Энн Малком

Райские птички

Любое копирование без ссылки на группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Всем сломленным людям.

Поймите, что вам не нужно мучиться, пытаясь собрать кусочки себя. Поймите, что сломленные прекрасны. Самые красивые из всех.

Некоторые истории не прекрасны. Некоторые жизни не прекрасны.

Но эти истории нужно рассказывать. И эти жизни нужно прожить.

ГЛАВА 1

Я проснулась с той бешеной настойчивостью, которая бывает, когда пытаешься забыть приснившийся кошмар. Но вместо облегчения был только ужас. Каждый дюйм моего тела застыл, когда я увидела темную фигуру, стоящую в углу моей комнаты. Мое и без того бешено колотящееся сердце грозило выскочить из груди.

Я моргнула, надеясь, что это остаточный образ из плохого сна. Кошмары были для меня нормой. Я привыкла к ужасу, который задерживался после пробуждения. Но большинство образов, ужас, боль исчезли в глубинах моего разума и притаились, ожидая, когда я впаду в беспамятство. Я ждала, когда это произойдет. Но фигура не сдвинулась с места.

Я не знала, что делать. Крик, вероятно, был бы лучшей идеей, даже если бы я жила одна, без соседей, но если я закричу, то признаю, что все это реально. Поэтому я не кричала, по крайней мере, внешне. Я думала, если останусь спокойной и убежденной в том, что это кошмар в кошмаре, то так и будет. Но, с другой стороны, я лучше, чем кто-либо другой, знала, что надежды на такие вещи были лишь для детей: в реальной жизни, самой ужасной из реальностей, от монстров не избавиться.

Я наклонилась к лампе, стоявшей у кровати, включила ее и осветила комнату мягким сиянием. Свет только усиливал угрозу незваного гостя в маске. Мы молча смотрели друг на друга, все мое тело тряслось. Меня охватил ужас, и я стала заложницей пронзительных голубых глаз, которые смотрели на меня, бесстрастным, холодным и угрожающим взглядом. В жутком свете комнаты они горели ярко, как у хищника.

Огромная фигура медленно, почти небрежно шагнула к моей кровати. Ко мне. Я не могла убежать от его глаз, от опасности, которая просачивалась из них и окутывала мое тело.

О боже. Он хочет убить меня. Или изнасиловать.

Я стиснула зубы. Больше я не переживу издевательств: от меня остались только осколки. Пустая скорлупа, внутри которой гремят частички моей души. Достаточно одного удара этого хищника, чтобы уничтожить меня. Может быть, это и не самое худшее.

Нет, я не сдамся. Не могу сдаться.

Жизнь — это мое наказание, мой приговор. Цена, которую я платила. И я заслужила каждую секунду страданий.

Он ничего не говорил, не казался удивленным моим параличом, поэтому, когда он добрался до края моей кровати, я схватила лампу и ударила об его голову в маске. Я пробормотала какое-то ругательство, выскочила из кровати и бросилась к двери.

Только я не подумала о том, что за этой дверью нет выхода, нет места, куда можно убежать. Мне некуда идти. Мои пальцы сомкнулись на дверной ручке, когда острая боль в затылке остановила меня. Он схватил за волосы и притянул к своей груди.

Я не издала ни звука, когда грубая ткань его маски щекотала мое лицо.

— Я аплодирую твоим усилиям, но не рекомендовал бы делать что-то подобное, если не хочешь получить пулю в мозг, — сообщил хриплый голос, пронизывающий меня до костей.

Я не знала, что сказать. Как реагировать. Страх, как кляп, заставлял меня замолчать и задыхаться.

Так мы и стояли с минуту. Человек, кем бы он ни был, был доволен своим положением. В конце концов, у него вся власть.

После секунд, которые тянулись, как годы, ведь время было пропитано неподдельным ужасом, он повернул меня. Его рука все еще сжимала мой длинный хвост, он склонил голову набок, как будто изучал меня.

Я встретила его взгляд, отказываясь съеживаться от ужаса. Отказываясь умолять. Холодная пустота в этих голубых глазах доказывала, что такие усилия бесполезны. Я бы не стала унижаться до такого.

Только не снова.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я ясным голосом, который слегка дрожал.

Годы жизни со страхом, свернувшимся у меня в животе, очевидно, закалили меня, и моя немота была лишь временной.

Он молча смотрел на меня, и от этого взгляда мне стало не по себе. Ну, насколько сильно это вообще уместно в данной ситуации. Но у меня не было сил придумать что-нибудь более подходящее. Его взгляд был тревожным. Так ребенок смотрит на бабочку до того, как оторвет ей крылья.

— Дело не в том, чего я хочу от тебя, — наконец сказал он твердым голосом.

Я моргнула.

— Ты вторгся в мой дом. Не просто же так?

Мой спокойный фасад был всего лишь притворством. Тонко завуалированная маска скрывала беспорядок под ней. Я научилась доводить ее до совершенства много лет назад. Такие люди, как эти, с пустыми глазами, процветали от страха. Если я буду показывать, что не боюсь, это, конечно, не значит, что я не умру, но хотя бы немного продлю себе жизнь. Я видела, что нервирую его. Он привык к ужасу, и отсутствие моего страха перевернуло его мир, его власть над ситуацией.

Его глаза, единственная видимая часть его тела, слегка вспыхнули, услышав мой вопрос, но холод вернулся.

— Да, — медленно произнес он. — Есть цель.

Мой взгляд упал на его руку. Она в перчатке. Держит большой пистолет.

Мое дыхание участилось.

Не умоляй. Не опускайся до этого.

— Это часть цели? — спросила я, указывая глазами на его руку, потому что он все еще крепко держал мою голову.

Он проследил за моим взглядом.

— Это еще предстоит выяснить, — тихо произнес он.

Мое дыхание замедлилось. Он не собирался убивать меня сразу. Значит, у меня есть время. Время подумать. Сражаться.

— Тогда чего же ты хочешь от меня? — спросила я. — Я уверена, что мы сможем прийти к… соглашению, которое избавит нас от этой необходимости, — я снова указала глазами на пистолет.

Его взгляд стал жестче, и хватка на моих волосах усилилась. Он дернул меня за руку.

— Ты хочешь воспользоваться своим телом, чтобы выжить? — прошептал он с отвращением в голосе.

— Нет, — прошипела я. — Я скорее умру, чем позволю мужчине изнасиловать меня, — выплюнула я, мой гнев придал сил или глупости, я впилась в него взглядом.

Но этот его намек высвободил демона, о существовании которого я даже не подозревала.

Был один монстр, который родился среди боли и слабости, другой защитил меня от полного уничтожения души, когда осквернили мое тело.

Его хватка ослабла, и глаза снова вспыхнули, на этот раз от удивления.

Я с запозданием увидела его бурную реакцию на то, что я хотела предложить ему свое тело. Даже немного расслабилась Чуточку. Человек, который ворвался в мой дом, угрожал смертельным оружием, был против изнасилования. Это его оскорбило. Не то чтобы это было поводом для облегчения. Изнасилование, возможно, и не обсуждалось, но смерть все еще витала в воздухе.

Она сочилась из него.

В семь лет мама отвела меня на мясокомбинат, чтобы я навсегда перестала есть мясо, или, точнее, фастфуд, потому что меня поймали на краже бигмака. В моем детстве было не так уж много наказаний. Потом стало ясно, что я не та дочь, какой хотели видеть меня родители. Меня игнорировали, обращались со мной, как с нежеланным гостем, и это было достаточным наказанием. Но надо было соблюдать приличия, я сидела на строгой диете, но каким-то образом мне удалось сбежать в кафе и побаловать себя. Тогда мать обратила на меня внимание.

Она удивилась, что я так поступила, хотя я не понимала, почему. Ведь смерть была образом жизни в нашем доме. Я была маленькой, но уже знала это.

Я была свидетелем крови и ужасов бойни и действительно испытывала отвращение от того, как обращались с этими бедными беззащитными животными, и иногда в кошмарах слышала их крики.

Но я сосредоточилась не на этом и не на крови. А на людях, которые лишали их жизни. Точнее, на их глазах. Они не замечали ужасов, творившихся перед ними. Пустота. Это была их работа. Способ накрыть еду на стол, иметь крышу над головой. Чтобы жить, они должны были лишить себя чувствительности.

Теперь я смотрела в те же самые глаза. Ледяная решимость, которая показывала, что смерть — это его работа, а чувства — лишь помеха.

Его рука отпустила волосы и крепко сжала мое запястье.

— Кстати, о твоем маленьком трюке с лампой. Храбрость означает смерть, — сказал он, вытаскивая меня из комнаты.

Трусость тоже означала смерть. Я морально умерла из-за трусости два года назад. Если придется умирать по-настоящему, то только сражаясь.

Я позволила тащить себя, стараясь подчиниться, потому что не могла сориентироваться. Я шла по коридору в каком-то трансе.

Этого не может быть. Я все еще сплю. Со мной такого не бывает. Это случается с другими людьми в новостях, в предостерегающих историях, в отдаленных напоминаниях о жестокости человечества.

«Люди не верят в монстров, — сказал мне тоненький голосок. — И посмотри, теперь это случилось с тобой».

Печаль прогнала страх. Такая глубокая, такая внутренняя боль всегда превзойдет страх. Я научилась этому. Потому что, когда боль поселилась в моей сердцевине, я поняла, что в жизни не осталось ничего страшного, кроме того, что было внутри меня.

Он рывком втащил меня в гостиную, включив свет, освещая белый замшевый диван, белый пушистый плед сверху, белые подушки. Белый журнальный столик. Вообще всё белое.

Я должна была сделать свою клетку как можно красивее. Может быть, все белое затмит тёмное.

Не в буквальном смысле. Символически.

Посреди моей символической гостиной стоял стул. И веревка.

У меня пересохло во рту. Он пришел подготовленным.

— Сядь, — жестко приказал он.

Я остановилась на долю секунды, разум говорил бежать. Сражаться. Сделать все, чтобы меня не привязали к стулу, как животное. Беззащитное. В мужской власти.

Холодная сталь впилась мне в висок.

— Не заставляй меня повторять, — прошептал он мне на ухо.

Я дернулась и сделала, как приказали, наблюдая, как он методично связал мне руки к раме деревянного стула.

Он проделал то же самое с ногами, привязав каждую к ножке стула.

Закончив, он выпрямился и встал передо мной. Я встретила его холодный взгляд, стараясь не обращать внимания на то, как небрежно он держал пистолет. Как легко он завязывал эти узлы. Его спокойное поведение.

Кровь запятнает всю мою красивую белую мебель, когда он выстрелит.

— Ты не плачешь, — решительно заявил он. — Не умоляешь, — его голос был по-прежнему ровным, холодным, но под ним скрывалось что-то еще. Путаница. Уважение?

Ха. Уважение со стороны убийцы.

Я вздернула подбородок, встретив взгляд, который нервировал и пугал меня.

— Это как-то повлияет на конечный результат? — спросила я.

Он долго смотрел на меня, дольше, чем это было принято в обществе. С другой стороны, было не совсем социально приемлемо врываться в чей-то дом и привязывать человека к стулу.

— Нет, — сказал он наконец.

Я кивнула.

— Чем бы это ни кончилось, я не буду умолять. Не лишусь собственного достоинства.

Не то чтобы у меня много его осталось.

Все его тело вздрогнуло от моих слов, и он шагнул вперед, так что его бедра оказались на одном уровне с моими глазами.

Он был большим, чудовищным. Выше среднего роста и в отличном костюме. Тесный покрой черного костюма свидетельствовал о том, что он был сильным и мускулистым.

Нужно быть в хорошей форме, чтобы вламываться в чужие дома. Подавлять своих жертв.

Он наклонился на один уровень со мной.

В каком-то смутном уголке моего сознания я думала, что он делает это, дабы уравнять нас, насколько это возможно. Это, конечно, было нелепо. Но что-то подсказывало — это правда.

— Ты серийный убийца? — прошептала я в лицо, скрытое маской.

— Да, — просто и холодно ответил он. — Может быть, не в том смысле, в каком ваше общество описывает или драматизирует это слово, но количество моих тел говорит само за себя.

Я склонила голову набок.

— Мое общество? — повторила я. — Говоришь так, словно не являешься его частью.

Я наблюдала, как его тело затвердело под черной тканью.

— Не являюсь, — отрезал он. — Такие люди, как я, не живут в вашем обществе. Мы существуем в тени. В темноте. Только в ваших кошмарах, — заявил он, выпрямляясь.

Не говоря больше ни слова, он повернулся и вышел из комнаты.

И я задумалась над этим.

Я тоже не существовала в обществе. Не так жестоко, как он.

Или, может быть, это то же самое.

* * *

Через несколько минут он ворвался в комнату.

По крайней мере, казалось, что прошло несколько минут. Может быть, прошло несколько часов. Может быть, я смотрела на картину на стене, наклоненную влево, которую я купила в интернете в два часа ночи, думая, что это может принести мне какую-то форму покоя. Я смотрела на нее в каком-то ужасном трансе.

Но, с другой стороны, реальность всегда была жестокой, суровой и невыносимой.

Моя душа, так сказать, обошла целый квартал боли.

Когда муж меня бил.

Когда он меня насиловал.

Когда он взял длительный перерыв.

Но даже тогда она рвалась, ломалась. Она разбилась вдребезги. Моя душа.

Я даже не знаю, почему не отступила тогда.

Моя душа исчезла.

Мое здравомыслие.

Моя личность.

И все же я продолжала идти. До самого конца. И мне казалось, что, возможно, именно этим я сейчас и занимаюсь.

«Возвращение к старому поведению во время травмы — это эмоциональная мышечная память вашего тела».

Так сказал один психотерапевт. Однажды. Не помню ее имени. Я отказалась от терапии, как и отказалась от жизни.

Так что я не доверяла себе, говоря, что это были минуты. В моем мире все не так, как казалось.

Я встретилась с этими ледяными голубыми глазами здесь, в настоящем, в жестокой, суровой и невыносимой реальности. И снова они были пусты. Его душа не просто взяла перерыв, она была мертва. Если вообще когда-то существовала.

Я изучала зло. Потому что теперь у меня было время. Книги — мои спутники, как и интернет. Всегда изучала, почему это случилось со мной? Почему моя семья, не моргнув глазом, продала меня психопату? Почему он решил сделать мне больно? Почему он убил нашу дочь? Почему он потом не убил меня?

И все такое.

Теории были разными, но основная идея всегда была одной и той же. Каждый человек рождается одинаковым. Никто не рождается злым. По крайней мере, так сказано в Писании. С другой стороны, они рассуждали, что даже самые злые могут быть спасены.

Зло населяло и контролировало мир.

Так что да, по мнению самозваных экспертов по этому вопросу, душа есть у каждого.

Но я не согласна. Потому что некоторые виды зла не вылечить. Они просто существуют. Люди приходят в этот мир добрыми или просто нейтральными. Чистыми листами. Их опыт не сформирует их добрыми или злыми, они сами практикуют одно больше, чем другое. Из души либо будут процветать, либо увядать.

Добро или зло создается.

Но у некоторых людей вообще нет души, которую можно запятнать или отполировать. Они родились без нее. У них не было ничего, кроме большой черной дыры, которая засосала всё и опустела.

Совсем как эти глаза.

Без души.

С другой стороны, сумасшедшие обычно лучше всего воспринимают человеческую расу, потому что им не нужно объяснять вещи в пределах границ здравомыслия.

Человек передо мной не был адекватным.

Он и не был сумасшедшим.

Но, как я уже сказала, не мне ставить диагнозы.

— Почему ты не кричишь? Не плачешь? — требовательно спросил он.

Я посмотрела на него.

— Это не имеет никакого значения.

Я уже испытывала нечто подобное. Я кричала. Плакала. Умоляла. Он не останавливался.

— Но ты же трусиха, — тон этих жестоких слов не был злым. И даже не вопросом. Это было утверждение.

Мое дыхание участилось.

— Ты наблюдал за мной, — снова это был не вопрос.

Впервые в жизни я не действовала, как слабачка. Я была почти сильной. Ирония судьбы, поскольку многие «сильные» люди проявляли свою слабость в такие времена, а слабые люди обычно просто еще больше сдавались.

Я был в некотором роде исключением.

Но странный человек в маске, с пронзительными и жестокими глазами, с пистолетом в руке и явно намеревающийся причинить мне вред, не должен знать, что мои действия были исключением из нормы.

Он не должен знать этого, если бы был незнакомцем, случайно оказавшимся в моем доме с жаждой убийства.

Если только он не наблюдал за мной.

Изучал…

Он привязал меня к стулу. У него был пистолет. Мой контроль над ситуацией исчез. И нравится мне это или нет, я была в его власти. Я не хотела умирать. В не столь отдаленном прошлом было много случаев, когда я бы сказала иначе, но я хочу жить. Не потому, что мне было ради чего жить, а потому, что большинство людей, не страдающих душевными болезнями или отчаянием, обладали врожденным инстинктом выживания.

Кроме того, я сказала себе, что мне не позволено утешать себя смертью. Это было слишком просто. Я не заслуживала беззаботной расправы после того, что сделала.

Так что я буду бороться. Но паниковать до тех пор, пока не представится случай — не вариант.

Он продолжал наблюдать за мной, маска на его лице все еще была зловещей и тревожащей, но я подумала, что, возможно, видеть всю его жестокую отстраненность без маски будет страшнее.

— Да, — сказал он в ответ на мое заявление.

Он наблюдал за мной.

Он мог видеть, как ровно в 5:15 утра загорается свет, мог наблюдать, как я занимаюсь йогой перед камином, а потом видел, как я пью чай. Только не кофе.

А потом он видел, как я готовлю завтрак. Каждое утро одно и то же. Овсянка, молоко, мед, любые фрукты. Как я медленно умываюсь.

Пью еще чай.

Принимаю душ.

Потом я несколько часов просиживала за компьютером, иногда готовила обед, потом опять работала перед монитором. Он смотрел на меня в течение долгого времени. Мог бы даже увидеть тоску, агонию, если бы посмотрел очень близко.

А может, и нет.

Потом он видел, как я готовлю ужин.

Рутина.

Потом я читала. Всю ночь. Пока не уставала настолько, что едва могла держать глаза открытыми.

Если бы он наблюдал за мной очень долго, то мог бы заметить курьеров, которые приносили продукты, лекарства, домашние принадлежности. Он мог бы заметить, что сюда приходит много людей.

Но я никогда не выхожу.

И вот почему я подумала, что он наблюдал за мной долгое время, раз уж назвал трусихой.

Медицинский термин — агорафобия[1].

Я так боялась мира, что не могла и шагу ступить за порог собственного дома, не чувствуя, как всепоглощающее чувство обреченности опускается на мои плечи, горло сжимается, а сердце перестает биться.

Я ходила только к почтовому ящику.

Спускалась с крыльца всего на две ступеньки.

Но это был прогресс. По крайней мере, для меня. Для человека с пистолетом и пустыми глазами я была бы хорошей мишенью. Девушка, которая физически не может бегать.

— Зачем? — спросила я спокойным голосом.

Но я не чувствовала себя спокойно. В тот момент я испытывала всепоглощающую ненависть к этому холодному и внушительному человеку в маске. Раньше, конечно, мне было страшно. Но теперь какое-то особенное безразличие. Я была слишком сосредоточена на том, что может со мной случиться, не думала о том, кто это делает.

Теперь я поняла.

Этот человек, этот незнакомец, которого я никогда не встречала, пришел в единственное место на этой земле, которое было для меня убежищем. И он только что разорвал его в клочья.

Без всякой гребаной причины.

Он продолжал смотреть на меня, не двигаясь. Это само по себе нервировало. В ситуации, когда врываются в дом женщины с целью убить, должна быть какая-то нервозность.

Но он был статуей. Которая лишь моргала.

— Потому что это моя работа, — сказал он.

Я вытаращила глаза.

— Твоя работа заключается в том, чтобы наблюдать за мной? — уточнила я.

Он коротко кивнул.

Я задумалась над этим заявлением. Кто-то нанял его. Предположительно, чтобы убить меня. Или, по крайней мере, разбить все, что у меня осталось.

Тот факт, что у меня не было друзей, отчасти означал, что у меня нет и врагов.

Ну, раньше, возможно, у меня даже были друзья.

Сейчас трудно вспомнить, когда. Казалось, это было целую вечность назад.

И даже в той жизни я была застенчивой, робкой, мне почти не разрешали выходить из дома, поэтому друзей было мало. И когда застенчивая, робкая девушка, ничем не примечательная во всех отношениях, каким-то образом попалась на глаза одному из самых поразительно злых людей в мире, друзей стало еще меньше.

Потому что друзья были спасательным кругом. Они бы помогали оставаться в здравом уме. Заставляли ее чувствовать, что она не одна.

А я была обязана быть одна.

На земле был только один человек, который хотел меня уничтожить.

— Кристофер, — сказала я, слово было горьким на языке, заставляя мое когда-то ровное сердцебиение учащаться.

Простое произнесение его имени произвело на меня большее впечатление, чем явный психопат, стоящий передо мной с пистолетом.

Он был похож на Волан-де-Морта.

Но еще хуже.

Что-то промелькнуло в глазах киллера: удивление, узнавание. Может быть.

— Кристофер нанял тебя, чтобы убить меня, да? — спросила я, мой гнев и страх сливались воедино, клетки каждой эмоции боролись друг с другом за доминирование.

И снова никакого ответа.

— Ты наемный убийца, — сказала я.

Я утверждала вместо вопроса, потому что так более вероятно получить ответ.

— Я фрилансер[2], — сказал он.

Я поджала губы.

— Это не отменяет факта, что ты киллер.

Он кивнул.

Я ломала голову, почему Кристофер после стольких лет хочет меня убить. У него было много шансов.

Множество.

Но он ими не пользовался.

Впрочем, в этом не было необходимости. Он уже убил меня всеми способами.

Так что, возможно, это был не Кристофер.

Разум работал над моим коротким списком личных контактов.

Но кроме него никого.

Я встретилась взглядом с пустыми голубыми глазами. Он собирался осушить то, что осталось от моей жизни. Он был мрачным жнецом.

— Зачем кому-то понадобилось меня убивать? — спросила я, обращаясь то ли к нему, то ли к самой себе. — Я не интересная.

— Не обязательно быть интересной, — ответил он, удивив нас обоих. — Просто мешаешься.

Я закипела от этого. Гнев вырос из ниоткуда. Потому что гнев — это то, что спасает большинство людей. Гнев подпитывает людей, чтобы они встали и спасли себя.

Я не спасла ни себя, ни свою дочь.

Я была так слаба, что у меня даже не хватило гнева, чтобы наброситься на человека, который больше всего этого заслуживал.

Но сейчас злость появилась из ниоткуда.

Я уставилась на человека в маске.

— Значит, из-за того, что я причиняю неудобства кому-то, у кого много денег, но нет морали, моя жизнь обречена? Это дает тебе право так поступать? — сплюнула я.

Он долго смотрел на меня.

— Да, — просто ответил он.

Как будто все было так легко.

Тишина в комнате раскачивалась, как маятник.

— Значит, теперь ты меня убьешь? — сказала я решительно, гнев снова исчез.

Почему я борюсь за жизнь? Неужели умереть так плохо? Я получу передышку, обрету покой. Может быть, еще увижусь с ней. Понюхаю ее волосы. Прикоснусь к ее кудряшкам.

Мое сердце сжалось так больно, что, будь у меня сейчас его пистолет, я бы выстрелила в себя.

Все обещания исчезли в темноте. Я сделала то, чего не должна была. Я начала думать о ней.

Эта боль была парализующей.

— Да, — повторил он, не замечая ножей, прокалывающих каждый дюйм моей кожи.

Я ждала. Смотрела. Надеялась, что он поднимет пистолет и покончит с моей болью и страданием.

— Хорошо, — прошептала я.

Забавно, но это было бы мое последнее слово. Оно должно быть поэтичным? Нет. Все равно никто не услышит. Просто черная дыра в форме человека, которому глубоко наплевать, кто там что-то говорит.

— До свидания, — он поднял руку, чтобы я больше не смотрела в ледяную синеву его глаз, я увидела черную бездну ствола пистолета.

Грохот пули заглушил все.

Даже мою боль.

ГЛАВА 2

— Я не мертва, — говорю я после нескольких секунд, что последовали за грохотом выстрела.

Он сунул оружие за пояс брюк.

— Нет, — согласился он.

Пыль мирно падала с потолка, свидетельствуя о холостой пуле.

— Почему? — спросила я.

Не знаю, разочаровалась ли я или испытала облегчение. Внутри была пустота. Теперь я поняла, каким картонным существом я стала.

Или всегда была такой?

Нет, раньше, когда у меня была она, мой маленький ангел, на котором можно было сосредоточиться посреди ада, я была чем-то большим, чем картон. Я отдала ей свою последнюю жизнь, свою радость. Все это умерло вместе с ней.

— Потому что, — сказал он, пробуя слова на вкус, словно не был уверен. — Потому что это было бы жалко, — продолжил он, наконец, его лицо было пустым, таким же бездушным, как и его голос, и моя душа.

Он подошел ко мне быстрыми, целеустремленными шагами. Никаких колебаний. Сунул руку в карман куртки и вытащил нож.

Я даже не вздрогнула.

Хотя должна. Именно так поступали все, когда люди в масках связывали их, говорили, что убьют, а потом набрасывались с ножом. Возможно, именно так и поступали люди. Не я.

Потом он наклонился надо мной и перерезал веревки, и я решила, что мне это, несомненно, померещилось, потому что это было единственным объяснением его чистого и океанского запаха, плывущего в воздухе. Я знала, что у меня есть психологические проблемы, но официально я не сумасшедшая. Но почему запах моего потенциального убийцы казался приятным?

— Жалко, — повторил он, стоя передо мной и внимательно разглядывая. — Ты и так сама по себе несчастна. Убить тебя было бы еще хуже. Я не делаю ничего жалкого, — продолжал он холодным и недобрым голосом.

Он повернулся, словно собирался уйти. Я наблюдала, как он пересек комнату, подошел к двери, окутал ее своей тенью, а затем повернулся.

— Пойми, что твое дальнейшее выживание не останется тайной, — он огляделся. — Если ты так это называешь, — затем его глаза сфокусировались на мне. — Если ты хочешь продолжать жить, существовать, тебе, возможно, придется стать невидимой для таких людей, как я.

А потом он исчез.

Остался только его запах.

Он

— Все готово? — спросил бесстрастный голос в трубке.

Он захлопнул дверь своего дома. Он был жестоким человеком по профессии, по необходимости. Не от природы.

— Дело сделано, — солгал он.

Еще одна необходимость в его профессии — ложь. Она, как кровь и пули, была его хлебом с маслом. Хотя он лгал только мишеням. Или людям, через которых он должен был пройти, чтобы добраться до цели. Сейчас это было так же просто, как убить. А убивать было так же легко, как дышать.

Но не для тех, кто ему платил. Не было никакой необходимости лгать им. Он не будет нести финансовой ответственности. В этом не было необходимости. И опасности. Особенно учитывая этого клиента.

Жизнь во лжи легче распутать, чем жизнь в правде.

Вот почему он жил невидимым. Никакой правды.

Но сейчас он нарушил все свои правила.

Для нее.

— Хорошо, — сказал голос.

Он налил себе водки.

— Деньги будут на счету. Было приятно работать с тобой, паршивец.

Он воспринял это как прощание и повесил трубку. Он не говорил любезностей.

Особенно этому клиенту.

Он здорово облажался.

Он никогда не делал этого раньше.

Никогда.

А теперь все из-за нее. Жалкая, сломленная и слабая женщина, лишенная страха, самосохранения, достоинства.

Он отхлебнул водки.

«Нет, не совсем без достоинства», — подумал он, направляясь к черной дубовой двери своей личной библиотеки. Та, что пряталась в дальнем конце дома, а не та, что хвасталась величием и богатством, чем откровенно занимались прежние владельцы поместья.

В этой девушке было спокойное достоинство. Она принимала свою смерть.

Он прошел через комнату, открыв дверь, скрытую в книжных шкафах. Зажегся свет, тускло освещая рамы, загромождавшие укромные пространство.

Он подошел к своему любимому экземпляру и задумчиво провел пальцами по стеклу.

Она не была красавицей. Нет, что-то мешало ей быть просто красивой. Ее тусклые волосы, желтоватая кожа, сухие губы. Затяжной запах смерти и печали. На нее было почти больно смотреть. Но ее глаза очень жестокие на фоне серой кожи. Они не давали ему прикончить ее.

Не это ли помешало ему? Этот болезненный взгляд?

Он осмотрел существо за стеклом.

Или он хотел добавить ее к своей коллекции? Что-то редкое?

Он не совсем понимал, кто она такая, но она была чем-то уникальным.

Он еще может убить ее. Это было бы разумно, пока слух не дошел до нужных ушей.

Он неторопливо подошел к кожаному креслу посреди комнаты.

— Да, это было бы умно, — пробормотал он себе под нос, глядя на мертвые существа на стене, представляя, как она завершает комнату своей застывшей и пойманной в ловушку красотой.

Он еще не закончил с ней, это точно. Он не смог бы, даже если бы хотел. Она — осложнение. А ему не нужны сложности.

Ее смерть была бы проще.

Элизабет

После того, как он развязал меня, я не двигалась. Несколько часов. Взошло солнце. Снова село. И я застыла на месте, поглощенная тяжестью своего ужаса, реальности, которую он оставил.

Я дернулась в какой-то момент, когда темнота окутала комнату. Мои мышцы напряглись, протестующе закричали. Как и мой полный мочевой пузырь, и пустой желудок. Тело кричало на меня за мое пренебрежение. Но иначе я бы развалилась внутри. Кто-то вошел в мой дом, в мое пространство. Единственное безопасное место, которое осталось на этой планете.

Видимо, на самом деле я никогда не была в безопасности.

В то время я много о чем подумала.

Об этих глазах и о том, сколько людей видели их перед самым концом. Интересно, так ли они пусты, как кажутся? Многие люди думали, что все гораздо больше, чем кажется, что всегда есть причины для бессмысленных вещей.

Но мы лишь цепляемся за это, потому что мысль, что кто-то может быть настолько злым, безжалостным, пустым, не может уложиться в голове. Ведь мы думали, что люди защитят нас от монстров.

Нет, это мы были чудовищами.

Я знала, потому что была с ними знакома.

И пока мочевой пузырь не лопнул, я думала о том единственном чудовище, которое сделало меня такой.

«Нет, ты сама сделала это», — сказал голос.

Но сейчас без разницы, кого винить. Благодаря этому опыту я стала тем, кто я сейчас.

Мой брак.

Он не был счастлив даже в самом начале. Не то что истории о женщинах, с которыми сначала обращались как с принцессами, а потом избивали, как мусор.

Нет, всегда был ужас.

С самого начала.

И у меня не было выбора.

— Ты знаешь, что он сделает, если ты не согласишься, — сказала мама, поправляя мою вуаль с такой деловитостью, от которой у меня скрутило живот. Она никогда не проявляла ко мне настоящей привязанности, никогда не заботилась о своей младшей дочери, но я подумала, что сейчас, перед тем как она прогонит меня к дьяволу, может быть, она что-то покажет.

Но лицо ее ничего не выражало.

Она отступила назад, ее платье в серебряных крапинках волочилось вокруг.

Оно дорогое. Яркое.

Достойно для свадьбы такого масштаба.

— Я не говорила, что не соглашусь, мам, — сказала я кротким, непривычным голосом. Это был первый раз, когда я заговорила за весь день.

Меня разбудила сестра с мрачным лицом, пытаясь улыбнуться. Она была одним из немногих людей в моей семье, у кого было хоть какое-то чувство человечности, и это было лишь мимолетным осколком. Но этого недостаточно, чтобы что-то предпринять. Например, помочь мне сбежать или, по крайней мере, дать лезвие бритвы.

Нет, вместо этого она разбудила меня, подождала, пока я встану с постели, присматривала за мной весь день. Не из любви, я уверена; скорее всего, чтобы убедиться, что я не найду никакое лезвие. В животе у меня все бурлило, когда разные люди дергали и закалывали мне волосы. Другие рисовали красоту на моем лице. Наряжали в кружевное платье. Я молчала, не плакала. Не кричала, не бежала, не умоляла.

Я не выдала ни малейшего страха.

У меня его не было.

— Твои глаза за тебя говорят, — сказала мама, прищурившись.

— Ну, я не могу контролировать то, что говорят мои глаза, — огрызнулась я, удивляясь гневу в своем тоне.

Мама слегка вздрогнула. Затем она взяла себя в руки, взъерошив собственную прическу.

— Ты можешь контролировать всё, что захочешь, — поправила она. — От этого зависит твоя жизнь, — она обернулась. — От этого зависит жизнь твоей семьи. Запомни.

Семья, которая никогда не проявляла ко мне ничего, кроме едва скрываемого презрения, теперь полагалась на меня в своем выживании.

— Как бы я забыла? — спросила я, и мой голос снова стал чуть громче шепота.

Я шла по проходу, на меня смотрели толпы людей, которые были самыми достойными в нашем обществе. Которые указывали, какие салфетки будут использоваться на званом обеде, в то же время по телефону без колебаний планировали чью-то смерть.

И затем подошла к худшему из них всех, человек, который наблюдал за мной с интенсивностью хищника.

Мой муж.

Он не давал мне забыть, что я делаю и почему. Потому что моя семья была эгоистичной, властолюбивой и крайне жестокой.

Кровь ничего не значила.

И меньше всего моя. Особенно когда она пролилась на дорогие мраморные полы моего дома.

Или простыни из египетского хлопка на кровати.

Кровь — моя кровь — была их валютой.

И они заплатили сполна.

Мое тело не позволяло вспомнить остальное.

Может быть, из-за боли, которую испытывало сейчас, или из-за боли прошлого. Я не знала.

Но вместо того, чтобы пройти через прошлую боль, я заставила себя встать со стула и подняться на дрожащие ноги, стиснув зубы от боли в мышцах, в костях.

Я пошла в ванную.

Поела.

Потом забралась в постель и заснула.

Надолго.

Но, в конце концов, я проснулась.

* * *

Я не стала звонить в полицию. Может и стоило. Большинство людей так бы и сделали. Но что-то подсказывало — нельзя. Во-первых, из-за воспитания. Я была овцой, выросшей в волчьем логове.

Семейный позор.

Я сидела за книгами, компьютером, не попадалась на глаза.

Но я всё замечала.

Даже кое-чему научилась.

Я знала, как выглядит убийца. Неделю назад я проснулась оттого, что один из них стоял в моей спальне. Его наняли. И он не выполнил свою работу. Пойти в полицию — все равно что послать его хозяину — Кристоферу — большое сверкающее письмо с сообщением, что я все еще жива.

Вместо этого я пять дней не вставала с постели. Вернулась к тому поведению, когда меня, наконец, освободили.

Освободили.

Такое глупое слово. Точно описывает не меня.

Да, я была свободна после того, как моя дочь умерла у меня в животе из-за побоев мужа. Свободна после того, как я носила её еще две недели, зная, что она мертва внутри. Свободна после многочасовых схваток, пока из меня вырезали безмолвного младенца.

Однажды врачи сказали моему бесстрастному мужу, что я больше не могу иметь детей.

Я переросла свою полезность, себя и свое бесплодное чрево. И я думала, что он убьет меня. На самом деле даже молилась об этом.

Но он был жесток.

А жестокие люди не дают своим жертвам того, о чем они молятся, даже если это смерть.

Вместо этого он дал мне свободу.

Свободу бежать в зияющую и открытую пропасть мира, которому я не принадлежу. Открытый воздух реальной жизни, душный и слишком большой после многих лет в особняках, машинах и самолетах. Это было похоже на пленника, которого выпускают после того, как мир прошел мимо. И мир теперь совсем не похож на тот, который они оставили позади. Они тоскуют по своим прутьям.

Но я не побежала назад. Это была бы верная и медленная смерть.

Я собрала все оставшиеся в себе силы, села в автобус и воспользовалась всеми вещами, которые сделала, когда узнала, что беременна. Секретный банковский счет, новые документы. Я купила себе маленький фермерский домик в глуши.

Или просто еще одну тюрьму.

Где я сидела больше года.

И где меня чуть не убил наемный убийца.

На шестой день я встала.

Одеяла были свинцовыми, когда я сдернула их с себя и опустила ноги в носках на пол. В воздухе пахло грязью и духотой, но не тем затхлым запахом, который исходил от никогда не открывающегося окна. Нет, я к этому привыкла. Он исходил от чужеземных захватчиков, прорвавшихся сквозь тонкую пленку, которую я по глупости приняла за свой железный щит.

Я неуклюже подошла к окнам, выходившим на переднее крыльцо и подъездную дорожку. Холод просачивался из них, пробираясь до костей, несмотря на то, что на мне две пары носков. Раздвинув шторы, чтобы открыть белую поверхность внешнего мира, я вспомнила, что не включила обогреватель.

А в Вашингтоне сейчас январь.

Я потерла руки, оглядываясь на груду одеял на кровати. Я думала, что закрывалась ими от демонов. Конечно, это не сработало. Однако они помогли мне избежать переохлаждения.

Мои кости скрипели, когда я шла по деревянному полу, ноги как желе, желудок болезненно пуст. Я знала, что мне нужно поесть, иначе я упаду в обморок. И если я упаду в обморок, то, скорее всего, не проснусь, потому что, несмотря на одеяла, холод проникнет и поглотит меня.

Я остановилась, положив руку на обогреватель.

Разве это не лучшее решение?

Просто заснуть и никогда не возвращаться в этот жестокий и уродливый мир?

Кристофер в конце концов поймет, что я жива. Через неделю. Месяц. Менее вероятно, что это будут годы. Но он все равно узнает. И тогда я умру.

Лучше сейчас, с тем покоем, который у меня остался.

Моя дрожащая рука зависла над циферблатом.

«Жалко».

Холодный, ровный и глубокий мужской голос прозвучал так отчетливо, что я подпрыгнула, думая, что он стоит позади меня.

В зале было пусто и одиноко.

Как всегда.

Но недавно он был здесь, пока я спала.

Он смотрел, как я сплю.

Как долго?

Он принес смерть в этот дом. Хотя вдруг она уже была здесь? Я и была тем призраком, который прячется в доме, чтобы дожить свои дни. Прыгая от теней и воспоминаний, ограниченная не четырьмя стенами, а тем, что было у нее в голове.

А потом я зажгла камин.

Приготовила себе горячий сладкий чай с сухими тостами.

Потом ванна. Которую я трижды наполняла. Кожа сморщилась, как чернослив, когда я вышла.

Но я была жива.

Если это можно так назвать.

ГЛАВА 3

На седьмой день он пришел.

На этот раз не ночью. И без маски.

Я ждала почтальона, кажется, его зовут Карл, поэтому открыла дверь, когда раздался стук.

Мои руки даже не дрожали на дверной ручке, сердце не колотилось, а дыхание не было глубоким. Чудо, что я вообще смогла открыть дверь. Но мне это было необходимо. Припасы истощались, и погода обещала, что в ближайшие дни будет холодно, а это означало, что я окажусь здесь в изоляции на несколько недель.

Никто не станет меня искать. Никого не волнует.

Ледяные голубые глаза встретили мой дрожащий взгляд.

Я не закричала, не захлопнула дверь перед его носом и не убежала.

Не кричала, потому что в этом не было бы никакого смысла. Мой ближайший сосед примерно в семи милях отсюда и, вероятно, даже не знал о моем существовании. К тому же, крики не помогут. Никогда не помогали.

Не захлопнула дверь перед его носом по той же причине, по которой не убежала. Я застыла на месте. От страха или шока, я не знала. Куда мне бежать? Дом приковал меня к себе, мне некуда было идти. Он знал это. Я знала это. Поэтому я осталась стоять как вкопанная.

Он моргнул, как будто ожидал моего страха.

Ресницы у него были длинные, темные, обрамляющие пронзительные глаза. Без маски он был неотразимо красив, как я и ожидала. Челюсть у него была выбритая, угловатая, жесткая. Его нос был идеально симметричен, либо он не дрался, либо не проигрывал ни разу.

Его заделанные в пучок волосы были почти такими же белыми, как снег позади него. Он был одет в дорогой костюм и шерстяное пальто, его мускулистое тело занимало весь мой дверной проем.

Он сделал шаг.

Я отпрянула назад, когда его запах снова атаковал мои ноздри своим очарованием.

Он вежливо стряхнул снег с ботинок, прежде чем войти в дом, и тихо прикрыл за собой дверь, все время наблюдая за мной.

— Ты вернулся, чтобы убить меня? — спросила я ровным, но дрожащим голосом.

Он посмотрел на меня еще немного, а затем прошел мимо меня в спальню.

Я последовала за ним на деревянных ногах, мои шлепанцы шаркали вслед за его итальянскими мокасинами.

Он обошел мою кровать и направился прямо к шкафу, почти пустому. Когда целыми днями сидишь дома, не нужны коктейльные платья.

Мой стиль — это толстые черные леггинсы, теплый и мягкий шерстяной кардиган и угги. Такая одежда не только для тепла, но и для защиты. Даже в середине лета их носила.

Шкаф был почти пустой, но мужчина — мой убийца — нашел единственную сумку, которая у меня была, и бросил на кровать.

Я посмотрела на сумку.

Как и он.

Потом я посмотрела на него.

— Собирай вещи, — приказал он.

Я моргнула. Не двигаясь.

И он тоже, пока не прошла почти минута. Я считала. Сорок восемь секунд тишины, зевающей по всей комнате.

— Собирай вещи, — повторил он твердым голосом.

Я словно проглотила наждачную бумагу.

— О чем ты говоришь?

Он вздохнул, долго и целеустремленно.

— Я говорю: собери сумку.

— Зачем?

— Съеденные молью свитера и обвисшие леггинсы, — огрызнулся он. — Похоже, это все, что у тебя есть, — он взглянул на жалкое подобие шкафа. — Мы исправим это, как только выберемся отсюда, — он посмотрел на сумку. — Собирайся.

Я снова моргнула, на этот раз быстро.

— Как только мы выберемся отсюда? — повторила я.

Он кивнул один раз.

— Быстро.

Я сглотнула и скрестила руки на груди.

— Я вообще не выхожу отсюда, если ты не заметил, — тихо сказала я. — Тем более с человеком, который, уверена, может меня убить.

— Лучше быть сильной, чем уверенной, — сказал он. — А я уверен, что люди, которые придут сюда, должны знать о твоей смерти. Вот этому можно поверить, solnyshko.

Этот комплимент на мгновение потряс меня. Но не звучало так, как будто комплимент принадлежал этому человеку, смотревшему на меня со слегка враждебным безразличием.

Он сказал по-русски, если не ошибаюсь. В старших классах я кое-что учила. Родители позаботились о том, чтобы я свободно владела несколькими иностранными языками — мандаринским и испанским, и еще три более-менее знаю.

Но у него ни намека на акцент. Он был либо американцем в первом поколении, либо преуспел в избавлении от каких-либо определяющих черт своего голоса.

Я сделала ставку на последнее.

В нем было что-то темное, чужое, странное. Он не отсюда.

Мой желудок скрутило от уверенности в том, что произошло до комплимента.

— Ну, они все равно придут, — сказала я тихим голосом.

Гнев, настоящий горячий гнев, вспыхнул в глубине его ледников.

— Что? — прошипел он.

— Они придут, — повторила я. — И ты прав, моя смерть будет неизбежна. Скорее всего, медленная, — я взглянула на сумку. — Потому что я ни за что не упакую сумку и не выйду из дома, — я сделала паузу. — Не могу.

Он расстегнул пиджак, видимо, для свободы движений. Потому что потом он подошел к моему шкафу и выдернул оттуда все вещи, запихивая их в сумку. Я стояла, приклеив ноги к полу, язык к нёбу, и наблюдала. Я молча позволила ему сложить мои скудные пожитки в одну сумку.

Он поднял глаза.

— Я предполагаю, что у тебя в ванной есть аптечка, полная наркоты, которые тебе понадобятся?

Я моргнула.

— Наркоты?

Он коротко кивнул.

— Антипсихотики, антидепрессанты. Усиливающие. Успокоительные. Валиум, лоразепам, прозак, — перечислил он с нетерпением и злобой.

— Я их не употребляю, — тихо сказала я.

Раздражало, что каждая частичка меня сжималась в его присутствии. Не то чтобы я была очень сильной. Но хотелось бы думать, что у меня больше сил для сражений в такой ситуации.

Но, как я уже неоднократно узнавала, никакой борьбы внутри меня не было. Только неудача.

Он постучал указательным пальцем по штанине. Возможно, незначительное проявление раздражения. Но я была уверена, что для него это маленькое подергивание было равносильно удару в стену.

Я не знала, откуда мне это известно. Я просто поняла.

— Неудивительно тогда, почему ты в такой жопе, — пробормотал он почти про себя.

Я услышала. Всё, что осталось от моей силы, лежало среди разбитых осколков. У него было ко мне полнейшее отвращение.

— Ты даже не представляешь, через что я прошла, — прошипела я.

— Нет, не представляю, — согласился он. — Но предполагаю, что это было ужасно. Уродливо. Злобно. К сожалению, ужасное, уродливое и злое не удивительно и не редко, — он подошел к моей тумбочке, теребя раскрытую книгу. — Невозможно найти человека, которого ни разу не затронул ужас. Некоторые только слышали, другие пережили, многие наполнены этим ужасом.

Он поднял книгу и сунул в сумку. Я не успела рассмотреть этот странно задумчивый жест, как его жестокость и безразличие вернулись.

Его глаза сфокусировались на мне, когда он застегивал молнию на сумке.

— Так что в этом нет ничего особенного, и это не повод сдаваться. Потому что после ужаса есть два варианта. Ты выживешь. Или нет. Вот и все. Третьего варианта нет. А ты каким-то образом нашла способ болтаться между. Ты должна выбрать. А сейчас я заставляю тебя действовать. Поэтому, откровенно говоря, солнышко, мне плевать, через что ты прошла, потому что ты не особенная. Люди переживали и похуже, и они выжили. Меня не волнует твое прошлое, но я обеспечу тебе будущее. Почему? Я не знаю. Но мое решение принято, а я не так легко отклоняюсь от принятых решений.

С этими словами он вскинул сумку на плечо, пересек комнату, схватил меня за руку и потащил за собой.

Как только я поняла, куда он направляется, я начала бороться.

— Отпусти меня! — я закричала, извиваясь, вырываясь от него.

Но это было бесполезно, его сильная рука обхватила мою костлявую руку: я была слаба от недоедания и… жизни. Поэтому он продолжал тащить меня к предвестнику гибели.

Входная дверь.

— Я не могу пойти туда! — закричала я.

Он резко остановился, взявшись за ручку.

— Можешь, — сказал он. — Ты можешь, потому если нет, ты умрешь. Неужели ты этого не понимаешь?

Я с трудом втянула в себя воздух, а на лбу выступили капельки пота.

— Конечно, я понимаю, — прошипела я между вдохами. — Но это ничего не меняет. Я не могу уйти, — мысль о близости к двери заставила мой желудок болезненно и сильно сжаться, зрение затуманилось.

Он осмотрел меня с презрением и чем-то еще.

— Ты не можешь умереть, — заявил он с какой-то яростью.

А потом повернул ручку.

Я погружалась в безумие. Давление открытого воздуха душило меня, мои легкие сжимались, всё закружилось, когда он тащил меня. Я кувыркалась за ним, спотыкаясь о рыхлый гравий и лед, не в силах упасть, потому что его хватка мешала этому. Моя кожа пульсировала от той силы, с которой я пыталась вырваться. Легкие струйки воздуха вырывались из моего рта. Я попыталась втянуть в себя побольше воздуха, но ничего не вышло. Только безопасный, внутренний воздух из дома будет поддерживать меня насыщенным кислородом.

Это был яд.

Мир вокруг меня был как в тумане. Я анализировала его в мельчайших подробностях из безопасного окна, наблюдая за ним, запечатлевая в памяти. Но теперь не было ни стекла, ни защиты, и перед глазами плясали черные пятна. Я увидела темную вспышку автомобиля, услышала, как хлопнула дверь.

Я стояла внутри тюрьмы, которую создал мой разум. Но это все реальность.

И с этой мыслью, в тот момент, когда он с жестокой силой схватил меня за руку, запихивая в машину, я поддалась реальности.

Другими словами, приступ паники лишил мой мозг кислорода, и я потеряла сознание.

«Где я буду, когда проснусь?» — подумала я, крича в темноту. Проснусь ли я вообще?

* * *

Я проснулась, но не была уверена, в этом ли я мире или в другом. Конечно, если бы я была мертва, проснувшись, я бы не чувствовала себя трупом, да?

Мое сердце все еще билось, болезненно и быстро стучало в грудной клетке. Я не в своей комнате, сразу это поняла. Камень осел у меня на груди, когда в ноздри ворвался воздух.

Этот воздух пах неправильно. Чисто, почти стерильно. Холодно. Я знала, что должна запаниковать. Мне хотелось запаниковать. Но в этой панике было что-то бестелесное. Это не могло полностью осуществиться. Мои мысли были слишком легкими.

Я знала, что должна задыхаться, кричать, если бы мой голос не застрял где-то ниже горла. Но в этом не было необходимости.

Мои глаза наткнулись на темный потолок, покрытый замысловатой резьбой. Старый, блестящий. Очень чистый. Я чувствовала мускусный запах дерева, струящийся по воздуху навстречу моим ощущениям.

Или, может быть, мне это приснилось.

С тех пор как разум медленно начал душить меня, когда я отважилась выйти во внешний мир до того, как меня изолировали в доме, я была непреклонна, что никаких лекарств не понадобится.

Я не заслуживала, чтобы мои проблемы для таблеток были сахарной ватой. Чтобы они не съедали мои внутренности каждый день. Нет, я этого не заслужила. Я заслужила то безумие и боль, в которые впала.

Но теперь у меня не было выбора. Кто-то сделал выбор за меня.

Я посмотрела вниз. Белые простыни. Толстое пушистое дорогое белое покрывало. Я занимала лишь небольшое пространство большой кровати, на которой лежала. Богато украшенная рама кровати соответствовала потолку. Я слабо попыталась поднять руку, чтобы поиграть с тонкими узорами покрывала. На секунду мне показалось, что я марионетка, и кто-то другой дергает меня за ниточки, как та, что привязана к моей руке.

Затем я поняла, что прозрачная трубка воткнута прямо в мою кожу и прикреплена к прозрачному мешочку с жидкостью.

«IV».[3]

Капельница выглядела неуместно в большой комнате, оформленной в стиле английской кантри-роялти.

У большого комода, скрестив руки на груди, стоял мужчина. Сначала я думала, что он статуя: он был неподвижным. Потом я вспомнила о человеке. Не моргающая статуя.

Мой убийца.

Его глаза встретились с моими, пока мое сердце боролось с лекарством, поддерживающим жизнь.

Он ничего не сказал, просто продолжал смотреть на меня пустым взглядом.

Он правда пустой? Нет, он может быть настолько полон чем-то, что просто выглядит пустым.

Я тоже молчала, но только потому, что во рту у меня была вата. Сухо. Мои губы отяжелели, не в силах разжаться и произнести слова. Я просто смотрела на него, безмолвная, может быть, испуганная. Потому что я была в ужасе. Под всеми слоями того, что подавляло панику в моем организме. Я вылезала из собственной кожи. Как будто кто-то обманул тебя, заставив думать, что вода — это кислород, и ты спокойно утонул. Сам того не зная.

Человек, странный человек, внезапно оказался у кровати. Может быть, он подошел, а я была так глубоко внутри себя, что не заметила. Может быть, я была слишком сосредоточена на пустых — или слишком полных — ледяных глазах.

Я не видела его, пока он не оказался рядом. Он был высоким, худым. В хорошем свитере. В очках.

Его глаза, увеличенные стеклом, сфокусировались на мне. Они были добры, но в то же время холодны.

Потом он посмотрел вниз.

В замедленной съемке я сделала то же самое, когда холодные и сухие пальцы прикоснулись к моему запястью. Нежно, но решительно. Он задержался на секунду. Или даже больше. Я не очень хорошо разбиралась во времени. Затем холодная хватка исчезла.

Его губы шевельнулись.

Я все еще будто была под водой, потому что ничего не слышала. Или, может быть, потому, что мое грохочущее сердцебиение заглушало звуки. Резко, со вздохом, я почувствовала огонь в горле и легких, когда осознала реальность. Я была вне своего безопасного пространства. В чужом доме. Руки незнакомца трогали меня. Глаза убийцы меня разглядывали.

А потом появилась боль, небольшой укол по сравнению с жжением, но за ним последовало ощущение холода.

— Сахарная вата, — пробормотала я, уставившись на шприц, выходящий из моей руки.

Теперь вся жидкость была во мне, и это приятно.

Никакого огня. Мой взгляд мечтательно остановился на полных-пустых глазах. Ледяных. Но теперь лед был теплым. И он последовал за мной во сны.

Он

Он тихо закрыл дверь, сам не зная почему. Не было никакой необходимости в тишине, ведь ее накачали лекарствами. Он говорил мягким тоном, пока они шли по коридору.

— Ты должен это исправить, — сказал он, то есть скомандовал.

Он работал, не задавая вопросов или просьб, а лишь отдавая команды.

Доктор искоса взглянул на него.

— Под «Этим» ты подразумеваешь девушку, я полагаю?

Он кивнул, борясь с желанием сжать кулак. Такой жест показал бы эмоции, слабость. Он этого не делал. Физические тики были одним из первых признаков дискомфорта. От отсутствия контроля. Это была одна из первых вещей, которыми он овладел.

— Оливер, ты не можешь исправить то, что у нее есть, — сказал Эван, останавливаясь у входной двери.

Он сердито посмотрел на мужчину за то, что тот назвал его имя. Не настоящее, но всё же. Может быть, он и был близок с доктором, но ему все равно не нравилась фамильярность в его тоне.

— Можешь. Дай ей таблетку. Или еще что-нибудь. Чего бы это ни стоило, — сказал он холодным, опасным голосом.

Доктор — Эван — испытующе посмотрел на него, что Оливеру не очень понравилось.

— От этого нет никаких таблеток, — вздохнул он. — Особенно на этой стадии. Мы можем только дать ей успокоительное. Ты вызвал огромный психологический срыв, вынудив девушку, страдающую агорафобией, покинуть свой дом. Такие вещи никогда не должны делаться по принуждению и за несколько часов. Постепенное воздействие в дополнение к агрессивной терапии и стабилизаторам настроения — это наибольший успех в постепенном возвращении агорафобии в мир. Я не психолог, но она почти в коме от психологической травмы, — он снова вздохнул. — Ни от меня, ни от тебя ей легче не будет. От чего бы она ни пряталась, оно нашло ее. И только от нее зависит, позволит ли она этому поглотить себя.

На этот раз Оливер сжал кулаки: не смог сдержаться. Он также не мог контролировать свою реакцию на слова Эвана. Потому что он был взбешен тем, что не мог контролировать. Он исключал такие вещи, потому что они были угрозой.

Она — угроза, но вместо исключения он привез ее сюда. К себе домой. Скорее всего, это единственное место, где она будет в безопасности от того клиента. Но она не была в безопасности от него самого. Его реакция слишком эмоциональная. Слишком неконтролируемая. Одно лишь сжатие кулака говорило об этом.

— Оливер, — пробормотал Эван.

Он резко перевел взгляд на него. Мужчина не дрогнул и не отвел взгляда.

— Ей нужно в больницу, — сказал он.

— Не вариант, — прошипел Оливер.

Эван поджал губы.

— Ну что ж, тогда только время покажет, — задумчиво произнес он, зная, что Оливера не переубедить.

Уходя, Оливер закрыл за ним дверь.

— Только время покажет, — повторил он.

Да, так и будет. Покажет, вернется ли Эван к пациенту, или у Оливера появится еще одно дополнение к коллекции.

ГЛАВА 4

Элизабет

— Отдай ее мне, — хрипло потребовала я.

Доктор, державший на руках маленького ребенка, посмотрел на меня, возможно, холодно. Или с жалостью. Скорее всего, его нанял Кристофер.

Я бы даже не удивилась, если бы по приказу Кристофера доктор заставил меня унести с собой убитого им ребенка.

Теперь это не имело большого значения. Ничто не имело значения.

Мои руки были будто без костей, но я вытянула их, потому что у меня не было другого выбора. Этот человек держал в своих руках весь мир. Весь мой мир. Безмолвный и истощенный мир, который мог бы процветать, если бы не жестокость судьбы.

И моя слабость.

— Отдай мне мою дочь, — потребовала я, дергая пальцами, чтобы дотянуться до нее.

Он двигался медленно, неуверенно, но все же подошел ко мне и положил маленький сверток мне на руки.

Она была крошечной, и он держал ее так, словно она была легкой, как перышко. Но тяжесть ее безмолвного и безжизненного тела на моей мокрой от пота груди мешала дышать. Каждый раз, когда мое сердце билось под ее безмолвным телом, меня пронизывала боль. Если бы я могла отдать ей свое громыхающее и здоровое сердце и взять ее тихое и разбитое, я бы так и сделала. В одно мгновение.

В тот момент я желала этого больше всего на свете. Так сильно, что черные точки заплясали в глазах.

Желания не сбывались, поэтому ее сердечко молчало, а мое медленно разбивалось с каждым ударом.

Я погладила ее кудряшки, слегка влажные, с кровавыми прожилками, но идеальные. У моей малышки была пышная шевелюра. Если бы ей подарили жизнь, а не отняли, она была бы прекрасна. Кожа у нее бледная, синяя, в пятнах. Глаза ее были закрыты, маленький ротик, как бутон розы, поджат, неподвижен.

Она была заморожена в младенчестве, и всегда останется такой. Она существовала только в моем чреве, в моем сердце. Я была единственной, что она знала о жизни. Она была единственной, что я знала о жизни.

И вот я умерла, прямо там, прямо тогда. Баюкая маленький трупик своей дочери.

Потом чьи-то руки оттащили ее от меня. Я напряглась, чтобы схватить ее обратно.

— Нет! — завизжала я, пытаясь пошевелиться. — Ты не можешь забрать ее у меня. Верни! Верните ее!

Но они этого не сделали.

Они забрали мою дочь, и я больше никогда ее не видела.

Я выдернула себя из кошмара. Или сна. Язык распух, во рту пересохло. Дыхание неглубокое. Еще не проснувшись, я поняла, где нахожусь.

Комната была расплывчатой, полной черных пятен. Чужеродность всего этого пульсировала, дразня меня, как живое существо. Стены угрожающе пялились.

Я сосредоточилась на очертании человека в дальнем углу, наблюдавшим за мной.

— Зачем ты это делаешь? — прохрипела я. — Почему ты не убил меня?

Мужчина молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец.

— Жаль, что ты этого не сделал.

Снова воцарилась тишина, и темнота поползла обратно.

— Мне тоже, — услышала я, как пробормотал он.

Или, может быть, мне показалось.

Оливер

Два дня спустя

— Ты должен дать мне краткую информацию о ее лекарствах, о том, как их применять, о побочных эффектах, — скрестив руки на груди, скомандовал Оливер.

Ему не понравился этот жест: он выдавал слабость, человечность.

Но у него не было выбора.

Хотя он был уверен, что человечность и сострадание — это две вещи, без которых он родился, но иногда он их испытывал.

Конечно, не как у обычных людей. Если он не задушил ее подушкой, то это уже человечность. А еще он гладил ее подушечками пальцев по руке, когда она плакала во время кошмаров.

Разве теперь не очевидно, что именно он будет заботиться о ней в ближайшем будущем? Присутствие Эвана здесь было риском.

Правда, откуда его клиенты могут узнать о том, что он не выполнил условия контракта?

— О чем ты говоришь? — спросил Эван, скрестив руки на груди.

— Скажи, как ухаживать за ней, чтобы ты больше не приходил сюда, — пояснил Оливер ровным голосом.

Он терпеть не мог объясняться кому-то. Особенно когда люди говорят: «О чем ты говоришь», чтобы изобразить невежество или усилить драматический эффект. Эван прекрасно понимал, о чем говорит Оливер. Эван был единственным человеком на этой планете, который знал Оливера. Кто вообще знал, что Оливер существует помимо имени, счета и репутации.

Оливер убил всех, кто знал его историю. Любой, кто мог навредить ему и, что еще важнее, его репутации.

Эван почти ничего не знал, но знал достаточно, чтобы подразнить Оливера.

Он явно не настолько умен, чтобы понять, что такие дразнилки опасны. Опасны для жизни. Единственная причина, по которой Оливер не убил доктора, заключалась в том, что он был осторожен и не был глуп, как остальная человеческая раса.

Но это не означало, что он не убьет его в мгновение ока, если того потребует ситуация.

— Я не против приезжать, — сказал Эван, не подозревая, насколько ненадежной была его хватка.

— А я против, — возразил Оливер. — Так что объясняй.

Эван знал, что протесты бесполезны, Оливер принял решение. Так что он все-таки объяснил. Оливер был удивлен, насколько все инструкции просты. Удаленные от существа в спальне позади него, они казались почти такими же простыми, как убийство человека.

Сохранить кому-то жизнь гораздо труднее.

— Но это не точное решение, — сказал Эван, глядя на дверь. — Она не может оставаться в таком состоянии вечно. Она близка к параличу. Либо ты ее отвезешь в психиатрическую больницу, либо каким-то чудом она сама из этого выкарабкается.

Оливер прищурился.

— Чудес не бывает. Такова человеческая воля. И она сама может из этого выбраться. Вопрос в том, захочет ли.

Эван внимательно посмотрел на него.

— Что такого в этой женщине? — спросил он. — Ты не имеешь никакого отношения к человеческой красоте, а она прекрасна, даже скрючившись на твоей импровизированной больничной койке. Ты не поступаешь, как герой.

И снова Эван играл со своей жизнью.

Оливер уставился на него.

— Это прямо противоположно героизму, я её не спасаю. Она проклята. Я все еще могу убить ее.

Брови Эвана изогнулись.

— Правда? Но ты ведь целый час изучал, как сохранить ей жизнь.

Он стиснул зубы.

— Я готов к любым неожиданностям.

Тень усмешки тронула уголок рта Эвана. Оливер решил, что если улыбка перерастет в широкую, он убьет его.

— А если она проснется в ясном сознании и восстановит способность мыслить без снотворного? Думал об этом?

Оливер не ответил, продолжая пристально смотреть на доктора.

Эван знаком с Оливером долго, и понимал, что ответа не получит.

— Ладно, звони, если понадоблюсь, — сказал он, задержавшись у открытой входной двери.

— Не буду, — сказал Оливер. — И тебе лучше забыть, что ты был здесь. Если ты хоть словом обмолвишься об этой девушке, тебе конец, — это была не пустая угроза, которую глупые головорезы бросали на улице. Это было обещание. Эван тоже это знал.

Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Оливер повернулся и уставился на другую закрытую дверь.

Чудес не бывает. Он знал это.

Но он поймал себя на том, что борется со странной тоской по ней. Но быстро отмахнулся от этого.

Что, если она проснется?

Что же тогда будет? Тогда ему придется решать, что с ней делать. Он не мог отпустить ее, хотя у него было смутное подозрение, что она никуда не уйдет даже с открытой дверью, полным банковским счетом и пустой дорогой.

Она была сломлена. Скорее всего, не подлежащая восстановлению. Она не в состоянии собраться с мыслями, и он, конечно, был не тем человеком, который поможет в этом. Она не могла никуда пойти.

Так что это тоже проблема. Ей некуда было идти, кроме как сюда. Это было его нигде. Здесь жили только мертвецы.

Включая его самого.

Его выбор состоял в том, чтобы сделать ее такой или всадить пулю ей в голову.

Элизабет

Я просыпалась снова и снова. Иногда кричала. Боролась с руками, которые держали меня. Но в моменты ужаса мне и в голову не приходило, что я не смогу убежать.

Не смогла бы убежать во внешний мир.

Стены угрожали поглотить меня здесь, и я, возможно, была близка к коме, но выйти на улицу еще хуже.

Может быть, я уже в коме от того, что меня насильственно вытащили из дома. Но кома будет временной, пока смерть или жизнь меня не схватят.

Так что бежать было некуда.

И, может быть, именно это делало всё хуже в те мимолетные, но мучительно долгие моменты пробуждения.

До тех пор, пока небольшой укол боли не сменился онемением и не таким благословенным беспамятством. Потому что мои сны не были пустыми. Были лишь повторы моих прошлых прегрешений.

Ужасы.

Иногда менялось. Сны прошлого с намеком на будущее. Маленькая головка моей дочери шевельнулась, когда я прижала ее к своей груди, ее глаза были открыты, но она все еще была мертва. Потом она проснулась в своей смерти. Обвиняла меня.

В других снах меня не отпускали… Он не отправил мое разбитое и израненное тело и душу в мир, который сокрушил все, что от меня осталось. Нет, он оставил меня. И продолжал причинять боль. Я не хотела видеть эти сны. Я уже терпела это по-настоящему.

Так что это был чередующийся ужас спящих и бодрствующих кошмаров. Разница была только в том, что во сне я была напугана, паниковала и мучилась. Проснувшись, было тоже самое, плюс огромная тяжесть давила на мою грудь, сжимая легкие.

Я не знала, что хуже.

Но он был там, когда я проснулась.

И он был ужасен. Непреклонный и бесчувственный, он сидел неподвижно и твердо, как мрамор, глядя на меня пустым взглядом, лишенным каких-либо эмоций. Наблюдая, как я сражаюсь с прошлым, избегаю настоящего и борюсь, плача, крича, рыдая. Он безучастно наблюдал, как будто это телевизионное шоу, которое ему не очень нравилось, но больше смотреть нечего.

Словно моя человечность, моя кровоточащая и разорванная человечность была ни чем иным, как неинтересным ситкомом.

Я ненавидела его. Очень сильно. За то, что смотрел, как я борюсь, без малейшего намека на сострадание. За то, что выдернул меня из единственного места на земле, где я чувствовала себя в безопасности.

Я ненавидела его за то, что мои глаза метались к нему в моменты пробуждения. И я цеплялась за эту безудержную ненависть, когда была пленницей его ледяных глаз. Это был мой якорь в бурных морях безумия, каким-то образом удерживающий меня от поглощения глубинами.

Больше всего я ненавидела его за это.

За то, что не убил меня. За то, что вынудил меня стать свидетелем своей жизни, почувствовать всю боль, которая таилась во всех моих клетках, ожидая, когда слабая хватка здравомыслия ослабнет.

Как раз в тот момент, когда я думала, что не могу презирать его больше, он доказал, что я ошибаюсь.

Не знаю, сколько я держалась на краю пропасти. Потому что бездна не только смотрела на меня, она протянула когтистую руку и разорвала мою душу.

Не знаю, как долго я была такой, время плыло вокруг бессмысленными кусками.

До сих пор.

Бодрствование, точно такое же, как и те ускользающие мгновения до этого, пришло ко мне. Комната, настолько застывшая в моей ясности, что острые края каждого предмета мебели причиняли боль, пронзали мои глаза своей абсолютной реальностью. Они больше не исчезали обратно в небытие с уколом иглы в мою кожу.

Я никогда не думала, что замечу отсутствие боли. Ведь боль была моим постоянным спутником.

— Это нужно остановить. Сейчас, — сказал жесткий голос.

Острые края каждого слова пронзали мои виски, излучаясь через мой стучащий череп.

Я повернула голову на левую сторону кровати. Мой взгляд блуждал по сшитому на заказ угольно-серому костюму, под ним черная рубашка с расстегнутым воротником, без галстука. Его шея была вампирски белой, изогнутой, тонкой и гладкой.

Приятно смотреть.

Весь фон вокруг него был размыт. Это нечто большее, чем мебель и ее острые края. Так же, как и его слова, он был острым краем. Как будто у меня мигрень, а он свет — глядя прямо на него, я вздрагивала от боли.

Не то чтобы он был светом, не в библейском смысле этого слова.

Но и закрыть глаза я тоже не могла, что еще хуже. Я слишком много видела с закрытыми глазами. Воспоминания поползли по краям, мои паранойя и паника наэлектризовали воздух.

— Ты встанешь с этой кровати.

И снова его слова царапнули меня по голове, по закрытым векам.

Я снова распахнула их. Он не двигался. Его руки все еще были прижаты к бокам.

Я осмотрела их.

Большие. Тонкие и ловкие пальцы. Ногти искусно наманикюрены. Бледные, как и его шея, и такие же гладкие. Руки бухгалтера, а не наемного убийцы. Я всегда думала, что у убийцы должны быть мозолистые руки, слегка коричневые от крови, которая никогда полностью не смоется.

Но с другой стороны, убийцы, настоящие убийцы, никогда не пятнаются кровью.

Часы у него были красивые, скромные, но дорогие. На них было несколько отсеков, как я предположила, для других часовых поясов.

Я наблюдала за ними — за его руками — в полном оцепенении, поэтому их движение потрясло меня. Особенно когда они приблизились ко мне. Я вжалась в кровать, надеясь, что она поглотит меня прежде, чем прекрасные и смертоносные руки коснутся моей кожи. Этого не случилось.

Вместо этого руки схватили толстую и роскошную постель, на которой я была прикована, которую я использовала, как щит.

И он сразу же это сделал.

Моя реакция последовала незамедлительно. Пустой воздух над головой поглощал меня, давил. Я свернулась в клубок, стараясь укрыться от него как можно дальше. В тот момент я ненавидела себя больше всего на свете, даже больше, чем его. Во мне не осталось ни гордости, ни достоинства. Когда я приковала себя цепями к комнатам того дома, из которого он меня забрал, я знала, что ненавижу, но просто обманула себя.

Но убийца, сдернув с меня одеяло, уставившись на меня холодными и обвиняющими глазами, выдернул правду из-под слоев отрицания.

Я была никем.

Оболочка человека, который не мог справиться с воздухом, не мог справиться с миром, в котором существует.

Это знание причиняло боль. Но не заставило сдвинуться с места.

Я ждала, что он что-нибудь скажет. Накричит, может быть. Ударит. Скинет на пол.

«Может быть, всадит пулю в голову», — с надеждой подумала я.

Он ничего не делал.

Просто стоял. Несмотря на то, что мои глаза были зажмурены за сжатыми кулаками, я знала, что он был там. Его тень прокралась сквозь щели в моих веках, напав на меня холодом его присутствия. Его пристальный взгляд.

И он ждал.

Сколько бы я ни пряталась в темноте, как трусиха, я не слышала ни его вздохов, ни топота ног, ни даже грубого выдоха.

Еще я знала, что он будет стоять там, сколько бы я ни сжималась.

Одно дело — самой рухнуть в небытие. Стыд от такого поступка был достаточно тяжел от одиночества. Совсем другое дело, когда за тобой наблюдает незнакомец.

Не просто незнакомец.

Он

Он был чем-то гораздо большим, чем незнакомец. Как человек, намеревавшийся убить тебя, мог быть незнакомцем? Он был мне ближе, чем любой любовник, не то чтобы у меня когда-либо был любовник. Ближе, потому что он держал мое жалкое существование в своих бескровных руках.

Я медленно высвободилась из шара, мои мышцы болели, расслабляясь из напряженного положения.

Он молча ждал, пока я подталкивала свое свинцовое тело вверх, борясь с тяжестью воздуха, и села. Он не двинулся, чтобы помочь мне, даже не моргнул.

Мои ладони уперлись в матрас, отталкивая мягкую ткань, так что мои тонкие ноги безвольно свисали с края кровати в нескольких дюймах от пола. Я была в роскошной черной пижаме, которую сама не надевала. Кости моих коленей торчали сквозь ткань, как у скелета, как будто я труп, а не живой дышащий человек. Хотя была ли я человеком? Я этого не чувствовала. Труп ближе по описанию.

Я долго рассматривала свои обломанные ногти. Мои глаза медленно поднялись к его бедрам, пиджаку его костюма.

— Я не знаю твоего имени.

Не уверена, сказала ли я это, чтобы отвлечься от сокрушительного веса его первых слов и его очевидной конкретной решимости вытащить меня из постели, или я действительно хотела знать его имя. Мне хотелось высосать всю информацию об этом ужасающем, магнетическом и смертельно опасном человеке.

В его глазах мелькнуло едва заметное удивление, прежде чем они закрылись.

— Какое это имеет значение?

Я моргнула.

— Думаю, я имею право знать имя своего потенциального убийцы, — я сделала паузу. — Имя своего похитителя.

Он посмотрел на меня. Не в той отсутствующей комедийной манере, которая раньше так раздражала. Нет, он уделял мне всё свое внимание, и это было тяжелее, чем воздух внешнего мира, давящий на меня.

— Ты хочешь знать имя своего похитителя?

Я кивнула, хотя движение было почти невозможным под тяжестью его взгляда.

— Элизабет Хелен Аид, — плавно сказал он.

Он назвал мое имя.

Я нахмурилась.

Ему не нужно было говорить, чтобы понять, что я хочу сказать. Он просто отступил назад, чтобы была видна открытая дверь.

— Ты не моя пленница, — сказал он. — Ты можешь уйти.

Не знаю, кто смотрел на меня пристальнее, с большим укором — он или дверь.

Как всегда воцарилась тишина. Но она кланялась ему. Он контролировал эту тишину, этот пустой воздух: он мог заполнить его или забрать в любой момент.

— Ты сама себе пленница. Если кто-то здесь и похититель, так это ты, — его глаза были лезвиями бритвы, пронзающими меня насквозь. — Ты сама себе убийца. Если бы ты не была подключена к капельнице, ты бы умерла.

Я прикусила губу. Сильно.

Металлическая кровь потекла изо рта. Эта боль расслабила меня. Я где-то читала, что некоторые люди кусают губы, потому что их кровь выделяет некое успокаивающее химическое вещество.

— Имена — это просто ярлыки, которые нам дают другие. Они ничего не значат, — сказал он, наблюдая, как мои зубы двигаются по губам. — Что изменится, когда ты узнаешь моё?

— Ты же моё знаешь, — возразила я. — И это даст мне возможность как-то называть тебя.

Его взгляд переместился с моих губ на глаза.

— А зачем тебе вообще меня называть? Я для тебя ничто, как и ты для меня.

Я напряглась.

— Если я ничто, то почему нахожусь здесь? — спросила я слабым голосом.

— Потому что это нигде, — сказал он. — А я никто. Если хочешь выжить, запомни это, — он сделал шаг назад. — И ты вылезешь из этой гребаной кровати. Если ты этого не сделаешь, я убью тебя.

И с этим обещанием, столь же конкретным, как и его решимость, он вышел.

Он не шагал с яростью, которая скрывалась за его ровными словами и пустым взглядом. Нет, он шел целеустремленно, спокойно, тихо закрыв за собой дверь, оставив обещание смерти над моей головой.

Я не хорошо с ним знакома, но здравый смысл давно покинул меня, так же как надежда и вера. Так что я знала, если правда не выберусь из этой постели, то умру.

В его руках.

Мне просто нужно понять, хочу ли я жить.

Что за жизнь ждет меня за этой дверью?

С ним.

ГЛАВА 5

Я встала с кровати.

Потребовалось много времени, чтобы собрать остатки скудной силы, но я справилась.

Когда мои ноги впервые коснулись пола, они подкосились, и я упала.

Я долго лежала, прижавшись щекой к ковру, играя нитками, прослеживая замысловатый узор. В голове крутилась мысль просто остаться там, позволить своему телу увянуть, разложиться на дорогом ковре.

Затем я снова встала, упираясь на прикроватный столик, на мебель в качестве костылей, чтобы добраться до открытой двери ванной.

Она была похожа на пещеру: холодная и ослепительно белая, поэтому мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать зрение. Опять же, все это было с острыми краями, как и владелец. Я догадывалась, что каждый квадратный дюйм этой обители, этой тюрьмы порежут меня, как только моя защита ослабнет.

С другой стороны, у меня не было защиты, поэтому всё резало меня.

Мои шаги были медленными, направленными сначала к туалету в углу. Я лениво размышляла об этих смущающих потребностях и о том, как они удовлетворялись, когда я не могла встать с кровати.

Пока я хромала через комнату, то предположила, что ко мне был подключен катетер. Змея стыда скользнула по моей коже от осознания того, что ему приходится иметь дело с моими основными потребностями.

Стыд не задержался надолго: в моем мозгу уже не было места для этого. Я старалась отвлечься от всего, что грохотало у меня в голове. И это было сложно. Мое тело было хрупким, каждая косточка виднелась под прозрачной кожей, но оно было тяжелым, как свинец. За время, проведенное в постели, мои мышцы вряд ли смогут выдержать даже вес трупа.

Но трупы всегда тяжелее, чем тела живых.

Я вспомнила, как давил мне на грудь мой крошечный ребенок. Как ее тяжесть раздробила мои ребра, разорвала мое сердце.

Мне пришлось ухватиться за стену, чтобы не рухнуть при одном воспоминании об этом моменте. Тот момент, который я постоянно носила с собой. Тот, который я всегда буду носить с собой. Тот, с которым меня похоронят.

Интересно, скоро ли будут эти похороны?

В тот момент, когда мое дыхание стало болезненным, когда комната то появлялась, то исчезала из фокуса, когда на меня нападали образы моего мертвого ребенка, я надеялась, что это произойдет скоро.

Но я слишком труслива, чтобы умереть самой. Так я и стояла, держась за стену, держась за себя, порезавшись об острые края.

А потом я побрела к ванне. Там была душевая кабина размером с гардеробную, но я не могла стоять, потому что не доверяла себе это.

Моя одежда — не моя, а убийцы — валялась на полу. Я шагнула в пустую ванну и села.

Только когда по рукам побежали мурашки, а зубы застучали, я поняла, что ванна пуста, и я забыла включить воду.

Я моргнула, мне пришлось ползти на четвереньках, чтобы дотянуться до крана.

Один вентиль для горячей, другой для холодной. Я покрутила горячую. Пар быстро и неуклонно поднимался от обжигающей воды, которая впивалась в мое тело, оставляя красные следы. Я не вздрогнула, ничего не сделала. Я хотела, чтобы вода содрала всю кожу моего тела, может быть, получится стереть грязь, которую я чувствовала.

Но я знала, что это не так.

Я родилась с грязью и кровью.

Ничто этого не изменит.

Только могила.

Я споткнулась.

Не потому, что я была неуклюжим ребенком. Нет, я поставила себе задачу не быть неуклюжей. Дамы не могут. Это мне мама сказала. Дамы были сдержанны, хорошо разбирались в застольных манерах и всегда знали, какую обувь надеть по любому поводу.

Споткнувшись о собственные ноги, я бы только заработала холодный и острый взгляд от матери. Поэтому я приучила себя не спотыкаться. В основном я старалась не попадаться ей на глаза.

Я споткнулась не о свои ноги.

Они принадлежали кому-то другому.

Я приземлилась прямо на пол, напротив чьего то лица с остекленевшими, пустыми глазами.

Обычно я быстро реагировала. Нужно иметь хорошие рефлексы, когда растешь в семье змей, замаскированных под людей. Особенно, когда они без колебаний кусали тебя, потому что ты не была монстром, маскирующимся под человека — ты была человеком. Люди в этой семье были слабы, а слабость вызывала отвращение и уничтожалась, если это было возможно.

Но они — даже с их отсутствием моральных устоев — не могли разрушить свою собственную семью.

Так что меня оставили.

Оставили в доме, где я споткнулась о мертвое тело, пробираясь на кухню за миской хлопьев, так как мама забыла сказать новой горничной, что мне нужно приготовить еду.

Липкая горячая жидкость на моей щеке оказалась кровью.

Она лилась из пулевого ранения между незрячими глазами мужчины. Чистая, совсем маленькая, аккуратная дырка.

Мой желудок скрутило, когда я оттолкнулась и отползла назад, ударяясь спиной о стену. Больно, но я даже не заметила этого. Я была слишком занята, пытаясь смыть кровь — чужую кровь — со своей щеки, но лишь испачкала руки. Я с ужасом посмотрела на них и вытерла о шерстяные брюки, не беспокоясь о том, что мама скажет о пятнах. Небольшая часть крови все равно осталась на моих ладонях, на пальцах.

— Элизабет, что ты делаешь на полу? Вставай, — приказал резкий голос.

Мне потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы ответить на этот голос, чтобы оторвать взгляд от своих рук.

Мама стояла в дверях, скрестив руки на груди, резко подняв брови и неодобрительно поджав губы.

— Но там же… — я перевела взгляд на мужчину.

Не знаю, чего я ожидала. Мужчина ничего не сделал. Конечно, он ничего не сделал: он был мертв. Мертвые лишь побуждают живых на действия.

На крик, на плач, на бегство.

Мне хотелось сделать все это, но я ничего не могла. Мое тело было парализовано, даже резкий приказ матери не мог заставить меня встать по стойке смирно, как обычно.

— Элизабет, — мое имя с её губ было хлыстом.

Я перевела взгляд с мертвеца на живую женщину. Она вообще не обращала на него внимания, как будто его не существовало. Он не слышал ее, не кланялся ее воле, поэтому я догадалась, что для нее он действительно не существовал.

— Вставай, — закипела она.

Я сделала это, держась за стену, чтобы не упасть. Но не помогло. Мои руки были влажными и липкими от пота и крови, поэтому я поскользнулась, чуть не упав. В этом доме ничто не поможет мне устоять. Все хотят раздавить меня.

Взгляд матери остался прежним. На этот раз он спустился к моим штанам. Она издала, казалось бы, нежный выдох, но я знала, что это был дым, который выходит из пасти дракона перед огнем.

— Немедленно переодень брюки, — она выпучила глаза. — И приведи себя в порядок.

Я беспомощно перевела взгляд с матери на мужчину. Она не проследила за моим взглядом.

— Но, мам, — прошептала я. — Этот человек мертв.

Она сердито посмотрела на меня.

— И что?

Я разинула рот.

— И… он мертв. В нашем доме.

Она шагнула вперед, ее туфли за восемьсот долларов изящно обошли тело и кровь.

— Тебе следовало бы уже знать, что такие вещи, как смерть, не должны иметь для тебя значения, — сказала она. — Смерть не пугает Гадеса[4]. Не может. Потому что тогда смерть перестает быть частью жизни. И становится фактом гибели, — она больно сжала пальцами мой подбородок. — Тебе следует помнить об этом, если хочешь выжить в этом мире.

Ее ногти, впивающиеся в мою челюсть, были менее болезненными, чем взгляд, которым она меня наградила. Он был полон отвращения. Недовольства.

Она убрала руку, и мой подбородок резко опустился.

— А теперь иди, — прошипела она.

На этот раз я не колебалась.

Я даже не споткнулась.

Я включила воду погорячее, может быть, чтобы кровь с того дня двадцатилетней давности смылась.

* * *

Две недели спустя

Мои дни превратились в рутину.

Я просыпалась.

Дышала в потолок, который лежал у меня на груди. Целый мир лежал у меня на груди. Привыкала к этому весу, понимала, что он не убьет меня, что я не умру. По крайней мере, сейчас.

Я думала. Желала ли я смерти? Или я молилась о том, чтобы у меня появилось больше сил, чтобы продолжать дышать?

Потом я вставала.

Мои ноги скользили в теплые шерстяные тапочки. Дорогие. Они предназначены только для дома, кожа и подошвы слишком тонкие и качественные для внешнего мира.

Он купил их для меня.

Они мне не подходили.

Вместе со стопроцентной шелковой бежевой пижамой и халатом в тон.

С другой стороны, мне ничто не подходило. Даже моя кожа. Но у меня не было другого выбора.

Хотя тут много одежды, которой он набил шкаф.

Было заманчиво остаться в пижаме, она очень гладкая. Не то чтобы мне нужно было одеваться, чтобы красться по коридорам богато украшенного и жуткого особняка, иначе известного как моя тюрьма. Нет.

Но шелк был легкий. Гладкий. Это лучший вариант, если я столкнусь с ним с кем-то в таком виде. Не хочу казаться слабачкой, которая даже одеться не может под тяжестью своего страха.

Так что я заходила в гардеробную, проводила руками по висящим там разным тканям, все дорогие. Везде мой размер.

То же самое и с обувью. Каблуки, от которых, может быть, в другой жизни у меня потекли бы слюнки. Но я не обулась. Какой в этом смысл? Я слышала эхо толстых подошв по мраморному полу, которые дразнили меня тем фактом, что они никогда не ступят на асфальт или траву.

Поэтому я надела только одежду. Мне пришлось выбрать самую свободную, а их было немного. Мой похититель, мой убийца, очевидно, любил, когда все безупречно обтянуто.

Возможно, мне нужно было начать думать, что это мой шкаф. Но я не могла. Ничего не было моим, даже нижнее белье.

И я больше не была своей.

Уже довольно давно.

При рождении я была собственностью своей семьи. Потом я стала объектом, как какой-то нежеланный подарок, который они не смогли выбросить. Потом они нашли мне применение, как пешке, в более крупной игре, и я стала собственностью Кристофера. Игрушкой.

После этого я уже никому не принадлежала. Я была не человеком, а просто призраком, плывущим по миру, который сокрушил все, что напоминало силу или жизнь.

Теперь я принадлежала ему. Мужчине, который даже не назвал мне своего имени. Потому что я не заслуживаю этого знать.

Я его пленница? Его проект? Его жертва?

Я была для него чем-то особенным. Он был для меня чем-то особенным.

Мой убийца? Мой похититель? Мой спаситель?

Я размышляла об этом, принимая душ. Кто-то наполнил ванную всевозможной косметикой и средствами для тела, которые пахли фруктами, цветами и мускусом.

Но я всегда выбирала простой кусок белого мыла.

Косметика лежала неиспользованная, нераспечатанная.

Какой смысл?

Я все равно не смотрела в зеркало. Я слишком напугана, чтобы встретиться лицом к лицу с незнакомцем, одетым в мою кожу.

Но он кое-что знал обо мне. Больше, чем я знала о нем. Знаю лишь, что он безжалостный наемный убийца с холодными глазами и отсутствующей душой.

Он ведь меня изучал, когда готовился к моей смерти. До того, как все это по какой-то причине развалилось, и я оказалась здесь, а не в могиле.

Он кое-что сделал для меня.

Например, превратил маленький кабинет рядом с комнатой, в которой я спала, в студию йоги.

Он это сделал до того, как я проснулась? Или после? Что это значит? Или все это вообще ничего не значит?

Одна дверь всегда была закрыта. В первый раз я просто взглянула на нее, даже не беспокоясь о закрытых дверях. Я была сосредоточена на том, что пол у моих ног был холодным и чужим, потолок над моей головой был нежеланным, странным и не защищающим меня от внешнего мира. У меня едва хватало духа, чтобы переставлять ноги, не говоря уже о том, чтобы исследовать дом.

И вот однажды, через неделю после того, как я выбралась из терновника своей внутренней тюрьмы, эта дверь была открыта.

Он не сказал почему, ведь мы не разговаривали.

С того самого дня, как я проснулась.

С тех пор я его не видела. Как будто он был призраком, плавающим по коридорам, появляющимся только тогда, когда ему надо.

Тишина эхом отдавалась от деревянных стен, от шипов моего разума.

Но его молчание говорило больше, чем слова.

Слова были ужасными. Я их ненавидела. Потому что слова — это оружие более опасное, чем ножи и пистолеты.

Слова и обещания ломали душу, но они не способны исцелить ее. Извинения были подобны пластырям на разбитом стекле.

«Нам очень жаль, миссис Атертон, но мы не слышим сердцебиение. К сожалению, слишком опасно вырезать плод. Вам нужно дожить до срока, а потом мы вызовем роды».

Просто плод. Больше не ребенок, не моя прекрасная девочка, не мой маленький свет, не мой спаситель. Плод. Мертвое существо внутри меня.

Эти бестелесные слова пронзили меня.

Сломанные кости зажили. Порезы исчезли, оставив розоватые шрамы на бледной коже.

Но слова остались, вытатуированные в моем мозгу. Эти слова были последним толчком в темноту, потому что дочь была моей жизнью, единственным светом, за который я цеплялась.

Так что да, я была благодарна за отсутствие слов. За то, что я не видела его. Мне не придется чувствовать резкость его слов, которые были намного острее, чем даже моя мать могла себе представить.

У меня было достаточно слов. Они ревели у меня в ушах каждый чертов день. Каждый чертов миг.

«Плод.

Не слышим сердцебиение».

Иногда тяжелая тишина, окружавшая похожее на гробницу жилище, прогоняла слова, и это было приятно. Воздух все еще был затхлым, ядовитым, разлагающимся, но это был запах моей внутренней души, так что какое это имело значение?

Использование комнаты для йоги, той, которая почти в точности повторяла мой дом, стало частью моей повседневной жизни.

Потом я шла в столовую, где для меня всегда готовили завтрак, но человека, который его готовил, нигде не было видно. Это было жутко, я приходила в разное время, но кофе всегда был обжигающе горячим, апельсиновый сок холодным, а круассаны свежими.

Я думала, что тут камеры повсюду. Это будет не удивительно. Наверное, я должна была чувствовать себя оскорбленной, ведь кто-то постоянно наблюдал за мной. Но меня уже насиловали. Остальное мало что значит.

Это ничего не значит. Потому что я была никем.

Какая разница, в фермерском доме я или нет? Когда сидишь в собственной тюрьме, не имеет значения, что снаружи. Это было просто изображение в окне, а не какое-то место. Я плыву в середине пространства во Вселенной, которое было эквивалентно живой форме лимба.

В никуда.

Я не надеялась на лучшее после того, как он появился в моей спальне. Я не надеялась подружиться с моим похитителем, моим убийцей.

Мы оба звали «ничто» своим домом.

И я пыталась превратить его «ничто» во что-то похожее на убежище от внешнего мира. То есть, в свою рутину.

Я цеплялась за нее изо всех сил.

Которые у меня еще остались.

Поэтому я воспользовалась ноутбуком, оставленным на моей кровати, пока я завтракала однажды утром, отогнала беспокойство, которое исходило от неизвестного человека, призраком бродящего по коридорам, заваривающего мне чай, наливающего сок и оставляющего мне ноутбук, когда моя спальня была пуста. Я нашла все свои проекты, зашла к себе на аккаунт Google. Многие мои клиенты отказались из-за моего внезапного отсутствия, другие грубили в электронных письмах, но все еще оставались со мной. В конце концов, я была лучшей. В юности у меня было достаточно времени, чтобы освоить графический дизайн, запереться в своей комнате, найти покой в компьютере.

Я сидела за ноутбуком первые дни, когда поняла, что у меня больше нет выхода, только смерть.

Но потом я нашла кое-что.

Его настоящий мавзолей.

Его коллекцию.

ГЛАВА 6

На поиски ушло больше времени, чем следовало, учитывая все обстоятельства.

С другой стороны, я не очень активно искала эти… скелеты.

Не нужно было выходить на улицу, чтобы понять размеры дома и прилегающей территории. Я преуспела в наблюдении за миром изнутри, поэтому многое увидела, просто глядя в окно.

Деревьев было очень много. Они демонстрировали просторы пышной зелени. Задняя часть дома была красивой. Кто-то до него, наверное, создал всю эту красоту. Он на такое не способен.

Большой внутренний дворик загораживали французские двери, там стояла красивая бледно-коричневая плетеная мебель, большой кирпичный камин на открытом воздухе и заросшая дорожка.

Я вспомнила одну из моих самых любимых книг — «Таинственный сад». Потому что, несмотря на всю свою красоту, в нем была тайна. Не те безобидные тайны, что существуют в книгах, а уродливые и опасные.

Зная владельца этого дома, я подозревала, что красота сада была построена поверх разлагающейся плоти. Может быть, не настоящие тела и скелеты — хотя я думала, что они тоже есть, — а что-то более зловещее, что висело в воздухе вокруг.

По бокам были деревья, окружающие дом. Пейзаж был ровным и зеленым до самого края горизонта, где холмы выступали из равнин, обрамляя мою тюрьму в красоту. Они были видны поверх кирпичного забора, окружающего дом, на нем рос зеленый плющ.

Окна в передней части дома показывали широкую подъездную дорожку, но главного входа не было видно за деревьями.

Я догадалась, что она заперта. Хотя какая разница. Я была уверена, что мой убийца с радостью даст мне все необходимое, чтобы выйти за ворота поместья, если я этого пожелаю.

Я действительно хотела уйти. Неистово.

Настолько сильно, что меня это душило.

Но я никуда не собиралась.

Я все еще могу дышать здесь, в этом затхлом воздухе разложения. С трудом, но я справляюсь.

Снаружи, на свежем воздухе, я задыхалась. Это прекрасное голубое небо обрушится и раздавит меня.

Бегство наружу не было хорошим вариантом.

Поэтому я осторожно всё исследовала. Я не подглядывала, потому что это было как-то неправильно. Грубо. Что было забавно, ведь я не гостья, а пленница.

Он сказал мне, что я могу уйти, когда захочу, и я была уверена, что это правда, но я все еще была пленницей из-за него. Потому что он прорвался сквозь мои тонкие, как бумага, стены и потом разорвал все это в клочья.

Но я все равно чувствовала себя странно и не стала скрываться от своего убийцы.

Я слонялась вокруг, мои глаза скользили по предметам в разных комнатах. Иногда трогала пальцами, но не открывала закрытые вещи, не рылась в ящиках, не взламывала замки.

Я просто бродила.

В конце концов, это было частью моей рутины. После йоги, приняв душ, покушав, поработав на ноутбуке, бесцельно уставившись в окно и поиграв мыслью о самоубийстве, я ходила по дому.

Первый этаж состоял в основном из развлекательных комнат и похожего на пещеру фойе с мраморными полами и двойной лестницей, поднимающейся в глубь дома.

Я ненавидела фойе.

Независимо от температуры в доме, там всегда было холодно. Тут меня дразнила входная дверь. Уйти я не могла даже под собственным контролем.

Двойные двери в передней части дома были похожи на два непреклонных глаза зверя, который обещал сжевать меня, если я подойду слишком близко. Эти двери для храбрых и живых.

Я не была ни той, ни другой, поэтому никогда не подходила к этим дверям, к свободе. Нет, я обходила их и продолжала свои странствия.

И вот тут-то я его нашла.

В самом конце дома, с другой стороны от того, что я начинала называть «своей стороной». Я инстинктивно знала, что это его сторона. Конечно, весь дом принадлежал ему, но тут был он. Тени будто множились, покрывали каждый квадратный дюйм коридора и меня. Сильный запах кедра и чистого белья смешивался с леденящим душу запахом смерти.

Это был его запах.

Застилающий воздух.

Мое сердце превратилось в бомбу в груди, как будто скоро взорвется, если я сделаю неверный шаг. Эта перспектива пугала меня, вызывала отвращение, но в то же время и соблазняла. Я хотела этого.

Его.

Хотела встретиться с его пустыми и жестокими глазами, его привлекательным образом, скрывающим монстра. Но если присмотреться повнимательнее, можно понять, что он вовсе этого не скрывает.

И я поняла, что жажду этого. Я провела всю свою жизнь среди монстров, маскирующихся под людей. Они меня не пугали. Но этот человек, который не носил маску, пугал. Он напугал меня и окутал своей тьмой.

Поэтому я прокралась глубже в темный коридор, минуя лестницу справа, чувствуя магнитное притяжение к двери в конце.

Было странно, что я не могла даже стоять в метре от входных дверей, но мои пальцы схватились за эту холодную медную дверную ручку и повернули ее без колебаний.

Может быть, у меня было желание умереть.

Может быть, я хотела найти его здесь, поймать его магнетический взгляд, а потом посмотреть, как он убьет меня, наконец.

В комнате не было ни его магнетического взгляда, ни моей смерти. Но она была полна других вещей, купающихся в янтарном свете.

Была середина дня, но все тяжелые бархатные шторы задернуты, и в воздухе висела тень, которая доказывала, что солнечный свет не часто согревал эту комнату. В углу располагался камин, вокруг которого стояли два больших кожаных кресла, а между ними — богато украшенный дубовый столик. Я шагнула вперед, позволяя комнате поглотить себя.

Оглядевшись, я немного разочаровалась. Не знала, чего ожидала: скелеты вдоль стен, трупы, свисающие вниз головой с потолка, женщины в клетках, что-то безумное, что будет соответствовать злу в глазах мужчины.

Но нет, несмотря на тень и угрозу, витающую в воздухе, тут было… нормально. Будто логово богатого бизнесмена средних лет, куда он пришел, чтобы сбежать от назойливой, напичканной ботоксом жены и одетых в «Ральф Лорен» детей. В одном конце комнаты, перпендикулярно камину, стоял полированный и дорогой на вид деревянный письменный стол. За ним кожаное кресло. Стол был опрятен, с настольным двухэкранным компьютером и множеством дорогих ручек, коробкой сигар.

Там были ручки, но не было бумаги, что показалось мне странным.

Когда мои ноги понесли меня дальше в комнату, все внутри нее окутало меня. Было холодно, несмотря на влажный воздух, холод от него остался.

Мои руки скользили по полированному дереву стола — ни пылинки. Я взглянула на стену с книгами от пола до потолка. Между стеной и спинкой стула было достаточно места, чтобы удобно втиснуться. Я осмотрела книги, нахмурившись, пытаясь понять, зачем они здесь. У него была целая библиотека. Эти книги — я взяла «Нарисованные из Рая» — могли бы легко поместиться на некоторых пустых полках в той библиотеке, зачем они тут стоят?

Я смотрела на корешки, понимая, что каждая книга была на одну и ту же тему.

Птицы.

— Странно, — сказала я вслух.

Я внимательно изучала книги, чтобы убедиться, что там нету «Десять лучших способов спрятать тело» или что-то подобное. Но с другой стороны, этот человек — тот, чье имя я до сих пор не знаю, — не производил впечатления парня, который прячет трупы.

Я лениво размышляла, какие улики остались в моем фермерском доме в глуши. У меня не было работы — никто не заметит мое отсутствие, не было семьи или супруга, чтобы сообщить о моем исчезновении. Для своего мужа и семьи я уже пропала, к их счастью. Никто не будет скучать по мне. Курьеры бы сами заметили мертвую тишину дома: тот факт, что я не открываю дверь, нагромождение пакетов. Но они знали о моем состоянии или, по крайней мере, догадывались. Они, вероятно, подумают, что кто-то из моих родственников или друзей помог мне. Вряд ли они подумают, что я настолько интересна, чтобы меня похитил наемный убийца, питающий странное пристрастие к птицам.

Я еще не до конца верила в реальность происходящего. Я думала, что лежу на деревянном полу своего дома, полузамерзшая, полумертвая.

В середине моих мыслей и надежд о том, какую реальность я предпочитаю, мои глаза что-то уловили. Отблеск в тусклом свете.

Я прищурилась и посмотрела вниз.

Защелка. Не совсем скрытая, но и не слишком заметная. Она зажата между двумя толстыми книгами, и мне хватило места, чтобы зацепиться пальцем за холодный металл и потянуть.

«Именно здесь я найду трупы», — подумала я.

Когда стена с книгами распахнулась и сенсорная лампа осветила комнату, я поняла, что была права.

Там я и нашла трупы.

* * *

Мертвые существа были вставлены в рамки. Сохраненные в стекле, они красовались на фоне абсолютно белой стены позади них.

Эти рамки были повсюду. Умело расставленные, каждая выделялась. Это кладбище на стене не выглядело безвкусным.

Мне не хотелось этого делать, но я шагнула в комнату. Тут было прохладнее. Мои глаза бегали вверх и вниз по стенам, рассматривая каждую грань вещей в рамах во всей их ужасной красоте.

Конечно, это не люди, а птицы.

Красивые, неповторимые птицы. Таких я раньше не видела.

Одна была с черной, как ночь, головой и шеей, поразительно ярким бирюзовым туловищем. Яркий пух цвета тлеющих углей освещал хвост существа.

Другая была похожа на цветущую лилию: настоящая акварель из оранжевого, голубого и фиолетового.

Та, что висела рядом, была вся черная и резко контрастировала с остальными в комнате. У нее был великолепный хвост, вдвое длиннее тела.

Я двинулась вперед, очарованная простой и волшебной красотой этого места. Мои пальцы зависли над стеклом: угольные перья выглядели так, словно принадлежали крыльям ангела. Неожиданно слезы защипали мне глаза при виде такого великолепного и фантастического существа, имитирующего полет, но застывшего в стеклянной клетке.

Когда я подошла ближе, то увидела мордочку, смотревшую на меня мертвым взглядом, как тот человек много лет назад. Глазки цвета обсидиана. Перья под конец хвоста становились светлее, почти металлически-зеленые превращались в фиолетовые с крапинками оникса. Очень красивая птица, но ее красоту не заметишь беглым взглядом. Только при ближайшем рассмотрении можно было увидеть, что она так же красива, как и другие. Даже больше. Потому что только те, кого тянуло в пустоту, которые подходили близко, могли увидеть ее великолепие.

Мне хотелось сорвать рамку со стены, разбить ее, дать птице свободу летать. Но было уже слишком поздно. Для мертвых не было свободы.

— Сакабула, — резкий голос прорезал тишину комнаты.

При этом единственном слове температура в комнате мгновенно упала.

Он сделал это своим присутствием.

Я не обернулась, но нарастающий холодок на затылке подсказал мне, что он приближается.

— Более известная как «длиннохвостый бархатный ткач», но я предпочитаю другое название, — сказал он мягким, но в то же время многогранным голосом. — Встречается в кенийском нагорье, Анголе, южном Заире, Замбии и Южной Африке.

Я затаила дыхание, когда он подошел ближе.

— Я привез этот экземпляр из Кении, — сказал он все еще ровным, но резким голосом.

Его ледяная аура окутала мою спину, и я знала, что он был в нескольких дюймах от меня. Как только он снова заговорит, я почувствую его дыхание на своем затылке. Я должна была двигаться, убежать, хотя бы посмотреть ему в лицо.

Но ничего не сделала. Я встала перед застывшей красавицей и приготовилась к ледяной угрозе позади себя.

— Птица семейства ткачиковых, названных в 1758 году Карлом Линнеем, — продолжал он. — Это самка. Некоторые исследователи нашли доказательства, свидетельствующие о женском выборе в половом отборе.

Его голос был таким же обсидиановым, как птица передо мной. Теплое дыхание у меня на затылке контрастировало со льдом его ауры.

— Это указывает на компромисс между сексуальной привлекательностью и физическими ограничениями в отношении эволюции сексуальных украшений — мужчины включают комфорт для эстетической привлекательности. Интересная подрывная деятельность человеческого эквивалента, — его тон был смертельным, дыхание ядовито пьянящим и ровным, но чистая угроза исходила из самой его сердцевины.

Что-то плотское, что-то темное и зловещее во мне проснулось вместе с маленькой искоркой обольщения, исходившей от его рокового тона.

— Интересно, что самец имеет хвост длиннее, чем самка, часто более двадцати дюймов в длину, и самка, как было доказано, предпочитает самцов с наиболее длинными хвостами.

Он придвинулся ближе. Холод его души просочился в мои кости, несмотря на то, что это было технически невозможно; мурашки на каждом дюйме моей кожи говорили о другом.

— Это несмотря на то, что более длинные хвосты вредны для выживания самцов. Они имеют меньшие шансы на выживание, но более склонны привлекать самку.

Пряди моих волос упали на спину. Движение было таким легким и незаметным, будто это был легкий ветерок, сквозняк. Но воздух тут неподвижен, как в могиле.

— Самцы в буквальном смысле отказываются от своего выживания, чтобы найти самку, — пробормотал он. — Они подвергают себя опасности, противостоя силам естественного отбора… ради самки.

Мои волосы вернулись на спину. Я могла бы вообразить это прикосновение в состоянии ужаса. Но я не чувствую ужас, а что-то другое.

Влечение?

Нет, нечто худшее, темное, гораздо более роковое, чем простое влечение.

Люди снимали целые фильмы о том, как смертельно притягательны женщины, и мой похититель говорит что-то подобное? Сейчас не время размышлять о таких вещах.

Это первый раз с тех пор, как я проснулась, как снова стала чем-то похожим на человека, когда я столкнулась с ним.

Я медленно и целеустремленно повернулась.

В какой-то момент он отодвинулся, как будто понял, что я собираюсь посмотреть на него, как будто он и сам боялся прямой близости. Но, кажется, все это притворство.

Или я слишком много думаю? Или недостаточно?

Он был суровым, резким на фоне белых стен, белого ковра и поразительной трагической красоты вокруг.

Он во всем черном, под стать его душе. Еще один костюм. Искусно скроенный. Прожив в его доме около двух недель, не считая время, проведенное без сознания, я предположила, что всё, чем он владеет, должно быть только самого высокого качества.

Он окружил себя роскошью. Красотой.

Напрашивался вопрос: почему я здесь, среди всего этого? Я не была роскошной или красивой. Я была грубой и полной противоположностью этим вещам.

— Что это за место? — спросила я его ледяные глаза.

Он ответил не сразу и даже не через несколько мгновений. Мы подвисли во времени, как существа на стенах, окружающих нас.

— Ты уверена, что именно этот вопрос хочешь задать? — сказал он наконец.

Я моргнула. Что-то начало трескаться под слоями льда, которые он создал своим присутствием. Что-то раскаленное добела.

Гнев.

Чистый, неподдельный гнев.

— Ты совершил ошибку, не убив меня, — выплюнула я, мое внимание переключилось с комнаты на более насущную ситуацию.

Он холодно посмотрел на меня.

— Это не вопрос, — он долго выдерживал мой взгляд, прежде чем ответить. С другой стороны, такая скудная вещь, как взгляд от чего-то столь жалкого, как я, точно не испугал бы этого человека. — Может быть, — согласился он наконец.

Я усмехнулась его невозмутимому виду. Ненавижу его.

— Какое еще к черту «может быть»? — заорала я. — Если ты не заметил, у меня больше нет сил на это дерьмо, — я помахала руками вверх и вниз по телу, как будто это показывало трещины в моей психике снаружи.

Не то чтобы он этого не видел. Он был свидетелем моего психического срыва, видел каждую уродливую часть меня. Еще он был причиной всего этого.

Он не двигался.

— Я заметил. Я все замечаю, Элизабет.

Я рассмеялась. Звук был холодным и уродливым, но каким-то образом подходил к этой комнате тошнотворной красоты.

— О да, — прошипела я. — Ты все замечаешь. Ты знаешь все о боли, страдании, смерти и уродстве, а значит, ты знаешь все обо мне, верно? Потому что я полностью состою из этих терминов.

На этот раз я жестикулирую более яростно.

— Может быть, именно поэтому ты не убил меня, — сказала я, решив, что мне почудился блеск в его глазах, который последовал за моими словами.

Это означало бы реакцию. Или эмоции.

— Меня не интересует, зачем я здесь, — солгала я. — Важно то, что я здесь. Хорошо это или плохо, но я теперь постоянный житель твоего маленького мавзолея. Мое уродство означает, что я не могу уйти, если только ты не захочешь меня выбросить на какой-нибудь дороге.

Я посмотрела на него.

— И я уверена, что это приходило тебе в голову раз или два. Но поскольку ты все это знаешь, то понимаешь, это — все равно что всадить пулю мне в голову. Итак, мы возвращаемся к нашей первоначальной проблеме. Ты ведь спас девушку, верно? Может быть, для того, чтобы на твоей полуночной душе осталась хоть одна маленькая светлая отметина, не знаю. Мне все равно, — еще одна ложь. — Но причина не имеет значения, ведь то мгновенное решение, которое ты принял в темноте той ночью, имеет необратимые последствия. Ты сам выбрал для меня жизнь.

Я втянула в себя воздух, полный битого стекла, излияния моей боли, моего отчаяния, моей правды. Кроме того, это было самое большое количество слов, которые я произносила за последние недели, и у меня пересохло в горле.

До сих пор я никогда не кричала.

По целому ряду причин. Во-первых, мамины правила приличного поведения запрещали такие безудержные взрывы эмоций.

Во-вторых, кричать было бессмысленно. В моей семье, в моем браке, в моей жизни. Крик во всю глотку ничего не даст. Крик привлекает внимание, помощь, спасение. На такую роскошь я никогда не надеялась.

Крик не дал мне ни помощи, ни спасения. Но я привлекала к себе внимание. От человека, который видел, как я кралась по дому, который пришел на встречу с моим отцом.

Для отца я была объектом, чем-то, что можно было отдать. Деловой услугой. И сказать «нет» одному из крупнейших торговцев оружием в стране — верная смерть. Мой отец был очень привязан к выживанию, поэтому он без угрызений совести обменял мою жизнь на свою.

Потребовалось время, чтобы все решить, спланировать. Мой отец был скрупулезен в планировании. Не потому, что я была его младшей дочерью, и он беспокоился о моей судьбе. Нет, потому что это было важно для него. Это должно было случиться. Даже несмотря на то, что он слышал о намерениях моего мужа. Его бывшие жены похоронены в неглубоких могилах.

«За что ты так со мной» не помогало — ему просто было все равно. И маме тоже. Ни братьям, ни сестрам. Все они принадлежали к одной и той же хладнокровной династии.

Я не кричала ни на одном этапе того процесса. Ни когда отец сообщил мне о моей судьбе. Ни после первой встречи с Кристофером, когда он потряс мою душу безудержной жестокостью в глазах. Ни в день свадьбы. Даже не в ужасную брачную ночь. Или много ужасных ночей и дней. Ни даже в тот день, когда я потеряла дочь.

Или в тот день, когда Кристофер буквально вышвырнул меня на улицу.

Слова меня ранили и калечили, но я ничего никогда не говорила в ответ.

До сих пор.

Перед моим убийцей, в окружении его прекрасных трупов.

Мои крики не даруют мне от него спасения. Я не искала спасения. В конце концов, кто ищет помощи у проклятых? Да и он не собирался мне помогать. Самое близкое похожее на помощь, что он сделал (я подозревала, что это единственный раз в его жизни), — он не убил меня. И даже это еще может изменится. Я подозревала, что моя смерть все еще давит ему на душу.

Но я привлекла к себе какое-то внимание.

Что-то такое тяжелое, что могло соперничать с тяжестью неба, с моей печалью.

Он просачивался в каждую часть меня. Его взгляд, каждый дюйм его тела был сосредоточен на мне. Лился на меня. В меня.

Это внимание было кисло-сладким. Это не было жестокостью моего бывшего мужа и его садизмом. Это было что-то из той же участи, но не такое раскованное.

— Ничто не вечно, — сказал он. — Даже смерть, — он оглядел комнату. — Все мы в конце концов увядаем и разлагаемся. Всё становится ничем.

А потом он повернулся и вышел.

ГЛАВА 7

Оливер

Он наблюдал за ней.

Он подозревал, что она знает. Может быть, он лично наблюдал за ней, а может и нет. Но он знал, что она чувствует на себе чужие взгляды. По утрам он сидел перед экранами системы безопасности, наблюдая, как она время от времени выходит к завтраку.

Для многих людей это, возможно, было нормой. Неупорядоченных людей. Те, кто просыпался утром в разное время, естественно. Люди, которые не были прикованы к графику и не позволяли природе будить их.

Природа подвела Элизабет. Ужасно. Оливеру не нужно было знать подробности, чтобы понять это. Поэтому она справилась с этим, восстав против каждой грани человеческой природы. Потребности в человеческом контакте. Потребности чувствовать солнечный свет на коже, дышать свежим воздухом, несомым ветром. Дышать вообще.

Она контролировала все, что могла, то есть, ничто.

И все же она цеплялась за рутину. Неистово.

Он подозревал, что это было единственное, что заставляло ее функционировать. Это и его смертельная угроза. Хотя это не было угрозой. Если бы она не встала с постели, если бы не восстановила остатки сил, он бы убил ее. Ему бы пришлось. Он не мог больше видеть ее в таком состоянии.

Он все еще не мог понять, было ли то, что она встала с постели, лучшим или худшим для них обоих.

Поэтому он наблюдал за ней.

Больше, чем следовало бы. Он путешествовал, работал, но брался только за контракты, которые отнимали у него не более пяти часов. Он сказал себе, что это из-за того, что нельзя оставлять ее в своем доме без присмотра надолго: это было потенциально опасно для него и всего, на что он потратил годы.

Но он не признавался, что это было из-за того, что он волновался. О том, что она может сделать с собой. О том, что сделают с ней его клиенты, если узнают, что она еще жива.

Насколько он знал, это было не так, и он считал своим долгом знать все.

Он замолчал после того, что она сказала. Яд, смешанный с глубокой печалью, в ее словах что-то сделал с ним. Но и в этом он не мог признаться.

Достаточно того, что он проводил все больше и больше времени в этой маленькой комнате с экранами, наблюдая, как она занимается своими делами. Смотрел, как двигаются ее конечности в комнате, которую он сделал для того, чтобы она занималась йогой. Смотрел, как она потягивает чай, который приготовила его экономка, но почти не притрагивалась к другим многочисленным блюдам.

То же самое и с обедом.

И ужином.

Она садилась и выбирала еду, как птица.

Сначала он подумал, что это может быть из-за какой-то пищевой аллергии: глютен, лактоза, орехи. Он приказал своей экономке выбрасывать все, что содержит арахис, и готовить все без аллергенов.

И все же результат был тот же.

У него мелькнула мысль, что она сидит на какой-то идиотской диете, как и бесчисленное множество других женщин в этом идиотском мире, но быстро отбросил эту мысль. Элизабет не была похожа ни на одну другую женщину в этом мире. Она определенно не была глупой. Она была загадкой. И она не позволяла, чтобы ее внешность нравилась мужчинам, особенно ей самой.

Он пришел к выводу, что ее аппетит угасал, как и все остальное внутри нее.

Это разозлило его, хотя он и не признавался в этом.

После того, как он ушёл, она долго стояла посреди его комнаты для сбора вещей. Он наблюдал через камеры, как она медленно побрела обратно к своей часто дома, но остановилась, как всегда, в прихожей, уставившись на двери.

Он наклонился вперед, чтобы посмотреть, смогут ли его современные экраны дать представление о том, что происходит у нее в голове, когда она нахмурилась и прикусила губу. Она задумалась.

Затем она резко сменила выражение лица и пошла — на этот раз гораздо целеустремленнее — в свою комнату и рывком открыла ноутбук, стуча по клавишам и впиваясь взглядом в экран.

Еще одна загадка. Он предполагал (и иногда был уверен в этом), что она трусиха. Маленькая мышка, которая носится по жизни, стараясь не потревожить ничего, что ей не нужно. Отсюда ее вынужденная изоляция.

Ее взрыв эмоций несколько минут назад показал, что он ошибался. Он изучал состояние любого человека, как в жизни и смерти, так и в промежутке между ними. Он считал себя в некотором роде экспертом. Но каждый раз, когда он был уверен, что разгадал ее, она доказывала, что он ошибался.

Он не привык, чтобы ему доказывали обратное.

Возможно, именно поэтому его вуайеризм[5] достиг мании. Навязчивая идея, неистовая потребность понять ее. Проанализировать.

Гнев девушки в его коллекционной комнате что-то сделал с ним. Она что-то с ним сделала. Она показала ему, что она не маленькая мышка. Кричала на него, оскорбляла, кипела от злости. Насмехалась над ним. Предложила ему наказать ее. И с любым другим он бы так и поступил. Он бы причинил боль. Убил.

Он хотел причинить ей боль. Но не так, как с другими. Он хотел наказать ее.

Его член дернулся в штанах.

Он выключил экраны, издав шипение отвращения. К ней. К себе. Это было опасно. Она была опасна. Она может превратиться в осложнение. В слабость.

Слабость была роковой.

Он встал.

Он поклялся сделать все, чтобы это не стало для него смертельным. Шагнув вперед, он собирался пойти и сделать именно то, что должен был сделать месяц назад — убить ее. Писк телефона остановил его. Взглянув на экран, он понял, что сегодня не ее день смерти. Пока что. Этот день принадлежал кому-то другому.

Но это не означало, что ее судьба в безопасности.

И его тоже.

Элизабет

Было трудно, казалось бы, невозможно вернуться к своей обычной жизни после вчерашнего. После того, как я увидела его комнату ужасной красоты. После того, как увидела его во всей его ужасной красоте.

Но это было единственное, что оставалось делать. Без рутины здесь не было ничего, кроме невозможной правды, что я застряла здесь, в доме мертвых вещей. С ним.

Поэтому я встала.

Занималась йогой.

Приняла душ.

Переоделась.

И, несмотря на тошноту, я пошла в столовую завтракать. Еда была силой привычки больше, чем что-либо другое. Я с немалым усилием проглотила еду. Я не могла переварить больше, чем несколько укусов. Как будто мое тело отвергало вещество, чтобы продолжать жить, в то время как моя дочь разлагалась в земле.

Этого было достаточно, чтобы сохранить мне жизнь, достаточно, чтобы не растолстеть.

Хотя это и хорошо. Я бы носила больше одежды. Мне нравилось прятать свое тело, острые края костей сквозь складки одежды. В этом доме не было потрепанных и мешковатых толстовок, так что я надела белые леггинсы и футболку, которая должна была быть мне впору, но прикрывала до середины бедра. Поверх нее была еще кофта с длинными рукавами. Сверху я натянула розовый кашемировый джемпер, самый большой, какой смогла найти.

Так было тепло, но совершенно неудобно. Да и какая разница? Даже если на улице будет тепло, я никогда не почувствую аромат летнего воздуха. И даже если когда-нибудь я это сделаю, я никогда не выставлю свою голую кожу на всеобщее обозрение.

Я остановилась как вкопанная, когда добралась до столовой, мое сердце остановилось вместе со мной.

Все было так, как и должно было быть: еда искусно разложена. Много блюд, достаточно, чтобы накормить по крайней мере шесть человек. Различные кувшины с жидкостью на случай, если я решу изменить свою обычную комбинацию апельсинового сока и чая. Моя тарелка и столовое серебро стояли на том самом месте, где я всегда сидела.

Все так, как было с тех пор, как я начала эту рутину.

С некоторыми дополнениями.

Воздух здесь был заметно холоднее, просачиваясь сквозь одежду, сквозь кожу, прямо до костей.

Может быть, мне только показалось, когда мои глаза встретились с его.

Он сидел на противоположном конце стола, потягивал кофе и молча смотрел на меня. Никаких эмоций, даже изогнутой брови. Как ни в чем не бывало, будто мы с моим киллером каждое утро сидели и пили кофе с круассанами.

Я продолжала стоять, застыв в дверях. Он продолжал наблюдать за мной. У меня возникло ощущение, что он может молча наблюдать за мной, сколько бы я там ни стояла.

Эта мысль заставила меня двинуться к своему месту, радуясь, что оно было настолько далеко от него, насколько позволял стол. Но расстояния все равно было недостаточно: тяжесть его взгляда все еще лежала на моей груди.

Не сводя с него глаз, я потянулась за кружкой. Не потому, что очень хотела пить, а потому, что жаждала тепла горькой жидкости. Хотя даже этого было недостаточно, чтобы прогнать озноб.

Он по-прежнему ничего не говорил, но его глаза изучали, пронзали, вторгались.

Я со стуком поставила кружку, проклиная свои нервы за то, что они взяли надо мной верх. Где была женщина, которую вырастила моя мать? Жена, которая умудрилась даже не разбить чайную чашку запястьем, которую ее муж — тот, что сидел напротив нее и читал газету — швырнул в нее накануне вечером?

Я знала ответ на этот вопрос.

Она уже давно была мертва.

Все женщины, девушки: все, кем я была до того дня в больнице, погибли, когда мою дочь положили мне на грудь. Кем бы я ни была сейчас, я была чужаком.

Как же так получилось, что я поняла это только сейчас?

— Я вынужден попросить тебя есть больше, — сказал он после неопределенного промежутка времени.

Его взгляд упал на мою пустую тарелку.

И мой тоже.

— Это просьба или приказ? — спросила я, в моем тоне был укус, о котором я раньше не подозревала.

Он и глазом не моргнул.

— Не имеет значения, что это. Важно, чтобы ты это сделала.

— Значит, приказ, — предположила я.

Но я так и не притронулась к еде.

Он ждал.

Я продолжала сидеть неподвижно.

И снова прошло неопределенное время до того, как он заговорил. Никаких внешних признаков раздражения. Ни прищуривания глаз, ни преувеличенного выдоха. Только холодный, твердый мрамор его наружности.

— Количество дней, которые человек может прожить без пищи, варьируется от человека к человеку, — сказал он. — В 2009 году исследования подтвердили консенсус о том, что люди могут прожить без еды и питья от восьми до двадцати одного дня. Этот срок продлевается до двух месяцев, если указанное лицо имеет доступ к воде, — его проницательный взгляд пронизывал меня насквозь, словно он изучал мой скелет. — Женщинам рекомендуется съедать не менее тысячи двухсот калорий в день. Падение ниже восьмисот имеет серьезные побочные эффекты, такие как ослабление иммунной системы, нерегулярное сердцебиение и сердечные приступы, — он посмотрел на мою пустую тарелку. — Ты потребляешь около пятисот калорий в день. Продление этой нормы приведет к серьезным осложнениям для твоего здоровья, а следовательно, и для меня, — он отхлебнул кофе. — Я не люблю осложнения. Как ты сказала вчера, твое присутствие само по себе представляет одну большую проблему. Все, что выходит за рамки этого, будет означать, что я должен что-то сделать. В конечном счете, это твой выбор, но пойми, что твой выбор и твой гандикап[6] разрушат мою жизнь.

Что ж, так оно и было.

Если я не начну есть больше, чтобы поддерживать свой здоровый вес и предотвратить осложнения, он убьет меня. Он не сказал этого прямо. В этом не было необходимости. Это была основная нить всего моего существования с тех пор, как я проснулась в своей спальне, а он стоял в углу.

Моя жизнь балансировала на острие ножа. И он держал нож.

Даже не осознавая этого, я взяла булочку. И снова, как в кино, мое сознание рассыпалось на крошки на тарелке и булочку в желудке.

Казалось, какая-то часть меня хотела продолжать выживать. На милость своего киллера, имени которого я даже не знала.

* * *

Неделю спустя

Мой распорядок изменился. Не то что бы он когда-то был моим.

Я все еще вставала с постели в одно и то же время, все еще посвящала время йоге. Еще работала по существующим контрактам, начала новые. Читала в библиотеке.

Но было одно серьезное и мировоззренческое исключение.

Он.

И все же я не знала его имени. Я не могла найти слов, чтобы снова спросить, как его зовут. Когда мы ели вместе, в комнате не хватало места для слов. Если бы я не ела, то могла бы резать тишину ножом и вилкой.

Но я все-таки покушала.

Все еще не очень много по меркам многих людей. Особенно по американским стандартам. Но с научной точки зрения этого было достаточно, чтобы сохранить себе жизнь. Я знала это не потому, что считала калории, а потому, что осталась живой. Ведь он еще не убил меня.

Теперь каждая часть моего дня была поглощена им. Когда я не была с ним, я готовилась к нашему следующему взаимодействию или стряхивала яд с последнего. Потому что именно этим он и был: каким-то ядом, просачивающимся сквозь мои поры, несмотря на все слои одежды, которые я носила, чтобы защитить себя.

Но я ничего не могла сделать, чтобы защититься.

Несмотря на то, что мы не сказали друг другу ни слова в течение недели, мы вместе ели три раза в день.

Что-то бежало под тишиной, как подземный поток. Непредсказуемый. Смертоносный. Что-то темное притягивало меня к нему. Я не питала романтических иллюзий. Я все еще была уверена, что он без колебаний убьет меня, если представится такая возможность. Если понадобится, он причинит мне боль. Но только в случае крайней необходимости. Я провела годы с человеком, который причинял мне боль, потому что просто мог. Потому что ему это нравилось. Моя боль. Мои страдания. Я знала, как это выглядит. На что это похоже. Какого это на вкус.

Дело было не в этом.

Мужчина, напротив которого я сидела, все еще был чудовищем, просто другого вида, чем те, которых я знала.

Но с другой стороны, может быть, это и было правдой. Может быть, люди вообще не были людьми. Может быть, мы все были просто разными монстрами.

— Зачем ты коллекционируешь мертвые вещи? — спросила я, разрезая бифштекс.

Молчание, последовавшее за моими словами — первое, что я произнесла вслух за неделю, с которой началась эта странная рутина, — затянулось тяжелее, чем предыдущее.

Это продолжалось так долго, и он не подавал никаких признаков того, что слышит меня, просто продолжал есть свой бифштекс и потягивать красное вино, поэтому я начала думать, будто мне это показалось. Словно я сказала это про себя.

Я откусила еще кусок бифштекса, прежде чем положить нож и попробовать снова.

— Ты что, садист?

И снова он ни на секунду не отвлекся. Снова наступила тишина.

Я ждала.

Он поднял глаза.

— Ваше поколение и новейшая литература вашего поколения пришли к выводу, что садизм не существует, как клинический термин. Это помогает популяризировать боль, как форму сексуального освобождения, если удовольствие от вышеупомянутой боли не приклеено к ярлыку, наиболее часто татуированному на серийных убийцах, — ответил он.

Я опустила взгляд на недоеденную еду, положив нож и вилку параллельно друг другу, показывая, что я закончила, как учил один из моих многочисленных учителей этикета.

Когда я снова подняла глаза, он не двигался. Это было что-то непривычное: видеть кого-то, полностью лишенного какой-либо формы человеческого подергивания, нетерпения. Он сам собой гордился, что он неподвижен и тверд, как мрамор. Людей с достаточной дисциплиной над своим телом следовало избегать, потому что, если они могли контролировать такие основные инстинкты внутри себя, то вполне логично, что они могли делать это с кем угодно.

— Серийный убийца, — сказала я.

Он не ответил.

Я прокрутила термин на языке, как только что съеденный бифштекс.

— Ты сказал, что ты серийный убийца, в ту ночь, когда мы… встретились, — сказала я.

Он коротко кивнул.

— Но не в смысле моего общества, — продолжала я.

На этот раз кивка не последовало.

— Значит, ты садист? В каком смысле этого слова? Я принадлежу к той части поколения, которая знает садизм, как клинический термин, и такая черта характера действительно существует.

Я сглотнула, потому что не хотела выглядеть бедной беззащитной жертвой вышеупомянутого садиста, но именно такой я и была, так что именно так я и звучала.

У этого человека был способ убедиться, что все мои уродливые истины лежат передо мной, — перед ним — как кусочки головоломки. Как кусочки двенадцати разных головоломок, ни одна из которых никогда не будет решена, не будет собрана вместе, потому что не хватало кусков.

Он положил нож с вилкой, как и я. Но его руки были раскинуты треугольником, на его тарелке все еще лежала половина бифштекса. Он всегда моет тарелку. Каждый прием пищи. Наверное пытался показать пример. Впрочем, это не имело значения.

— Получаю ли я удовольствие, а точнее сексуальное удовлетворение от причинения боли или унижения другим? — спросил он.

Я кивнула, хотя в этом не было особой необходимости.

— Нет, — сказал он. — Насилие — это часть моей жизни, неизбежная часть. И да, мне нравится убивать. Я делаю это быстро и чисто. Пытки меня не прельщают.

Я потянулась за водой. Передо мной всегда стоял бокал вина, к которому я никогда не прикасалась. Я не пила, ведь у меня достаточно дерьма внутри моего мозга, изменяющего состояние ума. По той же причине я не принимала таблетки. Конечно, они могли бы помочь, могли бы смягчить все это, но это не реально. Это лишь временное бегство от неизбежного будущего.

— Что ж, это обнадеживает. Моя смерть будет быстрой и безболезненной.

Совсем не как моя жизнь.

Он отодвинул тарелку. Уделяя мне все свое внимание.

Когда он что-то делал, концентрировался на чем-то, на ком-то, он делал это полностью. С фатальной интенсивностью, которая нервировала меня. Даже пугало. Потому что это интенсивное размышление означало, что он увидит все, что я оставила на поверхности, вплоть до моих сломанных частей. Мои уродливые и искривленные части. Истинная я.

Какое мне дело до того, что думает о моем уродстве самозваный серийный убийца?

Он проверял мою отвратительность, а у меня не было выбора, кроме как сделать то же самое.

Я ненавидела его за это.

Яростно.

У меня возникло странное желание схватить нож для стейка, обогнуть стол и вонзить ему в шею. Я представляла, как делаю это. Воображала, как кровь хлещет из артерии, чувствовала, как она брызжет мне на лицо, видела, как тьма, зло и все остальное, что было в нем, покидает его и просачивается в дорогую ткань его костюма.

Но потом я откинулась на спинку стула, сжимая стакан с водой, и уставилась на него, смотревшего на меня.

— Если мне придется убить тебя, уверяю, ты даже не заметишь, что это происходит.

— Придется, — повторила я. — Убийство не является обязательной жизненной необходимостью. Это выбор.

— Только не в моей жизни, — он помолчал. — И в твоей тоже. Я подозреваю, что ты просто скрылась от обязательств, которые могли бы помешать тебе быть здесь.

Я моргнула. Мой гнев рос, согревал каждый дюйм моего тела, которое, я была уверена, останется замороженным, пока я в его присутствии. Именно эта злость вытолкнула меня из кресла, заставила обогнуть стол, как это было в моем воображении несколько минут назад, но у меня не было ножа для стейка в руке. Лишь гнев, который стал отдельным, более сильным существом внутри меня.

Поскольку все его внимание было приковано ко мне и моим движениям — какими бы непредсказуемыми они ни были — он уже стоял, когда я подошла ближе.

Я на мгновение сняла поводья со своего гнева, чтобы остановиться в паре футов от него, несмотря на то, что моя ярость жаждала подойти ближе, чтобы сжечь его своим жаром. Какое-то чувство самосохранения или слабости осталось во мне.

— Ты думаешь, что знаешь меня, — прошипела я, указывая пальцем в воздух, жалея, что не могу воткнуть его ему в грудь. Желала, что он не был достаточно острым, чтобы проколоть кожу, раздавить его грудную клетку и прорваться сквозь то, что бьется внутри.

— Никто никого по-настоящему не знает, — спокойно сказал он. — Даже они сами. У людей недостаточно самосохранения, чтобы тратить время на познание самих себя. Иначе они увидят себя чудовищами, какими на самом деле являются. Не многие люди сильны духом, чтобы выжить после встречи с собственными монстрами.

Мне хотелось кричать.

— И ты встретил своего монстра, верно? — крикнула я. — Потому что ты более развит, чем все эти люди, от которых избавился? Ты, с мертвыми птицами в какой-то тайной комнате и с огромным количеством убивших тел, которое не совпадает с твоей душой, потому что у тебя, блять, ее нет. Потому что ты выше этого. Потому что ты всемогущ, опасен и готов убить любого, кто создает осложнения.

— Да, — просто согласился он.

Я уставилась на него, кислота на моем языке растапливала способность выплюнуть в него что-то еще. Кричать во всю глотку. Выцарапать ему гребаные глаза.

Он ничего не делал, пока я кипела. Ничего. Просто стоял. Спокойный. Собранный. Крутой. Чертов робот.

Я не знала, что бесило меня больше, чем тот факт, что каждая часть моего существа, включая гнев, хотела быть ближе к нему, хотела разорвать его на части, расчленить его, просто чтобы узнать его лучше, чем все остальные. Лучше, чем все его жертвы.

Желание было настолько сильным, что мне пришлось прикусить губу настолько сильно, что теплая металлическая кровь хлынула мне в рот. Мне нравился вкус крови. Вкус боли.

Но меня ждало гораздо больше. И кровь, и боль.

Оливер

Она делала это снова. Она прикусила губу изнутри. На этот раз яростнее. Достаточно сильно, чтобы пролить кровь. Пальцы Оливера дернулись в туфлях, подталкивая его вперед, чтобы схватить ее воробьиные руки, притянуть к себе и завладеть ее ртом, почувствовать вкус ее крови на своем языке.

Вкусить ее боль.

Но он не двигался. Он знал, что лучше не позволять своим низменным инстинктам диктовать свое поведение. Он потратил всю свою жизнь, чтобы они его не контролировали. Но никогда еще с ними не было так трудно бороться.

Вместо этого он заставил себя думать о клинических причинах, по которым она прикусила губу. Это — чрезвычайно распространенный тик у людей с тревожными расстройствами. Одна из многих поведенческих привычек, используемых организмом для выработки стратегии совладания. Она делала это часто, потому что ее мозг отчаянно искал выходы, на которые она могла бы направить свою тревогу.

В большинстве случаев такие вещи делались из страха. В этот момент он понял, что это из-за гнева. Ярости. Такого чувства он не испытывал уже много лет.

Десятилетия.

Это было бесполезно и служило основой для плохих решений.

Он наблюдал за языком ее тела, за тем, как она держалась, за дикостью и светом в ее ранее тусклых карих глазах. Ей хотелось наброситься. Атаковать. Он тоже почувствовал тревогу. Что она, вдруг, поддастся этому.

Еще одно незнакомое чувство.

Все в ней было незнакомо.

И он ненавидел ее за это.

Девушка ничего не сделала. И он осознал, что безмерно разочарован.

Вместо этого она заговорила, подхватывая нить их предыдущего разговора.

— Тебе нравится убивать, — сказала она, и в ее словах не было вопроса. Как и отвращения, которое обычно ожидалось от такого заявления.

Он не опустил глаза, заставляя себя стоять неподвижно.

— Да, — сказал он.

Она не опустила свои, в них все еще мерцали угольки. Ему нравится её гнев, её огонь. Он захотел злить ее, выводить из себя так часто, как только сможет. Даже если это заставит ее возненавидеть его. Потому что ненависть и гнев означали бы, что она жива. Страстно, но жива.

Ненависть всегда будет более страстной, чем любовь. Это всегда заставляло людей продолжать жить. Любовь ежедневно дразнила человека смертью. Но Оливер не хотел этого для нее. Он не хотел, чтобы она умерла от его рук. Да и вообще чьих-либо.

— Некоторые думают, что за убийство можно попасть в ад, — продолжала она.

— Некоторые люди не знают, что ад — это не то место, которое существует после смерти. Это то, что существует в жизни, — ответил он, стараясь говорить ровным голосом. — Ад существует для живых. Мертвые ничего не знают, потому что мертвые — ничто.

Ее глаза вспыхнули, эмоционально вздрогнув от его слов.

Его рука дернулась, ему захотелось погладить ее по скуле, смягчить острые углы воспоминаний. Ее души. Но это было не в его компетенции. Она была полная острых краев, которые режут ее внутренности.

Поэтому он не стал ее утешать. Он хотел, что она могла затвердеть, чтобы ей не было так больно все время. Чтобы ему не было так чертовски больно все время. Потому что он был весь из твердых граней, и они его не режут, потому что резать уже было нечего.

— Да, — согласилась она, наблюдая за его рукой, как будто знала величину небольшого движения его указательного пальца.

— Вот где ты сейчас, — сказал он резким голосом. — В аду, с дьяволом, который любит убивать, — он смотрел на нее, надеясь вызвать еще больше ненависти, отвращения, чего-то, что могло бы бороться с тем, что в ее мозгу держало ее в плену.

Он хотел разозлить ее настолько, чтобы это все вышло наружу.

Он многого ожидал от этой девушки. Много повидал, чтобы знать, чего ожидать. Он изучал людей. Это была его работа, чтобы потом убивать их. Он редко удивлялся людям.

Но она была не просто человеком.

Она была чем-то другим.

Поэтому она рассмеялась.

Ритмично и мелодично. Приятно. Не холодно и не сурово. Нет, приятный звук прорвался сквозь беспокойство.

Он усилием воли подавил желание улыбнуться, глядя на нее. Вместо этого он внутренне удивился. Прежде глупая человеческая черта смеха — черта, которую он ненавидел больше, чем рыдания, — была для него сейчас одной из самых важных.

Она изменилась с этим смехом. Все эти твердые грани, которые казались постоянными, превратились во что-то другое. Ее лицо просветлело, демоны, выгравированные на нем, исчезли. Ее глаза светились чем-то иным, чем печаль, страх или даже гнев, который он считал очень соблазнительным.

Он поймал себя на том, что отчаянно пытается найти больше причин, чтобы заставить это существо появиться внутри сломленной девушки. Он пообещал себе, что сделает это, как только стихнет ее смех. Идея заставить ее возненавидеть его, такая стальная и решительная несколько мгновений назад, стала прозрачной.

— Ад? — повторила она все еще легким голосом.

Она двинулась вперед. Не очень много, на миллиметры, наверное. Но важно было не расстояние, а сам жест. Она сознательно придвигалась ближе к нему, с нежными манящими глазами, слегка приоткрытыми губами, которые заставляли его отчаянно требовать их.

Претендовать на нее.

— Ты — Дьявол? — прошептала она, и ее лицо снова превратилось в жесткие линии, демоны вернулись в свои дома внутри нее. Она покачала головой, и водопад ее волос зашевелился вместе с ней. — Нет, ты не тот Дьявол, за которого себя выдаешь, — пробормотала она.

Он напрягся, когда она отступила. Она осмотрела его железный фасад, который, как он был уверен, довел до совершенства. Все встало на свои места: холодное и бесчувственное сердце, которое он создал из руин того, с чем родился.

Это не годится, совсем не годится.

Он отчаянно хотел обхватить пальцами ее шею, выжать из нее жизнь, чтобы не смотреть на себя ее глазами ни на мгновение дольше.

Он почти сделал это. Это было близко. Он чувствовал в воздухе вкус ее смерти, чувствовал, как ее жизнь разлагается в его руках.

Но вместо этого он заговорил, даже не был уверен, зачем.

— Нет, я гораздо хуже его, — огрызнулся он.

Затем он повернулся на каблуках и ушел, оставив ее посреди комнаты, наедине с тенями и правдой, которую она раскрыла.

Он принес с собой свою истину, привязанную, как ракушка. Звук ее смеха, мягкость ее голоса, обращенного к нему. Что-то промелькнуло — тоска, может быть, желание? — в ее глазах. Что-то, что ему нужно было раздавить. Что-то, что он должен был заменить ненавистью. Ради выживания их обоих

ГЛАВА 8

Элизабет

Два дня спустя

Я не видела его уже два дня.

В столовой что-то изменилось.

Я знала это, потому что что-то внутри меня разрывалось. Болталось внутри болезненно, как несорванный пластырь, но слишком страшно снять его полностью. Это был он. Он разрывал меня на части, которые я бессистемно прикрыла, сделала операцию на поле боя и оставила все как есть, потому что я не могла вернуться к ранам своего прошлого без того, чтобы они не загноились, не распространились и не уничтожили меня.

Что-то еще изменилось. Мой гнев был странным и в то же время таким естественным, таким желанным. И жажда крови, потребность причинять боль.

Я ходила с этими изменениями, которые гремели внутри меня, сдвигая мою кожу так, что она больше не подходила мне.

Вот почему я стояла голая перед зеркалом в ванной и смотрела на себя. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз как следует смотрелась в зеркало. Я наконец-то, решилась увидеть человека, смотрящего на меня?

Скорее всего, нет.

Но это было ведро проблем для другого дня.

Свет был резким, жестоким и правдивым. В свете были видны шрамы, разбросанные по всей моей коже, в основном благодаря любезности бывшего мужа.

Россыпь шрамиков на предплечье сморщенные, слегка розовые и идеально круглые. Он обычно тушил здесь свои сигары.

Зазубренная линия тянулась от верхней части колена до середины голени — я порезалась о камень, когда он толкнул меня на нашем заднем дворе. Нужно было наложить швы. Конечно, этого мне не позволили.

И многое другое. Никаких таблеток от боли.

Потому что когда человеку больно, по-настоящему больно, наступает момент, когда все это перестает быть болезненным. И это перестало для меня иметь значение.

Мои пальцы коснулись кожи на животе, низко, как раз перед тем местом, где бедренная кость выступала под острым углом.

Шрам был маленький. Теперь крошечный. Странно, потому что я ничего не сделала, чтобы уменьшить его. Это был единственный из шрамов, который я хотела сохранить. Мне нужно было, чтобы он остался и напоминал о крошечном существе, которое вытащили оттуда.

Мои пальцы прошлись по приподнятой коже. Как может что-то настолько маленькое быть самым большим в моей жизни?

Я провела рукой вверх, к животу, теперь плоскому. Кожа как-то натянута и свободна от растяжек, на которые жаловались женщины во всем мире. Как я желала их! Молилась. Хотела доказательства того, что моя дочь выросла там. Жила там. Я хотела знать, что внутри меня было такое важное существо, до тех пор, как ее похитили.

Но теперь она была просто призраком. Только я ее помнила.

Мои глаза и руки поднялись к груди. Очень маленькие из-за недоедания. Немного отвисшие из-за возраста и, скорее всего, недостатка физических упражнений. Острые края видимых ребер врезались в мягкую кожу, придавая им почти гротескный вид. Мне нравилась их отвратительность. Потому что именно такой я и была.

Мой взгляд поднялся к лицу. К моему неудовольствию, оно не было отвратительным. На самом деле ничего особенного. Забываемое лицо. Простое. Еще один призрак.

Бледное лицо и без единой морщинки. Не благодаря дорогостоящему уходу за кожей, а потому что я никогда не была на солнце.

Мои губы были ярко-красными на белом фоне кожи. Пухлые, но не как у сексуальной мегеры. Это было комично, потому что они совсем не подходили моему мышиному лицу.

Мои угловатые скулы были слишком острыми и высокими, чтобы их можно было назвать «как у модели». Карие глаза так близко подходили к цвету зрачков, что казались почти черными. Лоб был немного слишком высок, и из-за этого мои черты казались сморщенными до середины лица.

Волосы у меня были того же мутного цвета, что и глаза. Я их не красила. Ну, теперь уже нет. Они были как шрамы, еще одно напоминание о моей прошлой жизни. Кристофер заставлял их красить. Он не спрашивал, он говорил. Словами, а не кулаками, ножом или членом. Я была так благодарна, что с радостью пошла к дорогому стервозному парикмахеру, которого он позвал.

Я была уверена, что он ее трахает. В основном потому, что она была красива. Кристоферу нравились красивые женщины — все еще оставалось загадкой, почему он женился на мне, — и он любил их трахать. Еще он любил заставлять меня смотреть на это. Смотреть, как он грубо их трахает. Но девушкам это нравилось, они кричали от удовольствия. Он насмехался надо мной. Потому что, как только они уходили с горстью наличных и раскрасневшимся лицом, он трахал меня.

Насиловал.

Грубо.

Не так, как хотелось бы любой женщине.

И я не кричала. В самом начале да, но это никогда не доставляло удовольствия.

Мне не позволяли уходить, как тем женщинам. Большую часть времени я даже не могла выйти из комнаты самостоятельно.

Он никогда не трахал стервозную парикмахершу передо мной, но я была почти уверена, что он это делал. Из-за того, как она дергала меня за волосы с ненужной жестокостью, как она насмехалась надо мной, и один раз ее резкий щелчок мне по голове. Хотя волосы она укладывала красиво, но я уверена, она этого не хотела.

Когда она заканчивала, все выглядело прекрасно. Блестящие, здоровые, легкие волосы, как будто кто-то расколол мою голову, и мед полился, равномерно покрывая их.

Я ненавидела это, потому что это было прекрасно.

Потому что кто-то — мой муж — раскроил мне голову. Справа был шрам, и это не было красиво. Это было уродливо, неправильно и ужасно, но, по крайней мере, это было реально.

Мои волосы едва отросли на дюйм с тех пор, как меня забрали из дома. Я была удивлена, что они вообще не выпали, что мое тело не сдалось после всего ужаса, через который я прошла.

Самое смешное в этом теле было то, что оно продолжало жить, продолжало восстанавливаться, даже после немыслимых ужасов.

Душа — это уже совсем другая история.

Я зажмурилась, как будто могла стереть себя в темноте. Но когда я открыла глаза, я все еще стояла там. Выбора не было. Шлепки моих босых ног по кафелю эхом отдавались в комнате, когда я голая вошла в гардеробную.

Моя рука потянулась к месту, отведенному для толстых джемперов. Я коснулась ткани, которая была грубой и мягкой одновременно.

Моя рука отпустила его, и я подошла к другой стороне шкафа, стягивая облегающий короткий топ с длинными рукавами. Он был красным. Цвет крови.

Идеально.

Я нашла обтягивающие эластичные черные джинсы. Раньше Кристофер выбирал мне наряд. Это было некомфортно. Жутко. Болезненно. Мне было страшно, неудобно и больно каждый день.

Я думала, если буду поддаваться своему убийце, то смогу оставить смерть и разложение этого места позади.

Оставить его позади.

Но я должна сначала найти его. Пришлось заставить себя сделать то, что каждая клеточка моего существа предупреждала меня не делать: снова пойти в мертвую комнату. Он будет наблюдать через свои камеры. И я была уверена, что он придет. Потому что эта комната предназначалась для красивых мертвых вещей. Не отвратительных, ходячих, говорящих осложнений, как я. Ему придется удалить меня из своей тщательно отобранной коллекции, прежде чем я испорчу ее.

Я не прошла и половины пути.

Идя на его сторону дома, я должна была пройти мимо столовой и гостиной с великолепными французскими дверями, выходящими в прекрасный и таинственный сад. Обычно я смотрела на него с тоской, грустью, приглушенным гневом.

Сегодня я даже не взглянула на него из-за чего-то бесконечно более таинственного и смертоносного прямо посреди моего пути.

Из-за него.

Я была удивлена, шокирована, но не молчала.

— Почему я до сих пор не знаю твоего имени? — потребовала я.

Он не задержался, как обычно, чтобы ответить. Он даже не взглянул на меня и мой менее чем обычный наряд. Я отбросила чувство разочарования.

— Оливер, — сказал он легко, как будто не скрывал этого все время, пока я была здесь.

— Оливер, — повторила я, пробуя на вкус мягкое и приятное имя. Оно ему совсем не шло, как и акцент, который он так хорошо скрывал. — Это не русское имя.

Легкое расширение его глаз было самым драматичным выражением шока, которое я когда-либо видела на его красивом и жестоко суровом лице.

— Что? — спросил он.

Я подавила желание торжествующе ухмыльнуться, поймав его врасплох.

«Женщина, которая празднует маленькие победы, — это также женщина, которая проигрывает большие войны с другими и, самое главное, с самой собой».

Эти слова были неожиданными, главным образом потому, что они исходили из моей головы. Не то чтобы я не привыкла слышать голос в своей голове, но это был не мой собственный. Это сказала Агна, женщина, о которой я до сих пор совершенно забыла.

Я отогнала ее в самый дальний угол своего сознания, потому что она была добра ко мне в течение двух недель, когда работала у моей семьи. Нужно было изгнать воспоминания о доброте. Одно дело жить с жестокостью, не зная ничего другого. Совсем другое дело, когда понимаешь, что люди способны быть добрыми.

— Русское, — повторила я. — Оливер — не русское имя, — я сделала паузу, пролистывая какие-то папки в голове. — Если не ошибаюсь, это норманнская французская форма германского имени.

К нему вернулось самообладание.

— На самом деле древнескандинавский, — поправил он.

— Все равно не русское, — возразила я с уверенностью, столь же иностранной, как и мой наряд.

— Откуда ты знаешь, что я русский?

— А ты русский? — спросила я.

У меня была странная уверенность, что он не станет мне лгать. Он был убийцей, похитителем и много чем еще, но я подозревала, что он не был лжецом от природы, только по необходимости.

— Мое происхождение не делает меня тем или иным, — сказал он вместо этого.

Я сложила руки на груди.

— Я почти уверена, что это так. И ты отлично умеешь скрывать свой акцент, — похвалила я. — Но я изучала лингвистику с пяти лет, специализируясь на выявлении основных означающих различных акцентов и предательских признаков людей, пытающихся их скрыть. Рискну предположить, что не многие люди, с которыми ты сталкиваешься, анализируют твой синтаксис, фонетику и фонологию среди прочего. Поскольку я предполагаю, что ты убиваешь их прежде, чем они смогут зайти так далеко?

Он не ответил.

— Поэтому я повторю свой вопрос. Как тебя зовут? — спрашиваю я. — Не тот псевдоним, который ты, без сомнения, принял несколько лет назад, когда решил дистанцироваться от человечества, — эти слова, даже уверенность и сила, стоящие за ними, потрясли меня.

Голос у меня был спокойный. Способный. Я говорила как незнакомка.

Теперь он осмотрел на меня. Медленно. Целенаправленно. Каждый раз, когда его глаза двигались, это было физическое прикосновение, огонь и лед. Боль. Ненависть.

Я почувствовала тошнотворное удовлетворение от того, что надела красный топ и черные джинсы, показывая ему свои острые края ребер, чтобы он мог увидеть часть уродства, которое я раньше скрывала под слоями одежды.

— Лукьян, — прохрипел он с более резким и отчетливым русским акцентом, просачивающимся в это слово, как будто произнесение имени вслух приветствовало возвращение в него этого человека.

— Да, — прошептала я. — Это твое имя, — оно подходило хладнокровному, точеному, неотступному и твердому мужчине, стоявшему передо мной. С этими пронзительными глазами и трудными чертами лица.

Его глаза горели ненавистью, которая пронзила меня два дня назад. С потребностью убивать. Смерть всегда таилась в воздухе, но она становилась все более явной, как только он предлагал мне частичку себя, которую скрывал от мира. Я была уверена, что у него была причина скрывать это. Секреты поддерживали его жизнь. И я заставляла его признаваться во всем. Я все усложняла.

Неужели я намеренно насмехаюсь над ним, чтобы он мог убить меня? Да? Это было моей целью до того, как я нашла его на своем пути в комнату мертвых вещей. Какая-то часть меня хотела убедиться, что я не хочу уходить от него.

Он моргнул, глядя на меня, и шагнул вперед. Как в ту ночь в тусклом свете лампы. Раньше я не замечала, но теперь поняла. Он шел вперед, а смерть наступала ему на пятки.

Я не отступила, хотя некоторые из моих последних оставшихся инстинктов выживания кричали об этом. Их не хватало, чтобы передвигать свои ноги.

Итак, он подошел, и смерть тоже.

Я вздохнула с облегчением. Какая-то больная часть меня была рада, что он это делает. Рада, что ему удалось убить меня, что он сохранил мою смерть в своем доме. В его коллекции.

Я ожидала, что его руки сомкнутся вокруг моей шеи, сдавят горло, лишат меня воздуха. Но они этого не сделали. Хотя они целились на это, я уверена. Мой взгляд не отрывался от его, который был холодным и непреклонным. Пропасть, в которую я собиралась добровольно сдаться. Но потом она закрылась, и в тот же миг его руки крепко и болезненно обхватили мои плечи.

Из-за удивления я и не подумала бороться, когда он двинул меня. Мои ноги, которые когда-то были бетонными шлакоблоками, прикрепляющими тело к полу, поднялись и легко позволили вести себя. И только когда сад бросился в глаза через кристально чистые окна, мой разум догнал меня и начал сопротивляться. И конечно, было уже слишком поздно.

— Я не позволю тебе создать еще одну тюрьму, — решительно заявил он, открывая дверь.

Я тут же напряглась от напавшего на меня свежего воздуха, отступая назад, чтобы найти утешение в доме, который все еще пугал меня. В человеке, который все еще пугал меня так же сильно, как и интриговал.

Но ничто не пугало меня больше, чем этот ветерок, это широкое открытое небо снаружи. Я боролась как ребенок; железная грудь толкала меня вперед силой своего шага.

Мир рванулся вперед, а я покачнулась на пороге. Ароматы атаковали мои чувства: свежескошенная трава, цветы… жизнь. Это должно было освежить меня от затхлого запаха смерти, к которому мои ноздри привыкли.

Но нет. Это было удушье. Тошнотворное. Мне не нужна была жизнь в ноздрях и в легких. Я не нуждалась в этом. Я бы скорее умерла.

— Мир всегда будет здесь, хочешь ты гнить в четырех стенах под крышей или нет, — сказал он, толкая меня. — Ты все еще существуешь в нем снаружи, точно так же, как и внутри.

Что-то во мне сломалось в ту же секунду, когда стало мучительно очевидно, что я не контролирую ситуацию. Что меня во второй раз вытолкнули в мир, от которого я пряталась. Я закричала, как банши. Моя борьба превратилась в борьбу дикого зверя, дикой кошки. Я царапалась ногтями, кусалась, желая вонзить зубы в плоть, оторвать ее от кости.

Но я не получила крови, которой так жаждала. Нет, в диком безумии я смотрела в спокойные ледяные голубые глаза. За этим быстро последовал удар кулаком в лицо, вспышка боли, легкий хруст костей, а затем ничего.

* * *

Я проснулась с ужасным чувством дежавю. И ужасная головная боль, от которой дребезжали мои глазные яблоки. Потоки света, словно осколки стекла, врезались в мою кожу, постепенно переходя от острой боли к тупой. В конце концов всё утихло настолько, что я смогла открыть глаза и моргнуть.

Просыпаюсь в незнакомой комнате, не той, что стала моей комнатой, Оливер — нет, Лукьян, смотрит на меня, будто статуя с бьющимся сердцем и жаждой смерти.

Он не двигался и не говорил, когда его глаза встретились с моими. Он, возможно, ожидал, что я буду кричать, визжать, как раньше. До того, как он ударил меня по лицу. Он ожидал, что я дам сдачи.

Я не могла.

Меня и раньше били.

Бывало и похуже.

Лицо горело, а кожа натянулась там, где под глазом образовался багровый синяк. В прошлой жизни у меня был такой каждую неделю.

В прошлой жизни мужчина, ответственный за мои травмы, не приносил извинений, поэтому я не ожидала их от Лукьяна.

Вместо этого я осмотрела место вокруг. Во-первых, я на кровати. Под пледами. В них была та же знакомая мягкость и роскошь, что и в моих, но они были темнее и тяжелее. Я потрогала бархатную ткань. Цвет тусклого угля, как и большая часть декора в комнате. Легкости хватало лишь на то, чтобы каждый предмет можно было опознать по отдельности в черном замшевом кресле, в котором сидел Лукьян.

Все было достаточно темным, чувствуется, что тут можно исчезнуть, раствориться в чернильном декоре и никогда не всплывать.

Это была комната Лукьяна.

— Ты понимаешь, что ты боролась против меня сильнее, когда я угрожал вытащить тебя и оставить в живых, чем когда я затащил тебя сюда, чтобы ты умерла? — спросил он, и его тихий голос эхом разнесся по комнате.

Я молчала.

— Конечно, — продолжал он мягким голосом. — Потому что все это было целенаправленно, — он встал со стула и направился ко мне. — Потому что ты хочешь умереть.

В отличие от того, что было раньше, когда я не отступала, на этот раз мое тело инстинктивно прижалось к спинке кровати. Я бы поползла вверх по стене, если бы могла, но рикошетная боль в голове остановила меня.

Лукьян оказался у кровати прежде, чем я успела с нее слезть.

— Ты хотела умереть, когда искала меня, когда бросала мне вызов, — продолжил он, взглядом удерживая меня на месте. — Ты хотела, чтобы я убил тебя, потому что ты слишком труслива, чтобы сделать это сама, — он внимательно посмотрел на меня. — Но ты должна понять и запомнить, что я не собираюсь убивать тебя только потому, что ты хочешь умереть. Если я убью тебя, то лишь когда пойму, что ты никогда не вернешься к жизни.

Он наклонился вперед, и я была одновременно напугана и возбуждена перспективой его прикосновения. Лесная смесь льна и ярости окутала меня. Его лицо было в нескольких дюймах.

— Я никогда не позволю тебе управлять мной через твое желание смерти. Я контролирую тебя. Стало ясно, что я контролирую твою смерть. И это тебя радует, — он сделал многозначительную паузу. — Я контролирую твою жизнь. И это тебя пугает.

Он сделал видимый вдох, вдыхая мой запах, впитывая меня, и мой желудок необъяснимо подпрыгнул, а бедра задрожали.

— Я сказал тебе, что не получаю сексуального удовлетворения от боли и страданий других людей, и это было правдой.

Его рука скользнула по тому месту, где он ударил меня, не касаясь, но каким-то образом лед и нежность растаяли вместе и поглотили боль.

— Но ты же не такая как все. И ты меняешь все гребаные правила. Ведь все, что ты можешь предложить, — это боль, и мне придется получать от этого удовольствие.

На мгновение он повис в воздухе рядом со своими словами, а затем откинулся назад, выпрямившись. Статуя застыла у меня на глазах.

— А теперь убирайся к черту из моей комнаты, пока я не решил избавить нас обоих от страданий и убить тебя прямо здесь и сейчас.

Его голос и слова звучали так многообещающе, что я вскочила на ноги и убежала за дверь, прежде чем поняла, что делаю. Я вернулась в свою часть дома в трансе, мое тело вибрировало от боли, возбуждения, страха.

И желания.

Коктейль отвратительных эмоций, самой подавляющей из которых была потребность. Тошнотворная потребность остаться там, окутанная мраком комнаты Лукьяна, его души, испытывая его обещание. Рискуя жизнью ради еще одного вдоха его запаха, ради перспективы подразнить блеск желания, который я видела в его глазах.

Это ужасающее желание не имело никакого смысла, которое пульсировало в каждой части меня, покалывая мою боль и ужас. По многим очевидным причинам это не имело смысла. Но самым шокирующим — по крайней мере для меня — было то, что я никогда не испытывала желания. Даже когда я боролась с половым созреванием и нестабильными гормонами. Потому что половое созревание было омрачено различными и более смертоносными битвами и токсичной нестабильностью, которая называлась моей семьей.

Когда другие девочки моего возраста были сосредоточены на мальчиках, беспокоясь о прыщах и комендантском часе, я надеялась, что моя мать не выполнит свое обещание заставить меня смотреть, как отец наказывает врагов, чтобы ожесточить меня.

Мальчиков не было.

Я потеряла девственность в первую брачную ночь.

Я получила быстрый и жестокий урок, что желание и секс были мирами, отделенными друг от друга. Секс, как и любая другая часть моей жизни, сопровождалась болью.

Я пришла к выводу, что желание — это такой же фантастический миф, как счастье, надежда и Гарри Поттер.

До этих пор.

Пока я не почувствовала это желание к человеку, который обещал убить меня.

И он не шутил.

ГЛАВА 9

Все, кто страдает агорафобией, боятся. Конечно, это грубое упрощение сложного психического состояния, но в основе этого парализующего состояния лежит страх, несмотря на то, в какой клинический термин он упакован. Страх настолько калечит, что становится отдельным существом от тела. Это существо, которое маячит над вами, охраняет дверь во внешний мир, стоит перед вами, вызывая отодвинуть его в сторону, чтобы вернуть чувство нормальности.

Я только обобщала свой личный опыт и то, что писали в интернете, но люди одинаково ненавидели и утешались этим здоровенным существом страха. Потому что это мешало им идти куда-то. Делать что-то. Для них это было великое зло. И страх взаимодействовал с людьми, позволял им узнавать самих себя по-настоящему.

«Мне невыносима мысль о том, чтобы стоять в очереди в своем любимом кафе и говорить баристе, который принимает мой заказ в течение двух лет, что я хочу. Меня снедает тревога, что придется встретиться с ней лицом к лицу и сказать «как обычно», но во мне, в этом гребаном мире, нет ничего обычного».

— Дженни, пережившая изнасилование.

«Я чувствую себя физически больной в 13:55 в воскресенье. Как по расписанию. Потому что именно тогда меня навещают родители. Как по расписанию. Они приходят в два. Как только стук отдается эхом в моей голове, в моих костях — я всегда стою по другую сторону двери — мне приходится бежать в ванную и блевать желчью. Теперь я научилась не есть до обеда по воскресеньям. Но я не могу смотреть им в лицо. Не могу позволить им утешать меня. Потому что если я позволю им это сделать, то буду должна признать, что меня есть за что утешать. Я должна приветствовать горе, боль и потерю, которые я впустила вместе с людьми, которые меня вырастили».

— Элисон, вдова.

Я знала эти истории наизусть. Я знала каждую деталь, которой делились эти люди, вплоть до того, какую кашу они ели. Но они меня не знали. Я была призраком онлайн.

Я поняла, что люди больше всего боялись людей. У меня не было проблем с людьми. Я общалась лишь с курьерами. Я всегда была странным человеком. Сломленные люди всегда странные. Нет ни малейшего шанса быть хоть чем-то похожим на нормального человека после того, как тебя уничтожили.

Я не боялась людей, даже своей семьи, которая передала меня Кристоферу. Даже самого Кристофера, больше нет. Я не боялась того, чего уже испытала и узнала. Ведь вся основа страха — неизвестность.

Так что людей я не боялась. Я боялась саму себя. Боялась увидеть себя, по-настоящему узнать. Мне не понравится то, что я узнаю. И тогда я застряну в собственной шкуре, как застряла в доме. Я боялась выйти в мир и существовать, быть кем-то и функционировать. Мне приходится вести себя так, словно моя кожа — не клетка, из которой я не могу вырваться.

Меня не существует в этом мире. Как сказал Лукьян, меня нет. Я была никем. Но находясь здесь, с ним, в этой могиле, я медленно сталкиваюсь со своим страхом.

И дело было не в Лукьяне и не в том, что он со мной сделает.

Я боялась саму себя.

Я стояла перед зеркалом, как вчера, и видела все то уродство, которое не позволяла себе увидеть. Осколки режут меня изнутри и снаружи.

Я не сомневаюсь, что он изучал все ужасные вещи обо мне, даже не зная моего любимого сериала или еды.

Я узнала его имя только вчера. Мне хотелось узнать больше. Я жаждала этого. Точно так же, как жаждала большей боли, которая приходила от его присутствия. Потому что это было другое, более внутреннее, более живое, чем то, с чем я жила одна.

Я пошла тем же путем, как вчера, прежде чем осознала это. На этот раз он не ждал меня у французских дверей. Я не смотрела на них слишком пристально, потому что их насмешка была удушающей. Я быстро прошла мимо. Мой разум был везде и нигде, когда я вошла в комнату вечной ночи, вечной смерти, вечного Лукьяна.

И он был там. Не в кабинете, а там, что находилось за ним. Дверь была приоткрыта, и яркий свет проникал в янтарную ночую комнату. На меня нахлынули неуверенность, страх и еще тысяча разных эмоций, но моя тяга к нему превзошла их.

Когда я была здесь в последний раз, то по понятным причинам не обратила особого внимания на стул в центре комнаты. Стул здесь был единственной обычной вещью, единственным ничем непримечательным предметом. Стул не заслуживал даже взгляда.

Так было до тех пор, пока Лукьян не сел на него.

Баюкая хрустальный бокал, наполненный прозрачной жидкостью.

Водка. Лед. Ломтик лайма. Ведет себя, как шотландец.

Конечно, я его совсем не знала.

Если он и удивился, увидев меня, то не подал виду. Его глаза прошлись по мне без всякого интереса.

Было больно. Очень.

Но мне это нравилась эта боль, поэтому я двинулась дальше в комнату красоты, намереваясь представить ему свое уродство. Он наблюдал за моим приближением.

Я не стала подходить к нему слишком близко. Не так близко, как хотелось бы. И не так далеко, как хотелось бы.

Мои ладони были липкими от холодного и жесткого воздуха.

— Я убила свою дочь, — решительно сказала я.

Это заявление, впервые произнесенное вслух, срикошетило в воздухе, как пуля, пронзая меня насквозь и болезненно оседая внутри.

Он не отреагировал, даже не сделал резкого вдоха.

— Я убила ее, как только узнала, что беременна, — сказала я. — Мой муж… — мне не нужно было объяснять что-либо о Кристофере; ведь он нанял Лукьяна, чтобы убить меня. Я проглотила ком и заставила себя продолжить. — Я знала, какой он. Сожаление и стыд пульсировали во мне с такой силой, что я почти попыталась изменить свою жизнь.

Почти.

— Я планировала уехать, говорила себе, что все должно быть идеально, чтобы он никогда меня не нашел, и ждала. Я убила ее этим ожиданием.

Это была холодная суровая правда, которую я отказывалась признавать, пока не произнесла ее вслух. Я положила свое сердце, пульсирующее, обнаженное, горячее, на стол, чтобы он поместил его среди своей коллекции.

— Не имело значения, что именно его кулаки, его удары, его насилие убили ее внутри меня. Потому что это было неизбежно. И я была причиной того, что это стало реальностью. Она даже не вдохнула свежего воздуха.

Чистый и прохладный кислород, плывущий по моим легким, превратился в яд, дразня меня.

— Ей не удалось вдохнуть, — прошептала я. — Из-за моих действий. Точнее бездействия, — поправила я. — Из-за трусости, — я наконец собралась с духом, чтобы встретиться с глазами, которых избегала. — Так зачем же мне это, Лукьян? Почему я должна дышать и жить во внешнем мире, который я отняла у нее своим страхом и слабостью?

Конечно, я не ожидала от него утешения. Само присутствие этого дома, этой комнаты, отталкивало любой вид комфорта. Я представляла себе его тело в точности таким же, как статуя, с которой я так часто сравнивала его. Холодное. Острое. Безжизненное.

Я не нуждалась в утешении. Что мне было нужно, так это боль, острая и ледяная боль, которая удерживала меня в вертикальном положении, поддерживала во мне больше жизни, чем с того момента, как я узнала, что моя дочь никогда не будет дышать чистым воздухом.

Я ожидала от Лукьяна молчания, поэтому он, конечно, дал мне противоположное. И он не смотрел на меня. Вместо этого он смотрел на черную птицу, которая похожа на меня, — как я привыкла думать.

— В тот момент, когда птица умерла, независимо от того, насколько красивой она была при жизни, для меня удовольствие обладания притупилось, — сказал он странно ритмичным голосом.

Он отхлебнул из своего бокала — точнее, осушил его — прежде чем поставить на белый столик рядом с собой, который сливался со стенами своим одинаковым цветом.

— Не я это сказал, конечно. Джон Джеймс Одюбон. Он был орнитологом девятнадцатого века, — он встал, но не направился ко мне, как я ожидала. Нет, он подошел к одной из своих рамок. — Великий человек, но я вынужден с ним не согласиться, — сказал он. — Смерть только делает вещи прекраснее, — он смотрел сквозь стекло, как будто птица внутри была живой, в полете глядела на него.

Все птицы здесь были по-своему великолепны, и эта не была исключением. Ее голова была ониксовой, как и хвост, а туловище — красивой смесью ярко-белого и ярко-желтого. Больше всего меня поразили ошеломляющие перья на голове. Они были тонкими, как длинные висячие уши, вдвое больше длины тела. Как плащ, расколотый надвое.

— Король Саксонии — райская птица, — сказал Лукьян. — Научное название: альберти. Имя дано в честь тогдашнего короля Саксонии — Альберта.

Его глаза не отрывались от рамы, но я почему-то догадалась, что он смотрит на меня в отражении. Точнее на куски, которые я бросила в него из своего тела, когда заговорила.

— Только у самцов есть такие декоративные плюмажи на голове, — он кивнул в сторону рамы. — Весьма примечательно.

Он взглянул на меня. На меня обеих. Ту, которую держали вместе кожа и кости, и другую меня, которую он мог бы раздавить ногами, если бы захотел.

— В этом мире есть много замечательных вещей, Элизабет, — проскрежетал он, его голос сбился с холодного тона, к которому я привыкла, который я стала презирать. — Многие из них прекрасны, — он оглядел комнату. — Редкие. И могут храниться только в своей смерти, — он снова посмотрел на меня. — Самые редкие из всех замечательных вещей — это самые уродливые и сломанные. Ими можно овладеть только в смерти.

Он призраком направился ко мне, так что ткань его пиджака коснулась моего бока. Его простор возвышался надо мной, втягивая меня в ужасающую стратосферу, в которой я не хотела оставаться, но и добровольно не уйду.

Он наклонился так, что его губы почти коснулись моих.

— Но существует несколько версий трупа. Некоторые из них можно набить ватой, сохранить и поместить в рамки. Другие могут ходить, говорить и дышать.

Его пальцы прошлись по моему горлу, прежде чем его ладонь легла на мою шею, сжимая. В тот же миг мой запас воздуха был перекрыт. Это была не ласка. Боль взорвалась от его давления, и черные точки заплясали у меня глазах.

— А ты кем будешь, Элизабет? — спросил он непринужденно.

Мои пальцы потянулись к его рукам, с целью вырваться из хватки, бороться. Но когда я прикоснулась к его коже, которая, я была уверена, будет такой же ледяной, как и его взгляд, я остановилась. Он был гладким. Теплым. Утешительным. Я вонзила ногти в его кожу, царапая плоть. Не для того, чтобы сражаться, а чтобы увидеть, как кровь расцветает и тепло течет по моим пальцам.

Он даже не вздрогнул от боли. Он не отрывал от меня взгляда.

— Кем я хочу тебя видеть? — прошептал он почти про себя.

Мы так и стояли, повиснув в момент взаимной боли, когда мои ногти погрузились глубже, а его руки сжались сильнее на моей шее. Самые хаотичные моменты для большинства людей на планете — в разгар удушения. А для меня это были единственные секунды, когда я обрела покой с тех пор… с тех пор, как я догадалась.

Догадалась, что мир не был роскошью для замученных. И он отдавал мне мир единственным известным ему способом. Насилием. Смертью.

А потом он отпустил меня. Медленно. Нежно. Его пальцы коснулись того, что, как я предположила, было синяком, уже видневшимся под моей кожей. Я резко втянула воздух, испытывая боль и удовлетворение от того, что он остановился, и в равной степени разочарование от того, что он не продолжил.

Я ожидала, что он уйдет. Убежит прочь и оставит все чувства, которые я, вполне возможно, воображала здесь, рядом с мертвыми существами.

Думала, что Лукьян поступит так, как я ожидаю.

Вместо того чтобы повернуться ко мне спиной и уйти, он снова схватил меня за шею. Он грубо притянул меня к себе и прижался губами к моим. Напал на мой рот, который все еще боролся за воздух. Раскаленный добела жар вливался в мои клетки и кости, когда его язык двигался против моего, когда его руки запутались в моих волосах, дергая их, почти срывая скальп.

Я ничего не смогла бы сделать, чтобы пережить жестокость поцелуя, кроме как сдаться ему. Лукьяну. Я сделала это с готовностью. Жадно. Я сравняла его ярость со своей, вонзив зубы в его нижнюю губу и застонав, когда горячая медная кровь смешалась в наших ртах.

Если его удушье было миром, то это — самый сладкий и ядовитый хаос.

А мне хотелось большего. Мне нужно было больше.

Словно почувствовав это, Лукьян дал мне именно то, чего я не хотела. Он внезапно отпустил меня, и отсутствие его прикосновения — больнее, чем все, что было до этого.

Он был в трех шагах от меня, когда я восстановила полный контроль над дыханием. А потом он превратился в дым, рассеявшийся из комнаты, пока я приходила в себя после того, как меня вернули из смерти, а потом снова швырнули в могилу.

Все от одного поцелуя.

Нуждалась ли я в этом поцелуе, который вернул меня к жизни?

Или это уводило меня все дальше от смерти, которой я так жаждала?

Я неуклюже подошла к рамке, пальцами задела стекло. Холод от твердой поверхности проник в мои вены.

— Король Саксонии, — ни с того ни с сего прошептала я.

Я была заперта в доме с человеком, который хотел убить меня. Вполне возможно, что он все еще хочет это сделать. Но двери не заперты, нет ни веревок, ни цепей. Физически он точно меня не убьет. Человек, который вполне мог убить меня, хотел только одного — чтобы я вышла за входную дверь.

Я не была его пленницей.

Я была сама по себе.

И вполне могу умереть здесь. Если от меня осталось хоть что-то стоящее убийства.

Если во мне осталось хоть что-то, что хотело жить.

В конце концов, он же коллекционировал мертвые вещи. И с каждым днем я ловила себя на том, что хочу остаться, даже если стану частью его коллекции.

Особенно, если стану частью его коллекции.

Лукьян

Поцелуй был ошибкой.

Он понял это в ту же секунду, как все началось.

Это была огромная ошибка.

Но Лукьян в данный момент был бессилен. Не было ничего, кроме животного внутри него, требующего ее губ. Вкусить печаль на ее языке. Играть со смертью, которую они ввели в комнату. Позволить боли, которую он только что причинил, смешаться с удовольствием, которое чуть не сбило его с ног.

Лукьян не исполнял желания.

Он трахался.

По необходимости. Смерть была неотъемлемой частью жизни, как и секс. «Чтобы продолжить род», — говорили многие. Но для Лукьяна это была просто еще одна форма контроля. Способность причинять боль, способность создавать и контролировать удовольствие.

С ней не было никакого контроля.

Только удовольствие. Желание. Боль. Ярость.

Он думал, что всё это давно закопал внутри себя.

Он постучал пальцем по клавиатуре своего компьютера, наблюдая, как она с непроницаемым лицом удаляется в свою комнату. Время от времени она рассеянно проводила пальцами по губам.

Неужели ей тоже понравилось?

Неужели он отправил ее на край пропасти и вернул обратно?

Лукьян злился на себя за то, что очень сильно хотел это узнать. Женское удовольствие всегда было для него второстепенным, даже несущественным.

Теперь это было почти так же важно, как ее боль.

Он продолжал смотреть на экран.

Ее боль была самой важной из всех. Она нуждалась в нем, чтобы выжить.

Они оба нуждались.

Он бы наблюдал за ней всю ночь, если бы не вибрация телефона. Черт, он, скорее всего, спустился бы вниз и трахнул ее до потери сознания, если бы не этот телефонный звонок. И эта мысль заставила его сомневаться. Только чуть-чуть, но этого было достаточно. Он никогда не сомневался. Особенно, когда зазвонил его телефон. Когда предлагали контракт.

Его пальцы сомкнулись на холодном металле, и он приложил его к уху, ничего не говоря. Он никогда не отвечал на телефонные звонки, несмотря на то, что работал по спутниковой сети, которая отражалась от тысяч башен по всему миру и делала его неуловимым. Но нельзя чувствовать себя непобедимым. Именно так уничтожалось большинство людей.

Он не позволит ничему уничтожить себя.

Он не станет.

Голос на другом конце провода заговорил.

Лукьян несколько секунд слушал, потом молча повесил трубку. Он постучал по клавиатуре и заказал себе билет на самолет, чтобы вылететь ровно через сорок пять минут.

Звонок был подтверждением контракта, над которым он работал несколько месяцев. Высокий профиль. Мудак, обладающий такой властью и деньгами, что считает себя непобедимым.

Вот почему Лукьян собирался уничтожить его.

Из-за этого, и из-за чека на два миллиона долларов. Но это было второстепенно.

Убийство для него — настоящая награда.

Элизабет

Неделю спустя

Прошла уже неделя.

Я была одна в доме целую неделю.

Рассуждая логически, думать, что я была одна только потому, что не видела Лукьяна, не означало, что его не было где-то здесь. Но я не рассуждала логически. Я хотела, чтобы воздух казался легче, чтобы мои плечи не покалывало от предательского признака того, что кто-то наблюдает за мной откуда-то.

Он ушел.

И несмотря на то, что я привыкла выживать самостоятельно, несмотря на то, что мне нужно было запереться одной в доме, чтобы выжить, я чувствовала неизмеримое одиночество. Что опять же не имело смысла. Потому что у меня не было ни тепла от Лукьяна, ни нежности. Все наоборот. Не было ничего такого, что романтические книги и фильмы демонстрировали, как основу для какой-то связи, для какой-то любви.

Никакого счастья, смеха, улыбок, тепла в грудной клетке.

Там была боль, страдание, насилие, удушающее чувство угрозы.

И все же я никогда не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас, зная, что Лукьяна нет рядом.

Я даже формально не была одна. Я поняла это два дня назад, забредая в столовую раньше обычного, потому что сон давно забыт.

Она явно не ожидала меня, потому что, когда я крикнула «привет», наверное, даже немного агрессивно — эй, я была странной — она издала небольшой писк и чуть не уронила поднос, который ставила на обеденный стол. Он с грохотом ударился о поверхность, опрокинув сахарницу.

Белые хрустальные гранулы рассыпались по черной скатерти.

Я бросилась вперед, чтобы помочь ей.

— Простите, я не хотела вас напугать.

Пожилая женщина с резкими чертами лица подняла глаза при моем приближении. Она подхватила сахар грациозным движением, как на магическом шоу.

— Нет, это я должна извиниться. Я не ожидала увидеть…

— Меня? — услужливо закончила я за нее.

Я не винила ее. Конечно, она знала, что готовит не только тот завтрак, который готовила раньше, поэтому знала, что у Лукьяна гость. А мое белье всегда волшебным образом забирали, пока я читала в библиотеке или потягивалась в студии йоги, так что она, скорее всего, знала, что гостья Лукьяна — женщина.

Скорее всего, она виделась с Лукьяном. Видела во всем его холодном великолепии. Поэтому она, скорее всего, ожидала увидеть гибкую амазонку восточноевропейского происхождения с болезненной и неповторимой красотой в дизайнерской одежде.

Вряд ли она ожидала увидеть невысокую, миниатюрную, костлявую американку с каштановыми волосами, которая неловко носила за собой боль, и из ее пор сочились печаль и слабость. Никакой дизайнерской одежды не было видно, только простые черные джинсы, которые мне начинали нравиться, несмотря на то, как много они показывали, и струящаяся черная футболка — с длинными рукавами, конечно.

Она покачала головой, доброта, исходившая от ее лица, не соответствовала ее довольно жестоким чертам.

— Нет, просто ты обычно не приходишь завтракать так рано. Я не против, вовсе нет, — быстро сказала она.

Я улыбнулась или, по крайней мере, попыталась. Я не делала этого уже много лет, поэтому боялась.

— Меня зовут Элизабет, — свободно представилась я.

В основном потому, что эта женщина в аккуратно отглаженной серой блузке и слаксах в тон, со строгим пучком, с глубокими морщинами на лице и добрыми глазами чем-то напоминала мне Агну.

Она помолчала, все еще прижимая к груди сахар, который собрала.

— Вера, — сказала она наконец, решив, что хозяин не убьет ее за то, что она обменялась именами с его пленницей.

Его контрактом.

Его осложнением.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то еще, несмотря на странное ощущение в животе от пребывания в другой комнате с кем-то, кроме Лукьяна. Кем-то, кто может быть очень добрым. С человеком.

Это было страшнее, чем находиться в одной комнате с убийцей. С чудовищем. Я знала, чего ожидать от монстров. Люди — это совсем другая история. Их доброта может причинить больше боли, чем любая физическая или эмоциональная пытка.

Но мне не стоило волноваться, потому что она коротко кивнула мне и слегка улыбнулась.

— Приятного вам завтрака, Элизабет.

И затем она легко покинула комнату.

Рядом с убийцами нужно вести себя, как привидение, иначе они поймут, что ты жив и уязвим. Я научилась этому у своей матери. У отца. У мужа. Не то чтобы это помогло.

— Пожалуйста, — я закашлялась, кровь брызнула на белый ковер.

Его приходилось стирать почти каждую неделю.

Кристофер сказал уборщице, что это красное вино, а я — неуклюжая. Уборщица сделала вид, что поверила ему.

Классически красивое лицо Кристофера обрушилось на меня, как пуля, или, возможно, это был мой расшатанный и стучащий мозг, неспособный должным образом обработать скорость.

Мой скальп заныл, когда он дернул мою голову назад. Я не кричала. От крика становится только хуже. Это еще больше его возбуждает.

— Что «пожалуйста», Лиззи? — спросил он. — Ты моя жена. Ты моя. Ты была дана мне. Ты принадлежишь мне. И ты это знаешь. Нет спасения, только смерть.

Я снова закашлялась, или попыталась. Я лишь только захлебнулась кровью. Отчаяние и страх парализовали меня. Но этот страх был не за собственное благополучие.

— Я беременна, — прохрипела я.

Его хватка не ослабла, хотя лицо стало задумчивым.

— Ты лжешь, — решил он.

Я только уставилась на него.

Он что-то увидел в моих глазах. Скорее всего, он много чего видел. Боль, горе, поражение, слабость. Но он также увидел правду, потому что давление на мою голову ослабло, и он позволил мне упасть на пол.

Я смирилась с тем, что буду лежать, погружаясь в ткань ковра, пока не наберусь сил, чтобы подняться и доползти до ванной. Вместо этого нежные руки схватили мои ушибленные предплечья. От неожиданности мое тело обмякло и стало податливым, так что он смог мягко уложить меня на диван.

Кристофер откинул мои спутанные волосы с глаз.

— Мне понадобится подтверждение врача, — сказал он.

Затем он сделал нечто более ужасное, чем все, что он сделал в ту ночь. Он улыбнулся.

— Если это так, тебе лучше надеяться, что ты подаришь мне сына. Ради вас обоих, — его взгляд упал на мой все еще плоский живот. Затем он встал, разгладил костюм и вышел из комнаты.

Я заморгала от его слов. Потом меня вырвало.

Я обхватила живот руками.

— Я буду защищать тебя, — пообещала я.

Конечно, это была ложь.

Я ничего не смогла защитить.

Даже своего нерожденного ребенка.

ГЛАВА 10

Мой день, как и все остальные за последнюю неделю, был наполнен призраками — это хуже, чем с тех пор, как я оказалась здесь. С тех пор, как тысячу лет назад я заперлась на той ферме. Я чувствовала себя тысячелетней старухой, тащившей за собой вековую боль, страдания и ненависть к самой себе.

От меня не ускользнуло, что с Лукьяном все было по-прежнему. Его личность сложнее, но я почему-то чувствовала себя сильнее и способнее нести этот груз.

Опять же, грубо нелогично.

Я даже не знала фамилии этого человека. Он знал мою. И, скорее всего, много подробных и сугубо личных подробностей о моей повседневной жизни. Вероятно, он знал обо мне больше, чем я. Он наблюдал за мной со стороны в течение нескольких месяцев. Люди, которые много времени наблюдали за незнакомцами, без всяких привязанностей и контакта, получали точное представление о том, кем был этот человек.

Вы никогда не сможете по-настоящему узнать того, кого любите. Не совсем. При всех их недостатках и уродстве. Вы становитесь слепы ко всему этому. Вы знали только то, что хотели знать. Потому что если бы вы хорошо знали кого-то, каждую его частичку, любви никогда бы не существовало.

Люди были уродливы.

Он знал, что я уродлива.

Значит, он знал меня по-настоящему.

Именно поэтому он занял мои мысли с тех пор, как ушел. С того самого поцелуя, если быть честной.

Еще я его ненавидела. Со страстью. Я ненавидела его за то, что он сделал со мной. То, что он заставил меня почувствовать. За его холодность. За то, что он мог убить меня так же легко, как поцеловать. За то, что для него моя жизнь была одноразовой. Я была одноразовой.

Я ненавидел его за то, что в тот вечер он пришел к ужину, скорее по привычке, чем от голода, он сидел там, будто вырезанный из стали, и смотрел на меня. Ничего не сказал. Даже не моргнул. Его глаза скользнули по мне с безразличием, граничащим с отвращением, прежде чем снова сосредоточились на своей тарелке.

Мне потребовалось все силы, чтобы притвориться, что я не запнулась, когда увидела его, притвориться, что мои легкие не наполнились свинцом, а ладони не вспотели. Притвориться, что его губы не были на моих неделю назад, что он не вонзил свою тьму в мою душу и не опалил ее так красиво, что мне стало наплевать на то, что осталось.

Я молча выдвинула стул, села и положила салфетку на колени. С усилием я оторвала от него взгляд и уставилась в свою тарелку.

Сегодня курица-пашот. Овощи в соусе на гарнир. Теплый хлеб на маленькой тарелочке рядом. Салат в большой миске передо мной. Я рассматривала еду с интенсивностью, с сосредоточенностью, которая занимала весь мой мозг.

Мне хотелось вопить, кричать, разорвать эту чертову миску с салатом и швырнуть ее в стену.

Вместо этого я взяла щипцы и щедро положила себе еды на тарелку. Я взяла вилку и зависла рукой в воздухе. Мысль о том, чтобы попытаться что-то разбить, скрутила мой без того больной желудок.

Я уронила вилку на тарелку, она звякнула о фарфор.

Неприятный звук в тишине комнаты привлек внимание Лукьяна. На этот раз едва заметное раздражение защекотало в уголках его глаз. Теперь у меня хорошо получается изучать почти не меняющееся лицо Лукьяна в поисках тонких намеков на то, что он чувствует.

— Ты ненавидишь меня, — обвинила я.

Пепел заполнил мой рот. Я ненавидела его. Но его ненависть пронзила меня в таком месте, что я уже не могла чувствовать боль.

— Нет, — ответил он без колебаний. — Ты не настолько важна, чтобы я мог тебя ненавидеть.

Равнодушие, с которым он обращался ко мне, ранило меня больше, чем я хотела бы признать.

— Не важна? — повторила я, мой голос был ровным и мягким, как у него. — Если бы я не была достаточно важной персоной, ты бы пустил мне пулю в лоб, как только вошел в мою спальню, — я встала со стула и на этот раз не стала бороться с желанием швырнуть вещи.

Миска отлетела и разбилась о стену, листья салата посыпались вниз, смешиваясь с осколками стекла.

— Если бы я не была важной, ты бы не привез меня сюда, не оставил в живых, не доказал свое гребаное превосходство надо мной! — закричала я, другая тарелка встретилась с моей яростью, оказалась на деревянном полу. Я прищурилась, глядя на Лукьяна. — Если бы я не была важна, ты бы не мучил меня бесстрастным нравом, не ласкал мою смерть и не целовал меня, черт возьми, — я тяжело дышала. — Говоришь, что ты не садист, но тебе не нужна моя кровь, тебе не обязательно царапать кожу, чтобы получить удовольствие от моих пыток, — моя рука скользнула по единственному теперь исчезающему фиолетовому синяку на шее. — Ты больной и садистский ублюдок, потому что играешь с моим гребаным рассудком для удовольствия, дергаешь за свободные нити моей души для развлечения.

Стакан с водой стал моей следующей жертвой, пролетев по воздуху в том же направлении, что и салатница. Он взорвался о стену, вода брызнула во все стороны, слабый всплеск осел на моей щеке. Я едва заметила это, потому что снова сосредоточилась на Лукьяне.

— Говори что хочешь о моей слабости. Она делает меня жалкой, недостойной, уродливой. Я признаю это. Я знаю, что сама в это превратилась, — прошипела я, обходя вокруг стола, расхаживая взад-вперед в поисках еще чего-нибудь, что можно было бы бросить.

Мне не терпелось кинуть что-нибудь в сторону Лукьяна, но в тот момент я была зла, взбешена, а не склонна к самоубийству. Поэтому я продолжила свою вопящую тираду.

— Потому что случаются ужасные вещи, и ты либо выживаешь, либо умираешь. Два варианта, верно? Вот что ты сказал в тот день, когда забрал меня из дома. И ты имеешь право так говорить, потому что, какие бы ужасные вещи ни случались с тобой, отчего твои глаза стали такими холодными и пустыми, а сердце черным и искаженным, твоя человечность умерла. Не так ли, Лукьян?

Я смотрела на его бесстрастное лицо с ненавистью, с жаром, с обвинением. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы заговорить, прервать, ударить меня по лицу, как я почти ожидала. Я ожидала, что он встретит мою жестокость своей. Но вместо этого он встретил мою ярость с мирным созерцанием. Конечно, меня это еще больше разозлило.

— Ты пережил свои ужасы, а потом использовал это холодную сущность внутри себя, в которое тебя превратил мир. Ты принял это и начал убивать. Людей. Ради прибыли, — выплюнула я с отвращением, которого на самом деле не чувствовала.

Я не был шокирована или даже слишком обижена его работой. Я выросла среди таких вещей. Они не шокировали меня и не вызывали мурашек по коже. Все это было частью человеческого перерождения. Пищевая цепочка. В наши дни это становилось все более изощренным, но таков был путь джунглей. Я говорила все это для какой-то реакции, для подергивания каменного лица Лукьяна.

— Ты убивал красивые вещи, чтобы владеть ими, смотреть на них, коллекционировать, — продолжала я. — Потом ты убивал существ, которые когда-то были людьми, но они перестали быть людьми, когда тебе пришел контракт в твоей темной паутине. Может быть, твои клиенты тоже все темные. Все уродливые люди, которые совершали уродливые поступки, и именно это привело их в твое темное место. Может быть. Но для тебя это не имело значения. Ты не спрашивал «зачем?». Это было лишь имя на экране. Они были всего лишь мишенью. Задачей.

На этот раз у меня хватило храбрости — или глупости — подойти к нему поближе, чтобы дать моим словам больше шансов попасть в цель.

— Ты убил красоту, убил уродство и выжил. И тогда ты получил право сказать, что моя ужасная жизнь не оправдание всему этому.

Я указала на свой висок, на свое безумие, чтобы доказать точку зрения.

— Но, вероятно, это потому, что у меня есть душа, человечность. И есть предел тому, сколько она может выдержать, что бы ты ни говорил об обратном. Так что, может быть, те, кто переживает ужас, избиение, изнасилование, унижение всеми возможными способами — это люди, в которых убили единственную чистую и невинную частичку в их уродливой и испорченной жизни. Выживают те люди, у которых нет души, их уже нельзя сокрушить. Не суждено пережить такие вещи и остаться человеком. Остаться личностью. Всему есть предел. Я не святая, но у меня есть душа. И это достигло своего предела. Чтобы выжить, мне пришлось бы пожертвовать личностью. Именно это ты и сделал.

Мои глаза пробежали по каждому дюйму его тела с отвращением и желанием.

— Это делает тебя таким же слабым, жалким и уродливым, как и меня. Ты сделал выбор, и я тоже. Это убило нас по-разному, но это не имеет значения, потому что мертвый все равно мертвый, верно?

Он кивнул.

— Мертвый все равно мертвый.

Слова эхом отозвались в комнате, отскочили от тяжелой тишины, прорвались сквозь призраков, висящих вокруг нас. Моя грудь беспорядочно вздымалась и опускалась, дыхание вырывалось с той силой слов, которые я извергла. Мое горло было исцарапано и ободрано от их силы. Грудная клетка болела от того, как жестко сердце билось о нее.

В какой-то момент, пока я успокаивала свое тело, Лукьян осторожно положил салфетку на стол и встал со стула.

— Но мне не нужно быть живым, чтобы трахнуть тебя, — сказал он, подходя ко мне.

Стекло и фарфор хрустели под ногами, как кости.

Я не отступила. А может и не хотела. Не имело значения, почему. Его руки плотно прижимаются к костям моих бедер.

Я не вскрикнула. Не боролась.

С меня было достаточно. Зачем мне бороться с собственной гибелью? Бороться с какой-то грязной и отвратительной частью себя с тех пор, как встретилась взглядом с Лукьяном под маской в ту ночь, когда он пришел убить меня?

Он наклонился вперед, так что его губы коснулись моих.

— Может быть, я трахну тебя обратно к жизни, — прохрипел он. Его зубы впились в мою нижнюю губу. Еще боль. Теплая кровь собралась у меня во рту. Он втянул ее своим поцелуем. — А может мы оба останемся мертвыми.

Я молчала, потому что у меня не осталось слов. Я выполнила свою норму. Впервые в жизни слова не имели смысла. Все, что имело смысл, — это Лукьян и я; наши тела и отчаянное желание связать их вместе.

Его руки рвали — буквально рвали — мою одежду, в то время как его рот атаковал мой собственный, его яростное прикосновение разрывали мои стены, мою душу. Я протестующе вскрикнула, когда его рот оторвался от моего, но звук быстро сменился болью и удовольствием, когда зубы Лукьяна сомкнулись вокруг моего соска.

Его гладкие руки пробежали по моему животу, скользя по шрамам на коже и без колебаний погружаясь в мои трусики.

Я выдохнула еще раз, когда он не стал нежно ласкать меня, а просто засунул пальцы внутрь. Мое тело ждало этого, поэтому оно предоставило ему смазку, чтобы сделать это.

Колени дрожали от усилия удержать свое тело в вертикальном положении, когда его пальцы неистово, но грациозно двигались внутри меня. Его рот оставил мои соски, и холодный воздух напал на нежную кожу. Мне было комфортно в боли, в дискомфорте, прекрасно сливающимися с удовольствием от его прикосновений.

Ледяные голубые глаза встретились с моими. Там должны были быть слова. Какое-то рычание, заявляющее, что я принадлежу ему. Что пути назад нет.

Но ничего не было.

Потому что мы оба знали, что он владел мной с той самой ночи, когда решил не убивать. С того момента пути назад не было.

Вместо слов был просто еще один неистовый поцелуй, когда он довел меня до оргазма. Я не знала, как это пережить. Мое тело никогда раньше не испытывало оргазма. Ни разу. Никто, даже я сама, не была заинтересован в том, чтобы доставить себе удовольствие. Лишь боль всегда была целью.

С каждым трепетом все напоминало о чужих руках, о том, что они осквернены. Я не сопротивлялась. Я позволяла чувствам смешиваться вместе, позволяла им каким-то образом сделать все более мощным, потому что удовольствие работает только с болью, противодействуя ей.

Мой скальп вскрикнул от боли, когда Лукьян схватил меня за волосы, дернул голову назад, чтобы прижаться губами к моей шее, впиться зубами в кожу, заклеймить меня своим прикосновением.

Мы двигались. Я не совсем поняла это, пока не врезалась спиной в стол. Боль рикошетом отскочила. Я ахнула, но не остановила Лукьяна, который грубо толкнул меня на холодную поверхность. Вокруг меня грохотали подсвечники и тарелки. Я их почти не замечала.

Потому что Лукьян смотрел на меня сверху вниз. Пожирал меня.

Моя рубашка каким-то образом исчезла. Бюстгальтер спущен, красные и опухшие соски торчали из чашечек. Его пальцы потянулись вверх, по моей груди. Затем они метнулись в сторону, чтобы схватить нож.

Мое сердцебиение усилилось, когда он положил сталь мне на грудь. Я резко выдохнула, когда он острым краем разрезал ткань моего лифчика. Он провел ножом по шрамам: ожоги от сигар, неглубокие ножевые раны.

Его нож двинулся вверх, к моей шее.

— Ты боишься, что я сделаю тебе больно? — спросил он хриплым голосом, я ощущала выпуклость, торчащую из его брюк.

— Нет, — прошипела я, не сводя глаз с его промежности. — Боюсь, что нет.

Его глаза вспыхнули, и он издал низкий горловой звук.

Нож был быстро отброшен, он обеими руками дернул меня за джинсы. Вместе с трусиками. Глаза Лукьяна не отрывались от моей промежности, пока он гладил меня по коленям, толкая дальше на стол, пока мои пятки не приземлились поверхность. Он раздвинул мои ноги еще шире, так что я была полностью открыта его взгляду.

Мой желудок скрутило при мысли о том, насколько уязвимой я была в этом положении. Как это было интимно.

Он не сразу прикоснулся ко мне. Лукьян почувствовал мой дискомфорт, мое болезненное эротическое возбуждение, поэтому продолжал смотреть, прижимая подушечки больших пальцев к внутренней стороне моих бедер.

Будет синяк.

Я надеялась, что будет.

Я молилась, чтобы он превратился в гребаный шрам. Хотела, чтобы метка Лукьяна впилась мне в кожу, прогнав все остальные следы моего прошлого.

Я позволила дискомфорту его взгляда течь сквозь меня, позволила ему прикрепиться к моим внутренностям, как ракушке. Его глаза встретились с моими, когда он медленно и целеустремленно опустил голову, чтобы прижаться ко мне губами.

Мое дыхание вырвалось с болезненным свистом, и я быстро втянула его обратно, задыхаясь, когда он безжалостно прижался ртом к моей нежной коже. Его пальцы вошли в меня и смешались с внутренними шрамами прошлого. Не прогоняя их, а работая с ними в какой-то болезненной гармонии. Я была парализована наслаждением от всего этого.

И снова, когда наступил мой кульминационный момент, это было не просто. Это было не облегчение, не освобождение от наслаждения. Это было нечто большее. Что-то ужасное и прекрасное одновременно.

Мой крик отскочил от стен, когда Лукьян внезапно отодвинулся от моих ног. Его рот напал на мой, я вкусила свое удовольствие и боль на его языке. А потом он оказался внутри. Полностью и жестко.

Он зашипел сквозь зубы, когда вошел в меня. Его лоб врезался в мой, и я увидела звезды. Бедра словно вскрикнули от боли, когда он надавил на них пальцами, сжимая их так сильно, что кость будто размягчилась под его рукой. Я не шевелилась. Не хотела.

Стол сильно задвигался, пока Лукьян врезался в меня. Его рот был повсюду. Мы зубами впились в друг друга, как будто нашей связи было недостаточно. Нам нужно было больше. Нам нужна была кровь, боль и насилие.

Нам нужно было, чтобы все это осталось между нами.

И наша жестокая связь дала нам это.

Его тело раздавило мое изнутри.

И мне это чертовски нравилось.

Его глаза высосали разбитую душу из моего тела, заклеймили ее своей жалкой аурой.

И мне это чертовски нравилось.

Он трахнул меня в бездну, и я молилась, чтобы никогда не вернуться.

* * *

Мы оказались в спальне Лукьяна. Я не совсем понимала как. Наверное, слишком сильно ударилась головой о деревянный стол.

Или, может быть, мое тело, непривычное к тому, чтобы секс был чем-то иным, чем орудием пытки, просто иссякло от количества оргазмов. От Лукьяна.

Что бы это ни было, меня это не слишком беспокоило. Голова тупо болела, как и нежная кожа между ног.

Боль не исчезала. Если насилие укоренилось так глубоко, повторялось так часто, оно никогда не превратится в ничто. Боль всегда будет тенью. Я не стала зацикливаться на этом. Я приняла ее.

Когда комната попала в фокус, из бездны меня вытащили ярко-синие глаза Лукьяна. Он приподнялся на локте, не касаясь, лишь наблюдая за мной.

По моему телу пробежал холодок. Я посмотрела вниз, на свою наготу в тени. Не было роскошного одеяла, чтобы согреть меня.

— Я хотел тебя видеть, — сказал Лукьян, объясняя мою дрожь.

Никаких извинений, никаких попыток согреться. Он хотел меня видеть. И он не собирался позволить моему дискомфорту помешать ему смотреть.

Я сглотнула. Потому что если он видел меня, то видел целиком. Все мои шрамы. В окна лился тусклый лунный свет. Я не пыталась прикрыться, потому что в этом не было никакого смысла. Я не могла прикрыть свои настоящие шрамы одеждой.

Вместо этого я позволила отсутствию одеяла работать в некотором роде с преимуществом. Ведь Лукьян тоже был голый.

Его тело было не таким белым, как мое. В нем не было того серого оттенка разложения, как у меня. Но он был светлый, кремовый. Его кожа была гладкой и фарфоровой, как мрамор. Ближайший ко мне бицепс был очень большим, пурпурные вены змеились к поверхности и следовали вдоль его предплечий. Небольшая россыпь белых волосков была разбросана по его груди, спускаясь вниз, как река между четко очерченным прессом. Из-за ракурса я не смогла увидеть член, который так тщательно изучил меня внутри.

Но я знала, что он гладкий и красивый, как и все остальное в нем.

— Я не хочу детей, — сказал он в лунный свет, в тишину комнаты, которая стала осязаемой, успокаивающей, как бархат.

Конечно, в ту секунду, когда я почувствовала себя комфортно, он заговорил, и его слова пронзили мой комфорт ножом.

Я напряглась.

— Что?

Он перевернул нас так, что я запрокинула голову, смотря на него. Конечно, я не могла разглядеть его как следует, только самые тонкие очертания в густой темноте, в потерянных часах между двумя и четырьмя.

И я была потеряна. Несколько часов. Целую вечность, которая прошла между обеденным столом и его кроватью.

Его дыхание было горячим и мятным на моем лице. Мой лоб коснулся щетины.

— Дети, — повторил он, и гул его голоса отдался в груди. — Я их не люблю и не желаю.

И снова я попыталась понять причину этих слов, особенно учитывая то, что он знал о моем прошлом. Тупая боль, которая постоянно была со мной, усилилась. Неужели он хочет причинить мне боль? Это его план с самого начала? Настоящий киллер не убивает быстро, легко и безболезненно. Он ожидает идеального момента, чтобы убить изнутри.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Мы не воспользовались презервативом, — пояснил он. — И учитывая твою… ситуацию за последний год, я знаю, что ты не принимаешь никакие таблетки. Еще я брал твою кровь.

Я моргнула.

— Мою кровь?

— Да, — сказал он, как будто это было очевидной вещью, связанной с женщинами, которых ты должен был убить, но не сделал этого и вместо этого похитил, а затем переспал с ней.

Может быть, в таких ситуациях это было самым очевидным. У него больше опыта, чем у меня.

— Технически не я, — поправил он. — У меня нет ни возможностей, ни оборудования. Это сделал врач, который тебя лечил. Ты чиста, — то, как он это сказал, должно было меня успокоить.

— Наверное, так оно и есть, — сказала я, понизив голос до шепота.

Возможно, единственное, что осталось во мне чистым, — моя кровь. С другой стороны, это была скорее всего самая грязная вещь в моем теле.

— Но есть и другой способ защиты, — продолжал он. — Я не видел противозачаточных с твоими личными вещами, и если у тебя нет какой-нибудь контрацептивной спирали…

— У тебя не будет детей, — перебила я. — То есть, у меня, — слова сорвались с моих губ быстро и мучительно. — Я не могу после… беременности у меня травма от потери ребенка. Это значит, что я никогда… тебе не о чем беспокоиться.

Я так сильно прикусила губу, что кровь хлынула мне в рот. Боль была ничем по сравнению с разрывающим ощущением в животе. Боль, которой было уже больше года, но почему-то такая же острая, как в тот день, когда я почувствовала, что мой ребенок умирает внутри меня.

Боль никогда не исчезала.

Я этого не хотела. Не хотелось давать себе ни минуты передышки. Я заслужила нести эту боль с собой. Всегда.

Рука Лукьяна скользнула вниз по моей спине и снова поднялась.

— Понятно, — пробормотал он.

Ни слова утешения. Никаких сожалений. Ничего. Это не в его стиле.

Я моргала, пытаясь бороться с прошлым, которое манило меня, хотело причинить боль. Вместо этого я выбрала другой вид боли. Льдисто-голубой вид. Здесь, в настоящем.

— Скажи мне, — потребовал он, как только я посмотрела ему в глаза.

Сначала я смущенно нахмурилась.

Его взгляд скользнул по шрамам на моем плече, груди, животе.

— Скажи мне, — повторил он.

Мой желудок наполнился камнями. Ах, значит, ему нужна была остальная часть моей грязной истории. Мои зубы болезненно стучали друг о друга. Это был рефлекс — держать свое прошлое близко, позволять ему пожирать мои внутренности, но не выпускать его наружу. Не разрешать прошлому парить в воздухе, смотреть мне в лицо и уничтожать меня полностью.

Но кое-кто уже смотрел мне в лицо, и он мог полностью уничтожить меня.

Поэтому я начала говорить.

Лукьян

Он слушал ее рассказ безучастно, по крайней мере внешне. Наверное, это маска, которую он нацепил, вредила ей. Он знал это. Она была открытой книгой: ее дисфункция, ее безумие вместе с ее сердцем. Ее лицо. Ее сверкающие глаза. Каждый грубый, мучительный выдох.

Лукьян знал, ей больно, что он не реагирует внешне.

Но его это не беспокоило.

Ее жизнь уже была болью; пусть еще потерпит.

И, скорее всего, пусть потерпит в будущем, если это будущее будет включать его.

— А потом… ну… — она резко втянула воздух, ее слезящиеся глаза не отрывались от его. — Остальное ты знаешь.

Остальное он знал.

Остальное: ребенок, который был насильно зачат в ней, которого она каким-то образом нашла способ любить.

А потом, вместо того чтобы оказать ей милость и убить, муж вышвырнул ее на улицу, чтобы ее заживо сожрали. Сожрали ее же собственные демоны. Он не хотел убивать ее, потому что это было бы очень любезно. А Элизабет знала, что этот человек не способен на доброту, даже когда речь идет об убийстве.

И все же она думала, что именно этот человек приказал убить ее.

Правда терлась в глубине сознания Лукьяна, царапала его странным и неприятным чувством вины. Он с усилием смахнул ее. Сейчас было не время говорить ей правду. Пришло время для чего-то другого.

Поэтому он отодвинулся от кровати, от нее, не говоря ни слова. Он снова оттолкнул чувство вины, которое пронзило его в отражении ее остекленевших глаз, когда он оставил ее в постели одну. Наедине со своими демонами.

Он встал, не одеваясь, и, повернувшись к ней спиной, пересек комнату, чтобы нажать на панель в стене, открывающую экран компьютера. Он снова понял, что это причиняет ей боль; быстрый вдох позади сказал ему об этом. Но сейчас он не мог сосредоточиться на этом. Его мозг был перегружен пульсирующей потребностью убивать.

Его пальцы расплывались по клавиатуре, когда он вошел в портал, скрытый глубоко в темной паутине.

Он почувствовал ее запах, прежде чем она заговорила, лилия и ваниль витали в воздухе, и он напрягся от реакции своего тела. Он не переставал печатать и не отрывал глаз от экрана.

— Что ты делаешь? — спросила она хриплым шепотом, который он почувствовал прямо в своем члене.

Желание вернуться, поранить ее прозрачную кожу своими прикосновениями было почти непреодолимым. Но Лукьяну сейчас нужно было держать себя в руках. Он трахнет ее позже. Он постарается трахнуть ее так сильно, что она снова потеряет сознание. Ему это нравилось. Ее тело обмякло под ним, пока он находился внутри нее.

«Позже», — сказал он себе и своему члену. Он сделал мысленную пометку, чтобы потом зарыться ртом между ее ног. Ее вкус запятнал его язык своей пьянящей сладостью, ведь до этого всё, что он когда-либо пробовал, было кислым. Это было похоже на героин. Но героин не вызывал такого привыкания.

Он не ответил ей и не станет отвечать, пока не получит нужную информацию. Она не стала его доставать. Она во многом не была похожа на других женщин. Она не станет ворчать на него, требуя ответа, ругать за молчание. Никакая женщина не осмеливалась так обращаться с ним, но он знал, что так поступают с другими, более слабыми мужчинами.

Она просто стояла там, ее жар был у него за спиной, запечатлевая ее запах, горячее дыхание на его шее, утолщая его член с каждой секундой.

Он закрыл экран и повернулся, его глаза пробежали по ее обнаженному телу, которое она, как и он, отказывалась прикрывать. Теперь она была по-настоящему красива. Не просто уникальным способом, но совершенно единственным в своем роде. Ее кожа была фарфоровой, без единого изъяна, если не считать розовых пятен на щечках. И шрамов, украшавших каждую ее конечность.

Он не испытывал ненависти ни к шрамам, ни к тому, как они там оказались. Он не хотел от них избавляться, он бы забрал боль, которую они причинили, если бы мог.

Глаза, которые когда-то были тусклыми и безжизненными, теперь трепетали, светились жизнью и смертью. Она носила свою боль, как корону.

Ее полуночные волосы блестели. Дикими волнами катились по спине, слегка спутанные от его рук. Ее обнаженная кожа покрылась более гладкой фарфоровой рябью, не считая тех мест, которые были испорчены синяками. Его член напрягся еще сильнее от слабого следа его руки и следа зубов на ключице.

Одно движение запястья — и он мог бы убить ее. Легко. Все его проблемы быстро бы исчезли. Он мог бы возобновить свою жизнь, и она больше не была бы единственной вещью, находящейся вне его контроля. Он мог сделать это, пока был внутри нее. Он мог бы сделать это сколько угодно раз с той ночи, когда вошел в ее дом.

Но он этого не сделал. Улики смотрели ему прямо в лицо. Фиолетовые синяки и черные глаза.

— Я хотел узнать, есть ли какие-нибудь контракты на твоего мужа, — холодно сказал он, не прикасаясь к ней, хотя очень этого хотел.

Он не сделает этого до тех пор, пока не будет уверен, что все под контролем. Она не была готова к большему. Он знал это. Но все же он хотел её. Хотел избавить ее от боли. Но он этого не сделал.

Она пожевала свои розовые губы.

— Есть?

— Нет, — сказал он.

В ее глазах вспыхнуло разочарование.

Его член снова дернулся от ее явного желания умереть. Поговорка «два раза ошибся — значит сделал все правильно» — чушь. Он не собирался исправлять это дерьмо. Он хотел, чтобы все было в порядке.

— А это значит, что я не заработаю деньги на его смерти. Я просто буду делать это ради тренировки, — продолжил он, притягивая ее тело к себе.

К черту контроль.

Она удивленно ахнула.

— Я сделаю это для себя, — сказал он ей прямо в губы. Но он не сказал, что сделает это ради нее.

Как всегда, она сдалась ему. Вконец. Полностью. Без страха. Она страшилась внешнего мира. Небо, солнце и траву. Вещей, которые не причиняли ей вреда. Этого она боялась.

Она застонала ему в рот, кусая его губу и царапая ногтями его обнаженную спину.

Он схватил ее за волосы, грубо дернув так, что их губы оторвались. Он обвел ее шею рукой.

Да, она боялась мира, который, вероятно, не причинит ей вреда, но с ним весь этот страх испарился. И он был единственным существом на этой земле, которого она должна была бояться.

Он ослабил хватку.

Но она нет.

— Я хочу разорвать тебя на части, — прорычал он. — Просто чтобы понять, как мир не превратил тебя в прах, — он погладил шрам на ее голове. — Понять, как я не раздавил тебя в пыль. Как ты до сих пор стоишь на ногах.

Она схватила его руку и прижалась губами к его ладони. Затем слегка повернула, чтобы впиться зубами в кожу, не сильно, но причиняя ему боль, которую он так желал. Боль, которую он жаждал. Он жаждал большего. Какая-то животная часть его души хотела, чтобы Элизабет разорвала его плоть.

— Но ты раздавил меня, — прошептала она. — Я раздроблена до каждого обнаженного нерва, до каждого обнаженного куска кожи. Ты видишь мою неприкрашенную человечность во всем ее уродстве, но ты до сих пор хочешь меня. Вот так я и стою.

Губы Лукьяна оказались на ее губах прежде, чем она смогла произнести свое последнее слово.

Он толкнул ее обратно на кровать. Насрать, что она не готова к большему. Он ее подготовит.

И он позаботится о том, чтобы она никогда, блять, не покидала его объятий

ГЛАВА 11

Элизабет

Я проснулась одна.

Я привыкла к этому, но не ожидала, что почувствую ошеломляющую и полную панику.

Потому что я была в постели Лукьяна.

Я принадлежала Лукьяну.

Каждый квадратный дюйм моего тела болел, некоторые участки кожи были отмечены его жестокостью.

И мне это нравилось. Даже когда я думала, что не выживу. Не помню, как заснула. У меня мелькнула смутная мысль, что я могла отключиться, когда Лукьян был еще внутри меня.

Сейчас его тут нет. Ни внутри меня. Ни рядом со мной. Без него тут казалось пусто. Раньше я была смертельно уверена, что никогда не позволю другому мужчине завладеть этой частью меня, потому что это принесло бы еще больше страдания.

Я ошиблась.

Какое-то движение вырвало меня из раздумья.

Лукьян, конечно. Как обычно, он был одет в костюм. Угольно-черный. Под ним черная рубашка. Расстегнутый воротник, где виднеются следы зубов и синяки, украшающие его шею.

Я покраснела от осознания того, что это следы от моих зубов. Больная часть меня — та, что увеличивалась с каждой секундой, проведенной с Лукьяном, — упивалась этими отметинами; хотела сделать их больше, глубже, оставить шрамы навсегда.

Он стоял в углу комнаты, не делая ни малейшего движения, чтобы подойти ко мне, как я жаждала, и просто рассматривал мое обнаженное тело. Нету простыней, под которыми можно было бы спрятаться; он прятал их от меня всю ночь. Мне не было холодно. Почти всю ночь мое тело было покрыто тонким слоем пота, постоянно двигалось против неуемного аппетита Лукьяна.

Я не помнила, как заснула, и просыпалась от холода, который, как я была уверена, всегда исходил от Лукьяна. От него струилось только тепло.

Может быть, раньше этот ледяной холод исходил не от него, а от меня. Может быть, находясь рядом с ним, я понимала, насколько близка к смерти.

— Я думала, ты ушел, — сказала я, поднимая свое хрупкое тело вверх, чтобы прислониться к изголовью кровати.

Он не ответил, просто продолжал смотреть.

Я прикусила губу, чувствуя себя неловко и уязвимо. Я ждала неизбежного, чтобы он выстрелил в меня холодным ядом, вышвырнув меня из своей постели, из своего дома, из своего мира.

Но нет.

Разочарование прогнало ту робость, за которую я цеплялась.

— Ты что, собираешься просто стоять и пытаться убить меня взглядом? — потребовала я ответа.

Его челюсть сжималась.

— Ты поселилась здесь и отгородилась от мира, который якобы уничтожит тебя, — сказал он, направляясь ко мне. — Заперлась здесь со мной, думая, что ты в безопасности, боишься, что внешний мир убьет тебя, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что я могу сделать, — кровать опустилась, когда он оперся на нее коленом, наклонился ко мне, обхватываю мою шею сзади, прижимаясь своим лбом к моему.

— Я знаю, — прошептала я. — Я знаю, что ты уничтожишь меня. Я хочу, чтобы ты уничтожил меня.

Он дернул меня вперед, и тонкая полоска боли пронзила мой позвоночник.

— Ты сама не знаешь, о чем просишь.

Я не отступила.

— Тогда покажи.

Он показал.

И это было великолепно.

* * *

Неделю спустя

За неделю многое может случиться.

Но не всё может измениться.

Я чудесным образом не исцелилась. Осколки моей души не собирались вместе от прикосновения Лукьяна, от его пьянящего и жестокого присутствия.

Если уж на то пошло, я была еще более сломлена. Более испорчена. Он не возвращал меня к жизни: он тащил меня дальше в могилу.

Но я узнала кое-что о себе. Всегда знала, но никогда не признавала. Я никогда не смогу вернуться к жизни. Этого просто не случиться. Иногда люди настолько сломлены, что им приходиться жить с этим. Выбирать себе кусочек жизнь в пустоши, которая была их миром.

И я принимала это. Я буду больной и уродливой, и это не конец света. Мне становилось уютно в своей пустоши.

Но пустошь была полна дискомфорта.

И практики.

В сексе.

Очень много секса.

Который мы только что закончили.

Мое тело пульсировало от его прикосновений. На заднем плане моих мыслей шел ливень. Моя кожа была горячей и холодной одновременно, он давил меня своим телом. Мы были обнажены, так что его восхитительно твердая кожа терлась о мою мучительно чувствительную плоть. Я закричала ему в рот, когда он прикусил мою губу. Ему нравилась кровь. Мне хотелось большего. Мои губы хотели большего. Мне нужен был контроль.

Мои ногти впились в кожу его спины, оставляя царапины, раскрывая старые, которые только начинали покрываться корочкой. Он зашипел от удовольствия.

Ему нравилось, когда я причиняла ему боль.

— Лукьян, — потребовала я, когда он остановился у моей промежности.

Его глаза впились в мои, тело замерло, шея пульсировала от напряжения. Но он ничего не сказал.

— Я хочу сделать тебе минет, — прошептала я.

На долю секунды воцарилась тишина, а потом он уже не нависал надо мной. Я была на нем сверху.

Мало того, каким-то образом мои колени были по обе стороны от его груди, мои бедра открыты его рту. Это было так нагло, что мое тело вспыхнуло от смущения. Но я не двигалась, потому что его член был прямо передо мной. Я обхватила его рукой, Лукьян зарычал, раздался громкий шлепок, и острое ощущение прошлось по моей заднице. Боль вибрировала вниз, где переходила в удовольствие.

— Ты сосешь, а я тебя вылизываю, — сказал он хриплым голосом.

Я мгновенно вздрогнула от его грубых слов. Мое тело ныло от этой позы, от того, насколько всё это грязно. И прекрасно. Раздался еще один громкий шлепок.

— А теперь соси мой член, Элизабет.

Я перестала нервничать и поддалась его приказу.

В ту секунду, когда мои губы сомкнулись вокруг него, его рот двигался между моими интимными местами к самым запретным местам.

Я застонала вокруг его члена, его губы двигались в том же ритме, что и мои собственные.

В этом была сила. Контроль.

Превосходная и жестокая сила.

И я ухватилась за каждую секунду этого момента.

— Элизабет, — резкий голос Лукьяна вырвал меня из тумана. Я была горячей и сильно возбужденной. — Давай я помою тебя, — его голос перекрывал шум бегущей воды.

Каждый дюйм моего тела болел. Я не знала, смогу ли проделать этот короткий путь в ванную.

Но я все равно встала.

Потому что единственный способ лишить Лукьяна возможности ко мне прикасаться — это если у меня подкосятся ноги.

* * *

Неделю спустя

Мы сидели в библиотеке. Солнце струилось сквозь стекло на диван, на котором я свернулась калачиком, согревая меня своими лучами. Это должно быть успокаивающе, ведь в этой комнате всегда было холодно — это все еще моя любимая комната в доме — но меня это не успокаивало. Лишь насмехалось.

Меня успокаивала рука Лукьяна на моем затылке, когда он кружил вокруг дивана. Озноб, сопровождавший его пристальный взгляд, прогнал солнечный свет, когда он подошел ко мне.

Я убрала книгу, которую читала. Не раньше, чем пометила страницу, конечно.

Его взгляд был тревожнее, чем нападение солнечного света, которое я чувствовала только через стекло. Я к этому не привыкла. Я все еще пыталась понять это. Разобраться с холодом, граничащим с отвращением, дразнившее меня другим словом на букву «Л».

Разобраться с его продолжительным молчанием. Его жестокостью. Моей любовью к нему.

Нам было нелегко. Мы… были вместе. Это было неудобно, неприятно, как будто идешь по льду озера, которое еще не совсем замерзло. Один неверный шаг, и тогда глубины поглотят меня навсегда.

Я танцевала со своей собственной гибелью и не могла заставить себя волноваться, как должна была. Лукьян не позволял. Ничего не имело значения, кроме мгновения, когда мы были вместе. Его присутствие не означало, что он по-настоящему здесь.

Его пристальный взгляд проник в мои мысли, обращая мое внимание к его ониксовому черному костюму, белой рубашке под ним и холодным глазам, сосредоточенными на мне.

— Ко мне сейчас придут кое-какие люди, мужчины…

— Люди? Мужчины, сюда? — в шоке перебила я. — Я думала, сюда никто не приходит, никто не знает… Думала, ты никому не рассказывал об этом месте.

— Так и есть, — сказал он. — Эти люди совсем другие. И…

— Они придут к тебе? — я попыталась отогнать дикий ужас, который говорил, что они придут за мной. Что это было частью его плана — играть со мной, как маленький мальчик играет с бабочкой, прежде чем оторвать ей крылья и раздавить ботинками.

С другой стороны, я уже не была бабочкой. Мои крылья оторвали давным-давно.

Он кивнул, и кивок сопровождался тиком челюсти.

— И они… твои друзья? — поинтересовалась я.

— У меня нет друзей, — резко бросил он. Как будто я обвинила его в причастности к убийству Кеннеди. Если бы этому случая не было уже около пятидесяти лет, я бы поверила, что убийство совершил Лукьян. — У меня есть лишь враги, и люди, которые не мертвы.

Я ухмыльнулась.

Он не оценил этого. Не то что бы его лицо это показало. Воздух показал. Он стал тяжелее. Стало труднее дышать.

— Тогда кто же я? — бросила я вызов.

— Ты моя, — мгновенно ответил он. — Мое… осложнение.

Я перестала ухмыляться.

— Ты сказал, что убьешь меня, если я стану осложнением.

Этот дикий ужас, от которого я пряталась, нашел опору в моей слабости, что было неудивительно, так как было за что ухватиться.

Он наклонился так, что его рука уперлась в спинку дивана, горячее дыхание коснулось моего лица. Его рука легла на мою грудь, и я подавила вздох. Но я была уверена, что мое лицо все выдало. Так было всегда. Мое непроницаемое лицо было смехотворно по сравнению с его лицом. Но даже я ухитрилась сломать его каменное выражение, когда мой рот оказался у него между ног.

— Ты — неожиданное осложнение, звезда моя, — сказал он, пощипывая мой сосок поверх мягкой ткани свитера. — Приятное осложнение.

На этот раз мой вздох был слышен.

— Постоянное осложнение, — продолжил он с закрытыми глазами, отпустил мой сосок и повел руку вниз.

Мою кожу покалывало от предвкушения. И еще кое-чего. Даже в тумане удовольствия, слово «постоянное» трезвонило в голове. Это было первое слово, которое подорвало невысказанное тиканье часов моего пребывания здесь.

— Если эти мужчины не мертвы, это не означает, что они не навредят мне, — его рука скользнула за пояс моих джинсов, касаясь кожи под трусиками. — Единственная причина, по которой они не причиняют мне вреда: они знают, что я прикончу их и всех, кто связан с ними, если они попытаются даже намекнуть об этом.

Его рука шевельнулась. Удовольствие пронзило мои нервные окончания.

— Они не пытаются, потому что у меня нет слабостей, которыми они могли бы воспользоваться. У меня никогда не было слабостей. Именно это привело меня на самый верх, — его пальцы вошли в меня. — А если они узнают, что ты для меня значишь… — его пальцы задвигались быстрее. — Они используют тебя, — его другая рука оторвалась от спинки дивана и коснулась моей нижней губы, зажав ее между большим и указательным пальцами. — И ты больше не сможешь наслаждаться так, как сейчас.

Находясь на грани оргазма, я слышала его лишь наполовину, несмотря на серьезность его слов. Он отдернул пальцы в самый критический момент и слегка отклонился назад.

Я уставилась на него, когда он поднес другую руку к моему открытому рту, засовывая пальцы, которые только что были внутри меня. Я попробовала сама себя на вкус, и мое возбуждение усилилось.

— Они важные деловые партнеры и влиятельные люди, но я убью их в мгновение ока, если они хотя бы заподозрят, что ты нечто большее, чем пленница, — прохрипел он. — И тогда для твоей безопасности потребуется море крови, — он убрал пальцы, хватая меня за шею обеими руками. — И я это сделаю. Целый океан, если потребуется. Только один человек в этом мире может причинить тебе боль, и это я. Но я буду практичным и удостоверюсь, что мы не проведем всю нашу жизнь, проливая кровь, особенно учитывая нынешнюю ситуацию, превращающую наше единственное поле битвы в место, которое даже не должно существовать.

У меня перехватило дыхание. Это напоминание о том, что может означать мой недостаток. Что это уже означает.

На этот раз Лукьян не заметил, как у меня перехватило дыхание.

— Веди себя, не выдавая свою связь со мной. Не говори и не двигайся. Понятно?

Я кивнула.

— То есть… я буду здесь, с тобой, когда они придут? — с беспокойством уточнила я. — Не проще ли просто спрятать меня в комнате и притвориться, что меня не существует?

— Да, — сказал он. — Но я не могу притворяться, что тебя не существует. Ты будешь существовать дольше, чем я планировал, намного дольше. А это значит, что ты не будешь прятаться. Уже нет.

Я судорожно сглотнула.

— Ладно.

* * *

Они пришли в тот же день. Лукьян сказал это в последнюю минуту, так что у меня не было времени волноваться из-за того, что перед незнакомцами — опасными незнакомцами — мне придется притворяться, чтобы быть в безопасности.

У меня не было времени страдать от предательства со стороны Лукьяна, когда он поставил меня перед фактом, что я обязана с ними увидеться, ведь он знал, как меня это пугает.

У меня не было времени думать об этом, потому что Лукьян трахнул меня на диване в библиотеке после того, как рассказал о гостях. Потом он отвел меня в ванную, трахнул в душе, а потом мы оделись.

А потом пришил гости.

Я все еще сидела в главной гостиной, изо всех сил стараясь не выдать своего страха, когда вошли двое мужчин, и Лукьян налил себе выпить. Мужчины были хорошо одеты. Очень похожи на Лукьяна, но костюмы не совсем соответствовали его качеству. «Лессеры, — тут же решила я. — Люди, которые будут служить ему до тех пор, пока не найдут возможность уничтожить его». Не то что бы у них был шанс.

Но все равно опасные. Я видела это в их глазах, в том, как они держались, как смотрели на меня. Особенно учитывая, во что я была одета. То, что Лукьян велел мне надеть. Вся моя кожа была покрыта тканью, как всегда. Но эта ткань была не более чем прозрачной сеткой и плотно облегала тело. Черное платье было на пике модных тенденций, но оно не для пленниц убийцы. Но это выглядело довольно хорошо — идеально, на самом деле. Платье спускалось до лодыжек, так что технически сквозь ткань виднелись только белые руки. Но это не означало, что я не чувствовала себя такой же беззащитной, как если бы была голой.

И именно это я чувствовала, когда их глаза блуждали по мне, как будто по коже ползали опарыши.

— А это что такое, Оливер? — спросил один из них. Младший из двоих. Думаю, ему еще не перевалило за двадцать.

Но для того, чтобы быть жестоким, не обязательно быть взрослым. Такая вещь не дается с возрастом. Он шагнул вперед, с веселой угрозой взъерошив прядь моих волос. Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не вздрогнуть, пришлось физически подавить желание взглянуть на Лукьяна, который ничего не сказал.

— Сувенир из последнего контракта, — спокойно, без намека на дискомфорт, ответил Лукьян.

Он откинулся на спинку кожаного кресла, вертя в руках хрустальный стакан с водкой. Постороннему наблюдателю — а это кто угодно, кроме меня, — он показался бы расслабленным, даже немного скучающим. Но я видела, как напряглись его глаза, и как он слишком крепко сжал стакан.

Но это не принесло мне большого утешения, так как паренёк всё еще стоял близко, я чувствовала запах его дорогого лосьона после бритья.

— Не знал, что ты берешь сувениры, — сказал он с усмешкой.

Я затаила дыхание, когда он остановился передо мной, играя с моими волосами еще секунду, прежде чем отступить.

— Ну, обычно я не держу их долго, — ответил Лукьян, почти лениво вставая со стула.

Я видела Лукьяна насквозь, потому что знала, что ни в одном его поступке не было даже намека на лень.

Но эти люди явно не знали Лукьяна, которого знала я. Они знали Оливера, хладнокровного наемного убийцу, того, кто брал людей, как сувениры, а затем убивал их после осквернения.

Он хорошо играл свою роль.

Волосы, струившиеся по спине, приподнялись, когда Лукьян встал позади меня. Он открыл затылок, и губами прижался к моей коже. Ничего подобного раньше не было. Я вся покрылась мурашками, так сильно, что чуть не выбежала из комнаты.

Почти.

Я так сильно вцепилась руками в подлокотники кресла, что один ноготь сломался. Я не вздрогнула, когда зубы Лукьяна укусили кожу, и не вздрогнула от боли, потому что ожидала этого. Это было не больнее, чем всё, что мы делали раньше. Но это было хуже, потому что он сделал это, чтобы унизить меня перед двумя убийцами, которые не воспринимали меня, как человека.

Может быть, потому, что я не была человеком. А чем-то уродливым. Может быть, это было потому, что посреди отвращения в глубине моего живота вспыхнуло желание.

Холодные руки обхватили мою шею, прежде чем спуститься вниз, под рубашку, в чашечки лифчика.

Младший паренёк ухмыльнулся, откинувшись на спинку одного из кресел, кожа которого при этом заскрипела. Тот, что постарше, в костюме чуть получше, был невозмутим. Это его не волновало. Для него это не имело большого значения. Я подозревала, что он и глазом не моргнет, если Лукьян перережет мне горло прямо здесь и сейчас, разве что пожалуется, если Лукьян запачкает костюм кровью.

— Ты получил информацию? — спросил он скучающим тоном.

Рука Лукьяна помяла мою грудь, прежде чем он грубо ущипнул меня за сосок. Я не могла заглушить свой тихий писк, как в знак протеста, так и от удовольствия.

— Она тихая, — заметил молодой человек с болезненной усмешкой.

Ему больше не нравилось сидеть сложа руки и просто наблюдать. Вместо этого он наклонился вперед, его рука легла на мое колено. Я стиснула зубы, Лукьян еще секунду держал меня за грудь.

— Да, получил, — холодно сказал Лукьян, снова берясь за мой сосок. — Я мог бы переслать вам ее по электронной почте.

— Мы предпочитаем более… личный подход, — рука младшего резко сжала мое колено, так что мои ноги со скрипом раздвинулись перед ним. Я так сильно прикусила губу, что из нее хлынула кровь. — Она хорошо развлекается с другими? — он продолжал, как будто я была собакой или маленьким ребенком.

Он наклонился вперед, его потная ладонь скользнула вниз, цепляясь за ткань моего платья, пока он не достиг лодыжки. Меня чуть не стошнило, когда его кожа коснулась моей, когда его рука обхватила мою ногу, больно сжимая, прежде чем двинуться вверх. Не быстро, но достаточно медленно, чтобы продлить мои страдания.

Воздух был густым и горячим, наполненным зловонием. Будто крылья мухи коснулись твоего лица своим запахом, и ты ощутил смерть и гниль, которыми они пировали. Это было внутри мужчин.

Вот что окружало меня, и только грубое и жестокое прикосновение Лукьяна могло прогнать это.

Я считала свои вдохи.

Ладонь Лукьяна скользнула по моей груди и прижалась к бешено колотящемуся сердцу. Он почти раздавил мне ребра. Но это успокаивало.

— Она хорошо играет с тем, с кем я приказываю, — ответил Лукьян, не убирая руки, пока не почувствовал, как замедлилось мое сердцебиение.

Затем его присутствие полностью покинуло меня, и единственным прикосновением, которое охватило мои чувства, было чужое прикосновение выше колена к внутренней стороне бедра. Меня охватила паника, и я была уверена, что не смогу выполнить просьбу Лукьяна, у меня не хватит сил. Не смогу позволить еще одному монстру прикоснуться к моему телу.

— Но мы здесь не для того, чтобы делиться игрушками, — сказал Лукьян, обойдя меня и целеустремленно стукнув младшего по руке.

Это было небрежно, почти бездумно, но скрытая команда, смертельно опасная, не ускользнула ни от кого в комнате.

Над нами повисла опасная гуща, а юноша не шевелился, не отводил от меня глаз, не убирал руки. Затем он выдохнул, и ощущение гниения усилилось, сопровождаемое резкой болью, когда он прижал подушечки пальцев к внутренней стороне моего бедра так сильно, как только мог.

Я не доставила ему удовольствия закричать, хотя слезы угрожали пролиться. Я поняла, что, вероятно, должна заплакать, чтобы добавить ко всему акту «жертвы» еще один пункт. Но я не могла.

Я поняла, что больше не могу вести себя, как жертва, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Моя жизнь зависела от того, чтобы больше не быть слабой. Поэтому я дерзко вздернула подбородок, целеустремленно, грациозно откинулась на спинку стула — мама гордилась бы, — положила руки на колени, одну поверх другой, и встретила его пристальный взгляд.

Его кулаки слегка сжались от моей бессловесной демонстрации неповиновения. Совсем не похожа на предыдущие жертвы. А у него они были. И очень много.

Моя кровь вскипела, и мне пришлось больно вонзить ногти в ладонь, чтобы не сделать ничего глупого, например, задушить его. И снова в воздухе таилась опасность.

— Мы будем говорить о делах, или ты собираешься отнимать у меня время, Илай? — спокойно спросил Лукьян, наливая себе еще. — Ты же знаешь, я человек, который презирает пустую трату времени, — угроза была почти нарисована кровью на полу.

Я скрыла свое удовлетворение от того, как мужчина вытянулся по стойке «смирно», откинулся назад и бросил на меня последний взгляд, прежде чем сфокусироваться на Лукьяне.

— Конечно, мне и в голову не взбредёт тратить твоё время, Оливер, — сказал он. — Я ценю свою жизнь.

Лукьян склонил голову набок, словно Илай был разновидностью насекомого, которое было вредителем или не очень значительным, чтобы обращать на него внимание.

— А я-то думал об обратном.

— Информация, — уточнил старший. — У нас уже есть банковский перевод, готовый к отправке.

Лукьян, конечно, ответил не сразу. Он долго смотрел на молодого человека, потом потягивал водку. Неторопливо, беззаботно. Как человек, который управляет миром. Наконец он сосредоточился на пожилом мужчине и полез в карман, чтобы достать гладкий черный телефон. Он постучал по экрану.

— Информация теперь у вас. И, конечно, я удалю все копии, — он поднял глаза. — Вы хотите стать свидетелем процесса?

Старик махнул рукой.

— Конечно, нет. Ты человек слова.

— Да, я такой, — согласился Лукьян с угрозой, которая осела на Илая, хотя он даже не взглянул на него.

— Как и мы, — сказал старик, вставая и постукивая по своему телефону. — Банковский перевод завершен.

Лукьян еще раз взглянул на экран.

— Вижу.

Старик встретился с ним взглядом, это было все равно что заглянуть в пустую могилу на кладбище. Невероятно холодную и влажную, полную смерти. Он был самым опасным из них двоих. Потому что знал, что нельзя угрожать или насиловать. По крайней мере, на людях.

Я подавила желание вздрогнуть, когда он сосредоточил свое внимание на Илае, дергая головой, чтобы тот встал. Молодой человек сделал это с видом подростка, который ненавидит слушаться своих родителей.

— Мы не хотим больше тратить твое время и ценим твою… — он посмотрел на меня, — Личную жизнь. Так что мы пойдем. Спасибо за гостеприимство.

Лукьян кивнул, не делая ни малейшего движения, чтобы проводить их. Илай взглянул на меня, но его взгляд больше не действовал на меня после того, как я оказалась в центре истинной опасности от его коллеги.

— Позвони, если она тебе когда-нибудь наскучит, — сказал он. — Или после того, как ты закончишь, — его глаза пробежали вверх и вниз по моему телу. Я снова приняла прежнюю позу. — Не имеет значения, дышит она или нет. Я все равно смогу… использовать ее.

На этот раз я вздрогнула. Потому что это не было насмешкой или угрозой. Это была настоящая просьба, просьба человека, у которого был отвратительный и очень реальный фетиш.

Лукьян не ответил. Вместо этого он кивнул старику.

— Моррис, надеюсь, наши пути больше не пересекутся.

Моррис кивнул в ответ, что-то на его лице выдавало смирение, и тихо вздохнул. Я не совсем поняла, что происходит, пока грохот выстрела не прогнал остатки моего разума.

Глухой стук тела, упавшего на ковер, казался более сильным, чем звук пули, которая его туда уложила. Это сделал Лукьян.

Я посмотрела на безжизненный взгляд Илая возле моих лодыжек. Тонкая струйка крови потекла из его виска. Я скромно переставила ноги в другую сторону от ручья, но в остальном не двигалась и не говорила.

Моррис даже не взглянул на тело. В его поведении ничего не изменилось.

— Будь здоров, Оливер, — сказал он.

А потом он ушел, не оглянувшись, оставив человека, с которым пришел, мертвым на полу, как тарелку, которую случайно-нарочно разбили на званом обеде. Как только звук его шагов был заглушен глухим хлопком входной двери, осталась только тишина.

Лукьян допил виски и расстегнул пиджак. Он даже не взглянул на меня. Вместо этого он подошел к барной тележке, поставил на нее пустой стакан и вернулся.

Мертвое тело в комнате перестало существовать. По крайней мере, для него.

У меня возникло странное воспоминание о том моменте на кухне с мамой. У меня кровь застыла в жилах.

— Не хочешь переодеться к ужину? — спросил он.

Я моргнула, переводя взгляд с непреклонного взгляда смерти на другой взгляд, еще более непреклонный, чем смерть. Я хотела спросить об Илае. О том, почему он убил своего коллегу. Об этих океанах крови. Хотела закричать. Может быть, блевануть. Но вместо этого я встала, обогнув кресло так, что он оказался между мной и Лукьяном.

Каким-то образом тело в комнате больше не имело значения. Ни для Лукьяна, ни для меня. Потому что Лукьян был чем-то большим, чем смерть. Стыд и боль, свернувшиеся в каждой части меня, были более насущными, чем мертвый психопат на полу.

— Т-то, как ты это сделал, о-обращался со мной, — заикаясь, произнесла я тихим, грубым и совершенно слабым голосом.

Я ненавидела, что боль того момента просочилась в мой тон. Я встретилась с ним взглядом сквозь туман. Я сдержалась, чтобы не вздрогнуть от его бесчувственного выражения и того факта, что оно все еще было неотразимо красивым, даже если вытравлено безразличием.

— Ты вел себя так, будто я — ничто, — это был едва слышный шепот, мои руки были сжаты в кулаки так сильно, что ногти царапали внутреннюю сторону ладоней.

Его холодный взгляд не отрывался от моего.

— Это было больно, — прохрипела я.

Что-то мелькнуло. Как жар, отражающийся от раскаленной дороги летом, мерцающий в миражах перед тем, как вернуться в небытие.

— Я ранил твои чувства, — заключил он низким дрожащим голосом, от которого вибрировала комната.

Это потрясло меня до мозга костей. Он был так далеко от этой комнаты. От меня.

Мне удалось сдержанно кивнуть, все еще цепляясь за надежду, что это — притворство. Игнорируя более вероятную возможность, что, как он обращался со мной перед этими людьми, было проблеском правды за занавесом того, что я себе вообразила.

— Мне плевать на твои чувства, — сказал он.

На этот раз я вздрогнула.

Еще одно мерцание. Оно длилось дольше, но оставалось бестелесным.

— Если стоит выбор между спасением твоей жизни или заботой твоих чувств, я выберу твою жизнь. Всегда, солнышко, — он шагнул вперед, и, несмотря на его ледяной тон и мраморно-остекленевший взгляд, воздух вокруг нас запылал жаром, когда он коснулся моего тела своим. — Я буду жить с тем, что ты злишься на меня, обижаешься, даже ненавидишь. Но я не буду жить с твоим трупом. Вот так просто. Твои чувства не имеют к этому никакого отношения. И ты должна понять, что я сделаю все, чтобы сохранить тебе жизнь, даже если придется убить то, что между нами. Даже если придется уничтожить твою душу. Я сделаю это.

— Я думаю… — я сглотнула. — … ты уже сделал это.

Он смотрел на меня все тем же холодным пустым взглядом, не выражая никаких чувств или реакции.

— Нет, солнышко. Ты узнаешь, когда я это сделаю. Не думай об этом.

Мой желудок скрутился, когда он опустился передо мной на колени, как будто молился или поклонялся. Они остановились как раз на том месте, где меня хватал Илай.

Его большой палец скользнул по нежной коже.

— Я думаю, больше всего тебя беспокоит то, что сейчас произошло, а не то, что тебе больно, — пробормотал он снизу, его рука двигалась вверх. — Тебя это взволновало.

Я задыхалась в воздухе вокруг нас, он был наполнен смертью, страхом, грязью и, самое главное, сексом.

В отличие от Илая, его руки не двигались медленно. Они быстро поползли вверх по моим ногам, одна наэлектризовывала кожу, другая цеплялась за платье, дергая его вверх. Холодный воздух поцеловал мои бедра. Лукьян стянул трусики с моих бедер, его ладонь скользнула по моему лобку, поднимаясь вверх к животу.

Мое платье было снято через голову и упало на пол прежде, чем я смогла сориентироваться. То же самое с лифчиком. Мои соски напряглись, требуя внимания Лукьяна. Его большой палец коснулся ареолы. Потом он зажал сосок между большим и указательным пальцами. Сильно.

Я воскликнула. И от удовольствия, и от боли.

Теперь я могла издавать этот звук. Меня слышали только Лукьян и мертвец. Между ног у меня скопилась влага.

Его рот призрачно приблизился к моей шее, его зубы сначала встретились с кожей. Еще сильнее. Трусики пропитались силой возбуждения.

— Не так ли, солнышко? — спросил он.

Мое дыхание было слишком резким, чтобы я могла ответить, мозг запутался от его слов.

— То, что случилось с тобой раньше, оставило на тебе шрам, — прохрипел он.

Мой желудок скрутило кислотой от воспоминаний, которые он вырывал на поверхность, от которых я пыталась убежать. Он заметил мою перемену, но не остановился. Погладил мою грудь, на этот раз мягко.

— Ты достаточно сильна, чтобы преодолеть это.

Комфорт его хватки на моей груди исчез в поисках удовольствия. Его пальцы погрузились в мокрые трусики, мой клитор уже пульсировал.

— Ты достаточно сильна, чтобы позволить мне преодолеть это, — прошептал он мне в шею. — Теперь твои вкусы потемнели. Внутри тебя есть потребность, которую ты слишком боишься удовлетворить.

Я вскрикнула, когда он вошел в меня пальцами. Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Эта слеза забрала с собой все мои предубеждения, что я смогу отделить свою травму от удовольствия. Что-то внутри меня прояснилось от этой слезы.

— Но, солнышко, я-то не боюсь, — сказал Лукьян, его сильный голос укреплял мою решимость и в то же время разжигал желание. — Не боюсь твою тьму. И я её удовлетворю. Я позволю тебе поглотить мою тьму.

Его пальцы двигались против меня, когда он прикусил мою нижнюю губу зубами. Медно пахнущая струйка потекла по моему подбородку, когда он разорвал кожу. Его язык слизывал жидкость, мои внутренности пульсировали под его пальцами от этого жеста.

— Я позволю твоей тьме поглотить мою, — сказал он, прижимаясь губами к моим.

Несмотря на то, что до кульминации оставалось несколько секунд, моя внутренняя ярость взяла верх. Мое внутренне чудовище, которое сидело в темноту, вышло на свет.

Мы оба оказались на полу, прежде чем я поняла, что произошло. Глаза были на одном уровне с трупом, которым я была так одержима несколько минут назад. Я едва взглянула на него. Мои глаза были прикованы к Лукьяну. Его слегка расширенные и темные радужки были полны голода.

Он лежал на спине, распластавшись там, куда я его толкнула. Моя кровь закипела от силы собственного контроля. Я прижалась к его губам, контролируя поцелуй, командуя им, когда мои пальцы скользнули в его волосы, дергая пряди, проверяя их силу. Я терлась о его твердость страстно, фанатично, и трение нашего одетого возбуждения толкало меня через край. Он хмыкнул, когда я кончила на него сверху, без какого-либо проникновения, лишь от взгляда и губ.

Все остальное становится похожим на сон, но острым по краям. Мои колени затекли, но каким-то образом я смогла уверенно подняться на ноги, встать над ним, обхватить большими пальцами трусики и снять их. Они упали рядом с его ладонью, он тут же сжал их в кулаке, его член напрягся в брюках.

Я улыбнулась, моя нога уперлась ему в грудь, надавливая. То, как его рука обхватила мою голую лодыжку, сжимая сильнее, дало понять, что ему нравится боль.

Он приложил достаточно давления, чтобы сдвинуть ступню так, чтобы мои ноги развелись по сторонам его лица. Я была беззащитна перед ним, его взгляд проникал в меня. Хватка снова усилилась, на этот раз не для того, чтобы мягко сдвинуть меня с места, а чтобы дернуть вниз. Мои колени больно ударились об пол, он положил руки мне на бедра, прежде чем я успела ударить.

Мои колени оказались по обе стороны от его головы, его лицо было в нескольких дюймах от моей киски. Он пожирал ее глазами.

Мое дыхание было не более чем быстрыми вдохами и выдохами воздуха. Я сосредоточилось на его взгляде, моем положении власти и рабства.

Затем он дернул меня вниз. Поэтому я восхитительно коснулась его губ своим восхитительным местечком.

Его руки впились в мои бедра, дергая их вверх и вниз, так что у меня была сила, а у него — контроль. Даже моему монстру в тот момент было все равно. Ничто не имело значения, кроме резкого и неистового ритма, который он заставлял меня соблюдать.

Может быть, это было несколько часов назад. Настолько долго, что кости в коленях и голенях кричали от боли, настолько долго, что нервные окончания в моем клиторе кричали о конце, но в то же время умоляли о большем.

Мне все это было безразлично. Мысли были заняты Лукьяном. Поэтому я чуть не взорвалась, когда он поднял меня, поставил на четвереньки и без предупреждения, только расстегнув молнию на брюках, вошел в меня.

Я закричала от такой позы и того, что он сделал с моим и без того нежным телом. Лукьян хмыкнул в ответ, но не остановился. В этом не было необходимости. Он знал, что я смогу справиться с болью. Он знал, что мне это нужно сейчас.

В моей голове взорвалась агония, когда он схватил меня за хвост, дернув голову назад, так что его рот коснулся моей щеки. Такой ракурс показывал, чего он от меня хочет.

На меня смотрела смерть. Мой собственный мрачный жнец вёл меня к краю жизни и обратно.

И мне нравилась каждая гребаная секунда.

Лукьян

Он тихо закрыл дверь, сам не зная зачем. Элизабет была без сознания, ее тело и разум настолько истощены, что она еще долго проспит.

Ему нравилось трахать ее до беспамятства, глядя в мертвые глаза мужчины, который осмелился прикоснуться к ней. Которого он убил за то, что тот унизил ее.

Это была ошибка, но он был обязан это сделать. Он жаждал этого каждой клеточкой тела.

Ей тоже понравилось заниматься сексом до потери сознания. Он понимал это по синякам, покрывавшим каждый дюйм ее тела. Каждый старый синяк усиливался с поразительной быстротой.

Он долго изучал эти отметины. Увидев их, он испытал мрачное удовлетворение. Но и кое-что еще. Острый дискомфорт от причинения ей боли.

Боль ей нравилась.

Она её любила.

Член Лукьяна пульсировал даже при воспоминании об этом. Она никогда не останется одна. Он больше не хочет классифицировать ее, изучать. Каждый день новое открытие. Новая частичка её, вырванная из темных углов, которых, как она притворялась, там не было.

Лукьян вошел в комнату, свет экранов, цифры, контракты уже не волновали его, как раньше.

«Волновали» — слишком сильное слово. Он не получал таких возбуждающих эмоций, ни от чего. Убийство приносило удовлетворение, потому что оно питало пустоту внутри него. Ему нравилось смотреть в глаза людям, когда они испускали последний вздох, нравилось быть их гибелью.

Сначала он думал, что хочет того же с Элизабет. Хочет наблюдать за ее кончиной. Попробовать на вкус. Но он уже сделал это. Он делал это каждый день. Смерть присосалась к её порам. Элизабет уже жила в бездне.

Он поймал себя на том, что больше радуется перспективе прожить с ней какую-то извращенную жизнь, чем провести хоть долю секунды, наслаждаясь ее смертью.

Её смерть.

Эта мысль наполнила его тело чем-то ещё, кроме удовольствия.

Страхом.

Он сосредоточился на экране, потому что не позволял себе такой роскоши, как страх. Само присутствие такой эмоции подталкивало к действиям.

Ему нужно убивать.

ГЛАВА 12

Элизабет

Три дня спустя

Когда я вошла в столовую, он сидел там. Как и в прошлый раз.

В последний раз он исчез и появился без объяснения причин.

Но это было не так, как в прошлый раз.

Потому что после прошлого раза он трахнул меня на обеденном столе.

Он выдрал из меня все, что я могла дать, и когда он ушел, то забрал это с собой. Он пригласил этих людей в свой дом и заставил меня стать свидетелем их уродства.

А потом я проснулась на следующий день, а его уже не было.

Никакой записки.

Ничего.

Я провела эти дни в подвешенном состоянии, гадая, куда он делся. Может, он улизнул ночью, а может кто-то украл его?

Я не думала, что могу чувствовать себя более опустошенной.

Спустя три дня Лукьян доказал мне, что я ошибалась, когда его глаза встретились с моими.

Было больно. От его жестокости. От того факта, что он просто кивнул со своими жесткими глазами и пустым взглядом, когда я вошла в комнату.

Я застыла на месте. Не так, как в прошлый раз. Я не могла делать вид, что мне все равно. А нужно было. Чтобы защитить себя. Чтобы создать иллюзию силы. Чтобы не быть такой чертовски жалкой.

— Сядь, Элизабет, — мягко приказал он.

Мне хотелось сопротивляться. Кричать, что у него нет власти приказывать мне. Но я оказалась на стуле перед тем, как поняла, что происходит. Жидкость вина скользила по моему горлу, прежде чем я осознала, что моя рука обхватила бокал.

Лукьян пристально наблюдал за мной, не сводя глаз с моего горла, когда я сделала два больших глотка.

Вино было гладким. Слегка лесистым. И не очень приятным.

Я поставила бокал обратно.

— Где ты родился? — я задала вопрос, который уже несколько недель не давал мне покоя, вместо более насущного: «Где, черт возьми, ты был?»

Быстрая череда морганий с другого конца стола, была единственным показателем его удивления.

Он ответил не сразу. Конечно. Он взвешивал последствия того, что сказать. Выстраивал причины, по которым я задала этот вопрос. Подбирал, какую частичку себя откроет ответ на этот простой вопрос.

Я ждала.

— В место, которое больше не существует, — сказал он. — Мертвое место.

И снова я ждала.

Он заставил меня ждать.

— Он назывался Кадыкчан[7]. Теперь он называется «ничто», потому что это дом только для призраков.

Он снова сделал паузу, и я продолжала молчать, используя его собственную тактику, чтобы вытянуть из него информацию. Я даже не ожидала, что это сработает. Но можно же как-то застигнуть его врасплох.

— Сам город начинал свою жизнь как исправительно-трудовой лагерь, или скорее, тюрьма, — продолжал он. — Как и большинство в этой области. Сталин открыл его в 1930-х годах. Через него протекает река Колыма, а также есть доступ к месторождениям полезных ископаемых и золота. Кровь и смерть просочились в фундамент моей родины. Кадыкчан приветствовал своих жителей обещанием страданий. Традиция, которая продолжалась еще долго после того, как город перестал быть тюрьмой, — он отхлебнул из стакана. Вонзил нож в свой салат.

Я нет. Мои руки были сжаты в кулаки и лежали на бедрах. Я молчала. Я ждала большего. Отчаянно нуждалась в новых обрывках информации о том, как этот человек, с которым я оказалась в ловушке, стал монстром.

Он дал мне информацию в своей обычной лукьяновской манере: какое-то научное объяснение истории.

— Место, которое было базой страданий для всех жителей Кадыкчана, шахта, была костяком общины до конца восьмидесятых. Советский Союз развалился. И пришел предвестник гибели. В тысяча девятьсот девяносто шестом году на шахте произошел взрыв, в результате которого погибли двадцать семь человек. Когда ушли последние жители, они буквально подожгли город, — листья салата хрустели в его закрытом рту. — Конечно, я уехал задолго до этого.

Я слушала историю города, очень похожую на воскресный вечерний выпуск новостей. Но с меньшими эмоциями.

— А как же твоя семья? — спросила я.

Он положил вилку.

— Элизабет, что даст тебе знание моего прошлого?

Я уставилась на него.

— Знание — это сила, — сказала я.

Он покачал головой.

— Сила есть сила.

Звон столового серебра по тарелкам заглушил рикошетирующую боль наших слов.

Его слов.

И я была единственным человеком, кто чувствовал боль от них.

Надо было обидеться на его нежелание открыться мне. Но обиднее, что он считает меня не настолько важной, чтобы делиться подробностями своей жизни и детства. Вот что больно. Наверное, это было почти так же ужасно, как и мое взросление.

— Мне любопытно, — сказал он наконец, разрывая нити гобелена[8], который я пыталась выстроить в своей голове. — Почему ты оставалась со своей семьей и позволила им насильно выдать тебя замуж, — он сделал паузу, и я позволила его словам и сопровождающему их тону пронзить мою кожу. — Я предполагаю, что у тебя не было того же самого… состояния, как сейчас? Это результат твоей процедуры?

Я проглотила ком в горле.

— Процедуры, — повторила я. — Да, — сказала я, обдумав множество других вещей, чтобы ответить на это. — Агорафобия развивается от сильной эмоциональной или физической травмы. Это появилось после той самой… процедуры.

Он не клюнул на приманку и не вздрогнул от моего тона. Он ждал. Он задал мне вопрос и ждал ответа. Мне очень не хотелось отвечать и давать ему больше примеров того, какая я жалкая.

— Ты хочешь спросить, почему я не убежала? Не попыталась? — наконец сказала я.

Он коротко кивнул.

— Возможно, институционализация[9], — ответила я. — Моя тюрьма была моим домом так долго, что я не знала ничего, кроме решеток, — я сделала паузу, делая глоток воды, несмотря на то, что было очень трудно глотать. — Или более точный и упрощенный ответ на твой вопрос — тот, который ты уже знаешь. Трусость.

Он не двигался.

— Было бы здорово, если бы я набралась сил, чтобы бороться за свою жизнь. Но это не реально. Герои и храбрость — это для кино, для фантастики. В реальности ты либо трус, либо злодей.

Он не произнес ни слова. Мы продолжали делать вид, что едим.

Я решила, наконец, ухватиться за это вымышленное мужество.

— Где ты был?

Он ответил не сразу. Это было бы слишком просто. Он не собирался давать мне что-либо легко, я поняла это.

— Ездил по контракту, — легко ответил он.

Я ждала продолжения. Больше он мне ничего не сказал.

— Убивал кого-то, — уточнила я.

Он кивнул.

— Кого?

Его глаза встретились с моими.

— Разве это имеет значение? Тебе не интересен сам человек, тебе интересно само действие, да?

Я прикусила губу. Он наблюдал за мной. Сосредоточенно. Так сильно, что желание, которое я пыталась подавить с той минуты, как вошла в комнату, подпрыгнуло у меня в животе. Мое сердце забилось быстрее. Дыхание стало поверхностным.

— Нет, — сказала я сквозь волны своего желания. — Нет, я так не думаю. Я с самого начала знала, кто ты и что ты.

Его глаза впились в меня.

— Ты убиваешь женщин? — спросила я дрожащим голосом.

Он даже не моргнул.

— Я не делаю различий между полом, расой или религией.

Я издала звук, похожий на фырканье.

— А, так ты либеральный киллер.

— Тоже самое, что заключать контракты с женщинами, которые заказывают убить мужчин, — сказал он. — Думаешь, женщины слабее? — он покачал головой. — Я знаю, что ты в это не веришь, потому что сидишь передо мной. Человек, который прошел через все, что ты пережила, скорее всего, давным-давно проглотил бы пулю. Так что это не твой аргумент.

Я моргнула от почти комплимента. Он не считал меня слабой и жалкой, в чем я была так уверена несколько минут назад, когда он спросил, почему я не сбежала.

— Они… они… — я поперхнулась. Лукьян ждал. — Они были красивыми?

Он поднял бровь.

— Некоторые. В особенности. Почти все они были достойными порицания людьми. Ну, то, что ваше общество сочтет предосудительным. Я не судья и не присяжный, а всего лишь палач, — его глаза не отрывались от моих. — И самые красивые были те, у кого больше всего ран на душе, — он отхлебнул из стакана. — Но, как я уже сказал, это не моя область знаний, — он поставил стакан на стол, встал и подошел ко мне. — А почему их физические качества тебя волнуют, солнышко? — никто другой не заметил бы крохотного смягчения в его тоне — я едва заметила, но оно было.

Он резко дернул мой стул назад, поворачивая его перед собой.

— Потому что, — прошептала я. — Ты коллекционируешь красивые мертвые вещи. Они важны для тебя.

Его руки легли на мои колени, с силой раздвигая их.

— Нет, я коллекционирую уникальные мертвые вещи, — пробормотал он. — Совсем недавно появилась одна совершенно бесценная вещь. Не совсем живая, но…

— И не совсем мертвая, — прохрипела я.

— Вот именно.

Он чувствовал, что я хотела. Его возбуждение, давящее на брюки, показывало, что хотел он.

Я хотела. Мне очень этого хотелось. Моя кровь умоляла вместо меня.

— Есть еще одна проблема, — заметил он.

— А… дети? — выдохнула я.

Эти слова отрезвили меня. Невинные чистые существа, которые не дороже долларов на счетах, не дождались своего будущего… Их просто уничтожили.

Его глаза слегка ожесточились, в них мелькнуло что-то похожее на гнев.

— Я не убиваю людей, пока они не вырастают, — ответил он. — Дети не люди, пока не примут решение, которое превратит их во взрослых.

— И какое же это решение? — спросила я.

Дети все время принимают взрослые решения, но это не значит, что они заслуживают смерти, как взрослые. И такое часто происходит в этом жестоком и холодном мире.

Я просто молилась, чтобы этого не случилось в холодном и жестоком мире Лукьяна.

Лукьян пристально посмотрел на меня.

— Я не убиваю детей, — повторил он. — Я жду, пока они не станут взрослыми.

Его пальцы впились в мои коленные чашечки так, что там опять останутся синяки. Я была гротескно счастлива по этому поводу. Его прежние отметины постепенно исчезали, и я паниковала, желая, чтобы их заменили другими.

— Во всяком случае, не так уж много контрактов заключают на детей, — продолжал он. — Я отслеживаю IP-адрес тех, кто принял заказ, а затем иду и уничтожаю их.

Должно быть, он заметил что-то в моем взгляде — он смягчился.

— Не позволяй этому дать себе надежду на искупление. Не думай, что где-то во мне есть доброта. Это было бы глупо.

Он наклонился вперед, достаточно близко, чтобы я почувствовала правду в его словах. Правду в опасности. Его древесный запах окутал меня, и я разглядела каждый дюйм его точеного лица, когда он приблизился, пока его губы не коснулись моих.

— Глупо и трагично, — прошептал он.

А потом он исчез.

Я моргнула ему в след.

Это становилось слишком обычным делом.

Наверное потому, что всё становилось слишком реальным. Слишком опасным.

Но я все равно последовала за ним.

* * *

Я знала, что найду его в мертвой комнате.

Теперь она привлекала нас обоих. Окруженная прекрасными трупами, отвлекая нас от нашего общего уродства. Мы никогда не будем такими красивыми, как эти птицы, даже после смерти. За те дни, что его не было, я провела здесь несколько часов, восхищаясь покоем. Я чувствовала себя здесь как дома.

Никогда у меня не было такого чувства. Я даже не подозревала о существовании такого чувства.

И здесь, в месте, которое должно было меня убить, я нашла свой дом.

Хотя он стоял ко мне спиной, я поняла, что он услышал, как я вошла. Он стоял перед другой рамкой. Через его плечо мне была видна птица с такими блестящими перьями, что они казались сотканными из шелка. Голова была переливающейся, почти голографической сине-зеленой с фиолетовыми крапинками. Хвост состоял из двух очень длинных темно-фиолетовых перьев.

— Астрапия принцессы Стефании, — сказал он, не поворачиваясь и не двигаясь. — Эндемичный вид горных лесов Папуа — Новой Гвинеи. Самец, — он кивнул в сторону рамы. — Обнаружен человеком по имени Карл Ханштейн в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году. Назван в честь бельгийской принцессы Стефании.

Я ждала продолжения. Потому что с Лукьяном всегда было что-то большее.

Но на этот раз больше ничего не было.

— Неужели ты думаешь, что единственный способ обладать прекрасными вещами — это убивать их? — прошептала я ему в спину.

Он повернулся, и в тот же миг его глаза впились в мои.

— Я так не думаю. Я это знаю. Чудовище не может прикоснуться к красоте и погладить ее, как обычный человек. Он может только раздавить ее. Уничтожить. Единственный способ обладать ей — это сначала сохранить ее в собственном прекрасном великолепии. Потом убить. Нельзя причинить боль мертвому существу.

Слова утонули, повиснув в воздухе, как туман после дождя.

— Тебе тоже, — прошептала я, встретившись взглядом с глазами, которые, как я начинала понимать, не были пустыми.

Голубые радужки превратились в мрамор.

— Вещи не причиняют мне боли, Элизабет. Я причиняю боль, — угроза в его словах была очевидной, но она не отпугнула меня так, как он хотел.

— Ты спас мне жизнь, — сказала я, опустив глаза и с беспокойством теребя ткань брюк. — И не один раз.

Он посмотрел на меня, затем на мою руку, теребящую нитку. Его глаза остались там. Я знала, что его беспокоило.

Моя слабость.

Ему не нравилось, когда его одаривали слабостью. Теперь это было неизбежно, потому что он должен стать свидетелем не только моей, но и своей… Я была его слабостью. Потому что я сидела здесь и ковырялась в штанах. Потому что я была здесь. А не там, где бы я оказалась после того, как пуля вонзилась мне в череп и моя кровь залила бы весь белый ковер, если бы он сделал то, на что заключили контракт.

Ничто.

Именно туда я бы и отправилась. В черное ничто. Небеса придумали только как концепцию для живых, страдающих от потери близких.

Но я знала, что это не правда.

Он все еще смотрел на меня. Человек, который не отправил меня в никуда, все еще способен на это. Но каким-то образом, прямо сейчас, он заставляет меня чувствовать так, словно я что-то значу. Как будто я кто-то, а не пустая оболочка, которая целый год бродила по скелетам фермерского дома.

— Я не спасаю людей, — сказал он ровным холодным голосом. — Я их убиваю.

— Это не может быть правдой, — тихо сказала я. — Потому что я не умерла.

От его взгляда у меня кровь застыла в жилах.

— Ты тоже еще не совсем живая, — слова были ровными и бесстрастными. Их значение было гораздо важнее. Потому что он говорил, что существовать — как я — это не жизнь.

Я выбралась из этой постели, но моя искалеченная и истерзанная душа все еще была в комнате, увядающая, одурманенная наркотиками, висящая между этим миром и ничем.

— Но ты любишь только мертвых, — прошептала я. — Так что, может быть, я не хочу быть совсем живой. Может быть, мне нужно немного умереть, чтобы ты мог меня любить.

Я не была шокирована своими словами. А может, и была. Потому что только здесь, сидя между этим миром и ничем, я осознала это.

Я бы сохранила свою душу иссохшей, искалеченной и почти мертвой, если это единственный способ быть любимой им. Или, может быть, я знала, что меня можно только сломать и искалечить, и он тоже это знал, и именно поэтому не убил меня. Не могу сказать, что его это волновало. Моя душа, измученная и разбитая, едва ли способна на любовь.

Я хваталась за эмоциональные соломинки, на самом деле за обрывки, своих чувств к нему. Они каким-то образом наполняли меня.

Возможно, мне суждено было сломаться.

Что бы это ни было, мои чувства все равно были там. Он заполнял все зазубренные части меня.

Но я не понимаю, кто я для него, кроме как аномалия нормального мира. Этот огромный дом служил чем-то вроде клетки, в которой меня держали. Лукьян смотрел на меня. Овладевал мной.

Но он не любил меня.

Самое нормальное, что он мог сделать, — это не убить меня.

Но мне было все равно.

Особенно когда он пересек разделявшее нас расстояние, взял мое лицо в ладони и поцеловал.

Особенно когда он сорвал с меня всю одежду и трахнул на полу мертвой комнаты.

* * *

— Ты страдаешь гибристофилией? — спросил он, и этот странный вопрос нарушил тишину, которая уютно окутала воздух в течение нескольких часов после нашего общего оргазма.

В какой-то момент мы переместились из мертвой комнаты в его спальню. Мой разум помнил только вспышки того момента. Но этот вопрос потряс меня до глубины души.

Я тут же оглядела свое обнаженное тело в поисках какой-нибудь сыпи или язвы, покраснев от смущения.

— Нет, — быстро ответила я. — То есть, я не… что такое гибри…

— Гибристофилия — это парафилия, при которой сексуальное возбуждение и влечение зависят от того, что партнер совершил какое-то злодеяние, — объяснил он. — Вышеупомянутые злодеяния могут варьироваться от чего-то простого, как ложь, до более серьезных действий, таких как изнасилование или убийство, — его палец лениво скользнул по моему плечу. — Иначе известно как «Синдром Бонни и Клайда».

Я полностью повернулась к нему лицом, разинув рот. Конечно, он был бесстрастным и жестким. Но думала, это только на поверхности. Он не дал мне времени заговорить, а я и не пыталась, потому что знала, что он еще далеко не закончил.

— Книга Оги Огаса и Саи Гэддама исследует этот вопрос дальше, — продолжал он. — «Миллиард порочных мыслей: самый большой в мире эксперимент о человеческих желаниях». Излишне многословное название, признаю, но кое-какие хорошие моменты есть, — сказал он. — Они утверждают, что женщины хотят доминирующего мужчину. В связи с эволюционными потребностями, которые последовали за нами в двадцать первый век.

Я слушала его слова, все до единого, но именно в этот момент я начала видеть смысл за этими словами. Лукьян водил узоры на моем плече.

— Это доминирующее мужское понятие — популярный сюжетный прием в большинстве эротических произведений и фильмов, направленных на женщин. Популярные примеры, и более радикальные, это женщины, которые писали письма Теду Банди, Джеффри Дамеру, а серийный убийца Ричард Рамирес даже женился на поклоннице, пока был в тюрьме, — сказал он без эмоций. — Причина этого состояния на самом деле не определена. Некоторые эксперты считают, что гибристофилы — покорные жертвы, в то время как другие считают, что они являются нарциссическими пособниками, которых влечет к власти, — его рука замерла. — По-моему, эти женщины хотят умереть. Они не склонны к самоубийству, по крайней мере, большинство из них. Но их увлечение смертью двигало ими к людям, которые способны на это, — он не моргал. — Смерть — это очарование, притяжение, которое слишком тошнотворно, чтобы смотреть ей в лицо, поэтому вместо этого они выбирают болезнь, которая ближе всего к гибели.

Я позволила тишине продлиться долго после того, как он заговорил, давая ему время сказать больше фактов.

Но он этого не сделал.

— И ты считаешь себя моим олицетворением смерти, — предположила я.

Он не ответил.

— Ты думаешь, из-за того, что случилось со мной, я теперь сломлена на всю жизнь, и я стремлюсь к… — я искала нужное слово. — …замене своего мужа тобой, потому что я не могу заполучить его?

— Нет, — сказал он. — Хотя ты сломлена на всю жизнь. Это правда. Но я не думаю, что ты настолько расстроена, чтобы построить какой-то эмоциональный щит, убеждая себя, что тебя привлекают пытки или жестокое обращение, чтобы справиться с этим. Ты использовала другие методы.

Я усмехнулась.

— Ты имеешь в виду агорафобию? — сказала я. — Конечно, этого недостаточно. Мне нужно еще одно физиологическое состояние к коллекции. Может посттравматическое стрессовое расстройство?

— Да, — ответил он, хотя вопрос был риторическим. — Ты не настолько глупа, чтобы не понимать, что ПТСР и агорафобия чрезвычайно тесно связаны, и одно почти условно для другого.

Я поджала губы. Почему я не сказала более непонятное расстройство, которое мой умный парень не смог бы объяснить?

Неужели я только что назвала Лукьяна своим парнем? Подумаю об этом потом.

Я открыла рот, чтобы поспорить еще, но потом остановилась, вспомнив о своих предыдущих мыслях.

Этот человек пришел убить меня. Он убивал людей ради своей жизни и проявлял столько же эмоций, как кусок скалы. Он жесток, холоден и опасен. Он скрывал это за миллионом слоев сложного лексикона и научных открытий, как делал всегда, когда испытывал чувство, которое ему не нравилось.

Я пошевелилась, надавила на плечо Лукьяна, чтобы он лег на спину и я могла оседлать его. Это моя новая любимая поза. Так я держу власть. Контролирую.

Но сейчас дело было не в этом.

Лукьян позволил мне это сделать в основном потому, что я сделала это резко. Судя по моему тону, он ожидал продолжения спора.

— Я облажалась, — сказала я. — Я сломана, как ты и сказал, и не подлежу восстановлению. Мое прошлое определяет меня как человека, который никогда больше не будет функционировать как нормальные люди. Ты считаешь меня жертвой? — спросила я.

Он моргнул один раз, в замешательстве, прежде чем ответить.

— Нет.

Я кивнула.

— Самовлюбленная?

— Нет, — сухо ответил он.

— Ну, тогда, логически, мы исключили обе причины гибристофилии, от которой, как ты немного убежден, я страдаю, — я приложила палец к его губам, чтобы остановить его от споров о многочисленных причинах или неубедительных исследованиях. — Я страдала от многих вещей. Вся моя жизнь была практикой страдания. И это не прекращалось с тех пор, как я встретила тебя. Все изменилось. Сначала к худшему. Наверное, будет еще хуже. Я уверена, что так и будет. Но состояние, которое определяет меня больше, чем агорафобия в эту самую секунду, и много секунд до этого, и, скорее всего потом, состоит из шести букв, — я наклонилась вперед, чтобы прикусить его губы, скрывая легкую дрожь в своих.

Его руки сомкнулись у меня на затылке.

— Хочешь, я объясню это состояние? — спросила я, задыхаясь от его возбуждения.

— Нет, — прорычал он.

Прорычал.

— Я покажу тебе это состояние, — продолжил он.

Может быть, это был самый близкий намек на то, что он сможет полюбить меня в ответ.

Хотя то, как он трахал меня после этого, пересекало тонкую грань между любовью и ненавистью.

Как и все, связанное с Лукьяном.

ГЛАВА 13

Три дня спустя

— Что это за место? — спросила я, оглядывая скудную комнату.

В углу виднелся боксерский мешок, почти угрожающе висевший на потолке, не двигаясь. Пол под моими босыми ногами слегка пружинил. В другом конце комнаты стоял небольшой холодильник, рядом — стопка полотенец.

Окон не было.

Очевидно, поскольку мы были в подвале.

Это было после завтрака. Лукьян сказал, что наш план на этот день изменился. Не то что бы у нас действительно были строгие планы на дни. Он сидел со мной в библиотеке, пока я работала, либо работал сам, либо читал, либо трахал меня.

Не было никакой рутины. Разговоров было немного. Мы в них не нуждались.

Но прямо сейчас, в подвале, где было скудно и холодно, мне требовалось какое-то объяснение.

Лукьян шагнул вперед.

— Вот здесь мы и начнем тебя тренировать, — сказал он, прижимая пальцы к моим бедрам.

— Зачем? — спросила я, игнорируя удовольствие от боли. — В ближайшее время я не собираюсь участвовать в Олимпиаде.

Его бровь поднялась от моего сухого тона. Он наслаждался этим, даже если не выдавал этого. Такие вещи, как юмор, не могут нравиться плохим киллерам. Это плохо сказывалось на их репутации.

— Насилие, — сказал он.

— Насилие? — повторила я.

— Насилие жизни. Перед лицом смерти, — ответил он. — Я буду тренировать тебя, чтобы ты могла соответствовать ему. Чтобы ты его превзошла.

Его рука взлетела в воздух прежде, чем я поняла, что происходит, и моя спина врезалась в пол. На ощупь он был мягким, слегка пружинистым.

Я попыталась втянуть воздух, паника пробежала по моему телу, как электрический разряд. Я знала, что Лукьян даже не вложил в этот удар всю свою силу — черт возьми, даже не половину.

— Это. Не. Круто, — прохрипела я, его рука была на моем горле.

Его глаза превратились в ледяные осколки, в них не было сочувствия.

— Я знаю, ты думаешь, что в тебе не осталось ничего, с чем можно бороться, — он посмотрел мне в глаза. — Но я докажу, что ты ошибаешься. Потому что я не позволю тебе сломаться еще больше. Не позволю тебе и дальше оставаться жертвой.

— Если ты не заметил, я никуда не выхожу, — сухо ответила я. — Так что, если ты не собираешься убить меня еще раз, мне не нужно учиться драться.

Глаза Лукьяна закрылись, он рывком поднял нас обоих.

— Ты не будешь вечно сидеть в своей собственной клетке, Элизабет. Тогда они все победят, — он посмотрел на меня. — То, что ты остаешься здесь, отгораживаясь от мира, не означает, что мир отгораживается от тебя. Он не будет уважать границы, которые ты себе навязала. Не в этом мире. Только не в моем мире. Опасность не знает границ, Элизабет. И смерть тоже. Она придет за тобой, где бы ты ни пряталась. А ты прячешься.

Я понимала, что он делает. Он насмехается над моим гневом, пытаясь его выплеснуть.

— Я не собираюсь заставлять тебя делать первые шаги в мир, в котором, как ты уверена, не сможешь выжить, но я сделаю все, чтобы это произошло, — уверенно заявил он. — И ты тоже. Так что дерись, мать твою. Не для меня. Сделай это для себя. Это лучше, чем гнить здесь.

Я выпрямила ноги и, прищурившись, посмотрела на него.

— У меня нет другого выбора, кроме как гнить здесь! — крикнула я.

Он кружил вокруг меня, и я двигалась вместе с ним, как будто я добыча, не позволяющая попасться в ловушку.

— Ты же знаешь, что у тебя есть выбор. Выбор есть всегда, — возразил он.

Я издала звук разочарования, который удивительно походил на рычание. Он бросился вперед с кулаком. И снова я не успела отодвинуться, так что костяшки его пальцев врезались мне в скулу.

Мои зубы сцепились и погрузились в язык. Я почувствовал вкус медной крови. Моя рука инстинктивно потянулась к щеке, а обвиняющий взгляд — к Лукьяну.

Он не бледнел, даже не моргал от моей боли.

— Я не собираюсь обращаться с тобой, как с фарфоровой куклой, Элизабет, — сказал он. — Ты уже сломлена. Внутри тебя уже нечему сломаться, — он продолжал кружить вокруг меня. — Не думай, что я буду снисходителен из-за того, что между нами.

Его кулак метнулся вперед, и на этот раз, несмотря на пульсирующую щеку, я увернулась. Его глаза вспыхнули чем-то похожим на одобрение.

— Я постараюсь сделать это как можно сложнее именно из-за того, что между нами, — сказал он. — Я тебя не потеряю.

А потом он снова ударил меня, на этот раз в живот.

Я согнулась пополам, мой завтрак грозил вырваться наружу. И снова в какой-то смутной и отстраненной части себя я поняла, что Лукьян еще сдерживается. Он проверял себя прямо перед тем, как ударить. Меня злила даже не боль. А сам удар. В нем не было настоящего желания ударить меня.

Кристофер бил, чтобы сделать меня слабее. Лукьян, — чтобы сильнее. Я знала это. Но из-за этого было еще больнее.

Я сплюнула густую слюну с кровью и выпрямилась.

— Ладно, — прохрипела я. — Тогда давай сделаем это.

Его губы скривились в подобии улыбки. Лукьяновская версия улыбки.

Поэтому я позволила ему причинить мне боль.

Позволила себе сопротивляться.

И это было приятно.

* * *

Две недели спустя

С тех пор наши дни превратились в какую-то извращенную, больную, блестящую рутину. Я волновалась весь следующий день, каким-то образом тревожась за новые открытия, которые я сделаю. Хотя я была уверена, что после года, проведенного дома, никаких новых открытий не будет. Только старые, разложившиеся, гниющие воспоминания, которые нужно было тащить за собой.

Но я изучала. Лукьяна.

Себя.

Оказывается, я не так слаба, как мне казалось.

Я все еще вся в синяках. Больше половины из них появились, когда я не уворачивалась от ударов Лукьяна. Он стал меньше сдерживаться. Бил больнее.

Не только потому, что мне становилось лучше.

А потому, что я могла это выдержать.

На самом деле, это было прекрасное чувство.

Я сворачивала свой коврик для йоги, когда почувствовала это. Почувствовала, как тепло и лед борются вместе на затылке от силы его взгляда. Это ощущение всей его напряженной сосредоточенности что-то делало со мной. Интересно, исчезнет ли это чувство, как фотография, выставленная на солнце? Эта мысль вызвала беспокойство.

Я убрала коврик в угол, решив не дразнить себя такими вещами. По крайней мере, в этот момент. Мне пришлось взять себя в руки, прежде чем повернуться, сделать резкий вдох, приготовиться к энергии, которая пришла со взглядом Лукьяна.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, когда я обернулась. Создавалось впечатление, что он простоял бы так весь день. Он бы так и сделал. Много раз я была в этой комнате, потягиваясь, так глубоко уходила в себя, что не замечала, как он наблюдает.

— Мне нравится смотреть на тебя, — объяснил он. — Смотреть, как ты начинаешь жить, а не просто существовать. Смотреть, как ты перестаешь разлагаться и начинаешь… развиваться.

Но на этот раз все было не так. Было что-то непостижимое в его лице, из-за чего у меня в животе поселилось беспокойство и поползло вверх по горлу. Я не спрашивала его ни о чем. Он говорил, когда сам хотел. Поэтому я ждала. Я ждала в тишине, несмотря на то, что не видела его уже три дня, и мое тело зудело от желания прикоснуться к нему.

Обычно меня это не беспокоило. Дело в том, что мы больше времени проводили в молчаливом созерцании друг друга, чем в беседе. В тишине мы говорили больше — открывали больше, — чем могли бы сказать словами.

Мне нравилось смотреть на него. Сегодня на нем нет костюма — еще одна странность. Он был не из тех, кто слоняется по дому в спортивных штанах и старой университетской футболке. Он почти всегда носил строгий и искусно сшитый смокинг. Единственный раз, когда он не наряжался — во время тренировки, одевался в гладкие черные спортивные штаны, или в постели со мной был голым.

Сегодня он был одет в шикарный и невероятно дорогой на вид черный вязаный свитер, закатанный до локтей. Вены на его предплечьях проступали сквозь кожу, как и сразу после тренировки.

Его темно-серые штаны, так же искусно сшиты, безупречно сочетались с черными кожаными ботинками. Возможно, это Лукьяновская версия одежды для отдыха. Но я в этом сомневалась. Лукьян ничего не делал на досуге.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал он, на секунду оторвав взгляд от моих черных штанов для йоги и подходящей майки. Я уже расслабилась, обнажала больше кожи, не стыдясь своих шрамов.

Я попыталась ухмыльнуться. У меня это тоже получалось немного лучше.

— Подарок?

Он не ухмыльнулся. Я сомневалась, что он физически способен на это. Но меня не беспокоило, что я не делала его счастливым. Лукьян не хотел быть счастливым в своей жизни. И я тоже.

— Можно и так сказать, — ответил он.

Я склонила голову набок.

— Ты купил мне щенка? — спросила я сладким тоном.

Он наклонил голову в редком проявлении смущения.

— Щенка? — повторил он. — Нет. Я не знал, что ты любишь животных, и что тебе нужен домашний питомец.

Я почему-то улыбнулась. Это было во многом связано с легкой паникой в его тоне, что он не дал мне то, чего я хотела.

— Нет, я не хочу питомца, — сказала я, делая шаг вперед. — Это была моя неудачная попытка пошутить.

Он смотрел, как я приближаюсь. Я почти видела, как логические шестеренки вращаются в его голове, изучая мои слова и чувства, стоящие за ними.

— Ага, — сказал он, когда я подошла к нему, и это слово прозвучало так, будто он только что нашел свои ключи после долгих поисков. — Юмор, — сказал он, хватая меня за бедра, чтобы я не приближалась дальше. — Мне нравится.

Я нахмурилась, глядя на расстояние между нами, но пальцы Лукьяна гладили кожу между моими лосинами и краем топика.

— Это не щенок. Это… кое-что другое, — уклончиво ответил он. Его тон был по-прежнему сильным, уверенным, но глаза выдавали что-то еще. Что-то, чего я не могла понять.

Но это наполняло меня ужасом. Каким-то разочарованием, что мой… кем бы он ни был, не схватил меня в объятия и не поцеловал после долгого отсутствия.

Но опять же, это было клише, романтическая фантазия. Лукьян не был фантазией. На самом деле он был ближе к кошмару. Но он был моим. Моей реальностью. И я хотела жить с ним в кошмаре, а не сказочно в одиночестве.

— В чем дело? — спросила я.

Его пальцы сжали мои бедра.

— Будет легче, если ты пойдешь со мной, — затем он отпустил меня и повернулся на пятках.

Я пошла за ним. Я пошла бы за ним в ад, если мы еще не там.

Когда мы добрались до места назначения, оказалось, что есть места и похуже ада.

Лукьян

Он нервничал.

И ему это не нравилось.

Вообще.

Лукьян никогда не нервничал. Нервы были для неуверенных людей, которые принимали рискованные решения. Он не принимал решений, пока не был полностью уверен в исходе и в своей победе.

Он не нервничал из-за того, что похитил и планировал убить одного из самых влиятельных игроков в подбрюшье общества. Нет, это его нисколько не беспокоило. Возмездие можно было бы ожидать с какой-то драматической театральностью, но тогда стервятники соберутся над вакуумом власти, который он создал, и будут сражаться до смерти, чтобы добраться до вершины.

То же самое было и с теми, кто был в подбрюшье. Никто не притворялся человеком, и поэтому жизнь была просто еще одной валютой. Смерть — расплатой.

Нет, он не беспокоился о последствиях своих действий. Его беспокоила реакция Элизабет на его решение. Потому что теперь, когда он думал о ее сердце, каждое его решение было рискованным. Не было уверенности в победе, когда дело касалось Элизабет.

— Что это, Лукьян? — прошептала она после долгого, как жизнь, молчания. Ее глаза были прикованы к середине комнаты, челюсть лишь слегка дрожала.

Он изо всех сил старался сохранить бесстрастное выражение лица. Подождал немного, подобрал свой голос к выражению лица.

— Это твой муж, — он взглянул на руки мужчины, на каждой из которых не хватало трех пальцев. — Ну, по крайней мере то, что от него осталось.

Она сосредоточилась на обожженных фалангах. Лукьян прижег их, потому что не хотел, черт возьми, показывать трусливые струи крови.

Элизабет долго осматривала эти раны. На ее лице ничего не отразилось. Он должен был гордиться. Он готовил ее к миру, где выражения и эмоции — разница между жизнью и смертью.

Но это было не так.

Она превращалась в него, и ему не нравилось видеть отсутствие человечности на ее лице. Казалось, именно это он ненавидел в ней больше всего, но было все наоборот.

— Ты говорил, что не любишь пытки, — сказала она непринужденно.

Ее взгляд переместился на Лукьяна. Ей еще предстояло встретиться взглядом с широко раскрытыми и испуганными глазами мужа. Говорить он, конечно, не мог. Ему заткнули рот.

И Лукьян отрезал ему язык.

Слова могут быть сильными. Острее любого оружия. Он не хотел рисковать тем, что они ранят Элизабет.

— Нет, — ответил он.

Она мотнула головой в сторону стула, занятого мужем.

— Кристофер может не согласиться с тобой на этот счет.

— Мне плевать, согласен он со мной или нет, — резко сказал он, не в силах совладать со своим раздражением, он ждал от нее другой реакции.

— Это мой подарок, я полагаю? — спросила она, вместо того чтобы обратить внимание на его тон.

Он коротко кивнул.

— Хорошо, — сказала она.

Затем она повернулась на пятках и спокойно вышла из комнаты.

Лукьян посмотрел ей вслед. Как и ее муж.

Лукьяну не понравился этот взгляд. Он ненавидел то, что Кристофер не сводил с нее глаз. Что он оставил на ней свои следы. Сколько бы конечностей Лукьян ни отрубил, этого он не сможет отнять.

Но, с другой стороны, он, конечно же, не хотел избавляться от шрамов. Потому что тогда не было бы Элизабет. Она может принадлежать ему, только если покрыта шрамами, повреждена и сломана.

Конечно, он не мог собрать ее обратно. Он не хотел этого.

Так почему же его руки дергались от желания попробовать?

Элизабет

Он нашел меня не сразу.

Не торопился.

Мне потребовалось много сил, чтобы повернуться и уйти. Уйти и не применить насилие, к которому так стремилась большая часть меня. Но не к человеку, ответственному за то, что разбил меня вдребезги и разорвал на части. А к мужчине, который делил со мной постель. Мужчине, который мог полюбить меня, несмотря на то что я наполовину человек. И только лишь поэтому.

Он нашел меня в мертвой комнате.

Это единственное место, куда я могла убежать. Никогда еще внешний мир не казался таким заманчивым. Даже с его возможностями сокрушить меня это было почти предпочтительнее альтернативы.

Я думала о том, что было посреди подвала.

То, что Лукьян втолкнул в этот дом.

Я сидела здесь, чтобы уловить хоть какое-то подобие смысла.

Смотрела, как он вошел и остановился на другом конце комнаты. Я не двигалась. Не говорила. И он тоже.

Мы уставились друг на друга. Точнее, я впилась в него взглядом, а он смотрел на меня с невозмутимым выражением лица. В кои-то веки я не ждала, пока кто-то из нас сформирует слова.

И не меня одну терзало беспокойство.

— Элизабет, — сказал он.

Он, вероятно, ожидал, что я его перебью. Может быть, взорвусь. Я тоже этого ожидала, но мой рот так и остался закрытым.

Он издал грубый выдох, который можно было бы назвать почти вздохом.

— Тебе нужно поговорить со мной.

Я приподняла бровь, скрестив руки.

— Правда, Лукьян? — вежливо спросила я. — И зачем?

Он не ответил. Я не знала, было ли это потому, что на этот раз он в растерянности, или он ошибочно считал мой вопрос риторическим.

Лукьян никогда не ошибался.

Поэтому я предположила, что он не знает, что сказать.

— Каков был твой тщательно продуманный и логичный план? — спросила я, не двигаясь и не моргая. — Я уверена, ты ожидал какие-то последствия. Ты и вдоха не делаешь, не зная точного количества секунд выдоха.

У Лукьяна задрожала челюсть.

— Так чего же ты ожидал? — потребовала я ответа. — Мою благодарность? Что я вдруг вылечусь от всего, увидев человека, который отнял у меня все, лишившись пары пальцев, и вдруг оказался в моей власти? — прошипела я. Потом рассмеялась. — Если бы все было так просто… если бы только мой мозг был таким же простым и логичным, как твой. Если бы только мои шрамы и уродство отзывались на волю, приказы и вид смерти… тогда все было бы намного проще, да? — выплюнула я. — Итак, Лукьян, что ты хочешь, чтобы я сделала? Что будет дальше?

Он наблюдал за мной, его глаза больше не были пустыми: в них сверкало что-то похожее на беспокойство. Может быть, даже чувство вины. Но демоны не способны испытывать чувство вины. И у меня не было никаких иллюзий, что Лукьян демон. Я не могла полюбить другого.

Он в конце концов погубит меня. Даже если стану больше похожей на него. Даже если это для того, чтобы выжить в его жестоком и уродливом мире.

— Дальше смерть. Ты же знаешь, — сказал он.

— Хочешь, чтобы я смотрела, как ты его убьешь?

Он покачал головой.

— Я хочу, чтобы ты сделала это сама.

Я застыла, уставившись на него.

— Так вот что, по-твоему, здесь произойдет? Превратив меня в убийцу, я… что? Стану сильнее?

— Да, — просто ответил он. — Смерть — это единственная неизбежная, определенная вещь в человеческой жизни. Любовь. Счастье. Сила. Ни одна из этих вещей не гарантирована. Смерть — это единственное, что имеет власть над жизнью. Ты определяешь смерть. Я не позволю ей определять тебя.

— Не позволишь смерти определять меня? — повторила я. — И убийством я этого достигну? Я этого не сделаю, Лукьян. Если превратишь меня в монстра, это ничего не изменит. Я все равно останусь тем же сломанным существом. Но у меня просто будет душа немного темнее.

Лукьян шагнул вперед.

— Ты будешь либо рабыней своих страданий, либо слугой своей мести. Два варианта. Это все, что у нас есть. Это не изменится.

Я моргнула, глядя на него.

— Все изменилось.

Он сделал еще один шаг вперед, и даже посреди моей ярости, моей ненависти к нему я не могла отступить от человека, которого любила. Нельзя полюбить без ненависти.

— Ты перестанешь страдать, как жертва, и начнешь сражаться, как чудовище, — пробормотал он. Его рука коснулась моей челюсти. — Я не пытаюсь превратить тебя в монстра, звезда моя. Не пытайся проклинать свою душу, — он помолчал. — Потому что она уже проклята. И ты это знаешь. Пути назад нет. Поэтому тебе нужно идти вперед.

— И убийство — единственный путь вперед?

Он посмотрел на меня.

— Для таких людей, как мы, да.

— Я не знаю… — возразила я.

— Ты знаешь меня, — бросил он вызов, удивив меня своим мнением.

— Я знаю тебя меньше всех, — сказала я чуть громче шепота.

— Ты меньше всего знаешь себя, если думаешь, что не сможешь этого сделать, — возразил он.

Затем он на полсекунды прижался губами к моим. А потом исчез. Оставил меня созерцать смерть среди прекрасных трупов.

* * *

— Это не так просто… он причинил мне боль, поэтому я должна убить его? Жизнь не так устроена, — сказала я, и это мои первые слова после нескольких часов тишины.

Лукьян стоял в гостиной, глядя на печально известные французские двери. Они не беспокоили меня так сильно, как раньше. С каждым днем они беспокоили меня все меньше и меньше.

Мужчина, которого я любила больше, чем ненавидела, не сразу повернулся на мой голос, просто продолжал смотреть в окно. Я уже не в первый раз спрашивала себя, о чем он думает. Вдруг он думал, что мир будет вне моей досягаемости, и если я навсегда останусь здесь пленницей, то и он тоже? Означает ли это, что вечность — это тюрьма, в которой я скорее всего останусь одна.

Возможно.

Кислота жгла мне горло от мысли, что я слишком глупа или слишком труслива.

Моя болезнь, моя разбитость означали, что я потеряю ощущение свежего летнего бриза, хруст осенних листьев под ботинками, кусающую красоту зимнего холода, наблюдая, как новая жизнь расцветает весной.

Раньше я не считала это потерей, потому что мне было наплевать на жизнь и смерть внешнего мира, ведь я разлагалась внутри. Теперь все изменилось. Лукьян это поменял.

Он повернулся, изучая меня и мое лицо.

— Именно так и устроена жизнь, Элизабет, — сказал он, ничем не выдавая того, что понял по моему лицу. — Он не просто причинил тебе боль. Он сделал кое-что похуже. Боль подразумевает какое-то исцеление. Ты не исцелилась. Ты никогда не исцелишься. Он убил тебя, как личность. Теперь ты такая же, как я. Я выбрал эту жизнь. А ты — нет. Значит, ты не его жена и не женщина, которую он обидел. Ты — Элизабет. Ты — это ты. Женщина, которую он убил. Теперь пришло время дать сдачи.

Я прикусила губу.

— Хочешь сказать, что у меня есть два варианта? Но я не думаю, что это важно, ведь ты принял решение, что у меня есть только два варианта, — я уставилась на него. — Во-первых, если я не пролью кровь, не стану убийцей, я перестану быть твоей. Это ведь ультиматум, верно? Тебе нужно, чтобы я тоже была монстром, хочешь себе компанию? — я озвучила страх, который пульсировал в моем теле.

Он долго не отвечал.

— Одиночество для меня не приговор. До недавнего времени оно было настолько близко к раю, насколько это возможно для таких, как я, — он шагнул вперед. — До недавнего времени, — повторил он. — Ты была права, когда говорила, что я коллекционирую мертвых, потому что они не могут причинить мне вреда. И я был счастлив управлять мертвыми. Живые для меня ничего не значили. Я не хотел запятнать себя недостатком человечества.

— Недостатком? — спросила я, ожидая, что он… нет, желая, чтобы он пересек пространство между нами, несмотря на мой гнев.

— Любовью, — сказал он, усаживаясь на свое место на диване в пяти футах от меня.

Если это был вызов, то я не собиралась его принимать. Я осталась стоять на своем месте.

— Ад послал нам самую страшную болезнь, и мы, люди, назвали ее «любовью», — сказал он, окидывая меня взглядом почти так же, как он наблюдал за своими птицами. — Это написал автор по имени Конни Черник. Вообще-то поэт. Я презираю поэзию во всех ее проявлениях. Считаю это пустой тратой времени, они фокусируются на слабых эмоциях и дают им силу. Романтизируют их, — он встал, делая шаг. — Любовь — это болезнь. Она убивает больше людей, чем любая другая эпидемия или война. Она захватывает жизни, личности, превращая их в размятую версию того, чем они были. В общем, делает их слабыми.

Он снова шагнул вперед.

— Больше всего на свете я ненавижу слабость. Моей целью было искоренить все свои слабости. Внутри и снаружи.

Еще один шаг вперед.

— До сих пор мне это удавалось.

Я чувствовала угрозу в его словах, опасность в его походке, но не двигалась.

— Я не верю, что связь между нами пойдет нам на пользу, — сказал он. — И сделает нас лучше.

Теперь он был почти рядом со мной, и чувство облегчения от его близости было физическим.

— Но я никогда не стремился стать лучше, так что это меня не беспокоит. Что меня беспокоит, так это то, насколько я слаб из-за тебя, — он легко обвил руками мою шею. — Твоя хрупкость — моя собственная. Каждый раз, когда ты ломаешься, это ломает меня, Элизабет. Любой, кто причинил, причинит и будет причинять тебе боль — мой враг.

Его рука согнулась, когда он наклонился вперед, чтобы прикоснуться своими губами к моим.

— Это касается и меня. Потому что я причинил тебе боль. Ты рассказала мне о тьме в своей жизни, и я не стану в ней светом. Я затащу тебя еще глубже в яму. И говорю это не для того, чтобы предупредить тебя или отпугнуть. Я же знаю, что ты не уйдешь. Я не позволю тебе уйти. Я просто проясняю ситуацию, солнышко.

Я обвила его толстое запястье своими хрупкими пальцами.

— Мне все ясно, Лукьян, — сказала я. — У меня никогда не было впечатления, что ты меня спасешь или осветишь мою жизнь. Я не собираюсь спасаться от тьмы. Я уже проклята, и я столкнусь с любым проклятием вместе с тобой. Наша любовь может быть зловещей болезнью, но я скорее позволю ей медленно убить меня, чем буду терпеть одиночество все время, которое мне осталось.

Он уставился на меня, какой бы эффект ни производила на него эта маленькая беседа по душам, он был почти невидим. Но он прикасался ко мне. И он только что сказал, что любит меня, в своей холодной и расчетливой манере. Большего я и не ожидала. Я не хотела большего. Все большее и все прекрасное было бы выдумкой.

— Ты ошибаешься, — сказал он.

Я вопросительно наклонила голову.

— Я не оставлю тебя, и мои чувства никак не изменятся, если ты не убьешь его, — сказал он, имея в виду Кристофера.

Это был единственный признак его ярости. Все остальное в том, как он говорил о нем, было ровным, безразличным. За исключением того, что он никогда не называл его по имени. Никогда не называл его человеком.

Да, и еще тот факт, что он отрезал ему пальцы и связал в подвале.

— Что бы ты ни думала, — продолжал он. — Я привез его сюда не для того, чтобы… вылечить тебя. И я привез его сюда не для того, чтобы разжечь в тебе холодную жажду крови. И, наконец, я не хочу превращать тебя в чудовище, — его руки потянулись к моим губам. — Потому что ты можешь сделать это сама. Дай волю своему собственному монстру. Я просто хотел внести свой вклад, пусть и эгоистичный, в твою… эволюцию.

— Мою эволюцию? — спросил. — Чтобы быть достойной тебя? — в моих словах была неловкость, и я ненавидела ее.

Его челюсть напряглась.

— Нет, ты была достойна меня, когда лежала на кровати, пойманная в ловушку собственных кошмаров, — его большой палец скользнул по моей челюсти. — Ты была достойна меня, когда открыла глаза. Когда встала с кровати. Выползла обратно к жизни, а могила все еще была у тебя под ногами. Ты была бы достойна, даже если бы не изменилась ни на дюйм до самой смерти, — резкость его тона и лица не соответствовала словам, но Лукьян умел только так. — Ты уже превращаешься в человека, которого все достойны. Может быть, это чудовище. Надеюсь, что так, — его ладонь легла на мою щеку. — На самом деле, я знаю, что это так. Прольешь ты кровь или нет. И я думаю, что ты этого хочешь. Тебя останавливает твоя человечность. Нужно отпустить ее. Тебе это больше не нужно.

— Ты думаешь, мне не нужна моя человечность? — усмехнулась я.

— Вопрос не в том, что думаю я. А ты?

* * *

— Знаешь, есть много вещей хуже смерти, — сказала я, проверяя вес предмета в своих руках. — Люди боятся ее так сильно, что почти сходят с ума, пытаясь убежать. Они думают, что самое худшее — это уйти из этого мира, не оставив никаких следов, кроме надгробия, торчащего из кучи грязи.

Я шла вперед размеренными, спокойными шагами. Как и мой голос. Я остановилась перед стулом.

— Но это еще не самое худшее, — сказала я. — Быть похороненным в земле и стать не более чем грудой костей среди миллионов таких же.

Я уставилась на мужчину, который когда-то был моим мужем. Моим мучителем. Потом оглянулась через плечо. К человеку, стоящему в углу; его руки по бокам, не скрещены, потому что это выдавало слабость и беспокойство. Его лицо гранитное, глаза холодные. К человеку, которого я считала своим убийцей. Тот, в ком я была так уверена, забил последний гвоздь в мой гроб, потом выдернул меня из него и заставил увидеть труп, в который я превратилась.

К человеку, которого я ненавидела за то, что он не убил меня.

Но нельзя убить то, что уже мертво.

Я снова повернулась к мужу. Его глаза выпучились от боли, паники, слабости. Никакого холодного, жестокого садизма, который таился внутри, никакой высокомерной силы хулигана-мальчишки, пытающего бабочку, зная, что она не даст ему сдачи.

Это он убил меня.

И я позволила ему.

— Теперь ты бабочка, — сказала я ему.

Конечно, у него не хватило духа, чтобы выглядеть смущенным.

Но это не имело значения.

Я говорила это не для него. Или даже не для Лукьяна. Человек, которого я ненавидела. Чудовище, которое я любила.

Нет, это было для меня.

Для дочери, которой я не дала имя, потому что было слишком больно навешивать ярлык на последнюю сломанную часть себя.

— Есть много вещей хуже смерти, — продолжала я холодным, неузнаваемым голосом.

Но мне понравилось. Мне нравилась тяжесть пистолета в руке, нравились пот, кровь и синяки, покрывающие человека, который считал, что власть и боль — это его право. Лукьян был прав, вот кто я. Чудовище, которым боялась быть.

— Хочешь, покажу? — сказала я, вдавливая ствол пистолета ему между ног.

Стоны Кристофера приглушились кляпом, но для моих ушей они были музыкой. Я улыбнулась, оставив пистолет там на несколько долгих удовлетворительных мгновений.

Потом я отпустила его.

— Но ты этого не заслуживаешь, — сказала я, поднимая пистолет. — Ни одной секунды моего времени.

Грохот выстрела эхом разнесся по комнате, и от отдачи болезненно завибрировали все кости в руке и плече. Я смотрела, как из раны вытекает кровь, остатки жизни Кристофера и то, что осталось от моей человечности.

Если вообще что-то осталось.

ГЛАВА 14

Я думала, что после убийства человека, ответственного почти за каждый шрам внутри и снаружи моего тела — человека, который убил мою дочь, — я буду наполнена каким-то умиротворением. Каким-то завершением.

Но нет.

Я не могла примириться с убийством, которое совершила.

Меня это не беспокоило. Дело не в этом.

— Я хочу еще, — сообщила я Лукьяну.

Он взглянул на меня, удовлетворение мелькнуло на секунду на его лице, и он посмотрел на мою пустую тарелку.

— Я попрошу Веру принести тебе вторую порцию.

Я тоже посмотрела вниз, удивленная, что вообще доела. Я даже не насладилась вкусом. Я проглотила все только из-за тонких намеков Лукьяна о питании моего тела и наказании — не в хорошем смысле — если я этого не сделаю.

— Нет, — я махнула рукой. — Я хочу еще крови.

Его бровь слегка дернулась то ли от интереса, то ли от удивления. Я еще училась лукьяновским тонкостям.

Я знала, что он будет ждать, пока я все объясню, поэтому так и сделала.

— Крови тех, кто причинил мне боль. Кто заставил меня истекать кровью, — уточнила я.

— Твоя семья? — он угадал правильно.

Я кивнула.

— И каждый, кто видел, как меня избивали, унижали, пытали. Все, кто внес свой вклад, — добавила я.

Он посмотрел на меня. Долго и упорно.

— Мы можем это сделать, — сказал он наконец. — Возможно, я смогу схватить их всех-всех, но на это потребуется время. Очень много. Не то что бы у нас его нет.

Смысл его слов был ясен. Он не разглагольствовал, когда дело касалось подобных вещей. Он не подталкивал меня к тому, чтобы выйти из дома, обратиться за психологической помощью. Он просто заговорил на эту тему. Не из-за моего психического здоровья или последствий страданий от чего-то подобного. Нет, для более тонких деталей массового убийства всех, кто когда-либо причинил мне боль.

Я никогда не любила его больше, чем в тот момент. Конечно, я этого не сказала.

— Ты имеешь в виду, что мне нужно выйти на улицу? — спросила я.

Он коротко кивнул.

— Думаю, это будет не так просто: открыть входную дверь и выйти.

От одной мысли об этом у меня учащенно забилось сердце. Я отрицательно покачала головой.

— Я этого и не ждал, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Если бы это было так просто, ты, скорее всего, уже сделала бы это. Когда ты впервые проснулась и увидела перед собой меня и возможность неминуемой смерти.

— Возможно, — улыбнулась я.

Я часто улыбалась. Лукьян не очень понимал, когда и как он шутит, но я знала, что ему нравится моя улыбка. Конечно, он этого не сказал. Он был не из тех, кто занимается такими глупостями, как сладкие комплименты.

Его взгляд скользнул по моим губам, он наклонился вперед и сжал мои пальцы.

— Приступим к нашим планам, — сказал он. — Я найду для тебя несколько целей с меньшим риском, чтобы ты могла приступить к работе, пока мы не найдем способ, как ты сама их будешь находить.

Это был Лукьян. Строит планы. Управляет вещами. Ставит условия, которые не хуже, чем смертный приговор.

Он вселил в меня надежду.

Что, конечно, было опасным и роковым чувством. Я это знала. Но все равно сделала.

Потому что люди глупые.

* * *

Мой желудок был полон бабочек.

С ножами вместо крыльев.

Лукьян как всегда был верен своему слову.

Через два дня после нашего разговора Брэд — человек, который иногда наблюдал, как Кристофер бил меня, иногда помогал — сидел на том же самом месте, где его двоюродный брат испустил последний вздох.

Я позаботилась о том, чтобы его постигла та же участь.

Лукьян изувечил его так же, как и Кристофера, но на этот раз на левой руке вообще не было пальцев.

Я не стремилась к театральности, к эпической речи, пока кружила вокруг него с пистолетом. Нет, в этом отношении я была похожа на Лукьяна. Я просто всадила ему пулю в голову и не стала заниматься пытками.

Моя рука все еще дрожала от удара пистолета, кровь пела от жара мести, когда холодные губы Лукьяна коснулись моей шеи.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, обхватив мое тело руками, притягивая меня обратно к своей груди.

Я попятилась назад.

— Я чувствую себя… не очень, — призналась я. — Никакой вины.

— Вина — это для тех, кто притворяется святым. Мы не притворяемся, — пробормотал он.

Его рука потянулась к моей, поднимая пистолет. Другой рукой он вытащил обойму и опустошил патронник. Они с грохотом упали на пол.

— Нет, — согласилась я хриплым голосом.

— Ты хорошо справляешься, — сказал он, целуя меня в мочку уха.

— В убийстве? — выдохнула я.

— В отказе от своей человечности, — сказал он мне в шею.

Мое сердце бешено забилось.

Его зубы царапнули кожу, где бился пульс. Он затарабанил сильнее от осознания того, на что способны его зубы, на что способен он сам. Вскрыть мою вену, держать меня, пока кровь не зальет нас обоих, и я умру в его объятиях. Я почти чувствовала, как влажная липкость прилипла к нашей коже.

Вместо зубов его губы кружили вокруг этого места, целуя, пробуя жизнь, бьющуюся под моей кожей.

Я откинулась назад, испытывая одновременно облегчение и некоторое разочарование от отсутствия крови, несмотря на тонкую струйку, ползущую к нашим ногам от стула с трупом.

Губы Лукьяна оторвались от моей шеи, и он повернул меня.

— Я все уберу, — сказал он, кивнув на тело. — Подожди меня в нашей комнате.

Теперь это была наша комната. Без разговоров и вопросов. Однажды все мои вещи исчезли из моей старой комнаты и оказались в шкафу Лукьяна, набитом костюмами. В два раза больше моего.

Мои туалетные принадлежности были аккуратно разложены в его ванной точно так же, как и в той, что была напротив.

Я ничего не сказала.

И он тоже.

— Хорошо, — прошептала я, приподнимаясь на цыпочки, чтобы прижаться к его губам.

Я не могла удержаться, чтобы не скользнуть языком внутрь, пробуя его на вкус.

У меня это получалось все лучше. Прикасаться к нему. Целовать его. Теперь не так страшно. Хотя я всегда буду бояться Лукьяна. Но я теперь более склонна игнорировать свой страх, позволяла ему возбуждать меня и подпитывать.

Он издал горловой звук, и его рука потянулась к моим волосам, дергая их и углубляя поцелуй.

Можно было с уверенностью сказать, что Лукьяну понравилась моя уверенность.

Его губы отпустили мои.

— В спальню, — скомандовал он.

Я кивнула, но не двинулась с места.

Он отступил назад, с силой отдергивая меня от себя. Это взволновало меня еще больше.

— Я буду ждать, — прошептала я.

Снова рычание.

Я почти бежала по дому, думая о мужчине, который будет трахать меня после того, как уберет труп, который убила я.

Времена менялись.

Я менялась.

* * *

Я планировала снять с себя всю одежду и ждать Лукьяна. Возможно, полистать книгу, пока он не придет.

Эти планы изменились, когда я вошла в прихожую, чтобы положить одежду в корзину для белья. Лукьян любил, чтобы все было аккуратно. Он не ронял на пол одежду, даже носки. Я была не так педантична, как Лукьян, но любила аккуратность, так что меня это не беспокоило.

Мои глаза остановились на некоторых вещах, которые принесли вместе с остальной моей одеждой. Одеждой, которая была моей, несмотря на то, что я никогда ее не надевала.

Я шагнула вперед, чтобы потрогать ткань. Она была гладкой, маслянистой под грубыми подушечками моих пальцев.

Черная, конечно.

Сексуально.

Элегантно.

Я взглянула на костюмы Лукьяна.

Это платье подходило к костюмам. Соответствовало. Не то что мои обтягивающие черные джинсы и топы с длинными рукавами. Это наряд женщины, которая любила прятаться в доме и лелеять свою боль.

Я прикусила губу.

В этом платье будет видно кожу.

Шрамы.

Не то что бы Лукьян не видел их раньше. Он исследовал каждый дюйм моего обнаженного тела. Но было что-то странное в том, чтобы выставлять себя напоказ, даже будучи во что-то одетой.

Мой желудок покалывало.

Я сняла платье с вешалки и надела на себя. Оно сидело почти идеально. Немного свободно в области бедер и груди. Я больше ела и тренировалась, мое тело росло.

Но я все равно была маленькой. Практически без изгибов.

Я подошла к зеркалу в центре комнаты, рассматривая незнакомку напротив. Она выглядела совсем не так, как та женщина, на которую я смотрела несколько недель назад. И дело было не только в платье.

Она выглядела более опасной.

Она носила свою порочность на рукаве вместо того, чтобы прятать от мира. И от самой себя.

Я прикоснулась к щекам, слегка покраснев.

Мне нравилось.

Как и платье.

Но нужно еще что-то.

Я открыла ящик с бельем, схватила пару лакированных туфель на шпильках, прошла в ванную и разложила косметику.

* * *

Он остановился на долю секунды, когда вошел и увидел меня, стоящую посреди комнаты. Затем он направился не ко мне, а к спрятанному за комодом оружейному сейфу.

Взял длинный, изогнутый и острый нож.

Я не пошевелилась, когда он подошел ко мне с ним.

Его лицо ничего не выражало, но это ничего не значило. Его лицо всегда было пустым. Все его мыслимые человеческие эмоции стерты до такой степени, что кажется, что их никогда там не было.

Но даже сейчас я, — возможно, единственный человек, который видел за всем этим кусочек чувств, — даже я видела только пустоту. Мне показалось, что и мое лицо в данный момент тоже ничего не выражало. Я не контролировала это, как он. Но рядом с ним я каким-то образом показывала пустоту, которую не могла выразить даже в одиночестве. Рядом с ним я была ничем. А это важнее всего.

Его глаза метнулись вверх и вниз, снова пустые, хищные, холодные и отстраненные, и мое сердце слегка подпрыгнуло.

Возможно, я была ничем, и даже меньше, чем сумма моих страданий.

Моей боли.

Все это засосалось в пустоту.

Это было приятно.

Мое сердцебиение лишь немного усилилось, когда он приблизился с ножом. Когда он провел холодной сталью по мое ключице.

Его глаза были прикованы к моим. Захватили их. Это был отвлекающий маневр. Трюк для новых игроков. Они сосредотачивались на острой стали, как на угрозе.

Но это ошибка.

А ошибаться в мире Лукьяна — может быть, теперь и моем мире — все равно что умереть.

Наблюдая за ним, я не знала, что он собирается делать. Но я знала, что обязательно сделает. Он всегда двигался целеустремленно, и никакая угроза не была пустой.

Он собирался воспользоваться ножом.

Только цель оставалась неясной.

Мне не удалось вызвать в себе ни малейшего страха. Я боялась остального мира, который существовал за пределами этих четырех стен. Но здесь ничего не было.

Рядом со мной единственное существо, которого должен бояться каждый человек на этой планете.

Он не произнес ни слова, когда нож разрезал ткань моего платья прямо посередине. Он остановился, двигаясь к месту прямо над сердцем, царапая кожу так, что красный цвет расцвел на моей груди, вырываясь из пределов кожи. Алая роза собралась над моим обнаженным соском и потянулась вниз, следуя по пути ножа.

Все это было сделано намеренно.

В жизни Лукьяна не было несчастных случаев — особенно со смертельным оружием.

Он не останавливался, пока обрывки дорогой ткани, включая мое кружевное белье, не собрались у наших ног. Мою обнаженную кожу покалывало от холода.

Но я не шевельнулась, чтобы прикрыться, не открыла рот, чтобы возразить. Я всегда была голой перед Лукьяном, несмотря ни на что.

Его взгляд скользнул вверх и вниз по моему обнаженному телу, все еще пустому, без малейшего проблеска тепла, которое обычно таилось в этой точке наших отношений — сексуальной точке. Так что я догадалась, что дело не в сексе.

— Я просто хотела быть красивой для тебя, — прошептала я так тихо, что меня едва было слышно.

Его глаза метнулись вверх.

— Больше так не делай, — холодно приказал он. Он поднял нож так, что тыльная сторона лезвия прошла вдоль моей скулы.

Я не могла дышать, когда он сделал это, желание скопилось в глубине моего живота. Темное и уродливое желание, которое я чувствовала лишь рядом с ним.

— Я хочу, чтобы ты была уродливой, — продолжал он, наблюдая, как нож играет с завитками моих волос. — Любой может быть красивым. Это так распространено. Легко. Пусто. Мне нужно, чтобы ты была уродливой. Мне нужно видеть твое уродство, потому что это единственное, чего я хочу. Потому что это реально. Этим я могу обладать.

Нож разрезал пряди моих волос, и они беззвучно полетели к нашим ногам, смешиваясь с обрывками ткани.

— Ты можешь полностью обладать мной, — прохрипела я, не двигаясь, чтобы остановить его.

Пусть отрежет мне все, что угодно. Для меня это ничего не значило.

Он опустил нож и покачал головой.

— Никто не может обладать красотой, — сказал он. — Это все равно что пытаться удержать воду, сжав в кулаке. Красота не держит форму. Это ничего не значит. Ничего не стоит, — его нож двинулся вниз, прослеживая шрамы на моем животе. — С другой стороны, уродство, — пробормотал он. — Длится вечно. Это осязаемо. Его можно взять. Обладать, — последовала многозначительная пауза. — Любить.

Я замерла. И не потому, что нож скользил по моей лобковой кости, кончик которого волочился по волоскам ниже.

— Ты любишь меня? — прошептала я.

Он никогда не говорил этого после того, как я убила Кристофера.

Лукьян прижал лезвие ножа к моему клитору.

Мое дыхание участилось, и желание пронеслось по телу, как наркотик. Щеки пылали от пламени, которое холодная сталь превращала в ад.

— Я люблю тебя, — согласился он ровным голосом. — Больше, чем ненавижу.

— Я думала, что слишком мало значу для тебя, чтобы ненавидеть, — проскрежетала я, бросая ему вызов в разгар своего желания.

Рука Лукьяна переместилась на место ножа, исследуя мою влагу.

— Ты же знаешь, что это была ложь, — его пальцы вошли в меня, а глаза потемнели от моего резкого вздоха. — Я говорил это себе.

Нож двинулся вверх по моему телу, боль смешалась с удовольствием, когда острый край проткнул кожу на своем пути. Взгляд Лукьяна переместился с крови на мои глаза.

— Я был злодеем с самого начала, Элизабет, — сказал он. — Ты встретила меня, как злодея, узнала меня, как злодея…

Он замолчал, и это само по себе было неприятно. Он не делал пауз в середине предложения, как делали другие люди, когда влияние слов брало вверх. Это было бы признаком слабости, человечности. Он не подавал таких признаков. До недавнего времени.

— Ты влюбилась в меня, как в злодея, — его голос был не более чем хриплым. Нож надавил сильнее. — Не забывай, что я не собираюсь превращаться в героя только потому, что люблю тебя.

Я кончила в ту секунду, когда его губы встретились с тем местом, где нож разрезал мою шею, целуя рану, слизывая кровь. Он прошелся зубами по ране, когда спазмы сотрясли мои кости.

Я смутно осознавала, как нож со звоном упал на пол, как он поднял мое обмякшее дергающееся обнаженное тело и понес к кровати.

Мой фокус стал более четким, когда его глаза пробежали по моему кровоточащему, обнаженному телу. Его руки быстро справились с рубашкой, размазывая ярко-красные пятна по ткани, пока он расстегивал пуговицы.

Моей кровью.

Испачкал рубашку.

Мне это очень нравилось.

Я долго моргнула, и он оказался голым. Стоит надо мной, как шакал. Как хищник. Я ожидала, что он встанет на колени на кровати, накроет свое тело моим, грубо войдет в меня. Заставит потерять сознание от его безжалостной погони за моим удовольствием.

Но он этого не сделал.

Вместо этого он направился к своему шкафу и исчез в его глубине.

Слова «не двигай ни одним гребаным мускулом. Даже не дыши» плыли позади него, оседая на моей коже.

Легкие почему-то повиновались.

Время промелькнуло, и он снова оказался на краю кровати, как будто никогда и не уходил. Ничего не изменилось. Его тело блестело в тусклом свете, вырисовываясь из черноты комнаты. Его мускулы словно высечены из камня, а эрекция — единственное, что указывало на его желание. Эрекция и сгущенный воздух в комнате.

— Теперь можешь дышать, — сказал он.

Я выдохнула грубо, долго и тяжело. Контроль, который он имел над моими основными инстинктами, контроль, который я с радостью отдала ему, дразнил края моего отступающего оргазма.

Серебро блеснуло в его руках, предмет, который я не видела из-за своей рассеянности. Мгновенно страх, который только усиливал мое желание, взял верх, прогнав его.

Я не двигалась, потому что мои конечности были скованы, застывшие от резкого эффекта такого интенсивного удовольствия, преследуемого внутренним и интенсивным ужасом. Все из-за стали в его руке.

Наручники.

Мне нравился его контроль. Мне нравилось, что он причинял мне боль. Что он был груб. Что он дергал меня за волосы, бил меня, трахал во всех доступных местах. Почти то же самое, что делал Кристофер. Но брак с Кристофером я приветствовала с ужасом, а жизнь с Лукьяном — с удовольствием.

Но наручники пробудили во мне что-то другое.

— Лукьян, — задохнулась я, чувствуя, как страх сжимает горло.

Выражение его лица не дрогнуло, хотя я знала, что он почувствовал перемену в комнате. Он наблюдал за каждой малейшей заминкой в моем дыхании, поэтому он знал о том, что я больше не чувствовала себя комфортно.

Он не произнес ни слова. Вместо этого он двинулся вперед, даже не дав мне возможности отступить, как я пыталась сделать в последнюю минуту. Его тело поймало меня в ловушку, и я сдержала желание бороться и кричать, как банши.

Взгляд Лукьяна заставил меня замолчать.

Он сам по-прежнему молчал. Не пытался утешить меня или успокоить мой страх.

Вместо этого его руки легли мне на спину. Я вздрогнула от холодного удара наручников, несмотря на то что даже не пошевелилась, когда Лукьян несколько мгновений назад порезал меня ножом.

Сейчас все было по-другому.

Наручники стучали по трубе, пока я боролась, кровь текла по запястьям. Я почувствовала теплую жидкость на своей замерзшей коже, но не боль. Должна быть боль. Должна быть боль. Боль приходит с кровью.

Но этого не произошло.

Я оцепенела.

И внутри, и снаружи.

Снаружи из-за того, что я находилась в сыром подвале без электричества, не говоря уже о отоплении, а была середина декабря. Наверное.

Я не знала, как долго пробыла здесь.

Моя кожа была то тяжелой, как свинец, то такой легкой, отчего я думала, что умерла. Но если ты умираешь, то не замерзаешь. Кости не холодеют и не примерзают к плоти.

Красивые сосульки тонких прядей моих волос, запачканных кровью, запутались вокруг лица.

Раздался резкий лязг, и пол задрожал от открывшейся двери. У меня не было времени бояться новых ужасов, потому что в одно мгновение Кристофер оказался передо мной.

Может быть, я потеряла сознание.

Разве это имеет значение?

Почему я не умерла?

Раздался оглушительный щелчок, и мои руки, те, которые, висели над головой, упали по бокам. Они продолжали падать, унося с собой мое тело, пока я не превратилась в смятую груду на полу.

И все же я не умерла.

Кристофер наблюдал за мной. Он улыбнулся, зажав наручники между большим и указательным пальцами. Они заржавели от сырости в комнате.

Я прищурилась. Нет, это не ржавчина. Это была моя кровь, засохшая и гниющая на металле. В животе у меня заурчало, и я кое-как встала на четвереньки, чтобы выплюнуть оставшуюся в желудке кислоту.

— Тебе повезло, я тебя прощаю, — сказал Кристофер, и его голос прозвучал, как далекое эхо. — Я не убил тебя за попытку организовать твой маленький… продолжительный отпуск? Так это называется?

Моя попытка побега. Та самая, которая отняла все мои силы.

Он постучал наручниками по бедру.

— Да, я думаю, это самое подходящее название, — решил он. — И мы назовем это уроком за то, что ты посмела строить планы, не говоря уже о том, чтобы привести их в действие.

Кристофер сел на корточки, на уровне моих глаз. Наручники покачивались передо мной.

Мои глаза не могли оторваться от медного оттенка крови. Теперь, подойдя поближе, я разглядела кусочки кожи, которые содрала во время борьбы, когда прибегали крысы и начинали грызть мои окровавленные босые ноги.

Они, наверное, спасли меня. Из-за них я была вынуждена продолжать двигаться. Из-за них я не замерзла насмерть.

Я думала, крысы приносят смерть. Они переносчики чумы, не так ли? Чума убила миллионы людей. Почему не меня?

Но бог не так милостив.

Я жила дальше и терпела больше боли.

Эти наручники и моя гниющая плоть были выжжены в моем мозгу.

Воспоминание потрясло мое тело со всей силы. Мне пришлось дергать руками и отчаянно смотреть себе под ноги, отмахиваясь от ненастоящих крыс.

— Элизабет? — спросил Лукьян, все еще сидя на мне и наблюдая за мной.

Слабый проблеск беспокойства омрачил его пустое лицо. Я цеплялась за его образ, за давление его тела. Я здесь. Это реально.

— Я солгала, — прошептала я.

Он дернул бровью.

— Когда ты спросил, пыталась ли я убежать, — уточнила я дрожащим голосом. — Я не знала, что лгу. Я просто… это было так неприятно, что я не позволяла себе вспоминать об этом. Может быть, поэтому я и сказала себе, что не убегала. Цеплялась за то, что я трусиха. С этим было легче жить, чем с воспоминаниями.

Я вздрогнула, когда холодный подвал поманил меня обратно. Влажный воздух напал на мои чувства, запах крови. Крысы. Свои собственные отходы, потому что у меня ничего не было, кроме ведра. Холод кусал кожу сильнее, чем крошечные острые зубы грызунов.

Мой взгляд упал на наручники, все еще остававшиеся в руках Лукьяна.

— Я… он использовал их, чтобы… преподать мне урок, — прошептала я. — Кажется, я пробыла там целую неделю, — нахмурилась я. — Не знаю. Не верю, что кто-то способен пережить это целую неделю. Но, наверное, так оно и было. Потому что я здесь, — последняя фраза была скорее мольбой, отчаянным напоминанием о том, что я на самом деле жива.

— Ты здесь, — твердо сказал Лукьян.

Никаких других слов утешения. Никакой нежности. Но мне это не нужно. Мне нужно было железо его голоса.

Он перекатился быстро и плавно, так, что я оказалась на нем сверху. Я позволила ему манипулировать мной, как марионеткой, мое тело двигалось вверх, так что я оседлала его. Я задохнулась от прикосновения его твердости к моей чувствительной сердцевине.

Его глаза были клеймами, они опаляли мою кожу. Холодный металл был прижат к моей руке. Это настолько потрясло, что я пошевелилась и посмотрела вниз на наручники, которые мои пальцы рефлекторно сомкнули. Первым моим побуждением было отбросить их как можно дальше.

Руки Лукьяна сомкнулись вокруг моих, словно он почувствовал, что я хотела их выкинуть.

— Элизабет.

Мои глаза снова метнулись к нему, вместо того чтобы исследовать чистый металл в поисках пятен крови.

Он ничего не сказал. Нет, он просто убедился, что я смотрю на него, намеренно отпустил мою руку, вытянул свои над головой и обхватил ими железную спинку кровати.

Смысл был ясен.

Я перевела взгляд с его рук на наручники.

Он ничего не сказал. Не приказывал мне ничего делать. Слова покинули нас, оставив наши инстинкты.

Я втягивала в себя грубый воздух. Наручники, которые первоначально казались мне такими отталкивающими, теперь трансформировались. Они были тяжелыми, но очень похожими на оружие. Сила от них просочилась в мою ладонь. В мою кровь.

Щелчок застежки предупредил о том, что мой монстр уже принял решение, которое я слишком боялась принять сама. Я провела кончиками пальцев по напряженным мышцам бицепса Лукьяна, вены натянулись на его коже под неестественным углом.

Он зашипел, когда я сжала сталь. Его зубы задели мой сосок, когда я наклонилась вперед ровно настолько, чтобы дать ему возможность прикоснуться к чувствительной коже.

Я нагнулась глубже, позволив ему закрыть рот и яростно завладеть моей грудью.

Его член пульсировал напротив меня, когда я терлась о него своим возбуждением, впитывая в нас обоих правду о том, что наручники и их сила сделали со мной. Мои бедра начали двигаться против него. От его рычания вибрировал мой сосок.

Я откинулась назад, его глаза горели свирепостью зверя в клетке. Наручники загремели по металлу, когда он приподнялся, пытаясь дотронуться до меня.

Мои ладони прижались к матрасу, и я начала ползти вверх, мой клитор кричал от потери его члена. Я позволила своей обнаженной сердцевине потереться о его пресс, поползла дальше. Мои руки вцепились в изголовье кровати, я подтянулась и зависла прямо над его ртом, мои колени были по обе стороны от его лица.

Его грубый выдох послал теплый поток воздуха прямо на кожу, которая взывала к его рту. Желудок перевернулся от его дыхания на самую интимную часть меня.

— Элизабет, опусти свою гребаную киску, чтобы я почувствовал, как сильно твой контроль тебя заводит, — потребовал он, его голос был напряжен от разочарования.

Язвительный тон его голоса, звон наручников в отчаянии вызвали во мне новый прилив желания, я чуть не кончила без всякого контакта.

Я соединила наши пальцы вместе, единственным жестом силы, который в данный момент был позволен.

Сила.

Контроль.

Он давал мне это.

Человек, который ценил эти вещи превыше всего.

— Элизабет, — предупредил он. — Если я сейчас не отлижу твою пизду, я не позволю тебе кончить, пока ты не сойдешь с ума.

Мои бедра опустились.

Он пожирал меня.

Яростно.

Изысканно.

За гранью здравого смысла.

Его пальцы оставались прижатыми к моим, я позволила ему взять надо мной контроль. Белые звезды взрывались в моем видении, когда я кончала снова и снова.

Его рот прогнал весь холод. Подвел меня к краю могилы и обратно. Заставил меня забыть о гнили и пятен крови на наручниках.

На мне не было ничего, кроме его рта.

Я ахнула, вынырнув из его атаки. Больше не дразня и не растягивая движения, мое тело скользнуло вниз по его телу, и я насадила себя на его член, прежде чем он даже понял, что происходит.

Все его тело напряглось под наручниками, он издал дикий рык. Его глаза светились желанием, таким темным, что оно таяло в стенах позади нас. Я оседлала его. Жестко. Несмотря на чувствительность моей кожи, несмотря на то что я была уверена, что не переживу еще одного оргазма, я прижимала нас друг к другу снова и снова.

— Опусти свой гребаный рот сюда сейчас же, — выдохнул он, прежде чем его член напрягся внутри меня.

Я сделала, как он просил, прижалась губами к его губам и утонула в нем. Он немедленно взял под контроль поцелуй, поскольку это было единственное, что он сейчас мог контролировать.

Мы как будто вырезали кусок своего мира и сделали его темным и развратным.

Его тело напряглось рядом с моим, и мои внутренности начали пульсировать еще одной кульминацией. Его зубы впились в мою нижнюю губу, когда я выдоила из него жестокий и интенсивный оргазм.

Это длилось целую вечность, наше наслаждение, более сильное, чем все, что было до этого.

В одно долгое мгновение я рухнула ему на грудь, наши тела, влажные от пота, прилипли друг к другу. Воздух был пропитан острым запахом секса. Он поселился в моих костях.

Лукьян все еще был твердым внутри меня, тело напряжено.

Я моргнула, слегка подвинувшись, чтобы встретиться с ним взглядом. Даже от небольшого движения я тихонько вскрикнула, когда он дернулся внутри меня.

Его глаза потемнели.

— Сними с меня наручники, — проинструктировал он. — И я покажу тебе, как чертовски великолепно это было, — он дернул бедрами вверх. — Я буду поклоняться тебе и наказывать одновременно.

Меня пугала темнота и звериное рычание в его голосе.

Но я все равно сняла с него наручники.

* * *

— Это было жестоко, — прошептала я в темноту.

Ни Лукьян, ни темнота не ответили.

— Ты знал, что они что-то сделают со мной, эти наручники, — продолжала я.

— Подозревал, — наконец ответил он, и в его голосе зазвучала темнота в комнате.

— И все же ты принес их, — упрекнула я.

— Ты жалуешься? — спросил он, его рука скользнула между моих ног, касаясь области, которая никогда не испытывала такого сгущенного количества удовольствия, как в предыдущие часы.

— Нет, — прошептала я, у меня перехватило дыхание, когда его рука легла между моих ног. — Но мне пришлось сначала пройти через ад.

— Через ад не пройти, Элизабет, — сказал он. — Мы уже в нем. Мы всегда будем в нем. В некоторых местах пробираться труднее. Другие достойны проклятия, — его голос стал хриплым.

Мое дыхание — прерывистым.

— Ни один из нас в жизни не знал доброты, — продолжал он, нежно потираясь об меня.

Даже самое нежное прикосновение было слишком. Но мне все равно хотелось большего.

— Мы не созданы для этого. Здесь доброте нет места, — он нажал подушечкой большого пальца, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, прежде чем отпустить меня. — Только не с нами.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя, найти слова.

— Значит, жестокость — это все, что я когда-либо получу от тебя?

Он притянул меня к себе — грубо, конечно, как всегда, но в этом чувствовалась какая-то нежность, которую я не могла объяснить.

— Нет, — прохрипел он. — Ты получишь от меня все. Все, что у меня есть. Во мне нет ни капли доброты, сочувствия или мягкости. Но я вырежу свое гребаное сердце и подам его тебе на блюде. Именно это я и пытался тебе продемонстрировать. Это должно что-то значить.

Такие вещи люди говорили с убежденностью, со страстью. Конечно, ни один парень не возьмет острое лезвие и не вонзит его себе в грудь.

Но у меня не было любовника. У меня был человек, который буквально выдернул бы свое окровавленное, почерневшее и искалеченное бьющееся сердце, если бы я попросила. Он был настолько испорчен.

— Да, — прошептала я. — Это много значит.

Лукьян

Три недели спустя

Лукьян захлопнул дверь в ту же секунду, как взглянул на номер звонящего. Не то что бы это имело какое-то значение. Его рабочая комната изолирована и почти скрыта. Она сюда не придет. Она даже не подозревала о существовании этого места.

И даже если бы она знала, она бы не пряталась вокруг, пытаясь вынюхать информацию. Если она хотела что-то узнать, то просто спрашивала. Возможно, она была прирожденной убийцей, но не мастером обмана.

Не то что он.

Он все равно закрыл дверь.

Это слишком большой риск. Если она услышит обрывок неправильной части этого разговора — любой части, поскольку весь разговор был неправильным — она задаст вопрос. Лукьян не обманывал ее, так что сразу бы сказал правду.

И тогда бы он ее потерял.

Эта правда подтолкнула бы ее к краю, с которого она свисала, даже если еще не осознавала этого. На краю выздоровления. На краю выхода в мир и способности справиться с ним.

Он должен был этого хотеть.

Но не хотел, чтобы мир узнал и испытал ее блеск. Он хотел, чтобы она принадлежала только ему.

— Лукьян, — приветствовал его молчание голос. Один из немногих на этой планете, кто знал его настоящее имя.

Лукьян ждал.

— Я слышу дыхание, — продолжал голос.

Человек на другом конце провода не прилагал таких усилий, как Лукьян, чтобы скрыть свой акцент. Резкая интонация его слов насмехалась над Лукьяном. Вот почему он избегал звонков.

Единственная причина, по которой он ответил на этот, заключалась в том, что если он этого не сделает, то владелец голоса может сам найти Лукьяна. Это займет некоторое время, но он сделает это. Он придет к Лукьяну и увидит Элизабет.

Тогда это будет конец.

Лукьян по-прежнему молчал.

— Кристофер Атертон исчез, — продолжал голос.

— Я в курсе, — спокойно ответил Лукьян.

— И некоторые из его лейтенантов тоже.

— Очевидно, кто-то проводит чистку, — невозмутимо ответил Лукьян. — Такое происходит, когда создается вакуум власти и миньоны борются за контроль.

На другом конце провода послышалось легкое потрескивание. Скорее всего, кран. Или какое-то устройство слежения. Лукьяна не волновало ни то, ни другое. Такие вещи настолько элементарны, что едва ли заслуживали мысли.

— Да, — согласился голос. — Так бывает в тех случаях, когда не нашлось замены, чтобы взять бразды правления.

Лукьян помолчал, глядя на мониторы. Элизабет на кухне с Верой. Они пекли.

Это должно было его раздражать.

Элизабет помогает ей. Пытается заставить Веру почувствовать себя кем-то большим, чем просто служанкой. Сам Лукьян почти не разговаривал с этой женщиной, виделся с ней всего несколько раз за те шесть лет, что она работала у него.

Она была единственной, кто продержался так долго. Те, что были раньше, не понимали. А эта заботилась о домашнем хозяйстве с эффективностью и невидимостью. Лукьян пришел к выводу, что это потому, что она из его родной страны, и ее сурово воспитали, чтобы выжить.

Элизабет улыбнулась чему-то, сказанному пожилой женщиной. Выражение лица выглядело не совсем правильным. Ее лицевые мышцы не совсем знали, как выражать счастье.

Но все равно это было прекрасно.

Вот почему Лукьян не был против.

Но фраза, произнесенная на другом конце провода, вкупе с легким чувством удовлетворения отвлекла внимание Лукьяна от мониторов.

— И по твоему мнению, кто-то взял бразды правления в свои руки, — огрызнулся Лукьян.

Последовала пауза, разумеется, словно насмешка над Лукьяном. Если бы не девушка с пятном муки на щеке, этого бы не случилось.

— Да, — ответил голос.

— Ты собираешься переехать в Голливуд и найти себе агента? С твоей склонностью к театральности, уверен, американцы тебя полюбят, — сухо сказал Лукьян, его скучающий тон был натянутым.

На другом конце провода послышался холодный смех.

— Юморишь, сопляк? Боже, что-то в тебе изменилось.

Лукьян сжал кулаки.

— Нетерпение склонно к юмору. Я не из тех, кто тратит время на разговор, который должен был закончиться несколько минут назад.

Последовала пауза.

— Аид, — сказал он. — Семья Аид извлекла максимум пользы из исчезновения своего зятя и довольно успешно взяла власть в свои руки. Я бы предположил, что это как-то связано с тем фактом, что они по закону являются семьей, даже если их дочь — жена Криса — мертва, — еще пауза. — Конечно, они не подозревают, что она мертва. Но уверен, что теперь они будут ее искать, чтобы укрепить свое положение.

Лукьян наблюдал, как Элизабет согнулась, что-то ставила в духовку — лепешки, как он догадался, потому что говорил, как они ему нравятся, и теперь она готовила только их. Ее тело двигалось плавно. С большей уверенностью, с большей грацией, чем мертвое существо несколько месяцев назад.

Каждый день новое открытие.

— Но ты позаботился об этом, не так ли, брат? — спросил его младший брат.

Лукьян не колебался ни секунды.

— Конечно. Ты знаешь, что лучше не задавать мне вопросов.

— Конечно, знаю, — успокоил его брат. — Ты человек слова. Гордость нашего клана. Ты нас не подведешь. Ты не подведешь себя. Ты же сам предложили устранить ее в первую очередь.

— Ты позвонил по какой-то конкретной причине? — холодно спросил Лукьян. — Или просто хотел подвергнуть себя опасности, оскорбив меня и сообщив мне новости, которые я узнал бы сам?

Его брат рассмеялся.

— Конечно, Лукьян. Такой серьезный, движимый лишь смертью и местью. Нет времени на любезности даже по отношению к родственнику.

Лукьян не ответил.

— Отец приезжает в город. Хочет встречи.

У Лукьяна кровь застыла в жилах.

— И я отказывался от таких встреч в течение последнего десятилетия. Почему он думает, что на этот раз все будет по-другому?

— Потому что там будет твоя жена.

А потом, прежде чем Лукьян успел сделать это сам, его брат повесил трубку.

Лукьян швырнул телефон о стену, и тот разлетелся на мелкие кусочки.

Он уставился на остатки телефона. Потом он снова посмотрел, как Элизабет вытирает руки, садится и берет чашку чая, предложенную ей Верой. Она не улыбалась. Она не будет часто улыбаться.

Ее лицо всегда будет слегка искажено той болью, которая никогда не пройдет, какой бы сильной она ни стала. Эти глаза всегда будут слишком жесткими для ее лица из-за окаменевшего ужаса, живущего за ними.

Эти вещи всегда мешали ей быть классически красивой.

Кроме того, эти вещи делали ее настолько необычной, что было трудно сосредоточиться на чем-то еще, если она была в комнате.

Именно это и случилось с Лукьяном.

Отвлечение.

Привязанность.

Любовь.

Нежеланные эмоции, которые он ненавидел. Он даже немного ненавидел ее, но считал, что не может любить, не испытывая ненависти.

Он также понял, что испытывает еще одно неприятное чувство.

Страх.

Он извивался, как змея, скользил по всем его конечностям, по мере того как он все больше привязывался к Элизабет, а она сливалась с его костями.

Ради ее благополучия, конечно. Ради ее долгой жизни, которая продлится так же долго, как и его собственная. Он думал, что это обычные страхи влюбленного дурака.

Но было еще кое-что. Страх перед тем, чего он никогда в жизни не боялся. Вещь, которую он обычно использовал, как оружие.

Правда.

Потому что если она узнает, то все будет кончено. Все. Ее жизнь вполне может продлиться дольше его собственной. Потому что после того, как правда убьет все, что осталось в ней, она убьет его самого. И не в переносном смысле.

Элизабет

— Должна вас предупредить, я не очень хороший пекарь, — сказала я, отсыпая муку.

Вера взглянула вверх.

— О, мы здесь не за этим, — ответила она. Ее острый взгляд вернулся ко мне и к тому, что я делала. — Добавь холодное масло. Смешай руками, — проинструктировала она.

Я сделала, как мне было сказано. За время моего пребывания здесь у нас с Верой завязалась довольно странная дружба. Не то что бы я искала друга или хорошего собеседника. Я была не очень хорошим человеком. Единственная причина, по которой у нас с Лукьяном что-то было — он тоже не человек.

Но в Вере была какая-то странная тяга, тень женщины, которую я знала меньше половины своей жизни, и она дала мне представление о том, какой могла бы быть мать. Настоящая.

Вера не была доброй или веселой. Она была довольно холодной и отстраненной. Но все же больше не пыталась стать невидимой, как раньше. Я забрела сюда однажды, чтобы спросить, не нужна ли ей помощь. Она долго смотрела на меня, прежде чем ответить.

Потом она сунула мне пакет с картошкой. «Почисть».

И на этом все закончилось.

Мы почти не разговаривали.

Мне нравилось.

Это была не ужасная зудящая тишина, которая наступала, когда заканчивались слова, чтобы заполнить пустоту. Это было приемлемая тишина.

Но теперь, похоже, Вере было что сказать.

— Ты здесь потому, что, хотя на кухне и есть камеры, микрофонов нет, — сказала Вера, не поднимая глаз, придвигаясь ближе ко мне и глядя на миску, в которой я смешивала ингредиенты.

— В других комнатах есть микрофоны? — спросила я, не удивленная, но заинтересованная тем, что она знает.

Она коротко кивнула.

— И вы пригласили меня сюда, потому что хотели что-то сказать, — заключила я.

Еще один кивок, сопровождаемый поднятием кувшина с молоком и выплеском жидкости в миску и мои липкие руки.

— Продолжай смешивать.

Мои руки задвигались.

— Знаешь, если не получится, он убьет тебя, — сказала она непринужденно.

Я резко вскинула голову, но сохранила ясное выражение лица, вспомнив о камерах. Затем я незаметно оглядела комнату, чтобы на всякий случай заметить, где лежат ножи.

Это был мир Лукьяна. Никому нельзя доверять.

У Веры были острые глаза.

— Я не причиню тебе вреда. Он убьет меня, если я это сделаю. И я ценю свою жизнь такой, какая она есть. Кроме того, я не хочу, чтобы ты пострадала. Ты мне нравишься.

Я жевала слова, пока она добавляла еще молока, и липкая смесь в моих руках стала чем-то вроде теста.

— А здесь… была только я? — спросила я, когда она посыпала стол мукой.

— Да, — ответила она. — Вот почему он убьет тебя, если ничего не выйдет. Разбитое сердце плохо действует на людей, которые никогда раньше не любили. Особенно такие, как Лукьян. Это их уничтожает. Но не раньше, чем они уничтожат всех вокруг, — она взяла тесто из моих рук.

Я подошла к раковине, чтобы смыть месиво, которое прилипло к моей коже. Вода смыла смесь, но не пленку беспокойства, которая осела на моей коже со словами Веры.

— Значит, вы знаете, кто он? — спросила я.

Она улыбнулась мне, и я каким-то образом поймала себя на том, что улыбаюсь в ответ.

— О нет, никто, кроме Лукьяна и, может быть, тебя, не знает, кто он, — сказала она, замешивая тесто. — Но я знаю, какой он.

— Я тоже, — сказала я, вытирая руки и готовя поднос для лепешек.

Она изогнула бровь, изучая меня.

— Подозреваю, что да.

Наступило долгое молчание, и я наклонилась, чтобы поставить лепешки в духовку. Я выпрямилась, вытирая руки, и взяла чай, который заварила Вера.

— Подозреваю, ты знаешь, во что ввязываешься, — продолжила она. — И ты одна из тех людей, которые никогда прежде не любили. Подозреваю, что твое горе может оказаться еще более опасным, чем у Лукьяна.

Я не ответила, только отхлебнула чаю.

— Теперь ты сильнее, чем когда оказалась здесь, — продолжала она. — Теперь ты можешь уйти, если захочешь, — она взглянула на дверь из кухни, затем бросила на меня проницательный взгляд. — Подозреваю, ты уже догадывалась об этом.

Я проглотила сладкую жидкость и ее горькую фразу.

Мои глаза впились в дверь, ища правду в ее словах. Неужели моя боль больше мной не управляет?

Лукьян правда меня любил?

Разве меня теперь это волнует

ГЛАВА 15

Лукьян

Месяц спустя

— Лукьян, остановись.

Он продолжал двигаться, упрекал ее взглядом. Сделал вид, что не услышал усталости в ее голосе. Она, запыхаясь, говорила слова, едва могла говорить и одновременно уклоняться от его ударов. Он не мог притворяться, что не замечает тонкую струйку крови, идущую из уголка ее рта, размазанную там, где она вытерла ее тыльной стороной ладони. Он сказал себе, что это необходимо, синяки заживут, она это вытерпит.

— Лукьян, — выдавила она.

Он слишком усердно трудился. Он знал это. Хотя каждый дюйм его тела говорил остановиться, говорил, что он должен был остановиться час назад, он не мог. Что-то еще двигало им. Он не мог стряхнуть с себя страх после телефонного звонка. Шепот просачивался сквозь подземный мир, угрозы летели со всех сторон, а еще была непреодолимая клаустрофобия его поместья.

Он не обижался на нее за то, что она держала его здесь. Держала их обоих там. Он был счастлив быть заключенным вместе с ней. Но он злился на себя за то, что они не могут сидеть тут долго, они вызвали опасность, им придется уехать.

Ей придется уехать. Единственный выход — уехать без нее, а это вообще не выход.

— Лукьян, — рявкнула она, останавливаясь и заставляя его тоже замереть. — Я больше не могу.

Он уставился на нее. На радужное сияние ее молочно-белой и мокрой от пота кожи. На шрамы, которые становились еще заметнее, когда она краснела. На завитки волос, выбивающиеся из небрежного хвостика. Изогнутые брови, темные и обрамляющие ее лицо. Немного великоваты, но подходят ее черным радужкам глаз.

Черные радужки, полные гнева.

И боли.

— Тебе нужно научиться преодолевать боль, которая пытается убедить, что ты больше не можешь, — он двинулся вперед, в его глазах и позе была угроза. — Ты можешь больше.

Она стояла на своем, слегка приподняв подбородок, так что он вызывающе сделал шаг вперед. Простой шаг, который был бы чужд ей еще несколько месяцев назад.

— Нет, — прошипела она. — Может быть, я и выдержу больше, но тебе придется сделать мне больно, по-настоящему больно, чтобы доказать свою правоту, Лукьян.

Холодная и пустая часть его души жаждала принять ее предложение, по-настоящему показать ей, что у него внутри. Бросить вызов собственным чувствам к ней, посмотреть, сможет ли он вынести больше. Потому что она могла. Но он не знал, сможет ли сам.

— Ты не причинишь мне вреда, — сказала она, шагнув вперед, и он схватил ее за руку, когда она попыталась поднять ее к его лицу.

Она ничего не сказала.

Он до боли сжал ее запястье. Он знал, что ей было больно, потому что такова была его работа, его природа — замечать учащенное дыхание, расширение зрачков, напряженность в теле, постоянное учащение сердцебиения.

Но она не протестовала, не отстранялась. Если уж на то пошло, она еще глубже погрузилась в его хватку. С вызовом.

— Этого я тебе обещать не могу, — ответил он. — Я не могу даже себе этого обещать.

И это пугало его больше, чем он хотел признать.

Гораздо больше.

Элизабет

Мое тело кричало. Пульсировало. Каждый мускул. Каждая косточка.

Я хотела упасть.

Но не упала. Из-за лица Лукьяна. Отчаяние дразнило его пустой взгляд, которое неуклонно росло с того дня, как я испекла лепешки и узнала, что экономка знает гораздо больше, чем рецепт теста.

Сначала мне показалось, что он нас слышал. Что он сидел там и слушал, а потом пришел к выводам и кипел от злости. Но Лукьян не такой. Он бы немедленно бросился на меня. Он не часто разговаривал, но старался говорить о том, что имело значение.

Он ничего не знал.

Но что-то назревало.

Что-то пугало меня.

— Что будет, Лукьян? — спросила я, его рука все еще больно сжимала мое запястье.

На его лице что-то промелькнуло, но он не ответил.

— Я знаю, что-то изменилось, — продолжала я. — Что?

Он долго не отвечал, как будто думал, что тишина ответит за него.

— Мне нужно уехать на несколько дней, — сказал он.

Не то, что я ожидала.

Но тем не менее мой желудок сжался. С уже абсолютной пустотой я понимала, что буду бродить по дому без всеохватывающего присутствия Лукьяна.

А потом я поняла еще кое-что. Я всегда буду прикована здесь, если что-то не изменится. Птица в клетке, наблюдающая, как ее хозяин приходит и уходит, когда ему заблагорассудится.

— Контракт? — спросила я, надеясь, что это прозвучало не так жалко, как я себя чувствовала.

Еще одна пауза. Еще один момент, чтобы посмотреть внутрь себя и впиться взглядом во все мои несовершенства, которые сделали меня такой чертовски беспомощной.

Я поклялась, что буду стараться изо всех сил, чтобы преодолеть свои границы с помощью вновь обретенной силы.

— Встреча, — сказал он пустым и странным голосом.

Я ждала, что Лукьян скажет больше.

Но он этого не сделал.

А на следующий день он оставил меня в синяках, с распухшими от поцелуя губами, и душой, потрепанной его глазами.

Лукьян

— Ах, Лукьян, я уже начал бояться, что ты не придешь, — холодно кивнул ему отец.

Лукьян сел напротив него, не обращая внимания на сидящую рядом женщину.

Его жену.

Наложницу его отца.

— Я как раз вовремя, — ответил он. — И я человек слова. Сказал, что приду, и вот я здесь, — его внимание было сосредоточено на отце, но он заметил резкие движения безупречно ухоженной и красивой женщины напротив, которая пыталась привлечь его внимание.

Приманка.

Для нее это всегда было приманкой.

Его привлекательность была крючком. Он притягивал к себе жертвы, пока они не понимали, что за этой красотой скрывается только смерть.

Отец Лукьяна почти не постарел со времен их последней встречи. Его волосы были все такими же темно-черными, как и раньше, и блестели, как масло. Лукьян был уверен, что тот часто ходил в салон красоты, чтобы не было видно седых пятен. Его лицо было очень похоже на лицо Лукьяна: острое, мужественное, льдисто-голубые глаза.

В отличие от Лукьяна, отец не носил костюмы. Вместо этого он был одет в кроваво-красный кашемировый свитер и верблюжьи брюки. Его любовница была одета в то же кроваво-красное, но ее облегающее платье привлекало больше внимания, чем отец.

— Не хочешь поздороваться с женой? — спросил отец, потягивая красное вино.

Лукиан стиснул зубы, стараясь, чтобы его действия не были заметны. Это было неотъемлемой частью его внешности перед отцом. Тем более перед женой.

Возможно, она была более опасна.

Лукьян как-то сказал Элизабет, что она самая красивая из всех его контрактов.

Но Ана была поразительна. Годы не изменили этого. Хотя он был уверен, что ботокс имеет к этому большое отношение.

Он тут же поймал себя на том, что сравнивает ее с Элизабет. У Элизабет были темные волосы, которые она совсем недавно подстригла под каре — стрижка, которую он очень любил, — у Аны были белокурые волосы, спадающие на спину, длинные и искусно уложенные. Они обрамляли ее черты, смягчая их. А волосы Элизабет делали ее лицо еще более суровым.

Кожа Аны была загорелой, ровной и безупречной. Ее губы — полные и блестящие, такие, какие каждый мужчина представлял себе обернутыми вокруг своего члена.

У Элизабет были потоньше, но все равно пухлые, и намного интереснее. Ее кожа была бледной, молочно-белой, без единой веснушки, выдававшей пребывание на солнце. Хотя ее кожа не была безупречной, при близком расстоянии можно заметить шрамики, усеивающих лицо. Не от подростковых прыщей, а от пыток взрослых. Боль от таких шрамов просачивалась в кожу ее лица, вылепила ее высокие скулы так, что они казались печальными, напряженными, но не красивыми.

Глаза Аны были ярко-зелеными, широко раскрытыми и невинными, потому что она очень старалась, чтобы они казались именно такими. Она превосходно умела прятать гниль и уродство глубоко за ними.

Элизабет — нет. Уродство и боль не скрывались в ее глазах, они сочились из них, определяя всю ее личность, калеча то, что могло бы быть красотой, если бы жизнь была к ней добрее. Но она не позволяла себе сгнить, как это делала Ана. Вместо этого она не была красивой — она была чем-то большим. Бесконечно сложнее и бесконечно драгоценнее.

Ана была прекрасна. Во всех смыслах этого слова.

И уродливой. Во всех смыслах этого слова.

— Ана, ты хорошо выглядишь, — натянуто сказал Лукьян.

Она улыбнулась, обнажив ряд безупречных белых фарфоровых зубов.

— Как и ты, Лукьян, — промурлыкала она, бросив на него острый взгляд.

Он резко повернул голову к отцу, убедившись, что его скучающее выражение лица осталось на месте.

— Теперь, когда с подобающими и излишними любезностями покончено, мы должны перейти к причине встречи, — сказал он. — Я выполнил последнюю поставленную передо мной задачу, а затем четко обозначил свою позицию.

Отец Лукьяна улыбнулся. Как и у женщины, которую он трахал, это была улыбка хищника.

— Тебе все равно на семейные интересы, да? Отрекся от семьи, которая сделала тебя таким, какой ты есть.

Это сказано для провокации Лукьяна. Большинство насмешек отца были именно такими.

— Я сделал себя сам, — холодно ответил Лукьян. — Думай, что хочешь. Это ничего не изменит.

Палец отца лениво скользнул по обнаженному плечу Аны. Она наклонилась к нему. Опять же, это был замысел каким-то образом повлиять на него, хотя Лукьян не был уверен, каким именно. С того момента, как он встретил ее, он ни разу не терял бдительности. Да, она его заинтересовала. Он несколько раз брал ее к себе в постель. Секс был для нее не более чем спектаклем. Как и все в ее жизни.

Лукьян ничего не имел против женщины, с которой был связан законными узами. Он убил бы ее в мгновение ока, если бы мог. Но она хорошо отгородилась от этого. Не просто схватив его отца в свои когти; это было частью какого-то извращенного плана. Ее происхождение и родословная означали, что она неприкасаема.

Но никто не был неприкасаемым. Она просто не сильно злила Лукьяна, чтобы он прилагал усилия.

— Твой отец просил о встрече не поэтому, — вмешалась Ана.

Он сомневался, что отец вообще просил об этой встрече. Этот человек был проницателен, умен, смертельно опасен. Но Ана была мастером манипуляций, а отец легко на них поддавался.

— Я догадывался, что отец не потащит меня сюда просто так, — заметил Лукьян.

— Мы продвигаемся вперед по первоначальному плану с Дакшей, — отец Лукьяна забрал у него поводья, которые он так крепко держал.

Лукьян откинулся назад.

— Значит, Кристофера нашли? — спросил он с притворным равнодушием.

— Нет, — сказал Лукьяну отец то, что он уже знал. — Но в семье Аид полно завидных холостяков, каждый из которых борется за контроль над основными интересами клана.

Лукьяну потребовалось все, чтобы удержать свою незаинтересованность.

— Неужели? Умно.

Отец внимательно посмотрел на него, как будто ждал чего-то, как будто знал что-то.

Ана все еще улыбалась. Это было ожидание. Самоудовлетворение.

Они думали, что что-то знают.

— Да, мы так думаем, — сказала Ана. — Но мы слышали сплетни, которые могут нарушить наши планы.

— Не сплетни нарушают планы, а плохая концентрация, — ответил Лукьян.

Щеки отца покраснели. Ана положила руку ему на плечо, чтобы успокоить.

— Именно поэтому мы и разговариваем с тобой, — сказала Ана. — Мы просто хотим убедиться, что все наши утки стоят в ряд, так сказать, — она многозначительно посмотрела на него. — Все тела похоронены.

Лукьян не дрогнул во взгляде, хотя кровь его застыла. Он молчал. Они все еще пытались одержать верх, обманом заставив его отреагировать.

Ана невозмутимо скрестила ноги.

— Нам сообщили, что ты приобрел новую игрушку.

Лукьян сжал под столом кулаки. Он мысленно сосчитал до десяти.

— Ревнуешь? — спросил он.

Она рассмеялась. Это было музыкально и привлекательно. Зов сирены. Смерть ждала любого, кто откликнется. И смерть его отца рано или поздно наступит от ее рук. В этом он не сомневался.

Но он не утруждал себя этим. Его отец заслужил смерть. Он переосмысливал, достаточно ли сейчас она его разозлила, чтобы он приложил усилия.

— Ох, возможно, немного ревную, — сказала она, хлопая ресницами и наклоняясь вперед так, что ее груди чуть не вывалились.

Лукьян даже не моргнул в ту сторону. Груди Элизабет были меньше, не такие дерзкие и менее привлекательные. Но настоящий мужчина не хотел, чтобы его женщина привлекала внимание каждого мужчины. Потому что люди были овцами и следовали за другими овцами. Настоящий мужчина хотел волчицу, ту, которая прогонит овец.

— Я всегда буду питать к тебе слабость, муж мой.

Лукьян приподнял бровь.

— Единственные слабые места, которые у тебя есть, — это те, за которые ты платишь, — ему не нужно было смотреть на ее грудь.

Она резко откинулась назад, ее улыбка потускнела.

— Любопытно, что ты приобрел себе игрушку всего через несколько месяцев после того, как тебя послали разобраться с девушкой из семьи Аид, — вмешался его отец.

— Не совсем, — возразил Лукьян. — У меня в игре одновременно много контрактов. В таких контрактах участвует множество женщин. Некоторые живы. Большинство из них мертвы. Как и девушка из семьи Аид.

Отец осмотрел его в поисках следов лжи, которую не мог найти.

— Почему ты вдруг играешься с ними у себя дома?

— Я предполагаю, что эта информация поступила от Морриса. Если так, то он сказал бы тебе: то, что я делаю, далеко от игр, насколько это возможно. Мертвое тело Илая подтвердит это, — он сделал паузу, ожидая, что кто-нибудь из них бросит ему вызов. — Я понимаю, что сейчас трудное время, отец. Но со мной у вас проблем нет. Вы ошибаетесь, если так предполагаете, — он пристально посмотрел на Ану.

Он встал, спокойно застегивая пиджак.

— Я полагаю, это все, что вы хотели?

Он не стал дожидаться ответа, потому что боялся, что если задержится еще на секунду, то потеряет хладнокровие и застрелит их обоих здесь, в переполненном ресторане, который, как он предполагал, они выбрали именно по этой причине.

Но теперь они не знали, кто он.

Не знали, кого он должен защищать.

Ресторан, полный людей, не помешает ему покончить с людьми, которые хотели причинить Элизабет вред.

Ничто не помешает.

ГЛАВА 16

Элизабет

Неделю спустя

Мы ужинали. Не разговаривали.

Но для нас это не было чем-то необычным.

Необычным было поведение Лукьяна. Он казался… встревоженным.

Он вернулся почти таким же, каким ушел. Его взгляд был немного жестче, наше молчание длилось дольше. Наши любовные ласки стали более безжалостными, жестокими и почти отчаянными.

Это было неплохо. Но будто с каждым днем к нам что-то приближалось. Словно шел отсчет, как долго я буду позволять своему разуму запирать себя в этом месте.

Создавалось впечатление, что мир вот-вот обрушится на меня, независимо от того, буду я находиться в этих четырех стенах или нет.

Сегодняшняя ночь ничем не отличалась.

Это было через неделю после того, как Лукьян приехал домой.

Первый день мы провели в постели.

На следующий день мы тренировались, но он нападал мягче из-за моего окоченевшего и покрытого синяками тела, вызванных его яростными прикосновениями прошлой ночью.

К концу недели мы вернулись к привычному распорядку дня, но он заметно отсутствовал, говоря только, что у него «есть дела».

Сегодня вечером до сих пор было неуютно. Во всяком случае, больше, чем раньше.

Хотя это выдавали лишь мельчайшие детали. То, как он постукивал пальцем по столешнице, то поднимая, то опуская нож и вилку. Он отрывисто смотрел на меня, а не пристально, как обычно.

Это нервировало.

Наконец я отложила нож и вилку.

— Ладно, выкладывай, — скомандовала я.

— Что?

Я закатила глаза.

— Ты наемный убийца, Лукьян. Ты не можешь притворяться невинным, — сухо сказала я.

Он сложил руки вместе и наклонился вперед, так что его локти коснулись стола.

Я удивленно приподняла бровь.

Лукьян, мой Лукьян, тот, кто нарушил все правила, установленные людьми, которым нужно иметь человечность, — он был приверженцем застольных манер. Мечта моего учителя исправительной школы.

Он знал, как правильно пользоваться вилками и как складывать салфетку.

Он заметил мою изогнутую бровь, потому что замечал все.

— Я ошибся, — сказал он.

Я сама подалась вперед.

— А я то думаю, почему здесь очень холодно. Ад замерз.

Уголок его рта дернулся. Но никакой улыбки. За все время, что мы были вместе, я не видела его улыбки. И не была уверена, что когда-нибудь увижу за свою жизнь. Кто знает, сколько она продлится.

— Да, я понимаю, что тебя позабавило мое заявление, учитывая твои прежние насмешки, когда ты думала, что я знаю все, — сухо сказал он. — Но, к моей чести, я правда много чего знаю.

— Но не всё? — невинно спросила я, широко раскрыв глаза.

Другой уголок рта дернулся. Это можно было бы назвать дразнящей улыбкой, если бы не страх в его глазах.

— Не всё, — согласился он.

— Ну, ты еще молод. Есть время, — поддразнила я.

Он пару раз моргнул.

— Время есть, — согласился он. — Для других вещей.

За этими словами скрывался еще один смысл, который я просто стеснялась уловить.

— Сейчас самое время признать, что я был не прав в одном разговоре, который мы вели за этим самым столом, — он взглянул на дерево, словно оно могло хранить воспоминания. Потом снова посмотрел на меня. — Однажды ты сказала мне, что знание — это сила. Я возразил. И это было неправильно. Имея дело с любым противником, с любым врагом, я побеждаю его и узнаю о нем все. Больше, чем они сами о себе знают. Я терпелив. Я наблюдателен. Настороженный. И когда я думаю, что у меня достаточно информации, я все равно смотрю и жду еще немного.

— Как ты поступил со мной? — спросила я, все еще чувствуя укол прошлого, но не такой болезненный, так как знала, что если бы не наше прошлое, у нас не было бы этого настоящего.

Он коротко кивнул.

— Но тогда я тоже ошибался. Я всю жизнь буду тебя изучать. И этого будет недостаточно. Меня это не удовлетворит. Ты — вечный источник, Элизабет. Никогда не наступит конец.

Я тяжело вздохнула от его слов, от легкости, с которой он их произнес, и от нежного проблеска тепла за ними. Даже когда он сказал, что любит меня, мне пришлось поднапрячься, чтобы найти в этой фразе тепло.

Он не дал мне времени, чтобы теплота меня заполнила.

— Когда я все знаю или думаю, что знаю, тогда я и наношу удар, побеждаю своего врага, — продолжал он бесстрастным и ледяным тоном. — Именно это я и должен был сделать со своим злейшим врагом.

Я ждала. Он не произнес ни слова.

— И твой самый большой враг…?

— Ты, — сказал он. — Точнее, та часть тебя, которая все еще позволяет твоей жизни и боли управлять тобой. Та часть, которая означает, что внешний мир потерян.

Я замерла. Я не знала, почему меня это так ранило.

— Мне нужно узнать об этой части все: откуда она берется, чем питается. Чтобы победить. Уничтожить. Я сказал, что ты единственная, кто в конечном счете может это сделать, и я все еще согласен, — он помолчал. — Это не значит, что я не могу помочь.

Я сглотнула.

— Так и есть. Я просто…

Он поднял руку.

— Я не хочу больше унижать себя из-за слабости, — перебил он. — Хватит с нас этого, — он встал, формально застегивая пиджак.

Я была права, мой учитель этикета не обратил бы внимания на убийцу.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он.

Я восприняла это как приглашение и встала. Молча позволила ему вести меня вниз, в подвал. В основном потому, что я не хотела говорить, потому что боялась того, что он еще скажет. С чем мне предстояло столкнуться.

— В последний раз, когда ты привел меня сюда, тут был мой муж, окровавленный и связанный, — заметила я, когда мы спускались по лестнице. — Мне ожидать чего-то подобного?

Он ответил не сразу, подождав, пока мы спустимся вниз, пока его рука не сомкнулась на дверной ручке, он повернулся ко мне лицом.

Я чуть не споткнулась на последней ступеньке, если бы Лукьян не удержал меня свободной рукой. Я споткнулась из-за объема эмоций на лице Лукьяна. Я мельком заметила что-то похожее на нервы на его обычно непоколебимой внешности.

И что-то похожее на тепло. Что-то, что успело распространиться на мои кости.

— Нет, не совсем, — сказал он. — По крайней мере, я так не думаю. Хотя можешь убить меня, если что-то пойдет не по плану. И есть большая вероятность того, что все пойдет не по плану, — его хватка на моей руке усилилась. — Обычно я не рискую. Но выигрыш того стоит, — еще одна пауза и скрип поворачивающейся дверной ручки. — Расплата — это ты.

Я не успела ответить, спросить его, кто украл моего холодного расчетливого любовника и заменил его этим чуть более теплым, но не менее расчетливым, потому что у меня перехватило дыхание.

В буквальном смысле.

Мое сердце даже перестало биться.

То, что всего несколько дней назад было голой и пустой комнатой, полной смерти и пятен крови, стало… чем-то совершенно другим.

Мой рот быстро открывался и закрывался, пытаясь попеременно говорить и получать кислород.

Лукьян потянул меня за руку, и от шока я позволила себя вести. Я стояла посреди всего этого, прежде чем мой мозг дал мне шанс запаниковать.

Но паника подкралась. Мое сердцебиение стучало в горле так, что я чуть не задохнулась. Страх и тревога затуманили зрение.

Сильная боль в ладони вернула меня обратно. Я посмотрела на Лукьяна.

— Ты все еще внутри, — заверил он меня.

Я с удивлением и ужасом огляделась.

— Как? — выдохнула я.

Он не ответил.

Потолок и несколько признаков бетонной стены дали понять, что я все еще внутри. Я не на улице.

Я была словно в саду. Вплоть до каждого цветка, который я рассматривала из окна, густой кустарник, все это окружало меня. Не хватало только свежего уличного воздуха. Даже затхлый и слегка влажный воздух подвала был заглушен запахом цветов, листьев, грязи.

Жизни.

Я подпрыгнула, когда что-то пролетело над моей головой.

Лукьян снова сжал мою руку, и его глаза остановились на том месте, где красочная птица села на маленький скворечник на дереве, который доходил потолка. Наверное, он был в горшке, потому что тут не было почвы, но кустарники всё скрывали.

Логика и страх боролись в моем мозгу, не зная, паниковать или расслабляться. Все было как будто снаружи, а вроде и нет.

— Я не мог заказать что-нибудь редкое, как мне хотелось, в столь поздний срок, — сказал Лукьян, не сводя глаз с крылатого существа. — Смерть — это совсем другая история, — он перевел взгляд на меня. — Но сейчас нам не нужна смерть. То, что мы сделали в этой комнате, не сработало.

Он посмотрел вниз, на пол, который теперь был покрыт травой, как будто видел под ней пятна смерти.

— Ну, сработало, — поправился он. — До определенного момента. Но недостаточно хорошо. Ты — не я, Элизабет. Ты не можешь научиться жить с чистой смертью, — он помолчал. — Может быть, и я тоже.

Чирикнула птица, и его взгляд устремился туда, где она раздувала грудь, требуя внимания.

— Может нам нужно было убедиться, что мертвые — не единственные существа, которые могут жить в этих стенах.

Я зачарованно продолжала смотреть, как птица грызет семечки в своем домике.

Лукьян был прав. Тут была жизнь, а раньше смерть.

Я чувствовала себя живой в этом саду, который даже не был садом. Паника все еще присутствовала, потому что части моего мозга не могли понять то, что я действительно была в безопасности внутри. Но я никогда по-настоящему не буду в безопасности.

Я создала себе эту иллюзию, думала, так преодолею страх. И думала, так чувство вины меня не убьет.

— В данный момент было бы полезно, если бы ты что-нибудь сказала, — заметил Лукьян ровным, но все еще полным беспокойства голосом.

Я взглянула на него. Черты лица пустые, но все равно что-то выгравировано. Моя рука потянулась к его подбородку, с нежностью сжимая. Не думала, что я способна на нежность.

Но он просто стоял, принимая это.

— Я не знаю, что сказать, — прошептала я со слезами на глазах.

Он прочистил горло.

— Мой риск окупился.

Я приподнялась на цыпочки, прижимаясь к его губам.

— Твой риск окупился, — прошептала я ему в губы.

* * *

Неделю спустя

Я сидела в мертвой комнате.

На коленях у меня лежала раскрытая книга — моя любимая, на самом деле, — но соблазнительные и ужасающие слова на странице меня не привлекали.

Разум был где-то далеко.

Мой мозг искал то темное и зловещее место, куда Лукьян удалился в последние дни. Можно было бы не обращать внимание, он часто это делал.

Но сейчас все было по-другому. Воздух пах бурей, дразня тем фактом, что я не могу контролировать то, что надвигается, и не знаю, насколько это будет плохо. Разорвет в клочья или я вытерплю?

Я пыталась отвлечься на сад в подвале. Я сидела там часами, медитируя, привыкая к ощущению жизни, окружающей меня, пытаясь дать ей посеять семена мертвых, которых я лелеяла в течение многих лет.

Я делала это, потому что была в ужасе. В ужасе от того, что я прикована к этому дому, а он был необъяснимо прикован ко мне. В те дни я сражалась в битвах, молча ведя войну против самой себя. Против того, что держало меня в страхе перед миром, который не причинил бы больше боли, чем я уже испытала.

Я активно общалась с людьми на сайте, на котором раньше только скрывалась. Я разговаривала с людьми. Это было тяжело, мучительно, но как-то помогло. Хотя мне пришлось притвориться, что я хорошо реагирую на скандирование «ты можешь это сделать».

Несмотря на это, я находила какое-то утешение в безликих незнакомцах, попавших в паутину собственных слабостей.

Я читала книги, стоявшие на полке «психологии», к которым раньше боялась прикасаться. Это означало бы, что мне нужна помощь.

Раньше я этого не делала.

Я хотела провалиться сквозь половицы в этом доме и гнить рядом с деревом, пока от меня не останется ничего.

Теперь мне хотелось чего-то другого.

Помощи.

Но именно просьба о помощи отнимала больше всего сил. Увядать в своих страданиях было легче.

Если Лукьян и заметил мое оживление — а он замечал все, — то никак это не прокомментировал.

Было еще больнее.

Вот почему я пришла к комфорту мертвых и красивых вещей, надеясь, что они могут предложить что-то.

Но они были мертвы.

Мертвые не предлагали ничего, кроме отражения худших страхов живых.

Я сидела.

Он едва удостоил меня взглядом, когда вошел в комнату, прежде чем направиться к рамке. Мне было бы больно, если бы я не знала его лучше. Если бы я не чувствовала силу и близость в этом коротком, но разрушающем душу взгляде.

Я научилась обращать особое внимание на птиц в такие моменты, как этот, моменты, задерживающиеся на краю чего-то. Воздух сгустился от приближающейся грозы.

— Часто самые непримечательные вещи оказываются самыми необычными, — сказал он.

Птица внутри рамы действительно терялась на фоне красоты и цвета остальных. Она была невелика, особенно если учесть, что по бокам были две большие птицы с широкими размахами крыльев. Перья — грязно-коричневые, смешанные с черными и серыми, почти как тигровые полосы.

— Новокаледонский совенок-козодой, — сказал он, когда мои глаза закончили бегать по нему. — Об этом существе мало что известно, даже то, как звучит его голос. В мире известно всего два экземпляра, — он пробежал глазами по стеклу. — Мне потребовалось пять лет, чтобы наконец приобрести одну птицу. Она неуловима для всех, кто ее ищет. Некоторые исследователи сомневаются, что этот вид все еще существует, уже десять лет прошло со времен исследований.

Он повернулся ко мне.

— Я приобрел ее всего за полгода до того, как… приобрел тебя, — продолжал он.

Я не собиралась с этим спорить. В каком-то смысле он правда меня приобрел. Я была точно такой же, как эти прекрасные существа, за исключением того, что я не была красивой, и моя клетка немного больше. Под взглядом Лукьяна я как-то ожила и осталась мертвой одновременно.

— Возможно, что этот вид вымер, потому что я решил забрать это единственное существо, — он на мгновение оглянулся. — Может быть. Но, видишь ли, мне это было необходимо. Потому что это было нечто, чем мир никогда не обладал. Ничего не знал. Для всех это было загадкой. Одна из самых редких вещей на планете.

Он сделал шаг вперед, я встала, книга на коленях упала к моим ногам. Я сделала это, потому что он преследовал меня, как будто собирался раздавить своими объятиями. Я встала не для того, чтобы избежать этого, а чтобы приветствовать.

Но он резко остановился.

Это небольшое расстояние, эта определенная остановка были первым ветерком, мягким, но определенным, признаком бури, которая вот-вот разразится в этой комнате.

Прорвется сквозь меня.

— Интересно, что полгода спустя я решил не стирать с лица земли самую редкую, самую загадочную и замечательную вещь. Я знал, что убить тебя будет ошибкой, потому что тогда я не удовлетворил бы свою потребность узнать что-то непостижимое для всего остального на этой планете, кроме меня.

Ветерок усилился.

— Не убить тебя, — это было самое важное решение, которое я когда-либо принимал, Элизабет, — заявил он, словно желая закрепить слова в моей душе.

Это было еще не все.

Я знала это.

Мое тело напряглось.

Но этого будет недостаточно, чтобы выдержать шторм.

Его глаза не отрывались от моих.

— В начале этого… — он замолчал, словно не был готов произнести слова.

Ужас змеей обвился вокруг моего горла. Вокруг сердца.

— Я позволил тебе кое-что предположить, — продолжал он, потом замолчал.

— Предположить что? — подсказала я.

— Личность человека, ответственного за контракт, — сказал он.

Змея сжалась еще крепче.

— Кристофер, — уточнила я. — Это был он. Больше никто не мог. Я недостаточно важна для других… — я наблюдала за его глазами, приходя к ужасному выводу. — Ты солгал мне?

Он наблюдал за мной. Услышал боль в моем голосе.

— Нет, я позволил тебе предположить, что ложь — это правда.

Я усмехнулась.

— В обмане нет ни подзаголовков, ни лазеек, Лукьян. Это все равно обман, неважно каким способом.

Он посмотрел вниз, выглядя почти… стыдливо? Нет, виновато.

— Я не возражаю, — тихо сказал он. — Но вначале мне было проще позволить тебе принять то, что ты хочешь, потому что я не планировал, что ты будешь рядом так долго, чтобы узнать правду.

Меня не задели ни его слова, ни его деловой тон. Но именно эта вина, эта эмоция, запечатленная на его лице, заставила меня напрячься. Потому что я знала, что мне будет больно. Скоро. Если Лукьян выдавал хоть каплю вины, этот обман, скорее всего, уничтожит меня.

— А после? — подсказала я. — После того, как стало ясно, что я останусь? Куда же тогда делась правда, Лукьян? — я не спрашивала эту правду, потому что не была к ней готова.

Мне нужна была изоляция «почему», прежде чем я доберусь до «кто».

— Потому что если бы ты узнала правду, то не осталась бы, — сказал он. — Я не хотел, чтобы эта правда обременяла нас. Обременяла тебя.

Я поджала губы.

— Значит, вместо этого ты отягощал меня ложью, а я отдавала тебе всю себя?

Он сжал кулак.

— Это была ошибка. Напитанная моими чувствами к тебе. Моей любовью к тебе.

У меня перехватило дыхание.

— Ну, значит ошибки, совершенные во имя любви, — это нормально, — сказала я с сарказмом в голосе.

Он не ответил, только сжал кулаки.

— Так кто же виноват, Лукьян? — я задала вопрос, на который не хотела получить ответа.

— Я, — быстро ответил он, как будто это было бы не так больно.

Мое сердце остановилось.

— Ты? — я поперхнулась. — Но ты даже не знал меня.

Он кивнул.

— Я не знал тебя лично, но знал, кто ты. Знал, что ты — бывшая жена Кристофера Атертона, — он помолчал. — И моя семья тоже знала, что он не возьмет другую жену, пока жива его нынешняя.

— О нет, — поправила я. — Я бы не назвала тот период жизнью.

Он не двигался, но продолжал говорить.

— Да, но мы знали, что Кристофер еще не закончил с тобой. Он строил… планы.

Слова ударили меня, как ножи. Как пули. Разрывая плоть, раны, которые только что покрылись струпьями после гноения в течение многих лет. Мне не нужно было спрашивать Лукьяна о деталях этих планов. Я знала. Следы, покрывающие мое тело, знали.

Он смотрел на меня пристально, даже пристальнее, чем его обычный лукьяновский взгляд, как будто боялся, что скелет Кристофера может ворваться в дверь и вырвать мое сердце из груди. Ему не стоило волноваться — Лукьян с этим отлично справлялся.

— Он был близок к осуществлению этих планов, и это не помогало нашим интересам, — сказал он.

Я прикусила губу.

— Каковы ваши интересы?

— Посадить рядом с ним мою младшую сестру, — сказал он. — Дать ему новую жену.

Я сглотнула.

— Понимаю.

Его глаза блестели, лед таял в них, показывая мне человека внутри монстра.

Слишком поздно.

Слишком поздно.

Все его тело напряжено. Не эта гранитная манера держаться, как обычно, а неуклюже напряженно, как будто он не знал, что делать со своими конечностями. Он чего-то ждал. Может быть, больше вопросов от меня, больше реакции, чем пустой фасад, который скрывал кричащую боль внутри меня.

Он ничего не получит.

Он уже забрал все, и этими словами забрал у меня то, о чем я даже не подозревала.

— У меня нет никаких отношений с семьей, кроме тех, которые я вынужден иметь. Я в долгу перед ними, но не питаю к ним никакой привязанности, — сказал он, как будто это могло как-то улучшить ситуацию. Он не любил свою семью, но работал с ними, чтобы разрушить мои руины жизни. — Мы с ними работаем вместе, чтобы получить власть. Раньше это меня не очень беспокоило. Речь шла только о проблемах и их решении.

— И то, что твоя младшая сестренка пойдет к психопату, — решение конкретной проблемы? — прошипела я. У меня зачесались ладони.

— Да, — сказал он. — И не утруждай себя мыслью, что она слаба и позволит себе стать жертвой. Она знала, во что ввязывается.

Я кивнула, переживая за его безликую сестру, которую я ненавидела без всякой логики.

— Да, значит, ты должен был устранить старую жертву?

Он коротко кивнул.

— А… значит она была готова к насилию? Изнасилованию? Разрушению? — я сделала паузу. — Хотя, о чем я говорю, конечно, была готова. Потому что ты следил за мной, пока все это происходило. Пока он делал это со мной. Да?

Я была уверена в ответе, потому что была уверена в том, каким человеком является Лукьян. Он должен знать своего врага. Но я все равно надеялась, молилась богу о другом ответе. Хотела, чтобы из него вышел какой-то герой. Но это все неправильно.

Ведь я влюбилась в этого негодяя и должна быть готова к тому, что он поступит как злодей и уничтожит меня.

— Да, — сказал он голосом, которым произносил это единственное слово болью.

Я не двигалась.

Он почти отчаянно вглядывался в мое лицо, ища что-то. Может быть, какое-то понимание. Прощение. Какую-то мягкость, какую-то нежность.

Возможно, я влюбилась в этого негодяя.

Он был и всегда будет таким.

Возможно, он влюбился в жертву.

Но я уже не такая.

Я стала закоренелым монстром, в которого он меня превратил.

Так что он не получит прощения.

— Я тебя не видел, — сказал он. — Я ни разу не видел тебя, пока ты была его женой.

Я подняла бровь.

— Разве бы это что-нибудь изменило? — спросила я, ковыряясь в его оправданиях, которые ковырялись в моей плоти.

Он стиснул зубы.

— Нет, — признался он.

Я кивнула, но ничего не сказала.

Это заставило его продолжать, потому что стало очевидно, что он не был доволен тишиной, наступившей после разбитого сердца.

— Моя семья очень похожа на твою, Элизабет. Мой отец — прямой потомок людей, которые основали мой родной город своей кровью, болью и страданиями. Кровь, боль и страдания были в нашей крови. Они затвердели, и с течением поколений стали хуже. Мой отец сделал все хуже. У него везде были дела, друзья, связи. Не спрашивай, как, потому что до сих пор, со всеми имеющимися в моем распоряжении ресурсами, я не могу точно определить, как он это сделал.

Он смотрел на меня, ждал. И снова я ничего ему не дала.

— Но не важно, как, — продолжал он. — Это то, что есть. Мы, русские, живем этим. Мы живем, как волки, воем, как волки. Это популярная русская идиома. Моя семья — хищники, плотоядные. Но все же вьючные животные. Даже меня как-то тянет к ним, несмотря на мое стремление к одиночеству.

Он наблюдал за реакцией.

Я ему ничего не дала.

— Мой отец поставил задачи перед каждым из нас, чтобы достичь цели. Власть — конечная цель. И побег с родины, конечно. Это наша родная земля, и она нас сотворила, но отец презирал ее. Моя задача состояла в том, чтобы сначала приехать сюда, посвататься и жениться на заранее выбранной женщине.

Мое сердце пропустило удар.

— Женщине со связями, которыми мог бы воспользоваться мой отец, — голос Лукьяна слегка смягчился, как будто он заметил перемену в моем сердцебиении.

Но это не повлияло на эффект его следующих слов.

— Я так и сделал. Это было не трудно. Она была привлекательной и опасной женщиной. Смерть следовала за ней по пятам. Мне нечего больше сказать, кроме того, что я был верным вьючным животным, — он помолчал. — И я выполнил свою задачу. Ее семья имела связи с нужными людьми в американском правительстве. Мы получили гражданство, а потом наше прошлое быстро стерли. Во всяком случае, официально. Я выполнил свою задачу. Отец не спускал глаз с моей жены. Я наконец-то увидел ее такой, какая она есть, и охотно отдал ему, даже с радостью. Конечно, я должен был официально остаться женатым, как и было частью плана. А отец — с матерью, по крайней мере, на показ. Для меня это не имеет значения.

Мне не терпелось спросить, почему. Почему его мать, без споров и борьбы, просто приняла эту жизнь, которую ей навязали.

Это не сломало ее? Ее муж так легко отшвырнул ее в сторону, но заставил там стоять, не отпуская? Или она уже была сломана? Неужели ей все равно? У нее, как у сына, ледяное сердце?

Но, с другой стороны, это не имело особого значения.

Женщины с холодным сердцем и женщины с разбитым сердцем — почти одно и то же. Они жили с болью, терпели ее, потому что по-другому никак. Другого выбора не было.

— Я отстранился от плана, от стаи. Но, конечно, у него вся власть. У нее власть. Она дала ему инструменты, чтобы он играл на мне. И у меня нет реальных сомнений в том, кто по правде обладает властью. Вот я и помог. Мне рассказали проблему моего отца, и я предложил решение.

Я никогда в жизни не слышала, чтобы он так много говорил.

Никогда в жизни мне так не хотелось отрезать ему язык.

— Ты, или, точнее, твоя смерть была решением. Это был довольно простой план. Никаких осложнений. Пока все не изменилось. Пока ты не изменила все.

Я выслушала всю историю без единой реакции. Ни единого вздоха, ни проклятия, ни крика.

Ничего.

Я подождала, пока он произнес последние слова, а потом еще долго ждала, пока эти слова не успокоились, разрывая мои внутренности и плоть, ища место, чтобы поселиться внутри.

— Ну и что теперь? — недоуменно спросила я.

Он вздрогнул. На самом деле вздрогнул от моего мертвого и пустого тона. Это был голос трупа. Если бы мертвые могли говорить.

— Что теперь? — повторил он, явно потрясенный моим ответом.

Я кивнула.

— Да, что из этого следует? — спросила я. — Теперь, когда ты успешно обманул меня, ты наконец-то выполнил свой контракт? Теперь, когда ты вскрыл меня, узнал, что внутри, разорвал на части, играл со мной и с каждым из моих сломанных кусочков. Теперь ты наконец убьешь меня? Это какая-то долгая игра, даже для тебя. Эффективная, конечно. Думаю, я не ожидала ничего меньшего. Ты же предан своей работе.

— Ты н-не… — он запнулся, что было так непохоже на Лукьяна.

Но я его не знала. Я знала то, что он показывал.

— Ты перестала быть моей работой в ту минуту, когда наклонилась и включила лампу, вместо того чтобы закричать, когда я стоял в твоей спальне. Когда ты приглашала смерть своими глазами. Именно тогда ты перестала быть работой и стала жизнью. Моей жизнью.

— Ох, да ладно, — прошипела я, гнев скрывал то, как дрожал мой голос. — Мне сейчас не нужны пустые слова. Твоя миссия выполнена. Это будет пуля в голову? — спросила я непринужденно. — Или перережешь мне горло и будешь смотреть, как я истекаю кровью, как зарезанная свинья? С другой стороны, ты смотришь, как я истекаю кровью с того момента, как вошел в мой дом много месяцев назад. Так что, возможно, остановишься на удушье. Тебе нравится придушивать меня в постели. Может быть, на этот раз ты не остановишься.

Я расхаживала по комнате, испытывая непреодолимое желание сбросить все рамы и уничтожить их, как он уничтожил меня.

— Еще так поэтичнее, — задумчиво произнесла я. — Если мне можно выбирать, то я хочу именно так, — я вопросительно посмотрела на него. — Если я имею право на просьбу. Ты разрешишь мне, нет? Но, думаю, в конце концов это не будет иметь значения. Потому что я буду мертва, и насрать, как это случилось, потому что мертвый — все равно мертвый, да?

Он уставился на меня, откровенно разинув рот. Это не было отвисшей челюстью, непривлекательным выражением, как у других людей. Его рот едва приоткрылся, глаза чуть расширились, но вся его аура излучала человеческую беспомощность.

Он открыл рот, как будто хотел возразить своим собственным словам, как будто хотел возразить природе. Затем снова закрыл его.

— Мертвый все равно мертвый, — сказал он наконец, голосом чуть более хриплым.

Эхо слов звенело в моих ушах, когда они снова погрузились в мертвую пустоту между нами.

— Это был просто еще один риск? — спросила я спокойнее, чем чувствовала.

— С тобой все рискованно, — сказал Лукьян.

В этот момент не было никакой победы. Не будет побед и в последующие мгновения.

— Нет, ты сказал, что ты виноват в нападении, это был еще один эксперимент, чтобы проучить меня… да? — спросила я. Или, может быть, умоляла. — Ты хотел разозлить меня настолько, чтобы я забыла о всеохватывающей тени, нависшей над моей жизнью за последние полтора года, и просто выскочила на улицу, как капризный подросток?

— Нет, — немедленно ответил он, не взвешивая свои слова, не подбирая идеальный ответ. — Признаюсь, это приходило мне в голову, но нет, это не был план, чтобы заставить тебя выйти. Если бы я знал, что так оно и будет, то, возможно, никогда бы тебе не рассказал правду. Я просто не думал об этом так глубоко.

Я фыркнула.

— Да, конечно. Человек, который анализирует каждый аспект своей жизни и всех, с кем он соприкасается — вплоть до садовника и уборщицы — просто не подумал об этом, — прошипела я. — Может, я и была дурой все это время, доверяя тебе, но я не идиотка.

— Ты не дура и не идиотка, — ответил он. — Скорее, я.

Его слова звучали правдиво, как и чувство вины, наполнявшее их.

— Если тебе нужно сочувствие, ты смотришь не в ту сторону, — честно сказала я ему.

Его взгляд был прикован к моему.

— Мне ничего не нужно, кроме тебя.

Я снова рассмеялась.

— И разве это не смешно? Ведь это единственное, чего ты не получишь.

Это была ложь.

Но я все равно ушла.

ГЛАВА 17

Моя ярость была такой сильной, что я испугалась самой себя. Я топала в фойе с красной пеленой перед глазами, прохладной дверной ручки на ладони было не достаточно, чтобы разбудить меня. Я была удивлена, что она не растаяла у меня в руке.

И только когда пронизывающий полуночный ветерок прошелся по ткани моей одежды, ярость уступила место пониманию.

Я посмотрела на свою босую ногу и на поверхность, к которой она была прижата. Бетон. За дверью.

Я хотела передвинуть ее. Вырвать из опасного смертельного места и убежать в безопасное. Но по мере того, как все больше беспокойства и паники поднималось по моей лодыжке, я поняла, что для меня нет нигде безопасности.

Только обман.

Вранье.

Смерть?

Он лгал обо всем, так что, может быть, теперь, когда правда вырвалась наружу, эти часы, отсчитывающие удары моего сердца остановились.

Было кое-что, о чем я Лукьяну раньше не рассказывала. О своей жизни после того, как я сломалась. Когда Кристофер счел мою бесплодную утробу и разорванную душу хорошо выполненной работой и бросил, чтобы я жила с этим.

Лукьян лишь знал, что произошло потом.

Он знал, что я изменила все в своей личности, похоронила женщину — если когда-то была ею — из прошлого и изолировала себя в ветхом фермерском доме посреди ничего. Он верил, что все это произошло, когда мне показали, что мир свободы так же удушлив, как клетка.

Я создала свою собственную клетку.

Он знал это.

Но чего он не знал, так это того, почему я не убежала сразу. Не ухватилась за свою новообретенную и окровавленную иллюзию свободы и не оставила все позади.

Нет, я вернулась к тому, с чего все началось.

У меня ничего не было. Только одежда в рюкзаке на спине и сумка с деньгами, которую мне сунул один из головорезов Кристофера, пока он сам сидел за своим столом, наблюдая за мной с самодовольством, граничащим со скукой.

— Считай, что это выходное пособие, — сказал он, постукивая по клавиатуре и почти не обращая внимания на жену и мать ребенка, которого он убил.

Я посмотрела на нож для вскрытия писем на столе, в нескольких дюймах от его запястья. Острый. Всегда острый. В этом доме все сделано для того, чтобы резать, ранить, убивать по команде.

Я думала броситься вперед и схватить оружие, вставить в его глазное яблоко и смотреть, как льется кровь.

Очевидно, меня сразу убьют. Скорее всего, я получу пулю в затылок, прежде чем увижу, как он умирает.

Смерть должна быть достаточной мотивацией. Я жаждала ее. Но я слишком труслива, чтобы искать ее сама.

«Просто сделай это», — уговаривал меня внутренний голос. «Отомсти за свою дочь. Ты у нее в долгу».

Но я не двигалась. Потому что у меня не было другого выбора. Как бы сильно я ни хотела, чтобы кровь Кристофера была на моих руках, как бы сильно я ни хотела холодного и приятного облегчения могилы, я не хотела умирать от их рук. Я не позволю людям, которые контролировали мою жизнь, определять мою смерть.

Поэтому я молчала.

— Это великодушно, — продолжал он, едва взглянув вверх. Он чувствовал себя комфортно в своем положении, потому что знал, что я не представляю угрозы. — Просто не смог заказать гроб. Считай, тебе повезло.

Повезло.

Это слово запрыгало у меня в голове, с силой раскалывая мой череп.

Он поднял глаза, полные той отстраненной садистской привязанности, которую испытывал ко мне и моим страданиям.

— Ты умна, Элизабет. Несмотря на то, что боишься. Поэтому я знаю, что ты не сделаешь ничего глупого, даже не откроешь рот. Тогда ты окажешься в длительном отпуске, как в тот раз.

Мои руки дрожали при одном упоминании об этом, запястья горели с такой силой, что мне пришлось взглянуть на них, дабы убедиться, что на них нет наручников.

Там ничего не было.

По крайней мере, не настоящие.

Наручники навсегда на руках.

Он улыбнулся и снова посмотрел на свой айпад, махнув рукой мужчине, который сунул мне пакет.

Я взяла его рефлекторно.

Потом меня отпустили.

Я позволила себе быть собой. Вышла из дома, из которого мечтала сбежать. Без единого слова. Без единой капли борьбы.

А потом я стояла посреди улицы, сжимая портфель, глядя на уродливый мир вокруг, чувствуя, как на меня обрушивается тяжесть зданий.

И я пошла.

Тридцать шесть кварталов.

Это заняло много времени. Мои шаги были медленными, мешала боль в животе, от ран, которые оставались зашитыми, но почему-то все еще кровоточили.

Я лелеяла нелепую надежду, что эта боль будет всегда, что я никогда не исцелюсь.

В какой-то момент я остановилась посреди тротуара. Не от боли, а от нечестивой, но внутренней эмоции.

Это была не печаль, наконец, догнавшая меня, когда я ковыляла прочь от трупа своей предыдущей «я».

Это была ненависть. Чистая и слепящая ненависть к окружающим. Те, что улыбаются в телефоны или смеются со своими друзьями. Толкают коляски. Живут.

Все они ничего не замечали.

У меня возникло внезапное, но настоящее желание закричать на них, причинить им боль. Сделать что-нибудь, чтобы прорвать неровную и уродливую дыру в их нормальности, чтобы показать им реальность. Чтобы столкнуть их в пропасть, где я жила.

С такой страстью хотела, чтобы они все пострадали, что, будь у меня какое-нибудь оружие, я бы напала.

Но осколки моей души нападали лишь на мен, и я пошла дальше.

В дом своего детства.

Двери уставились на меня. Казалось, двери всегда на меня смотрят. Насмехаются.

Ответила экономка.

Я ее не узнала.

Конечно, я ее не узнала. Моя нога не ступала в семейный дом со дня свадьбы два года назад. К тому времени у моей матери было бы не меньше двадцати служанок.

— Да? — спросила она, и на ее лице не отразилось ни капли узнавания.

Я прочистила горло. Оно царапалось.

— Я здесь, чтобы… — я оборвала себя, не зная, что сказать. Голос у меня был хриплый, горло не привыкло говорить.

Я не разговаривала с тех пор, как вышла из больницы.

Мы могли бы постоять так какое-то время, горничная смущена, скорее всего, напугана, а я немая и бесполезная.

— Вивиан, я просила тебя мыть полы, а не пачкать их грязной шваброй, — резкий голос прорезал неловкость разговора.

Горничная вздрогнула, услышав этот голос, оглянулась, потом снова посмотрела на меня.

— Будешь стоять с открытой дверью и не выполнять работу, для которой тебя наняли? — теперь голос звучал ближе, и мы с Вивиан были парализованы им.

Дверь открылась шире, и горничной ничего не оставалось, как отпрянуть в сторону, чтобы показать мою мать. Она, конечно, не изменилась; ее пластическому хирургу щедро заплатили, чтобы он позаботился об этом.

Но не ботокс помешал ее лицу принять хоть какое-то выражение, когда она увидела свою дочь впервые после какой-то вечеринки год назад. А может, и дольше. Она знала обо всем. Вот что делала моя мать: собирала информацию, хранила ее, как боеприпасы, чтобы предложить отцу во время войны. И, что еще важнее, в мирное время. Под видом мира было пролито больше крови, чем под любым другим.

Я знала это, потому что эту кровь пролили из моих собственных вен. Моя мать это сделала. Некоторое небольшое повышение их статуса.

Она буквально встала на мой труп, только чтобы подняться немного выше на тотемном столбе.

— Элизабет, — сказала она, кивая, как будто я была женой человека, который ей не нравился, но с которым она должна была быть вежливой. — Что ты здесь делаешь? — она оглядела меня с ног до головы. — И почему выглядишь такой… растрепанной, — в ее голосе слышалось отвращение.

С тех пор как я покинула больницу, я ни разу не взглянула в зеркало или на какую-либо отражающую поверхность. Я едва успела осознать, какую одежду надела в то утро. Я не подбирала наряды для своего тела, и не выбирала что будет происходить с ним внутри, в течение двух лет.

Моя мать была самым жестоким и решительным зеркалом, известным человеку. Но я достаточно посмотрела на нее, чтобы понять, что не соответствую стандартам.

— Растрепанной? — повторила я шепотом, похожим на карканье.

Она кивнула, скрестив руки на груди.

— Это неприлично, — ее взгляд скользнул за мою спину, скорее всего в поисках охраны.

В тех крайне редких случаях, когда я выходила из дома без Кристофера, охрана следовала за мной.

Теперь там никого не было. И я почувствовала себя голой.

— Ты одна? — она замерла. — Ты не могла… — это был первый раз, когда я услышала, что моя мать не смогла закончить предложение.

Я с ужасом поняла, что она ничего не знает. Она знала о ребенке. Она знала, что я беременна. Даже прислала открытку.

С наилучшими пожеланиями.

Но ее глаза едва взглянули на мой плоский и пустой живот. Ее больше беспокоило то, что я была растрепана.

— Он убил моего ребенка, — сказала я.

Поразило, как мертво прозвучал мой голос.

Она вздрогнула, совсем чуть-чуть, прежде чем снова надела маску.

— У тебя случился выкидыш. Такое случается.

Это должно было ранить. Женщине, которая родила меня, все равно на то, что я потеряла. Теперь ничто не могло причинить мне боль.

Я была мертва.

Мертвому не навредишь.

— Да, — сказала я. — Такое случается, когда кто-то избивает женщину, которая на восьмом месяце беременности.

Она поджала губы.

Звуки улицы позади нас усилились в наступившей тишине.

— Почему ты здесь? — спросила она, как будто предыдущие слова не имели никакого значения.

С другой стороны, они не имели для нее никакого значения.

Теперь, когда я потеряла свою полезность, я не имела значения.

— Потому что мне больше некуда идти, — прошептала я.

Она внимательно посмотрела на меня, но в ее глазах не было ни капли нежности, беспокойства, ничего, что могло бы выдать тот факт, что она моя мать. Моя кровь.

— Я предлагаю тебе найти другое место.

Потом она захлопнула дверь у меня перед носом. Я стояла там, на ступеньках дома своего детства, оцепенев. Взглянула на красивый кирпич, высокие окна, крепость, в которой я выросла.

Это не мой дом. Просто еще одна клетка.

Я переходила из одной клетки в другую, потому что больше ничего не знала в этой жизни. И мама была права, я найду себе другое место. И это будет еще одна клетка, потому что у меня не хватит сил ни на что другое.

Я стояла посреди прихожей, чувствуя то же оцепенение, что и в тот день на ступеньках дома. В какой-то момент я отдернула ногу и захлопнула дверь.

Я уставилась на эти двери, и на этот раз они не смотрели на меня. Это были просто двери. Дерево. Неодушевленная вещь. Функциональная.

Они откроются миру. Они не убьют меня. Они мне что-то предлагали.

Я смотрела на них, потому что не могла решить, предлагают ли они мне свободу или просто еще одну клетку. Я смотрела на них, потому что не могла решить, где именно я сейчас стою.

А потом я пошла.

На свободу или еще дальше в клетку.

Я решила, что это одно и то же. Это был всего лишь вопрос восприятия.

* * *

Четыре дня спустя

Всю свою жизнь я считала себя немного мертвой внутри. К тому времени, как я потеряла ребенка, я уже была полностью умерла.

Но даже тогда я никогда не чувствовал себя таким зомби, как в последние четыре дня, призраком, бродящим по комнатам этого дома, в ужасе от того, что увижу человека, который сделал меня такой. Но порочная, жалкая часть меня хотела большего.

Потому что я была развращена и несчастна, и у меня всегда будет мертвый кусок внутри.

Первые два дня я запиралась в своей комнате. Очевидно, он заметил это, или, по крайней мере, заметила Вера, потому что три раза в день раздавался тихий стук, а затем дребезжание подноса. Я открывала дверь в пустой холл, тарелка с едой и питье стояли у моих ног.

Я пялилась на этот поднос, свирепо смотрела, забавляясь мыслью о голодовке, просто чтобы досадить ему. Но потом все равно ела. Я уже достаточно позволила ему испортить — уничтожить — мое тело.

Мне хотелось спать. Погрузиться в постель и никогда не просыпаться. Но мозг не позволял. Сон был даром для тех, кто не обременен.

Так что я работала. Без устали. По каждому настоящему проекту, и по всем будущим проектам.

На целый год.

Я прочла четыре книги. Ужасные. Страшные. Обычному человеку бы снились кошмары.

Но я не была обычной, и кошмары были моей реальностью.

Через два дня я уже не могла дышать одним и тем же воздухом. Я жаждала любой скудной свободы, которую мне предлагали.

Поэтому я осторожно вышла. Вернула себе привычку, которую приняла, когда впервые выползла из кровати.

Проснулась.

Занималась йогой.

Принимала душ.

Одевалась.

Завтракала.

Работала.

Бродила.

Читала.

Начал экспериментировать, активно работать против прутьев своей клетки. Я открывала окна, заставлял себя сидеть и дышать воздухом по крайней мере час. Потом высовывала голову из окна, заставляла себя смотреть, заставляла себя чувствовать, как воздух окружает мое тело. Засекала время. Первая попытка длилась три минуты сорок четыре секунды.

Рекорд — восемнадцать минут четыре секунды.

Это немного, но хотя бы что-то. Какая-то маленькая надежда, что я не останусь здесь навсегда.

Встреча с Лукьяном была неизбежна.

Я знала это.

Я ждала этого момента.

Жаждала.

И я подловила момент, как начинались много наших встреч. Столовая. Обед на четвертый день.

Он сидел там.

Но, в отличие от всех остальных случаев, он не поднял на меня глаз, а потом не опустил обратно в сторону тарелки. Его глаза нашли мои в ту же секунду, как я вошла в комнату. Он не отводил взгляд.

Я знала это, потому что чувствовала их на каждом шагу, каждом вздохе. Но на этот раз я отвела взгляд, притворяясь незаинтересованной.

Это стоило мне всего на свете.

Но я сделала это.

Я села, положил салфетку на колени и съела половину блюда. Это было все равно что жевать и глотать фольгу. Каждый укус — боль.

Но я умею справляться с болью.

Лукьян меня научил.

Но моя новообретенная терпимость могла справиться лишь с этим.

Нож и вилка со стуком упали на мою тарелку.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я, уверенность и яд смешались, создавая из моего тона камень, когда я посмотрела на него через стол.

Он уставился на меня.

— Хорошо, — ответил он. — В ненависти есть шанс.

— Шанс на что? — потребовала я ответа.

Его взгляд был ровным. Непоколебимым.

— Шанс, что ты все еще любишь меня, — сказал он. — Потому что если бы ты не ненавидела меня, если бы ярость не кипела в твоей крови, а расширение зрачков не говорило о сильном эмоциональном гневе, то у меня не было бы ни единого шанса. И, может быть, если бы все действительно закончилось, я, скорее всего, был бы мертв. В твоих руках.

Я уставилась на него, не в силах понять, какие идеи он бросает мне и с какой холодной уверенностью он это делает.

— Я не убью тебя за то, что ты предал меня, — выплюнула я. — Я не занимаюсь убийствами, — даже когда слова слетели с моих губ, я почувствовала в них привкус лжи.

— Это я побудил тебя отказаться от человечности, — сказал он. — Следовательно, я тот, кто столкнется перед лицом с тяжестью своих грехов.

Я рассмеялась.

— Ты не веришь в бога, поэтому не можешь верить в грехи.

— Я верю в тебя, — возразил он. — Следовательно, любое действие, направленное на умышленное причинение тебе вреда без должного умысла, является грехом. Величайшим грехом.

Я уставилась на него, ненависть жгла мою кровь, а ярость ее преследовала, потому что эта ненависть все еще управляла моей отвратительной и жалкой любовью к нему.

— Ты веришь в меня? — спросила я. — Ну, а я ни во что не верю, так что, думаю, это возвращает нас к тому, с чего мы начали, Лукьян.

Мой стул отскочил назад, звук скрипнул в воздухе. Я бросила салфетку на стол и встала, как плохая актриса в худшем голливудском фильме. Затем я повернулась на пятках и вышла, хлопнув за собой дверью.

Я ненавидела его. Очень сильно. Хотела пробежать миллион миль подальше от него.

Так что в конце концов я возненавидела себя еще больше, чем его. Потому что единственным местом, куда мне можно было убежать — комната, в которой я проснулась, словно, целую жизнь назад.

Потому что я больше никуда не могла уйти.

Мой сломленный разум не давал сил выйти за эту дверь, даже если тот мир снаружи не способен сокрушить меня больше, чем Лукьян.

Но потом, когда я меньше всего этого ожидала, в комнату ворвался внешний мир.

И он ударил меня по лицу.

Лукьян

За всю трапезу он не смог проглотить ни кусочка. Черт побери, за последние четыре дня он почти ничего не мог съесть. В основном он просто сидел в своей командирской комнатке, наблюдая за ней. Наблюдая за каждым ее движением, позволяя всему остальному исчезнуть.

Это было нездорово.

Это было нелогично.

Он был ошеломлен своей способностью так прочувствовать ее слова с их последней встречи. То, что она говорила. В ее прекрасных глазах виднелась абсолютная боль и предательство.

Это было хуже, чем любая смерть, которую он видел в бесчисленных глазах за десятилетия своего бизнеса.

Она станет его смертью. Это было правдой. Он знал это до мозга костей. Он всегда был уверен, что покинет эту землю на своих собственных условиях.

Но теперь он был уверен, что все решит она.

Он презирал каждую секунду последних четырех дней. Его кожа была неудобной, невыносимой. Его первоначальный план состоял в том, чтобы терпеливо ждать, пока она оправится и сама придет к нему. Он позволил ей сделать первый шаг. Хотел вернуть себе власть.

Но на четвертый день он потерял терпение.

И контроль.

И силу.

И ему было наплевать.

Когда она влетела в столовую, бросив на него лишь пренебрежительный взгляд, в его грудную клетку вонзился осколок стекла.

Он ожидал, что она сломается. Развалится на части и закричит. Хотя бы, посмотрит ему в глаза.

Она ничего не сделала.

В течение четырнадцати минут и восьми секунд он слышал только стук посуды и оглушительное молчание. Он был в нескольких шагах от того, чтобы швырнуть бокал в стену — потерять свой драгоценный контроль — просто чтобы получить от нее реакции, но она заговорила.

Она заявила о своей полной и настоящей ненависти к нему.

И это было облегчением.

Ненависть приемлема.

С ненавистью он может поработать.

После того как она умчалась, забрав с собой большую часть его здравого смысла, он молча сидел за столом, думая о том, что делать дальше. Как спланировать наилучший результат.

Лучший результат — она в его постели, его член внутри ее влагалища и она верхом на нем, пока они оба не забудут все остальное. Его пальцы так крепко сжали бокал, что он разбился. Мелкие осколки стекла впились ему в ладонь, и он, не моргнув глазом, выдернул их, глядя, как по рукам стекает кровь.

Он жаждал размазать эту кровь по молочно-белой коже, когда будет трахать. Именно это он и собирался сделать, но зазвонил телефон.

Он мгновенно насторожился, и оружие, приклеенное скотчем под столом, оказалось в его руке. Он подошел к фарфоровому шкафу, толкнул его в сторону, показывая скромный арсенал. У него было по одному на каждую комнату в доме.

Готов к любым неожиданностям.

И звонок на телефоне кое-что ему подсказал.

Что отец его предал.

Это не было неожиданностью.

Его только удивило, что тот смог обойти всю охрану Лукьяна, и получить доступ на территорию.

Звонок на его телефоне был предупреждением о том, что последний барьер на пути к его дому — сломан. Обычно он получал предупреждения с разными звуками: один звук, когда кто-то сворачивал с боковой дороги на его подъездную дорожку; еще один звук, когда кто-то добирался до ворот. И так далее, и тому подобное.

Так что звук в телефоне дал ему ровно столько времени, чтобы достать оружие и посмотреть, как трое вооруженных мужчин приближаются к стеклянным дверям столовой.

Не было времени добраться до Элизабет и предупредить ее.

Потому что, скорее всего, их будет больше, чем трое. И им, скорее всего, будет поручено найти Элизабет. Либо убить ее, либо отвести к отцу.

К Ане.

Ана сорвала бы с нее кожу, чтобы поразвлечься. По его спине пополз лед, незнакомый в ситуациях жизни или смерти.

Элизабет будет бороться. Он хорошо обучил ее. Если они наткнутся на нее прежде, чем он успеет расправиться с мужчинами, небрежно идущими к стеклянным дверям, она сделает все, что нужно, чтобы выжить.

Он наблюдал за приближающимися людьми с холодным расчетом. Они хотели убить его. И они превосходили его числом. Ни то, ни другое его не волновало. Он уже некоторое время преследовал смерть. Скорее всего, с самого начала. Это способствовало его образу жизни. И он был очарован своей собственной кончиной больше, чем любой другой.

Он не придавал особого значения своему концу. Он знал, что это будет кроваво. Насильственно. Так оно и случилось. Но он не думал, что это будет из-за маленькой, сломанной, поврежденной и расстроенной девушки.

Он считал себя учителем смерти и ее носителем. Он стал в некотором роде экспертом в этой области.

Но она доказала ему, что он ошибся.

Она показала ему, что смерть — это не пуля в голову, не перелом костей шеи, не порез артерии. Нет, это было гораздо болезненнее и уродливее. Это была гребаная любовь.

Или какая-то извращенная версия эмоций, которые он разделял с ней. Эту смерть он преследовал, и даже не осознавал этого. Иначе он пустил бы себе пулю в лоб еще до того, как все это произошло.

Но он был живым мертвецом из-за нее, он ненавидел ее так же сильно, как и любил. Эти люди его не убьют. Черт, нет. Он не боялся своей смерти. Он был в ужасе от того, что произойдет, когда умрет она.

Этого не случится.

Она умрет только от его рук или от бога. Только так она покинет эту землю. И он отправится прямо за ней.

ГЛАВА 18

Элизабет

Удар меня удивил, но не вырубил.

Я лишь слегка споткнулась, держась за щеку в секундном замешательстве.

Мужчина, который нанес удар, вероятно, тоже был сбит с толку, потому что в нем было достаточно силы, чтобы сбить женщину с ног.

Я уверена, что это сработало бы на многих женщинах, но я не как они. Лукьян бил меня сильнее.

И я выжила.

Я сражалась.

Что я и сделала в тот момент, когда прошел шок. Один взгляд в глаза незнакомца — и я поняла, что он здесь, чтобы убить меня. Это было ясно. У него был взгляд как Лукьяна в ту ночь, когда он вошел в мой дом.

В ту ночь смерть покинула меня. Дала хоть какой-то шанс.

На этот раз мне так не повезет.

И я не планировала, что удача будет иметь к этому какое-то отношение.

Поэтому я бросилась на крупного, мускулистого мужчину. Он был натренирован, так что оправился от моего отсутствия реакции на его удар. Но он ожидал, что я побегу, а не наброшусь на него.

У него еще было достаточно времени, чтобы поднять пистолет, но недостаточно, чтобы нажать на курок. Я уже определила марку и модель — Лукьян заставил меня запомнить все обычное и необычное оружие, используемое профессионалами, — и я точно знала, где находится кнопка выброса магазина патронов. Одним движением я подняла руку, обойма с грохотом упала на землю.

И снова он был сбит с толку. Но этого недостаточно.

Он не ослабил хватку на пистолете, когда я попыталась вырвать его у него, чтобы оглушить. Зная, что я не выиграю с ним на кулаках, я немедленно ослабила хватку, ударив ребром ладони по его носу.

Громкий влажный хруст и его бульканье боли заставили меня улыбнуться. Пистолет с грохотом упал на пол, когда он обеими руками схватился за лицо, кровь хлынула из носа, он отшатнулся.

Я использовала каждую секунду его боли и своего превосходства, бросившись к кровати и потянувшись вниз, чтобы найти рукоятку пистолета, приклеенного там.

У Лукьяна в каждой комнате дома было оружие. Он потратил целый день, чтобы показать мне все до единого. В то время я думала, что это довольно драматично, но теперь это спасло мне жизнь.

Не опаздывая ни на секунду, я повернулась, подняла пистолет и положила палец на спусковой крючок. Сжала ее без колебаний. Пуля угодила ему прямо под глаза, отбросив его назад и брызнув теплой кровью и мозгами мне на щеку.

Его тело рухнуло на пол в нескольких дюймах от меня, он руками все еще сжимал нож.

Адреналин пробежал по телу, мои чувства обострились. Сердце стучало молотом в груди, все произошло медленно и быстро одновременно.

У меня не было ни минуты, чтобы вздохнуть, подумать о том, что только что произошло. Охрана Лукьяна была обширной. Это означало, что ее обошли. Это означало, что их было больше, чем один человек.

Мое сердце внезапно остановилось в груди при мысли о том, что один из них застал Лукьяна врасплох и пуля пробила ему череп.

Еще один выстрел, пробивший мой страх, произошел почти вне реальности. Мне потребовалось несколько долгих секунд, чтобы понять, что моя рука вытянулась и выстрелила в мужчину, выходящего из моей ванной.

Еще один выстрел в голову.

Я тренировалась с Лукьяном не меньше часа в день.

Он позаботился о том, чтобы у меня были все доступные навыки не только для выживания во внешнем мире, но и для сражения в нем.

Сражайся и побеждай.

Я побежала по коридорам, прежде чем смогла понять, что произошло. Быстрая стрельба внизу подействовала на меня как песня сирены. Там Лукьян. Вот куда я должна бежать.

Мое тело и разум были лишены страха. Осталась только цель.

Дойдя до угла перед столовой, я замедлила шаг. Вот откуда стреляли. Теперь уже не так быстро.

Я была слишком сосредоточена на том, чтобы завернуть за угол и покончить с людьми, стреляющими в человека, которого я любила, поэтому я потеряла бдительность.

Холодная сталь поцеловала меня в висок.

— Брось пистолет, сука, — потребовал голос.

Я посмотрела налево.

Еще один мужчина, худее, чем первый. Почти жилистый. Лысый. В его глазах не было человечности.

Я улыбнулась.

Затем вытянула пятку, ударив его по голени, и пригнулась, когда пистолет выстрелил в миллиметре от моего уха.

Боль вспыхнула в голове от силы звука.

Теплая жидкость потекла из уха, а мучительный звон заглушил все. Но я не позволила себе сделать паузу. Вместо этого я сжала руку в кулак и быстро коснулась виска мужчины, попав в идеальное место, что он оттолкнулся в сторону столика.

Кулак заболел, а это значит, что его пистолет выскочил из рук, а мой выпустил два выстрела.

Он был мертв еще до того, как упал на пол.

Только так я поняла, что стреляла. Звон по-прежнему был единственным, что звучало у меня в голове.

Боль была невыносимой, и я слегка споткнулась, возвращаясь в столовую. Я лениво размышляла, что вдруг оглохну теперь на всю жизнь.

Но это не важно.

Важно лишь то, что я не могла расслышать, продолжалась ли стрельба или кто-то соперников уже окружен трупами.

Ни один из них не будет принадлежать Лукьяну. Я была в этом уверена. Я этого не переживу. А я хотела выжить.

Я прислонилась спиной к стене, пытаясь думать сквозь осколки стекла, вонзающиеся в мой мозг при каждом движении. Я попыталась вспомнить, как долго будет длиться боль.

Но не могла.

Было лишь два варианта. Либо я заверну за угол в столовую, надеясь, что меня там засыплют пулями, и надеясь, что там будет Лукьян. Либо я останусь здесь и подожду, когда смерть сама придет ко мне.

Но я уже оказалась за углом.

Лукьян

Он чуть не убил ее.

Его палец сжимал спусковой крючок пистолета, направленного на нее, прежде чем она успела сфокусироваться в его зрении. Сначала она была всего лишь размытым пятном в быстрой череде размытых пятен, которые пытались убить его.

Природа взяла верх и определила каждое движение как угрозу.

Поэтому он чуть не убил ее. Случайно.

Но природа также знала, что если бы он нажал на курок, это был бы конец в любом случае, поэтому пистолет опустился за секунду до того, как пули чуть не пробили ее тело.

Ствол ее собственного пистолета тоже был направлен на него. Единственные два человека в комнате, полной трупов.

Она опустила свое оружие через несколько секунд после того, как он опустил свое. Но вместо того, чтобы удержать его, она кинула его на пол с оскорбительным звоном.

У Лукьяна дернулась челюсть, и он уже собрался отчитать ее за такой глупый поступок в неопределенной ситуации, но остановился в ту же секунду, как увидел, что она качается, словно на лодке. По ее шее стекала свежая кровь.

Из головы.

Через несколько мгновений он был уже на другом конце комнаты.

Как раз вовремя, чтобы поймать ее, когда она наклонилась вперед, как будто ее мозг не мог вспомнить, как оставаться в вертикальном положении.

Он не дышал все то время, пока осматривал ее и проверял, нет ли пулевого ранения в черепе или какой-либо другой части тела.

Только после проверки посмел выдохнуть.

На ее левой щеке быстро набухал синяк. Не смертельно. Его беспокоила кровь, струящаяся из уха, и стеклянный блеск глаз.

Это ужаснуло его.

— Элизабет, — потребовал он, приподнимая ее и слегка встряхивая.

Она моргнула, но ничего не сказала.

Он сжал ее кожу, наслаждаясь тем, что держит ее в своих объятиях. Она была вся в крови, ей было больно, но она была жива. Она сражалась.

Запах крови, покрывавший ее кожу, сменился металлическим звоном смерти, который несколько мгновений назад наполнил его чувства. Гниение в воздухе больше не ощущалось. На ее коже смерть была запахом духов.

Ничего похожего на Ану.

— Элизабет, — повторил он, прижимаясь к ее губам, не в силах остановиться.

Кровь потекла ему в рот, и он охотно проглотил ее. Это ее кровь. Ее живая кровь.

Ее губы прижались к его собственным, что заставило его член затвердеть, и его тело одновременно расслабилось.

Поцелуй углубился, и он превратился бы в безумие — Лукьян трахнул бы ее на полу среди трупов, — если бы не пришел в себя.

Она ранена.

Потенциально серьезно.

Но ленивый и слегка раздраженный взгляд Элизабет придал ему больше уверенности в том, что ее травма не была критической.

— Почему ты остановился? — крикнула она, потом вздрогнула и рефлекторно поднесла руку к уху.

Он тут же понял.

Выстрелы произвели громкий взрыв, который сотряс ее барабанную перепонку. На близком расстоянии выстрел мог произвести по меньшей мере сотню децибел звука прямо по воздушному каналу. Человеческий шепот был всего двадцать пять децибел.

Он схватил ее лицо большим и указательным пальцами, заставляя посмотреть на него.

— Ты меня слышишь? — спросил он громко, но не настолько, чтобы повредить слуховой проход. Он потянулся к менее поврежденному уху. — С тобой все будет в порядке. Это временно.

Он надеялся, что это не навсегда. У нее и так достаточно постоянных травм. Другой не будет.

Она нахмурилась от боли и смущения.

Это его беспокоило.

Больше, чем он хотел признать.

Но она дышала.

Ее сердце бешено колотилось.

Она все еще стояла на ногах.

Она справится.

Элизабет

— Ну, — воскликнул красивый и чрезвычайно аккуратный доктор, откидываясь назад от моего пульсирующего уха. — Я не могу с уверенностью сказать, что нет необратимых повреждений.

Он снял перчатки, сунул их в карман, посмотрел на Лукьяна, потом на меня. Он снял очки и протер их о подол рубашки. Что-то шевельнулось в уголке моего сознания. Он знаком мне. Я его откуда-то знала.

Он был добрым, вежливым.

Но он даже не взглянул на забрызганную кровью комнату и трупы, жутко разбросанные по периметру. Он направился прямиком ко мне и немедленно приступил к осмотру. Я только начала слышать сквозь глухой звон в ушах, когда он появился.

Лукьян что-то говорил, но я притворилась, что не слышу.

Трусиха.

Потом пришел доктор. Доктор, которого он вызвал. Для меня. Потому что он волновался. Хотя это было слишком жесткое слово. Его руки покинули мое тело только для того, чтобы доктор осмотрел мое тело. Его челюсть была гранитной, когда он смотрел на меня, скрестив руки и постукивая пальцами по предплечью. Казалось, его не волновало, что такая поза демонстрирует слабость.

Казалось, ему нет дела ни до чего в этой комнате, кроме меня.

Я сделала вид, что не заметила этого.

— Уши — штука деликатная, — сказал доктор. — Выстрелы — нет. Ты, скорее всего, будешь слышать звон в обоих ушах в течение нескольких дней, в правом ухе в течение нескольких недель. А может, и дольше. Я вернусь, чтобы проверить тебя, — он взглянул на Лукьяна. — Если, конечно, мне позволят.

В его тоне была легкость, поддразнивание, которое застало меня врасплох. Я все еще пыталась понять, откуда я его знаю. Это невозможно. Но все же я не могла избавиться от этого чувства.

Лукьян даже не дернулся.

— Ты сделаешь все возможное, чтобы убедиться, что это не навсегда, — потребовал он.

Мой худощавый добрый доктор в очках улыбнулся моему наемному убийце.

— Ты можешь приставить пистолет к моей голове и будешь знать, что даже тогда я сделал все, что мог. Ее тело само излечится. И я не сомневаюсь в этом. Чудеса случаются, — он многозначительно посмотрел на Лукьяна. — И не трать их впустую, Оливер.

Что-то висело между ними, что-то ключевое, что-то, частью чего я была.

Добрые глаза доктора снова остановились на мне.

— Я правда счастлив видеть, что ты здорова, — он помолчал. — Если не считать глухоты, вызванной выстрелом. Ты действительно замечательная женщина.

Затем он хлопнул Лукьяна по спине, забрал свою маленькую кожаную сумку и ушел, грациозно пробираясь между телами.

Я перевела взгляд с его исчезающей спины на Лукьяна.

— Он твой друг? — удивленно спросила я, боясь, что все еще кричу.

Мой голос звучал так, словно он был под водой.

Маленькие таблетки, которые дал мне доктор, и которые Лукьян почти насильно втиснул мне в горло, притупили острую боль в голове до легкой пульсации.

— У меня нет друзей, — возразил он, блуждая глазами по моему лицу и останавливаясь на синяке.

Я осторожно прикоснулась к нему.

— Бывало и хуже.

Его челюсти сжались.

— Это сделал не я. А значит, что это хуже.

Каким-то образом эти слова наполнили меня каким-то теплом, чем-то, что прогнало реальность сегодняшнего дня.

Но слова мало что могли противопоставить реальности, и через несколько мгновений она настигла меня. Тела. Мужчины. Это была скоординированная атака.

Они прошли через охрану Лукьяна.

Никто не смог бы пройти через это. Я знала. Это святилище Лукьяна. Его крепость.

Они могли войти только в том случае, если это было запланировано.

Если кто-то их впустил.

Мой желудок сжался, а недоеденный ужин подступил к горлу.

Я с трудом сглотнула, желчь и кровь смешались на языке.

— Это все из-за тебя, — сказала я, ужаснувшись тому, что правда смотрела мне прямо в лицо, и мне потребовалась безжизненная гримаса мертвеца перед собой, чтобы понять это. — Все это. Все, что произошло в этом доме, было сделано по твоему замыслу.

Это было слишком ужасно, чтобы быть правдой, и вот почему это правда.

— Нет, — ответил он. Он заговорил громче и яснее, знал, что у меня все еще звенит в ухе. — Ничего из того, что произошло, не было сделано по моему замыслу, — он стиснул зубы. — Ты думаешь, я бы пошел на такой риск?

Я посмотрела на него.

— Да, — сказала я.

Он уставился на меня.

— Значит, ты ничего не знаешь.

Он не ошибся. Я склонила голову набок. Может быть, сегодняшняя ночь и не по его замыслу, но другие вещи — да.

— Значит, ты не приглашал в гости тех головорезов, зная, что по крайней мере один из них пересечет границу? Ты в тот раз пригласил двух мужчин, и один из них вышел отсюда, — сказала я. — Ты не знал, что он расскажет о тебе и таинственной женщине, живущей в твоей могиле, хотя она и не мертва? Ты не знал, что это достигнет ушей нужных людей и в конце концов случится вот это? — я протянула руки к бойне в комнате. — Каждое твое движение было рассчитано на то, чтобы сдвинуть фундамент моей психики, сломать ее полностью, чтобы я впала в какую-то… ремиссию? — я прошлась по комнате, быстро выпрямляясь, когда закружилась голова. — Ты сделал все это, чтобы вытащить меня из дома. Твой план состоял в том, чтобы избавиться от меня. Не смей, блять, врать.

Он наблюдал за мной. Мои крикливые слова отскакивали от стен.

— Да, в самом начале, когда стало ясно, что ты покинешь этот дом только в гробу, я строил планы. Хотел, чтобы ты ушла отсюда своей собственной силой, — признался он.

— Еще твой план состоял в том, чтобы заставить меня влюбиться в тебя, а потом возненавидеть настолько, чтобы я отсюда сбежала? — прошипела я.

— Нет, — сказал он, и в этом слове появилось что-то похожее на эмоции. — У меня не было никаких планов развивать какие-либо чувства к тебе. Даже когда само твое присутствие, само биение твоего сердца было ярким примером какого-то чувства. Я проигнорировал это. Потому что я думал, что это можно игнорировать. Думал, что тебя можно игнорировать. Я ошибался. Как и во всем, что касается тебя.

Я не ответила. Мне хотелось кричать. Визжать. Сказать ему, что он лжет, что он злой и жестокий, и что он погубил меня.

Но он уже знал это сам.

— План был разработан для того, чтобы заставить тебя меня ненавидеть, и я от него отказался в тот момент, когда ты проснулась, — сказал он.

— Миссия выполнена, — прошипела я.

— Я не учел оборотной стороны этой ненависти. Я возненавидел тебя за то, что ты заставляешь любить тебя, — продолжал он.

И снова я замолчала.

— Я разложил скелеты этого плана. Намеревался его придерживаться. Но ты изменила его. Прикрепила кожу к моим костям. Воплотила план в жизнь так, как я никогда бы не придумал, — он помолчал. — Я пригласил в дом тех двух мужчин, поскольку знал, что тебе нужно увидеть, что мир может входить внутрь твоего убежища, несмотря ни на что. Но я не рассчитывал, что слухи о тебе начнут распространяться, — его взгляд остановился на моем покрытом синяками лице. — Я бы никогда этого не устроил.

— Значит, ты жалеешь об этом? — спросила я, не позволяя сожалению и боли в его голосе пошатнуть меня. — Делал все это со мной, лишь бы я узнала об опасности?

— Нет, — тут же ответил он. — Но если бы мне пришлось провернуть это снова, я бы так и сделал. Потому что для тебя нет другого способа вырасти, кроме как через боль. Без нее ты бы здесь не стояла.

— Я, блять, стою, потому что у меня нет другого выбора, — почти закричала я.

Он никак не отреагировал.

— У тебя есть выбор, — сказал он. — Тот, который ты выбрала раньше. И ты стоишь не потому, что у тебя нет выбора, а потому, что теперь ты настолько сильная, что справишься со своей болью.

Я уставилась на него.

— Ну, разве это не замечательно? — спросила я. — Я достаточно сильна, и теперь ты снова можешь меня уничтожить.

— Думай, что хочешь, Элизабет, но это не то, чего я хочу. Больше нет, — прохрипел он.

Я не ответила, не могла ответить.

Мертвецы на несколько долгих мгновений завладели комнатой.

— Это еще не все, — сказал он почти неуверенно.

— Конечно, — прошептала я. — Этого недостаточно, чтобы прорубиться до моих костей. Нужно растереть их в пыль.

Я увидела, как он вздрогнул. Или показалось.

— Теперь твоя семья контролирует интересы Кристофера, — сказал он.

— Я не удивлена, — сказала я без эмоций.

— Подозреваю, что нет, — пробормотал он. — Но моя семья…

— Твоя семья, которая устроила на меня покушение? О нет, подожди, это ты все устроил. Они только заплатили, — выплюнула я.

— Да, эта семья, — согласился он, не попавшись на удочку. — Они нашли способ, как повлиять на твою.

Кусочки сходились в моем сознании, все было ясно и очевидно.

— Какой из братьев? — спросила я.

Лукьян на долю секунды нахмурился, и я поняла, что он смущен.

— За кого из моих братьев ты решил выдать свою сестру? — уточнила я. — Я думаю Генри. Хотя он моложе и кажется слабее, но это так кажется. У него есть друзья, которые хотят, чтобы он преуспел, и он был достаточно жесток, чтобы стать успешным.

Я почти не знала своих братьев. В личном смысле. Они старались говорить со мной как можно меньше; как и остальные члены семьи, они были слишком озабочены своими собственными интересами, чтобы беспокоиться о моих. Но я наблюдала за людьми, которые считали меня невидимой. Я их изучала.

Лукьян вглядывался в мое лицо.

— Да, — сказал он. — Во время моей встречи с отцом и…

— Женой, — вмешалась я.

Кивок.

— Они сообщили мне об этом плане. Но их также проинформировали о женщине в моей резиденции…

— Как ты и хотел, — снова перебила я.

Он резко и яростно замотал головой.

— Каким-то образом они поняли связь между непонятной женщиной и Элизабет Аид, которая должна была умереть, — он посмотрел на меня. — Это не входило в их план.

— Конечно, — ответила я с сарказмом и страхом в голосе.

Если Лукьян прав, если они подозревают, что я жива, они придут за мной. Или сообщат моей семье, которая тоже придет за мной. Когда я была невидимкой, я мало что значила. Но если я появлюсь в оке преисподней, в разгар их захвата, я стану пятном на их железном троне.

— Верь во что хочешь, но это правда, — сказал он после долгого молчания. — Я признаю, что манипулировал ситуацией, манипулировал тобой, чтобы установить некоторый контроль над той частью тебя, которую никто из нас не мог контролировать. Я сделал это, чтобы вытащить тебя из могилы, а не наваливать еще больше грязи.

— Ты уверен? — прошептал я. — Уверен, что не будет легче, если ты отойдешь в сторону и позволишь моим или своим родственникам убить меня?

— Так будет проще, да, — согласился он. — Но это уничтожит меня. А я бы предпочел уничтожить каждого человека, который сыграл важную роль в любом заговоре, чтобы навредить тебе. В том числе и всю мою семью. Начиная с моей жены, — он шагнул вперед. — И я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Не позади меня, а сражалась вместе со мной.

— И забыть, что я оказалась на этом поле боя из-за тебя? — спросила я, наблюдая за его страхом, который играл с возбуждением.

— Нет, — сказал он. — Используй это. Пусть это тебя подпитывает.

Он подошел ко мне. Стоял передо мной, но не прикасался.

— Пути назад нет. Никакого спасения. И ты это знаешь. Для тебя не было никакого спасения, кроме смерти. Это ты тоже знаешь. Ты играла со смертью, у тебя был шанс встретить ее. Но ты предпочла не умирать. Теперь это твоя жизнь. Борьба. Кровь. Боль. Гнев. Ненависть.

Он шагнул вперед, совсем чуть-чуть, чтобы я смогла вдохнуть его запах.

— И мы. От этого тоже никуда не деться. Ты это знаешь. Только с помощью смерти. Если хочешь избавиться от меня, убей.

Что-то холодное и тяжелое прижалось к моим рукам.

Пистолет.

Мои пальцы обхватили его, а тело наслаждалось ощущением, которое пришло вместе с оружием.

Его рука обхватила мое запястье, переместила его в пространство между нами, так что пистолет прижался к его груди. Мой палец напрягся на спусковом крючке.

— Если хочешь уйти, сделай это, убей меня, — предложил он. — Это твой единственный шанс.

Его глаза ярко вспыхнули. Честностью. Чем-то вроде принятия смерти. Он не был уверен в исходе дела. Теперь я — непредсказуема. Я держала его смерть в своих руках, позиции нашей первой встречи поменялись местами. Он идет на риск. Он думал, что я способна нажать на курок.

Я тоже так думала, пока мой разум вспоминал все, что было между нами. Предательство. Боль. Уродство.

— Хочешь, чтобы я тебя убила? — спросила я.

— Нет, я не хочу умирать, — сказал он. — Но если так, то единственный способ встретиться с могилой — это познакомить меня с ней. Будь то сейчас или через три десятилетия. Я никогда не знал, сколько сердцебиений у меня осталось. Я контролировал все вокруг себя, хотел, чтобы у меня было какое-то преимущество, но в жизни нет уверенности.

Мои глаза не дрогнули. Как и хватка на пистолете.

— Так будет легче, — прошептала я. — Если я нажму на курок.

Он кивнул.

— Так и будет. Скорее всего, для нас обоих.

Мы оставались в подвешенном состоянии между мирами.

Затем я отступил назад, вынула магазин и опустошил патронник. Пистолет упал на пол.

— Я не готова к легкому, — выдохнула я, мое тело опустилось и тут же напряглось от этого решения.

Решения, которое определит мою жизнь и ее продолжительность.

Лукьян не шевельнулся. Не издал ни единого вздоха облегчения.

— Но я все равно не готова простить тебя, — сказала я, мой голос был как лезвие.

Я повернулась спиной и пошла прочь.

ГЛАВА 19

Мой вздох пронесся по комнате, отражаясь от невидимых стен тьмы. Я быстро заморгала, прижав руку к груди, волосы прилипли к голове из-за пота.

Я была одна.

Не нужно было смотреть на часы, чтобы понять, что сейчас самая глухая ночь. Потому что именно тогда начались мои кошмары. После того, как я просыпалась. Именно в это время, каждую ночь, все то время, что я спала одна.

Ночь была моим врагом.

Лукьян был моим врагом.

Ночь была местом, где рождались и созревали ужасы. Свет не мог их прогнать, тени становились телесными, угрожающими и неотвратимыми. И каждая темная мысль, таившаяся в уголке моего сознания, расцветала в тени. Мир казался на краю пропасти в темноте, посреди ночи.

Но рассвет прогонял большую его часть. Не побеждал, просто отсылал эти тени в угол, а уродливые мысли обратно в подвал моего разума, куда я отваживалась заглядывать только под покровом темноты.

Почему я ожидала, что кошмар исчезнет с наступающими лучами солнца в эти последние утра, целуя комнату и делая ее ничем не примечательной и безвредной, как это было всегда, я не знала. Кошмар был слишком сильным, чтобы устрашиться такой вещи, как свет. И, несмотря на лучики солнца в комнате и отсутствие тени, кошмар стоял здесь. Каждое утро. Каждую секунду я бродила по дому, потерянная и злая.

Раньше кошмар был моим спутником, но теперь, когда я осталась одна, он стал моим мучителем.

И я захотела, чтобы он остался. Нуждалась. Я так привыкла к своему кошмару, так привязалась к нему, что боялся, как бы он не исчез совсем.

Потому что он бы тоже исчез.

Я не могла проснуться еще одним утром, глядя на восход солнца, зная, что это ничего не изменит. Новый день был просто еще одной зияющей пустотой, тикающими часами перед тем, как ночь снова поглотит меня.

— Это безумие, — прошипела я, откидывая одеяло и спрыгивая на пол. Она холодила мои босые ноги, или, может быть, это мои ноги мерзли на полу.

Несмотря на тонкий блеск пота, я замерзла. До костей.

Но я ничего не надела, когда мчалась по темным коридорам спящего дома.

Это не поможет. Ни одежда, ни обжигающий душ, ни физические упражнения. Ничто меня не согреет.

Я даже попыталась поднести руку к пламени свечи — больше всего мне было любопытно. Она покраснела и покрылась волдырями, но боли не было.

Человек с ледяной крошкой вместо сердца был единственным, кто мог бы прогнать леденящее чувство.

Я почти не думала о своем маршруте, когда мчалась через дом, кошмар и холод были на хвосте, но я даже не заметила, что иду в мертвую комнату, а не в его спальню.

Логика подсказывала, что он спит, а значит, первым делом надо искать именно на кровате.

Но логика не диктовала условия Лукьяну.

Из-под двери в его кабинет лился свет. Мое ухо раздражающе пульсировало, но к этому моменту я уже привыкла, и боль добавлялась в коллекцию.

Я следовала за светом, пока моя рука не легла на замаскированную шкафом дверь мертвой комнаты. Я прижалась щекой к книгам в дверях, вдыхая затхлый запах, позволяя ему проникнуть в меня.

Затем я осторожно толкнула дверь, открывая комнату.

Но мертвых не было. Каждый яркий и красивый труп исчез, оставив только слабые следы на белых стенах.

В комнате осталось только одно мертвое существо. Он сидел в кресле, баюкая стакан водки.

Он посмотрел прямо на меня.

Я вдохнула.

Затем меня пронзило тепло. Источником тепла были его ледяные глаза. Это нелогично, но это Лукьян. От меня исходила огненная ярость. Жгучая ненависть.

Я хотела, чтобы он исчез с лица земли после того, что сделал со мной, хотя я знала, что тоже исчезну, если это когда-нибудь случится.

— Куда они все подевались? — спросила я.

Я оглядела голые белые стены. Но он нет.

Он был сосредоточен только на мне. Весь его напряженный и сосредоточенный фокус. И я словно резко не входила в комнату посреди ночи. Нет, как будто я была там все время.

— Элизабет Хелен Аид, — сказал он вместо этого, поднимаясь со стула.

Я застыла в ту же секунду, как его шаги выдали направление.

Ко мне.

Разве не этого я хотела? Иначе зачем сюда пришла?

— Родилась тридцать первого октября, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

У меня перехватило дыхание, когда он приблизился ко мне, обошел вокруг, восхищенный так же, как и тогда, когда смотрел на рамки, и описывал мертвых птиц.

— Более известен этот день как Хэллоуин, — продолжал он говорить, останавливаясь, вставая прямо передо мной.

Его дыхание было горячим на моем лице, энергия пульсировала вокруг него, давя на мою кожу. Но он не прикоснулся ко мне.

— Возник с древнего кельтского праздника Самайн, где люди одевались, зажигали костры, чтобы отогнать призраков.

Его глаза разрывали мою душу, сдирая с нее кожу каждый миг, когда я продолжала встречаться с ним взглядом. Я приветствовала раскаленную добела боль и ненависть, бурлящие в моей груди.

Ненавидела себя, за то, что нуждалась в нем, и хотела его после всего, что он сделал. Ненавидела за то, что он знал, — я все равно приду сюда.

— В восьмом веке папа римский Григорий Третий назначил первое ноября днем чествования всех святых, — продолжал он деловым тоном, резко противопоставляя все остальное, что он говорил, тому, что значили эти слова. — На протяжении многих лет день всех святых включал в себя некоторые традиции. Именно поэтому канун дня всех святых позже стал известен как Хэллоуин. Шотландский поэт Роберт Бернс фактически помог популяризировать слово «Хэллоуин» стихотворением, которое написал в тысяча семьсот восемьдесят пятом году под тем же названием.

Я наблюдала за ним, за тем, как он говорил со всякими фактами и деловитостью. Описывал меня так, словно я уже умерла, а он восхвалял мои качества при жизни. И вместо того, чтобы чувствовать, что он подталкивает меня к смерти, я никогда не чувствовала себя более живой.

— Согласно кельтской мифологии, завеса между потусторонним миром и нашим — слабее во время Самайна, — сказал он. — Это облегчает возвращение духов. Конечно, ты, Элизабет Хелен Аид, родилась в тот день, когда смерть вступает в сговор с жизнью, пытается схватить ее в свои объятия. И именно этим ты занимаешься всю свою жизнь, все три десятилетия — пытаешься стряхнуть с себя то прикосновение смерти, которое пришло из могилы в день твоего рождения. Ты родилась с таким отпечатком Самайна… больше, чем любой другой октябрьский ребенок.

Он протянул руку, поиграл с прядью моих волос, удивляясь ей, как я удивлялась перьям птиц, когда-то обитавших в этих стенах.

— Ты одна из веще, которые я коллекционировал.

Он слегка коснулся моей щеки, почти не трогая. Она словно мгновенно покрылась синяками, почему-то это было хуже любого удара, который он наносил раньше.

— Ты прожила свою жизнь в боли и страданиях и больше ничего не знаешь. Но это не определяет тебя.

Его руки скользнули по шрамам на моем лице, согревая их своим вниманием.

— Ты любишь читать, в основном ужасы, ведь это ненадолго выводит тебя из собственных кошмаров, но также напоминает, что ужас — это единственная реальность. Ты знаешь, что фантазийные страхи мира — это не монстры и зло. Зло — это мир, который поклоняется совершенству и красоте.

Он провел рукой по моим губам. Я хотела открыть их, впустить его внутрь, позволить его словам открыть то, что я закрыла внутри себя. Но я не могла. Ещё нет. Это была пытка, но это была незавершенная пытка, которая олицетворяла нас. Он, холодный, расчетливый на первый взгляд, будто лев. Я — ягненок, дрожащий и застывший в его присутствии. Пресловутая история. Но мы уклонились от этого, потому что я была ягненком, который хотел быть съеденным львом. А он хотел пировать мясом, долго наслаждаться вкусом.

— Подземелье города подобно тому, что находится под землей у людей. Под поверхностью…

— …кипят монстры, — закончил за него мой тонкий хриплый голос.

— Гильермо дель Торо, — сказал он. — Твой любимый автор. Ну, по крайней мере, один из них. Он тебе особенно нравится, потому что он честно говорит об уродстве мира. Помимо всего прочего.

Я глубоко вздохнула, не в силах понять, как он узнал то, что я никогда не произносила вслух.

— А это ты. Ты не становишься красивее с помощью хитрости или усилий, — сказал он, расчесывая непослушные пряди моего яростно подстриженного каре. — То, что делает всех остальных людей в этом мире прекрасными — грязь, по сравнению с тем, чем ты являешься. Прости за то, что я цитирую его еще раз, но мне правда понравилось: «Совершенство — это просто понятие, невозможность, которую мы используем, чтобы мучить себя, и которая противоречит природе».

Лукьян пожирал меня взглядом, его слова были одновременно поэзией и болью.

— Ты думала, что моя коллекция — это скопление совершенства. Коллекция красоты. Но в конце концов это создала сама природа: аномалию, которая настолько далека от реальности и нормальности, что сама по себе казалась уродливой.

Он немного подождал. Подготовил меня к чему-то.

— Твоя дочь родилась в твой день рождения, — сказал он, слегка смягчаясь. — Ты держала ее на руках в тот день, когда мертвые вернулись, чтобы забрать свое. Они забрали эту красоту, потому что твоя уродливая и полная ужасов жизнь не дала бы ей нормально жить.

Он все еще сжимал прядь моих волос в своих пальцах.

— Не пойми меня неправильно, если я предположу, что ты каким-то образом все равно ответственна за это. Ты этого не заслужила, но мир дает самый презренный из ужасов наименее достойному.

Он отпустил мои волосы, и его большой палец грубо провел по моей нижней губе, пытаясь раздвинуть ее. Я издала горловой звук, как от душераздирающей боли от его слов, так и от сокрушительной агонии от его прикосновения.

— Ты была рождена, чтобы быть чем-то более сложным и уникальным, чем просто счастливой, — сказал он, его глаза остановились на моих губах, а затем резко вернулись к глазам. — Ты слишком сложна, чтобы жить такой жизнью. Ты не родилась храброй или сильной. Но жизнь все равно сделала тебя такой, ведь, если бы так не случилось, тебя бы не было здесь… передо мной.

Он шагнул вперед, его глаза были вратами ада, приглашая меня войти, так как было очевидно, что небеса никогда не будут доступны для меня. Я не сопротивлялась, когда он прижался ко мне всем телом, потому что не могла. Я погрузилась в него так же легко, как горячий нож скользит по мягкой коже.

— Ты, Элизабет, — это все, что мне нужно в моей коллекции. Я, наконец, нашел единственную вещь, которую могу взять в руки, не высасывая из нее жизнь.

— Ты высасываешь из меня жизнь, — прошептала я, его губы коснулись моих.

— А ты высоси в ответ, любовь моя, — прохрипел он.

Потом он поцеловал меня.

Его пальцы запутались в моих волосах, сначала нежно, расчесывая узлы, вызванные моими ночными битвами. Затем, когда локоны разгладились, он сжал кулак и дернул пряди, которые так старательно распутывал.

Если и был хоть один жест, чтобы подвести итог всему, — так это он сам. Руки Лукьяна тихо и нежно распутывали и чинили меня, чтобы сломать по-своему.

Но я создана быть сломленной. Рождена быть сломленной. Когда руки Лукьяна рвали мои волосы, когда его рот нападал и попеременно боготворил мои губы, я поняла правду в его словах.

Это было не по замыслу, не по воле судьбы, а просто случайность рождения. Моя жизнь обречена на несчастье. Биология сделала это так.

Биология убила во мне человечность.

Биология заставляла мое сердце кровоточить и сжиматься в груди от мужчины, держащего меня в своих объятиях, целующего так, словно он хотел убить меня, чтобы потом вернуть к жизни.

Мы боролись друг с другом, царапали, разделись догола, чтобы почувствовать жизнь и смерть друг на друге.

Моя одежда порвалась под его хваткой, кожа покрылась синяками. Его плоть кровоточила, когда мои ногти царапнули ее. Все это питало всеохватывающую и всепоглощающую бурю, которая была нашей любовью.

Нашей ненавистью.

Его пальцы нашли мой вход, вжимаясь в меня с очень прекрасной жестокостью. Я прошипела ему в рот. Он толкнул меня в стену, моя голова больно ударилась о поверхность. Его пальцы отвлекли меня от этой пронзительной боли, пока он подводил меня к оргазму.

За секунду до того, как я чуть не взорвалась, его пальцы исчезли.

Я уставилась на него.

— Ты ублюдок, — прошипела я.

Он ухмыльнулся.

Усмехнулся.

Впервые в жизни я видела такое.

Затем он пососал два пальца, которые только что были внутри меня, и глаза его загорелись. Мое тело пульсировало от желания наблюдать за ним. Его твердый член прижался ко мне.

— Лукьян, — потребовала я, запустив руки в его волосы и с силой потянув за пряди.

В ответ он схватил меня за бедра, приподнял и прижал к стене — на этот раз сильнее, чтобы показать, кто контролирует ситуацию.

Я позволила ему, потому что, как только мои ноги обхватили его, он оказался внутри меня.

Не имело значения, у кого власть в тот момент.

По правде говоря, никто из нас этого не знал.

* * *

— Я не прощаю тебя, — сказала я, проводя пальцем по изорванной коже на его груди и ковыряя мизинцем засохшую кровь. Кровь, которую я пролила. Мне это нравилось.

— Я не жду прощения, — ответил он ясным, но каким-то ленивым голосом. Насытился. Почти доволен.

— Я все еще ненавижу тебя, — продолжила я, обводя его грудь кончиками пальцев.

— Я могу жить с ненавистью.

Я взглянула в его айсберговые глаза. Они предали меня, сотворили, потом уничтожили.

— Не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы прийти в себя, — честно призналась я.

Его глаза были наполнены. Так наполнены, что все это — что бы ни было внутри них — просочилось из него и начало заполнять меня.

— Я не даю тебе никаких ограничений. Можешь делать это всегда.

Он крепче обнял меня. Слишком сильно, что аж стало больно. Но так будет постоянно. Слишком сильно, чтобы чувствовать себя комфортно, и слишком больно, чтобы сохранить себе жизнь.

Я моргнула.

— Ты хочешь, чтобы я злилась на тебя вечно?

— Вечность — это восприятие, а не временная шкала, — пробормотал он, прижимаясь губами к моим волосам и вдыхая запах. — Я думаю, тебе придется злиться на меня вечно. Только так ты сможешь меня пережить, — он коснулся губами ушибленной кожи на моем плече. — Это единственный способ выжить.

— Мы не найдем безопасность, не так ли? Нет мира друг в друге? — прошептала я.

— Нет, — согласился он. — Не найдем.

Потом он поцеловал меня, и я поняла, что не хочу ни безопасности, ни покоя.

Ни капельки.

* * *

Вторая партия убийц прибыла через три дня.

Лукьян ждал их, так что мы были готовы.

И все они умерли в крови.

Мы с Лукьяном стояли рядом, сражаясь бок о бок.

— Надо уходить, любовь моя, — сказал Лукьян, смахивая с моей щеки брызги крови. Не моей. — Ты же знаешь.

Его глаза обежали комнату, коснувшись измученным взглядом тел, крови, ужаса.

— Это только начало. Этот дом превратится в кладбище для любого, кто попытается причинить тебе вред, — пообещал он, кусая меня за плечо. — Но в конце концов дом станет нашим склепом, если мы не уйдем. Если мишень стоит на месте, она долго не живет. А я не позволю этому случиться, — его взгляд был непреклонен. — Ты просто должна быть уверена, что не допустишь этого. Пришло время убедиться, что слабость и человечность, оставшиеся внутри — не убьют тебя. Так оно и будет, если представится такая возможность. Потому что люди убивают почти так же хорошо, как и помогают. Проклятие и благословение, как говорил Дель Торо.

Мне показалось, что в его глазах мелькнул огонек.

— Ты боишься внешнего мира, потому что он раздавит тебя, причинит боль, уничтожит. Но ты уже раздавлена, ранена, уничтожена, — его слова были резкими и нежными одновременно. — Так почему же ты боишься мира, который предлагает тебе того же? Ведь вместо того, чтобы позволить миру уничтожить тебя, ты можешь предложить разрушение в ответ?

Я смотрела на него, на человека, который когда-то говорил не словами, а только смертью. Тот, кто был немыслимо жесток и в то же время непостижимо добр. Святой, играющий мрачного жнеца. Или мрачный жнец, играющий святого. Мое проклятие и благословение.

Я высвободилась из его объятий, он хотел схватить меня обратно. Я подняла руку, чтобы остановить его.

Он остановился.

Мои глаза были прикованы к нему. Затем я осмотрела смерть вокруг тем же, как мне показалось, измученным взглядом. Мертвые меня не пугали. Сад дразнил меня чистой живостью жизни.

Я перешагнула через тело, не обращая внимания на теплую кровь, запятнавшую мои босые ноги.

Мои пальцы сомкнулись вокруг дверной ручки, проверяя прочность металла ладонями, играя с идеей открыть ее. Впустить в себя весь мир. Инстинктивно мои ладони вспотели, сердцебиение ускорилось, и воздух стал густым и липким.

И тут я вспомнила о своей боли. Страданиях. Заставила себя почувствовать весь ужас происходящего. Разве может сад быть хуже этого? Может быть. А может быть, я боялась, что станет лучше.

Жар ударил мне в спину.

— Я дома, в ужасе и боли, — прошептала я. — А в окружении красоты и покоя что будет?

Дыхание Лукьяна коснулось моего затылка.

— Твоя жизнь всегда будет страданием и болью, Элизабет. Ты никогда не будешь соответствовать ни красоте, ни покою. Сейчас это не входит в наши планы. Но ты можешь существовать вокруг.

Его рука накрыла мою, и мы вместе открыли дверь, порыв весеннего ветерка прогнал зловоние смерти или просто замаскировал его на мгновение. Я всегда смогу ощутить гниль разложения внутри себя.

Мы остались там, тепло Лукьяна давило мне на спину, напоминая о безопасном доме страданий и боли. Ветерок нежной и фальшивой красоты и покоя мерцал передо мной.

Человек, который заставил меня стать всем, чем я была, всем, чем я должна была стать, сделал эту комнату, потому что он знал. Он знал все.

Возможно, это был последний урывок того мира, который нам был предоставлен в этой жизни.

Потому что мы должны были уехать.

Я знала это.

Здесь меня ждала только смерть.

И на этот раз я не собиралась ждать ее в ответ.

* * *

На следующий день большой речи не было. Совсем немного слов.

Лукьян нежно, грубо, яростно и всепоглощающе любил меня, как только я проснулась. Это было не то жалкое и ужасное «занятие любовью», которое в фильмах выглядело текучим и нежным. Мир хотел, чтобы любовь казалась именно такой. Они не хотели поднимать занавес и показывать всем, насколько жестокой и фатальной была реальность.

Но у нас не было занавеса, за который можно было бы зацепиться. Я не хотела этого. Мне нужна реальность нашей уродливой и всепоглощающей любви.

Мы упаковали по маленькой сумке. Остальное можно купить по дороге. У нас не было ничего важного, что можно унести с собой.

Лукьян уничтожил все свои компьютеры, все жесткие диски. У него была лишь маленькая записка со всей необходимой информацией о наших семьях.

И наших целях.

Не было ни слов ободрения, ни вопросов о моем душевном состоянии. Лукьян знал мое душевное состояние. Значит, он знал, что это словно бочка взбунтовавшихся змей.

Но он также знал, что я справлюсь с этим.

Я обязана.

И именно эта громкая вера в меня, его уверенность в том, что я смогу сделать это, заставляла меня делать шаг за шагом, когда мы приближались к дверям фойе и их убийственным взглядам.

С каждым шагом сумка, которую я считала пустой, весила как свинец. Моя спина начала напрягаться под тяжестью, боль пронзила тело, пытаясь предать меня, убедить, что я не справлюсь.

Лукьян был прав, это маленький кусочек человечности внутри борется за мою смерть. Потому что, выйдя за эту дверь я не сохраню человечность. От нее ничего не останется. Я бы не выжила с ней.

Какой-то химический инстинкт выживания остановил меня. Или пытался. Потому что человечество пыталось сказать нам, что отклонение от нормальности и морали — это смерть. И мой собственный маленький кусочек пытался сказать мне то же самое. Пытался кричать на меня.

Я остановилась прямо перед дверью, уверенность поколебалась, когда тяжесть решения тяжело легла на мои хрупкие плечи.

— А что, если я слишком слаба, слишком хрупка для этого? — прошептала я в сторону двери.

Дверь не ответила, только улыбнулась мне. Показывая свою силу.

Лукьян повернулся ко мне лицом и сделал то же самое.

— Ты хрупкая, — согласился он. — Но не так, как цветок, который можно раздавить и уничтожить. Нет, как мина. Когда ты пытаетесь наступить на нее, он разрушает не только себя, но и все вокруг. Мина ждет своей участи. Просто ждет подходящего момента, — он грубо схватил меня за подбородок. — Вот это тебе и надо понять, любовь моя. Пришло время разрушения, — он открыл дверь, и ветер пронзил меня насквозь.

Моя ладонь мгновенно вспотела, сердцебиение участилось, а горло превратилось в наждачную бумагу.

— Ты всегда думала, что мир тебя прикончит. Но у тебя самой больше шансов покончить с миром, чем наоборот. И мы сделаем это вместе. Покончим с каждым человеком, который когда-либо приложил руку к твоей боли.

Он вышел наружу, и его потеря была ощутима. Рефлекторно мои ноги последовали за ним, как магнит. Только когда моя нога оказалась в нескольких дюймах над кирпичными ступенями снаружи, я поняла, что делаю.

И замерла.

Лукьян смотрел на меня. Подождал.

— Пришло время разрушения.

И я позволила своим глазам встретиться с его, а моя нога приземлилась на землю. Моя рука легла в сухую и крепкую ладонь Лукьяна.

— Пришло время разрушения, — согласилась я.

Затем я позволил миру поглотить и раздавить нас, а мы раздавим его в ответ.

КОНЕЦ

Переводчик: Таня Никонова

Примечания

1

Агорафо́бия — боязнь открытого пространства, открытых дверей; расстройство психики. Проявляется в бессознательном виде как защитный механизм. Эта фобия может быть получена в реальной жизни из-за страха чего-то, что связано с людьми и эмоциональными травмами от людей. Также может быть получена в результате каких-либо сильнейших эмоциональных потрясений.

2

Фрила́нсер — свободный работник.

3

IV — внутривенное вливание — введение жидкостей, лекарственных средств или препаратов/компонентов крови в венозный сосуд.

4

Аид (Гадес) — верховный бог подземного царства мёртвых и название самого царства мёртвых.

5

Вуайеризм — расстройство сексуального предпочтения. Заключается в получении сексуального удовольствия от наблюдения, подглядывания за раздевающимися, обнаженными людьми или за людьми, занимающимися сексом. Может носить как хронический, так и приступообразный характер.

6

Гандикап представляет собой состояние, при котором сочетание физических, умственных, психологических и/или социальных качеств или процессов затрудняет приспособление человека, не позволяя ему достичь оптимального уровня развития и функционирования.

7

Кадыкчан — нежилой посёлок городского типа в России в Магаданской области.

8

Гобелен — один из видов декоративного искусства, стенной односторонний безворсовый ковёр с сюжетной или орнаментальной композицией, вытканный вручную перекрёстным переплетением нитей.

9

Институционализация — синоним — привыкание.

Content

Энн Малком
Райские птички

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

Примечания