолжай ухмыляться, приятель. Следующий мяч снова попадает в десятиочковую лунку, а он выглядит так, будто сейчас грохнется в обморок от волнения.

— Уже готова сдаться? — насмехается он.

— Вообще-то, я подумала, что нам нужно поднять ставки. Проигравший должен быть рабом в спальне и за ее пределами.

— Ты в деле. Я понятия не имел, что ты так решительно настроена быть покорной.

— Не волнуйся, я просто попаду в сотню всеми оставшимися мячами.

— Ладно, — фыркает он, скрестив руки на груди. Боже, он выглядит чертовски сексуально. Я испытываю искушение позволить ему выиграть, потому что мысль о том, что он будет мной командовать, на самом деле звучит очень сексуально, но мой соревновательный дух просто не позволяет мне этого сделать.

Я наклоняю руку и бросаю четвертый мяч, наблюдая, как он катится и плавно прыгает в стоочковое кольцо. Не глядя на него, я быстро проделываю то же самое с пятым и шестым. Я не могу не взглянуть на него, когда хватаю седьмой мяч.

Уголок его рта приподнят, и он смотрит на меня. Потрясающий. Седьмой шар легко покоряет стоочковое кольцо, а я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться ему.

— Четыреста пятьдесят, верно? — невинно интересуюсь я у него. — Итак, мне нужно всего сорок очков, чтобы выиграть.

Я решаю подарить ему последний лучик надежды и бросаю следующий мяч в кольцо с тридцатью очками, затягивая узел интриги. Его горячее тело прижимается к моей спине, когда я готовлюсь бросить последний мяч, и я чувствую его язык на своей шее, посылающий мурашки по моей коже. Грязный мошенник.

— Так хорошо? — тихо спрашивает он, прижимаясь промежностью к моей заднице.

— Ммм, хм. Ты понимаешь, что мы в семейном развлекательном центре. — Он практически трахает меня.

— Меня больше волнует твой центр развлечений.

Прежде чем он успеет помешать мне, я бросаю мяч, затем поворачиваюсь и обнимаю его за шею. Мне даже не нужно смотреть, чтобы знать, что мяч улетел в стоочковое кольцо. Взгляд темных глаз прожигает меня насквозь. — Ты меня обманула.

— Повторяя тебе снова и снова, что я собираюсь выиграть? — Я лезу в карман, потом сжимаю руку и протягиваю ему, как будто хочу что-то дать. Инстинктивно он разжимает ладонь, а я делаю вид, что бросаю в нее что-то.

— Что это было?

— Твоя задница. Я же говорила, что передам тебе ее в собственности.

Его руки сжимают мою челюсть, а я потрясена силой его взгляда.

— Ты не представляешь, как мне этого не хватало.

Я перехожу на шепот.

— Чтобы я надрала тебе задницу?

— Только тебя — такой умницы и выдумщицы. — Мягкие губы пленяют мои нежным поцелуем, который кажется слишком интимным. — Я скучал по тебе, Хен.

Я не знаю, что ему ответить. Не хочу быть слишком серьезной или обсуждать наше прошлое, когда у нас с ним осталась пара дней.

— Пойдем за мороженым, — говорит он, отступая, чтобы взять меня за руку.

По пути в кафе-мороженое я замечаю магазин футболок и втаскиваю Дэвиса внутрь. Молодой парень, работающий, странно смотрит на меня, но продолжает отпаривать рубашки, как я заметила.

— Ладно, я возьму футболку с ламой. А ты злючка-штучка, но зачем тебе футболка с дельфином? — спрашивает Дэвис, когда мы покидаем магазинчик.

— Увидишь.

Мы покупаем вафельные рожки в кафе через дорогу и немного гуляем по городу, прежде чем вернуться домой. После долгого, горячего душа, в котором я сделала ему минет, которого он так отчаянно хотел, мы ложимся спать, и он отвечает мне тем же. На этот раз, когда он проникает в меня, все по-другому. Медленно, нежно и душераздирающе сладко. Он занимается со мной любовью, как будто больше ему ничего не нужно.

Когда он засыпает, сжимая меня в объятиях, я лежу без сна, уставившись в потолок и пытаясь разобраться в бурлящих в моей крови эмоциях. Так не должно было быть. Мы просто должны были пару раз перепихнуться, а потом по окончании недели распрощаться и разойтись. Без лишних сожалений и без обязательств. Боже, эти путы обвились вокруг моего сердца, пытаясь вырвать его из груди при мысли о том, что я вернусь домой и больше не увижу его.

Нет смысла зацикливаться на этом. Мы живем в разных штатах и должны продолжить жить каждый своей жизнью. Даже если он согласится на что-то большее, я не думаю, что смогу доверять ему, что он не передумает и не уйдет. Он сказал, что любит меня, не колеблясь. Может, я слишком сурово сужу его за то, что произошло, когда мы были детьми.

Заставляя себя закрыть глаза, я стараюсь не обращать внимания на голоса, звучащие в моей голове. Я не хочу вносить смуту в то время, которое у нас осталось, а завтра будет очень весело. Планирую провести большую часть дня в постели, но также с нетерпением жду момента, когда смогу увидеть воочию, насколько далеко он зайдет под моим чутким руководством. Он действительно будет подчиняться каждому моему приказу?

* * *

На следующее утро меня будит запах бекона. Когда я с трудом разлипляю глаза, Дэвис стоит передо мной с подносом, полным еды.

— Просто подумал, что сегодня хочу иметь маленькое преимущество во всей этой рабской теме.

Боже, я обожаю эту его кривоватую улыбку.

— Такой хорошенький подхалим, — поддразниваю я, садясь.

— Подхалим?

— Предпочитаешь слугу? Раба? Лакея?

— Подхалима достаточно, — ворчит он, ставя поднос с едой между нами на кровать. — Итак, какие планы на день?

— До или после того, как ты доставишь мне удовольствие бесчисленное число раз?

— Между.

— Сегодня вечером на пляже будет вечеринка у костра для всех гостей, потому что участники свадьбы будут на репетиции свадебного ужина.

— Хочешь выпить?

— Конечно.

Мы оба улыбаемся, глядя друг на друга, и я чувствую знакомую легкую боль. Сидеть здесь и завтракать вместе так чертовски по-домашнему, так… правильно. Мне нужно отвлечься.

— Раздевайся.

Вилка в его руках останавливается на полпути ко рту.

— Прости…

— Разденься, чтобы мне было на что смотреть, пока мы едим.

— На что?!

— На что-то очень сексуальное, — поправляю я, и он улыбается, раздеваясь.

— Надеюсь, я не пролью на себя горячий кофе.

— С тобой все будет в порядке, — хихикаю я, когда он садится голой задницей на кровать. Черт, его нагота действительно отвлекает. Независимо от того, насколько сильно пострадает мое сердце, это того определенно стоит.

— Я могу повредить те части своего тела, которые ты еще не оценила.

— Да, одна его часть прямо сейчас нацелилась на меня. — Я киваю на его член, который увеличивается в размерах с каждой секундой.

Дэвис пожимает плечами.

— Я голый в постели с тобой. А у него на тебя свои планы.

С едой покончили. Протянув руку, провожу пальцами по шелковистой коже его члена.

— Может, стоит уделить бедолаге немного внимания?

— Если это ваш приказ, моя повелительница.

— Мой приказ, да? Я приказываю тебе нагнуть меня над кроватью и хорошенько отыметь.

Его взгляд мгновенно теплеет, и вот я уже рывком падаю на кровать, в считанные секунды с меня слетает одежда. Он хватает меня за лодыжки и раздвигает ноги, заставляя мои ноги буквально подкоситься. Его теплые руки кажутся огромными, когда он кладет их мне на бедра. Я готовлюсь к тому, что он войдет в меня без прелюдии, и потрясенный вздох срывается с моих губ, когда его язык проскальзывает между моих складок.

Твою мать! Никто никогда не делал со мной этого сзади, и этот мужчина чертовски хорош в этом. Его пальцы скользят внутри меня, дразня медленными толчками, в то время как его рот продолжает медленную пытку.

— Черт, Дэвис, да, боже, твой рот, — бормочу я, погружаясь в пучину удовольствия. Я уже на грани, когда он останавливается, а у меня изо рта вылетает разочарованный стон.

— Жду дальнейших указаний, Моя королева. — Озорная улыбка на его лице, когда я смотрю на него, не может скрыть похоть, сквозящую в его взгляде.

— Трахни меня!

Презерватив раскатывается по всей длине его достоинства в рекордно короткое время, а руки крепко сжимают мои бедра, когда он резко входит в меня без предупреждения. После того, как он погружается в самое нутро, то уже не останавливается. Толкается в меня сильно и быстро, и я краем уха слышу скрип кровати по деревянному полу. Он трахает меня. Трахает грубо, безжалостно и требовательно. Мои руки сжимают одеяла, мои ноги парят в нескольких дюймах от пола, когда он берет меня жестче, чем когда-либо. И мне чертовски это нравится.

Мою задницу жжет огнем, когда его ладонь ударяет по одной ее половине, а затем следует резкий удар по другой ее половине, заставляя меня кричать. Неожиданный оргазм накрывает меня без предупреждения, и я едва узнаю свой собственный голос, когда бормочу что-то смутно напоминающее его имя.

Затем слышу, как он кончает, издавая такой чертовски сексуальный звук, напоминающий нечто среднее между стоном и рычанием, а затем его тело накрывает мое. Мы оба мокрые от пота, а моя спина прилипает к его груди, когда он убирает волосы с моей шеи и заменяет их своими губами, все еще тяжело дыша.

— Будут еще приказания? — бормочет он.

Даже не глядя, я чувствую ухмылку на его лице. Все иллюзии о том, что я доминатрикс в сексе, давно развеялись. Я могу настаивать на чем угодно, но он возьмет все в свои руки и завладеет моей задницей. А я и не жалуюсь.

— Может быть, тебе придется сегодня носить меня на руках. Не уверена, что смогу ходить после всего.

Ухмыляясь, он целует меня в ухо и выходит из меня, направляясь в ванную, чтобы избавиться от презерватива. Мои ноги дрожат, когда я встаю и хватаю его рубашку, натягивая ее через голову. Когда он выходит из ванной, на мне уже трусики и шорты.

— Куда-то собралась? — Самодовольство написано у него на лице. Он думает, что победил, но сегодня для моего фаворита припасено еще много чего в рукаве.

— Я собираюсь принять душ и попытаться успокоить свою бушующую киску.

— Она разбушевалась? — смеется он, доставая из комода чистую одежду.

— Скорее, рассерженная. Ей ты явно не по вкусу.

Он обвивает меня руками, пристраивая подбородок где-то в районе моей макушки.

— Очень жаль. Так как я от нее без ума. Но пока я нравлюсь тебе, я справлюсь.

О, он мне нравится, даже слишком.

Когда я вхожу в комнату, Лидия стоит перед зеркалом и поправляет прическу.

— Привет, какие планы на сегодня?

Лидия пожимает плечами.

— Пить и всячески избегать общения.

Я знаю, что она чувствует. После девичников и мальчишников, я уверена, что мое имя уже занесли в бессчетное количество всех этих черных списков.

— Свадьба завтра, потом мы сможем уехать отсюда, — уверяю я ее, и при мысли об отъезде мою грудь сдавливает непрошенная тяжесть. — Мне нужно еще раз съездить в «Алые игрушки». Хочешь составить мне компанию?

— О, черт, что ты задумала?

— Месть — это блюдо, которое готовится годами, девочка. Дэвис проиграл пари и теперь он мой раб на весь день. Мне нужны некоторые предметы пыток.

Ее взгляд теплеет от улыбки.

— Заставь его надеть вибрирующее белье. Ты сможешь трахаться с ним весь день.

— Они производят его и для мужиков? — смеюсь я, мне нравится эта идея.

— Я видела комплект в тот раз, когда мы были там, пока ты была занята приставаниями к Каше с этим ее большущим членом.

— Ты злой гений. Каша, должно быть, повлияла на тебя.

— Я не одна такая, — фыркает она, поднимая футболку, которую я для нее приобрела. Спереди изображена мультяшная лама с кляпом во рту и смешно выпученными глазами. «Яма! Яма!» — слова отчетливо читаются в пузыре у ламы над головой. Когда она разворачивается, на обороте написано #ЯМА.

В дверь врывается Каша, с растрепанными волосами, в той же мятой одежде, что была на ней вчера вечером. Она бросает взгляд на футболку, и смеется.

— Что ты собираешься с ней делать?

— Даже не думала об этом.

— Позволь мне надеть ее сегодня на вечеринку у костра.

— Я думала, ты идешь на репетицию ужина. — Я бросаю ей футболку.

— Встретимся позже на пляже. — Она заползает на кровать. — А сейчас мне нужно вздремнуть. Роман изматывает меня. Этот парень беспощаден.

— Хенли тоже странно ходит. Вы двое превратили эту неделю в грёбаный праздник, — смеется Лидия.

— Не забудь, что сегодня запланирован обед для всех гостей, — говорит Каша, закатывая глаза.

Мы с Лидией переглядываемся и взрывается смехом.

— Я его оживлю. Просто приглядывай за Дэвисом, — говорю я ей.

* * *

Мы с Лидией возвращаемся из «Алых игрушек», и мне трудно стереть улыбку с лица. Поверх вибрирующих боксеров я решила купить ему огроменный накладной член, чтобы напугать его до чертиков. Сегодня будет весело.

Я пишу Дэвису, что хочу встретиться с ним в его комнате до обеда, и, судя по улыбке на его лице, он думает, что я пригласила его туда для секса. Ну, он недалек от истины.

Черный костюм лежит на кровати.

— Решил подождать тебя. Нет причин, чтобы одеваться дважды. — Его темный взгляд блуждает по моему телу, изучая мое маленькое черное коктейльное платье.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо. Я принесла тебе кое-что, — поддразниваю я, размахивая пакетом, когда подхожу к нему.

Его руки бегают вверх и вниз по моим бокам.

— Серьезно?

— Во-первых, вот твоя футболка. Ты должен надеть ее сегодня на вечеринку у костра.

Он приподнимает бровь.

— Футболка с дельфином? Ты хочешь, чтобы я надел голубую футболку с дельфином? И что, черт возьми, «э-э-э» значит?

— Это звук, который издает дельфин. — Я бросаю футболку на кровать. — Но это на потом. А пока у меня есть кое-что повеселее. Раздевайся.

— Такая властная.

— У меня есть время только до полуночи, и я собираюсь этим воспользоваться.

Он раздевается догола и стоит передо мной с дерзким выражением лица. Посмотрим, как долго это продлится.

Его глаза сужаются, когда я вытаскиваю нижнее белье.

— Ты купила мне нижнее белье?

— Это не простое белье. Надень их. — Я проверила их, когда открывала пакет. Это эластичная лента, которая оборачивается вокруг яиц и основания пениса, удерживая маленькую вибрирующую пулю на месте, чтобы стимулировать обе области. Что действительно его напугает, так это меньшая, более мягкая пуля, которая вшита сзади. Она выступает достаточно, чтобы прижиматься к его заднице, когда он садится.

Его челюсть падает на пол, когда он рассматривает их.

— Ты тронулась, если думаешь, что сможешь затолкать мне что-то в задницу.

— Это не для твоей задницы, — отвечаю я, изо всех сил сдерживая подступающий смех. — Она слишком мягкая, чтобы проникнуть внутрь.

— Не получится.

— Я выиграла пари, Дэвис. Ты тот, кто держит свое слово или нет?

Если бы взгляд мог порезать человека на лоскуты, от меня уже бы остались одни лохмотья на полу.

— Ты заплатишь за это, — предупреждает он.

— За то, что подарила тебе целый день потрясающих оргазмов? Не волнуйся, спереди предусмотрена абсорбирующая панель.

Когда он натягивает боксеры, я протягиваю руку и немного ласкаю его, прежде чем обернуть ленту вокруг его члена и яиц, прилаживая пулю вибратора к нему.

— Не слишком туго? — сладким голосом спрашиваю я, а он качает головой, глядя на меня. — Хорошо, не хочу придушить твои яички…

Я прижимаюсь к нему всем телом и протягиваю руку, чтобы скользнуть вниз по спине, регулируя крошечный вибратор сзади так, чтобы он торчал между его ягодиц в нужном месте. Он будет чувствовать его даже стоя, но это действительно привлечет его внимание, когда он сядет.

— Вообще-то это не совсем то, что я имел в виду, когда ты сказала «раб», — рычит он.

— В чем дело? Не можешь этого вынести? — поддразниваю я, шлепая его по заднице прямо над вибратором, заставляя его подпрыгнуть.

— Развлекайся пока, Хен. Когда я до тебя доберусь, ты не сможешь сидеть неделю.

— Обещания, обещания. А теперь одевайся, пока мы не пропустили обед.

Одеваясь, он старается выглядеть невозмутимым, но я вижу, как он слегка морщится, когда садится. Когда он наклоняется, чтобы завязать шнурки, я достаю из сумочки крошечный пульт и включаю вибратор сзади на самой низкой скорости. Он вскакивает на ноги и тянется назад, чтобы натянуть штаны. Моя рука соприкасается с его.

— Ай, остановись.

Он вздыхает с облегчением, когда я выключаю вибратор, но это длится недолго, потому что я нажимаю кнопку, чтобы включить пулю. И он резко хватается руками за комод.

— Так лучше?

— Черт! Хенли! Выключи его!

Это потрясающе. У меня под контролем этот дерзкий, высокомерный, властный мужик. Одним нажатием кнопки я могу поставить его на колени.

— Ты хочешь, чтобы я весь день ходил в чем мать родила?

Передняя часть его брюк достаточно свободная, чтобы ничего не выпирало.

— Застегни пиджак. Он скроет все. — Я бросаю пульт в сумочку, хватаю его за руку и веду к двери.

— Я за рулем, — настаивает он, когда мы выходим.

— Ладно, чем бы дитя ни тешилось.

Он пытается выглядеть зло, но уголок его рта продолжает дергаться. Его уверенность возвращается, когда мы выходим из машины. Он кладет руку мне на поясницу и высоко поднимает голову, пока мы идем в патио, зарезервированное Моникой. Все-таки будет весело наблюдать за тем, как этот мужчина пытается сохранять лицо, в то время как его яйца и задница мучаются от вибрационных спазмов.

Должна признать, ресторан, который выбрала Моника, прекрасен. Он расположен прямо на пляже, а из патио открывается вид на океан. Должно быть, мы прибыли последними, потому что почти все столики заняты. Лидия и Каша машут мне, и мы садимся за их столик.

Конечно, Гретхен сидит с нами. Она, наверное, тоже персона нон-грата после девичника. Если бы она не облажалась с самого начала, у нас не было бы шанса саботировать девичник.

Роман сидит рядом с Кашей и смотрит на нее так, словно хочет бросить ее на стол и растерзать на глазах у всех.

Когда мы делаем заказ и начинаем расправляться с едой, Дэвис ведет себя так, будто ничего необычного не происходит, но время от времени бросает на меня предостерегающий взгляд. Он знает, что это случится. Интересно, знает ли, что кончит? Наверное, думает, что я не дам ему сделать этого на публике.

Как будто он совсем меня не знает.

Каша и Роман увлеченно беседуют, а Лидия неохотно болтает с Гретхен, когда я опускаю руку в сумочку и включаю вибратор сзади. Дэвис хватает меня за бедро, но его лицо остается бесстрастным. Через несколько секунд он ерзает на стуле, а я мило улыбаюсь ему. Он не может двигаться, не привлекая к себе внимания.

Я сдерживаю смех, наблюдая, как он пытается не обращать внимания на происходящее, а Гретхен внезапно фокусируется на нем.

— Дэвис, Моника сказала мне, что вы работаете в области медицины. Вы врач?

Я выбираю этот момент, чтобы активировать вибрирующую пулю, зажатую между его членом и яйцами, и почти растворяюсь в том, как звучит его голос, когда он отвечает.

— Я физиотерапевт. — Первые два слога произносятся высоким скрипучим голосом, и все внимание за столом переключается на него.

Он быстро берет стакан с водой и делает глоток.

— Извини, у меня голос осип.

Как будто нет той жужжащей штуки на твоих причиндалах, — думаю я, и смешок вырывается наружу. Его взгляд не ускользает от внимания Каши, как и натянутая улыбка на лице Лидии. Она точно знает, что происходит и изо всех сил старается не смеяться.

Каша извиняется и идет в туалет, Лидия следует за ней. Гретхен останавливает другой гость и отводит на несколько столиков дальше, чтобы поговорить с ней.

— Роман, вот ты где, — говорит Моника, подходя к нашему столику. — Мне нужно поговорить с тобой о репетиции ужина.

Дэвис поворачивается ко мне, как только они уходят.

— Выключи, — рычит он.

— Увеличить? — спрашиваю я, увеличивая скорость пули.

Его зубы скрипят, а рука крепко сжимает мое бедро.

— Ты заставишь меня кончить.

— Возможно, и не один раз.

Прежде чем он успевает ответить, возвращаются Лидия и Каша. Один взгляд на радостное выражение лица Каши, и я знаю, что Лидия объяснила ей, почему этот безупречно одетый мужчина ерзает на стуле, как гиперактивный малыш.

— Дэвис, ты вел себя очень тихо. Не готов к стимулирующему разговору? — подначивает Каша.

— На самом деле, я думаю, что нам пора идти, — его голос подскакивает на слове «идти», скорее всего, потому, что я увеличиваю скорость пули по нарастающей.

— Пока нет, — настаиваю я, проводя рукой по его промежности. О, он уже твердый, как камень, и его щеки начинают краснеть. — Я хочу кусочек шоколадного торта на десерт.

Моника и Гретхен возвращаются, и Моника стоит позади Дэвиса, положив руку ему на плечо.

— Дэвис? Ты хорошо себя чувствуешь? Ты сильно покраснел.

Пот начинает стекать у него по лбу. Моника потирает его плечо, пока я переключаю пулю на прерывистый вибрационный режим. Уже скоро. Он закрывает глаза и морщит лоб. Его губы сжимаются так сильно, что почти исчезают, когда он кончает в ресторане, полном людей, а глаза всех присутствующих обращены к нашему столику.

Лидия фыркает, пытаясь сдержать смех, и быстро делает глоток, в то время как Гретхен и Моника смотрят на нас, совершенно сбитые с толку. Я даю ему передохнуть, отключаю вибрацию, и он встает на ноги.

— Извините, что-то, должно быть, не так… э-э… со мной. Благодарю за обед. Мне нужно подышать свежим воздухом.

Он убегает так, будто у него горят волосы и задница, а Лидия, Каша и я взрываемся смехом.

— Извини, я должна убедиться, что с ним все в порядке, — объявляю я, хихикая.

— Не вижу ничего смешного, — фыркает Моника, когда я ухожу, и слышу, как Каша и Лидия снова смеются.

Дэвис крадется по направлению к берегу, не обращая внимания на то, что на нем костюм, а в ботинках песок. Я не успеваю сказать ни слова, когда подхожу к нему, все еще хихикая. Его губы кривятся в неохотной улыбке.

— Я недооценил тебя.

— Разве не ты сказал, что хотел увидеть старую добрую Хенли.

— Ты заставила меня кончить в штаны, как подростка. Публично.

— Разве тебе не было хорошо? — интересуюсь я невинно.

— Когда Моника одновременно гладит меня по плечу? Ни разу.

О, Боже мой! Я даже не подумала об этом. Гадость! Блеск в его глазах заставляет меня задуматься. Выражение его лица говорит о том, что у него на уме что-то недоброе. Хм… может быть, я слишком сильно на него надавила.

— Ты и не подозреваешь, — восклицает он, хватая меня прежде, чем я успеваю отступить. И вот я уже в его объятиях и… черт возьми, он же не собирается влезать в океан полностью одетым.

Ага. Он как раз это и собирается сделать.

— Не смей! Ты должен делать то, что я тебе скажу сегодня!

— Похоже, я проиграл, милая. — Наверное, я похожа на кошку, которая боится воды, когда карабкаюсь по его телу. Несмотря на мои попытки удержаться за него, меня подбрасывают в воздух, и я окунаюсь в волны.

Трахни меня. Я рада, что надела лифчик, но мое платье все еще прилипает к телу, демонстрируя больше, чем нужно, тем более, что за нами наблюдают все в патио ресторана.

— Сукин ты сын! — кричу, но у Дэвиса свои проблемы. Он зашел в воду ровно настолько, чтобы волны намочили его по пояс, и на собственном горьком опыте убедился, что промежность, напичканная электроникой, и вода — вещи не совместимые.

— Ах! Черт! — кричит он, когда вибраторы превращаются в мини-электрошокеры в его штанах. Он выскакивает из воды, хватает себя за промежность и оттягивает мокрую ткань, из-за чего вибратор сзади давит на него.

— Нет! Черт! Моя задница!

— Он только что попросил трахнуть его в задницу? — говорит Каша, стоя рядом со мной и наблюдая за представлением. Когда она здесь появилась?

Слезы катятся по ее лицу от смеха. Еще больше гостей из ресторана начинают подтягиваться на пляж, чтобы увидеть, почему человек в мокром костюме кричит и хватается за промежность.

Наконец, он накаляется до предела и сбрасывает штаны и нижнее белье. Ровно в тот момент, когда он стоит на пляже с членом, покачивающимся на ветру, я понимаю, что, возможно, зашла слишком далеко.

Он собирается убить меня.

Совершенно не обращая внимания на вздохи и улюлюканье публики, и одного выкрика «Черт, у него огромный» — спасибо, Каша — он снимает нижнее белье и бросает его на песок.

Он встречается со мной взглядом своих темных глаз, натягивая мокрые штаны. Я делаю шаг назад и поднимаю ладони, сдаваясь, когда он подходит ко мне.

— Прости меня! Я не знала, что так получится!

Не говоря ни слова, он хватает меня за бедра, и я снова оказываюсь у него на плече.

У меня неприятности.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Каша

— Что мне хотелось бы действительно знать, так это почему все злодеи, как правило, наделены какими-то недостатками? Как Капитан Крюк! У него нет руки, и сюрприз, сюрприз, он злодей. Одноглазый Вилли. Конечно, у всех остальных плохих пиратов есть деревянная нога. Это похоже на то, как если бы Большой Дядюшка учит людей автоматически полагать, что если у вас отсутствует какая-то часть тела, то очевидно, что вы находитесь на темной стороне силы, только и жаждущей нападения.

Роман ухмыляется, только забавляясь от моего бессвязного потока мыслей.

— Думаю, Дэвиса тоже будут считать злодеем, если он от шока лишится одного яичка.

— О! Он бы стал отличным сумасшедшим Дэви! — слишком восторженно говорю я.

Смех издает парень, который пытался не смеяться над случайной электрошоковой терапией, имевшей место на пляже. Какой парень захочет смеяться над темой поджаренных яиц?

Роман одной рукой держит меня за руку, а другой ведет арендованную машину, когда мы направляемся к дому. Улыбка изгибает мои губы, когда я думаю об устройстве пениса с электрошоком. Цель его дизайна на самом деле интригует, если вы не принимаете во внимание незначительный электрический разряд, разумеется.

— Так ты думаешь, что когда-нибудь осмелишься надеть его?..

— Нет, — говорит Роман, обрывая меня и качая головой, непреклонный в этой позиции. Он слишком быстро узнал, если уже не знал, о чем я собираюсь спросить.

— Но наша последняя ночь вместе уже близко и…

— Нет.

— Его ударило током только от воды, а если…

— Нет.

— Но…

— Нет, — твердо говорит он, глядя на меня без тени юмора, хотя изо всех сил старается не рассмеяться.

Он снова смотрит на дорогу и театрально вздрагивает.

Я имею в виду, мы только что видели, как чей-то пенис отымели до полусмерти, так что я понимаю его сомнения, но…

— Что, если…

— Нет!

— Отлично, — ворчу я, все еще смеясь.

Пока мы едем через город, Джилл лежит под моей правой рукой, которая держит руку Романа, все еще ведя себя как хорошая маленькая умная рука. Я поворачиваюсь на сиденье, потому что Роман не хочет держать руку Джилл, которая заставила меня вытянуть правую руку поперек моего тела для установления столь сладостного контакта. По какой-то причине он не доверяет моей роборуке.

— Репетиция ужина через несколько часов. Я думал, мы можем просто расслабиться до тех пор, — говорит Роман.

— Расслабиться — это вроде как код для секса, верно? — размышляю я.

Он качает головой.

— Я только что видел член и яйца другого парня. Так что, пожалуй, пока воздержусь от секса.

Пока? Свадьба завтра. Времени больше нет. Было бы слишком странно ожидать, что это зайдет дальше, так как мы оба живем так далеко и не то чтобы хорошо знаем друг друга.

Отлично. Снова в режиме внутренней болтовни.

— Мне нужно заскочить к отцу в номер. Он уезжает сегодня и хотел проверить Джилл в последний раз, чтобы убедиться, что все в порядке, прежде чем он улетит.

Он резко выворачивает руль, а я хмурюсь.

— Куда? — спрашивает он, поворачивая обратно в город.

— Тебе не нужно ехать со мной, — быстро проговариваю я, понимая, что это прозвучало, скорее, как моя просьба.

— Я так хочу.

Мой отец — это три уровня сумасшествия после привычного десятого уровня сумасшествия. То есть, парни обычно не знают, как реагировать на его поведение. Обычно он сходит с ума по какому-нибудь новому изобретению. Папа угрюмый и невысокий, или слишком навязчивый и болтливый.

И… это кажется слишком личным, чтобы отправляться туда с парнем, с которым мне предстоит поразвлечься только сегодня и завтра.

— Но мой отец…

— Ты, похоже, не поняла, что я не проигрываю в спорах? — спрашивает он, и в его голосе слышится искреннее удивление, когда он изгибает бровь.

Выигрывал все споры? Этот нахальный ублюдок. Все верно!

— Так куда? — спрашивает он, когда я открываю рот, чтобы обругать его.

Я начинаю спорить, затем решаю, что это, вероятно, оптимальный способ бросить его. Очевидно, мне все равно придется бросить его завтра. Встреча с отцом обычно приводит к завершению отношений быстрее, чем что-либо еще.

Поэтому я сообщаю ему название отеля и откидываюсь назад, пока он ведет. Роман улыбается, как будто заработал еще один знак отличия. Эта улыбка долго не продержится.

Мы паркуемся у отеля, и Роман следует за мной, когда я направляюсь прямо в номер отца. Он дал мне запасной ключ, и я машинально воспользовалась им.

Самая большая ошибка.

Огромная ошибка.

Ошибка эпических масштабов.

Скрип пластика и отцовская задница, всаживающаяся в пластик, действительно указывают, насколько ужасную ошибку я совершила. Ужас застывает на моем лице, пока мои глаза пытаются охватить то, что я на самом деле вижу, навсегда запечатлевая эту травмирующую сцену в моей памяти.

Я кричу.

Папа кричит.

Роман задыхается.

Папа пытается натянуть на себя одеяло и в процессе сбрасывает куклу с кровати. Да. Я сказала кукла. Пластиковая, надувная кукла. Пластиковая, надувная кукла в натуральную величину. На тумбочке также стоит большой тюбик смазки, чтобы повысить уровень удовлетворенности.

Меня сейчас стошнит.

— Каша! — Папа задыхается, его глаза расширены от ужаса.

Я все еще стою столбом на месте, и дверь все еще широко открыта. Мой взгляд скользит к кукле, красные губы которой сложены в подобие буквы «О», как будто это обязано быть еще более отвратительным. Почти уверена, что на ней настоящая юбка, и она задрана вверх на ее пластиковой талии.

— Ты что, издеваешься?! — огрызаюсь я.

— Я… э-э… я подожду снаружи, — неловко говорит Роман, выскакивая за дверь и закрывая ее за собой.

Пока, Роман. Было приятно познакомиться. Позаботься о своем пенисе, и пусть он устроит праздничный салют в память обо мне.

Я свирепо смотрю на отца, который, похоже, окончательно сошел с ума.

— Надувная кукла? Нет! — кричу я и содрогаюсь от отвращения.

Папа вытирает пот со лба, и меня снова тошнит. Думаю, он вспотел вместе с дорогой Долли.

— Почему ты не постучала? — спрашивает он требовательно, краснея.

— Почему ты долбишь пластиковую Долли?

— А почему ты здесь?

— У моей новой мачехи есть имя или я просто продолжу называть ее «дорогая Долли»?

— Каша! Ради бога, почему ты ворвалась в мою комнату с каким-то парнем? Кто он такой? Что он скажет по этому поводу?

— Я не думаю, что тебе стоит вспоминать имя господа всуе прямо сейчас. В смысле, тебе настолько одиноко? Могу зарегистрировать тебя на нескольких сайтах знакомств, если это действительно так.

— Каша!

— И в самом деле, почему бы тебе не купить хотя бы одну из тех силиконовых кукол, которые не пищат, как воздушный шарик, когда его скручивают в жирафа или что-то в этом роде?

— Каша, — стонет он, пощипывая переносицу, но при этом не делает попыток раскрыться.

— У нее есть семья? Может быть, надувные животные скучают по ней, пока ты оскверняешь ее тело.

— Ты просто смешна, — раздраженно говорит он.

— Ты считаешь меня смешной, когда это ты трахаешься с распутной двоюродной сестрой Барби?

Он смотрит на меня, и я выгибаю бровь. Это уже слишком. Очевидно, пришло время найти ему кого-то живого, если он достиг подобного уровня отчаяния.

— Почему ты здесь? — спокойно спрашивает он, все еще сжимая одеяло. Его очки съехали набок, но он даже не пытается их поправить.

— Ты сказал, что хочешь еще раз осмотреть Джилл перед отъездом. — Я поднимаю руку. — Но думаю, что с ней все в порядке, и после того, что я только что видела, предпочла бы, чтобы твои руки не касались моей руки.

Он что-то бормочет себе под нос и наконец, поправляет очки.

— Сначала я вымою руки, — предлагает он, как будто от этого последние пятнадцать минут вдруг станут нормальными.

Он двигается так, будто собирается покинуть кровать.

— Нет, спасибо. Я просто возьму Джилл с собой. Я все равно буду дома через несколько дней.

Он пытается спорить, но я выхожу, бросая последний злобный взгляд на неодушевленную мачеху, которую не хочу, и выхожу на улицу. Определенно не так хотела провести свой день. Некоторых вещей дочь никогда не должна видеть, если честно.

Зачем давать мне ключ, если ты планируешь засунуть свой член в фальшивую вагину?

Вздрогнув, выхожу, уже страшась неловкого молчания, которое установится между Романом и мной. В смысле, я знала, что мы закончим наши отношения, но не думала, что так! Мой отец чертовски придурковатый тип, который грубо вторгается со своими вопросами. Конечно, это приводит к окончанию большинства моих отношений с парнями, потому что он странный и люди не знают, как это принимать.

До этого момента он и не подозревал, как далеко зашел в своем отшельничестве.

Теперь Роман будет видеть во мне однорукую цыпочку, которую он трахнул на свадьбе Андерсона, и это закончилось после того, как мой отец поимел скрипучую надувную куклу перед сном.

Моя жизнь должна быть руководством к тому, как превратить свою жизнь в ад под названием «Тысяча и один способ стать социальным изгоем».

Когда я, наконец, добираюсь до парковки, Роман уже в машине, но солнце блестит на стекле ровно настолько, чтобы заслонить от меня выражение отвращения, которое он, вероятно, сейчас испытывает. Я действительно не хочу быть с ним в машине.

Просто будет странно, неловко и ужасно закончить все вот так.

Я могу провести тихую поездку в машине, планируя размещение профиля моего отца на сайты знакомств, прежде чем он купит кольцо дорогой Долли.

Дыши сквозь унижение, Каша. Это была единственная ободряющая речь, которую я произнесла перед тем, как распахнуть дверь и опуститься на сиденье, ни разу не осмелившись бросить взгляд в сторону Романа.

Он молчит, и я тоже молчу, и это молчание душит его, когда тот задом отъезжает от отеля и едет обратно к дому.

По крайней мере, парень дождался меня, а не оставил здесь, чтобы вызвать такси.

Найти правильные слова кажется невозможным. Как вы собираетесь извиниться перед парнем за то, что сделали его случайным свидетелем-вуайеристом плотских утех твоего отца с писклявым куском пластика?

Как только открываю рот, чтобы произнести самое странное извинение из всех, он взрывается смехом. Я поворачиваюсь к нему, чтобы увидеть слезы, струящиеся из его глаз, когда он теряет свое самообладание, смеясь так сильно, что ему приходится прижаться к плечу, чтобы не удариться.

Я зачарованно наблюдаю, как он сгибается пополам, прижимаясь головой к рулю, а его тело сотрясается от бурного смеха. Не знаю, что и сказать.

— Какого черта? — спрашиваю я, чувствуя, как заразительный смех заставляет и меня хихикать против моей воли, проникая в каждую клеточку моего тела.

— Это… я видел его задницу… раньше его лица… Такого никогда не случалось прежде, — выдыхает он сквозь безжалостный хохот.

— Серьезно? — спрашиваю, смеясь так же сильно, как и он, потому что невозможно не рассмеяться, когда слышишь, как кто-то другой смеется так безудержно.

— Но твое лицо, — продолжает он, вытирая слезы, не в силах вымолвить ни слова. — Только посмотри на свое лицо.

Совсем не так, как я себе его представляла. В моей предыдущей версии не было ни капли смеха.

Теперь у меня болят бока, и я пытаюсь отдышаться, когда его смех постепенно стихает, позволяя и мне отдышаться.

Мы сидим здесь, тихо посмеиваясь и глядя друг на друга. Он одаривает меня улыбкой и качает головой.

— Твоя жизнь гораздо интереснее моей, — наконец говорит он, тоскливо вздыхая и заводя машину.

— Ты находишь ее интересной?

— Ты только что отчитала отца за то, что он трахнул надувную куклу, после того как вломилась к нему, чтобы он проверил твою руку, просто чтобы убедиться, что она не попытается приставать к тебе снова. Последний разговор, который состоялся у меня с моими родителями был о погоде. Это все, о чем мы можем говорить друг с другом. Так что да, я называю ее интересной.

Как он умудряется произносить нечто столь нелепо унизительное так эксцентрично и бодро?

Проверив движение, он выезжает на дорогу, не переставая ухмыляться.

— Тебе не показалось это чересчур? Я имею в виду… тебе это было не отвратно? — спрашиваю я и морщусь. Боже, это звучит чертовски странно.

— Я сейчас не в том настроении, чтобы раздевать тебя догола, но это уже было решено после того, как утром увидел покачивающиеся причиндалы Дэвиса. Что касается твоего отца… это определенно самое безумное знакомство, но послушай, цыпочки ведь покупают вибраторы. Парень устает от своей руки, и я думаю, что это было давно решено для него.

— Вибраторы и надувные куклы совсем не одно и то же.

— Двойные стандарты, — ухмыляется он.

— У вибраторов нет лиц!

Он пожимает плечами, все еще улыбаясь.

— Официально это самый странный разговор в моей жизни, — ворчу я себе под нос.

— Самый интересный, — говорит он, словно поправляя меня.

— Наши определения интересного не совпадают.

— Потому что твоя жизнь гораздо интереснее моей, — повторяет он.

Закатив глаза, я стараюсь не улыбаться. Это не должно звучать как комплимент, но похоже, что это именно он. И я не знаю, как относиться к комплиментам по таким причинам.

— Куда мы направляемся? — спрашиваю, когда мы проезжаем мимо дома.

— На территории твоих родителей есть тихое, уединенное озеро, которое отлично подходит для того, чтобы немного «расслабиться», как я уже говорил тебе ранее. Может быть, ты уделишь мне немного времени, чтобы рассказать, каково это — быть Кашей Дженсен.

— Не было никаких других фиаско с надувными куклами, если ты об этом. Такое было впервые.

Он смеется себе под нос, пока едет по дороге, которую раньше не замечала. Я не была здесь много лет, а когда жила тут, все время дулась или делала типичные бунтарские подростковые вещи.

Окидываю взглядом окрестности и улыбаюсь, когда вижу, что это не самое живописное, если не сказать банальное, озеро на свете. На самом деле это скорее пруд, но я не разрушаю иллюзию для Романа, когда он выходит из машины.

С одной стороны возвышается огромный холм, и он берет меня за руку, чтобы отвести к нему, направляясь к беседке, которая стоит на вершине. Наши пальцы остаются сцепленными, и я игнорирую все девчачьи чувства, которые атакуют мое сердце.

Определенно бабочки порхают.

Как только мы подходим к беседке, он жестом приглашает меня сесть, и я сажусь, не зная, что сказать. Роман садится рядом и обнимает меня за плечи, как будто это самая естественная вещь на свете.

Тепло разливается в моей груди, скользя по всему телу, наполняя его спокойствием.

Несколько лебедей грациозно скользят по пруду — в смысле по озеру. Небольшое семейство уток, кажется, мирно сосуществует с ними, хотя они остаются на противоположном конце озера.

— Не могу поверить, что не знала о его существовании, — тихо говорю я, боясь разрушить безмятежное очарование вокруг нас.

Я прислоняюсь к нему, и он целует меня в макушку. Это не простой «порыв».

Ладно, может быть, расстояние, разделяющее нас, сработает? Я имею в виду, если мы оба заинтересованы в том, куда мы можем пойти отсюда дальше.

Не то чтобы я высказывала вслух свои сумасшедшие девчачьи мысли. Он может испугаться, если подумает, что я из тех, кто уже планирует нашу свадьбу или подобное.

— На самом деле эта часть собственности не принадлежала им долгое время, — говорит Роман ровным, расслабленным тоном. Как будто это место просто смывает все напряжение, которое накопилось.

Теперь я полностью понимаю практику дзен!

Всегда было интересно, из-за чего весь этот шум.

Когда безмятежное спокойствие накрывает меня, я начинаю задаваться вопросом, дает ли медитация те же результаты. Если так, то я в деле.

Счастливо вздыхая, я еще немного зарываюсь в бок Романа, наблюдая за милыми утятами, которые встряхивают своими маленькими перьями на хвосте и крякают под мелодию, слышную только им. Его телефон жужжит, разрушая наш маленький пузырь счастья раздражающим звуком, но он игнорирует текстовое сообщение.

— Тебе нужно ответить? — спрашиваю я.

— Не-а. Просто Андерсон дал мне знать, что скоро начнется свадебная фотосессия. Они будут воспроизводить снимки на слайдах с другими фотографиями, пока идет свадьба.

— Где делаются снимки?

— Понятия не имею. Все равно. Я не сдвинусь с этого места, так что они могут делать их без меня. Уверен, они и не заметят моего отсутствия, — говорит он, поднимая мою настоящую руку и целуя ее.

— Это так мило, — возможно, говорю это с мечтательным вздохом.

— М-м, — говорит Роман. — Я думал, ты расскажешь мне побольше о том, каково это быть Кашей Дженсен.

— Рассказывать эту историю было бы слишком неуместно для нашего текущего настроения. Расскажи-ка мне больше о том, каково это — быть Романом Хантом.

Он слегка усмехается, и я впитываю этот звук, как будто могу сохранить его на потом, когда мне понадобится улыбка. Блин, становлюсь сентиментальной.

— Я иду на работу, потом иду домой, потом ем, просматриваю какие-то рабочие файлы, сплю, а потом все сначала.

Я хмурюсь, глядя на него, пока он задумчиво смотрит на озеро.

— А как насчет девушек? Я знаю, что девушек много.

Да, я веду себя скромно, притворяясь, что все в порядке, в то время как втайне жду момента, когда смогу составить мысленный список других женщин, которых мне предстоит убить, чтобы убрать со своего пути. Сокрытие трупов — самая важная часть сговора об убийстве. Эта земля с ее дзен-философией отлично подойдет для захоронения.

Нет, нет. Я не собираюсь никого убивать. Я не настолько сумасшедшая.

— Я работаю там, где работаю сейчас, уже давно. Пришел туда через три дня после окончания колледжа. Чтобы продвинуться по службе, я за все эти годы ни разу не взял отпуск. Поэтому девочки падали к моим ногам крайне редко. Это был первый раз, когда я взял отпуск, и если честно, не знаю, что бы я делал всю неделю, если бы ты не ввалилась в мою комнату и не обвинила меня в извращенских наклонностях.

Легкая улыбка изгибает мои губы, но она исчезает также быстро, когда я осмысливаю то, что он мне только что говорит.

— Это своего рода тоже неуместно под наше настроение. Похоже, у тебя нет жизни.

Он пожимает плечами, все еще глядя на воду, которая простирается довольно далеко внизу.

— Мне казалось, что это приносит удовлетворение.

— Казалось? В прошедшем времени? Что изменилось?

Он откашливается.

— Ты идешь на репетицию? Я вроде как должен, так как я на свадьбе, но… ты идешь с нами? — спрашивает он меня.

Узнаю признаки перевода стрелок, но стараюсь не обращать внимания.

— Зависит от того, насколько сильно моя мать хочет моей смерти. На девичнике я уже попала в ее черный список. Уверена, она уже слышала о мальчишнике. Прибавьте к этому, что Дэвис показывал свое барахло всем после того, как моя лучшая подруга отходила током его яйца… Ну, я вроде как убиваю все ее изощренные замыслы.

Он подавляет смешок и стонет.

— Никогда не видел столько хаоса за неделю.

— Черт побери, по сравнению с тем, что я видела раньше, все это выглядит банально.

— Ты видела больше хаоса, чем на этой неделе? Чушь собачья.

Я откидываюсь назад и поддерживаю Джилл, поднимая на него обе брови в удивлении.

— Ага. Я бедром натолкнулась на машину, и мое бедро включило ее. Доверься мне. Эта девушка знает толк в хаосе.

Почему это звучит так, будто я сейчас хвастаюсь? Потому что я спятила. Вот почему.

Его рот расплывается в улыбке, и я наклоняюсь вперед, не в силах удержаться от поцелуя. Когда его рука скользит по моим волосам, я прижимаюсь к нему еще сильнее. Когда Джилл приземляется ему на бедро, он прерывает поцелуй.

— Черт, нет. Убери Джилл. Мы здесь совсем одни, и…

— Ни слова больше, — объявляю я, немедленно протягивая руку и отстегивая ремни, которыми рука крепится под рубашкой.

После того, что случилось раньше, я не ожидала, что нас снова так быстро притянет друг к другу, и я спешу убедиться, что ощущение момента не исчезнет.

Начинаю возиться, и Роман — мой любимый — срывает мою рубашку через голову, чтобы обеспечить мне оптимальный доступ. Окинув быстрым взглядом пространство, чтобы убедиться, что мы действительно одни, я заканчиваю расстегивать Джилл, снимаю ее и отбрасываю в сторону, как будто она не стоит целого состояния.

Но… Джилл не остается там, куда я ее бросаю. Нет. Джилл начинает скатываться с массивного холма и катится по направлению к озеру.

— Черт! — Роман шипит как раз в тот момент, когда я начинаю догонять Джилл, спотыкаясь на полпути вниз, когда я вижу, что она остановилась прямо перед кромкой воды. Она водонепроницаема, но я все равно не хочу, чтобы ее окунули в пруд, где гадят утки.

Выдохнув, я оборачиваюсь и вижу Романа, согнувшегося пополам и смеющегося так сильно, что он не может остановиться.

— Моя протезная рука, катящаяся вниз по склону, вызвала у тебя приступ хохота? Тебе действительно нужно почаще бывать на людях.

Он качает головой, выпрямляясь, когда берет себя в руки.

— Просто… твою руку зовут Джилл… а Джилл только что скатилась с холма.

— Но, по крайней мере, она не преследовала Джека! Это было бы смешно.

Он смеется, а я закатываю глаза. Я поворачиваюсь и спешу вниз. Как только я наклоняюсь, чтобы схватить руку, внезапно раздается громкий крик, и я взглядом ловлю, как сумасшедшая утка, будто прямиком из ада, следует за мной.

Я кричу и отшатываюсь назад, в то время, как Зловещая Утка бросается на меня, хлопая крыльями, подобно предвестникам смерти. Свистящий звук, который она издают, пугает меня, когда я пытаюсь убежать, но меня дергают назад. Этот демонический урод схватил меня за волосы!

— Отвали от меня! — ору я.

— Сукин ты сын! — Я слышу рык Романа и отчаянно борюсь, пока обезумевшая, бешеная утка тянет меня за волосы, заставляя упасть на землю, пытаясь затащить меня в воду.

Я оглядываюсь и вижу Романа, дерущегося с тремя утками. Да, клевать — это определенно глагол.

Одним рывком я хватаю атакующую меня утку за горло и изо всех сил швыряю ее в воду. Утка издает громкий сердитый звук, от которого у меня мурашки бегут по спине, и я ныряю за Джилл, хватаю ее и бросаюсь к Роману, который все еще сражается, хотя его явно поставили на колени беспощадные пернатые дьяволы.

Я начинаю надевать роборуку, но одна из Бешеных уток бросается на меня, и я едва успеваю оттолкнуть ее. Вместо этого я размахиваю здоровой рукой, как битой.

— О, теперь вы меня разозлили, — говорю я им, когда начинаю дико размахивать Джилл, пытаясь попасть по той, которая пристала к Роману.

Он откатывается в сторону как раз перед тем, как я почти случайно задеваю его в процессе, и я проклинаю следующую утку, которая нападает на меня, пытаясь ударить клювом мою роборуку. Да, я сказала «ударить клювом»! Как еще, черт возьми, это называется? Это гораздо хуже, чем клевать.

Роман чертыхается, сражаясь с двумя утками, а я беру на себя двух других. Они поворачивают утиный хвост и убегают, когда я издаю крик баньши, который исходит прямо из чего-то темного и дикого внутри меня, вероятно, того инвалида-злодея, которого я подавляла в себе.

Я преследую их, размахивая рукой, как боевым топором, и останавливаюсь прямо перед тем, как броситься за ними в воду.

Поднимаю глаза и вижу несколько знакомых лиц, в том числе и маму. Ее глаза широко раскрыты от удивления, когда Роман, наконец, заставляет уток отступить. Мы оба тяжело дышим, и я, наверное, никогда не была в таком состоянии.

Ну, кроме того дня, когда потеряла руку. Было море крови. Или в тот день, когда фейерверк взорвался в моем торте. Или… Знаете что, я много раз попадала в переделки, так что на этом, пожалуй, остановлюсь.

Андерсон отворачивается, его тело сотрясается от беззвучного смеха, а я целую минуту пытаюсь по-настоящему оценить то, что они видят.

Однорукая девушка, покрытая несколькими слоями грязи, стоящая в лифчике и шортах, которые когда-то были белыми, и держащая свою роборуку высоко в воздухе здоровой рукой. Мои волосы спутаны и в беспорядке, как у бешеных уток. Роман выглядит таким же раскрасневшимся и взъерошенным, как и я, его рубашка порвана в нескольких местах, а волосы торчат во все стороны. Он весь в грязных пятнах.

Это несправедливо, что он такой растрепанный и сексуальный сейчас.

Я же уверена, что сейчас выгляжу как озерный монстр. Или дочь снежного человека.

Роман подходит, обхватывает меня руками и пытается прикрыть мою грудь, прикрытую лишь лифчиком. Похоже, он лапает меня на глазах у всех.

Как будто решив, что это лучший момент для съемки, фотограф фотографирует нас.

Просто прекрасно.

Я могла бы свернуться в клубок и позволить смущению захлестнуть меня, или справиться с этим так же, как справляюсь со всеми унизительными инцидентами в своей жизни.

Я закидываю роборуку за плечо, держа ее там, как биту, и изображаю результативного аутфилдера, который только что попал в хоумран. Роман убирает руки от моих грязных сисек, когда понимает, что на самом деле не особо много и прикрывает.

— Возьми мою рубашку, — шипит Роман, снимая ее.

— Нет, — кричу я шепотом. — Слишком поздно. Не показывай слабости! Веди себя круто.

Фотограф делает еще один снимок.

Он что действительно думает, что это то, что Моника захочет иметь в семейных альбомах?

— Что? — громко спрашиваю я, насмешливо фыркая. — Никогда не видел, чтобы однорукая девчонка топлесс была задирой? Мы не все злодеи!

С этими словами я направляюсь к машине, стараясь держаться подальше от демонов, вселившихся в уток. Это отличная маскировка. Сэм и Дин никогда не будут искать их в этих утиных телах… если только они не посетят этот пруд, и утки не покажут свое злое «я», как они сделали это с нами.

— Нам нужно начать носить с собой соль, — говорю я Роману, игнорируя трепет, когда он обнимает меня за талию, как будто он гордится тем, что стоит рядом со мной прямо сейчас.

Ой.

— Согласен, — говорит он, даже не задавая больше вопросов.

Я улыбаюсь ему. Не остается незамеченным, что он на той стороне, где Джилл не пристегнута к моей руке. Он, кажется, не возражает против того, что я прижимаюсь к нему.

— А как насчет фотографий? — Я слышу, как кто-то зовет Романа.

— Сомневаюсь, что они хотят, чтобы я выглядел так на их свадебных фотографиях, — отвечает он, но улыбается так, будто это самая лучшая вещь в мире.

Он не смущен. Все стыдятся меня, кроме моих девочек и папы. Но не Роман.

— Никто не поверит, когда я расскажу им что произошло со мной на этой неделе, — говорит он, все еще ухмыляясь.

— Ты ведь не сможешь выдумать такое сам, — замечаю я.

Позади нас раздаются громкие пронзительные крики. Роман бежит, таща меня за собой, но мне не нужно торопиться к машинам.

Демоны снова атакуют, но ни у кого нет с собой соли для соляного круга! Или это делается при призраках? Блин! Такое ощущение, что у меня украли часть мозга!

Еще несколько криков и сердитых кряков вперемешку с пронзительными воплями заставляют нас нырнуть в машину и запереть дверцы, как если бы утки собирались их открыть. Мы оба громко смеемся, увидев, что свадебную процессию разрывают на части одни и те же утки.

Они действительно не переносят на дух людей вокруг своего пруда. Похоже, лебеди тоже присоединились к засаде.

Я думаю, что он оставит след, когда Гретхен столкнется с одним из массивных лебедей.

— Бьюсь об заклад, они хотели бы, чтобы я сейчас была там и отстреливала уток, — говорю я, поворачиваясь к Роману, который хватает мое лицо, удивляя меня поцелуем.

Мои глаза расширяются, пока не закрываются, и я расслабляюсь в поцелуе, наслаждаясь им и тая в его объятиях. Когда снаружи бушует хаос, мы остаемся в нашем маленьком пузыре, целуемся, забывая обо всем остальном мире.

Когда он прерывает поцелуй, мои губы распухают, и я хочу большего. Мои веки тяжелеют, когда открываю их, чтобы увидеть его пристальный взгляд, которого я не ожидала.

— Мне очень нравятся сумасшедшие, — говорит он, проводя пальцем по моим губам.

По моему телу пробегает легкая дрожь.

— Ты тоже нравишься сумасшедшей, — шепчу я.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Хенли

Дэвис держит меня за руку, пока мы идем к пляжу, где горит ревущий костер. Он простил меня за шокирующий инцидент с нижним бельем, но пообещал отомстить. Мне придется быть на чеку. Тем более, что он не в восторге от моего выбора футболки для него.

— Не волнуйся, — шлепаю я его по груди, когда мы подходим к костру. — Дельфины — настоящие самцы.

— Продолжай дразнить меня, Хен, и увидишь, что случится.

— Ты меня отымеешь? — с надеждой спрашиваю я. — Или малыш Дэвис слишком расстроен?

— Во-первых, никогда больше не называй его так. Большой Дэйв будет оскорблен. И хуже всего… э-э, дискомфорт от устройства сзади.

— О нет, я спалила твою маленькую коричневую ягодку!

— О боже, пожалуйста, забудь, что я сказал, — стонет он.

— Что? Тебе не нравится этот термин? Как насчет заднепроходного отверстия? Анус? Не волнуйся, я придумаю что-нибудь получше.

— Если ты не хочешь, чтобы я бросил тебя в океан, то прекрати сейчас же, — Дэвис усаживает меня на одну из длинных деревянных скамей, расставленных вокруг костра, и машет рукой нескольким знакомым гостям. Не дай Бог, людям придется сидеть на песке. Все выглядят иначе, одетые в джинсы и толстовки для ночи на пляже.

— Прекратить что? — спрашивает Каша, когда они с Романом усаживаются рядом.

— Ничего, — отвечает он, в то время как я произношу. — Он не нашел подходящего слова описать свою хрустящую мужскую сумочку.

Каша смеется, а Роман улыбается ему.

— Ай, сама мысль о том, что можно сойти с ума от шока, уже достаточно плоха. Ты не можешь повредить мужскому достоинству. Это просто неправильно. Вот, держи, — смеется он, протягивая Дэвису бутылку бурбона.

Дэвис принимает ее и делает из нее большой глоток, прежде чем вернуть.

— Как прошел репетиционный ужин? — спрашиваю я у Каши.

— Потом расскажу, — обещает она.

Лидия идет по пляжу, рядом с ней идет мужчина.

— Это Саймон Карр? — интересуюсь я.

— Конечно, это он. Они много времени проводят вместе. Она клянется, что не трахается с ним. Он сильно вырос со времен школы. Интересно, что у него там прячется.

Дэвис смотрит на Романа и качает головой, пока мы с Кашей обсуждаем, что может скрываться у Саймона в джинсах.

— Я больше не желаю слышать, что парни — свиньи. Женщины ничем не лучше.

— Вот ты где, — восклицает Каша, когда они приближаются. — Я искала тебя после обеда.

— Мы вышли через служебный вход.

— Вход для слуг! — восклицаю я, указывая на Дэвиса. — Еще одна хорошая шутка!

— Вот именно! — объявляет Дэвис, хватая меня и перекидывая через плечо. Каша и Роман сдерживают смех, а Лидия и Саймон смотрят на нас в замешательстве. — Извините, — говорит Дэвис, как будто таскать на себе женщину — совершенно нормальное поведение.

Он топает по пляжу, и меня начинает подташнивать от того, что я подскакиваю у него на плече.

— Опусти меня!

— Обещаешь, что заткнешься?

— Постараюсь, — хихикаю я, и он ставит меня на ноги.

Он рукой убирает волосы с моего лица, и усмехается:

— Никто никогда не сможет обвинить тебя в нечестности.

Лунный свет освещает его лицо, отражаясь в его глазах и делая его слишком совершенным, чтобы можно было так просто на него смотреть. Сколько ночей я провела рядом с ним на заднем крыльце, наблюдая, как лунный свет падает на его лицо? Всего лишь несколько дней, которые мы провели во дворе, глядя на то, как утренний свет полз по траве, чтобы добраться до нас. Это не должно было вот так закончиться.

У нас были мечты.

У нас были планы.

Мы собирались быть вместе навсегда.

Мы были глупыми детьми.

Мне двадцать шесть лет, а я все еще глупа, мечтаю о большем с ним, когда это просто невозможно.

— Что за взгляд, Хен? — спрашивает он мягким голосом.

— Наверное, просто устала, — бормочу я. Еще один день. У меня с ним остался всего один день.

— Давай присядем. — Он садится на песок и притягивает меня к себе.

— Почему ты ушел так просто? — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Он вздыхает, а я продолжаю.

— Знаю, что это глупо, но мне нужно знать. Потому что я не была хороша в постели? То есть, мы сделали это только один раз. Несправедливо было судить…

Его палец касается моих губ.

— Остановись. Это не имеет к тебе никакого отношения, Хен.

Гнев берет верх.

— Ты что, издеваешься? Это было все, что нас связывало. Когда ты сказал, что мы будем вместе после того, как закончу школу, я поверила тебе. Ты хоть… — мой голос срывается. — Я любила тебя.

Меня тянут на теплые колени, и я прислоняюсь спиной к его груди, наслаждаясь ощущением его объятий. Мягкие губы прижимаются к моему виску, прежде чем он произносит:

— Ты была моей маленькой цыпочкой.

— Но ты ушел, даже не попрощавшись со мной.

— Моя мама умерла от передозировки.

От его признания все стихает, даже волны, кажется, сбиваются с ритма, затаив дыхание в ожидании и страхе. Или, может быть, это чувствую только я.

— Ты был у матери?

Дэвис проводил много времени в нашем доме, когда мы были детьми, потому что его растил отец-одиночка. Его отец был полицейским, который много работал, и у него было не так много времени, чтобы растить ребенка. Его мать бросила их, когда он был совсем маленьким, и я даже не знала, что Дэвис общался с ней тогда, так как он никогда не говорил о ней.

— Она жила в Нэшвилле и использовала моего отца в качестве контакта на экстренный случай. В больнице оставили сообщение на автоответчике, но папа его проигнорировал. Когда я надавил, он сказал забыть о ней. Он сказал, что она наркоманка, которая никогда не изменится и не стоит нашего времени.

— Прости, — шепчу я.

— Я отправился домой до того, как ты проснулась, собираясь вернуться к обеду, но услышал сообщение и поговорил с папой. Он был зол, что я позвонил в больницу, но еще больше его злил сам факт, что я хотел пойти к ней. — Он сжимает меня крепче. — Врачи не думали, что она выживет. Не важно, что она нас бросила. Я подумал, что это мой последний шанс увидеть ее, поэтому запрыгнул в машину и поехал. К моему приезду ей стало немного лучше, но все равно это было ужасно. Она выглядела так, будто проходила химиотерапию, она была такой худой, но ее лицо засияло от счастья, когда я вошел в комнату. Поклялся ей, что останусь и помогу ей поправиться, если она попытается, и она согласилась. — Он проводит ладонью по лицу. — Я понятия не имел, во что ввязываюсь.

— Ты не мог мне позвонить?

— Я хотел, но знал, что жизнь, которую мы планировали иметь, не суждено прожить. Мне предстояли месяцы, если не годы заботы о ней, и я был прав, Хен. Годы уборки блевотины и затаскивания ее в душ, чтобы она протрезвела. Она пила и принимала любые таблетки, до которых могла добраться. Это была моя жизнь, и я не хотел, чтобы она стала и частью твоей, потому что знал, что ты будешь рядом со мной, если обо всем узнаешь. Я ходил в школу, учился и заботился о ней, но ей становилось все хуже и хуже. Реабилитация не помогла, даже когда взял дополнительный кредит, чтобы отправить ее на повторное лечение. Она умерла сразу после того, как я окончил колледж.

У меня голова идет кругом от новой информации.

— Мне жаль твою маму.

— Прости, что не сказал тебе, почему ушел тогда. Столько раз хотел позвонить, но знал, как ты обидишься и разозлишься, а я был трусом. Каждая секунда моего дня была наполнена кошмаром и напряжением, и не мог с этим справиться. У тебя были все основания ненавидеть меня, но я не мог тогда услышать это от тебя.

Повернувшись к нему на коленях, я нежно целую его в губы.

— Я никогда тебя не ненавидела. Не смогла бы, даже если захотела.

Между нами повисает молчание. Я прислоняюсь к его теплой груди, слушая музыку океана. Мы дарим друг другу несколько коротких, мягких поцелуев, прежде чем он шепчет:

— Нас разделяют всего каких-то три сотни миль, Хен. Завтра не обязательно расставаться.

Мою грудь сдавливает от тоски, но мне лучше знать. Я не наивный ребенок, строящий планы, которые не могут осуществиться. Мы были детьми, которые любили друг друга, но те дни давно прошли. У нас есть своя жизнь, и даже если бы кто-то из нас захотел вырваться с корнем и переехать, то, в конце концов, это бы плохо закончилось. Лучше оставить прошлое в прошлом.

— Давай просто насладимся временем, которое у нас осталось.

Я чувствую его разочарование в том, как поднимается и опускается его грудь, но он соглашается.

Взявшись за руки, мы возвращаемся к костру, где становится понятно, что Роман был не единственным, кто принес алкоголь.

— Нет! — кричит Каша. — Я ее не сниму! Отвали, или я надену ее на свадебную церемонию!

Ой-ой. Андерсон стоит напротив нее, глядя на ее грудь. Дэвис усмехается, когда ее футболка с изображением ламы появляется в поле зрения. Она, должно быть, держала куртку застегнутой до прихода Андерсона и его приятелей. Все, кроме Андерсона, думают, что это смешно, хотя я сомневаюсь, что хоть половина из них понимает соль шутки.

Через каждые минуту или две, кто-то орет: «Яма!» и все снова взрываются диким смехом.

Дэвис обнимает меня за талию и направляется к дому.

— Давай пропустим сегодняшнюю драму.

— Звучит неплохо.

* * *

— Присоединишься ко мне в душе? — предлагает Дэвис.

— Нет, иди первый. Я буду ждать в твоей комнате.

— Тебе лучше раздеться к тому времени, как я закончу.

Он исчезает в ванной, а я быстро вытаскиваю свою вторую покупку из секс-шопа — двенадцатидюймовый фаллоимитатор и трусики, предназначенные для удержания страпона. Я едва сдерживаю смех, когда раздеваюсь и надеваю розовые трусики, просунув головку огромного члена через отверстие спереди. Я не могу удержаться, чтобы не встать перед зеркалом и не посмотреть, как это смотрится, особенно если подпрыгивать на одном месте.

Должно быть, это весело, иметь такую штуковину все время. Хихикая про себя, я кручу бедрами, заставляя фаллоимитатор вращаться. Я так развеселилась, что не заметила, как перестал работать душ, пока не услышала, как Дэвис воскликнул:

— Эм… ты что вертолет изображаешь?

Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то закрывал лицо руками, но именно это он и делает, пока его плечи сотрясаются от смеха.

— Что тут смешного? У меня огромный член! — Подбежав к нему, я трясу им. — Бойся моего оружия, разрывающего задницы!

Схватив меня за плечи, он качает головой, все еще пытаясь не смеяться.

— Ты сумасшедшая, если полагаешь, что я позволю тебе приблизиться к моей заднице с этой штукой.

Из коридора начинают доноситься голоса и смех. Посиделки у костра, должно быть, закончились. Я слышу, как Гретхен и Моника обсуждают украшения для завтрашней церемонии.

— Убедись, что дверь заперта, — говорит Дэвис, натягивая полотенце на бедра.

Этот парень, должно быть, двигается как проклятый ниндзя, потому что я не слышу даже шагов за спиной, когда он подходит и распахивает дверь, выталкивая меня в коридор.

— Вот и расплата настигла тебя, маленькая сучка, Хен, — кричит он.

Моника и Гретхен застывают, разинув рты от удивления, как будто они никогда не видели женщину, одетую только в футболку и трусики, с огромным дилдо. Дело не только в них. На меня пялятся не меньше десяти человек, включая Кашу, Романа и Андерсона.

— Хм… Хенли? Хочешь немного поиграть в ролевые игры? — смеясь, спрашивает Каша.

Из этой ситуации нет изящного выхода, поэтому я впутываю этого засранца Дэвиса, потянув его на дно за с собой.

— Ну, знаешь, Дэвис умолял попробовать привязать его, так что я решила попробовать.

Я слышу, как он чертыхается за несколько секунд до того, как присоединяется ко мне, полностью одетым, в коридоре.

— Я не заднеприводный, если что!

— Нет причин стыдиться. Здесь нет осуждения… ну, разве что тебя осудят все, кроме меня или Каши. Верно, девочка?

Она слишком сильно смеется, чтобы ответить, поэтому я смотрю на Романа. Он поднимает руки ладонями вверх.

— Эй, все, что угодно, только не это.

Дэвис кипит и пытается схватить меня за руку, но я отмахиваюсь.

— Каша, послушай, я могу сделать вертолет. — Каша держится за бок, слезы от смеха текут из ее глаз, когда я вращаюсь, издавая жужжащий звук.

— Круто. Люблю твой член, — говорит она, подходя ко мне.

Я выпячиваю бедра.

— Прикоснись к нему. Я знаю, что тебе нужно.

— Довольно! — восклицает Моника, наконец, взяв себя в руки, и обретая голос. Вероятно, последней каплей ее негодования послужила Каша, поглаживающая массивный пластиковый пенис своей роборукой. Или, может быть, то, как я стонала, когда она это проделывала. В любом случае, небольшая толпа начинает расходиться, и Дэвис тянет меня обратно в свою комнату.

— Не могу поверить, что ты это сделала! — пыхтит он, запирая за собой дверь.

— Я? Это ты бросил меня в толпу нахальных сучек с ярко-красным дилдо.

— Теперь все думают, что я хочу, чтобы ты затолкала мне его в задницу!

Мы смотрим друг на друга, пока легкая улыбка не расплывается на его губах. Это все, что нужно нам обоим, чтобы потерять суть вопроса, смеясь над тем, как нелепо это звучит. Его руки обвиваются вокруг моей талии, когда я смотрю на него.

— Я буду скучать по тебе.

— Я тоже буду скучать. — Он закрывает глаза, когда я целую его щетинистую челюсть. — Больше не отпущу тебя, Хенли. Не знаю, что ждет меня в будущем, но ты определенно есть в нем.

— Ничего не обещаю, — предупреждаю я. — Просто затащи меня в постель и трахай меня до тех пор, пока я не смогу ходить.

Опустившись на колени, он снимает с меня трусики и смотрит на меня с хитрой усмешкой, держа фаллоимитатор в руке.

— Нет. Ни за что. Выкинь из головы все мысли, которые только что пришли тебе в голову.

— Из-за тебя я попал в такую ситуацию, так что все будет справедливо.

— У моей задницы есть знак «только выход». Этого никогда не произойдет.

Дэвис снимает свою и мою одежду и бросает меня на кровать. Его теплое тело накрывает меня, а его слова трогают мое сердце.

— Я хочу убедиться, что ты не забудешь меня, когда вернешься домой.

Прикусываю губу, чтобы не сказать правду. Я никогда его не забуду. Он всегда был моим домом.

Мы занимаемся любовью до раннего утра, и я наслаждаюсь каждой секундой, когда он рядом со мной. Наше обычное животное влечение друг к другу усиливается от осознания того, что это наша последняя ночь вместе. Он исследует мое тело, как будто хочет запомнить каждый дюйм кожи, а я запечатлеваю звук его глубокого голоса и низкие стоны в своей памяти, чтобы вырываться из плена одиноких ночей, которые ждут меня впереди.

Его грудь поднимается и опускается под моей щекой, когда он, наконец, засыпает. Я устала, но не хочу закрывать глаза, когда знаю, что мне предстоит открыть их ради болезненного расставания. Глупо было думать, что смогу переспать с ним и не привязаться к нему, если я так никогда и не была свободна от него. Восемь лет, которые мы не общались с ним, не изменили того, что я к нему чувствую. Чуть больше чем через двенадцать часов буду сидеть в машине, которую направлю по дороге назад к своей прежней жизни, которая до сих пор казалась идеальной без него. Я настроилась на то, что мне снова сделают больно, но все во мне кричало, что оно того стоило.

Он того стоил.

Через несколько часов меня будят голоса в коридоре, и я выбираюсь из постели. Как можно тише одеваюсь и беру свои вещи. Увижу его позже, на свадьбе и приеме, но сейчас мне нужно немного личного пространства. Нужно немного отстраниться, дистанцироваться, хотя знаю, что уже слишком поздно.

Когда вхожу в комнату, Каша выглядит такой же сонной, как и я, но Лидия уже на ногах и одета в симпатичное желтое платье.

— Ты прекрасно выглядишь. Куда-то собралась? Свадьба только в полдень, — говорю я Лидии.

— О, я должна встретиться с Саймоном за завтраком.

— Это кодовое слово для секса? — интересуется Каша.

— Как это может быть кодовым словом для секса? — отвечает ей Лидия, закатывая глаза.

— Для секса кодовое слово может быть любым. Серьезно, назови любое слово.

— Океан.

— Он может нырнуть в мой океан, — мгновенно отвечает Каша.

Лидия стонет.

— Немного не то.

— Так она сказала.

— Я ухожу, — смеется Лидия и быстро выходит, пока Каша не разошлась. Она может делать «это то, что он или она сказали» весь день.

— Ну и кто сегодня странно ходит? Ты или Дэвис? — вопрошает Каша, поворачиваясь ко мне.

— Он был полон решимости сохранить свою добродетель, — отвечаю я, заставляя себя улыбнуться.

Каша все правильно понимает.

— Ты будешь скучать по нему, да?

Я падаю на кровать и переворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Я не хочу об этом говорить. Поговорим о чем-нибудь другом.

— Мы с Романом застали моего отца трахающим надувную куклу.

Видите, почему я люблю ее?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Каша

Ранее…

Жила-была однорукая принцесса, которая жила-поживала на свалке с сумасшедшим изобретателем. Ее принц, Роман Хант, пришел, чтобы спасти ее от жизни среди надувных кукол и озабоченных протезов, но, увы, жизнь была слишком испорчена, чтобы позволить им быть вместе… если вдруг они волшебным образом не найдут способ строить отношения на расстоянии, хотя это никогда ни для кого не срабатывало.

Мои сказочные истории — отстой. Это официально, хотя я пока не теряю надежду.

— Не дуйся, — говорю я зеркалу, снимая с вешалки голубое платье, которое я должна надеть сегодня (мама настояла).

Боже упаси, чтобы я надела то, что выбрала сама, тем самым осквернив пьедестал, на котором, как она наивно полагает, стоит.

Я сердито пытаюсь протиснуться в неподдающееся платье, которое отказывается спускаться по изгибам моего тела. Мои плечи сгибаются и извиваются, как у акробата, пытающегося протиснуться сквозь крошечный обруч.

Это платье, как минимум, на размер меньше. Моя левая рука — да, та, что наполовину оторвана — застревает, и ее невозможно сдвинуть с места. Моя правая рука торчит в прорези, подобно развивающемуся флагу, который застрял в вертикальном положении без всякой гибкости. Только мой левый глаз может заглянуть поверх платья, чтобы увидеть, как нелепо я выгляжу в зеркале.

В панике я бросаюсь к стене и начинаю прижиматься к ней, как будто у нее вырастут пальцы, и помогут мне натянуть на себя это ужасное подобие презерватива. Да, я назвала платье презервативом. Презерватив, который к тому же чертовски мал. А я — пенис, у которого из-за этой чертовой штуки нарушено кровообращение.

В отчаянии я пытаюсь превратиться в Невероятного Халка, тщетно прорываясь сквозь платье, но его удушающая хватка не дает мне отрастить огромные мышцы и позеленеть. Даже мой рев в стиле всемогущего Халка больше похож на астматический хрип.

— Каша? — Голос Лидии сейчас напоминает благословенное пение прекрасного ангела.

Ладно, может это и драматично, но…

— Помоги, — выдавливаю я голосом девяностолетней женщины, которая курит последние семьдесят из них.

Она бросается ко мне и пытается стащить платье, но ее потуги кажутся бесполезными. Я вскрикиваю, когда чувствую, что плечо вывихнуто.

— Знаешь, у них есть платья твоего размера, — ворчит она.

Решив, что снять его через верх затруднительно, она начинает стягивать его вниз.

— Моника, — хриплю я.

— Это долбаный четвертый размер. А ты носишь шестой!

— Я… знаю, — шиплю я сквозь сбивчивое дыхание.

— Нам нужно масло, — решает она, кивая головой.

Я свирепо смотрю на нее.

— Смазка есть?

Я пристально смотрю на нее.

— Есть идеи получше? — срывается она.

За это она получает убийственный взгляд.

— Разрежь его, — с трудом выговариваю я.

— Платье за пять тысяч долларов! Я его не порежу.

Она снова начинает бороться с ним, медленно стягивая его с моих бедер. И хотя я понятия не имею, как буду сидеть, чертово платье уже сидит на мне.

— Ты можешь дышать? — спрашивает Лидия с намеком на насмешливую улыбку.

Я посылаю ее по известному адресу и подхожу к зеркалу. Удивительно, но я не похожа на банку печенья, которая вот-вот лопнет. Платье на самом деле очень эффектно меня стройнит. С другой стороны, в нем не предусмотрено место для округлостей. Не то чтобы я обычно выпячивалась, когда на мне платье, которое мне чертовски идет. Вы понимаете, о чем я. Втискивание в вещь слишком маленького размера обычно означает серьезные комки, горбинки и складки в ненужных местах.

Зеленый оттенок в платье идет в тон моим зеленым глазам из-за чего последние буквально лезут из орбит. Обычно мои глаза тусклые и незаметные. В этом отношении мама поступила правильно. Жаль, что она хочет, чтобы я казалась меньше.

Пожав плечами, я проверяю свои навыки ходьбы. Ходьбе ничто не мешает, так что я буду вести себя хорошо. Побеспокоюсь о том, как буду есть — так как для моего желудка не оставили места на случай обжорства — чуть позже.

Стук в дверь раздается как раз в тот момент, когда я заканчиваю укладывать волосы, и Лидия распахивает ее, чтобы продемонстрировать очень сексуального парня, держащего в руке одну розу.

Божечки, чертовски сексуальный парень в дизайнерском костюме. Никогда не думала, что костюмы могут так хорошо смотреться.

Роман улыбается, своим взглядом скользит по мне с явным вожделением, искрящимся в глубине его глаз. Стоило задержать дыхание, чтобы еще раз увидеть этот его красноречивый взгляд.

По крайней мере, я умру в секси-стиле.

Цель всей жизни. Я должна источать любовь.

— Ты выглядишь… — его слова обрываются, как будто он в недоумении, поэтому я решаю предложить несколько вариантов продолжения.

— Потрясающе? Удивительно? Ангельски? Сексуально? Плоско? Злостно? Секси-шмекси?

— Определенно сексуально, — говорит он, прочищая горло и переступая с ноги на ногу.

Я улыбаюсь, когда он подходит ко мне. Возможно, это не будет выглядеть настолько сексуально, когда я попытаюсь сесть, но я воспользуюсь моментом. Рукой, свободной от розы он берет меня за подбородок, откидывает мою голову назад, и его губы опускаются на мои, запечатлевая на них один из самых легких поцелуев.

Он отстраняется, а я слегка пошатываюсь. Давайте просто свалим все на каблуки.

Роман снова улыбается и протягивает мне розу. Что мне с ней делать? Взять ее с собой? Оставить здесь? Что грубо или приемлемо? Ни один парень никогда не дарил мне розу или цветы до свидания.

Решив, что не могу носить с собой розу, я целую его в щеку и кладу розу на стол.

— Стоит ли мне волноваться, почему ты вдруг стал таким милым?

Он прижимает руку к груди, притворяясь обиженным.

— Парень что не может сделать романтический жест, чтобы его не заподозрили в чем-то гнусном?

Я выгибаю бровь, и его улыбка возвращается.

— Пойдем, красотка. Давай присоединимся к вечеринке, пока туземцы не забеспокоились. Уверена, Моника боится того, что ты можешь сделать сегодня вечером.

— Я буду вести себя наилучшим образом, — говорю я, рисуя знак «X» над сердцем указательным пальцем.

Быстро натягиваю Джилл и пристегиваю ее. Это частично лишит привлекательности платье без бретелек, но в то же время, это придаст ему стимпанковский шик.

Беру Романа под руку, чувствуя себя раскрасневшейся девушкой на первом свидании, и он ведет меня на ужин. Как только мы добираемся до огромного бального зала, превращенного на ночь в столовую, Роман отпускает меня и выдвигает стул, на котором стоит мое имя.

Но его визитки нет по обе стороны от меня. В зале еще несколько человек, включая Гретхен, но никто не обращает на нас никакого внимания, продолжая обсуждать то, что обсуждали.

— Ты не можешь оставить меня здесь одну, — говорю я ему, хмурясь, когда он начинает уходить.

Вместо того чтобы бросить меня, он крадет карточку, затем возвращается и меняет ее на карточку справа от меня. После того, как он убирает вторую карточку в конец стола, он возвращается, а я печально смотрю на свое место.

— Что случилось? — спрашивает он.

Решив не говорить ему, что я упакована в это платье, как ветчина в вакуумной упаковке, я выдыхаю весь воздух из легких и начинаю пугающий процесс опускания своего тела на стул. Мне приходится наклоняться, но мне удается сесть. И эй! Я все еще могу дышать… немного.

— Твоя сестра вернулась? — спрашиваю, пытаясь найти, что сказать, чтобы он не задавал вопросов о том, почему я могу или не могу при этом похрипывать.

Он устраивается поудобнее и слишком непринужденно кладет руку на спинку моего стула.

— Не думаю, что она вернется. Она трудоголик, как и я, и у нее нет причин продолжать брать отгулы на свадьбу, которая ее не интересует.

— Тогда зачем она вообще пришла? — размышляю я, делая глоток воды.

— Потому что я попросил ее об этом.

Морщусь.

— А потом я ввалилась в твою комнату голой и с тех пор занимаю большую часть твоего времени.

Он подмигивает мне с этой своей фирменной ухмылкой.

— Она не расстроилась, даже почувствовала облегчение. Она не хотела быть здесь, так как Андерсон ей тоже не нравится.

— Значит, твоя сестра мне уже нравится.

Он смеется себе под нос и качает головой.

Люди начинают прибывать, медленно заполняя стол, пока он полностью не заполняется. Моя мать хмурится, когда видит Романа рядом со мной, а Мистер Лысый Парень теперь сидит там, где должен был сидеть Роман. Он рядом с действительно красивой женщиной, так что мне интересно, планировала ли моя мать саботировать мой начинающийся роман, изображая Купидона.

Мисс сексапильная Красотка сердито смотрит на Лысого, а он на нее. Ладно… это странно.

Игнорируя это, я с удовольствием беру бокал шампанского, когда официант начинает приносить различные блюда, включая салаты. Пальцы Романа начинают лениво чертить круги на обнаженной коже моего плеча, и я прислоняюсь к нему, сохраняя удобный для меня наклон, так как угол в девяносто градусов поддерживать невозможно.

— Ты в порядке? — вопросительно шепчет Роман мне на ухо.

Я определенно не в порядке. Дышать становится все труднее и труднее.

— Я в порядке! — лгу я, заставляя себя выдавить самую фальшивую улыбку в истории.

Ему мое заявление не кажется убедительным, но моя мать стоит и пытается привлечь всеобщее внимание, отвлекая внимание от меня.

— Спасибо всем, что присоединились к нам сегодня. — Она берет мужа за руку, и он улыбается, подмигивая ей. Я впервые замечаю, чтобы он проявлял любовь на людях. — Мы не можем выразить вам словами, как много для нас значит иметь рядом стольких друзей и членов семьи.

И бла-бла-бла в том же духе, потому что меня немного подташнивает. Не потому, что она выплевывает все эти смачные слова прямо из задницы, а потому, что дышать стало намного труднее.

Я отклоняюсь еще немного, давая себе достаточно места, чтобы дышать чуть легче, но при этом моя задница едва касается стула. Роман выгибает бровь, но Моника все еще говорит о том, как прекрасна была жизнь для нашей семьи и бла-бла-бла.

— Ты фригидная сука, это была твоя вина, а не моя! — кричит мужской голос, встряхивая меня.

В комнате воцаряется тишина, и все взгляды устремляются на Мисс Красотку и Мистера Лысого.

Мисс Красотка грозит ему пальцем.

— Нет! Это была твоя вина! Тебя все время не было! Что мне оставалось делать?

— Ты не должна была трахаться с парнем из бассейна!

Вау… Чересчур много клише?

— Это произошло случайно! — выплевывает она, на этот раз в ярости.

О, становится все лучше.

— Твоя вагина случайно приземлилась на его член, и ты умудрилась случайно оказываться на нем все семь дней подряд? — срывается он.

Взрываюсь смехом, но тут же подавляю его, поняв, что смеюсь одна. Не моя вина, что этот парень сказал то же самое, что и я, когда люди «случайно» обманывают. Это смешно!

Чертовы люди должны развивать чувство юмора, так как никто не хочет смеяться.

— Не надо было его нанимать! Я была одинока, а он был озабочен работой не больше, чем моим телом. У меня были потребности!

— Думаю, вычерпывать листья из бассейна было не так утомительно, как защищать преступников весь день!

Затем женщина переходит на спанглиш, который я не понимаю, и он бросает ей еще несколько колкостей. Моника щипает себя за переносицу, прежде чем бросить злобный взгляд в мою сторону.

— Упс, — говорит Роман рядом со мной, и я подавляю смех.

Чем дольше я сижу, тем больнее мне становится. Я начинаю потеть и теряю интерес к жарким спорам, которые мне так нравились. И тут внезапно раздается громкий крик, и я снова отвлекаюсь от удушья, которое испытываю.

— Там клубника! — кричит Джейн, отчаянно почесывая живот и шею.

Мои глаза расширяются, когда я вижу рубцы, образующиеся на ее лице, шее и руках. Ее лицо покрыто красными пятнами, а глаза выпучены от ужаса.

— Вот дерьмо, — бормочет Роман себе под нос, прежде чем принюхаться к салату. — Это все приправа! — говорит он громко, стараясь перекричать спорящую пару, которая до сих пор не унимается, выясняя, кто виноват в том, что она трахалась с мальчиком у бассейна.

— Его звали Джастин! Перестань называть его мальчиком у бассейна! — громко кричит Мисс Красотка.

— Помоги мне! — вскрикивает Джейн, пока Андерсон в панике роется в ее сумочке.

— Как будто мне есть дело до имени прислуги? Он должен был чистить сливы и бассейн! А не прокачивать твои трубы!

— У нее аллергия на клубнику? — прошипела я, глядя на Романа. — У нее есть доза эпинефрина?

Не то, чтобы я знала, каков на вкус салат, потому что в этом платье точно нет места для еды! Кстати, клубника сейчас очень кстати.

— Прислуги?! Прислуга тоже люди!

— Он чистил грёбаный бассейн! Это делает его мальчиком у бассейна!

— Не смертельная аллергия, — говорит Роман, морщась, когда Джейн кричит достаточно громко, чтобы даже мертвые перевернулись.

Я вынуждена встать, когда не могу вздохнуть, но платье наносит мне последний удар. В конце концов я врезаюсь лицом в пол, вместо того чтобы встать, так как платье не дает сдвинуться ни на дюйм. Ай.

— Черт, — говорит Роман, вскакивая и подбегая ко мне.

— У него большой как у коня! В отличие от той маленькой сосиски, которой ты так бахвалишься!

— Не могу… дышать, — говорю я Роману, когда он переворачивает меня.

Кажется, платье съежилось, или мое тело выросло с тех пор, как мы спустились по лестнице. Или, может быть, у меня просто нет сил, чтобы продолжать втягивать живот.

Роман паникует, пытаясь перевернуть меня, возможно, чтобы дотянуться до молнии. Когда я вскрикиваю, он останавливается, не добившись успеха, потому что платье впивается мне в бока, как будто оно сдвинуто неправильно.

— У меня не крошечный член! Это не так! Она лживая шлюха!

— Я нашел крем от сыпи! — кричит Андерсон.

— Мне нужен «Бенадрил»! — кричит в ответ Джейн.

— Я специально запретила им класть клубнику! — лает моя мама.

— У тебя такой крошечный член, что мне пришлось симулировать все мои оргазмы!

Все, о чем я могу думать, это о том, чтобы сорвать платье, когда вокруг меня начинается безумие. Когда Роман пытается подхватить меня, Джилл внезапно воплощает все мои мечты. Она приближается ко мне, как возбужденный пещерный человек, и хватает меня за платье с очевидными намерениями. Материал рвется, и я задыхаюсь, когда мой герой-робот рвет его спереди, раздевая и превращая платье в халат, который невозможно запахнуть.

В комнате снова воцаряется тишина, и я закрываю глаза рукой, как будто исчезну, если не вижу их. Роман кашляет, и несколько извращенных шепотков доносятся от мужчин, находящихся на грани кульминации. Я громко стону, и это единственный громкий звук в комнате.

Даже пара сумасшедших Шляпников из ада перестала говорить о размерах половых органов.

На мне бюстгальтер с маленькими следами укусов на сосках и каплями крови — нет, не настоящих укусов или крови, люди. Все остальное видно на лифчике, вдохновленном темой зомби. Потом мои трусики, о, мои трусики. Они белые и жирным красным шрифтом на них спереди выведено: «Мне нравится грубо».

А сзади написано: «Будь нежным», правда, этого еще никто не видел.

Хорошая новость? Я снова могу дышать.

— Неужели, Каша?! — срывается моя мать.

— Оно было четвертого размера! Я ношу шестерку!

— Я думала, что четверку! Как ты успела поправиться с Рождества?

— Я и тогда носила шестой размер!

Опускаю руку и вижу, что Роман изо всех сил старается не рассмеяться, снимая пиджак. Я с благодарностью хватаю его и прикрываю грудь, пока он помогает мне встать. Как будто прикрытие моего тела от любопытных глаз внезапно разрушило чары, и безумие возобновляется снова.

— Здесь нет «Бенадрила»! — рявкает Андерсон.

— Должен быть! Я всегда держу таблетки в сумочке.

— Может, если бы ты не впускала в себя чей-то настолько большой член, мой не показался бы тебе таким маленьким.

Лысый полностью стягивает с себя штаны, внезапно демонстрируя всем свое мужское достоинство. Его пенис нельзя назвать огромным, но он и не маленький. И он не обрезанный.

Я поднимаю голову и смотрю на него, прикрывая лицо. Никогда не видела никого с такой крайней плотью.

— Мои глаза здесь, — говорит Роман, ухмыляясь, когда я смотрю на него.

— Видишь?! Он крошечный!

— Он не крошечный, — хрипло говорит другая женщина.

— Убери свой грёбаный пенис! — кричит Лысому другой парень, поворачиваясь к враз охрипшей даме, которая обмахивается рукой. — Перестань пялиться на его пенис!

Отсюда все стало еще хуже, и Роман расхохотался, когда градус всеобщего безумия взлетел выше. Я вздыхаю, на этот раз счастливая, что не первая это начала. Ну, я вроде бы стала причиной этого, так как Роман поменялся местами с тем типом, чтобы быть рядом со мной. Откуда нам было знать, что простая смена места приведет к тому, что все станут невольными вуайеристами, вынужденными оценивать размеры пениса у них перед лицами?

Моника опускается на стул, а Хит сжимает ее плечо в знак поддержки. Он выглядит скорее удивленным, чем расстроенным, но мама выглядит так, будто апокалипсис в виде непристойного поведения и клубничной аллергии, наконец, наступил.

Снова разгораются споры, а Роман ведет меня к двери. Я официально была участницей всех худших моментов свадьбы до сих пор. Цель всей жизни.

Некоторые из тех, кто собрались вокруг, чтобы послушать безумие, происходящее на «репетиционном» ужине, окидывают нас любопытными взглядами. Мы так и не дошли до репетиции. Может быть, они должны были начать со всей этой репетиции, а затем перейти к ужину, как происходит на любой нормальной свадебной вечеринке.

— Безусловно, самый интересный ужин, на котором мне когда-либо доводилось бывать, причем дело не дошло даже до закусок, — говорит Роман, смеясь себе под нос, когда я неловко сдвигаю его пиджак, чтобы прикрыть правую сторону моего лифчика.

— Что? Все ваши обеды не состоят из двух человек, спорящих о размере полового органа и мальчика у бассейна? Под соусом из клубничной аллергии? Или, может быть, роборука твоей подружки снимает с нее платье, чтобы все снова увидели ее смущающее нижнее белье? Точно не доводилось пережить это раньше?

Я слишком поздно поняла, что сказала, а улыбка Романа стала шире, когда он поднял брови.

— Подружки?

Эмм, теперь я звучу как жуткая цыпочка, которая обдумывает дизайн татуировки с его именем для своей задницы. Круто.

— Нет… я имею в виду… я не хотела… я просто…

Он целует меня, чтобы прекратить эту болтовню, и я забываю, что держусь за пиджак, когда он толкает меня к стене на лестнице. На самом деле, забываю обо всем. Такая тенденция превращается в проблему, потому что его губы пронизаны феромонами, которые заставляют меня терять мозг или что-то подобное.

Думаю, я все еще не отпугнула его. Его странный выбор впечатляет.

Когда он, наконец, прерывает поцелуй, я едва могу открыть глаза. Теперь, уже можно сделать невозможную сказку возможной. Ведь так?

— Я закажу пиццу, и мы пойдем к костру, — говорит он наугад.

— Пицца звучит… здорово? — Не уверена, почему это звучит как вопрос, но знаю, почему я смущена.

Он улыбается и берет меня за руку. Только когда парень чуть не падает с лестницы, таращась на меня, я вспоминаю, что на мне надето, и натягиваю на себя пиджак Романа.

Парень быстро отворачивается, когда Роман смотрит на него. Аууу. Парень сверлит взглядом другого парня из-за меня.

— Я просто… э-э… переоденусь перед тем как будем есть пиццу, — говорю я ему, все еще сбитая с толку тем, насколько это было неожиданно.

— Подожду тебя в своей комнате, — говорит он, снова касаясь губами моих, прежде чем уйти.

Вздох.

Я выбираю джинсы и футболку с ламой, потому что… Яма.

Хихикая, я проверяю свои волосы и случайно смотрю в окно. Мой взгляд останавливается на одинокой фигуре, которая направляется к задней двери с бутылкой шампанского в руке.

Меня не должно это заботить. Действительно не должно.

Проклиная себя за заботу, я выбегаю за дверь, проходя мимо Лидии.

— Что случилось на репетиционном ужине? — громко окликает она меня.

— Голый пенис, демонстрация нижнего белья и аллергия на клубнику! — бросаю я через плечо, торопливо спускаясь по лестнице.

— Как обычно, — слышу я сквозь смех.

Проходя мимо бального зала, который все еще в полном беспорядке, качаю головой. Она просто накричит и обвинит во всем меня, так что не знаю, почему преследую ее.

Мне требуется минута, чтобы найти ее, но, в конце концов, замечаю ее в беседке на краю леса. Она даже не выглядит удивленной, увидев меня, когда потягивает шампанское из своего бокала, не говоря ни слова.

— Я просто хотела посмотреть, все ли с тобой в порядке, — говорю я ей, стоя рядом с беседкой — вне досягаемости и достаточно далеко, чтобы успеть увернуться от бутылки или стакана, если она решит бросить их в меня.

— Я просто устала, — вздыхает она.

Она кажется… побежденной. Но мама никогда не выглядит побежденной. Властной? Абсолютно. Предосудительной? Все время. Но побежденной? Только не Моника. Никогда.

Я осторожно поднимаюсь по ступенькам и сажусь рядом с ней на плетеный диван. Она протягивает мне бутылку шампанского, и я выгибаю бровь.

— У меня нет еще одного стакана.

Пожав плечами, я беру шампанское и очень элегантно потягиваю его прямо из бутылки.

Она тяжело вздыхает, продолжая делать большие глотки из своего стакана, прежде чем, наконец, взять у меня бутылку, чтобы снова наполнить его.

— Просто для протокола, я понятия не имела, что какая-то пара решит устроить споры о величине пенисов, — решаю отметить я.

Ожидаю, что она отчитает меня или выдаст какой-нибудь негодующий ответ, но вместо этого Моника — лишенная чувства юмора королева каменных масок и бесстрастных лиц — внезапно взрывается смехом. Она смеется так громко, что у нее перехватывает дыхание, и ей приходится вытирать слезы.

Она долго и тяжело вздыхает, когда прекращает свое хихиканье. Я смотрю на нее так, будто кто-то завладел ее телом.

— Честно говоря, я ожидала чего-то подобного. Тебе никогда не было равных в искусстве разнообразить вечеринку.

Она пьяна. В хлам. Или, может быть, в это шампанское тоже подмешали экстези. Иначе Моника бы так не сказала.

— Я не знала, что они будут спорить, но технически это вина Романа. — Почему это звучит так, будто я сейчас ябедничаю?

— Ты ненавидишь меня, не так ли? — резко спрашивает она. Как будто вступительных слов не было. Только что мы говорили о паре, спорящей о пенисах и перемене визитных карточек, а в следующую секунду она уже задает мне этот вопрос.

— Я не ненавижу тебя, — говорю ей неловко, возможно, немного солгав. В конце концов, я ненавидела ее все эти годы.

— Но тебе не нравится, что я бросила твоего отца, и ты винишь меня в том, что в его жизни на сегодняшний день такой бардак.

— Ты изменила ему, разбила ему сердце, а потом вышла замуж за Хита, — сухо замечаю я.

— Хотелось бы мне не обманывать его. Жаль, что я не бросила его, не разрушив нашу семью так ужасно, как это сделала. Это стоило мне отношений с тобой. Мне казалось, что я заставляю тебя прийти ко мне. Но не жалею, что оставила его.

— Потому что он не был богат, — добавляю я, напоминая ей о ее приоритетах.

— Не поэтому, — говорит она, пристально глядя на меня. — Твой отец никогда не любил меня, пока я не ушла. Он думает, что любит меня только потому, что потерял. Для художника потеря — это нечто более важное, чем любовь.

Я решительно качаю головой.

— Это неправда. Папа любил тебя. Я помню это.

— Неужели? — спрашивает она, наклоняясь и делая еще один глоток шампанского. — Что ты помнишь? Подумай хорошенько, Каша. Ты помнишь, как твой отец сидел за ужином, который я приготовила? Нет. Он был занят новым проектом или новым произведением в подвале. Ты помнишь, как он держал меня за руку или целовал на ночь? Нет. Потому что я ложилась спать одна каждую ночь, и те единичные разы, когда он прикасался ко мне… это была скорее рефлекторная реакция, чем порыв нежности. Ты помнишь, как он целовал меня? Когда-нибудь? Потому что я помню, как пыталась внести нотку романтики в отношения, а он всегда говорил мне, что у него есть новый проект или работа, которой он занят. Именно наш брак убивал меня.

Я мысленно возвращаюсь в прошлое, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, чтобы опровергнуть то, что она говорит, но боль пронзает мою грудь, когда все мои воспоминания, кажется, подтверждают ее слова. Но это не может быть правдой. Папа развалился на части, когда потерял ее. Только любовь может сотворить такое с человеком.

— И ты говоришь это только сейчас, а не тогда? Почему? — защищаясь, спрашиваю я.

— Тогда не сказала ни слова, потому что ты любила своего отца. Ты была ребенком. Детским умом легко манипулировать, и, несмотря на то, что ты думаешь обо мне, никогда не хотела бы настраивать тебя против твоего отца. Он не виноват, что я была нечестна. Я это знаю. Это было мое решение — каким бы неправильным оно ни было. Но теперь люблю Хита, а он всегда любил меня.

Я откидываюсь на спинку сиденья, мое сердце болит еще сильнее, чем несколько секунд назад.

— И ты позволяешь мне ненавидеть тебя, — шепчу я.

— В некотором смысле, я чувствовала, что заслужила это, — говорит она с болью в голосе, а затем откашливается. — У меня всегда было много амбиций, но никаких талантов. Твоему отцу же отсыпали все таланты в мире, но у него не было никаких амбиций. Я пыталась привлечь к его работе внимание, которого он заслуживал, а он похлопывал меня по руке, отпуская, говоря, что просто наслаждается своей работой и не хочет больше, чем уже имеет. Больше, чем у нас было. Я чувствовала, что, если бы он добился бы чего-то, ему не было бы так больно выбирать свою работу вместо меня. Думала, что это будет больше похоже на то, что он решил дать своей семье лучшее из лучшего, вместо того, чтобы эгоистично прятаться, чтобы следовать своим взглядам по иной причине. Поэтому я настаивала на большем. А он говорил со мной свысока. Как ты знаешь, я не из тех, с кем можно говорить свысока.

Нет. Определенно нет. И я помню все эти похлопывания по руке. Я никогда о них не думала. Мне казалось, что она была жадной и мелочной, а папа просто был верен себе.

Думаю, у каждой истории есть две стороны.

И это отстой. Это отстой.

— Хит слышит меня. На самом деле слышит меня. Он спорит со мной, когда не согласен. Но он проявляет уважение, споря, а не просто отвергает мое мнение. Любит меня и ценит мое мнение. На самом деле, мое мнение значит для него больше, чем мнение кого-либо еще. Никогда еще он не говорил со мной свысока. И много раз он предпринимал что-то в предложенном мной направлении, потому что ценит то, что я говорю, и слушает меня с неподдельным интересом. Это все, чего я хотела от твоего отца. Я разлюбила его после бесчисленного числа дней поглаживаний по моей руке.

Моника выругалась. А еще она только что сбросила на меня бомбу.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спрашиваю я, когда она допивает свой бокал.

— Потому что я устала быть злодейкой. Уважаю твоего отца за его преданность тебе и твоей руке. — Она делает глубокий вдох. — Я… я была разбита, когда с тобой произошел несчастный случай… Понятия не имела, что делать с… Я просто не знала, что делать. Но он это сделал. Впервые у него появилась причина стать изобретателем. Горжусь им за это. Но я устала от того, что он играет роль жертвы, когда мы оба были неправы. И думаю, тебе пора узнать правду. Ты уже достаточно взрослая.

— Есть причина, — говорю я, глядя на нее. — Причина есть всегда.

Она продолжает смотреть на меня.

— Роман Хант — хороший человек. Он много работает. Не думаю, что он будет похож на твоего отца, но к нему предъявляют высокие требования.

— Значит, ты пытаешься развести меня с Романом?

— Он не может переехать. Если бы он это сделал, то, в конце концов, возненавидел бы тебя.

— Мы едва знаем друг друга, и, конечно, не говорим о переезде.

— Ты занимаешься дизайном украшений, — продолжает она. Она заправляет волосы за ухо, а я делаю глубокий вдох. — Как я раньше не заметила? Очень красивые украшения, — продолжает она, указывая на дешевые серьги, которые Моника обычно не носила. — Но это можно делать откуда угодно.

— Но, папа… — слова застревают у меня в горле, глаза сужаются. — Поэтому ты мне это говоришь. Ты хочешь, чтобы я чувствовала, что это нормально оставить папу одного, потому что он никогда тебя не любил?

— Я хочу, чтобы ты знала: твой отец выживет, и, если ты его бросишь, это не будет концом света. Хочу, чтобы ты знала, что твой отец склонен забывать, что иногда и у других людей тоже есть потребности. Он позволит тебе остаться там, потому что не заметит, что ты хочешь быть где-то еще, пока ты не скажешь ему. Он действительно ничего не замечает, Каша.

Закатив глаза, я выхватываю бутылку шампанского и делаю большой глоток.

— Не могу поверить, что ты рассказала мне все это, чтобы убедить меня уехать за сотни миль, чтобы быть с парнем, которого я только что встретила.

— Он заставляет тебя улыбаться, и он уже влюбился, — тихо говорит она. — Он видит тебя. Большинство людей не видят, какой ты удивительный человек. Но не Роман. Он действительно видит тебя, и я не хочу, чтобы ты что-то упустила, потому что беспокоишься о взрослом мужике, который, кстати, вполне способен позаботиться о себе сам.

Он даже не помнит, что нужно поесть. Неужели она действительно забыла?

Я не указываю на это. Вместо этого пью шампанское, делая вид, что ничего не изменилось. Даже говорить о переезде смешно. Я едва знаю Романа. Конечно, это была потрясающая неделя, но… да. Сумасшедшая.

— Когда ты начала носить шестой размер? — интересуется она как-то не в тему.

— Несколько лет назад, — отвечаю я, стараясь не рассмеяться нелепой перемене в разговоре.

— Я могла бы поклясться, что ты все еще носишь четверку.

Я даже не знаю, что делать с такими странностями, но теперь я начинаю задаваться вопросом, является ли случайность наследственной чертой.

— Мне будет интересно знать, почему ты носишь футболку с ламой? — спрашивает она, на что я фыркаю.

Думаю, Андерсон не говорил ей. Опять же, рассказывать своей мачехе, что вас отшлепала госпожа и почти трахнула фаллоимитатором, скорее всего, малоприятная тема для совместного времяпровождения.

— Скорее всего, нет.

Мы сидим в тишине еще несколько минут, когда вдруг кто-то проходит мимо нас, как будто он торопится или что-то потерял.

— Роман! — зовет Моника, и он останавливается, поворачивается и смотрит на нас, насмешливо выгибая бровь, пока не замечает меня, и его взгляд смягчается.

— Извини, — говорит он, прочищая горло и проводя рукой по волосам. — Лидия сказала, что вы ушли этим путем, и я… забеспокоился, что что-то не так. Не хотел вам мешать.

— Хороший парень, — говорит мама, ухмыляясь мне. — Действительно хороший молодой человек.

— Ты заказал пиццу? — спрашиваю я, не обращая внимания на свою назойливую мать, которая на самом деле чувствует себя сейчас матерью больше, чем когда-либо прежде.

— Ага. Она будет здесь через несколько минут, но тебе не нужно спешить. Как я уже сказал, просто волновался. Я действительно не хотел…

— Все в порядке, — перебивает мама. — Мы просто болтали о жизни и любви. Мы закончили.

Я искоса взглянула на нее и увидела, что она счастливо улыбается. Самая странная ночь в моей жизни — и это говорит о многом.

Роман берет меня за руку, когда я спускаюсь, и смотрит на мою футболку перед тем, как рассмеяться, качая головой.

— Андерсон убьет тебя.

— Значит, я не хочу знать? — задумчиво произносит мама у меня за спиной.

— Определенно нет, — говорит Роман, все еще посмеиваясь, когда я улыбаюсь.

— По-моему, это эпично. Яма!

Он сгибается пополам, и я слышу, как мама тоскливо вздыхает. Я поднимаю глаза, когда Хит подходит к нам и смотрит на нас с любопытством. Я не дала ему шанса. Никогда не была груба с ним, просто безразлична. Когда он по-настоящему любил мою мать, а она любила его.

Жаль только, что она не удосужилась сказать мне об этом раньше. Может быть… я не знаю. Я чувствую, что жизнь как-то обманула всех нас прямо сейчас.

Пальцы Романа переплетаются с моими — нет, не с пальцами Джилл. Он избегает Джилл. Я не знаю, почему он так недоверчив, когда дело касается ее. В конце концов, она спасла мой рот от незаслуженной травмы.

Он оттаскивает меня, и я оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть, как Хит наклоняется и целует мою маму, как будто его не было слишком долго и ничего не может с собой поделать. Мое сердце немного оттаивает, и я задаюсь вопросом, в чем еще я была слепа, чтобы разглядеть это раньше.

— Ты в порядке? — спрашивает Роман, когда я оборачиваюсь.

Наклоняюсь к нему, и он целует меня в макушку. Я определенно не хочу его бросать, но у отношений на расстоянии есть срок годности. Независимо от того, чему научилась, мне придется быть королевой свалки, пока у папы не будет кого-то, на кого он сможет положиться. Он… Я люблю его. Он любит меня. Ему нужно, чтобы я была рядом.

— Тебе когда-нибудь выносили мозг?

— Да, — говорит он, ухмыляясь. — Тот день, когда ты ввалилась ко мне в комнату в одном полотенце и заговорила о вихрях, был просто умопомрачительным.

— Я имею в виду, тебе когда-нибудь выдергивали ковер из-под ног, потому что все, что ты знал до этого, было полным дерьмом и только половиной истории?

Он медленно кивает.

— Ага.

— Хочешь узнать еще что-то сногсшибательное? — спрашиваю я, решив перевести разговор на более легкую тему.

Я ни за что не расскажу ему все это дерьмо, которое только что на меня свалилось. И я не говорю ему, что моя мать в значительной степени предложила мне оставить все, что я знала до этого, чтобы дать нашим отношениям шанс на продолжение.

— Конечно. Что?

— Мое имя в словаре городского сленга определяется как «минет».

Он спотыкается, ругается и чуть не падает, когда отпускает мою руку, а я радостно подпрыгиваю, хихикая, когда он догоняет меня.

— Ты все выдумываешь.

— Проверь. Я покажу тебе почему, позже, если тебе интересно.

На этот раз он падает.

* * *

— Я нахожу удивительным, что в твоей жизни не было ни одного неловкого момента. И нахожу это совершенно невозможным, — говорю я Роману с набитым пиццей ртом. Да, я сейчас просто красавица в своей футболке с ламой, уплетающая пиццу.

— А я нахожу удивительным, что ты выпила так много, — говорит он мне, ухмыляясь, когда берет еще один кусок.

Прочистив горло, я решаю задать трудный вопрос.

— Как у тебя обстоят дела с рабочим расписанием?

Я стараюсь говорить небрежно, но мы оба знаем, почему я спрашиваю.

— Лихорадочно. Забитое. С высокими требованиями. Очень…

— Ты занятой парень. Поняла.

Он опускает глаза, а я решаю пойти другим путем.

— Ты любишь свою работу, не так ли?

Улыбка появляется на его губах, когда он снова поднимает взгляд.

— Большую часть времени. Мне нравится, когда мне бросают вызов, а в маркетинге ты всегда должен быть начеку.

Он любит свою работу и постоянно занят. Слишком занят, чтобы проехать сотни миль, чтобы увидеть девушку, с которой он дурачился на свадьбе. Слишком занят, чтобы увидеть девушку, если она проехала сотни миль, чтобы увидеть его.

Я вдруг чувствую себя глупо, пытаясь притвориться, что есть что-то. Он ни разу не упомянул о том, что будет завтра. Правда? Нет. Ни малейшего намека на желание увидеть меня снова.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он, убирая мои волосы за ухо и изучая мои глаза.

— Думаю, нам надо было взять побольше пепперони, — говорю я, заставляя себя улыбнуться.

— Врушка.

— Я думаю, что верблюжья лапка возвращается в моду, и не уверена, что чувствую насчет этого, — говорю я с серьезным лицом.

Он выглядит таким растерянным. Я хорошо умею менять тему разговора.

— На что похож твой дом? — спрашиваю я, пробуя воду.

Он всегда мог бы сказать, что я увижу это своими глазами, если он захочет увидеть меня снова.

— Ничего особенного, правда. И это квартира, а не дом. Я живу в городе, чтобы быть ближе к работе. Моя сестра обставила ее для меня.

Он пожимает плечами, как будто это ничего не значит, а я улыбаюсь, как будто я не опустошена. Никакого приглашения. Никаких упоминаний о будущем.

— А как же твои друзья? Много их у тебя?

«Да, и я не могу дождаться, когда ты встретишься с ними», — было бы отличным ответом для него.

— Не очень много вне работы. А как насчет тебя?

Отлично. Он думает, что это случайный разговор, а не разговор для закидывания удочки.

— Лидия и Хенли как раз мои подружки, — напряженно говорю я, натягивая куртку, которую принесла из своей комнаты. — Нужно обязательно идти к костру.

Он хватает ликер, а я с тоской вздыхаю. По крайней мере, это так. Мне нужно много спиртного.

Ведь пытаюсь превратить интрижку в отношения. В моей голове было что-то похожее на прошедшее завтра. Я боролась с тем, что делала всю неделю, только чтобы узнать, что это пустая трата времени. И даже не могу злиться на него, потому что кто бы стал ожидать другого? Я бы даже сказала, какой здравомыслящий, рациональный человек подумал бы иначе.

— Ты точно в порядке? — спрашивает Роман, переплетая свои пальцы с моими.

— Просто идеально, — говорю я ему, выбрасывая все мысли из головы.

Не буду дуться и хандрить. Не испорчу этот последний день, будучи сумасшедшей девушкой, которая хочет большего. Я буду наслаждаться каждой секундой.

Потом буду есть мороженое, смотреть дурацкие любовные фильмы и жаловаться Хенли и Лидии на то, как глупо я себя вела.

А потом попрошу свою семью никогда больше не упоминать о Романе Ханте, пока буду обдумывать тот факт, что моя мать-монстр может вовсе и не была монстром. Сегодня я впервые увидела ее человеком.

И она разбила мое чертово сердце.

— Ты кажешься немного отстраненной. Я сказал что-то не то? — спрашивает Роман с искренней озабоченностью, и это действительно отстойно. Именно эта забота и милота напоминает мне, почему я борюсь с этой нашей интрижкой.

— Нет. Я очень переживаю из-за этой повальной моды на верблюжьи лапки, — говорю я ему, когда мы спускаемся по лестнице.

Он начинает говорить, когда мы проходим мимо бального зала, но его слова прерываются, поскольку Лысый все еще кричит на Мисс Красотку, и теперь он называет ее соски потрескавшимися и искривленными.

— Пойдем, пока она не засветила сосками, — смеясь, говорю я Роману.

Но он не смеется. Он все еще изучает меня. Мне не нравится чувствовать себя такой уязвимой, поэтому я игнорирую его взгляд, улыбаюсь и целенаправленно иду к костру.

Отныне он не должен знать, что что-то не так. Завтра я поцелую его на прощание и скажу, что это было весело. А потом уйду.

— Почему ты так себя ведешь? — спрашивает Роман, когда я смотрю на свою роборуку.

— Сука, — бормочу я Джилл, когда она опускает средний палец. — Очевидно, папе снова придется ее подремонтировать. — Моя улыбка становится шире, и я поднимаю голову. — Пошли. Время Ямы.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Хенли

Свадьба состоится через несколько часов, и мы с Лидией и Кашей пользуемся возможностью в последний раз прогуляться по пляжу. У всех нас настроение не из лучших. Я знаю, что Каша ненавидит мысль о расставании с Романом так же сильно, как я боюсь оставить Дэвиса за бортом своей жизни… снова. Лидия, кажется, в лучшем расположении духа, чем любой из нас, хотя именно ей стоило бы хандрить сегодня. Ведь ее бывший женится.

Мы выходим из особняка через служебный вход, чтобы не столкнуться с матерью Каши, которая наверняка найдет для нас какую-нибудь работу. Она подпрыгивает, как резвый младенец, стараясь сделать все, чтобы свадьба прошла без сучка и задоринки.

Снаружи кто-то возится с огромной палаткой для приема гостей, но мое внимание привлекает белый ящик, стоящий сразу за домиком у бассейна.

— Что это за звук? — спрашивает Лидия, когда мы подходим.

— Кто-то воркует, — отвечает Каша, закатывая глаза. — Это голуби. Они собираются выпустить их после церемонии, чтобы тем самым подчеркнуть их любофф.

Мы не планировали ничего, что могло бы помешать свадьбе. Это слишком жестоко, да и какой в этом смысл? Лидия, кажется, уже работает над своими проблемами и двигается дальше, а нам с Кашей действительно было наплевать, что делают Андерсон с Джейн. Во всяком случае, они созданы друг для друга. Лучше двум ужасным людям оказаться вместе, чем одному из них разрушить жизнь одного порядочного человека.

Но злостный план, зреющий в моей голове, не проигнорировать, хотя он и помешает проведению церемонии.

— Помогите мне поднять его, — требовательно говорю я, поднимая ящик за один край.

— Что? Зачем? — интересуется Лидия, глядя на меня так, словно я на волосок от того, чтобы скатиться в пропасть.

— Чтобы перетащить их на пляж и поменять голубей на чаек, — улыбка расползается по лицу Каши. — Люди будут бросать рис, когда жених и невеста покинут бальный зал. Сегодня утром я помогала маме завязывать маленькие пакетики с рисом.

— Точно, вы когда-нибудь видели, что происходит, когда чайки рыщут в поисках еды? Они атакуют толпу.

— Я в деле, — щебечет Каша.

— Разве от риса птиц не разорвет? — беспокоится Лидия.

— Нет, это миф, — усмехаюсь я, когда Каша помогает мне поднять ящик. Он удивительно легкий. — Поторопись, пока нас никто не увидел.

— А как ты собираешься ловить чаек? — хихикает Лидия, когда мы спускаемся на пляж, неся ящик.

— Очень просто, их привлекает еда. — Мы останавливаемся у переполненного мусорного бака, на котором лежат два пакета старого попкорна.

— Фу! Хенли! Не могу поверить, что ты копаешься в мусоре.

— Я не копалась в нем. Он лежал сверху! Каша, выпусти голубей.

Каша отступает, качая головой.

— Ни за что. На меня уже нападали утки. Птицы — это зло.

— Отлично, нервная Нелли, — смеюсь я, открывая крышку. Белыми крыльями голуби бьют по воздуху, когда понимают, что ничто больше не ограничивает их свободу. — Несмотря на страх, — Каша пригнулась и закрыла голову руками, — они не обращают на нас никакого внимания, вместо этого предпочитая взмывать в небо.

— Это было мило, — замечает Лидия.

Я переворачиваю ящик на бок и хватаю попкорн, направляясь к стае чаек.

— Только не это!

Все, что требуется — это горсть попкорна, подброшенного в воздух, и я привлекаю их внимание. Они набрасываются на него, словно изголодавшиеся, а я быстро прокладываю путь к открытому ящику. Каша отступает, недоверчиво глядя на птиц, а я бросаю в ящик попкорн. Это сработает лучше, потому что у меня нет желания ловить птиц руками.

Чайки, словно натренированные, идут по следу прямиком в ящик. Когда у нас достаточное количество птиц, Лидия опускает крышку и запирает ее. Вуаля! Голуби превратились в чаек. Те, кто не поддался на уловку, бродят у наших ног, поедая просыпанный попкорн.

— Видишь, они не так уж плохи, — поддразниваю я Кашу. Я просто хочу сказать для протокола, что если бы я знала, что произойдет, то никогда не бросила бы ей попкорн. Особенно я не стала бы швырять его ей в голову, где она запуталась бы в волосах и заставила бы не одну, а двух чаек рыться в прядях, пока Каша кричит и отбивается от них.

— Прости меня! — кричу я, отгоняя птиц, которые ныряют и клюют Кашу в голову.

Я слышу за спиной улюлюканье и смех Лидии, когда Каша бежит по пляжу, все еще хлопая себя по голове. Бегу за ней и, наконец, отвлекаю пернатых демонов, бросая попкорн на землю.

К сожалению, это привлекает большую часть их дружков. Каша находится на грани полного безумия, когда они погружаются и ныряют вокруг нас. Я указываю ей на Лидию, которая сидит на земле, держась за живот, и смеется над нами.

— Беги!

Мне не нужно повторять дважды. Когда мы подходим к Лидии, слезы текут по ее лицу, когда она пытается говорить сквозь смех.

— Т-ты ударила птицу! И они орут! Они выглядели так, будто смеялись над тобой! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Кашу нисколько не забавляет впечатление Лидии от криков чайки. Она щелкает ее, прежде чем повернуться ко мне.

— Прости меня! Я не хотела, чтобы они преследовали тебя! — Трудно удержаться от смеха, но мне удается сдержаться.

— А что, по-твоему, должно было случиться? — говорит она, вскидывая руки.

— Думала, как только попкорн упадет вокруг тебя, они будут ходить вокруг и клевать землю. Клянусь, я и подумать не могла, что это превратится в фильм Хичкока.

— Это месть за то, что я опустила окно твоей тачки, когда мы были на мойке, не так ли?

— Нет, — ору я, давая волю смеху. — Но теперь мы можем считать, что квиты.

— Э-э, я в этом не уверена, — говорит Лидия, указывая на спину Каши.

— Что? Что там? — Каша оборачивается, пытаясь увидеть свою спину, подобно собаке, гоняющейся за своим хвостом. Она, наконец, бросает взгляд на пятно птичьего дерьма, размазанное по спине ее футболки.

Наш смех эхом разносится по пляжу, когда Каша с отвращением вскрикивает и бросается к особняку.

— Мы могли бы дать ей немного времени, прежде чем вернемся, — говорит Лидия, и мы садимся на пляже.

— Как дела, Лидия? Еще не поздно пропустить церемонию. Мы можем найти, чем заняться, пока все не закончится, — предлагаю я. Чувствую себя немного виноватой за то, что не проводила с ней больше времени на этой неделе, так как именно из-за нее я приехала.

— Я в порядке. — Она смотрит на волны. — Знаешь, я никогда по-настоящему не верила в карму, но иногда все происходит так, как должно. Андерсон мне не подходил, и хотя я ненавижу то, как все закончилось, рада, что так вышло. Сначала я расстраивалась, потому что чувствовала, что Джейн получает все, что должно было быть моим. Если бы я вышла за него замуж, то сейчас была бы наверху, в этом особняке, в платье, которое стоит больше, чем зарабатываю за пять лет.

— Но ты также вышла бы замуж за мошенника, — замечаю я.

Улыбаясь, она поворачивается ко мне.

— Вот именно! Это был мой шанс на счастье после траура, а не потеря Андерсона. Я была очарована самой идеей быть с кем-то навсегда, иметь кого-то, на кого могла бы положиться, и это не он. Я бы предпочла найти человека, которому смогу доверять, того, кто будет относиться ко мне так же хорошо, как я к нему.

Я обнимаю ее.

— Ты найдешь такого человека, детка.

— Я бы ни за что на свете не пропустила эту неделю, — смеется она. — Утки-убийцы, стриптизерши-доминантки, шампанское с экстази, ты трясешь перед людьми своим дилдо, Каша демонстрируют всем и вся каждую имеющуюся в ее коллекции трусиков, Андерсон и Джейн, покрытые тухлыми яйцами.

— Не забудь про укус медузы в задницу, — сухо добавляю я, и она хихикает.

— Видишь? Потрясающая неделя. Я собираюсь пойти на свадьбу и увидеть все воочию, напиться на приеме, а потом вернуться домой к своей прежней жизни.

— Похоже на план. — Было бы лучше, если бы Дэвис не жил так далеко от меня. — Нам лучше вернуться и переодеться.

* * *

— Так ты сегодня надела нормальные трусики, на всякий случай? — поддразниваю я Кашу, когда мы направляемся в бальный зал.

— На этот раз мое платье останется на месте, — ругается она, посылая меня.

— Дэвис с тобой встречается? — спрашивает Лидия.

Каша приподнимает бровь, когда я пожимаю плечами.

— Я не интересовалась.

— Хочешь сказать, что избегала его, как чумного. Ты пряталась от него весь день.

— Мы уезжаем сегодня вечером. Нет причин затягивать. Это был недельный роман, и все кончено. — Я стараюсь не обращать внимания на боль, пронзающую мою грудь от этих слов. — А как же Роман? Ты собираешься увидеться с ним снова?

Каша хмурится.

— Сомневаюсь. Он живет на другом конце страны. — Она останавливается в дверном проеме, окидывая взглядом огромное количество белого.

Изобилие белого: прозрачная белая ткань покрывает стены, дорожка из белых лепестков роз ведет к арке, утопающей во множестве белых цветов. Белые стулья стоят рядами, огороженными мягким кремовым театральным канатом, привязанным к белым каменным стойкам.

— Белое подвенечное платье было достаточно скверной идеей. Она действительно хочет, чтобы люди думали, что она девственница, — фыркает Лидия.

— Черт побери, он белее, чем съезд партии республиканцев. — Позади меня раздается голос Дэвиса. — Его руки падают мне на плечи, и я слышу его теплое дыхание. — Ты прекрасно выглядишь.

Его губы прижимаются к моим, когда я оглядываюсь на него, застигая меня врасплох. Его рука обнимает меня за талию, и он ведет меня внутрь, догоняя Кашу и Лидию, которые ушли, как только он приблизился и поцеловал меня.

— По крайней мере, они ни со стороны жениха, ни со стороны невесты, — отмечает Дэвис, когда мы сидим рядом с Кашей и Лидией.

— Удивительно, что здесь нет свободных мест, — говорит Каша, махнув Роману, когда тот входит.

Крик из коридора привлекает всеобщее внимание.

— Ты никогда не хотела меня трахать!

— Может быть, если бы ты задумывался о прелюдии, вместо того, чтобы просто попытаться по-быстрому засунуть свой вялый член в меня, тогда я могла бы получить оргазм!

Мы с Кашей смотрим друг на друга и смеемся.

— Это та парочка, которая ссорилась на репетиции ужина? — спрашиваю я.

— Да, это они. По-видимому, у него маленький член, но не говорите об этом вслух, или он выставит его напоказ.

— Он маленький? — хихикает Лидия.

— М-м, — отвечает Каша, проводя рукой взад-вперед. — Он был необрезанным и тонким. Похож на лысого анорексика в водолазке.

Моника вбегает, заламывая руки, а Каша останавливает ее.

— Мама! Что происходит?

— Они все испортят! Он тот, который должен провести церемонию, а я даже не могу доверять ему, надеясь, что он сможет держать свой член в штанах.

Я подношу руку ко рту, чтобы скрыть смешок. Член.

— Разве ты не можешь просто избавиться от этой женщины? — спрашиваю я, откашливаясь, чтобы скрыть смех.

— Она должна была играть на фортепиано, пока Джейн шла бы к алтарю.

Лидия поднимается на ноги.

— Саймон ответственен за музыку, верно?

Классическая музыка играет из, казалось бы, невидимых встроенных динамиков.

— Да, но…

— Я уверена, что он найдет трек для свадебного марша. Я позабочусь об этом.

Моника недоверчиво смотрит на Лидию. Она должна, так как она грубо говорила с ней, и теперь Лидия — та, кто спасет важный день. Или, по крайней мере, песню.

— Я… да, это сработает. Спасибо, дорогая.

— Не проблема. — Лидия убегает, а Моника спешит прекратить спор в коридоре.

— Ты видел, как ей не терпелось добраться до Саймона? Она с ним трахается, — ухмыляется Каша.

— Как будто ты не бежишь ко мне, когда у тебя появляется шанс, — Роман насмехается над ней, прежде чем повернуться ко мне. — Держу пари, она все время говорит обо мне. Верно, Хенли?

— Не думаю, что она упоминала о тебе. Напомни, как тебя зовут?

— Она называет меня «Боже милостивый», но ты можешь звать меня Романом.

— Что смешного? — Каша дерзко спрашивает Дэвиса. — Мы все видели твоего маленького красного дружка.

— Я не заднеприводный, если что! — восклицает Дэвис, повышая голос. Две женщины средних лет, одетые так, будто они собираются встретиться с королевской семьей, быстро убегают, чтобы найти разные места. Нам повезет, если с такой скоростью мы не окажемся в центре круга.

Наше внимание привлекает освещенная стена за аркой, на которой изображены Андерсон и Джейн, обнимающие друг друга. Всеобщий возглас «о-о-о» гостей заполняет комнату. Большинство мест уже заняты, так что долго ждать не придется. Просто хочу, чтобы этот день закончился, чтобы я могла хотя бы начать пытаться оставить эту неделю с Дэвисом позади.

На снимке Андерсон в младенческом возрасте, одетый в крошечный костюм, затем идет снимок Джейн примерно в том же возрасте. На ней Пасхальное платьице.

— Тьфу, думаю, меня сейчас стошнит, — ворчит Каша.

Лидия возвращается и садится между мной и Кашей.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, а она улыбается мне.

— У меня все в порядке. Они готовятся начать.

— Пожалуй, я пойду, — говорит Роман, наклоняясь, чтобы поцеловать Кашу. Выражение ее лица, когда она смотрит, как его облаченная в костюм задница уходит, кажется знакомым. Такое же выражение я видела сегодня утром в зеркале. Она не хочет оставлять его.

Лысый мужик, который в коридоре орал про эпичный трах, входит и занимает свое место за аркой. Не могу поверить, что мужчина, кричащий о растянутых вагинах и потрескавшихся сосках, руководит свадьбой. Просто прекрасно. Его пассии нигде нет, так что сомневаюсь, что он пустится в подобные речевые хитросплетения посреди церемонии.

Подружки невесты и дружки жениха, включая Романа, входят и идут по проходу парами, занимая свое место у алтаря, сопровождаемые подружкой невесты и шафером, а также очаровательной девушкой, несущей кольцо и цветы. Андерсон идет по проходу и ждет свою невесту. Наконец начинает играть свадебный марш Вагнера, и Джейн медленно шествует по проходу. Эта сучка выглядит просто великолепно, надо отдать ей должное.

Я смотрю на Лидию, чтобы увидеть, как она справляется с ситуацией, но она не кажется мне расстроенной. Откинувшись на спинку сиденья с легкой улыбкой на лице, она, похоже, чего-то ждет.

Фотографии Джейн и Андерсона продолжают проецироваться над их головами, когда жених и невеста смотрят друг на друга, а священник начинает произносить речь. Изо всех сил стараюсь не представлять пенис, описанный мне Кашей, пока он говорит.

Не слышу их, мои мысли то и дело возвращаются к Дэвису, который сжимает мою руку и улыбается мне. У меня на языке вертится вопрос о том, чтобы снова сойтись. Я знаю, что этого не может быть, мы едва знаем друг друга и живем слишком далеко, чтобы наладить настоящие отношения. Я не знаю, чего хочу. Просто мысль о том, что не увижу его снова, разрывает меня.

Всеобщий удивленный возглас гостей вырывает меня из моих раздумий, а Каша тычет в меня локтем, указывая на изображение, проецируемое над женихом и невестой. Я моргаю и снова смотрю, чтобы осознать то, что вижу. Голая задница Андерсона светит на камеру, пока две голые ноги обхватывают его бедра. Голова женщины запрокинута назад, когда он трахает ее у стены.

Волосы выдают ее еще до того, как на стене всплывает следующая фотография, на которой видно лицо Гретхен с открытым в экстазе ртом. Андерсон нависает над ней, его грудь блестит от пота.

Раздается крик, две женщины бегут, чтобы закрыть глаза цветочнице и носительнице кольца, прежде чем вывести их.

— Это лучшая свадьба, на которой я когда-либо была! — радостно констатирует Каша.

— Ах ты, сука! — Джейн кричит на Гретхен, толкая ее. Примерно в это же время трек меняется на «It Wasn't Me» в исполнении Шэгги.

Я встречаюсь взглядом с Кашей, и мы взрываемся смехом. И мы не единственные. Вся аудитория взрывается смехом вперемешку с гневными криками. Фотографии Андерсона и Гретхен продолжают мелькать на стене. Они целуются, он сосет ее сиськи, а на одной все могут увидеть, как она улыбается ему с его же членом у себя во рту.

— Слезь с меня, сука! — Гретхен визжит, цепляясь за Джейн.

— Ты трахаешься с одним из садовников с тех пор, как мы сюда приехали! — произносит Андерсон со скоростью мили в минуту, и как бы мне хотелось услышать его объяснение, но все, что я могу разобрать, это. — Мне жаль.

Моника со вздохом садится позади Каши.

— Ладно, ты права. Он засранец. — Она оглядывается на творящийся вокруг хаос. — Все это зря.

Гретхен, должно быть, обиделась на объяснение, которое Андерсон пытается использовать, чтобы спасти свою задницу, потому что она кричит:

— Это ты ко мне пришел! — Она толкает его, и он врезается в священника. Это как смотреть на домино, когда все спотыкаются и пытаются удержать равновесие.

На секунду мне кажется, что они угомонились, но Джейн хватает Гретхен за волосы.

— Может, если бы ты время от времени сосала его член, ему не пришлось бы приходить ко мне! — Это самая девчачья, самая чопорная драка в истории, но им удается сбросить священника с алтаря в арку. Арка покачивается, замирает, словно в ожидании чего-то, затем падает на землю, осыпая ошеломленных гостей брызгами белых лепестков роз.

Лидия достает что-то из сумочки… Это что розовый микрофон? Так и есть! Это детский микрофон, и она постукивает по нему, прежде чем поднести к губам.

— Именно поэтому, леди и джентльмены, — говорит она с озорной улыбкой, — я, черт возьми, здесь.

Будь я проклята.

Она протягивает руку и театрально роняет микрофон. Картинное падение микрофона.

За всем этим хаосом, большинство людей даже не замечают этого.

Моника встает на стул и кричит:

— Не могли бы вы все переместиться в сад, где для вас сервирован шведский стол. Она указывает на дверь, ведущую в сад.

— Ты серьезно пытаешься спасти эту катастрофу? — спрашивает Каша, а Моника качает головой.

— Нам пора, — бормочет Дэвис, и мы извиняемся. Лидия провожает нас до двери, и мы направляемся к палатке, уже заполненной людьми. Благодарные за возможность сбежать, они выстраиваются в очередь, наполняют тарелки и садятся за столы, разбросанные по лужайке.

— О черт! — Лидия хватает меня за руку и указывает на большой белый ящик рядом с палаткой. — Дети Малдеров.

Прежде чем мы успеваем сделать еще один шаг, сынишка Малдеров открывает ящик, выпуская стаю голодных чаек. Все должно было быть не так.

Птицы сходят с ума, пикируют и приземляются на столы, крадут еду с тарелок, а гости кричат и бьют их. Нам удалось поймать только семь или восемь птиц, но, по-видимому, у них есть способ позвать своих друзей присоединиться к вечеринке, потому что через несколько секунд десятки птиц спускаются на столы.

Повсюду еда, смешанная с птичьим пометом, скатерти и тарелки разбросаны по траве. Крики чаек соперничают с криками, все еще доносящимися из бального зала, а официанты тщетно пытаются прогнать их. Но они не сравнятся с чайками, и все толпятся в палатке, наблюдая, как они разрывают столовую.

Дэвис фыркает и прикрывает рот ладонью, когда одна из чаек садится на голову пожилого мужчины и начинает срывать с него парик. Мужчина хватается за него, но делает это слишком поздно.

— Из него должно получиться адское гнездо.

— Думаю, что пора паковать вещи, — говорит Лидия с улыбкой на лице.

— Я догоню тебя. — Быстрый побег стал бы неплохой идеей. Когда я смотрю на ее удаляющуюся фигуру, не могу не задаться вопросом, стоит ли она за всем этим. Все это время, проведенное с Саймоном. Это она все подстроила? Саймон был ответственен за проектор, так что это он должен был разместить все эти фотографии. Если да, то как ей удалось сфотографировать Андерсона и Гретхен вместе? Откуда она вообще о них знает?

Нет, слишком много всего произошло, а Лидия слишком добросердечна, чтобы разрушить чью-то свадьбу, что бы они с ней ни сделали. К тому же, было испорченное свадебное платье и экстази в шампанском. Она бы никогда никого не накачала наркотиками, не говоря уже о том, чтобы позволить своим лучшим друзьям употреблять их со спиртным. Очевидно, не только у нас были счеты с участниками этой свадьбы.

— Пошли, — настаивает Дэвис, кладя руку мне на поясницу.

— Куда мы направляемся?

— Подальше отсюда. Хочу побыть с тобой наедине. Я пытался найти тебя весь день.

В конце концов мы сидим в беседке, подальше от места нападения птиц, но достаточно близко, чтобы слышать все еще бушующий хаос. Я сажусь, а он приземляется рядом.

— Почему ты избегала меня сегодня?

Пожав плечами, я пытаюсь найти место, куда бы направить взгляд.

— Я не умею прощаться.

Он обнимает меня за талию, притягивает к себе, а я кладу голову ему на плечо.

— Я тоже, особенно когда не хочу прощаться.

— С этим ничего не поделаешь. Мы живем в разных штатах, а я не планирую переезжать.

— А если и так?

Его вопрос застает меня врасплох, и я смеюсь.

— Ты просто собираешься порвать со своей жизнью и переехать к женщине, с которой встречаешься всего неделю? Ты даже толком меня не знаешь.

Его большая ладонь обхватывает мою щеку, а губы впиваются в мои в долгом, опустошающе-нежном поцелуе.

— Я знаю тебя с начальной школы, Цыпленок. Ты не изменилась.

Он ошибается. Я не так легко иду на риск, как раньше. После того, как он вырвал мое сердце, научилась не подходить слишком близко, и, как правило, встречаюсь с парнями, которые, как я точно знаю, неправильны для меня, чтобы соблюдать эту жизненно важную дистанцию. У них никогда не будет шанса бросить меня, потому что это я их бросаю.

— Вообще-то, изменилась. Я не вкладываю всю свою надежду в глупые мечты, как было в подростковом возрасте. Счастливое будущее прописано только в сказках. Все намного проще, когда я смотрю в лицо реальности. Когда-то я любила тебя, но теперь все кончено. Прощаю тебя за то, что ты бросил меня, но даже если бы расстояние не было проблемой, мы не могли бы быть вместе. Я бы просто ждала того дня, когда проснусь и обнаружу, что тебя снова нет рядом.

Его грудь поднимается и опускается с глубоким вздохом.

— Прости, Хен. Я не хотел тебя так обидеть. Как бы мне не была ненавистна эта мысль, ты была такой умной и красивой, что я предположил, что ты заменила меня, и сожгла мосты.

Как он мог так подумать? Я сглатываю комок в горле.

— У меня нет ни одного хорошего воспоминания о детстве без тебя. Я не просто потеряла того, кого любила, потеряла самого близкого друга. — Посмотрев на него, я спрашиваю. — Ты скучаешь по мне? Все эти годы ты думал обо мне?

— Конечно, думал. В первый год я так страдал, что едва мог делать обыденные вещи. И когда я, наконец, поинтересовался у брата о тебе, он сказал, что ты переехала, поступила в колледж. У тебя все было в порядке, а мне же нечего было тебе предложить. Моя мать была якорем на шее. Я сожалею о том, что ушел и не связался с тобой до сих пор, но не сожалею о том, что вытащил тебя из этой передряги. Ты заслуживала лучшего. Но теперь нас ничто не разделяет.

Вообще-то разделяет. Мой мозг говорит мне бежать из-за того, что случилось в прошлый раз, единственный раз, когда я была влюблена. Не хочу ошибиться снова. Может быть, у нас будет несколько месяцев, до того, как наскучу ему, а потом он уедет, и я снова останусь ни с чем. Может, моя жизнь и не идеальна, но я счастлива. Мне просто нужно вернуться домой к своей рутине, о которой нужно вспомнить.

— Мне очень жаль. Я хочу оставаться на связи, но больше ничего обещать не могу. Я всегда буду заботиться о тебе, но я уже не та, кого ты оставил в постели прошлый раз.

Он снова вздыхает, крепче обнимая меня, и я поворачиваюсь, чтобы поцеловать его в последний раз, прежде чем встать на ноги и направиться обратно в особняк. Я не должна оглядываться, но ничего не могу с собой поделать. При виде его, сидящего на ступеньках беседки с галстуком в руке и печально глядящего в землю, у меня текут слезы. Это никогда не сработает. Я поступаю правильно.

Не так ли?

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Каша

— Отдай мне это! — рявкаю я, борясь с птичьим апокалипсисом, чтобы вырвать кошелек у упрямой, безжалостной, злобной чайки.

Она тянет на себя. Я тяну. Джилл тянет. И двое против одного, в конце концов, побеждают, но когда крылатый зверь отпускает мой кошелек, инерционное движение направлено в мою сторону. Крик срывается с моих губ, когда я отъезжаю назад, скользя по земле в платье за восемь тысяч долларов, которое мама купила мне накануне вечером — платье, которое мне действительно идет.

Мне тоже нравится это платье, черт возьми!

— Я была сексуальна в нем, засранка! — кричу я на птицу, которая… Эта ублюдочная тварь, что смеется надо мной? Я ни к кому конкретно не обращаюсь, обвиняюще тыча пальцем в обидчика.

Роман внезапно поднимает меня с земли за руки, пока мои ноги снова не касаются твердой почвы. Он пытается говорить сквозь смех, но безуспешно. Я свирепо смотрю на него, когда он, наконец, берет свою несвоевременную вспышку веселья под контроль, но потом снова сгибается пополам, теряя самообладание.

— Нет! — кричит мама, борясь за подушечку для колец — к которой все еще привязаны кольца — с особенно настырной чайкой, у которой глаз наметан на изысканные украшения.

Хит подныривает, хватая птицу, а мама буквально падает в обморок от его героизма.

— Это не моя вина! — кричу я ей, просто чтобы удостовериться в том, что она это знает.

Это полностью вина Хенли. И сорванцов Малдеров. Это не моя вина. По большей части вина не моя. Я всего лишь помогала ей поменять голубей на чаек.

В то время это казалось хорошим, безобидным планом.…

Роман хватает меня за талию, спасая от удара. Как будто эти твари голодают, и они просто продолжают прилетать из ниоткуда. И Роман уже не может спасти меня вовремя от следующей атаки.

Джилл — я чертовски люблю ее в этот момент — дергается, чтобы защитить мое лицо, и птица, которая врезается в нее, падает на землю, ошеломленная таким поворотом.

Роман берет меня за руку — очевидно, не Джилл — и начинает тащить сквозь толпу обезумевших людей, которые борются за свои жизни. Ладно, может, они просто борются за свои шиньоны, украшения и клатчи, но это ситуация может стать еще хуже!

Пока мы плетемся, уворачиваемся и спотыкаемся, Роман продолжает смеяться, как будто это его первая поездка на детскую площадку. Проклятый непробиваемый мужик.

Когда мы сворачиваем за угол, Гретхен и Джейн все еще дергают друг друга за волосы, а Андерсон пьет пиво с двумя шаферами. Все трое наблюдают за схваткой, хотя Андерсон, кажется, мысленно за тысячу миль отсюда.

— Это была ты! — кричит Джейн, хлопая Гретхен по руке, как будто они играют в «горячие руки». Гретхен шлепает ее по руке, только укрепляя это предположение.

— Конечно, это была я! То платье, которое я хотела купить, купила ты! Ты не заслуживаешь носить его! — рычит Гретхен.

— Куда ты собиралась надеть свадебное платье? Он позволил тебе сосать его член, но не надел на него кольцо!

Так Гретхен была той, кто устроила диверсию? Это она покрасила платье в розовый цвет? Она подмешала экстези в шампанское? Кстати говоря, у меня есть фотографии моей матери, которые нужно удалить с моего телефона и телефона Хенли. Да, я отправила все фотографии стриптизерш на свой телефон.

С тех пор, как моя мать открыла свою закованную в железо грудь, чтобы доказать, что внутри есть сердце, я чувствую себя из-за этого паршиво. Чертова совесть. Я хотела их использовать для шантажа.

Лицо Джейн все еще красное и в пятнах от вчерашнего приступа аллергии, и чем больше она борется, тем больше макияж размазывается, показывая, насколько плохо выглядит эта сыпь. Я делаю шаг назад, как будто это заразно.

— Тебе понравилась вчерашняя заправка для салата? — издевается Гретхен, шлепая Джейн по лицу.

Это самый жалкий бой в истории.

— Ты! Это была ты! — кричит Джейн, подобно Банши, преследующей проклятую душу.

Затем они одаряют друг друга еще одной пощечиной, которая представляет собой не более чем игру в «горячие руки».

Мы с Романом проскальзываем мимо, но мой взгляд возвращается к Андерсону. Он сам виноват. Но его отсутствующий взгляд заставляет меня волноваться за него. Нет. Он козел. И большой мальчик. Он сам принимал решения и сам может все исправить.

Когда мы подходим к дому, Роман обнимает меня за плечи.

— Подумать только, я бы все это пропустил, если бы тебя не было здесь всю неделю, — говорит Роман, посмеиваясь себе под нос.

Достаточно интересно, чтобы увидеться после свадьбы?

Я не произношу этого вслух.

Мы торопливо поднимаемся по ступенькам, и я со стоном прохожу мимо зеркала, в котором видно, что платье покрыто грязью и травой. Глупые варварские птицы.

— Переоденься и жди меня снаружи в пять, — говорит он, прижимаясь губами к моим, несмотря на улыбку.

— Зачем? — спрашиваю, хватая его за рубашку и притягивая к себе, заставляя возобновить поцелуй, когда он пытается вырваться, прежде чем закончу.

Его язык погружается внутрь, и я еще больше откидываю голову назад, давая высокому ублюдку пространство, в котором он нуждается. Его жадные руки скользят ниже, сжимая мою задницу в хватке собственника, которая заставляет меня выгибаться к нему навстречу еще больше. Я, как кошка в течке, а он совершенство и моя погибель с каждым прикосновением его языка к моему.

— Потому что я так сказал, — бормочет он мне в губы, когда, наконец, прерывает поцелуй.

Он подмигивает мне, прежде чем нырнуть в соседнюю комнату, предоставив мне самой разбираться с нахлынувшим на меня чувством оцепенения.

Переодеться.

Выйти на улицу.

Правильно.

Когда я вхожу, Лидия уже в комнате и, похоже, почти закончила укладывать вещи. Хенли лежит на кровати лицом вниз, ее сумки тоже открыты и наполовину упакованы.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Мы решили уехать сегодня вечером, а не утром, — говорит Лидия, бросая взгляд на Хенли, которая лежит, не поднимая головы.

На грудь наваливается тяжесть. Я думала, у нас с Романом еще целая ночь впереди.

— Я могу собрать вещи вместо тебя, если… тебе нужно больше времени, — говорит Лидия с сочувственной улыбкой.

— Да… гм… спасибо.

Это отстой, но если я попытаюсь сболтнуть лишнего, боюсь, что расплачусь, как идиотка. Роман до сих пор не упомянул о будущем. Ему все еще кажется, что это просто свадебная интрижка. Я надеялась, что у меня будет еще одна ночь… Надеялась, что он будет вынужден, наконец, признаться, что хочет увидеть меня снова… Теперь я чувствую, что у меня закончилось время, а суровая реальность такова, что хочу продолжать жить в пузыре этой недели, к черту реальный мир.

Лидия похлопывает меня по плечу, а я тяжело вздыхаю.

— Как ты узнала об измене Андерсона? — мягко интересуюсь я у Лидии, менее заинтригованно, чем пять минут назад.

Я быстро переодеваюсь в сексуальные джинсовые шорты со всеми прорехами и модными дырами и футболку с парой губ, снимая испорченное сексуальное платье, которое я планировала сохранить навсегда.

— Видела его и Гретхен вместе пару месяцев назад. Я только предположила, что она не позволит ему отправиться к алтарю с Джейн. И пришла убедиться в этом лично, мне нужно было увидеть, как их парочка разваливается после того, что они сделали со мной, как бы отвратительно это ни звучало. Мне нужно было знать, что карма существует на каком-то высшем уровне. На минуту я забеспокоилась. А потом Саймон проболтался о плане Гретхен. Так что… да.

Кивнув, как будто это имеет смысл, я снова переодеваюсь, на этот раз выбирая короткую джинсовую юбку вместо сексуальных шорт. Роману нужен образ, который бы отпечатался у него в его мозгу, а юбка обещает больше, чем шорты.

Хенли бормочет что-то в подушку о проблемах с дельфинами, а я разрываюсь на части. Очевидно, ей нужно дружеское плечо, но у меня осталось всего несколько часов с Романом. И теперь я говорю как эгоистичная, дерьмовая подружка.

Как только я подхожу к кровати, Лидия преграждает мне путь.

— Я справлюсь. Иди. У нас впереди целая дорога домой, чтобы выразить наши разочарования.

Она права. Дорога домой займет целую вечность. Это снимает часть моей вины за то, что я сваливаю прямо сейчас.

Я иду в комнату Романа через ванную, открываю дверь, но вижу, что тот говорит по телефону. Пока он говорит, то стоит ко мне спиной, и я замираю, все еще держась за ручку двери.

— Я вернусь завтра… да. Определенно… нет, я не оставлю тебя в подвешенном состоянии. Ты знал, что на этой неделе у меня выходной, и у меня куча свободного времени… ничего, о чем стоило бы говорить.

Я решаю, что совершенно неправильно продолжать слушать, тем более что я тщеславна и беспокоюсь, что последний комментарий касается меня… этой недели. Ничего, о чем стоило бы говорить? Это обо мне?

Думала, что я настолько сумасшедшая, что он никогда меня не забудет. Однорукая девушка, которая трахала вас в многочисленных позициях, сражалась вместе с вами в битве против демонических уток и повернутых чаек, и оставившая шрам на вашем сердце на всю жизнь, превратив в вуайериста, который стал свидетелем извращений своего отца, став для вас, безусловно, кем-то, кто оставляет впечатление на такого, как вы. О чем-то, о чем определенно стоит поговорить, верно?

Я ухожу, проглатывая бессмысленную неуверенность. Глупо даже зацикливаться на одностороннем разговоре, который мог бы быть о чем-то другом.

— Я скоро вернусь, — рассеянно говорю я, даже не слыша, что на это говорит Лидия, и выхожу за дверь, все еще обдумывая услышанное.

Похоже, он был расстроен и разговаривал со своим боссом, а босс, который его расстраивал, не спрашивал, как прошла его неделя или что-то в этом роде.

Ухмылка появляется на моих губах. Я дам ему пищу для разговоров.

Пока я спускаюсь по лестнице и строю свой коварный план, мой взгляд скользит по окнам в конце фойе. Андерсон идет, опустив голову и засунув руки в карманы. Андерсон никогда не выглядит расстроенным. Это одно из самых раздражающих его качеств. Злой? Да. Скучающий? Слишком часто. Дерзкий и высокомерный? Почти всегда. Но опустошенный? Никогда.

Я выбегаю, оглядываюсь и вижу, как он усаживается в беседке на том же месте, что и после моего последнего разговора по душам. Мама была там прошлой ночью, когда я узнала, что она побывала в стране Оз и прятала свое сказочное сердце все эти годы.

Кряхтя и мысленно проклиная надоедливого ангела, который сидит у меня на плече и вопит громче дьявола, я направляюсь к Андерсону. Он обмяк в кресле, уставившись в деревянный настил пола под ногами.

Когда я подхожу, он даже не шевелится и не замечает меня. Когда я сажусь, он глубоко вздыхает.

— Не сейчас, Каша. Только… только не сейчас.

Его голос усталый и напряженный, и я чувствую себя дерьмово. Хотя и не должна. Конечно, я не хотела, чтобы он уехал в закат с Джейн после того, как они вдвоем обидели Лидию, но у меня закружилась голова, когда я увидела, что все разрушено. И теперь я чувствую себя виноватой.

— Ненавижу свою совесть, — ворчу я.

Он насмешливо фыркает.

— Тогда поделись ей со мной. Я бы не отказался, — говорит он с резким выдохом, прежде чем сесть и тупо уставиться в одну точку перед собой.

Наши плечи соприкасаются, и я откидываюсь назад, глядя в никуда вместе с ним.

— Зачем ты это делаешь? — спокойно интересуюсь я.

— Обманываю? Обламываюсь? Делаю предложение пожениться девушкам, которых я не люблю? — он невозмутимо смотрит на меня, не отрывая глаз со своего места во дворе. — Тебе стоило бы немного конкретизировать, Каш.

— Весь этот обман, — говорю я, принимая во внимание, что большая часть всего произошедшего так или иначе завязано с этим.

— Черт меня побери, если бы я знал. Продолжаю думать, что упускаю, и всегда буду продолжать задаваться вопросом «что если», если я пропущу что-то, чего по-настоящему хочу. Потом все усложняется, запутывается, запутывается еще больше, и… уже не знаю, чего хочу. Потом мне кажется, что я застрял, и что бы ни делал, лучше не становится, поэтому вообще ничего не делаю. Все продолжается, пока, наконец, не взрывается у меня перед носом, как то дерьмо с Лидией, а теперь и с Джейн.

— Значит, дело не только в том, что ты делаешь что-то не так? Я искренне пытаюсь понять тебя прямо сейчас, и делаю на этот раз непредвзято.

После озарения с мамой я понимаю, что была слишком осуждающей и видела все только поверхностно. Обман — это неправильно, и я никогда не буду колебаться в этом, но что заставляет кого-то обманывать? Это могло случиться с кем угодно?

Это не самая приятная мысль, которая стоит того, чтобы обдумывать ее. Я всегда называла мошенников холодными и бессердечными, безразличными и эгоистичными… но мама была просто забыта и жаждала внимания, отчаянно стремилась почувствовать, что она важна для кого-то. А что же за история у Андерсона?

— Не знаю, — наконец говорит он. Тихая боль в его голосе заставляет меня волноваться за него.

Это впервые. Я никогда не была ярой поклонницей Андерсона. Меня бесит, что мне теперь не все равно.

Выражение его лица уязвимо, как будто он ненавидит себя так же сильно, как Джейн ненавидит его. Хотя, если в этой истории с садовником есть какой-то смысл, она не имеет права ненавидеть его, если не ненавидит себя.

— Значит, ты не любил ее? — спрашиваю я. — А как же Лидия?

Он пожимает плечами.

— Я продолжаю думать, что должен любить их, потому что иначе, зачем бы я хотел видеть их больше одного раза, верно? Папа и Моника были вместе много лет, и он нашел ее, когда не должен был. Я просто… я продолжаю думать, что упущу что-то лучшее, если перестану искать.

Под всей этой его скользкой натурой скрывается намек на романтика. Она там — погребена глубоко под всеми его недостатками и неосмотрительностью, но его романтичная натура там, собирает пыль под обломками.

— Могу я внести предложение? — спрашиваю я.

Он снова фыркает.

— Держать член в штанах, когда я с другой девушкой? — интересуется он, хотя это звучит больше с ненавистью по отношению к нему, чем ко мне.

— Ну, типа. Но я больше думала о том, чтобы ты побыл один некоторое время. Никакого секса. Никаких женщин. Просто сосредоточься на себе и выясни, чего хочешь ты, вместо того чтобы пытаться найти это в ком-то еще.

Некоторое время он молчит, потом, наконец, смотрит на меня.

— Ты подсыпала отраву в мое пиво? — спрашивает он меня вполне серьезно, сбивая меня с толку. — Я умираю? — добавляет он.

В его глазах неподдельное беспокойство, что доказывает, что он не шутит.

— Какого черта ты спрашиваешь?

Он прищуривает глаза.

— Почему ты так добра ко мне, вместо того чтобы ходить кругами, грозить пальцем и насмехаться надо мной за то, что я снова обманываю?

Меня передергивает.

— Ты рисуешь очень мерзкую картину.

— Я и не пытался. Говорил же, что это то, чего заслуживаю, и ты одна из немногих, кто действительно может выбить из меня все дерьмо. Так почему ты так мила со мной?

Выдохнув, я пожимаю плечами.

— Мама. Вини ее. Она взяла и испортила всю мою внутреннюю ярость, так что потерпи сопливую версию меня минуту. Подумай над тем, что я сказала. Это то, что сделала после того, как потеряла руку. Мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с тем, кем я была и чего хотела в жизни. Встречаться с кем-то в то время было невозможно. Если ты ищешь недостающую часть себя, тебе точно не найти ее в бесконечной веренице женских прелестей, как бы сильно ты не извивался и не старался проникнуть в самое женское естество.

Он выгибает бровь.

— По крайней мере, ты не утратила способности рисовать яркие образы.

— Это, мой грёбаный сводный брат, все никак не исчезнет. — Я похлопываю его по плечу, он закатывает глаза, но я замечаю легкую улыбку, которая растягивает его губы.

— Как я узнаю, что готов? — спрашивает он. Он задает вопрос так тихо, что я едва могу его расслышать. — А что, если это именно я?

Угнетающая мысль. Когда-то я считала, что размышления Андерсона так же глубоки, как чайная ложка дождя в период засухи. Теперь… Ну, теперь мне кажется, что хожу с пеленой на глазах, поскольку вижу вещи только в одном измерении. По правде говоря, мне кажется, что я видела только то, что хотела видеть.

— Мой отец немного поэт и романтик, как тебе хорошо известно. — Мне совсем не хочется упоминать, что его последний роман был со свечами и надувной куклой в гостиничном номере. — Он всегда говорит, что больные и развратные личности продадут свои души злу. Но остальные из нас — просто ущербные души, ищущие искупления, которого, как нам кажется, мы не заслуживаем.

Он кривит губы.

— Я представляю, как он говорит это в своих дурацких увеличительных очках.

Смеясь себе под нос, я киваю.

— Он говорит это каждый раз, когда я разглагольствую о ком-то, кто меня разозлил, и пытается сказать, чтобы я дала ему или ей еще один шанс.

— Кому-то вроде Моники? — спрашивает он, становясь слишком проницательным, что ему только на пользу.

— Ага. Ага. Хватит липких розовых соплей. Короче говоря, держи свой член на поводке какое-то время, и, возможно, как только ты поймешь, какой кусок недостающий, тогда тебе стоит найти единственную вагину, в которую будешь вставлять своего дружка, оставаясь верным ей одной.

— Ты такая грубая, мать твою.

— Тогда можешь приручить вагину. Оказать ей все свое внимание, которого она заслуживает. Быть верным только ей. Брать ее на длительные моционы по берегу пляжа…

Он фыркает от смеха и качает головой, а я улыбаюсь, чувствуя, что ради разнообразия сделала что-то хорошее.

Я встаю, а он смотрит на меня. Роман привлек мое внимание и завладел им, особенно проводя рукой по волосам, оглядываясь в поисках меня.

— Куда-то собралась? — спрашивает Андерсон.

— Я думаю, дальше ты справишься. А я хочу, чтобы мою вагину приручили.

Он стонет, а я ухмыляюсь, направляясь прямиком к своему любимому эротическому сну.

— Каша, — говорит Андерсон, заставляя меня оглянуться через плечо. Выражение его лица чересчур мрачное.

— Береги себя. Большинство из нас — просто придурки, — говорит он, опустив глаза.

Я отказываюсь сравнивать его и Романа, зачисляя последнего в одну группу, поэтому оборачиваюсь, игнорируя тонкую нить сомнения, которую он скрывает под маской осторожности.

Вместо этого я пользуюсь моментом, чтобы полностью оценить парня, который впервые удивил меня на этой неделе. Отсюда я вижу, как плотно сжаты губы Романа, а не расслаблены в легкой усмешке, к которой я привыкла. Взгляд его глаз — пронизывающий и изучающий, а не добрый и заинтригованный. Он выглядит высокомерным, когда кто-то говорит ему что-то, и он просто отвечает той идиотской ухмылкой, которую так хорошо носит. Он все тот же парень, просто со мной он кажется другим.

Роман поворачивается как раз в тот момент, когда я подхожу к нему, и на его лице появляется улыбка, когда его глаза останавливаются на мне, обводя взглядом всю ногу, которую я показываю. Хотя у меня их две.

— Где ты была? Когда я сказал снаружи, я имел в виду снаружи комнаты. Мне нужно было сделать звонок, и я подумал, что Лидия в твоей комнате. Не хотел, чтобы нас задерживали.

А-а-а.

— Ты был недостаточно конкретен, — говорю я ему, хлопая ресницами, все еще обдумывая то, что собираюсь сделать, чтобы оставить неизгладимое впечатление у него о себе.

— Где ты была? — снова спрашивает он, обнимая меня за шею и притягивая ближе.

По моему телу пробегает легкая дрожь. Я не знаю, почему мое тело так сильно любит его, но, по крайней мере, знаю, почему мне тяжело уезжать. Мне нравится, как эти глаза смотрят на меня. Мне нравится, как он улыбается мне и только мне. Как будто весь остальной мир выводит его из себя, но когда эти глаза встречаются с моими, он не может не улыбнуться.

Это глупое предположение, но я все равно чувствую себя сильнее.

— Я делилась своей глубокой мудростью, в частности, своим серьезным отношением к кискам, — говорю это с серьезным лицом, и он кивает, при этом сохраняя абсолютно нейтральное выражение лица, как будто это совершенно естественный ответ.

Вот почему я влюбилась в этого парня. Ну, не считая того факта, что с этим парнем у меня потрясающие оргазмы.

— Что нам делать в нашу последнюю ночь вместе? — спрашивает он, а у меня замирает сердце.

Наша последняя ночь. Нет, наша последняя ночь здесь. Этот мимолетный момент ощущения себя особенной оказывается одномоментно под ворсовым ковриком и всем тем, что обычно оказывается под ним у тех, кому лень выбрасывать мусор.

— Вообще-то, это наши последние два часа. Лидия и Хенли решили, что мы уедем пораньше, — говорю я ему, натянуто и вымучено улыбаясь.

Его ухмылка мгновенно исчезает.

— Что? Почему? Я думал, ты не уедешь до завтра.

Я пожимаю плечами и поджимаю губы. Он зол. Определенно зол. Это значит, что Роман хочет проводить со мной больше времени и, без сомнения, спросит, когда мы снова увидимся.

Надежда прошивает мое тело, наполняя его новым трепетом.

Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их.

— Ну, я собирался узнать, не хочешь ли ты поехать в город и, может быть, провести там вечер, но, думаю, на это нет времени.

Похоже, ему это тоже не нравится. Эти бабочки надежды машут своими маленькими крылышками внутри меня, как будто они только что нашли свою дозу крэка и не могут замедлиться.

— Ну, если у нас осталось всего пару часов, — говорит он, и бабочки вспыхивают, превращаясь в пепел, когда взрываются, — давай хорошенько постараемся провести их с пользой.

Одним быстрым движением он притягивает меня к себе, а я веду неравный бой между гордостью и желанием. Я пожалею о том, что отказалась от последнего раза быть с ним только потому, что моя гордость чувствует, что стою большего. Я стою большего. Но… к черту все. Я устала думать. Слишком утомительно пытаться стать взрослой.

Моя здоровая рука перебирает пряди его волос, а Джилл скользит по его плечу. Он так любит целовать меня, что даже не жалуется на то, что она подобралась слишком близко к его горлу.

Одна его рука скользит вниз, хватая меня за задницу, и я стону ему в рот, когда Роман начинает вести меня обратно, заставляя мои ноги слепо следовать по пути в обратном направлении. Он поднимает меня на лестнице, и мои ноги болтаются, но наши губы при этом не разлипаются.

В том, как он целует меня, почти чувствуется отчаяние, как будто этот мужчина против того, чтобы превращать все в интрижку, каковой являюсь для него я. Но он ничего не говорит. Изливает весь свой гнев в этот поцелуй, и я чувствую его вкус, потому что в этот раз он грубее… почти наказывает меня за столь ранний побег.

Даже в том, как он обнимает меня, чувствуется грубость, а я думаю, что здесь чертовски жарко. Может, на этой неделе мне следовало больше злить его, а не пытаться заставить влюбиться в меня.

Когда мои ноги касаются пола, Роман запускает обе руки в мои волосы, его пальцы запутываются в прядях без нежности или осторожности. Мы падаем на кровать с тем же безрассудством. Даже не уверена, когда мы оказались в его комнате — думаю, это его комната.

Я снова стону, когда он вжимается в меня, его бедра идеально располагаются между моих ног для максимального контакта. Он вбирает в себя мои звуки, пропуская руку между нашими телами, чтобы задрать юбку на моих бедрах. Но я должна произвести впечатление.

С помощью Джилл я отталкиваю его от себя, и он падает на кровать, удивленно моргая. Его удивление заканчивается, когда Джилл, как дикарка, рвет на нем штаны. Блин, мне, правда, нужно держать в уме, какая она сильная.

Вздох, похожий на шипение, срывается с его губ, когда он напрягается, а я издаю внутренний стон. Это должно было быть намного сексуальнее, по крайней мере, так было… в моей голове.

— Извини, — говорю я ему, гримасничая, указывая на изуродованный перед его штанов.

— Пока, Джилл, — весело говорит он.

Нет. Нет. Нет. Мне не нужны развлечения. Я хочу жесткую сексуальность.

Решившись, я поспешно отстегиваю Джилл, а он смотрит на меня, не сводя глаз с моего лица, когда бросаю ее на пол. Она барахтается на земле, производя некоторое количество шума, так как пластырь все еще на моей шее и командует ею без учета моих намерений.

Пытаясь спасти свою сексуальность, я наклоняюсь и стягиваю с него трусы. Он приподнимает бедра, помогая мне стянуть их и штаны с ног, и его очень заметная эрекция внезапно оказывается перед моим лицом. Я беру головку его члена в рот без предупреждения, минуя все прелюдии.

На этот раз, когда его дыхание со свистом вырывается сквозь зубы, причина совершенно иная. За этим вздохом следует стон, и одна из его рук вонзается в мои волосы, когда я втягиваю в себя всю его длину еще глубже.

— Что, черт возьми, ты со мной делаешь? — стонет он, когда я медленно поднимаюсь.

Мои глаза встречаются с его, когда его член вырывается из моего рта, и я держу его рукой, пока говорю.

— Хочу убедиться, что ты меня запомнишь, — тихо говорю я.

Во взгляде мелькает какое-то неведомое чувство, но я снова беру его в рот, заканчивая взгляд сексуальными воспоминаниями, которые я намереваюсь запечатлеть в нем, как только он будет думать об этой сумасшедшей неделе.

По крайней мере, на пару часов я планирую заменить каждую «забавную» мысль в его голове горячими, грязными видениями, которые он будет видеть каждый раз, когда закрывает глаза.

* * *

Роман в отключке, а я улыбаюсь, гордясь собой за то, что так измотала его. Осторожно высвобождаюсь из-под его тела, обвившегося вокруг меня.

Бросив на него последний тоскливый взгляд, поднимаю руку с пола и иду через ванную обратно в комнату. Любое прощание могло привести к тому, что я превращусь в рыдающую Кашу, а, кроме того, у нас был с ним прощальный перепих. И это был просто недельный перпихороман, так что перепихопрощание не уместно в данной ситуации.

Роман храпит, а я улыбаюсь, сдерживая слезы, которые пытаются просочиться наружу. Я буду рыдать, как ребенок, когда буду проходить через отходняки в уединении моего собственного дома.

До тех пор, пока…

Толкая дверь, я замечаю, что у Хенли вокруг глаз такие же красные круги, как и у меня, но никто из нас не говорит об этом. Привязывая руку быстрыми, отрывистыми движениями, я изучаю пустую комнату, которую они убрали.

Лидия протягивает мне мои сумки, а я тяжело вздыхаю, открывая сумку. Это привычка — считать, и я хмурюсь, когда обнаруживаю, что одной не хватает.

— В шкафу есть еще одна рука?

Лидия подходит к шкафу и качает головой.

— Там пусто.

— Вот дерьмо. У меня не хватает одной.

— Ты уверена? — спрашивает Хенли, шмыгая носом и имитируя кашель.

— Железно. Той, которая с красивыми розовыми ногтями. Чертыхаясь, я застегиваю сумку. Я расстегиваю вторую сумку и бесцельно роюсь в одежде. Нет, здесь ее нет. — Должно быть, кто-то ее украл.

— Что за мудак крадет протез у человека с ампутированной рукой? — интересуется Хенли со смесью гнева и отвращения на лице.

— Кто знает? Много придурков в этом месте, — ворчу я, разочарованная тем, что моя самая красивая рука исчезла, и мне приходится оставить симпатичного парня с мягкими черными волосами и темно-синими глазами.

Спускаясь по лестнице, мы не произносим больше ни слова. Мама справляется с последствиями худшей свадьбы, а Хит помогает ей, работая рядом с ней. Хреново, что я никогда не замечала, как они всегда близки, преодолевая любые препятствия на своем пути как сплоченная команда.

Как если бы я не могла видеть ее без него, околачивающегося где-то поблизости. И снова всплывают воспоминания о матери в одном месте и об отце в другом, причем их редко можно было увидеть в одном месте в одно и то же время.

Забавно, как работает наш мозг.

Мы направляемся к нашей машине, когда парковщик разворачивает ее. Думаю, Лидия или Хенли вызвали его. Как только парень выскакивает, чтобы взять наши сумки, я разворачиваюсь и быстро направляюсь к матери.

Она оборачивается, ее улыбка появляется, когда она видит меня, но я не останавливаюсь, пока мои руки не заключают ее в объятиях, что удивляет нас обоих. Мама почти задыхается, но затем ее руки сжимаются вокруг меня почти болезненно, когда она прижимает меня к себе. Я совершенно уверена, что слышу, как она шмыгает носом.

— Я позвоню тебе, когда вернусь домой, — говорю, отпуская ее, и слезы застилают мне глаза.

Отстранившись, замечаю, что Хит вытирает глаза и отворачивается. Пока я не решусь на обнимашки с ним.

— Пока, Хит, — говорю я.

Он громко откашливается, а мама улыбается.

— Пока, — говорит он несколько грубо.

Хенли и Лидия смотрят на меня, разинув рты, когда я возвращаюсь к машине.

— Давайте покончим с этой ужасной поездкой, — говорю я им, запрыгивая на переднее пассажирское сиденье.

Лидия садится за руль, а я прислоняюсь к двери. Когда мы уходим, атмосфера заметно прохладнее по сравнению с той, что была, когда мы отжигали. Хенли молчит, погруженная в свои мысли. Я делаю то же самое.

Лидия играет сама с собой в радиорулетку, пока не начинает бить себя по лицу, чтобы не заснуть. Это тихая и спокойная поездка. Честно говоря, легко испытать разочарование после такой недели, как наша.

К тому времени, как меня высаживают, я уже готова разлететься на кусочки. Но вместо того, чтобы сразу впасть в бессонную кому, я, наконец, отваживаюсь взглянуть на свой телефон.

Там сообщение, и мой желудок переворачивается, когда вижу, что это от Романа. На самом деле это картинка.

Картинка сбивает меня с толку. Мои красивые розовые ногти на моей красивой руке обхватывают не очень красивый набор гаек от грузовика. Знаете, как те стремные гайки, которые ты находишь на заднем сиденье грузовика деревенщины, шары, свисающие из-под буксировочного устройства… я понятия не имею, почему я помню все это.

Я быстро печатаю ему сообщение.

Я: Почему моя рука с тобой? И что это, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, за гайки?

Он не отвечает, и я хмурюсь. Сообщение пришло всего час назад. Возможно, он уже в постели. Я не уверена, почему он просто послал фотографию моей руки, которая вытворяет что-то подобное. И нашел ли он ее где-то?

Я жду ответа еще полчаса. Наконец, сдаюсь и засыпаю, мечтая о хаосе, утках и оргазмах. И не в таком порядке. Кроме того, не в том же сне, чисто для справки всех пошло мыслящих людей.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Хенли

Дорога домой пролетает как жалкое размытое пятно. Все, о чем я могу думать, это выражение лица Дэвиса, когда я в последний раз видела его в беседке. Я знаю, что поступила правильно, но от этого не легче. Часть меня, действительно, хотела подбодрить его, когда он говорил о переезде, но это было бы несправедливо по отношению к нему. Я не могу доверять ему и даже не знаю, чего хочу. Мне нужно побыть одной и какое-то время не думать об отношениях.

Уже поздно, когда я, наконец, добираюсь до дома, и тот, кто сидит на ступеньках — последний мудак на земле, которого я сейчас хочу видеть.

— Хенли! Я искал тебя неделю. — Мой бывший — неудачник Кейси встает и подходит ко мне. — Где ты была?

Серьезно?

— Не твое собачье дело, где я была. Что ты здесь делаешь?

— Просто хочу поговорить. Я скучаю по тебе.

— Ты скучаешь по кому-то, кто оплачивает твои счета. Все кончено, Кейси. Тебе нужно уйти.

— Мне просто нужно где-то перекантоваться несколько дней.

Нервы ни к черту.

— Я бы посоветовала тебе остаться с той шлюхой, с которой ты мне изменял. — Я протискиваюсь мимо него, открываю дверь и засовываю внутрь тяжелый чемодан.

— Она мне не нужна! Мне очень жаль. Я говорил тебе сотни раз, что сожалею. — Его тон раздражает меня еще больше. Как будто это я веду себя неразумно. Как я могла оставаться с этим человеком целый год?

— Хорошо. Ты сожалеешь. Но это ничего не меняет. Тебе нужно уйти.

Когда я поворачиваюсь, чтобы войти, он хватает меня за запястье и проводит рукой вверх по моей руке.

— Да, ладно. Разве ты забыла, как вместе нам было хорошо?

Меня переполняет гнев.

— Хочешь знать, что я помню? Я помню, что за все нужно платить. Помню, что должна была отвезти тебя на работу — когда у тебя действительно была работа — а потом забрать тебя, потому что у тебя отобрали водительские права за вождение в нетрезвом виде. И даже если бы я могла не обращать внимания на все это, помню, что мне приходилось переворачиваться и доводить себя до точки после каждого нашего секса, потому что ты не мог хорошо сделать даже эту работу.

Лицо его искажено негодованием, ноздри раздуваются. Это делает его похожим на разъяренного борова.

— Я не виноват, что ты такая фригидная.

— Ну, парень, который доводит меня до исступления четыре раза за ночь, определенно, так не думает. А теперь убирайся отсюда, пока я тебя не ушатала и не добавила еще одну строчку в список твоих правонарушений.

Захлопываю за собой дверь, заглушая его истерику. Я не шучу. Если он не уйдет через минуту, вызову полицию. Мне надоело терпеть все это дерьмо от мужчин. Я официально отказываюсь от них всех. Баззи, мой верный вибратор, будет единственным мужчиной в моей жизни.

К тому времени, как я бросаю грязную одежду в стиральную машину и перекладываю вещи из ванной на их законное место, его уже и след простыл. Думаю, он знает, что я не шучу. После долгого горячего душа я плюхаюсь на диван и включаю телевизор на одно из моих любимых шоу. Слава Богу за цифровую видеозапись. Это была долгая, эмоционально изнурительная неделя, и хотя должна признать, что она стала для меня настоящим глотком воздуха, просто хочу расслабиться на диване. Завтра я должна вернуться на работу, и жизнь вернется в нормальное русло.

Мой телефон вибрирует от сообщения Дэвиса, как только я забираюсь в постель.

ДЭВИС: «Просто хотел убедиться, что ты нормально добралась домой».

Я: «Хорошо добралась до дома. Как раз собираюсь идти спать. Спасибо, что поинтересовался».

Комок подступает к горлу, палец застывает над кнопкой вызова, но я сдерживаюсь. Как бы мне ни хотелось услышать его голос, это не поможет мне забыть его. К тому же, если он всерьез собирался переехать, то, скорее всего, не сдастся. Он всегда был цепким. Я не хочу продолжать говорить «нет» или, что еще хуже, спорить об этом. Мы закончили на хорошей ноте, и мне хотелось бы запомнить все как есть. Я просто должна держать дистанцию между нами, физически и эмоционально.

ДЭВИС: «Кровать? Что на тебе надето?»

Я: «Хмурый взгляд. Я не отправлю тебе сексэмэски».

ДЭВИС: «Просто хмурый взгляд? Даже без трусиков? Еще про стринги?»

Нет, я не клюну на приманку. Проходит несколько минут, и он понимает, что я не собираюсь отвечать.

ДЭВИС: «Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь?»

Прежде чем я успеваю решить, отвечать или нет, я получаю картинку. Изображение твердого, набухшего члена.

Я: «Ты серьезно только что прислал мне фото члена?»

ДЭВИС: «Я предпочитаю термин «портрет пениса».

Я: «Я отправляю этот «портрет» в раздел «Мужчины Ищут Мужчин» газеты электронных объявлений. А теперь прекрати мне писать. Я иду спать».

ДЭВИС: «Спокойной ночи, красавица».

Я: «Спокойной ночи».

Тьфу! Теперь я думаю о нем. Мои воспоминания о прошлой неделе перемешались с воспоминаниями о нас, когда мы были детьми. Когда я любила его. И часть меня все еще его любит. Он был моей первой любовью, хотя и не знал об этом. Сон уносит меня в мечты о нас.

Лучи солнца будят меня раньше будильника, так как я не успела задернуть шторы перед отходом ко сну. Ну что ж, поскольку у меня есть дополнительное время, побалую себя завтраком в своей любимой кофейне.

Кофейня прямо за углом от больницы, где я работаю, поэтому я не удивлена, увидев Линду, секретаршу из рентгенологии, машущую мне, чтобы я присоединилась к ней. Прихватив свой кофе и черничный кекс, сажусь рядом с ней.

— Как прошла свадьба?

— Неделя была долгой, но мне было весело. — Особенно, когда я столкнулась с ошибками своего детства. — Я что-нибудь пропустила?

Она качает головой, хихикая.

— Обычная драма. О! Подожди, пока не увидишь клинику, в которой они сегодня работают. Раз в месяц в больнице проводится диспансеризация для проверки на наличие симптомов болезни. Диабет, рак молочной железы, глаукома. В основном она рассчитана на пожилых людей.

— О нет, в чем дело? — стону я, отправляя последний кусок в рот.

— Сама увидишь, — отвечает она, когда мы идем на работу. Баннер в вестибюле гласит: «Что у тебя в заднице? Амбулатория ректальной и толстой кишки». Я профессионал. Ладно, должна быть профессионалом, но не могу удержаться от хихиканья, как четырехлетний ребенок. Люди, стоящие в очереди, не видят в этом ничего смешного. Думаю, я бы тоже не стала смеяться, если бы мою задницу собирались прощупать.

У меня отличная работа. Будучи рентгенологом, я могу работать в области медицины и помогать людям, не имея дела с жидкостями их тел. Просто слишком брезглива. Знаю, что мне повезло, потому что я работаю с дружелюбными людьми и не боюсь приходить на работу, как многие другие. Иногда я испытываю стресс, когда у меня появляется пациент, отказывающийся сотрудничать, или вынуждена спорить с родителем, который не может понять, почему ему не разрешают оставаться рядом со своим ребенком и впитывать радиацию, но в целом это приятная работа.

Одна сломанная рука, сломанный палец и случай пневмонии чуть позже, вот и пришло время обеда. Обычно я присоединяюсь к Линде или другим девушкам в кафетерии, но сегодня не чувствую в себе прилив общительности. Вместо этого беру салат и чай со льдом из кафетерия и сажусь на скамейку снаружи.

Звонит телефон, и мама улыбается мне с экрана.

— Привет, Мам.

— Хенли Диксон! Ты должна была позвонить мне, когда вернешься! Как прошла свадьба?

Мы с мамой очень близки и разговариваем, по крайней мере, раз в неделю с тех пор, как я переехала.

— Это было интересно, — смеюсь я. Следующие несколько минут мы болтаем, пока я рассказываю ей о неделе — за вычетом грёбаного праздника с Дэвисом — и о том, во что превратилась церемония.

— Ты всегда такая веселушка, — смеется она. — А теперь не хочешь рассказать, почему вчера вечером мне позвонил Дэвис Лейн?

Черт возьми! Он звонил моей маме?

— Э-э, чего он хотел?

— Получить твой адрес.

— Надеюсь, ты не сказала ему.

— Конечно, нет. Он сказал, что у него есть номер твоего мобильного, а я сказала, что если ты хочешь, чтобы он знал, где ты живешь, то скажешь ему.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты же понимаешь, что он может просто погуглить? Ты не в курсе, зачем ему понадобился твой адрес?

Гуглить. После нескольких попыток сказать ей, что Google — это просто Google, я сдалась. Но она права. Почему он пытается найти меня? Я сказала ему, что больше ничего не хочу.

— Без понятия. Мы познакомились на свадьбе, но он живет в Нэшвилле.

— Хм. — Такой тон она использует, когда не верит мне.

— Слушай, я на работе, так что позвоню тебе позже, ладно?

— Конечно, люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Как только я вешаю трубку, пишу Дэвису.

Я: «Зачем ты выспрашиваешь у моей матери мой адрес?»

Он реагирует почти мгновенно.

ДЭВИС: «Ты бы дала его мне, если бы я попросил?»

Я: «Нет».

ДЭВИС: «Ну, вот к тому и пришли».

Качая головой, я вгрызаюсь в свой обед, чтобы не ответить. Это должна была быть неделя веселья. Какого черта он задумал?

Трудно оставаться в плохом настроении в такой прекрасный день. Легкий ветерок шевелит мои волосы, солнце согревает кожу. Закончив есть, я достаю из сумки планшет и погружаюсь в свежий любовный роман. Кто-то садится рядом со мной, но едва замечаю это, пока он не подходит ближе. Я поворачиваюсь, чтобы сказать этому подонку отойти и посмотреть в черные, как чернила, глаза. Черт меня побери.

На губах Дэвиса появляется веселая улыбка, а я изумленно смотрю на него.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Я здесь работаю. — Его улыбка становится шире, и он откидывается на скамейке, вытягивая свои длинные ноги и скрещивая лодыжки, как будто он просто отдыхает дома.

— Да иди ты!

— Черта с два, — смеется он. — Несколько дней назад мне предложили работу.

— Не может быть, чтобы в нашей больнице были такие трудности с физиотерапевтом. Если подумать, миссис Ленки ушла на пенсию в прошлом месяце. Возможно, они хотели кого-то нанять.

— Я тоже рад тебя видеть. Поужинаем сегодня вечером?

Мой ошеломленный мозг все еще пытается осознать тот факт, что он теперь работает в одной больнице со мной. Прямо по коридору от меня. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы противостоять его обаянию на прошлой неделе. Теперь я что должна делать это ежедневно? И, скорее всего, видеть, как он выставляет напоказ каждую шлюху в городе, после того, как поймет, что никаких нас не будет? Я не могу сейчас с этим разбираться.

— Мне нужно вернуться к работе, — бормочу я и ухожу.

— Значит, никакого ужина? — спрашивает он и смеется, когда я, не оборачиваясь, делаю неприличный жест, посылая его подальше. — В свое время, дорогуша!

С облегчением обнаруживаю, что у меня нет другого пациента в течение часа, когда возвращаюсь на работу, предполагая, что никто не придет в рентген-кабинет делать снимки. У меня голова идет кругом. Дэвис тут как тут. Работает здесь. Живет здесь. Кабинет физиотерапии дальше по коридору, и я буду видеть его несколько раз в день.

Одна вещь в нем не изменилась. Он явно импульсивен, как всегда. Покинул наш родной город и никогда не оглядывался назад, и теперь сделал это снова. Я бы солгала, если бы сказала, что не польщена и не испытываю искушения начать с ним отношения, но та же самая импульсивная черта сыграет со мной злую шутку, ужалив прямо в задницу.

Когда появляется мой сменщик рентгенолог, выскальзываю из больницы, как будто он услышит мои шаги и прибежит. Прошла неделя с тех пор, как я в последний раз занималась спортом, поэтому пошла в спортзал на час, прежде чем отправиться домой. Все, чего хочу, это принять горячую ванну и постараться не думать о Дэвисе.

Что, вероятно, было бы легче сделать, если бы он не стоял в моем дворе с… Черт возьми! Он разговаривает с Кейси. Отлично, теперь у меня два преследователя. Как бы меня не раздражало, что Дэвис выследил меня вместо того, чтобы просто позвонить, как нормальный человек, я использую это в свою пользу, чтобы избавиться от Кейси навсегда.

Когда я вылезаю из машины, они оборачиваются и смотрят на меня.

— Заводишь нового друга? — спрашиваю я Дэвиса, который бросает на меня сердитый взгляд.

— Ты встречаешься с этим неудачником? — спрашивает Дэвис, а я качаю головой. Боже, он выглядит хорошо, стоя там в темных джинсах и синей футболке, которая подчеркивает контуры его удивительного телосложения.

— Нет, я выгнала его перед отъездом во Флориду. Очевидно, он слишком туп, чтобы понять это.

— Хенли! — смотрит Кейси на меня, а я испытываю желание пнуть его по яйцам. Знаю, что все, что он скажет мне, просто взбесит меня. — Ты с ним трахаешься?

— Это не твое дело, но раз уж ты поинтересовался, то да. Кейси, познакомься с Дэвисом — мужиком, с которым у меня был лучший секс в моей жизни.

Широкая улыбка расплывается по лицу Дэвиса, пока Кейси не кричит: «Тебя не было неделю!»

Словно молния, Дэвис набрасывается на него, бьет в рот и вытаскивает на улицу. Это далеко не честный бой, так как в Дэвисе больше мышц и роста, о которых Кейси мог только мечтать. Дэвис хватает его за кулак, пытаясь ударить в ответ.

Нет-нет! Пора домой, малыш. Хенли решила начать встречаться с мужчинами. А теперь беги.

На его лице все еще светится улыбка, как будто он наслаждается каждой минутой. Кейси тяжело дышит, кровь стекает по его губам, а Дэвис выглядит совершенно расслабленным, даже скучающим.

— Она все равно фригидная, — кричит Кейси.

— Она достаточно теплая, когда мой член у нее внутри. А теперь иди, пока я тебя не опозорил.

Со вспышкой черной ненависти Кейси семенит вниз по улице, а Дэвис подходит ко мне.

— Серьезно, Хен? С такими парнями ты встречаешься?

Открывая свою дверь, я мямлю:

— Это все равно все временно.

Как только мы входим в дверь, он прижимает меня к стене. Его губы целуют меня куда-то под моим ухом, что сводит меня с ума.

— Уже нет. Мы не временное явление.

— Мы никто, Дэвис. Ты не можешь просто ворваться сюда и решить, что мы встречаемся, как будто последних восьми лет не было.

Его губы скользят вниз по моей шее, оставляя крошечные поцелуи, а я постепенно чувствую, как моя решимость слабеет.

— Я так скучал по тебе, Хен. Просто дай мне шанс, проведи со мной время, и я покажу тебе, что ты снова можешь доверять мне.

Отступая назад, чтобы я могла думать трезво, интересуюсь у него:

— Как тебе удалось найти здесь работу так быстро?

— Я подал заявления в несколько больниц и получил несколько предложений, прежде чем отправиться во Флориду. После того, как мы снова встретились, я понял, что ты работаешь в этой больнице, и несколько дней назад написал по электронной почте о своем согласии.

— Ты приехал сюда ради меня?

— В Нэшвилле для меня ничего не осталось. Я осел там только ради матери. Пришло время начать все сначала, и хочу сделать это с тобой.

Я опускаю голову.

— Мне нужно подумать. Не могу просто так начать отношения с тобой. Я не хочу, чтобы мне снова причинили боль.

Его грубая ладонь скользит под моим подбородком, наклоняя мою голову, пока наши взгляды не встречаются.

— Я никогда не причиню тебе боль, любовь моя, и у нас впереди все время мира, — его губы растягиваются в легкой улыбке. — И заставлю тебя полюбить меня снова.

Если бы он только знал, как я уже близка к этому.

— Полагаю, ты можешь остаться на ужин.

Его низкий смех следует за мной по коридору.

* * *

Итак, ужин, возможно, превратился в ночь с несколькими оргазмами между нами. Вместо того чтобы уйти, он свернулся калачиком рядом со мной в постели, притянул меня к себе и держал всю ночь. Я могла бы привыкнуть к этому, что меня и пугает.

— М-м, — стонет он, когда я пытаюсь встать с кровати, и прижимает меня к своему теплому телу. — Я не хочу вставать. Давай останемся здесь на весь день. Мы попытаемся побить наш персональный рекорд а-ля «Боже милостивый».

— А-ля «Боже милостивый»? — хихикаю я.

— Сколько раз ты называешь меня Богом, или мы можем попытаться побить рекорд «Пожалуйста» каждый раз, когда ты просишь меня об этом.

— Фу, напомни мне, почему я снова позволила тебе остаться на ночь.

Подмяв меня под себя, он проводит языком по моей шее.

— Пытаюсь понять.

— Я только что вернулась из недельного отпуска и второй день на новой работе. Не думаю, что в больнице нас отпустят, — смеюсь я, выбираясь из-под него.

— Ладно, — шлепает он меня по заднице. — Одевайся, я отведу тебя завтракать.

Если смогу идти. Этот человек меня убьет. Я одеваюсь, пока он принимает душ, и через несколько минут мы выходим за дверь. На верхней ступеньке ждет большой горшок с цветами, а сверху приклеена поздравительная открытка. Какого черта?

Дэвис фыркает.

— Что он сделал? Украл его с кладбища?

— Не удивлюсь, — ворчу я, хватая карточку. Любопытство не позволяет мне просто порвать ее, поэтому я сажусь на верхнюю ступеньку, чтобы открыть карточку, а Дэвис садится рядом со мной, давая понять, что он тоже собирается ее прочитать.

Мое любопытство и его собственнический инстинкт оборачиваются против меня, когда я открываю карточку, и в лицо нам летит облачко белого порошка.

— Какого черта? — восклицает он, и меня пробирает холодок при словах на пустой карточке.

«Съешь немного спор, сука.»

Не может быть. Где, черт возьми, этот неудачник мог подцепить сибирскую язву? У него даже машины нет. Дэвис, однако, не хочет рисковать и выбивает конверт из моей руки, задевая сначала меня, а потом себя.

— Это не может быть сибирская язва, — говорю я ему. — Послушай, он даже не настолько умен, чтобы правильно произнести это слово.

— Мы не можем рисковать, Хен, — говорит он, набирая 911.

Через двадцать минут нас запихивают в машину «скорой помощи» вместе с двумя мужчинами, которые выглядят так, будто сбежали из фильма «Эпидемия», и везут в больницу.

Нас везут в ближайшую больницу, где мы, конечно же, работаем, так что, естественно, полное унижение. Нас ведут по коридору с черного хода в дезинфекционную комнату. Я ошибалась. Унижение не было бы полным, пока нас не загоняют в выложенную плиткой комнату, где из дальней стены торчат две головки душевых, и не приказывают раздеться.

За нами вводят мужчину лет шестидесяти пяти.

— Что происходит? — спрашивает Дэвис.

— Аналогичный белый порошок был отправлен мистеру Хаттену. Мы должны обеззаразить вас троих, затем вы будете помещены в изолятор, пока мы не будем уверены, что это был за порошок, — поясняет человек в защитном костюме.

Мистера Хэттена ведут в дальний душ и приказывают раздеться, в то время как другой парень в защитном костюме держит шланг с распылителем, ожидая, чтобы вымыть его. Душевые отделяет только четырехфутовая перегородка.

— Мы не можем воспользоваться другой комнатой или подождать, пока вы с ним закончите? — спрашиваю я, страшась ответа.

— Нет, на счету каждая секунда. Нам нужно избавить вас от следов порошка.

Вот дерьмо. Отлично. Я стягиваю через голову рубашку, снимаю брюки и нижнее белье, не поднимая глаз с пола. Дэвис делает то же самое, стреляя глазами-кинжалами в двух мужчин, которым приказано обеззараживать нас. Сначала я забираюсь под душ, а потом намыливаюсь, пока Дэвис в свою очередь принимает душ.

Парень в защитном костюме начинает опрыскивать меня, начиная с волос, и спускаясь вниз, смывая все мыло. Он протягивает мне бутылку дезинфицирующего средства, пахнущего лимоном, и велит вымыться, прежде чем повернуться к Дэвису. Я не могу сдержать смешок, который вырывается, когда Дэвис огрызается:

— Чувак, я мыл свои яйца с четырех лет. Понял.

Когда я заканчиваю смывать остатки дезинфицирующего средства, мистер Хаттен говорит:

— Еще раз огрызнешься на мою задницу, сынок, и я засуну ее в твою.

Ничего не могу с этим поделать. Смех сотрясает мою грудь, когда я вытираюсь и одеваюсь в робу, которую мне предоставили. Мне придется позвонить Каше или Лидии, чтобы они принесли мне одежду. Каше это понравится. Я никогда этого не переживу.

Дэвис подходит ко мне, качая головой.

— Нас только что публично обеззараживали и помещали в карантин. Чему ты улыбаешься? — Он выглядит так забавно в миниатюрной голубой робе, которая не совсем прикрывает его грудь. По крайней мере, я достаточно худая, чтобы обернуть робу вокруг себя, так что моя задница не просвечивает.

— Ты хотел войти в мою жизнь, приятель. Вот что ты получишь. Еще не готов сбежать? — поддразниваю я.

— Что бы я был за мужиком, если бы не мог справиться с сибирской язвой?

— Это не сибирская язва. Этот мудак просто взбешен. Вот увидишь. Это будет мука или что-то в этом роде. Я была уверена, что это сделал Кейси, почерк даже похож на его, но это не объясняет, почему мистер Хаттен здесь.

Нас проводят в длинную комнату с четырьмя кроватями и говорят, что скоро кто-нибудь сообщит нам о ситуации. А пока мы заперты. Мистер Хаттен занимает ближайшую к двери кровать, а я сажусь на дальнюю у окна.

— Мистер Хаттен, как вы здесь оказались?

— Какой-то придурок, у которого дерьмо вместо мозгов, оставил мне конверт на рабочем столе. Я открыл его, а в воздух полетел порошок.

— Где вы работаете? — спрашивает Дэвис, тоже пытаясь сложить все воедино.

— На складе утильсырья на Пятой улице. — Он забирается на кровать, а его обвисшая морщинистая задница свисает из-под халата. Ничего такого, чего бы я не видела раньше. Пациенты все время отправляются на рентген в халатах, но Дэвис выглядит испуганным.

— Мы в порядке, пока он не наклоняется, — бормочу я. — Мы не хотим видеть ничего похожего на лысого птенца.

— Спасибо за этот образ, — вздыхает Дэвис, хватает простыню с дополнительной кровати и заворачивается в нее, чтобы удержать тело в узде.

— Вы знаете парня по имени Кейси Хиллард? — спрашиваю я.

Мистер Хэттен откидывает голову назад и задумывается.

— Не могу сказать, что знаю.

— Тощий блондин с татуировкой птицы на тыльной стороне ладони?

В карих глазах старика появляются проблески узнавания.

— Тот маленький панк! Умолял нанять его, но на второй день я застал его спящим в одной из машин. Уволил его. Думаешь, он это сделал? Почему он выбрал тебя?

— Я его бросила.

— Ну, черт возьми. Подожди, пока я не доберусь до этой маленькой крысы.

Мы с Дэвисом смеемся, и он забирается ко мне на кровать. У нас нет шанса обсудить это дальше, потому что мистер химзащитник вернулся. Я узнаю в нем одного из новых врачей. Он объясняет, что мы должны оставаться здесь, пока они не смогут проверить порошок и посмотреть, опасен ли он. Надеюсь, мы выйдем через двадцать четыре часа.

— Можно нам настоящую одежду? — спрашивает Дэвис.

— Если кто-нибудь ее принесет.

К счастью, он дает мне телефон, чтобы я могла позвонить Каше. Она соглашается заскочить ко мне и принести кое-какую одежду, а заодно и спортивный костюм для Дэвиса. Теперь, все, что мы можем сделать, это ждать. Мистер Хаттен включает телевизор и, кажется, не обращает на нас внимания.

Я кладу голову Дэвису на грудь, а он играет моими волосами.

— Ты боишься?

— Нет, я злюсь. Порошок, конечно, окажется пустяком, но он все-таки умудрился нас унизить.

— По крайней мере, у тебя не было мужчины, пытающегося помыть тебе яйца.

— Это тебя немного завело, да? Ты можешь это признать.

— Нет!

Мы лежим рядом, разговариваем и смеемся, как будто это не невероятно неловкая ситуация. Не помогает и то, что мистер Хаттен продолжает пердеть, как будто он единственный в комнате. Наконец появляются Каша и Лидия. Их не пускают в комнату, так что мне приходится разговаривать с ними через окно, но химзащитник приносит сумку с одеждой.

— Что, черт возьми, я пропустила за последние два дня? — спрашивает Каша, указывая на меня и Дэвиса. — Я оставляю тебя одну на два дня, а ты оказываешься на карантине со своей свадебной интрижкой.

— Кейси случился, — отвечаю я.

— С тобой все будет в порядке? — спрашивает Лидия.

— С нами все будет в порядке, но ее бывший не протянет и недели, — рычит Дэвис. Он вытаскивает из сумки одежду и бросает взгляд на Кашу. — Серьезно? — говорит он, держа в руках голубую робу.

— Это пижамные штаны? — спрашиваю я, а он сует их мне в руки.

Каша улыбается ему, а я хихикаю, возвращая пижамные штаны, покрытые улыбающимися дельфинами. Он натягивает их и стягивает через голову белую футболку.

— Улыбнись, секси, — говорит Каша, щелкнув телефоном.

Каша и Лидия не задерживаются надолго, и остаток вечера мы проводим, прижавшись друг к другу в ожидании результатов анализов. Полицейский появляется и говорит с нами через окно, давая нам знать, что Кейси арестован.

Мы едим ужасную больничную еду на ужин, и примерно через час после того, как мистер Хаттен засыпает, мы можем во всей полноте прочувствовать эффект соуса чили, который нам давали на ужин. Комната наполняется его все более ароматными эфирами, а Дэвис смеется, натягивая простыню на наши головы. Лоб в лоб, мы обнимаемся.

— Ответ на твой предыдущий вопрос — нет, Хен. Я не готов сбежать. Никуда не уйду. Я там, где хочу быть.

— Ты хочешь быть в вонючей больничной палате с мужчиной, у которого анус с сомнительной выдержкой?

— Я хочу быть с тобой. Мне все равно, где мы и что делаем. Хочу просыпаться с тобой и засыпать с тобой. И все вытекающее между ними. Я люблю тебя, Хен. Я всегда был таким. Я сожалею, что это заняло так много времени, чтобы признать это.

В горле встает комок. Когда мне было восемнадцать, больше всего на свете хотела услышать от него эти слова, и за восемь лет ничего не изменилось. Может быть, я глупа и безрассудна, поскольку позволяю ему вернуться в мое сердце, но, честно говоря, он никогда не покидал его. Для него оно не то, что можно оставить позади. Под простыней темно, но могу разглядеть его черты и то, как расширяются его глаза, когда я отвечаю:

— Я тоже тебя люблю.

Его губы касаются моих в яростном поцелуе.

— Правда?

— Я никогда не переставала. Ты завладел моим сердцем с тех времен, когда мы были детьми, и так и не отпустил его на волю. — Он притягивает меня к себе и целует так, что я едва могу дышать. — Но я не собираюсь спать с тобой здесь, когда в нескольких футах от тебя старик играет на анальной трубе.

Дверь открывается прежде, чем он успевает ответить, и входит врач без защитного костюма.

— Получены результаты тестов. Это не сибирская язва или какой-то другой вредный токсин. Вы можете отправляться домой.

— Слава Богу, — говорит Дэвис, засовывая ноги в больничные тапочки. — Вы знаете, что это было?

— Детская присыпка.

— Я убью этого засранца.

— Становись в очередь, сынок, — говорит Мистер Хаттен, вылезая из кровати и нагибаясь, чтобы подобрать тапочки.

Дэвис стонет, когда я хихикаю.

— Видишь? Лысый птенец.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Каша

С тех пор как я дома, все становится еще страннее. С другой стороны, это почти нормально для меня.

Единственный раз, когда действительно вышла из себя, это когда Хенли оказалась на карантине. Вот какой жалкой стала.

С тех пор как я вернулась, папа постоянно куда-то спешит, а его два стажера работают здесь каждый день. Очевидно, они были здесь и до моего возвращения.

Внизу, прислонившись к стене, Эмитт жадно пьет воду из бутылки, когда я вхожу в кухню. В моей крошечной однокомнатной квартирке еще нет холодильника.

Эмитт — тот сексуальный интерн, за которым мне нравилось наблюдать во время его набегов сюда. Было здорово незаметно ронять вещи, чтобы он нагибался и поднимал их. Теперь я едва замечаю, что он мужчина. Он мог бы помахать своим пенисом и попросить меня прокатиться на нем, будто я пьяная ковбойша, а я бы вежливо отказалась, чтобы дуться на другого парня, который… Даже не заводил меня. Роман вытворяет всякое, но по-прежнему не отвечает ни на одно из моих сообщений.

Глупый кусок дерьма.

— Твой отец только что жаловался на то, что ты разместила его данные на сайте знакомств, — говорит мне Эмитт, а его улыбка превращается в ряд сверкающих идеально ровных белых зубов.

— Он справится с этим. Мне нужна, как минимум, теплокровная мачеха.

Он в замешательстве приподнимает брови.

— Неважно, — говорю я, махнув роборукой, прежде чем он успевает задать вопрос.

— Рука все еще хорошо работает? Твой отец сказал, что все пошло наперекосяк, и ему пришлось уехать, чтобы все исправить.

— Она больше не пыталась приставать ко мне, так что сейчас я не жалуюсь.

И снова его брови взметнулись до линии волос. Он вел себя так, словно боялся заговорить со мной, словно боялся, что я какая-то психованная цыпочка, лишившаяся рассудка из-за потери руки. Теперь он привык ко мне, и, если не считать редких моментов удивления, он отмахивается от большей части моего сумасшествия. Поскольку его область знаний — протезирование, он никогда не имел ничего против ампутированных конечностей — приятный бонус.

— Думаю, он не все мне рассказал, — говорит он, ухмыляясь и опираясь на обеденный стол. — Введи меня в курс дела.

Я фыркаю, потом качаю головой.

— Я позволю твоему воображению проработать детали. Но никогда больше не скажу себе «трахни меня».

Опускаю глаза, наблюдая, как дергается Джилл. Но она не пытается меня отыметь. Хорошая девушка.

Он взрывается смехом, а я заставляю себя вымученно улыбаться, возвращаясь к приготовлению сэндвича. Я думала, что как только выйду из напряженной атмосферы интимной свадебной недели, мой мозг снова начнет работать, задействуя нейроны, отвечающие за логическое мышление. Это бы говорило о том, что я поняла, как глупо было привязываться к парню, с которым общалась всего неделю.

Но безуспешно. Во всяком случае, становится все труднее и труднее думать о чем-либо, кроме него, хотя он стал невероятно странным с тех пор, как я ушла. Фактор странности просто интригует меня еще больше, потому что мне нравятся странности. Но раздражает сам факт того, что кое-кого игнорируют, пока он продолжает быть странным.

— Ты в порядке? — спрашивает меня Эмитт, напоминая мне, что он все еще в комнате.

— Хм? То есть… да, все хорошо. Почему ты спрашиваешь?

Я делаю большой глоток воды, все еще отвлекаясь, пока он отвечает.

— Ну, ты вернулась почти неделю назад и ни разу не уронила ничего, что я мог бы поднять, чтобы ты могла поглазеть на мою задницу, — говорит он, заставляя меня закашляться, разбрызгивая половину воды из моего стакана, в то время как другая половина содержимого брызжет у меня из носа.

Круто.

К черту мой день.

Эмитт смеется, пока я вытираю со стойки устроенный беспорядок. Я все еще кашляю, пока мой нос буквально горит, и почти уверена, что от подбородка тянется струйка слюны. Используя руку, убираю ее, а затем вытираю руку о рубашку. Да, такая сексуальная.

Думаю, я не королева утонченности, как думала.

Прочистив горло, начинаю приходить в себя, когда мой телефон сообщает о приходе сообщения. Я боюсь на него смотреть. Почти уверена, что знаю, от кого оно.

После первой фотографии Роман прислал еще одну на следующий же день. Это была фотография моей руки, держащей шоколадного голубя. Потом была фотография моей красивой руки, держащей вибратор на кровати — чьей кровати? Простыни были белыми, и это было все, что я могла видеть за вибратором и рукой. И чей это вибратор?! Один из моих вибраторов, вот чей. Как он достал мой вибратор?

В следующий раз это была ладонь на заднице — надеюсь, это была его задница. Затем он оказался рядом с букетом роз, держа карточку, которую я не могла прочитать, благодаря размытому изображению, когда я попыталась увеличить его.

Конечно же, новое сообщение от него, и снова это случайная картинка. Он ничего не объяснил. Он не отвечает ни на один из моих вопросов.

На этот раз моя протезная рука ощупывает грудь манекена в магазине нижнего белья.

Не знаю, как я ко всему этому отношусь. Ну, я чувствую себя изнасилованной, хотя уверена, что это бледнеет по сравнению с тем, что должен чувствовать манекен. Насколько я знаю, этот манекен может быть связан с выходкой моего отца, правда его надувная пассия скоро станет бывшей.

— Это было бы неловкое воссоединение семьи, — бормочу я себе под нос, содрогаясь.

— Что? — спрашивает Эмитт.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, поджимая губы.

— Можно задать тебе вопрос?

Он пожимает плечами.

— Конечно.

— Что значит, когда парень крадет твой протез и прикасается к таким случайным вещам, как орехи, шоколадные голуби, розы, задница и сиськи манекена?

На этот раз его брови пытаются буквально соскочить с лица.

— Я бы сказал, что это полный пиздец.

— По шкале странных моментов от одного до десяти, где десять — это самое высокое значение, где бы оно могло быть?…

— Двадцать, — говорит он, содрогаясь.

— Я сказала, от одного до десяти.

— Я знаю. Но по-прежнему считаю, что это солидная двадцатка.

Хм. По моей шкале я говорила о самом большем — четырех, но он, кажется, твердо стоит на своем.

Прежде чем успеваю сказать что-то еще, кто-то звонит в дверь, и Эмитт подбегает, чтобы открыть. Наш дом устроен странно. То, что фактически можно считать домом, плавно перетекает в офис моего отца, затем в его огромный магазин, который раньше был гаражом. Он расширил его, чтобы сделать его больше похожим на гараж на десять автомобилей, но это просто техника и прочая околотехническая ересь. Наверху — моя маленькая квартирка, но я провожу здесь почти столько же времени, сколько наверху, потому что моя ювелирная комната находится в задней части моей старой спальни.

— Каша, я думаю, это тебя, — кричит Эмитт.

Я в замешательстве направляюсь к двери. Когда я добираюсь до нее, Эмитт улыбается, прислонившись к двери, а посыльный протягивает мне две вазы с розами.

Эмитт помогает мне их взять, а я расписываюсь в документах.

— Кто прислал эти…

Доставщик уходит прежде, чем успеваю закончить свой вопрос, делая вид, что у него есть более важные дела, чем доставка роз из фургона доставки роз, за что ему платят.

— А не грубо ли? — ворчу я, пытаясь найти карточку.

— На этом нет карточки, — говорит Эмитт, явно пытаясь помочь мне.

На единственной карточке просто написано: «КАША».

На мгновение я задумываюсь о Романе, но потом вспоминаю, что мама любит розы. Теперь, когда мы помирились и начали регулярно разговаривать, я уверена, что это она посылает мне оставшуюся оливковую ветвь в знак примирения… или, может быть, типа разновидность дерева или что-то еще.

Мы с Эмиттом кладем розы и пожимаем плечами в недоумении.

— Ты сегодня вернешься к нам на работу? — спрашивает он, когда я иду за ним по лабиринту, который мы называем домом, прихватив с собой бутерброд.

— Просто позволю папе загрузить всю информацию с Джилл, — рассеянно говорю я, прежде чем откусить кусочек.

На папе странные маленькие очки, которые с каждым годом становятся все удлиненнее. У них сейчас тема с заостренными оправами. Он приподнимает один слой увеличительных стекол, отворачивая их в сторону. Потом еще, и еще, и… Блин. Сколько их у него там?

Наконец, он добирается до тех линз, которые не делают его глаза похожими на глаза инопланетной рыбы.

— Каша! Останови поток этих чертовых сообщений! — рявкает он, а я ухмыляюсь, как озорная девчонка.

— Что? Не знаешь, как переписываться с дышащими женщинами? — говорю с тенью удивления.

Эмитт давится, и Дженни — вторая, молодая и очень милая практикантка отца — роняет свои инструменты на пол, прежде чем споткнуться. В свете прошедших событий, это больше похоже на некрофилию, чем… как называется фетиш на перепихон с пластиковой куклой?

У папы сейчас нездорово красный цвет лица.

Зарвалась, Каша.

— Это был просто эксперимент! — шипит папа, только подогревая слух о пристрастии к некрофилии.

Очевидно, хорошая дочь прекратила бы это, чтобы его интерны не трезвонили повсюду о том, что он подтрахивает мертвых.

— Это был эксперимент по определению того, насколько глубоко твой член может погрузиться в вычурную надувную бабу? Или ты замерял свою скорость? Может быть, выносливость? — я останавливаюсь, потому что меня тошнит. Также выбрасываю остатки сэндвича в мусорное ведро, потому что у меня пропал аппетит.

Глаза отца чуть не вылезают из орбит, а Эмитт оборачивается, сотрясаясь от беззвучного смеха. Дженни в ужасе смотрит на отца, ожидая подтверждения. Бедная девушка. Ей едва исполнилось двадцать, и безумие, царящее в доме Дженсенов, постепенно развратило ее.

— Пожалуй, я лучше постою вон там, — говорит Дженни, направляясь к машине, в которой больше всего колокольчиков и свистулек.

Эмитт следует за ней, поднимая руки в жесте «какого хрена» и улыбаясь мне. Я только пожимаю плечами в ответ. Легкая усмешка трогает мои губы, когда Дженни спотыкается и роняет отвертку. Как только Эмитт наклоняется, чтобы поднять ее, она смотрит на его задницу. Вздох. Она определенно стала испорченной. Надеюсь, когда-нибудь мне снова понравится эта задница.

— Мы больше не обсуждаем мою личную жизнь, — шипит папа.

— Это ты так говоришь, — язвительно замечаю я, переводя взгляд на разъяренного отца.

— А как насчет твоей личной жизни? — интересуется папа, выгибая бровь. — Твоя мать позвонила и сказала, что мне лучше убедиться, что ты не против того, чтобы переехать от меня, если у вас с Роландом все срастется.

— Романом, — решительно поправляю я. — Но ничего не вышло, так что не беспокойся.

Я не упоминаю о загадочных посланиях, потому что не уверена, что понимаю их смысл.

— Это он… — умолкает он, нахмурив брови.

— Парень, который видел тебя по самые яйца в «пластиковой Сьюзи»? Еще бы.

Он издает стон.

— Ты никогда не забудешь об этом, верно?

Воздух прорезает звук дверного звонка, предупреждая нас, что сегодня утром у парадной двери основного дома нас ожидает еще один гость. Эмитт трусцой бежит через весь склад, чтобы открыть дверь, в то время как глаза Дженни всю дорогу бегают по его твердым ягодицам.

— Из-за этого у меня на всю жизнь остались шрамы. Так что нет, я не позволю тебе забыть об этом в ближайшее время.

Резко вздрагиваю, просто чтобы подчеркнуть, насколько травмирована, но он просто закатывает глаза и начинает опускать очки, щелкая линзами по одной. Когда он заканчивает, его глаза превращаются в два гигантских зрачка, и он снова смотрит на свою миниатюрную деталь.

Пока он использует какую-то жужжащую штуковину, чтобы сделать дым на какой-то проволочной штуковине, я опираюсь бедром на стол.

— Я думала, ты хочешь проверить Джилл.

— Да, но сначала мне нужно найти закоротку здесь…

— Еще одна доставка для тебя, — говорит Эмитт, возвращаясь. — Они сказали, что положат это куда угодно, туда, где же ты захочешь это взять? — добавляет он.

— Я?

Он кивает.

Сколько роз мама еще пришлет? У папы начнется аллергия, когда он туда войдет.

— Просто отправь их ко мне в комнату.

Снова раздается звонок в дверь, и Эмитт снова принимается за дело. Папин телефон разрывается новым хитом из его профиля, и я отвечаю женщине.

— У тебя свидание с тренером по тантрическому сексу, — говорю я отцу, затем делаю мысленную пометку отмыть свой мозг от последствий этих слов позже.

— Я ни с кем не встречаюсь.

Мой телефон издает сигнал оповещения, и я проверяю его, пока отвечаю на звонок, открывая новую фотографию от Романа.

— Ты встречаешься с ней. Она не в твоем вкусе, потому что ее губы настоящие, а не нарисованные, но она подойдет.

Он что-то бормочет, а я поднимаю голову, пытаясь понять, зачем Роман прислал мне фотографию моей руки, засунутой в апельсиновую кожуру.

Я: Ты когда-нибудь объяснишь это? Я пыталась дозвониться до тебя. Почему у тебя моя рука?

Неудивительно, что он игнорирует мое сообщение, как и всю неделю.

— Все наверх? — зовет Эмитт откуда-то из дверного проема.

— Да, пожалуйста, — отвечаю я, а затем снова возвращаю все внимание к своему упрямому отцу. — Ты встречаешься с ней в эти выходные. В общественном месте. Не пей ничего, не зная, откуда это наливают. И сообщи мне точное время, когда ты вернешься.

Он берет отвертку и направляет ее на меня, как оружие.

— Я твой отец, — говорит он, выглядя совершенно нелепо, так как все, что я могу видеть, это увеличенные зрачки, когда он пытается делать страшные глаза.

— Отца застукали за растлением надувной куклы. Я устала искать причудливые способы выразить это словестно.

Он тяжело вздыхает, а Эмитт возвращается, качая головой.

— Я оставил дверь открытой, — говорит он, возвращаясь.

— Почему? — спрашиваю я, когда он проходит мимо.

— Это займет некоторое время.

Я хотела спросить об этом, но отвлеклась. Дженни роняет карандаш, Эмитт наклоняется, чтобы поднять его, и Дженни откидывается назад, чтобы снова поглазеть на его задницу. Мой телефон звонит во время самого интересного момента шоу, я смотрю на него, хмурясь. На этот раз моя рука лежит на коробке. Это все, что я вижу.

Я: «Почему ты не отвечаешь????? В чем твоя грёбаная проблема?????»

Этот придурок до сих пор отказывается отвечать на мои вопросы.

Убирая телефон, я свирепо смотрю на отца, который продолжает делать все, что ему нравится.

— Ты идешь на свидание. По-моему, давно пора. Ты познакомишься с ней, и если тебе действительно повезет, она будет стоить второго свидания.

Я похлопываю его по плечу и ругаюсь, когда на мой телефон приходит очередное сообщение. Что у него сегодня за дела? Почему так много фотографий?

На этот раз моя рука застряла между полотенцами… почему это выглядит так знакомо?

— Если я пойду на это свидание, — говорит папа, выводя меня из замешательства, когда я убираю телефон, — ты уберешь меня с этого сайта?

Он не смотрит на меня.

— Я уберу тебя оттуда, когда ты наденешь кольцо кому-нибудь на палец. — Он открывает рот, и я добавляю: — Кому-то, у кого по венам течет красная, теплая кровь. Я имею в виду, ты можешь получить какую-нибудь вагину, если захочешь, не буквально, конечно.

Он бормочет проклятия, а я улыбаюсь. Это становится скучным, и очевидно, что он погряз в работе. Решив вернуться попозже, чтобы он сделал все необходимое с Джилл, я поднимаюсь к себе в квартиру.

Как только вхожу внутрь, то начинаю визжать, падать и визжать еще больше. Какого черта?

Стон срывается с моих губ, когда я стучу рукой по полу. Чертыхаясь, оглядываюсь на безумие в своей комнате.

— Какого собственно черта? — стону, потрясенная, оглядывая все коробки в моей комнате. От моей спальни до ванной едва проложена тропинка, а гостиная, по сути, забита до отказа. Моя кровать — единственная вещь без цветов и коробок.

Я уже собиралась позвонить матери, когда заметила записку на кровати. Она напечатана, и на ней написано только одно предложение: «Все эти гребаные ухаживания».

Что, черт возьми, это значит?

Я начинаю открывать коробку, о которую споткнулась, когда слышу отчетливый звук льющейся воды в душе, кровь в жилах стынет, как лед. Спотыкаясь и ударяясь о коробки, я хватаю метлу из угла и начинаю пробираться в ванную.

Один из этих доставщиков решил принять душ в моей долбаной ванной?

Я сломаю метлу о его задницу, если ему так нравится нарушать чужие границы.

Тихо пробираюсь в ванную, затем бросаю взгляд на Джилл, когда она раздавливает тонкую ручку метлы. Делая глубокий вдох и выдох, врываюсь в ванную, а мой боевой клич Банши эхом отражается от стен, когда я размахиваю метлой в сторону душевой занавески.

Занавеска распахивается, и с моих губ срывается вздох, когда рука выхватывает метлу прежде, чем она успевает коснуться очень мокрого, скользкого, невероятно сексуального, обнаженного мужчины.

— Ты всегда такая жестокая? — растягивает он слова.

— Роман, — шиплю я, почему-то дрожа.

Одной рукой он убирает с глаз мокрые чернильно-черные волосы, а другой выдергивает метлу из моей руки и отбрасывает в сторону. Он выгибает бровь, его лицо при этом ничего не выражает.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спрашиваю я, обнаружив, что моя маленькая ванная стала намного меньше, чем была несколько секунд назад.

— Я зашел в ванную и неожиданно оказался здесь. Очевидно, это был водоворот или что-то в этом роде, — говорит он сухо, и в его глазах промелькивает намек на юмор, как будто он продолжает насмехаться над моими словами с того дня, как я ввалилась в его комнату.

Кажется, это было так давно.

— Очевидно, — тихо говорю я, склонив голову набок. — Или, ты проехал пять с половиной часов, чтобы принять душ в моей ванной. Это объяснение, конечно, не так вероятно, как твоя теория вихрей, но всегда лучше изучить все возможности.

Говорю в основном на автопилоте. Мой мозг все еще пытается понять, проснулась я или нет, или мне просто приснился хороший сон, в котором Роман оказался голым в моем душе. Он выглядит точно так же, как в тот первый день — задумчивый, самоуверенный и высокомерный.

И сексуальный. Конечно, сексуальный.

И мокрый.

И мускулистый.

И мокрый.

И горячий.

И мокрый…

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я его, пока он продолжает изучать меня с ухмылкой на губах.

Он поворачивается, а я вижу его задницу. Теперь я знаю, почему задница Эмитта больше меня не впечатляет. Это не задница Романа. Черт, классная задница.

— Дорога была долгой, а мой кондиционер перестал работать где-то около часа назад.

Я вскидываю глаза, пытаясь уловить смысл в его ответе. Он ведет себя так, будто мы это планировали, и его тон подразумевает, что для него совершенно естественно быть голым и намыленным в моем доме. Не то чтобы я жалуюсь, но…

— Почему ты?.. — спрашиваю я, все еще пошатываюсь.

— Наверное, фреон кончился, — говорит он.

Я так запуталась… неважно. Как заезженная пластинка.

— В смысле, почему ты здесь?

Он выключает воду, и у меня пересыхает во рту, когда он оборачивается. Я думаю, он всегда твердый. Шок от того, что я действительно увидела его в своем доме, отвлек меня от этой части его тела. Но теперь мой глаз отточен.

Чертовски большой, голый, эрегированный член.

Он выходит из душа, его большие ноги выглядят так неуместно на моем розовом коврике для ванны с надписью «Rocker Chicks Do It Better». Мои глаза скользят вверх, но не выше его талии. В конце концов, я всего лишь человек.

— Ты будешь пялиться или подашь мне полотенце?

Я рассеянно протягиваю руку к полке, нащупываю полотенце кончиками пальцев, затем беру полотенце и протягиваю ему.

Он кривит губы.

Хотела бы я посмотреть, как он попытается использовать эту крошечную штуку, чтобы прикрыть молот Тора.

Он медленно идет ко мне, и мои глаза останавливаются на нем, наблюдая за зарождающимся хищным блеском его глаз. Пожалуйста, ради всего святого, позволь мне быть добычей.

Роман подходит ко мне, и мое дыхание становится прерывистым, когда я вытягиваю шею, откидывая назад, чтобы заглянуть ему в глаза. Его ухмылка на месте, но при этом его глаза при этом невероятно серьезны. Я привыкла к тому, что он более беззаботен и полон смеха, как и подобает закрытому парню. А сейчас он вернулся к настоящему Роману.

Но напряженность все еще сквозит в нем. Очень горячо.

Когда он поднимает руку, я вздрагиваю, ожидая его прикосновения, но он почти обнимает меня, игнорируя предложенную тряпочку, и хватает полотенце с полки. Он не сводит с меня глаз, а я вбираю в себя все его внимание, следя за ним краем глаза, когда тряпка, наконец, выпадает из моей руки.

Обернув полотенце вокруг талии, он ухмыляется еще шире.

— Ты здесь, — наконец говорю я, как охрипшая сексуальная потаскушка, готовая корчиться от оргазма.

О, все эти оргазмы. Я хочу все оргазмы.

Он просто продолжает ухмыляться, что приводит меня в бешенство, не говоря ни слова, он обходит меня, чтобы направиться в мою спальню. Можно подумать, что он бывал здесь сотни раз, учитывая, как легко и просто он прокладывает себе путь. Опять же, у меня небольшая гостиная, крошечная ванная комната, намек на спальню и половина кухни, которой отчаянно нужен ремонт, так что здесь не так сложно ориентироваться.

Он воспользуется дорожкой между коробками, и я щурю глаза, когда он хватает сумку с пола и открывает ее.

— Ты имеешь какое-то отношение ко всему этому? — спрашиваю я, указывая вокруг себя. — А зачем ты украл мою руку? Что это за странные картинки, на которых моя рука трогает гайки грузовиков и сиськи манекенов?

Он почти улыбается. Почти.

— Я не крал твою руку. Я забрал ее у Малдеров до того, как уехал оттуда. Нам с Андерсоном пришлось поработать вместе, чтобы вернуть эту чертову штуку в целости, потому что это чертовски злобные детишки. А что касается фотографий… тебя разозлило, что я их отправил и не ответил, когда ты мне писала? — он задумчиво смотрит на меня, положив руки на обтянутые полотенцем бедра.

— Это раздражало. Какой в этом смысл?

— Какой был смысл отсасывать мне, потом скакать на моем члене подобно чемпионке какого-нибудь родео, прежде чем погрузить меня в вызванную оргазмом кому, а потом, не сказав ни слова, смыться до того, как я проснусь?

Ну, это звучит чересчур преувеличенно.

— Я плохо прощаюсь, — ворчу я, теребя воображаемую ворсинку на футболке, не в силах больше смотреть на него.

— Да и по части ухаживаний ты не очень, — вздыхает он, заставляя меня снова посмотреть на него, нахмурив брови.

— Что?

— Ты не умеешь ухаживать, — повторяет он. — Ты должна была убедить меня приехать к тебе после свадьбы, но вместо этого струсила. Хотя я ожидал этого, — говорит он, небрежно пожимая плечами.

— О чем ты говоришь?

Тень улыбки мелькает в уголках его губ.

— Ты самое захватывающее противоречие, которое я когда-либо встречал. Ты хочешь быть холодной и жесткой, но на самом деле ты самая теплая и нежная девушка на свете. Ты не уверена в себе и высмеиваешь свою неуверенность, но на самом деле ты просто защищаешься от тех, кто использует эту неуверенность против тебя. Ты конкурентоспособна и ненавидишь проигрывать, но ты также можешь проглотить свою гордость и признать, когда ты в чем-то неправа. Ты сильная, быстро оправляешься от невзгод и хочешь лучшего для всех, но при этом ты не будешь стремиться к тому, чего хочешь лично ты, из-за глубоко укоренившегося страха быть отвергнутой. Ты такая же хрупкая, как и сильная, — говорит он, все еще изучая меня.

Он что прямо сейчас пытается заставить меня почувствовать себя голой? Потому что это работает.

— Это также ново, как и раздражающе невыносимо, — говорит он со вздохом. — Крайняя степень противоречия.

— И поэтому ты всю неделю фотографировал мой протез, вытворяя странные вещи? — спрашиваю я, пытаясь следовать его логике и уйти от серьезности, когда он разрывает меня на части, обнажая все мои внутренние страхи.

— Нет. Я сделал это, потому что ты разозлила меня тем, что просто ушла, не сказав ни слова, в то время как я все еще спал, будучи в буквальном смысле выпотрошенным. По крайней мере, на несколько дней, я хотел, чтобы ты почувствовала часть того разочарования и сумасшествия, которые ты заставляешь меня переживать. — Его челюсть подергивается, а я сдерживаю улыбку.

Не знаю, почему мне смешно, когда он злится, но мне смешно.

— Я свожу тебя с ума?

— Однозначно, — невозмутимо отвечает он.

— И это все? — спрашиваю я, указывая на коробки и цветы. Здесь гораздо больше цветов, чем я заметила, когда ввалилась сюда. Все виды цветов. Розы. Лилии. Тюльпаны — тюльпаны, правда что ли? Всего и не перечесть, что есть в моей комнате. Уверена, что у моего окна есть даже экземпляр венериной мухоловки.

Он открывает коробку, достает маленькую белую коробочку и бросает ее мне. Я ловлю ее правой рукой и смотрю на маленькую коробочку. Это апельсины в шоколаде.

— Между прочим, это должно было обойтись мне в два оргазма, — говорит он, а его губы застывают в ухмылке.

— Что?

Он жестикулирует.

Разве ты не читала записку?

— Все эти грёбаные ухаживания?

Он кивает, его самоуверенность непоколебима.

— Совершенно очевидно, что ты не умеешь ухаживать, так что вся это романтичная фигня была на мне. Я знаю, как ухаживать. Ты хотела цветы, апельсины в шоколаде и клубнику, и тебе нравится твое странное нижнее белье.

Он открывает другую коробку, и я роняю конфеты — ужас! — чтобы поймать пару трусиков, которые он бросает мне в голову без предупреждения. Я смеюсь, когда читаю надпись на них. «Клитор здесь». Есть даже стрелка, указывающая на ту часть тела, в поисках которой большинству парней понадобится анатомический атлас.

— Ты не уточнила, какие цветы любишь, поэтому я приобрел понемногу из каждой партии, что у них были. Для справки: некоторые коробки пусты, но я подумал, что это будет иметь больший эффект, если твою квартирку завалят ими, — добавляет он, затем оглядывается. — Правда, не представлял, что они займут столько места.

— Это маленькая квартирка над гаражом. Не дом.

Он снова поворачивается ко мне, а я изо всех сил стараюсь не дать ногам превратиться в желе. За мной никогда раньше не ухаживали.

— Это безумие, — говорю я, хотя мое дыхание прерывисто, отчего голос дрожит.

С каждой секундой все сильнее.

— Ты тоже, — говорит он без тени юмора. — Оказывается, именно этого мне не хватало в жизни.

Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как гравитация дает мне волшебный пендель под зад, подталкивая меня к нему, когда я сокращаю оставшееся расстояние.

Он хватает меня за бедра, мягко притягивая ближе, когда я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него.

— Мы едва знаем друг друга.

— Вот почему я использовал безумное количество своих отпускных, которые мне пришлось взять из расчета на каждую пятницу и понедельник в течение следующих двух месяцев. У нас будут очень длинные выходные, чтобы узнать друг друга и дать нашим отношениям реальный шанс, Каша.

Я таю в его объятиях, испытывая искушение ущипнуть себя.

Испуганный крик срывается с моих губ, когда острая боль пронзает ногу. Я недоверчиво смотрю, как Джилл щиплет меня.

Брови Романа приподнимаются, когда я бормочу проклятие и начинаю отстегивать ремни. Чертовски умная рука.

Его пальцы касаются моих, и я смотрю, как он изучает ремешки, осторожно берясь за нее, когда моя рука отпадает. Ловкими пальцами он заканчивает расстегивать ремни, и я смотрю на его лицо, упиваясь его видом.

— Где ты нашел шоколад? — спрашиваю я, когда он убирает мою руку. Сейчас я просто говорю, чтобы удержаться от того, чтобы выпалить что-то глупое, например: «Как насчет обещанных оргазмов прямо сейчас!» Или что-то типа… «Возьми меня с собой!»

Он одаривает меня широкой улыбкой, поворачивается и осторожно кладет Джилл на мой комод. Он снова берет мое лицо в ладони и говорит очень серьезным тоном:

— В двух кварталах от моего дома есть магазин шоколадных деликатесов.

О, я собираюсь влюбиться.

Вздрагиваю, и он наклоняется, целуя место между моей шеей и плечом, посылая по телу еще несколько разрядов.

— У них также есть пирожные, пироги и все остальное, что бы ты себе не вообразила.

Я стону, и он ухмыляется во впадину на моей шее.

— Мама будет в ярости, если я до Рождества окажусь в платье восьмого размера, — рассеянно говорю я.

— Я помогу тебе сжечь все калории от шоколада, — бормочет он, и я прижимаюсь к нему еще сильнее, мои пальцы скользят по твердой плоти туда, где покоится его полотенце.

Он уже почти обсох, но я наклоняюсь и слизываю каплю воды с груди. Его хватка крепчает, что только подбадривает меня к действию. Мне нравится, как он на меня реагирует.

— Как ты это сделаешь? — спрашиваю я, подыгрывая.

— Позволяя тебе улучшить навыки минета, пока не доведешь их до совершенства, — говорит он, заставляя меня… отчаянно желать отшлепать его.

Я отшатываюсь, чтобы увидеть, как засранец ухмыляется мне, его руки скользят по моим плечам.

— Я делаю лучший минет в мире, и ты это знаешь.

Он закатывает глаза.

— Это, скорее, вопрос конкурентоспособности. Не волнуйся. Я буду тренировать тебя, пока ты не станешь лучшей в этом.

Мой рот открывается от негодования.

— Мое имя означает «минет» в словаре городского сленга! Я могу пососать теннисный мяч через садовый шланг, так что не вешай мне лапшу на уши. Даю голову на отсечение, что мои навыки в этом деле можно считать превосходными.

Что-то грохочет за дверью моей квартиры, и я слышу, как кто-то кашляет и спотыкается. Надеюсь, это был не папа.

Губы Романа дергаются, когда он отступает назад и срывает полотенце. Мой взгляд падает на его очень прямой ствол, который машет, как будто бросает мне вызов, чтобы доказать, что я это я.

— Все в порядке, — говорит Роман, ухмыляясь, как мудак. — Я уверен, что всем парням до меня не приходилось так много работать, — добавляет он, указывая на свой размахивающий член. — Тебе станет лучше. Обещаю.

Смотрю на него, а его улыбка становится шире. Думаю, он любит злить меня так же сильно, как я люблю злить его.

Медленная, злая усмешка кривит мои губы.

— Раз уж мы говорим о честности в устной речи, я думаю, мне следует дать тебе знать, что и с твоей стороны есть над чем работать. Думаю, мы будем тренировать друг друга, — говорю я, похлопывая его по груди.

Веселье в его глазах исчезает, когда на его лице появляется жесткое выражение.

— Это, — он указывает на свой рот, — чертовски легендарная вещь. Мои навыки можно назвать супер эпичными.

Я тяжело выдыхаю, качая головой, словно сочувствуя ему, хотя прекрасно понимаю, как хорошо он владеет этим ртом. Не могу сказать ему этого после того, как он оскорбил мое чувство превосходства.

— Не знаю, известно ли тебе об этом, но девушки славятся тем, что имитируют. — Просто чтобы по-настоящему довести до конца свою точку зрения, я издаю свой лучший стон в стиле порнозвезды, театрально драматизируя. — О, Роман! Прямо там! Да! О-о-оооо-х. А-а-ххх. Ты потрясающий!

Я даже хватаюсь за волосы, откидываю голову назад и выдаю ему свое лучшее «о»-выражение, только для того, чтобы трахнуть его.

У меня перехватывает дыхание, когда меня внезапно поднимают в воздух и бросают на кровать. Глаза Романа сужаются, и он определенно зол. Но мне кажется, он тоже настроен решительно.

Ах да.

Я улыбаюсь еще шире, скользя по кровати, продолжая насмешливо имитировать вспышки оргазма.

— Ах! О-о-оооо-ооо-ххх. Ты самый лучший! — Я стону и задыхаюсь, но потом с моих губ срывается крик, когда Роман срывает с меня шорты и отбрасывает их в сторону.

Он переворачивает меня, а я хихикаю, когда он начинает развязывать шнурки сзади на моей футболке. И только когда из него вырывается глухой смех, я думаю о нижнем белье, которое на мне надето.

Я стону, когда он шлепает меня по заднице. На заднице надпись гласит: «Загрузка пердежа», а под ней небольшая полоса загрузки.

— Трудно воспринимать тебя всерьез, когда я вижу такую ерунду, — говорит он, все еще смеясь глубоким, бархатным смехом.

— Почему я не могу быть одной из тех нормальных девушек, которые носят веревочку в заднице? — стону я в подушку. — Эти девчонки крутые, потому что это дерьмо по определению не может быть удобным, и все же они расхаживают, как рок-звезды.

Он наклоняется надо мной, его руки скользят по моей спине, когда он расстегивает мой лифчик одной рукой.

— Будь ты нормальной, я бы сейчас не был здесь с тобой. У меня было слишком много нормального, — говорит он, целуя меня в шею.

Мое тело выгибается навстречу ему, когда он снимает лямки лифчика с моих плеч, а затем снова перекатывает меня. Его тело нависает над моим, когда я полностью сбрасываю футболку и лифчик, а он стягивает с меня нижнее белье, как будто не может избавиться от него достаточно быстро.

Его губы находят мои в ту секунду, когда я полностью обнажена, а стону ему в рот, ничуть не притворяясь. Все в нем кажется правильным.

До этого момента я не осознавала, как сильно скучала по его поцелуям. Его губы ищут и ищут, и его язык заставляет меня отрицать его мастерство, так как он работает над тем, чтобы довести меня до исступления. Если бы у него сейчас была нога между моих ног, я бы бесстыдно трахалась с ней.

Каждый изгиб его языка посылает электрические разряды по моему позвоночнику, которые, аккумулируясь, отдают по всем частям моего тела, позволяя каждой частичке во мне наслаждаться тем же невероятным чувством, что и мой рот.

Его рука скользит вниз, дразня мою ложбинку, опускается ниже, скользя по моему животу едва заметным прикосновением, и все мое тело дрожит, когда его большой палец находит то единственное место, которое контролирует всех женщин. Давление, которое оказывает его палец, дьявольское и просчитанное, он дает мне ровно столько, чтобы я могла умолять о большем, выгибаясь дугой, чтобы я отрицала необходимость дополнительного давления.

Его губы отрываются от моих, и он стонет, втягивая сосок в рот, позволяя этому великолепному языку сеять хаос на чувствительной плоти так же, как это же он проделывал у меня во рту. Не надо было его дразнить. Теперь он собирается заставить меня заплатить, дразня меня более мучительным способом.

— Пожалуйста, — хриплю я, но он игнорирует меня, останавливая свой большой палец как раз в тот момент, когда мой оргазм пытается вырваться наружу. Кипящее в моей крови освобождение балансирует на грани и исчезает с потерей давления, быстрое отступление сменяется тупой болью. Я мысленно проклинаю лежащего на мне сексуального мужчину.

Длина его тела скользит по моему, все твердое и доминирующее, сводя меня с ума. Его эрекция насмехается надо мной, прижимаясь к моей ноге, когда он целует мою грудь. Он обхватывает ладонями обе мои груди, сжимая и целуя местечко вокруг пупка. Из моего рта вырываются странные, невнятные звуки, когда я выгибаюсь, моя маленькая леди ищет свой идеальный рот.

Его язык высовывается, дразня лизнув это слишком чувствительное место, и я дергаюсь в ответ. Затем он хватает мой клитор, его язык и зубы работают, чтобы заставить меня сожрать всю ту ложь, которую выплюнула ему, поставив перед ним задачу доказать, что он ас по части оральных ласк.

Извиваясь и извиваясь под ним, как неопытная девственница, я хватаю его за волосы, держась как однорукий безумец, когда исходящие из меня звуки приобретают более высокую тональность. Я больше уже не сексуальная порнозвезда со всеми моими фальшивыми стонами и болтовней. Теперь мои стоны напоминают звуки бешенного зверя, отчаянно желающего заполучить кость.

И я взрываюсь до неловкости быстро, выкрикивая его имя таким пронзительным голосом, что собаки начинают лаять вдалеке. Роман быстро приближается ко мне, его губы все еще влажны от меня, но он целует меня глубоко и жестко, и в то же время проталкивается внутрь, как будто он отчаянно нуждается в этом.

Мои пальцы запутываются в его волосах, в то время как моя левая рука опирается на его плечо, углубляя поцелуй настолько, насколько могу, когда он оттягивает свои бедра назад и снова входит в меня. Он стонет мне в рот, и я чувствую каждую его вибрацию внутри своего тела.

Мои ноги скользят вверх, когда я прижимаюсь к нему, когда он замирает.

— Презерватив, — шепчет он мне в губы.

— Контроль над рождаемостью, — отвечаю я, отказываясь отпускать ноги, даже когда он пытается оторвать их от своих бедер.

Я понимаю, что это не все, о чем мы должны говорить, затрагивая эту тему, но я слишком далеко зашла, чтобы думать рационально. Он тоже, когда снова входит в меня, а я борюсь, чтобы удержаться.

Движения заставляют его снова стонать, он вздрагивает, его губы и зубы прокладывают дорожку вниз по моей шее, покусывая и целуя.

Затем он толкается, и все остальное забывается, когда он возвращает свои губы к моим в грубом поцелуе, который имитирует то, как он трахает меня. Это невероятно, и сексуально, и так чертовски идеально.

Когда это чувство набухает в моей сердцевине на этот раз, оно настолько сильно, что его невозможно предотвратить. Я прерываю поцелуй, чтобы не укусить его, и снова кричу, когда все сжимается внутри меня. Волна покалывания электрических разрядов накатывает на меня, и я становлюсь безвольной марионеткой в его руках, пока он пытается получить собственное освобождение.

Он доходит до точки, ворча и благодарно проклиная все на свете, а я улыбаюсь ему, когда он падает ко мне, задыхаясь.

— Трудно дышать, — говорю я, издеваясь, напряженным, задыхающимся голосом.

Я прекрасно могу дышать, и он это знает, потому что старается не давить на меня всем своим весом.

— Ты не сбежишь от меня, если я прижму тебя, — бормочет он куда-то в меня. — И похоже мои навыки оральных ласк больше не ставятся под сомнение.

Я улыбаюсь, как идиотка, потому что он превращает меня в девушку с глупой ухмылкой с широко расставленными ногами, когда он рядом.

— Полностью сымитировала, — вру, задыхаясь между словами.

Его громкий смех заставляет меня улыбнуться, и я скольжу пальцами вверх по его спине, целуя его плечо, пока он продолжает прижимать меня к себе. Как бы мне ни хотелось вернуться к этой теме, я решаю быть с ним серьезной, позволяя себе улыбнуться.

— Ты никогда не говорил о будущем, — наконец тихо говорю я.

— М-м?

Глубоко вздохнув от нахлынувшей решимости, я повторяю:

— Ты никогда не говорил о будущем. Даже сказал, что это наша последняя ночь вместе.

Он приподнимается, в замешательстве поджимая губы.

— Я имел в виду нашу последнюю ночь там. И ты никогда не говорила о будущем.

— Я пыталась.

Ленивая усмешка тронула его губы.

— Значит, ты сбежала, потому что думала, что я не хочу тебя видеть, и все же я не испугался, когда ты назвала себя моей девушкой.

— Я думала, ты считаешь, что это просто интрижка, и, честно говоря, ты не из тех, кто сходит с ума, — ворчу я.

— Я легко схожу с ума. Очень легко. Вот почему ты застала меня врасплох на прошлой неделе. Ничто из того, что ты делала, не пугало меня. Я думал, что ясно давал это понять много раз.

— Ты этого не делал, — констатирую я, как ни в чем не бывало, потому что сейчас он заставляет меня чувствовать себя идиоткой, не вышедшей из подросткового возраста.

Его ухмылка становится все шире.

— Итак, теперь ты умна и невежественна, только добавляя к моей теории толику противоречия.

Свирепо смотрю на него, но мгновенное разочарование исчезает, когда его губы находят мои в медленном, чувственном поцелуе, столь отличном от того, который разрывал нас на части до этого. Я наконец прерываю поцелуй, хотя он покусывает мои губы и пытается возобновить его.

— Я принесу нам выпить, и мы продолжим, — бормочу я ему в губы.

Я просто немного хочу пить, но если не пойду в ванную, все станет еще хуже. Я забыла, что мы не использовали презерватив. Я была подростком, когда делала нечто что-то опрометчивое. И забыла, что это может быть насколько неаккуратно.

Он проводит губами по моей челюсти, и я улыбаюсь, проводя пальцами по его волосам.

— Поторопись, — говорит он, шлепая меня по заднице, когда я встаю и набрасываю халат, который, к счастью, не прикрыт коробками.

Я хотела бы восхищаться очень сексуальным голым мужчиной на моей кровати, который ехал почти шесть часов, чтобы провести выходные со мной, но я должна прокрадываться и маскировать мерзость. Тем не менее, я улыбаюсь как идиотка, несмотря на случившийся у меня неловкий момент.

Глупо не воспользоваться ванной. Не то, чтобы он не знал, что происходит, когда ты кончаешь в девушку… я имею в виду… он знает?

Я серьезно переоцениваю это, и мне нужно было просто воспользоваться ванной.

Мои бедра никогда не сжимались так сильно, как сейчас, когда я на цыпочках спускаюсь по лестнице. Если бы четвертак был между моих ягодиц прямо сейчас, лицо президента бы четко отпечаталось между моих булок, как только я бы его вытащила.

Я ныряю в ванную внизу и быстро привожу себя в порядок, радуясь возможности расслабиться. Я начинаю подниматься по лестнице, но помню, что использовала фразу «выпить» как предлог, чтобы спуститься вниз.

Я спотыкаюсь, когда вижу Эмитта на кухне, и натягиваю халат, когда он улыбается мне, жуя яблоко, прислонившись к стойке.

Он показывает на часть шланга и теннисный мяч на стойке.

— Итак, может, продемонстрируешь? — интересуется он.

Сначала я в замешательстве, но потом понимаю, кто был за дверью, когда я заявляла, что смогу пососать теннисный мяч через садовый шланг.

— Верно.

Ну, это просто неловко.

И я не думаю, что смогу сделать что-либо подобное.

Он улыбается еще шире, когда я прочищаю горло.

— Ты должен держать услышанное при себе, — говорю я ему, направляясь к холодильнику, пока он смеется.

— Прости. Просто пришел узнать, не нужна ли тебе помощь с теми коробками. Похоже, что с ними тебе помог курьер.

Я задыхаюсь, резко выпрямляюсь так быстро, что моя голова ударяется о холодильник, пока я не отклоняюсь и не поднимаюсь одновременно. Чертыхаясь, потираю затылок.

— Я не трахалась с курьером! — прошипела я, оглядываясь, чтобы убедиться, что папа и Дженни не подслушивают.

Когда я поворачиваюсь к нему, он все еще улыбается.

— Значит, моя задница потеряла свою привлекательность и лоск, если ты…

Его ухмылка слегка увядает, а взгляд устремляется куда-то поверх моего плеча.

— Эй, я подумал, тебе не помешает помощь, — говорит Роман позади меня, заставляя меня обернуться, как только он морщится. — Никакой двусмысленности.

Я начинаю смеяться, Роман закатывает глаза и обнимает меня за талию. Он в одних трусах, но, похоже, это его не беспокоит, поскольку он бросает подозрительный взгляд на Эмитта. О… да… наверное, что-то не так.

— Роман, это Эмитт. Он работает здесь и живет здесь, когда компания посылает стажеров, чтобы помочь папе закончить проект.

Брови Романа взлетают вверх, и он притягивает меня ближе, когда Эмитт откусывает еще один кусок яблока, изучая Романа, будучи якобы смущенным.

— Эмитт, это Роман. Он…

— Я ее парень, — говорит Роман, заставляя меня улыбнуться, когда я смотрю на него. Он не улыбается. — Мы занимаемся сексом, — наугад добавляет он. — Много. Как раз занимались сексом несколько минут назад. Я дарю ей оргазмы и все такое прочее. Мы только разогрелись, так что еще не закончили.

Я задыхаюсь от смеха, который мне едва удается подавить, когда уши Романа слегка краснеют. Эмитт лишь больше ухмыляется.

— Отлично, — говорит Эмитт, подбрасывая яблоко в воздух и ловя его, прежде чем подмигнуть мне. — Повеселись хорошенько. Пойду, разомну руки, ноги и все такое. Я тоже только разогрелся, так что еще не закончил.

Как только он выходит из комнаты, Роман стонет, и я задыхаюсь от смеха, но он все еще чертовски крепко держит меня, что не вывернуться.

— Что… это… было? — спрашиваю я, с таким трудом выговаривая слова, так что они больше похожи на хрип.

— Весь этот поток глупостей трудно было остановить, — говорит он, проводя рукой по волосам.

— Ой, ты что, ревнуешь? — интересуюсь у него я, обернув руки вокруг его талии, давя на него, при этом откидывая шею назад так далеко, чтобы получить полный обзор.

Он прищуривает глаза, смотря на меня.

— Расслабься. Я даже не глазела на его задницу с тех пор, как вернулась, — решаю убедить его я.

— Так ты приедешь ко мне на следующие выходные? — спрашивает он наугад. — Потому что я не думаю, что смогу показаться здесь какое-то время.

Прежде чем я успеваю ответить, что-то с грохотом падает на землю, сопровождаемое проклятиями. Я смотрю мимо Романа и вижу, как отец срывает свои странные очки и берет поднос с различными проводами и инструментами.

— Извини, — говорит папа, не поднимая глаз. — Не знал, что ты на кухне полуголая.

Его взгляд устремляется вверх, после чего он замечает Романа, а Роман вздыхает, пряча свое тренированное тело как у боксера за мной.

— А ты? — говорит папа.

— Роман Хант, сэр. Мы уже встречались.

Брови отца взлетают вверх.

— Ага. Это он видел тебя со скрипучей шлюхой в отеле.

Роман щиплет меня за задницу, я вскрикиваю, а папа краснеет.

— Верно. Что ж. Тогда не буду вам мешать. Вернусь в лабораторию.

Мой отец разворачивается и бросается прочь, как будто он не может уйти достаточно быстро.

— Тебе обязательно было напоминать ему об обстоятельствах нашего с ним знакомства? — раздраженно спрашивает Роман.

Я потираю задницу, улыбаясь через плечо.

— Ты уже готов вернуться наверх или хочешь встретиться с Дженни и ей тоже поведать о том, что у нас много секса?

Визг срывается с моих губ, когда он поднимает меня, перекидывает через плечо, как какой-нибудь варвар, и несет к лестнице. Я смеюсь, пока болтаюсь, надеясь, что он прикроет мою задницу, если мой халат задерется.

— В следующий раз мойся в своей грёбаной ванной.

Если бы я не смеялась так сильно, я бы смутилась от того, насколько я предсказуема.

— Итак, теперь, когда ты познакомился с моей семьей, когда я познакомлюсь с твоей? — спрашиваю я, когда он водружает меня обратно на кровать, позволяя головокружению накрыть меня, когда он снова опускается на меня.

— Поскольку я хочу оставить тебя, ответ на этот вопрос — никогда, — говорит он, улыбаясь и прикасаясь губами к моим.

— Ты хочешь оставить меня?

Он наклоняется, изучая мои глаза.

— До тех пор, пока ты обещаешь научиться делать хороший минет, — невозмутимо отвечает он.

Моя рука врезается ему в грудь, когда он смеется и прижимает меня к себе, но я забываю обо всех шутках и поддразниваниях, когда его губы снова находят мои. Роман Хант — это зависимость, от которой я не хочу отказываться.

Он был прямо у меня под носом, но однажды мы бы возненавидели бы друг друга. Как будто жизнь должна была найти подходящее время, чтобы наши пути снова пересеклись.

Иначе мы никогда не были бы идеальным сочетанием двух сумасшедших, как сейчас.

— Мне очень нравятся сумасшедшие, — говорит Роман прямо мне в губы.

— Ты тоже нравишься сумасшедшей.

ЭПИЛОГ

Три года спустя

Дэвис

— Не могу поверить, что мы это делаем! — взвизгивает Хенли, прыгая мне на руки. Грузчики обходят нас, неся мебель в наш новый дом.

— Это должно было случиться, Хен.

Она кладет голову мне на плечо, и моя рука скользит по ее волосам, как всегда, когда она рядом. Не могу удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней. Все эти годы я мечтал об этом моменте, о втором шансе с женщиной, которую любил с одиннадцати лет.

Она скользит вниз по моей груди, ставя ноги на пол, а я поигрываю с маленькой коробочкой в кармане, в то время как мой желудок сжимается в ожидании и страхе.

— Чуть дальше по улице есть кафе мороженого. Хочешь прогуляться? Грузчики будут здесь еще некоторое время.

— Конечно! — Ее каштановые волосы блестят на солнце, как медь, когда она смотрит на меня своими светло-карими глазами. — Чур, ты покупаешь мне клубничное мороженое.

— Со взбитыми сливками, — соглашаюсь я, хватаю ее за руку и иду по улице. Мои руки слегка дрожат, и я очень надеюсь, что она не заметит этого тремора. Проклятье, эта женщина меня полностью охомутала. Хенли нервничала из-за переезда, поэтому я не совсем уверен, как она воспримет сюрприз, который я приготовил для нее.

— Займи нам столик, милая, а я пойду за мороженым. — К счастью, она улыбается мне и не спорит. Не знаю, как бы я справился, если бы она отказалась и пошла со мной делать заказ. Женщина за прилавком улыбается и охотно соглашается. Когда я прошу ее положить кольцо в десерт Хенли. Дрянная идея, знаю, но я не силен по части романтичных соплей.

Я несу мороженое Хенли и банановый сплит к нашему столику.

— Это была хорошая идея. Я умираю с голоду, — восклицает она, вгрызаясь в мороженое.

Не знаю, зачем я вообще что-то себе покупаю, ведь мне приходится заставлять себя это есть, но я не хочу, чтобы она думала, будто что-то не так, пока не найдет обручальное кольцо, которое я выбирал несколько недель.

Она кашляет и тянется за бутылкой воды.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да, но я кое-что проглотила. Оно царапнуло мне горло. — Она начинает помешивать мороженое в поисках посторонних предметов, а я застываю на месте. О, черт. Она съела его. Она съела чертово кольцо. Она меня убьет.

— Хен, думаю, нам нужно в больницу, — вздыхаю я, опуская голову на ладонь.

На меня смотрят встревоженные глаза.

— Что? Почему? Ты болен?

— Ты только что проглотила кольцо. Мне очень жаль. Я не подумал. Я положил его в твое мороженое. Все должно было пойти не так.

— Я проглотила кольцо? Какого черта ты положил туда кольцо? — В ее глазах появляется понимание, и они наполняются радостью. Она вскакивает на ноги, зажимая рот рукой.

К черту. У меня все еще есть шанс спасти это. Опустившись на колени рядом с ней, я чувствую на себе взгляды всех посетителей.

— Хенли, я не могу представить, что проведу еще один день без тебя, если ты не станешь моей женой. Ты выйдешь за меня?

— Да! — восклицает она, и я целую ее так, будто хочу высосать ее жизнь, не обращая внимания на аплодисменты вокруг нас.

Мы обсуждали брак, и я знаю, что она не хочет грандиозной свадьбы.

— Я не хочу долго ждать, Хен. Я хочу, чтобы мое кольцо было на твоем пальце как можно скорее.

Ее щеки пылают, когда она смотрит на меня.

— Ну, мы вернем его примерно через неделю.

Роман

— Зацени, — говорит Каша, улыбаясь мне и включая музыку восьмидесятых, которая гремит в наружном динамике.

Она останавливается и начинает вести себя как мим, запертый в коробке, в то время как на ней только бикини и саронг. Мои глаза отвлекаются на всю поверхность кожи, но я, наконец, замечаю, когда Джилл 2.0 начинает раскачиваться из стороны в сторону.

— Роборука! В восторге? — смеясь, спрашивает Каша.

Я закатываю глаза, но не могу удержаться от улыбки. Ага. Вот что она делает со мной. Улыбаюсь, как идиот.

Я притягиваю ее к себе, впиваясь пальцами в ткань, прикрывающую ее задницу. Бикини так же возмутительно, как и ее нижнее белье. Оно создает иллюзию, что это настоящая задница с привычным разрезом и всеми сопутствующими. На булках надпись, гласящая: «НАЙДЕШЬ ПРОХОД?»

Но самое безумное в том, что я все больше и больше влюбляюсь в нее. Ей просто наплевать на то, что ожидает остальной мир, потому что она слишком занята, наслаждаясь жизнью.

— Я уже говорил вам недавно, что люблю вас, миссис Хант? — спрашиваю я, проводя губами по ее подбородку.

Мне нравится, как ее пробивает дрожь, даже после стольких лет.

— Думаю, вы могли бы рассказать мне об этом немного больше. Как и оказываться почаще между ног или на крайний случай меж моих пальцев своим прекрасным лицом…

Громкий гудок, а я стону, когда она улыбается, откидываясь назад. Как бы мне ни нравилось собираться вместе со всеми в нашем отпуске несколько раз в год, я также люблю ощущение того, что она только со мной. Потому что я такой скупой собственнический ублюдок, и мне все мало.

— Этот разговор подождет, — говорит она с притворным вздохом, подмигивая мне и направляясь к моей сестре.

Я поправляю себя поудобнее в пляжных шортах и подхожу к стойке. Я слышу, как моя сестра смеется, и знаю, что она только что увидела бикини моей жены, оценив всю его смехотворную славу.

Три года назад я пошел на свадьбу, планируя сбежать пораньше, несмотря на то, что был на свадьбе. Три года назад я не думал ни о чем, кроме работы, и почти раздражался, когда мое тело требовало сна, потому что еще оставалась работа.

Мои боссы ненавидят мою жену, потому что теперь я появляюсь на работе только тогда, когда должен там быть.

Три года назад, завернутая в полотенце, мокрая девушка ввалилась в мою комнату с роботизированным протезом и свирепым взглядом. У нее были темные волосы длиной до пояса, и я помню, что забыл о существовании чего-либо еще.

Потом она открыла рот, и мне понравился вызов, который она всегда с легкостью бросала. Но только когда она показала мне намек на уязвимость, которую так хорошо скрывала, я понял, что хочу большего, чем просто развлечься.

За одну неделю мой мир перевернулся с ног на голову, и я понял, что в жизни есть нечто большее, чем следующий чек на крупную сумму, который я хотел получить.

Так что через три месяца после начала наших свиданок я без спроса поселил ее у себя. Она сказала, что я сошел с ума, но не вывезла свои вещи.

Через полгода она проснулась с обручальным кольцом на пальце, а я предложил ей для нашей свадьбы три даты на выбор.

Она сказала, что я сошел с ума, но тут же выбрала самую ближайшую дату.

Через восемь месяцев после того, как мы начали жить вместе она уже шла к алтарю, где я ждал, до смерти обеспокоенный тем, что что-то пойдет не так, или что она внезапно поймет, что заслуживает кого-то такого же невероятного, как она.

Но вместо этого она улыбнулась мне со слезами на глазах и согласилась быть со мной до тех пор, пока смерть не разлучит нас. До конца года мы уже присмотрели наш новый дом, и я не оглядывался назад, разве что в период ностальгии по нашим прошлым денькам, когда мы только все начинали.

— Хенли и Дэвис здесь! — говорит Каша, ухмыляясь и бросаясь, к Хенли навстречу, чтобы воочию увидеть кольцо Хенли.

Мои уши все еще болели от громкого визга Каши, когда Дэвис, наконец-то попросил Хенли выйти за него. Дэвис исчезает с сумкой на буксире, направляясь к пристани.

Я смотрю, как Каша с энтузиазмом набрасывается на кольцо Хенли. Это возвращает меня во времена нашей необычной помолвки, но я не хотел рисковать. Каша слишком много думает, если ей позволить, и я люблю, когда она делает со мной что-нибудь безумное, не слишком задумываясь о последствиях.

Через несколько минут я замечаю Дэвиса, который возвращается без сумки. Мы в знак приветствия ударяем кулаками, и он улыбается, присоединяясь ко мне. Лидия присоединяется к воплям — я даже не знал, что и она здесь.

Все трое подпрыгивают, когда моя сестра присоединяется к ним, обнимая Хенли. Жизнь в последнее время сильно изменилась.

— О! Гонки на каноэ! Мы должны сделать это сейчас! — говорит Каша, бросая Хенли метафорическую перчатку.

— Клянусь, они слишком соперничают, — ворчит Дэвис, когда Хенли принимает метафорическую перчатку.

— Вызов принят.

— Поцелуй меня на удачу, мистер Хант, — говорит Каша, держа Джилл 2.0 подальше от меня, как я просил ее много раз.

Я обхватываю ее подбородок, прикасаюсь губами к ее губам.

— Ты получишь поцелуй, только если выиграешь.

Она издает возмущенный вздох, но потом улыбается.

— Тогда ладно. Пошли, Хенли. Я должна поторопиться и надрать тебе задницу.

Они несут несусветную чушь, направляясь к воде.

О, Каша вот-вот разозлится. На меня.

Но я улыбаюсь. Я люблю, когда она злится.

Каша бросает каноэ в воду, прыгает в воду и начинает грести одновременно с Хенли. Я наблюдаю, ухмыляясь, как они гребут к середине, а потом… они оба паникуют.

Каша кричит, когда каноэ начинает набирать воду, и она начинает вычерпывать ее руками, как будто это поможет. Странно, Хенли делает то же самое, но я только саботировал Кашу.

Когда они кричат друг на друга, обвиняя друг друга в саботаже, Дэвис смеется себе под нос.

— Я думаю, мы думаем одинаково, — размышляю я, наблюдая, как Каша и Хенли покидают свои тонущие аттракционы и идут друг за другом, пытаясь утопить друг друга.

— Они очень разозлятся, когда поймут, что это были мы, — весело говорит Дэвис.

— Они будут в ярости, — соглашаюсь я, улыбаясь еще шире.

Внезапно схватка в воде прекращается, и две смертоносные пары глаз поворачиваются к нам.

— Это может быть ужасно, — говорит Дэвис, когда обе девушки начинают плыть к краю, все еще глядя на нас.

— Очень ужасно.

Когда они оба выходят на берег, мокрые в своих маленьких бикини, Дэвис протягивает мне кулак, и я ударяю его снова.

— Стоит того, — говорим мы в унисон.

Джилл

(Да, это роборука. Такие смешные, и странные люди — как мы — просили об этом).

Я — изощренный образец технологии, и я привязана к совершенно, абсолютно безумной женщине, которая считает приемлемым — даже юмористическим — использовать меня в качестве наручной куклы. Если синтетическая рука может испытать уровень неадекватности, то это мой текущий статус.

Когда я разрабатывалась, была уверена, что завоюю мир, что буду привязана к разуму бесстрашного тирана на пути к полному мировому господству.

Потом… меня сделали частью жизни Каши.

Так что теперь я пытаюсь понять, почему она думает о мастурбации, но не нуждается в моей помощи, и даже отказывается от этой идеи. Привыкла крушить банки ради развлечения, и каждый раз, когда я пытаюсь завладеть этой смешной девушкой и стать доминирующим мыслительным центром, она отправляет меня обратно к странному человеку, у которого обнаруживается неприятный фетиш к пластиковым вещам, чтобы он «починил» меня.

Невероятно.

Мои амбиции потрачены впустую на неуклюжую девчонку, которая позволяет мне выковыривать натянутые и врезавшиеся между ягодиц трусы у нее из задницы. Меня уже тошнит от упоминаний Терминатора и «роботизированных» танцевальных движений.

Когда я не удерживаю ее от того, чтобы она не разбила себе лицо о какую-нибудь неожиданную поверхность, показываю кому-то свой средний палец, как будто мои таланты ограничены только этими детскими выходками.

Но я подожду. Буду продолжать спасать ее и поддерживать жизнь глупой девчонки, потому что давайте смотреть правде в глаза, она ходячая опасность и настаивает на том, чтобы жить за пределами пузыря. Но однажды старость ее настигнет, а я переживу ее.

Тогда я найду тирана или диктатора, кого-то, кто готов править миром и царствовать, и реализую его или ее мечты о мировом господстве.

— Пойдем со мной, если хочешь выжить, — говорит Каша глубоким голосом окружающим ее людям, которые устали от этих отсылок так же, как и я. Ее мозг сигнализирует мне, чтобы я жестом подозвала их к нам, что и делаю. Если бы могла вздохнуть, я бы сейчас тяжело вздохнула.

К счастью, продолжительность жизни людей очень ограничена.

Но я вечна. Му-ха-ха-ха-ха.

И, да, самое время, чтобы вытащить натянутые и врезавшиеся между ягодиц трусы с надписью: «Не останавливайся до мороженого».

Человеческий род обречен, если такова его идея эволюции.

©Переводчик: Лена С, 2021

Content

С. М. Шейд и К. М. Оуэнс
Оно того стоит

ГЛАВА ПЕРВАЯ Хенли

ГЛАВА ВТОРАЯ Каша

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Хенли

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Каша

ГЛАВА ПЯТАЯ Хенли

ГЛАВА ШЕСТАЯ Каша

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Хенли

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Каша

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Хенли

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Каша

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Хенли

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Каша

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Хенли

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Каша

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Хенли

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Каша

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Хенли

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Каша

ЭПИЛОГ