Джасинда и Джек Уайлдер

Захваченные

Любое копирование без ссылки на группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Пролог

Письмо

Томас, любовь моя. Я пишу тебе это письмо в нашей постели, пока ты спишь рядом. Мне многое нужно сказать тебе, но я знаю, что время на исходе. Ты отправляешься завтра. Снова. Я не могу сказать, что меня это не волнует. Волнует. Конечно, волнует. Это всегда причиняет боль. Я притворяюсь смелой ради тебя, но я ненавижу это. Я не хочу смотреть, как ты зашнуровываешь свои ботинки, как ты упаковываешь свой чемодан, как ты поправляешь свой галстук перед зеркалом. Я ненавижу, что ты чертовски сексуально смотришься в форме. Больше всего я ненавижу целовать тебя на прощание. Ненавижу смотреть, как ты разворачиваешься, выпрямляешь свою широкую спину и исчезаешь, двигаясь вдоль по трапу. Ненавижу, что твои глаза остаются сухими, в то время как мои мокры от слез.

Я ненавижу все это.

Я знаю, что сама выбрала такую судьбу, когда вышла замуж за морского пехотинца. С самого начала я знала, что ты отправишься в бой. Я знала это и все равно вышла за тебя. Как я могла не сделать этого? Я влюбилась в тебя с момента нашей первой встречи, с первого взгляда, и продолжаю любить тебя все эти годы.

Ты помнишь? Я навещала своего брата в Твентинайн-Палмз, и увидела, как ты бежишь вместе со своим подразделением. Ты посмотрел прямо на меня, и в этот самый момент я поняла, что мы будем вместе навсегда. Ты вышел из строя, подошел ко мне. И поцеловал… Прямо там старший сержант кричал на тебя перед всем составом этой проклятой базы. Ты даже не спросил моего имени. Ты просто поцеловал меня и вернулся в строй. Из-за этой выходки тебе светили большие неприятности.

Я никогда не предполагала, что встречу тебя вновь, но ты нашел меня. Ты знал моего брата, который в то время был со мной, спустя пару дней ты расспросил его обо мне. Брат ответил, что разрешает нам быть вместе, если я к этому готова, но, если ты разобьешь мне сердце, он разобьет тебе лицо.

Ты появился на пороге моего гостиничного номера, одетый в штатское, и отвел меня в Оливковый сад, там мы пили красное вино. Той ночью мы впервые занялись любовью у меня в номере. Ты помнишь ту ночь? Я уверена — помнишь.

Я до сих пор помню каждый момент, точно так же, как я помню все другие моменты нашей совместной жизни. Восемь лет. Знаешь, что? Завтра ты отправляешься, и завтра наша восьмилетняя годовщина, годовщина с момента, когда мы первый раз встретились. Когда ты поцеловал меня. Боже, Том. Знаешь, почему я помню все это? Каждое мгновение? Потому что в течение восьми лет ты всегда находился в боевой готовности. Три поездки в Ирак, и сейчас ты в третий раз отправляешься в Афганистан.

Я скучаю по тебе, Том. Каждый день я скучаю по тебе. Даже когда ты дома, рядом со мной, я скучаю по тебе. Потому что знаю, что в любую секунду ты можешь снова внезапно уехать. Но сейчас? Опять командировка? В этот раз мне тяжелее всего. Настолько тяжело, что я не могу с этим смириться. Не в силах это вынести. Не могу, Том. Я не могу смотреть, как ты вновь уезжаешь, зная, что ты можешь погибнуть, можешь не вернуться назад.

Ты не говоришь мне о том, что произошло с твоим другом Хантером из вашего подразделения, когда он без вести пропал. Я понимаю, что это было болезненно для всех. Слава Богу, Хантер вернулся, но я видела, что с тобой происходило. Ты звонил мне с базы. Ты сходил с ума от беспокойства, думая, что он мертв. Твой другой друг Дерек тоже был ранен. Я помню все это. Но я просто… Я не думаю, что смогла бы справиться, если бы это случилось с тобой. Особенно сейчас. Я прокручиваю это в голове миллионы раз. Не единожды я пыталась рассказать тебе, но я не могу. После такого нам стало бы тяжелее выносить разлуку друг с другом. Поэтому мне трудно сказать тебе это в лицо. Я знаю — ты рассердишься на меня за то, что не рассказала тебе о такой важной вещи. Мне очень жаль, но это единственный путь, который кажется мне правильным…

Я беременна, Том. Я ношу под сердцем твоего малыша.

Сначала я не была в этом уверена. Я думала, что это просто стресс из-за того, что твой отпуск подходит к концу, поэтому и возникла задержка. Но затем я купила тесты. Три из них подтвердили результат. Я беременна. Боже, я беременна! У меня будет ребенок!

Пожалуйста, вернись домой, Том, ко мне. Вернись домой живым. Не смотря ни на что, ты должен вернуться. Ты нужен мне. Ты нужен нашему малышу. Я так сильно тебя люблю, Том. Так сильно, что не могу передать это словами. С тобой всё будет хорошо. Ты вернешься ко мне. К нам.

Навечно твоя, Рейган.

P. S. Я надеюсь, что это будет мальчик. Я хочу, чтобы он был похож на тебя.

Глава 1

Дерек

Восточный Афганистан, 2007 год.

«Хамви» пропитан вонью, а в воздухе витает напряжение. В моей голове вертится песня «Где зеленая трава растет…». Какой-то тупица около двух часов крутил альбом Тима МакКау, пока я не пригрозил засунуть кулак ему в глотку, если он не перестанет. И он сразу же послушался, но дело уже сделано — эта проклятая песня вертится в моей голове в течение трёх долбаных дней.

Поэтому сейчас, когда мы с грохотом мчимся вниз по середине грунтовой дороги, я все еще не могу выкинуть эту песню из головы. Напеваю ее, как проклятый, а парни подкалывают меня.

Я даже не люблю песни в стиле кантри! Барретт сидит позади меня, а Льюис ведет машину, МакКоннелл — на переднем сиденье. В колонне из четырёх машин наш «хамви» едет третьим.

Мы движемся по самому плоскому и сухому ландшафту, какой я когда-либо видел, но всё меняется, когда мы начинаем подниматься в гору. Местность становится всё извилистей и круче, и нам предстоит ехать мимо этих дерьмовых заросших холмов, что объясняет нашу напряженность.

Это своего рода «кишечниковспенивание» — ожидание, которое, по моему опыту, всегда предшествует чему-то поганому и очень опасному. Вам нечего больше делать, как только пялиться в окно, рассматривая Афганистан, но перед вами лишь цепь коричневых холмов, пыль и бесконечно синяя чаша неба. И, как всегда, прямо посреди этой отупляющей скуки вас выдергивают обратно в реальность…

Я вдруг почувствовал, как грузовик наклоняется, услышал жалобный стон двигателя, когда мы проезжали по наклонной плоскости.

— Смотрите в оба, засранцы, — рявкнул Льюис. — Это — место, где может быть засада!

Меня охватила тревога за нашу безопасность, сердце бешено забилось. Мой живот превратился в ревущую пропасть с бешено несущейся рекой адреналина на дне. Барретт приник к окну, сгорбившись для лучшего обзора за хребтом, поднимающимся вокруг нас по обе стороны, как зубчатый край ржавого ножа. Я занял наблюдательную позицию, мой палец — на спусковом крючке.

Здесь, в предгорьях, мы окружены голыми скалами, которые поглощают солнечный свет и отражают его обратно, тем самым создавая невыносимую жару. Там, выше, будет растительность, а все что здесь — просто скалы и голые камни, покрытые слоем грязи. Горные хребты поднимаются и будто складываются друг в друга, скученные и будто изрезанные ножом, создавая несметное количество укромных уголков, трещин, гротов, пещер и мест, где человек с РПГ может спокойно лечь и быть невидимым с нашей точки обзора. Это именно то, чего мне было сказано ожидать. То, чего ожидал лейтенант, когда получил приказ отправить нас обследовать несколько сел по другую сторону этих холмов. Он что-то скулил по поводу последовательности нашей миссии, но грёбаное начальство знало, что нас отправляют на территорию, полную засад! Они отправили бы нас в любом случае, и отвергли наши просьбы о дополнительном резерве, авиационной поддержке или хоть какой-нибудь тяжёлой броне. «Просто проверьте сообщения о вражеской активности в этом районе и возвращайтесь обратно», — сказали они.

Направо.

Я начинаю нервничать, чувствуя, как замерзаю, несмотря на высокую температуру в автомобиле. Моя грудь сотрясается, а руки дрожат.

— Льюис? — зову я.

— Что? — рявкает он. Льюис всегда грубо разговаривает. Это его естественное состояние: угрюмость, агрессивность, раздражительность.

— У меня плохое предчувствие…

— Да, у меня тоже, — говорит МакКоннелл, ухмыляясь мне.

— Может, вы, слабаки, цитирующие «Звездные войны», замолчите на одну секунду? Похоже, у меня есть контакт, — низкий голос Барретта врывается в нашу болтовню.

— Где? — спрашиваю я.

Он указывает на окно, выше нашего расположения:

— На два часа. Направление — вон там. Возможно, это был просто проблеск движения, но я знаю — я что-то видел.

Льюис настраивает рацию:

— Возможен контакт, на два часа, на высоте!

В наши уши врывается голос Эддиссона — он в машине прямо перед нами:

— Вас понял, я тоже это видел.

Я засекаю следующие шестьдесят секунд, которые текут как патока в январе. Мы проезжаем мимо низкого кустарника, располагающегося на краю дороги, вокруг нас порывами ветра разносится пыль. Резкий звук, хруст шин… МакКоннелл заряжает свой M4, Льюис матерится себе под нос.

— КОНТАКТ! — раздается по радио пронзительный испуганный крик. — ВПЕРЁД! ВПЕРЁД! ВПЕРЁД! ВПЕРЁД! Он собирается нас поджарить!..

ИУУУУУУУУШ! БУММММ!!!

РПГ. Дерьмо, дерьмо! Черт подери! Я ненавижу этот проклятый звук!

Чувствую под собой ударные волны от взрыва гранаты и — БАБАХ — наш «хамви» качается от второго взрыва — самодельной мины.

В моих ушах стоит звон.

Автоматная очередь — АК-47, высоко! Двое! ТРОЕ! ЧЕТВЕРО — ПЯТЕРО — ШЕСТЕРО! Я сбиваюсь со счета.

Жарко. Кто-то кричит. БАХ-БАХ-БАХ — карабин М4 спереди и слева от меня. Я чувствую запах дыма и ужасный, неповторимый запах горелой плоти. Выскакиваю из грузовика, приземляюсь на колени, возле открытой двери «хамви». Барретт сползает следом и садится около меня на корточки, когда мимо со звоном пролетают пули, попадая в борт вездехода, в его стёкла и в землю вокруг нас. Впереди, освещённый пламенем, яростно поднимается шлейф серо-черного дыма. Первый грузовик в колоне подорвался на СВУ, а последний был взорван гранатой из РПГ, тем самым, весь наш конвой заперт в ловушке. Нелепо, но я слышу, как машинально начинаю петь себе под нос Тима МакКау: «Кукуруза появляется на грядках…»

— Закрой рот, Уэст! — огрызается на меня Барретт. — Я ненавижу эту чертову песню!

— Я тоже.

— Тогда почему ты её поешь?

— Она застряла в моей голове, ясно? Я ничего не могу с ней поделать.

Сзади мы слышим голос Льюиса:

— Вы, двое, кончайте болтать! — он указывает нам вперёд, на Авраама, Нильсена, Мартинеса и Окузаву из Echo Company, которые сидят позади их пока ещё неповрежденного грузовика.

— Нам нужно перенести огонь на гребень этого хребта. Пробраться к Echo, залечь в укрытие и открыть заградительный огонь так, чтобы Нильсен мог использовать свой SAW и начать действовать.

— Да, сэр, — я выглянул в окно, увидел вспышку дульного пламени, подождал, пока огонь стихнет, и со всей скоростью понесся вперёд, к краю грузовика. Я осмотрелся вокруг «хамви». Баррет позади меня, потом МакКоннелл, следом Льюис. Я всегда первый, а Льюис замыкает наш строй. Я начинаю считать… один-два-три… затем поворачиваюсь к капоту, беру свой автомат, закидываю его на плечо. Резкий толчок, и я, едва слыша звук выстрелов, начинаю стрелять в то место, где видел вспышку. Трое из моей команды катятся мимо меня, а Льюис завис в конце грузовика. Авраам стреляет над капотом, Нильсен разворачивает свою сошку, со стуком опуская ее на капот, намереваясь поразить огневую точку на горном хребте, откуда ведётся самый сильный огонь. Пули попадают в землю рядом с Нильсеном и в вездеход, а затем, вращаясь, скатываются, падая около Авраама. Я выстреливаю полдюжины патронов и слышу всхрип, вижу, что обстрел неожиданно прекращается.

— Уэст, Барретт, — Льюис указывает на каждого из нас, а затем на горящие обломки впереди. — Посмотрите, не осталось ли кого в живых. Нильсен, прикрой их.

SAW бьёт, перекликаясь, короткими очередями, пока Барретт и я бежим к обломкам машины. Грузовик горит спереди. Я доползаю до места остановки, низко приседаю и заглядываю в боковое водительское окно. Никого живого. Бласковски и Аллен, все с ног до головы в кровавом месиве, мертвы. Мне придется оставить их. Барретт, стреляя, прикрывает меня с тыла, и я рывком открываю пассажирскую дверь. Сильва жив, у него кровотечение из раны на лбу, Глидден стонет, схватившись за живот. Я закидываю автомат за спину, хватаю Глиддена под мышки и тяну из машины. Он падает на землю и кричит.

— Извини, приятель, — говорю я ему. — У нас все получится. Ты можешь двигаться?

— Ч-ч-чёрт! — Он напрягается, упираясь пятками в грязь. — Пытаюсь.

Я волоку его по земле к остальным парням из Echo и к моим ребятам из «Фокстрота». Он тяжелый, двести фунтов, плюс полная амуниция и оружие, но всё-таки я дотаскиваю его до неповреждённого «хамви», оставляя под присмотром Льюиса. Возвращаюсь обратно за Сильвой, грубо выдёргиваю его из машины. Голова парня безвольно склонилась к плечу, по лицу размазана кровь вперемешку с грязью. Его глаза широко открыты, но взгляд будто стеклянный, невидящий. Я трясу его:

— Сильва!

Он моргает:

— Ди? Какого?!..

— Засада, приятель. Ты в порядке?

Он отвечает не сразу:

— Голова. Больно. Ничего не слышу. — Сильва смотрит мимо меня, и что-то непонятное мелькает в его пристальном взгляде. Он возится со своим карабином, поднимает его и выстреливает. Ствол меньше чем на расстоянии шести дюймов от моего уха. Я оглушен. Хлопаю руками по ушам и отползаю в сторону. Вокруг свистят и жужжат пули, и я вижу, как они ударяют в Сильву: плечо — шея — лицо. Весь в брызгах крови, он сползает вниз, но огонь прекращается, что говорит о том, что пули Сильвы нашли нападавшего.

— Бл**ь, — я смотрю на его мертвое тело, на секунду замерев.

Барретт, не обращая внимания на произошедшее с Сильвой, весь сосредоточен на противоположном хребте, находя цель и стреляя: перезарядка, огонь, перезарядка, огонь. Я слышу звук выстрела его автомата: краккраккракрак-кракракрак…краккрак.

Его действия возвращают меня к реальности, я опираюсь спиной о дверцу грузовика, моя грудь вздымается от прерывистого дыхания, и я чувствую, как в животе бурлит паника. Слишком знакомые чувства. Любой, кто скажет вам, что не боится боя — это, бл**ь, чертов лгун. Я столько раз участвовал в боях, что не сосчитать, и каждый раз до смерти боюсь. Как и сейчас. Сильва был моим другом. Мы вместе устраивали спарринги, шутили, смеялись. А теперь он, черт возьми, мертв. Также как и Бласковски, и Аллен. И кто знает, кто будет следующим.

Соберись уже, на хрен, Дерек!

Я встряхнулся, проверил, сколько патронов осталось в обойме, и захлопнул магазин.

Итак, выкатываюсь, обнаруживаю вспышку, определяю цель, откатываюсь обратно. Пауза. Рывок, ОГОНЬ! БАМ! Он — мясо!

— Уэст, Баррет, — кричит Льюис.

Я смотрю на него. Льюис подает нам сигнал, чтобы мы переместились и образовали полукруг. Потом дает такие же указания Мартинесу и Окузаве, только для противоположного направления. Льюис начинает обратный отсчет, загибая пальцы: пять… четыре… три… два… один. И затем Авраам, Льюис и МакКоннелл обрушивают на хребет всю огневую мощь своего вооружения. Барретт и я рвём когти, перебираясь через дорогу, и прижимаемся к скале. На моих зубах хрустит песок. Мне тяжело дышать, в лёгких оседает пыль, и я сплевываю. В это время Барретт исследует местность вокруг и указывает на участок скалы, на который мы можем взобраться. Он становится на колени, указывает своим M4 в сторону гор, я закидываю карабин за спину, сердце в груди бешено колотится. Я карабкаюсь примерно на десять метров вперед. Вскоре ландшафт холма достаточно выравнивается, и я приседаю на корточки. Слышу, как пыхтит, карабкаясь следом, Барретт, и жду, пока он заберется до конца.

Мы двое крупных мужчин в полной боевой амуниции, пытаемся влезть на узкий уступ. Расстояние между нами всего четыре фунта, так что мы вынуждены обняться, чтобы не упасть. Баррет усмехается, несмотря на грязь на лице:

— Только поцелуй меня, и я сброшу тебя с этой скалы, киска, — говорит он низким голосом. Я перемещаю ногу на откос и поднимаюсь.

— Кто, черт возьми, захочет поцеловать твою уродливую рожу?

— Самая горячая женщина Техаса, вот кто.

— Хороший ответ, — отвечаю я, смеясь, потому что — Бог свидетель — он говорит правду.

Рейган Барретт чертовски горяча, как огонь в аду. Она устраивала проводы в их доме, за пределами Хьюстона, перед тем, как мы отправились на последнее задание. В течение нескольких лет я страдал от бесконечной болтовни Барретта о том, как прекрасна и удивительна его жена, и думал, что, как и большинство парней, он был лжив и полон дерьма. Я тогда приехал, чтобы узнать, не преуменьшал ли он. Но она — жена моего друга, а значит, что для меня она табу.

Резким ударом Барретт вцепляется в мой бицепс:

— Эй, ублюдок, она моя жена!

— Я просто согласился с тобой, вот и все.

— Ну, значит, не надо со мной соглашаться.

— О`кей. Твоя жена страшна, как смертный грех. Ты уже запасся бумажными пакетами? — я рад, что наш стёб не даёт мне сойти с ума от мысли, что я, по сути, совершенно беспомощный, взбираюсь по обрыву прямо в гостеприимные лапы врага.

— Мудак, — бормочет Барретт. — Ты знаешь, что я имел в виду.

Я чуть не упустил тот момент, когда АК вновь разразился выстрелами. Мы уже близко. Это плохо. Плохая идея. Я полз буквально им в руки, а мой автомат висел за спиной. Я слышал, как вслед за мной поднимается Барретт. Взглянув вверх, я вновь вижу остроугольные скалы. Взбираюсь осторожно, медленно. Смотрю вверх, оглядывая убегающие вдаль выступы. Мы поднялись примерно на пятьдесят футов вверх, и по отчетливо слышимым совсем рядом звукам можно смело сказать, что нас ждет хорошенькая стычка с этими долбаными талибами, прямо как в старые добрые времена.

Я плюхаюсь на живот, перекатываюсь к стене, приседаю на корточки, поводя своим M4 вокруг. Барретт рядом, заменяет обойму и взводит курок. Мы обмениваемся взглядами. Я киваю ему и как можно тише двигаюсь вперед, хотя это глупо, так как выстрелы достаточно громкие, чтобы заглушить любые звуки, которые мы издаём, но я действую по привычке.

Этот склон выгибается дугой, и, чтобы заглянуть за него, мне пришлось изогнуть шею. Бинго. Я сделал быстрый подсчет, повернулся к Барретту, и показал ему шесть пальцев. Он кивнул.

Я включаю микрофон и бормочу в него:

— Мы вступили в контакт. Прекратить огонь.

— Прекращение огня! — отзывается Льюис. — Давайте быстро!

— Понял вас, — отвечаю я.

Я делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание, медленно выдыхаю. Вскидываю оружие на плечо, и, передвигаюсь боком дюйм за дюймом до тех пор, пока не могу прижаться прямиком к скале, и слева от меня, в пределах видимости, не появляется ближайшая цель.

Барретт, бесстрашный ублюдок, в этом весь он, опускается на колени на краю отвеса, готовый стрелять вправо от меня. Еще один вдох.

БАХ— БАХ— БАХ! — первый готов. БАХ— БАХ— БАХ! — падает второй. Барретт стреляет рядом со мной, вокруг страшный шум. Противник взят врасплох, я слышу, как с другой стороны тем же отвечают M4. Тела истекают кровью и падают вниз. Мы отступаем по кривой дуге, вне пределов их видимости. Мое сердце замирает, и тут на нас низвергается ад.

ИУУУУУУУУШ! БУММММ! «хамви», позади которого скрывался Льюис и другие, взрывается, освещаясь оранжевым пламенем. Черный дым валит из грузовика, пронизанный пламенными языками огня. Осколки и обломки падают с неба как дождь.

БЛ**Ь!!!

Барретт и я смотрим друг на друга. Мы оба тоже станем трупами, мы это знаем. Четверо из нас — это все, что осталось от конвоя из четырнадцати человек. И мы разделены по двое, с неизвестным числом противников между нами. Остался лишь один неповрежденный «хамви», но он зажат между трех громадных пылающих обломков, и находится в зоне истребления, как раз на линии огня. Мы с Барреттом меняем обоймы.

— Мартинес? Окузава? — бормочет в микрофон Барретт. — Парни, вы живы?

— Так точно, — отвечает Мартинес. — Мы оба целы. А вы с Уэстом?

— Отлично. Да, за исключением того, что мы в полном дерьме.

— Да, за исключением этого маленького факта, — отвечает гладкий музыкальный голос Окузавы. — У кого-нибудь есть план?

— Нам нужно окружить их, — отвечает Мартинес. — Одни отвлекут их внимание на себя, пока другие подкрадутся и уничтожат их.

— Звучит неплохо, — говорю я. — Кто отвлекает, а кто нападает?

Барретт смотрит на меня, кусая губу:

— Дерек и я отвлечем их, а вы, киски, их расстреляете. Дайте нам тридцать секунд после отключения связи. А потом прицеливайтесь, ребята.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

— Хорошо, — в унисон мне отвечают трое мужчин.

Руки Барретта сжимаются и впиваются в автомат. Капля пота стекает по его носу, и он быстро вытирает ее пальцем. Друг делает глубокий вдох, несколько раз моргает, а затем кивает мне. Мы выбираемся из укрытия. Оружие на плече, наклоняемся и медленно двигаемся вперед, тихо, как кошки. Барретт всегда был самым тихим из нас, как чертов ниндзя. Я же немного шумно следую за ним. Мое дыхание медленное и глубокое. Я стараюсь сглотнуть, но горло пересохло. Закрываю глаза от жалящего пота вокруг глаз.

Барретт опускается на одно колено, замирает с рукой, сжатой в кулак. Продвигается вперед на дюйм. Немного высовывается. Снова поднимает руку и показывает пять пальцев дважды. Десять? И откуда только эти придурки появились?

Ответ приходит моментально: они прятались в пещерах, тупица. Это же Афганистан.

Я пытаюсь сдержать свой страх. Барретт принимает такую позу, что он практически сливается с выступом скалы.

Вы думаете после всех боев, в которых я побывал, я уже должен не бояться. Но, дерьмо, страх всегда поблизости. Вы слышите, как АК стреляет. Вы слышите взрывы РПГ. Вы вгрызаетесь в землю, обливаетесь холодным потом, и надеетесь, что выживете. Вы ведь хотите жить, не так ли? И каждый раз перед боем вы будете бояться. Если вы не боитесь — вы или сумасшедший, или лжец.

Я боюсь, черт подери. Но я знаю, что делать: оттолкнуть страх. Игнорировать его. Выполнить свою работу. Остаться в живых.

Автоматные очереди. Стук М4 Барретта сливается со звуками АК, а также откуда-то разносится крик на непонятном мне языке, кажется, на пушту, или еще каком-то диалекте, на котором они здесь говорят. В Афганистане, блин, миллион диалектов! И я не могу определить, какой это из них. Афганцы так кричат, как будто они пьяны, очень пьяны. Я слышу, как Мартинес и Окузава открыли огонь, и их злые крики превращаются в панические. Я хлопаю Барретта по плечу; он ведёт огонь, а я суечусь вокруг.

Твою мать, их там выше крыши! Они вылезают из той пещеры, как муравьи из муравейника. Я не заморачиваюсь подсчетом, просто поливаю их огнём, слежу, как падает один, второй, третий. Талибы крутятся на месте, бешено стреляя, высматривая, откуда летят пули.

Пули свистят, проносясь над головой, я невольно приседаю, перезаряжаюсь и снова отстреливаюсь. Барретт занимает мое место впереди, но вскоре чертыхается и смещается назад.

— Они идут сюда, приятель, — говорит он.

— Сколько?

— До фига! — Барретт стреляет еще несколько раз, затем поворачивается и бежит мимо меня. — Беги, тупица! Беги!

Мне не нужно повторять дважды. Я бегу позади Барретта, подставляя спину, поклонником чего совсем не являюсь. Поворачиваюсь на пятках, не сбавляя темпа, и иду спиной вперед, автоматом выцеливая мишени. Одна поражена: треск карабина — выплеск крови из грудной клетки, и тело падает, заменяется другим. И этот. И следующий. Вот дерьмо, их еще много. Я выстреливаю добрый десяток патронов, и каждый из них попадает в цель. Треск, ещё треск. Кончились патроны. Я вставляю другую обойму, передергиваю затвор. Барретт отпихивает меня к скале, клонится и бросает гранату. БАХ! Раздается взрыв. Крики. Запах смерти, дерьмо из разорванных кишок. Кровь. Кордит. Обугленная плоть. Запахи, которые заставляют мой желудок каждую секунду сжиматься.

Очередь, ещё одна.

Лай автомата внезапно прерывается.

— Мартинес? — говорю я в микрофон.

— Он внизу. Он внизу! Вот дерьмо, бл**ь, он мертв! — Oкузава в панике задыхается.

— Все будет хорошо, — говорю я. — Просто продолжай стрелять, Оки. Я иду к тебе.

— Ты не сможешь, — отвечает он, а затем связь обрывается. Я слышу звук его карабина: бах-бабах-бах!

— Они идут прямо на меня… — Голос Окузавы хриплый, низкий, задыхающийся.

— Беги! Просто беги, черт тебя возьми!

Спустя несколько мгновений я слышу крик, проклятия на английском языке, затем звук разорвавшейся гранаты, и все стихает. Барретт смотрит на меня, его глаза слишком быстро моргают. А грудь слишком быстро поднимается и опускается. Его челюсть скрежещет. Он стреляет, заменив свою последнюю обойму.

— Я думаю, что мы в заднице, Том, — я собираю слюну и сплевываю. Мой желудок будто в узлах.

— Я думаю, ты прав, Дерек, — он кивает на спуск со скалы, на которую мы забирались несколькими минутами ранее — ощущение, что прошло несколько часов. — Спускайся туда. Иди. Я тебя прикрою.

— А не пошёл бы ты…

— Это не просьба, мудак!

Ублюдок.

Я наполовину падаю, наполовину скольжу по почти вертикальной поверхности. Выступы скал цепляются за мою одежду, удерживая, ветер продувает до костей. Я слышу, как наверху стреляет без остановки Барретт. Взглянув вверх, вижу, что он спускается вслед за мной. Я отцепляю свое снаряжение от очередного выступа и продолжаю скользить.

Падаю, ударяясь о землю, спотыкаюсь, бегу. Впереди горит наш конвой из «хамви». Я бросаюсь к машинам, Барретт за мной, проклиная меня, на чем свет стоит. Добегаю, перепрыгнув через Авраама, ощущая огромное чувство вины за то, что обшариваю его труп в поиске полных магазинов, но мне это жизненно необходимо. Хватаю пистолет и прячу его в мое снаряжение.

Барретт опускается на колени на землю позади меня, и я протягиваю ему обойму. Слышу крики и звуки шагов. От страха в моем животе вновь террористический переворот. Секунды тянутся вечно. Барретту так же страшно; я вижу это в его стойких спокойных карих глазах. Вижу по тому, как он сжимает и отпускает рукоять карабина. Как стискивает челюсти.

— Давай просто сделаем это, — он, пригнувшись, меняет позицию, чтобы подогнуть под себя ноги. Теребит затвор. — Бл**ь, — процеживает сквозь зубы.

— Да.

— Готов? — Его дыхание короткое и быстрое. Он, как и я, знает, что это оно.

— Нет. — Носком ботинка я упираюсь в землю.

— Очень плохо! — Баррет в немом разговоре встречается глазами с моим взглядом, и этого нам достаточно. — Один… два… три…

На «три», он выскакивает, а я у его пяток. Стреляю поверх его плеча. Тела падают. Вокруг свистят пули, кругом шум, гул. Поднимается пыль. Звон отскакивающих от «хамви» пуль, крошащихся скал. К нам идут талибы.

В Барретта попадают, два-три-четыре-пять раз и раздается влажный хруст, когда пуля входит в живую плоть. Он падает на меня. Я оступаюсь назад, подхватывая Барретта за лямки, и тащу. Он, задыхаясь, сучит ногами. Я отпускаю его, встаю перед ним на колени, и устраиваю ад, безостановочно посылая шквал огненных вспышек. Мой магазин опустел. Черт, они повсюду! Сползают вниз по скале, бегут ко мне навстречу, кричат, стреляют. В основном мимо, но одна, все же, достигла своей цели. Тепло жалит меня в щеку. Я даже не почувствовал, что один из них подкрался так близко.

Что-то горячее и жесткое вонзается в мое левое плечо. Я откидываюсь, еще одна — в то же плечо, только ниже. Мой карабин отлетает, а я оказываюсь на спине рядом с Барреттом, чувствуя кровотечение. Правой рукой вскидываю пистолет и открываю огонь вслепую.

Земля хрустит под черными мокасинами — совсем неуместная обувь для этого типа местности. Шаги замолкают, горячий ветер развивает белые штанины. Солнце светит прямо над головой, ослепляя.

Едва близиться полдень, а я скоро умру.

Нога в мокасине поднимается, покачивается, бьёт. Мое табельное оружие отлетает в сторону.

Капелька пота стекает в мои глаза, и, несмотря на всю боль, весь страх — горячее жжение от пота в глазах — это все, что я могу, бл**ь, сейчас ощущать.

Рядом со мной на колени опускается человек. Темная кожа, жемчужно-белые зубы, густые черные волосы. Молодой, может быть около двадцати. Черный тюрбан намотан на голову, конец ткани лежит на плече. Он усмехается. Говорит, но я не понимаю. Я почему-то его не слышу. Я просто вижу, как двигается его рот. В его руке АК, приклад воткнут в землю, кулак сжат вокруг ствола. Он тянется, наклоняясь, хватает мой пистолет. Сильно ударяет по моему раненому плечу.

— Ты захвачен! — он снова тыкает стволом пистолета в моё раненое плечо, да так сильно, что я кричу. — Американский урод!

Черт, теперь я пленный! Бл**ь! Рядом я слышу стон Барретта. Он все еще жив. Но надолго ли?

Глава 2

Рейган

Окрестности Хьюстона, Техас, 2007 год.

Почему я чищу картошку? Ненавижу чистить картошку. Я готовлю только для себя, так что нет никаких причин готовить что-то замысловатое. Но за последние несколько месяцев я ела только пиццу, разогретую в духовке, и блюда из микроволновки, поэтому мне необходимо хоть какое-нибудь разнообразие. И вот, я готовлю картофель, обжаренный в сухарях с курицей и красным перцем. Кроме того, уж лучше маяться от скуки, пока чистишь картошку, чем мучиться от чувства надвигающейся беды, которое терзает меня в последнее время.

По крайней мере, идея была такая. Чистка картофеля действительно отвлекает меня от навязчивых мыслей.

Что-то случилось. Что-то случилось. Что-то случилось. Это все, о чем я могу думать. Я не позволяю себе предполагать… или воображать. Но я не могу игнорировать это волнение, это постоянное напряжение и покалывание в шее, которое не дает расслабить мышцы плеч.

Что-то произошло с Томом. Я знаю это.

В прихожей стучат старинные, с маятником, дедушкины часы: тук-тук-тук. Из крана капает вода. В старом фермерском доме что-то поскрипывает. У нас снова сломался кондиционер, поэтому этим летним техасским вечером жарко, как в аду.

Ненавижу этот старый дом!

Я смотрю в окно над раковиной, и мой желудок тревожно сжимается: поднявшееся облако пыли свидетельствует о чьём-то визите, кто-то движется по длинной грунтовой дороге, которая ведет к нашей ферме. Я бросаю нож в раковину. Выпускаю из рук картофелину. Выключаю кран.

Дыши, Рейган. Дыши.

Посетитель всё ещё в полумиле от дома, а я не могу заставить себя двигаться, не могу ничего, кроме как ждать. Кажется, проходит вечность, прежде чем я, наконец, вижу низкий громоздкий автомобиль — черный седан без номеров. Правительство.

Нет. Нет.

Я вытираю руки полотенцем. На дрожащих ногах иду к входу, отталкиваю в сторону предваряющий входную дверь противомоскитный экран.

Хлопок. На крыльце под потолком без всякого энтузиазма вращается, разнося густой горячий воздух, древний потолочный вентилятор. Я стою в ожидании прямо под ним. Сжимаю сцепленные руки.

Машина останавливается, двигатель замолкает. Раздаётся хлопок и тиканье. Я задерживаю дыхание. Пассажирская дверь седана открывается, появляется коричневая штанина, на землю опускается блестящий черный ботинок. Следом — высокая прямая худощавая мужская фигура. Черные волосы, на вид лет сорок пять. Жёсткие глаза. На плечах — лычки офицера, но я не могу вспомнить, какое звание они означают. Через секунду открывается водительская дверь, и из автомобиля выходит еще один офицер. Он старше, его волосы с проседью. Мужчины медленно приближаются ко мне, их фуражки у них в руках.

Офицер постарше останавливается на нижней ступеньке крыльца:

— Рейган Барретт?

Я киваю:

— Да, это я.

— Я сержант-майор Брэдфорд, — он указывает рукой на другого мужчину, — а это штаб-сержант Оливер. Мы можем войти?

Я прислоняюсь к столбу, мои колени слабеют:

— Что с ним произошло? Что случилось с Томом?

Взгляд сержанта Брэдфорда немного смягчается, он поднимается по ступенькам, постукивая пальцами по полям своей фуражки.

— Я думаю, нам лучше поговорить в доме, миссис Барретт.

Я втягиваю воздух, выдыхаю. Отступаю от столба, поворачиваясь к двери, но мои дрожащие колени подгибаются, и я спотыкаюсь. Твердая, но нежная рука сержанта поддерживает мой локоть, не давая мне упасть. Он ничего не говорит, не спрашивает в порядке ли я — он здесь, поэтому я не в порядке. Я цепенею, ладонь прижата к животу, как бы удерживая меня в вертикальном положении. Я провожаю их в гостиную, которая граничит с прихожей.

— Хотите чаю со льдом? — спрашиваю я.

— Да, было бы не плохо, — отвечает Брэдфорд. — Снаружи очень жарко.

Я наливаю три стакана чая и ставлю их на серебряный поднос. Ощущение, будто я следую какой-то традиции.

Позвякивают кубики льда, подстаканники расставлены. Фуражки отложены в сторону. Я разглаживаю на бедрах платье. Жду.

— Как я уже сказал, меня зовут Адам Брэдфорд, я сержант-майор, а это — штаб-сержант Трэвис Оливер. Мы из Кэмп-Лэджен, — он откашливается. — Вы жена младшего капрала Томаса Барретта?

Я киваю:

— Да.

Он проверяет номер страховки Тома, а затем останавливается, чтобы выдохнуть:

— Я сразу перейду к делу, миссис Барретт. Ваш муж официально объявлен DUSTWUN, «в результате несчастного случая подневольно покинувший пост и исчезнувший», как говорят военные…

— Пропавший без вести, — прервала его я.

Брэдфорд кивнул:

— Ваш муж был в составе конвоя, который получил приказ проверить сообщения об активности талибов в восточной области Афганистана. В горах конвой попал в засаду, — он делает паузу, моргает и опускает свой взгляд. Рассказывать об этом тяжело даже ему. — Когда конвой не доложил о результатах и не ответил по рации, мы послали на поиски небольшую группу. В том конвое было шестнадцать человек, миссис Барретт. Четырнадцать тел были найдены.

Я начинаю безудержно рыдать:

— Остановитесь… пожалуйста, остановитесь.

— Мне так жаль, мэм. Я ненавижу приносить такие вести. Это… одна из худших потерь среди американских военнослужащих за долгое время. В том конвое были мои друзья. Близкие друзья, — Брэдфорд снова делает паузу, собираясь с силами. — У нас всё ещё есть шанс найти вашего мужа и капрала Уэста живыми. За ними отправлены поисковые отряды, и, учитывая количество потерянных жизней, те, кто участвует в поисках Уэста и Барретта, будут действовать жёстко и бескомпромиссно.

— Капрал Уэст? — спрашиваю я слабым голосом. — Вы имеете в виду Дерека?

— Да, Дерека, — кивает сержант.

Я пытаюсь улыбнуться:

— Эти двое всегда вместе попадали в неприятности.

Брэдфорд тоже пытается натянуть на лицо улыбку. Но мы двое плохие актеры.

— Да, они — смутьяны, это точно. Они… судя по отчетам, которые я читал, Дерек и Том — они… оправдали себя.

Я вздыхаю:

— Если вы знаете Тома и Дерека, то не будете удивлены.

Брэдфорд кивает:

— Проклятая правда, — он склоняет голову, глубоко вздыхая, а затем поднимает глаза, встречаясь с моим пристальным взглядом. — Мы найдем их, мэм. Так или иначе, мы найдем их и вернём домой.

— Мертвыми… Вы имеете в виду, мёртвыми или живыми? — мой голос ломается.

Сержанту не нужно подтверждать мои слова.

— И мы найдем тех ублюдков, которые заманили их в ловушку. Я обещаю вам, миссис Барретт.

— Я знаю, сержант Брэдфорд. Я знаю. Но месть не оживит моего мужа и не вернет его домой.

Тут подаёт голос мужчина помоложе. Кажется, его фамилия Оливер.

— Я знаю, что не должен говорить вам, мэм, но, если раскапывая произошедшее, с вами свяжутся СМИ, очень важно, чтобы вы никак не комментировали данную ситуацию.

Брэдфорд посылает штаб-сержанту уничтожающий взгляд, а затем вновь поворачивается ко мне.

— Мы будем на связи, миссис Барретт. Как только мы что-то узнаем, то, не зависимо от времени суток, свяжемся с вами.

— Спасибо, сержант Брэдфорд, — я могу лишь скривить губы в подобии улыбки. Поворачиваюсь в сторону другого мужчины. — И вам тоже, сержант Оливер. Я представляю, как трудно вам было приехать сюда.

Брэдфорд качает головой:

— Такие визиты всегда трудны. Я знал Тома и Дерека лично, и я был… я рос вместе с их лейтенантом, Джонатаном Льюисом. Мы вместе состояли в Корпусе 9-11, и вместе участвовали в операции «Буря в пустыне». Он был для меня как брат, — Брэдфорд несколько раз моргает, зажмуривается, потом открывает глаза. В его взгляде океан эмоций. — Его жена живет в Далласе. После вас я направляюсь туда. Этот визит… это будет тяжело.

— Я сожалею о вашей потере, сержант.

— Спасибо, — он встает, поправляет край своего кителя и осторожно надевает фуражку. Я вижу, что его глаза наполнены влагой. К тому времени, как я встаю со стула, он уже застегнулся и твердо смотрит мне в глаза.

— Мы найдем их, Рейган. Я обещаю, — он вручает мне визитную карточку со своим именем и номером телефона. — Я всегда буду на связи, пожалуйста, звоните мне, если вам что-нибудь понадобится.

Я могу лишь кивнуть, и держусь за спинку стула, пока мужчины покидают дом. На второй ступеньке Бредфорд задерживается и оглядывается на меня:

— Я не знаю, поможет ли моя просьба, миссис Барретт, но… помолитесь за ребят.

— Конечно.

— Я тоже буду молиться за них, — Брэдфорд старомодным жестом касается своей фуражки. — До свидания, миссис Барретт.

Я делаю прощальный жест рукой, горло перехватило. Прислоняюсь к спинке дивана и наблюдаю, как они уезжают. Когда, наконец, на дороге остается лишь пыль, я позволяю себе упасть на пол.

И начинаю рыдать. Захлёбываясь, задыхаясь.

Кладу руки на живот, который только-только начал расти.

И я кричу.

Из-за себя.

Из-за моего ребенка.

Из-за моего мужа.

Глава 3

Дерек

Афганистан, 2007 год.

Трудно глотать. Вчера они дали нам воды и единственный кусок заплесневелого лаваша. За день до этого — рис и немного каши. И никакой медицинской помощи ни для одного из нас.

Я чувствую себя хорошо. В смысле, мое плечо, конечно, ранено, но я был в состоянии слепить из грязи вокруг и своей мочи лепёшку, чтобы остановить кровотечение. Я делаю для Тома всё, что в моих силах, но его раны слишком серьёзные, и много тут не сделаешь.

Бронежилет остановил первые пару пуль, но затем ударной волной его сместило в сторону, оставив живот Тома без защиты, поэтому следующие три выстрела буквально выпотрошили его кишечник.

Никто и никогда не скажет вам, сколько времени понадобится, чтобы умереть от ранения в живот. Это могут быть дни, даже недели. Но Том держится. Упрямый придурок! Я отдаю ему большую часть еды, чтобы он поправился. Дома его ждет жена. А у меня никого нет, кроме родителей и младшей сестры Ханны там, в Айове. Они будут скучать по мне. Но это не то же самое, что оставить дома жену. Оставить вдову.

Том то приходит в сознание, то теряет его. Если честно, когда он без сознания — это благословение. Тогда он тих. Очнувшись же, Том стонет, пытаясь не кричать, так как желудочный сок жжёт открытую рану. Том продолжает сжимать письмо Рейган. Нераспечатанное, непрочитанное. Бережёт его, я думаю. Я беспокоюсь, что он ждёт слишком долго, чтобы прочитать его…

Дверь хижины открывается, яркий солнечный свет обрисовывает в дверном проеме силуэт в форме. Я тут же напрягаюсь и жду его действий. Мужчина ничего не говорит, просто наклоняется, хватает меня за грудки и рывком тянет на себя, ставя на ноги. Я, не сопротивляясь, изо всех сил пытаюсь сохранить равновесие. Он тащит меня из хижины, тыча стволом АК в позвоночник, и пролаивает команду, которую я понимаю как «гуляй» или «иди». Я двигаюсь вперед, моргая от яркого света. Стараюсь оглядеть окрестности. Вокруг нас низенькие хижины, вдали горы и скалы, несколько больших зданий с выбитыми стёклами и пустыми дверными проёмами. Есть почти целиком разрушенные. Как я понял, часть из них была уничтожена ракетами или ударами с воздуха. Я совсем не вижу людей на улицах, может, испугавшись, они покинули свои дома, или мы находимся на изолированной от посторонних базе Талибана, а, может быть, и то, и другое.

Я прохожу около трехсот ярдов от хижины, где держат нас с Барреттом, затем меня вталкивают в дверной проем, я натыкаюсь на щебень и куски поломанной древесины. Потолок здесь такой низкий, что мне приходится согнуться в три погибели. Вокруг темнота, все окна заколочены, из одного из них чуть пробивается дневной свет. Прозрачная пластиковая бутылка вбита в отверстие в крыше в качестве импровизированной лампочки. У одной стены расположен истёртый диван, на котором сидят четверо мужчин с винтовками, зажатыми между колен. На троих тюрбаны, один с непокрытой головой. В центре комнаты, перед видеокамерой на штативе — стул. Я не в силах пошевелиться, потому что знаю, что сейчас будет. Приклад винтовки бьёт мое травмированное плечо, посылая по телу невыносимую муку, разрушающую способность сопротивляться. До этого момента они просто держали нас в хижине и морили голодом. Что-то мне подсказывает, что веселье только начинается.

Кто-то грубо хватает меня за кисть руки, скручивает меня и толкает на стул. Десятисекундная пауза, а затем — удар прикладом по скуле, мгновенно ее разрезающий, удар по раненому плечу, удар в живот.

После долгого тщательного избиения меня оставляют, окровавленного и замирающего от адской боли. Затем, что совершенно абсурдно, с меня смывают кровь. Дают глоток солоноватой воды и кусок хлеба. Мужчина, тот, что с непокрытой головой, берет в руки винтовку и встает позади камеры, включает ее, и направляет на меня.

— Имя, — рычит он.

— Капрал Дерек Аллен Уэст, Корпус морской пехоты Соединенных Штатов Америки, — я оттарабаниваю свой регистрационный номер и замолкаю.

Напрягаюсь, готовлюсь к полному допросу и еще более сильным ударам, но вместо этого меня, в сопровождении двух мужчин, отводят обратно в хижину. Они запихивают меня внутрь, проходят следом и хватают Барретта за руки, заставляя встать.

Я рвусь следом, проклиная их. Том не выдержит. Если его изобьют, он не выживет. Удар прикладом в лоб выбивает из-под меня почву. Голова пульсирует от боли, перед глазами мерцают звезды, но я всё-таки поднимаюсь на ноги, смаргивая кровь, и тянусь к Тому.

Вдруг что-то холодное касается моего лба, мое плечо грубо сжимают и заталкивают меня обратно.

— Утихни, — рычит голос на ломаном английском. — Или мы убьём. Не тебя. Его.

Я всё ещё не остыл, протираю глаза тыльной стороной ладони, и вижу Барретта, стоящего на коленях на земле, возле хижины, ему в голову упирается дуло автомата.

Он едва в состоянии держаться вертикально, но моргает и смотрит на меня. На его лбу бисеринками скапливается пот, скатываясь вниз по бледному лицу.

— Отставить, — говорит он, тяжело дыша.

Я опускаюсь на корточки, а потом и вовсе приземляюсь на задницу. Барретта тащат прочь.

Я жду, сидя на полу, из раны на лбу тонкой струйкой стекает кровь, всё тело ломит. Понятия не имею, сколько сейчас времени, но, похоже, прошло около двадцати минут до того, как они вернули Тома. Он без сознания, его лицо разбито. Из живота сочится ярко-алая струйка крови. Они швырнули его на меня, уронив этой тяжёлой окровавленной массой. Я принимаю его вес и переворачиваю на спину. Его рубашка черная и влажная, пропитанная многодневной затвердевшей грязью и запекшейся кровью, она прилипла к телу. Он стонет, кашляет.

Его глаза открываются, моргают, находя мои:

— Письмо.

Я засовываю руку в карман его армейских штанов, нащупываю измятый, сложенный конверт.

— Вот оно. Ты собираешься распечатать его или что?

Барретт фыркает, морщится и выдыхает длинный стон. Делает глубокий вдох, облизывая пересохшие губы:

— Прочитай его.

— Конечно, дружище, — я сажусь, скрестив ноги, рядом с ним и разворачиваю конверт.

Я оставляю кровавый отпечаток пальца на грязно-белом конверте, когда пытаюсь его распечатать. Вытираю пальцы о штаны в бесполезной попытке сделать их чище. Мои руки дрожат. Я разворачиваю два листа трижды свернутой бумаги. Вырванные из блокнота, жёлтые с синими линиями. Аккуратный округлый женский почерк.

— Томас, любовь моя, — читаю я. Откашливаюсь и смотрю на Барретта. — Ты бы, бл**ь, больше ценил это дерьмо, чувак!

— Заткнись и читай, — на его губах появляется намек на улыбку. — Я хранил это письмо с тех пор, как мы вернулись, ну… из отпуска. Она отдала мне его как раз перед — черт, так больно, мужик — перед тем, как я сел в самолет. Я ждал.

— Чего? — спрашиваю я.

— Я всегда знал. Я знал, что на этот раз… не вернусь домой. Всегда это чувствовал.

— Это глупо, — я не могу смотреть ему в глаза. — Ты вернёшься домой. Мы вернёмся домой. Наши ребята погибли за нас. Ты знаешь это. Все эти ублюдки вокруг — они мертвы, просто ещё не знают об этом. А нам с тобой просто надо выжить.

— Не будь придурком, Ди. Ты знаешь, что это не так. Просто прочитай мне моё… это проклятое письмо, — он закрывает глаза, медленно вдыхает. Выдыхает. — Просто прочитай его. Пожалуйста.

«Томас, любовь моя, — читаю я снова. — Я пишу тебе это в нашей постели, пока ты спишь рядом. Мне многое нужно тебе сказать, но я знаю, что время на исходе. Ты отправляешься завтра. Снова…»

Я медленно читаю, забегая глазами вперёд. Том не открывает глаз, слушая. Впитывая каждое слово. Черт подери! Неприкрытая любовь, которой кровоточат эти строчки, буквально сжигает меня заживо. Скручивает живот, жалит глаза. Это так красиво и чертовски романтично. И больно. Барретт умирает. Это я должен умирать здесь, а он — вернуться домой живым к своей девочке, а не умирать на полу этой чертовой хижины в этом грёбаном Афганистане. И ради чего? Для чего мы здесь? Я не знаю. Я записался в армию, чтобы воевать. Чтобы достичь чего-то. Служить моей стране. Я записался, потому что не знал, что ещё делать со своей жизнью. И потому что однажды в мою школу приехал военный в мундире. Он выглядел так здорово, что мне захотелось быть похожим на него. Показалось, что такая жизнь лучше, чем строительство домов вместе с отцом в нашей захолустной дыре в Айове. А теперь я здесь, в плену, в ещё более забытом Богом месте, в Афганистане, вместе с умирающим другом, лежащим рядом со мной на земле. И я не могу вспомнить, почему я здесь? За что, предполагалось, я воевал?

А Том? У него есть ради кого жить. У него есть женщина, которая безумно любит его, и ждет, когда он вернется домой.

— Прочитай это еще раз.

— Сыграй еще раз, Сэм, — я довольно паршиво изображаю актера Джеймса Кэгни или как его там зовут в том фильме.

Том смеётся, а потом закашливается.

— Идиот. Это… не точная цитата. Надо… «Играй, Сэм». Кино по пьесе «Все приходят к Рику», — он несколько раз моргает, облизывая пересохшие губы. — Рейган ненавидит этот фильм. Когда она была совсем маленькой, ее бабушка… заставляла смотреть вместе с ней этот фильм каждые выходные. Рейган и со мной так поступила — заставляла его смотреть, когда я был в отпуске после Ирака, перед отправкой сюда. Она смотрела его вместе со мной три раза подряд.

— Если честно, я даже не знаю название этого фильма, — признался я.

— «Касабланка», — он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня одним открытым глазом. — Теперь прочитай это чертово письмо.

Я начал перечитывать его.

И еще раз.

В конце концов, Том отключился.

Он проснулся, когда луч света, пробивающийся через щели в двери, показал, что уже вечер.

— Прочитай мне еще раз письмо, Дерек.

«Боже, Том. Знаешь, почему я помню все это? Каждый эпизод? Потому что в течение восьми лет ты всегда находился в боевой готовности. Три поездки в Ирак, и сейчас ты в третий раз отправляешься в Афганистан.

Я скучаю по тебе, Том. Каждый день я скучаю по тебе. Даже когда ты дома, рядом со мной, я скучаю по тебе. Потому что знаю, что в любую секунду ты можешь снова внезапно уехать».

Я перечитываю ему письмо. Каждый раз читая, я чувствую себя виноватым. Потому что не прочитываю его целиком. Я не могу заставить себя прочитать ошеломительную новость в конце письма. Я пропустил её, когда читал письмо в первый раз. И я пропускаю строчки: «Я не думаю, что смогла бы справиться, если бы это случилось с тобой…» и «Пожалуйста, вернись домой, Том, ко мне». Я пропускаю предложение про ребенка и слова про «нас».

Я не могу сказать ему про малыша. Не теперь. Сейчас он все чаще находится без сознания. Очнувшись, Барретт заставляет меня читать письмо снова и снова, и это всё, что я делаю, пока он не в отключке. «Прочитай мне письмо. Прочитай мне письмо».

В конце концов, по прошествии четырёх дней, я могу цитировать этот текст слово в слово, не глядя на бумагу.

Я смотрю на слова на листочке — он покрыт грязью и кровью, и ещё слезами — и притворяюсь, что читаю. Барретт тоже знает письмо наизусть. Он беззвучно произносит знакомые слова в унисон со мной.

Мы заканчиваем чтение вместе: «Я так сильно тебя люблю, Том. Так сильно, что не могу передать это словами. С тобой всё будет хорошо. Ты вернешься ко мне».

После чего Том всегда делает паузу, а потом шепчет:

— Я тоже люблю тебя, Ри.

* * *

Прошла неделя. Том почти всё время в отключке. Очнётся на час или два, а потом снова проваливается в бессознательное состояние. Задыхается. Стонет. Всё, что он может делать — тихо бормотать «письмо». Это всё, на что у него хватает сил.

Я снова читаю письмо и снова пропускаю новость о ребенке. Я лгу ему. Я не говорю ему, что он — папа.

Я трус. Он заслуживает того, чтобы знать, но я просто… не могу сказать ему. Я засыпаю, проклиная себя за эту боязнь, за то, что больной уёбок. Но я никогда не скажу ему. Потому что для Тома это будет слишком тяжело. Он будет сражаться. Он постарается держаться, но… в глубине души я знаю, что он не выживет. Он умрет со дня на день.

Наши захватчики оставили нас в покое. Они кормят нас время от времени, чтобы мы не сдохли от голода. Но Том отказывается от еды в последнее время. Он говорит мне, чтобы я ел сам. Так что я ем, потому что…

Потому что я всё ещё хочу жить. Я до сих пор надеюсь, что американские ребята придут за нами. Что они прилетят на SuperCobras с пушками наперевес и заберут нас домой. Спасут Тома.

И он еще надерет мне задницу за то, что я не рассказал ему о его малыше.

Но, поскольку на исходе уже вторая неделя, а его рана гноится и ужасно пахнет, да и моя тоже инфицирована и выглядит погано, я просто знаю, что наступит день, когда мой друг не проснётся и не попросит прочитать ему письмо.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Я не хочу, чтоб он умер. Я умер бы вместо него, если бы мог.

Занял бы его место на смертном одре.

Но вместо этого, я читаю ему письмо, пропуская важные строчки.

* * *

— Де… Дерек, — шепот из темноты зовет меня.

Я моргаю, просыпаясь:

— Да, друг.

Я чувствую, как его пальцы впиваются в землю:

— Я ухожу… сейчас.

Я беру Тома за руку:

— Не, мужик, мы поедем домой.

— Лжец!

Я давлюсь:

— Я здесь, Томми.

— Рейган… ты должен вернуться домой. Скажи ей… скажи ей, что я люблю ее…

— Иисусе, Том. Держись, мужик. Ты сам ей это скажешь!

— Нет, — он сжимает мою руку, — я не скажу, и ты это знаешь. И я это знаю. Отнеси ей письмо. Это все, что я могу передать ей. Скажи, что ее письмо заставляло меня жить.

— Я скажу ей.

Он слабо кашляет.

— Скажи ей, что она — всё для меня… Именно эти слова.

— Я скажу ей.

— Поклянись.

Я сжимаю его руку так сильно, как могу, моргая от слёз, которые отказываюсь проливать.

— Клянусь. Своей душой. Клянусь.

— Она должна знать, что все мои мысли были… о ней. Я держался… хотел… я хотел вернуться домой, к ней. Я боролся ради неё. Она должна это знать.

— Она узнает. Я обещаю, — что-то влажное и горячее стекает по моей щеке. Нет, это не слезы. Я — чёртов морской пехотинец США! Я не могу плакать! Я не плакал со второго класса.

— Я люблю тебя, брат!

— Да пошел ты!

— Ладно.

Длинная-длинная пауза между вдохами. Стон боли…

— Я люблю тебя, Том, — я заставляю себя сказать это прежде, чем он уйдет навсегда.

Он сжимает мою руку, дергая пальцами. Делает вдох.

И тишина…

С кончика моего носа соскальзывает слеза. Он держит письмо теперь в уже ослабевших пальцах.

Я складываю листы желтой бумаги, тщательно засовываю их в конверт, отрываю длинную широкую полоску ткани от моей рубашки, оборачиваю ею конверт и кладу его в карман своей формы, застегивая клапан.

Держу пальцы под носом Тома. Щупаю его пульс. Он ушел…

— Ты — папа, Том, — слова вырываются из меня сами собой.

Я держу его за руку, пока в хижину не входят наши надсмотрщики, чтобы покормить нас. Они видят, что Том мертв, и утаскивают его тело. Я борюсь с ними, потому что его тело должно быть похоронено дома. У Рейган должно остаться что-то для прощания с ним. Они зачем-то забирают наши жетоны.

Позже талибы возвращаются обратно. Кричат на меня, бьют, тащат в комнату с камерой, держат винтовку у моей головы, приказывают, чтобы я говорил все, что они мне скажут, и я говорю… Потому что я хочу жить, потому что я дал клятву, и теперь должен выжить.

Я спрятал письмо в грязном углу хижины, чтобы они не отобрали и его. В конце концов, они забирают мою форму и обливают меня водой из шланга. Сбривают волосы на голове, бороду. Одевают меня в пижаму, или не знаю, как у них называется эта чертова одежда. Как хорошо, что я спрятал письмо, ведь так оно до сих пор со мной, закопано в землю.

Я шепчу строчки из письма про себя снова и снова: «…Ты отвел меня в Оливковый сад, там мы напились красного вина. Той ночью мы впервые занялись любовью у меня в номере…»

Я теряюсь в днях. Неделях…

Месяцах.

Я повторяю слова из письма каждый день. Это — напоминание, что есть что-то ещё, кроме Талибана, грязи и далеких горных вершин.

Это напоминание о моем обещании.

Глава 4

Рейган

Хьюстон, Техас, 2009 год.

Я просто обливаюсь потом. На улице сто три градуса по Фаренгейту и я преследую Генри Восьмого, пересекая северное пастбище. Он уронил забор и убежал, и теперь я пыхчу следом, продираясь через колючую траву по колено, с морковкой в руке, гоняясь за крупным черным Першероном под горячим августовским солнцем. Мне нужно скосить это пастбище, только так я смогу переместить стадо. Восточному пастбищу тоже срочно необходимо обновление. Но я разрываюсь между ребенком, тридцатью акрами сена, которые нужно скосить и связать в тюки, дюжиной лошадей, которые нуждаются в кормлении и уходе, и домом, который разваливается на части, а я всего лишь одинокая женщина. Я просто не успеваю! Мой ближайший сосед, восьмидесятилетний Хэнк, имеет собственную ферму, на которой трудится до сих пор, и, кроме того, еще выкраивает время, чтобы помочь мне. И я благодарю Бога за Хэнка, потому что без него я бы пропала. Пока я работаю, его жена, Ида, присматривает за Томми.

Томми. Боже, этот мальчик! Ему еще нет и двух лет, а с ним уже так много хлопот. Такой милый! Такой очаровательный! И такой неуёмный! Он постоянно бегает, болтает, норовит за вашей спиной удрать на улицу или взбирается на обеденный стол, или пытается перелезть через детский защитный барьер и уползти по лестнице на второй этаж.

Он — копия своего отца. Белокурые волосы, карие глаза и дьявольская усмешка. Ходячий источник неприятностей.

Нужно остановиться. Я не должна думать о Томе! Мои глаза жжёт от слёз, но я отказываюсь плакать. Прошло почти два года, но о нем нет вестей. Сержант Брэдфорд звонит мне время от времени, чтобы сказать — они не сдаются. Но мне сложно поверить в то, что по прошествии двух лет его по-прежнему ищут.

Я встряхиваю головой, избавляясь от тягостных мыслей:

— Генри! Давай, мальчик. Здесь итак слишком жарко. Иди сюда и возьми эту чертову морковь!

Я показываю корнеплод коню, находящемуся от меня на расстоянии шести футов. Он встряхивает гривой, бьёт землю копытами, отгоняя мух.

— Полегче, мальчик… спокойно. Вот именно… просто позволь мне… — я протягиваю ему морковь, сжимая недоуздок и заводя руку для броска, медленно приближаюсь.

Я могла бы просто оставить коня здесь, но в изгороди есть ещё несколько обрушившихся участков, через которые, если Генри их найдёт, он сможет убежать совсем. Слишком длинная изгородь! Слишком большое пространство. Всё это — слишком для меня. Но это земля, которая принадлежала семье Тома на протяжении ста лет, и это всё, что у меня осталось от мужа, кроме Томми. Я не могу продать землю. И я не знаю, куда пойду, если сделаю это.

Поэтому я приложу все силы, чтобы сохранить землю, позаботиться о лошадях, посеять траву для них и хлопок, собрать урожай, связать его в тюки и продать. Однако это слишком для меня, я одна не в силах заниматься всем этим, и я также не могу позволить себе нанять кого-то в помощники. Сарай разваливается. Изгородь рушится. Дом дряхлеет…

Все разваливается на части.

Я разваливаюсь на части.

Генри Восьмой ржёт и, пританцовывая, пятится, как только оказывается в пределах моего досягания, качает головой и отворачивается. Я тянусь за ним, а он снова уносится прочь.

Мы повторяем эти маневры еще минут двадцать, пока, в конце концов, я не ловлю его.

Я проклинаю все на свете и рыдаю от отчаяния. Швыряю морковку на землю, бросаю поводья и падаю на колени. Глубоко вздыхаю, успокаиваясь, а затем медленно встаю:

— Отлично, ты, осёл! Вот и оставайся тогда здесь!

Я вытираю пот со лба, трава царапает голую кожу моих ног. Я разворачиваюсь и ухожу. И, конечно же, слышу позади топот огромных копыт. Генри толкает меня в плечо, снова издавая ржание. Я останавливаюсь, и тогда конь кладет свой подбородок мне на плечо. Такой вот он — в одну минуту ведёт себя, как сволочь, а в следующую уже становится послушным, требуя ласки. Я поворачиваюсь и прижимаю лицо к его горячей толстой шее, обняв ее рукой. Он стоит, позволяя мне удерживать себя. Минуту я позволяю себе поплакать, держась за коня, на поимку которого потратила целый час. Спустя несколько минут я успокаиваюсь, вытирая слезы.

Генри, наконец, позволяет мне накинуть на него поводья, и, так как мы в доброй полумиле от ворот, я отцепляю свинцовый крючок с одной стороны недоуздка, чтобы соединить концы повода с противоположной стороны, создавая импровизированную уздечку. Генри — удивительный конь. Безнадежный для перевозки грузов и тягловой работы, но обученный всему под седлом, включая выездку на охоту, в том числе и английскую. Но когда он без всадника, он настоящий бунтарь. Однако стоит посадить к нему на спину наездника — и Генри становится ласковым, нежным и надежным. Я хватаюсь обеими руками за его гриву, пытаясь прыгнуть так высоко, как могу, ложусь ему на спину, перекидываю другую ногу на противоположную сторону. Я регулирую седло, подталкивая его пяткой, чтобы расположить в нужном направлении. Цокаю, и Генри пускается плавной рысью.

Мы добираемся до ворот, идущих от северного пастбища к центральному прогону, между домом, сараем и загонами. Хэнк и Ида уже ждут меня там. Хэнк открывает для меня ворота и захлопывает их, когда я загоняю через них Генри.

— Этот мальчик опять доставил тебе неприятности? — спрашивает мужчина. Хэнк высокий и статный, несмотря на свой возраст, его седые волосы по-прежнему густые, ярко-голубые глаза ясные и умные. А лицо обветренное, испещренное морщинами.

Я покачнулась и плавно соскользнула на землю:

— Да, он выбил часть забора и ускакал. Я потратила час, преследуя его глупую задницу.

Хэнк похлопывает Генри по шее и забирает у меня поводья:

— Тебе следует вести себя лучше, ты, большой идиот! Порой я ненавижу, что у нас с тобой одно имя на двоих.

Генри качает головой и топает копытом, словно отвечая.

Хэнк смеясь, уводит лошадь на прогулку:

— Давай, пошли, мальчик!

— Я запру его в конюшне на то время, пока мы не заделаем забор. Как думаешь, кто-нибудь еще из животных может попытаться сбежать? — спрашивает меня Хэнк.

— Нет, — отвечаю я. — Остальные слишком ленивы для прыжков. Генри же не сломал весь забор, ему было достаточно просто перепрыгнуть через образовавшуюся брешь. Я починю все завтра.

— Завтра должны привезти сено. Мои внуки приедут на этой неделе. Один из них поможет вам.

Мне хочется плакать, как представлю, сколько работы я должна сделать, но не могу. Я просто киваю:

— Спасибо, Хэнк.

Он машет мне рукой и говорит, растягивая слова:

— Ага.

Ида держит Томми на руках. Он вопит, как сумасшедший, дергается и пытается дотянуться до меня.

— Он никак не хочет успокаиваться, Рейган. Я даже не знаю, что еще сделать. Я покормила его, поменяла подгузник, поиграла с ним… Я думаю, он просто хочет к тебе.

Я забираю своего сына из рук Иды, и он тут же успокаивается и кладет свою голову мне на плечо:

— Ма. Ма. Ма, — бормочет он. — Лошадка, — он указывает на Генри, бегущего вдалеке.

Я похлопываю Томми по подгузнику, по привычке покачивая его из стороны в сторону:

— Да, малыш. Лошадка. Это Генри.

Я чувствую, как Томми становится вялым и отяжелевшим. Сейчас только восемь тридцать вечера, он долго спал днем, но из-за плача, наверное, устал.

Улыбнувшись Иде, я поворачиваюсь в сторону дома:

— Спасибо, Ида. Я заберу его внутрь. Жаль, что он принес тебе так много неприятностей.

Ида — кроткая и изящная женщина, слишком нежная для суровой техасской фермерской жизни, лишь улыбается:

— Он никогда не приносит хлопот, дорогая. Иногда, он просто скучает по своей маме, вот и все.

Меня охватывает чувство вины:

— Ну, я ведь весь день в поле, и он редко видит меня.

Ида качает головой и похлопывает меня по руке:

— Ты делаешь всё, что можешь, милая.

— Но иногда всего, что я делаю — недостаточно, — я не хотела говорить об этом, но это правда.

— Делай, что в твоих силах, а остальное оставь Богу, — говорит она.

— Я отдала Богу все, что имела, а он забрал у меня моего мужа, — я слышу, как горько звучит мой голос, но ничего не могу с собой поделать.

Ида обнимает меня.

— Я знаю, милая. Я действительно хотела бы помочь тебе, очень бы хотела.

Я обнимаю ее свободной рукой, а затем отхожу:

— Я знаю. Еще раз спасибо.

— Увидимся завтра. — Ида уходит по грунтовой дороге к Хэнку, ждущему ее в их старом красном пикапе.

Я захожу с Томми в дом, вытираю слезы с детских щек, кладу его в кроватку и настраиваю потолочный вентилятор, чтобы воздух в комнате стал прохладней. Вентилятор включен на максимальную мощность, но даже такому сильному вентилятору не по плечу создать прохладу в этом огромном старом фермерском доме. Я наблюдаю, как Томми засыпает, мой сладкий мальчик, мое напоминание.

Вдруг я слышу тихий стук в дверь, и мое сердце замирает. Хэнк и Ида уехали домой, и если бы они вернулись, то не стали бы стучаться, всю жизнь проживая по соседству. Я не могу думать ни о ком другом, кто может стучаться в дверь — только не сейчас!

Я осторожно закрываю дверь комнаты Томми и спускаюсь вниз. Перед входной дверью я замираю, руки дрожат, мне кажется, я не в состоянии повернуть ручку… Наконец, я набираюсь мужества и открываю ее.

— Сержант Брэдфорд, — я делаю шаг назад, открываю дверь нараспашку. — Входите!

Он стоит передо мной в парадной форме. Я помню, как Том называл ее «Синее платье Ди»: рубашка цвета хаки с коротким рукавом, галстук, ремень и синие брюки с красной полосой снизу. Брэдфорд проходит в дом, его спина застывшая и напряженная, глаза автоматически обводят комнату. Как только он переступает порог, сразу снимает фуражку, вдруг заметно колеблясь.

— Я знаю, что уже поздно, — говорит он, избегая моего взгляда. — Но я хотел… Я должен был приехать лично. Я не мог просто позвонить вам.

Мой желудок скручивается в узел, а сердце перестает биться:

— Его нашли? — я не смею надеяться. Не смею. Не могу.

Он кивает:

— Да. Патруль получил сообщение о форпосте талибов и двух пленных белых мужчинах. Они обыскали местность, и нашли, нашли место, где прежде держали Дерека и Тома.

— Держали прежде?

— Их перевезли оттуда до того, как наши военные добрались до этого места. Но есть доказательства, что их держали именно там, — сержант Брэдфорд моргает, колеблется. — Они прочесали весь район, и обнаружили… Они нашли вашего мужа. Он мертв, Рейган. Его останки привезут домой для захоронения.

Я качаю головой. Не в отрицании, а из-за неспособности принять услышанное:

— Том… — это все, что я могу сказать.

— Мне так жаль. Мне очень жаль, — Брэдфорд касается моего локтя.

— И Дерек? — я глотаю слезы. — Его тоже нашли?

Брэдфорд отрицательно качает головой:

— К сожалению или к счастью — нет.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что его тело не нашли рядом с Томом, так что он, скорее всего, все еще жив.

Я не знаю, что делать или как себя вести. Меня настолько переполняют эмоции, что я не могу их контролировать. «Ох» — все, что я могу сказать.

— Я знаю, что это не большое утешение, наверно, — произносит сержант в раздумье.

Я пытаюсь пожать плечами, хотя бы приподнять плечи:

— Нет, это хорошо. Дерек все еще жив. Надеюсь, это так. Он и Том были очень близки.

Брэдфорд просто кивает. Он перемещает свой вес с одной ноги на другую, теребя в руках фуражку:

— Мне жаль, что я принес вам такую новость. Честно говоря, я боялся. Но я чувствовал, что в долгу перед вами и должен был сделать это лично.

— Спасибо вам, сержант. Большое спасибо.

— Я должен идти. Когда останки Тома вернут на родину, я дам вам знать, и мы вместе займемся похоронами. Я могу позаботиться о нём, если вы хотите.

— Это было бы… кстати.

— Ладно, это потом. Скажите, что сейчас я могу сделать для вас?

Я пожимаю плечами, все вокруг как будто перевернулось с ног на голову.

— Я не знаю…

— Хорошо, тогда, если вам что-нибудь понадобится, просто позвоните мне, — он дает мне ещё одну визитку.

Брэдфорд поворачивается, чтобы уйти, когда я вновь обретаю дар речи:

— Сержант? — он поворачивается ко мне, поднимая брови в немом вопросе. — Жена лейтенанта Льюиса. Как она справляется?

Он, кажется, не знает, что мне ответить.

— Это невозможно, миссис Барретт. Я не думаю, что вы действительно справляетесь. Вы просто проживаете один день за другим. Я хотел бы сказать, что станет легче, но это не так. Мой отец погиб во Вьетнаме, оставив нас с братом и мамой одних. Я был всего лишь ребенком, но я помню, как мама… — он замолкает, качая головой. — Ей было очень тяжело. В конце концов… вы найдете свой способ жить дальше.

Он уходит, а я стою на пороге с открытой дверью, ощущая в воздухе предвестники летнего дождя.

В конце концов… Вы найдете способ жить дальше.

Найду ли я?

Глава 5

Дерек

Афганистан, 2010 год.

Я просыпаюсь от выстрелов, криков и шума вертолетов. Сквозь меня мгновенно проносится вспышка адреналина.

Я был заключенным так долго, и уже забыл, что существует еще что-то кроме плена. Мое местоположение постоянно менялось. Мы никогда не оставались в одном лагере более чем на несколько недель, но мне всегда удавалось пронести письмо с собой, скрывая его в одежде. Я не знаю, чего они хотят от меня, однако, меня не убивают, но и не отпускают. Они используют меня для съемок в пропагандистских видеороликах. Меня кормят только, чтобы я не сдох от голода. Не дают забыть о боли, регулярно избивая. Раненое плечо уже давно зажило, но иногда оно всё же ноет и саднит.

Несколько раз я пытался бежать. После последнего моего побега меня избили так, что я был в шаге от смерти. Более-менее восстановился только через несколько недель, и то не до конца. Я попробую сбежать снова, но прежде мне нужно набраться сил.

Только моя мантра поддерживает меня: «Я знаю, что сама выбрала такую судьбу, когда вышла замуж за морского пехотинца. С самого начала я знала, что ты отправишься в бой. Я знала это, и все равно вышла за тебя. Как я могла не сделать этого? Я влюбилась в тебя с момента нашей первой встречи, с первого взгляда, и продолжаю любить тебя все эти годы».

Письмо Рейган. Я повторяю его снова и снова. Часто спрашиваю себя, каково это — так кого-то любить? Я никогда не знал такой любви, и, видимо, уже не узнаю.

У меня было много подружек. На моём недолгом веку мне на крючок попалось немало попок. Это всё военная форма, и тот факт, что я не безобразен. Или… я привык так думать. Теперь кто знает? Я так долго не смотрел на себя в зеркало. Я мочусь в яму, испражняюсь в яму, ем сырое рубленое мясо, лаваш и жидкую кашу из деревянной миски. Я очень редко вижу дневной свет. Так что, может быть, теперь я и уродлив: лицо опухло от нескончаемых ударов ботинками и кулаков, нос сотню раз сломан, скулы треснуты, губы избиты в кровь, брови торчат, часть черепа лысая. Они регулярно бреют меня. Я думаю, чтобы не развелись вши. Мне буквально снимают скальп — ржавой бритвой, которая режет, оставляя шрамы.

Иногда они используют тростник, чтобы бить меня. Вроде бы обычная большая палка, но, мать твою, это невыносимо больно!

Боль напоминает мне — я всё ещё жив. Письмо — ради чего я должен держаться. Не представляю, почему я еще не сошел с ума и не попросил их просто прикончить меня!

«…Из-за этой выходки тебе светили большие неприятности.

Я никогда не предполагала, что встречу тебя вновь, но ты нашел меня. Ты знал моего брата, который в то время был со мной, спустя пару дней ты расспросил его обо мне. Брат ответил, что разрешает нам быть вместе, если я к этому готова, но, если ты разобьешь мне сердце, он разобьет тебе лицо.

Ты появился на пороге моего гостиничного номера, одетый в штатское…»

Гремят выстрелы. Слышен треск штурмовых карабинов, лай АК. Рокот лопастей вертолета. Свист ракет.

Я прячу письмо между животом и брюками. Прижимаюсь рядом с дверью. Конечно же, дверь распахивается ударом ноги, и я вижу вспышку оранжевого пламени, слышу крики на пушту, который, в силу обстоятельств, мне немного знаком: «Убейте американца! Стреляйте в него!»

В дверях — фигура с АК, закутанная с головы до пят, так, что осталась только щель для глаз. Он не замечает меня сразу, мешкает, разворачивается, держа автомат на уровне талии. Идиот!

Ребром ладони, как лезвием ножа, я бью его в горло, хватаю дуло АК, дергая его вверх, ударяю коленом в пах — отчаяние делает меня нечеловечески сильным, несмотря на истощавшее от голода тело. Бью головой в нос, раздается хруст. На долю секунды он обмякает, а я выхватываю у него автомат и луплю в лицо прикладом, снова и снова, пока белая ткань его одежды и моя одежда не становятся красными от брызг крови. Он падает, сползая по стене на землю. Я перешагиваю через него и выхожу на улицу, где в темноте полыхает пламя. Внутри теней мелькают тени, стремительные фигуры в пустынных камуфляжах. Над зазубренным горным хребтом сереет, занимается пылающий рассвет.

Я стреляю короткими очередями.

Точность. Координация. Беспощадный натиск. О да, ублюдки, получите!

И тут я понимаю, что вокруг темно, а я одет как талиб и с «Калашниковым». Я срываю с себя их одежду и бросаю ее на землю. Моя белая кожа — мой флаг сейчас. Рискованно, но лучше так, чем быть случайно застреленным солдатами, прибывшими спасти меня.

Я вижу тюрбан и коричневое ложе ствола в окне, и стреляю в это. Бегу к окну, смотрю внутрь. Вижу ещё два лица и оружие. Стреляю в них тоже. Никакого плана, никакой пощады, никакой целесообразности. Просто месть, когда в уже мертвые тела яростно выпускаешь всю обойму.

Я поворачиваюсь на призрачно-тихий звук шагов по песку и вижу перед собой прибор ночного видения, шлемы, компактные автоматы…

Усмехаюсь:

— Ох, как же долго я вас ждал!

Они не отвечают, просто окружают меня, забирая из рук автомат, образуют прямоугольник и ведут через горящий щебень и валяющиеся тела к пункту эвакуации за пределами деревни. Один из них сообщает по рации, что я теперь с ними. Через несколько секунд раздается рев винтов, вокруг поднимается пыль, и появляется вертолет. Он зависает над землей. Парни сопровождают меня, по одному с каждой стороны, дула карабинов опущены вниз. На мои плечи набрасывают одеяло.

Мы поднимаемся в воздух, адреналин покидает меня, и накрывает понимание.

Я всхлипываю.

Я свободен! Я, мать вашу, свободен!

— Вы в безопасности, сэр, — слышу голос. — Мы забрали вас. Вы возвращаетесь домой.

Я даже не чувствую ни капли стыда, когда кричу, как чёртов ребенок. Прижимаюсь затылком к вибрирующей стене вертолета.

— Том. Вы нашли Тома? Они убили его. Я не знаю, куда дели тело — его забрали, когда Том умер. Вы должны найти его. Вы не можете оставить его тело здесь, — бормочу я бессвязно.

— Мы нашли его, сэр, — отвечает тот же голос. Молодой парень, лет двадцати, румяный, сидящий рядом со мной, с зорким, бдительным взглядом.

Я глажу ткань, обернутую поверх письма, убеждаясь, что оно все еще там.

Я настолько истощен, что не в состоянии держать глаза открытыми. Чувствую, как прислоняюсь к парню рядом со мной, но я не в силах удержать себя в вертикальном положении. Он не отодвигается. Позволяет мне облокотиться на него и отдохнуть.

— Как долго? — бормочу я.

— Что, сэр?

— Как долго? Как долго я был в плену?

— Вам все расскажут позже, сэр.

— Просто, бл**ь, скажи ему, сопляк, — рычит кто-то. — Он заслуживает знать правду.

— Сейчас 2010 год, сэр. Вы были в плену в течение трех лет.

Три проклятых года.

Ребенок Тома уже вырос.

Я должен найти Рейган. Я должен отдать ей письмо.

* * *

Военная база Кэмп Лезернек. Дом вдали от дома. По крайней мере, так было раньше. Сейчас всё здесь кажется чужеродным. Знакомое, но в тоже время чужое. Вертолет садится, поднимая водовороты пыли, и моя голова тоже кружится. Я должен быть вне себя от счастья оттого, что вернулся домой, что нахожусь среди своих соотечественников, но… я нервничаю. Мне страшно. Вот, я признался. Здесь не ведутся бои, но мне так же страшно. На самом деле, даже больше. Черт возьми, я понятия не имею, почему.

Возможно, дело в пристальных взглядах, которые следуют за мной по пятам. Целая проклятая база морпехов, и такое чувство, что они все наблюдают, как я спускаюсь на землю, отбрасываю одеяло в сторону, обнажая свое тощее тело. Они видят мою обритую голову, изможденный вид и затравленный взгляд. Я знаю, как я сейчас выгляжу. Я мельком увидел свое отражение в окне, когда вертолет накренился, купаясь в лучах восходящего солнца. Бледная кожа, запавшие зеленые глаза, и в них — совершенно отсутствующее выражение. Раньше у меня были густые светлые волосы и лёгкая щетина. Теперь же — иззубренный, весь покрытый шрамами скальп, побритый вниз до самой шеи. Подбородок резко выступает, кожа на нем болезненная, на голове местами начали пробиваться волосы.

Чьи-то руки схватили меня за плечи, двигая вперед. Чувствую себя как заключенный. И вот, в сопровождении вооруженных морских пехотинцев, я иду по взлетной полосе.

— Уэст? — меня окликают из палатки, мимо которой я прохожу. — Мать твою, тебя нашли? Чёрт! Парни, они нашли Дерека!

Я останавливаюсь, пытаясь узнать этот голос. Это Билли Восс — специалист по тяжелому вооружению из Golf Company. Огромный, черный, задиристый. Один из немногих, кто может на бегу стрелять по мишеням из пулемета SAW. Он выныривает из палатки, и все его шесть футов обрушиваются на меня, стискивая в медвежьих объятиях. Под натиском эмоций горло перехватывает так, что я не могу сглотнуть. Что, к дьяволу, со мной происходит?

Восс то сжимает меня, то хлопает по плечу так, что я чуть не спотыкаюсь:

— Мужик, я не могу, чёрт побери, поверить в это. Я думал, что уже никогда не увижу тебя снова, брат.

К нему присоединяются остальные парни из Golf Company’s: Гектор, Исайя, смертоносный Фредли и Спейс. Все они толпятся вокруг, выкрикивая мое имя, пытаясь дотянуться до меня, и говорят так быстро, что я не успеваю ничего понять. Голова кружится, сердце готово выпрыгнуть из груди, я вспотел, желудок скрутило в узел, а из глаз текут, как у маменькиного сынка, проклятые слёзы. И я не могу остановить их. Я просто хочу спрятаться, вернуться обратно в свою хижину, в темноту и тишину.

Я должен смеяться, шутить, подначивать их, но вместо этого я задыхаюсь, и меня тошнит, несмотря на то, что мой желудок совершенно пуст.

Восс видит, что со мной творится. Он разворачивается и выкрикивает:

— Ладно, вы все! Отойдите! Отойдите! Дайте человеку немного пространства. Разве всем вам нечем заняться? — он обнимает меня за плечи своей мускулистой голой ручищей, кладет массивную ладонь на голову.

Я тру тыльной стороной кисти подбородок, пытаясь посмеяться над своей подавленностью:

— Извини. Здорово… я тоже рад тебя видеть, мужик.

Билли тянет меня в свои объятия:

— Тебе нечего стыдиться, парень. Совершенно нечего, — он отпускает меня, бежит к палатке, оборачиваясь через плечо, и кричит: — подожди, подожди. У меня есть кое-что для тебя, — возвращается, сжимая что-то в кулаке. Хватает другой рукой мою ладонь и кладет в нее два набора жетонов. — Держи. Их нашли, когда обнаружили Барретта. И твой, и его.

Мои жетоны. Жетоны Барретта. Я начинаю смеяться сквозь проступившие слёзы, не веря в происходящее.

— Дерьмо, — я часто моргаю, наклоняя голову, пытаясь прокашляться от застрявшего в горле кома. — Спасибо, Билл. Ты не… ты даже не представляешь… просто — спасибо.

Его голос подобен низкому рокоту:

— Я даже не могу представить, через что ты прошёл. Но я здесь, с тобой. Мы все с тобой.

— Я… — слова застревают в горле.

— Нас ждут медики, — в наш разговор врывается резкий голос. Капитан Лафлин. — Еще пообщаетесь, Восс.

— Сэр, — Билл кивает мне, возвращается к палатке, где его ребята чистят оружие и готовят снаряжение для патрулирования. — Я рад, что ты вернулся, Уэст.

Мой конвой начинает движение, и я вынужден идти за ними. По правде говоря, я рад уйти подальше от ребят. Я множество раз патрулировал с ними, уйму времени провёл, избавляясь от всякого дерьма в спортзале, с Воссом, Исайей и Барреттом. Видеть их сейчас… значит вспомнить о наших рейдах, позвякивании амуниции, Воссе, рассказывающем ужасно расистские шутки, которым никто из нас не решался смеяться, пока Билли не начинал хохотать первым. Я дотрагиваюсь до письма, спрятанного под поясом моих брюк.

Меня доставляют в военный госпиталь. Конвой уходит, кроме одного парня — с карабином прикладом вверх, он встает за дверью палаты, избегая моего взгляда.

Где-то рядом, сопровождаемый мощным гулом, взлетает самолет, а потом комната вновь погружается в тишину. Часы тикают. Мое сердце колотится. Интересно, что будет дальше? Положат в госпиталь? Будут выяснять, здоров ли я? Зачислят обратно в действующую армию? Я не знаю. Я не могу вспомнить, что, в соответствии с уставом, делают в таких случаях. Я больше не чувствую себя морским пехотинцем. Мне страшно, я потерян и подавлен, я запутался.

В комнату заходят доктор и несколько санитаров. Санитары — молодые парни, совсем ещё пацаны, на службе, наверное, только первый или второй год. Они останавливаются у дверей и ждут дальнейших указаний. Док представляется и начинает осмотр. Моё физическое состояние вполне нормальное, что, кажется, несколько его разочаровывает.

Тогда он начинает пальпировать мою грудь, лимфатические узлы, живот, затем тянет мои штаны вниз и видит грязный, весь в разводах от пота, окровавленный, оливково-зеленый сверток.

— Что это? — он пытается схватить письмо.

Мои пальцы смыкаются на его запястье и отталкивают его. Это выходит совершенно автоматически. Никто не смеет дотрагиваться до письма:

— Ничего. Просто письмо.

Теперь доктор смотрит на меня с подозрением и опаской.

— Мы должны проверить его, капрал Уэст. Дайте мне его, пожалуйста.

Это совершенно нормально. Они просто хотят убедиться, что письмо безопасно. Но я не могу отдать его. Я не могу. Я цепко держу обернутую в ткань бумагу. Док тянется к нему снова.

— Мы отдадим его обратно, капрал. Даю вам слово.

Я не могу его отпустить. Меня охватывает бессознательная ярость, ослепляя. Страх. Клаустрофобия. Стены комнаты давят, смыкаясь. Грудь будто сковывает невидимыми железными обручами, не давая дышать, не давая думать, адекватно оценивать происходящее. Я вижу, как двигаются губы врача, но ничего не слышу. Санитары бросаются вперед, по одному с каждой стороны. Они хватают меня за руки. Кто-то кричит и ругается. Я борюсь, пытаясь нанести удары руками и ногами. Санитары чертовски сильны, несмотря на то, что они совсем еще юнцы. Что-то острое впивается в мой бицепс.

Меня окутывает тепло, паника и гнев отступают.

Я смотрю на свои обмякшие пальцы, на смирительную рубашку, натянутую на мое тело, вижу хлопковую ткань, которая покрывает конверт, сморщенный, скомканный, в темно-красных кровавых отпечатках, что оставляли мои пальцы на протяжении трёх долгих лет. Я борюсь со сном только для того, чтобы получить моё письмо обратно, но темнота наваливается на меня тяжёлой и толстой пеленой, и…

* * *

…я очухиваюсь в постели. В настоящей кровати. Чувствую себя странно, после постоянного сна на земляном полу или голой плитке, или на бетоне. Моя голова гудит, в ней мутно и сумбурно. Было ли всё это сном?

Нет. Я открываю глаза и понимаю, что нахожусь в изоляторе. Или в помещении, которое очень на него похоже.

Вот тебе и возвращение на военную службу.

Я не смог бы, даже если бы они и позволили мне. Я измучен. Слаб от постоянного недоедания. Моя рука болит. Я обнаруживаю, что лежу под капельницей.

— Ты сильно истощен и обезвожен, — слышу я голос. В комнату заходит тот самый доктор. Среднего возраста, военная стрижка, густые светлые усы. — Наряду с целым рядом бактериальных инфекций, да еще с недостатком витамина С… — он садится на пластиковый стул. — Но все это легко поправимо, — он мягко указывает ручкой сначала мне на висок, а затем на грудь, — гораздо страшнее психологическая и душевная травма, что беспокоит меня больше всего.

Я киваю. Я знаю, что он прав. Мой безумнейший срыв из-за письма подтвердил это.

— Вы на некоторое время отправитесь в армейский медицинский центр в Сан-Антонио. Они приведут вас в нормальную физическую форму, а также помогут вернуться в общество, — врач гладит свои усы. — Вы прошли через адские испытания, капрал Уэст. Вам нужно время, чтобы залечить свои эмоциональные, физические и психологические раны.

Я снова киваю.

— В то же время… — он шарит рукой в кармане халата, достает и протягивает мне моё письмо. — Как, черт побери, вам удавалось хранить его все это время?

Я пожимаю плечами:

— Я дал обещание.

Он кивает, как будто может понять меня:

— Я вижу. Ну, для начала позаботьтесь о собственном благополучии, хорошо?

— Да, сэр. Я постараюсь, сэр.

Мое собственное благополучие. Я даже не знаю, что это значит. Я должен быть мёртв. Должен был умереть вместе с моим отрядом. С Томом. Вместо Тома. Но я здесь, и я не чувствую ничего, кроме потерянности и неуверенности, как будто все эти абсолютно нормальные люди вокруг меня, которые когда-то были моими коллегами, друзьями, теперь для меня круг, в который я не могу протиснуться. Как будто я здесь сторонний наблюдатель. Даже звук английской речи дезориентирует меня.

Я бормочу себе под нос: «Не единожды я пыталась рассказать тебе, но я не могу. После такого нам стало бы тяжелее выносить разлуку друг с другом. Поэтому мне трудно сказать тебе это в лицо. Я знаю — ты рассердишься на меня за то, что не рассказала тебе о такой важной вещи. Мне очень жаль, но это единственный путь, который кажется мне правильным…». Я солгал. Я пожалел умирающего друга. Вина горит во мне, как раскаленный уголь, проникая в самые темные уголки моей души.

— Скажи ей, что она для меня — всё… Именно эти слова.

— Я скажу ей.

— Поклянись.

— Клянусь. Своей душой. Клянусь.

Я слышу. Я слышу его голос. Я сошел с ума? Может, три года плена сделали из меня долбанного психа? Может быть. Всё, что я знаю — я поклялся своей душой.

К чёрту мое благополучие.

Я дал клятву.

Глава 6

Рейган

Хьюстон, Техас, 2010 г.

— Мне жаль, миссис Барретт, но на данный момент мы вынуждены отказать вам в вашей заявке на получение кредита. У вас нет минимального счета или заработка согласно нашим требованиям. Ещё раз прошу прощения, но таковы правила. Не я их придумала — мне просто приходится им следовать, — отвечает мне работница банка лет двадцати пяти. Ее каштановые локоны уложены в аккуратную прическу, на лице идеальный макияж. На ней тонкая юбка-карандаш и строгий пиджак. Отвечает задиристо, но вежливо.

Я хочу заплакать, но не стану доставлять ей такое удовольствие.

— Понятно. Ну… спасибо за потраченное время.

— Спасибо вам, миссис Барретт. Могу ли я ещё чем-то помочь?

Я отрицательно качаю головой и отпускаю извивающегося у меня на коленях Томми.

— Нет.

Девушка складывает руки перед собой и наклоняется к моему сыну, разговаривая с ним тем ужасным писклявым голосом, который бестолковые взрослые используют в разговоре с детьми:

— Хочешь леденец? Разве он не восхитительный?

— Леденец!

Леденец? Серьезно? Томми должен был уже спать, и я рассчитывала, что он вздремнёт по пути домой, а я в это время успокою свои измотанные нервы. А эта стерва протягивает ему корзинку с леденцами Dum-Dums. Томми хватает сразу три конфеты, с одного срывает фантик и пихает леденец в рот. Радость озаряет его личико.

— Мам, шмотри, у меня ешть леденеш!

— Я вижу, мой сладкий, — я обращаю взгляд на девушку. — Разве это не здорово с вашей стороны дать ребенку леденцы, не спросив у меня? Это как минимум умно.

Девушка делает невинное «ой, это вы мне?» выражение лица.

— Четыре, мам, смотри! — Томми показывает на две оставшихся конфеты.

— То есть две, Томми. Один, два. Но одного достаточно, ты так не думаешь?

— Нет. Давай два!

— Хватит одного, который у тебя во рту, — я забираю из его рук два леденца, а Томми начинает кричать и топать ногами.

— Нет! ДВА! ДВА!

Я готова задушить эту чопорную сучку. Отказать мне в кредите, в последней надежде рассчитаться с долгами, а потом ещё и дать моему ребёнку леденец?

— ЛАДНО, — я отдаю ему конфеты в пяти минутах от того, чтобы взбеситься в ответ на его капризы. — Ладно, Томми. Хорошо.

— Шпашибо, мама. Ты такая хорошая, — он улыбается фиолетовыми, покрытыми сахаром зубами, и вкладывает свою ручку в мою.

Я поднимаю его на бедро, открываю дверцу грузовика и усаживаю сына в детское сиденье, пристегнув ремень. Томми моргает, пережёвывая леденец. Из уголка его рта вытекают фиолетовые слюни… о, да, теперь они размазаны по всей моей футболке. Я еду домой, опустив стёкла, чтобы хоть немного охладить перегретую машину. Этот ржаво-голубой грузовик принадлежал Тому, который собрал его с нуля ещё в средней школе. Хэнк тысячу раз перебирал двигатель, чтобы я могла нормально ездить. Он не раз ремонтировал и кондиционер, но тот всё равно плохо работает.

К тому времени, как я доехала от Хьюстона до фермы, проведя в дороге целый час, я вся покрыта потом, и от меня воняет. Томми спит мёртвым сном, к его рубашке прилип леденец. Лицо моего мальчика покрыто липкой фиолетовой массой, а светлые волосы прилипли ко лбу. Мой маленький стойкий солдатик, перенесший почти три часа езды на древнем грузовике без кондиционера в девяностоградусную жару — и ни одной жалобы.

Столько сил потрачено, а я не получила кредит.

Я припарковываю пикап под ветвями старого дуба, между домом и амбаром. Это лучшее место для стоянки, здесь всегда прохладно. Температура в автомобиле сразу падает. Я вытираю мокрый лоб, щёки и губы, и устало кладу голову на кожаный руль.

Я даю себе поплакать минуту. Две. Три. Когда тихий плач угрожает перерасти в рыдания, я заставляю себя остановиться. Засовываю переживания обратно, глубоко в себя. Выхожу из пикапа и осторожно вытаскиваю Томми. Я покачиваю его на груди, положив головку себе на плечо. Позабытый леденец падает в траву. Захожу в дом, укладываю сына на диван, направляю вентилятор в его сторону и наливаю чашку лимонада, чтобы Томми было что попить, когда проснётся.

Не зная, чем ещё заняться, я включаю старый подержанный ноутбук и просматриваю свой бюджет. Я сдаю в аренду двадцать акров земли семье Пруиттсов, и это дает мне хоть что-то. От самой фермы доход ещё меньше. Поддержка от Корпуса полезна, но совсем не достаточна. Я просматриваю счета, ни один из которых не могу оплатить.

Внезапно раздается телефонный звонок. Томми шевелится, но снова засыпает, потому что я быстро хватаю трубку.

— Алло?

— Миссис Барретт? Это сержант-майор Брэдфорд. Я хотел поделиться с вами новостью. Капрал Дерек Уэст найден. В настоящее время он проходит реабилитацию в медицинском центре в Сан-Антонио.

— Вы… они нашли его? Живым?

— Да, мэм. Мы получили сведения, указывающие на место его возможного пребывания. Разведка подтвердила эту информацию, и отряд морских пехотинцев освободил его.

Я не знаю, что чувствовать по поводу услышанного.

— Он… он в порядке?

— Ему пришлось нелегко. Три года в плену… Ему нужно какое-то время на восстановление, но, я полагаю, со временем он поправится, да.

— Мне стоит его навестить?

— На самом деле, я думаю, что будет лучше повременить с визитами. Пройдет некоторое время, прежде чем он сможет вернуться в общество. Медицинский персонал считает, что пока он должен оставаться в изоляции, а потом они постепенно будут выводить его из этого состояния. Как говорят специалисты, поначалу ему может быть очень тяжело.

— Это можно понять.

— Да, — повисла неловкая пауза, — ну, я подумал, что вы хотели бы знать о капрале Уэсте.

— Благодарю вас, сержант Брэдфорд.

— Пожалуйста. И, конечно же, если вам что-то понадобится, у вас всегда есть мой номер.

— Да, спасибо.

— До свидания, мэм.

— До свидания, — я вешаю трубку, отчаянно пытаясь разобраться в своих чувствах и эмоциях.

Дерек жив.

Я помню Дерека Уэста как большого, лёгкого на подъем парня со светлыми волосами, тёмно-зелеными глазами и очаровательной улыбкой. Он слыл в отряде «покорителем женских сердец», будучи фантастически красивым. Том всегда описывал его как пофигиста, всегда отпускавшего шуточки, независимо от обстоятельств, и верного друга в бою. Дерек был вне себя, когда Хантер Ли пропал без вести в Ираке, и самовольно ушёл со своим подразделением на его спасение, когда генералитет решил не ввязываться в это дело. Том восхищался Дереком, считал его больше, чем братом, у них была та особая связь, которая бывает только между мужчинами, вместе побывавшими в бою.

Том погиб, Дерек выжил. Том вернулся домой в гробу. Дерек, наверное, попал под пристальное внимание СМИ, и был объявлен «вернувшимся героем». Я сомневаюсь, что сам Дерек был с этим согласен, но так вышло.

Я не перестаю гадать, был ли Дерек рядом, когда погиб Том. Никто не посвятил меня в подробности смерти моего мужа. Мне сказали, что у них нет информации для публичного разглашения. Я подозреваю, что она была, но мне её просто не сообщали. Может, Дерек скажет мне правду.

Может быть, у Тома были для меня последние слова.

Я не могу думать об этом.

Это слишком больно.

* * *

Три месяца спустя

Осенний ливень вымочил меня насквозь, пока я пыталась сама заделать забор. Хэнк занят своими делами, его внуки к началу учебного года вернулись в Даллас, так что я одна. В моих ладонях три здоровенные занозы оттого, что я вытягивала из ограждения старую доску, и теперь мне трудно удержать новую, чтобы с помощью шуруповёрта заделать образовавшуюся дыру.

Я ещё очень далеко от северной стороны забора, в целой миле от дома. Раздаётся звонок моего «оплачиваемого по средствам» мобильника — это единственный способ добраться до меня, когда я вне пределов досягаемости. Обычно его используют для экстренных случаев, если вдруг Иде что-то нужно, пока она присматривает за Томми. Когда на сиденье грузовика начинает вибрировать телефон, меня охватывает паника. Я бросаю доски и шуруповёрт, и бегу к машине.

— Алло? Ида? Всё в порядке?

— Да, да, милая. Всё хорошо. Прости, что беспокою тебя, но к тебе тут пришел гость.

— Гость?

— Да, молодой человек по имени Дерек. Он говорит, что знал твоего мужа.

— Дерек? Он там? В доме?

— Да, тут. Он сидит на крыльце. Я не впустила его. Мне отправить его куда подальше?

— Нет, не надо. Впусти его. Я сейчас приеду, — я отсоединяюсь, хватаю доски и бросаю их в кузов. Кладу шуруповёрт на переднее сиденье и еду к дому.

Мои нервы на пределе.

Только припарковав грузовик и поднявшись на крыльцо, я вспоминаю, что весь последний час провела под дождём. Я промокла до костей, мои обрезанные джинсовые шорты и серая футболка прилипли к телу. Я оттягиваю мокрый хлопок от живота и груди, но как только я отпускаю ткань, она вновь прилипает к коже. Бесполезно. Мне придется встретить Дерека, как мокрой крысе, в практически прозрачной одежде.

Я открываю дверь и сразу же скрещиваю руки на груди в попытке прикрыться. Дерек сидит за кухонным столом, потягивая кофе. Он одет в гражданскую одежду, а волосы подстрижены по-военному, лицо гладко выбрито. Как только входная дверь со скрипом открывается, он ставит кружку на стол и поднимается. Я застываю на месте, в шоке от перемен, произошедших с ним. Он был подтянутым и мускулистым, его футболка натягивалась на широкой груди и мощных бицепсах. А глаза излучали доброту и жизнерадостность, но если присмотреться, то можно было заметить проблески твердости бывалого солдата.

Мужчина передо мной… не совсем костлявый, но все же недалёк от этого. Он до сих пор высокий и прямой, но его объемные когда-то мышцы существенно уменьшились, а плечи бессознательно опустились вниз, он ссутулился. Насмешливая улыбка исчезла, сменившись на сжатые в твердую линию губы. Его глаза… такие далекие. Загнанные.

— Дерек? — я делаю шаг к нему, забыв о своём внешнем виде. В глубине его глаз таятся боль и ужас.

Он глубоко вдыхает, щуря глаза и быстро моргая. Он держит что-то в руках. Конверт? С его руки свисают жетоны, конец цепи обернут вокруг указательного и среднего пальцев.

— Рейган, я знаю, что всё это неожиданно… Мне следовало сначала позвонить.

— Нет, всё в порядке, — я дрожу. Мокрая одежда холодит меня. — Но мне нужно переодеться, я сейчас вернусь.

Его глаза смотрят в мои, он опускает их, затем быстро поднимает взгляд вверх. Закрывает глаза, как будто ругая себя за что-то, и отворачивается.

— Да, конечно, — он сжимает жетоны в кулаке, шурша бумагой. Я знаю, что у него в руках. Письмо. Я просто знаю это.

Я не готова. Не готова. Мне нужна минутка, чтобы успокоиться. Поэтому я быстро бегу по лестнице, вбегаю в свою комнату, раздеваюсь, встаю под душ, потом быстро переодеваюсь в чистую одежду. Я стягиваю свои светлые влажные волосы в пучок и закрепляю заколкой. Стоя перед лестницей, я набираюсь смелости, чтобы вернуться вниз и выслушать то, что скажет Дерек. Наконец, обратиться к эмоциям, которые все это время я так старалась похоронить.

Когда я спускаюсь, Ида кладёт лопаткой сыр в пластиковую миску для Томми. Я наливаю себе кофе.

— Дерек, не хочешь выйти на крыльцо? — Дерек сжимает кружку обеими руками, словно боясь выронить. Он смотрит на Томми, как будто видит призрака. Не думаю, что он услышал меня. Я касаюсь его плеча.

— Дерек?

Он резко отшатывается, тряхнув кружкой так сильно, что кофе проливается ему на руки.

— Дерьмо! — он ставит кружку, бросает взгляд на Томми и заикается. — Я… я хотел сказать… чёрт. Чёрт.

— Всё хорошо? — я подхожу к нему, боясь, что он обжёг руки, но он уклоняется, осторожно, но достаточно демонстративно, так что я отступаю.

Он снова берёт кружку и пожимает плечами.

— Я в порядке. Прости за это.

Я показываю на дверь.

— Крыльцо?

— Конечно, — он встаёт.

Я иду за ним на улицу и сажусь в одно из старых плетёных кресел. Дерек не садится. Вместо этого он стоит на верхней ступеньке, глядя на дождь, поливающий техасскую ферму.

Наконец он начинает говорить, не оглядываясь на меня:

— Я даже не знаю, с чего начать. Что сказать. Я думал об этом всю дорогу, пока ехал сюда из Сан-Антонио, но… Я просто… я просто не знаю. — Он глубоко вдыхает, поднимая плечи и опуская их при выдохе. Повернувшись ко мне, он протягивает руку с жетонами. — Вот. Один из парней из «Гольфа»… Я думал, что жетоны пропали. Их забрали, когда поймали нас. Я думал, что не увижу их. Но когда подразделение нашло меня, Восс отдал их мне. Знаки Тома должны быть у тебя.

Дрожащими руками я забираю жетоны, теплые от рук Дерека. Разглядываю их.

БАРРЕТТ

T.M.O NEG

234 56 7890

МОРПЕХИ L

CHRISTIAN

Я сжимаю жетоны, пытаясь успокоиться.

— Спа… спасибо тебе, Дерек.

Он качает головой. Затем достает из кармана тёмно-синих джинсов сложенный конверт. Поворачивается ко мне. Его руки сильно трясутся. Он сжимает кулак, перемещая конверт в другую руку, сжимает и её, пытаясь унять дрожь. Я встаю, ставлю чашку на пол и пересекаю крыльцо, чтобы встать рядом с Дереком.

— Это… то, что я думаю? — спрашиваю я.

Он разворачивает письмо и смотрит на него, чтобы не встретиться со мной взглядом. Кивает:

— Я хранил его. Том отдал его мне. Чтобы я передал тебе. Если бы у меня получилось вернуться.

— Все это время? Ты хранил… ты прятал его… несмотря ни на что?

Он глотает. Я вижу, как подпрыгивает его «адамово яблоко».

— Да, я обещал ему, — он потирает большим пальцем конверт, трогая отчётливые кровавые отпечатки. С напряжением, которое, можно сказать, взаимно, он поднимает на меня взгляд. Его покрасневшие глаза встречаются с моими. — Я поклялся… что скажу тебе. Ты… ты была всем для него. Я поклялся своей душой, что передам это тебе. Это были его последние слова. Он хотел, чтобы ты знала, что он… он любил тебя.

Я тянусь к конверту, слеза скатывается по моей щеке. Дерек немного нерешительно отдает письмо мне, ни на секунду не отводя от него взгляда. Письмо, очевидно, имеет для Уэста огромное значение. Я дотрагиваюсь до кровавых отпечатков. Интересно, это кровь Тома или Дерека? Или кого-то другого? Я не буду спрашивать. Медленно и осторожно открываю конверт и достаю письмо. Оно было развернуто и сложено тысячу раз, смято и снова разглажено, это две грязные страницы, покрытые плесенью, будто они провели годы близко к телу.

«Томас, моя любовь»

Я срываюсь. Начинаю плакать так сильно, что не вижу ничего вокруг.

— Он… Том держал письмо нераспечатанным всю войну, — проговорил Дерек. — Он не читал его. Говорил, что письмо его хранит. Потом… наш конвой попал в засаду, и его ранили. Талибы взяли нас в плен. Тому пришлось туго. Каким-то чудом они не нашли письмо, когда обыскивали нас. Не знаю, почему. Том… я читал ему это письмо по сто раз в день. День за днём, когда он приходил в сознание, я читал ему. Это придавало ему сил. И мне тоже помогало… помогало держаться. После того как он… после смерти Тома это было всё, что у меня осталось. Это письмо и обещание найти тебя. Чтобы рассказать тебе, как сильно он старался, как яростно боролся. Он любил тебя и хотел вернуться домой.

— Дерек… я даже не знаю, как отблагодарить тебя.

Я кладу жетон в конверт с письмом и убираю в задний карман. Смотрю на Уэста и не удерживаюсь от вопроса.

— Как он умер? Я знаю, что не должна… не стоит спрашивать. Но… но я…

Дерек кивает, а я не уверена, с чем именно он согласен.

— Его ранили в бою. В засаде. Ранили в живот. Он держался в течение нескольких недель.

— Он страдал? — глупый, очень глупый вопрос.

Дерек сжимает глаза, его челюсть ходит ходуном, а пальцы сжимаются в кулаки. Он отворачивается.

— Я, он… Чёрт. Чёрт, — он спотыкается о нижнюю ступеньку, выскочив под дождь, опустив голову и сгорбившись. Через минуту он выпрямляется, трёт ладонями глаза. Делает глубокий вдох, поворачивается и возвращается обратно, насквозь промокший. — Извини. Всё было очень плохо, Рейган. Я не знаю, что ещё сказать. Ему было плохо. Я делал всё возможное, но, на самом деле, не было ничего стоящего, что я мог… бы сделать. Я пытался. Он заслужил… это он должен был выжить. Я думаю об этом каждый грёбаный день. Это он должен быть здесь. Не я. Мне так жаль. Так жаль. Это должен быть он, но… но я не смог его спасти.

— Дерек, нет, ты не должен так думать. Я не хотела… прости. Я…

Он качает головой и перебивает меня.

— Я знаю. Я знаю, но не могу не думать об этом. Это правда. Это всё, о чем я могу думать, — он показывает на письмо. — Письмо и жетон у тебя, так что я пойду. Увидимся.

Я спешу к лестнице и хватаю его за руку, останавливая.

— Подожди, как ты сюда добрался?

— Автобусом из Сан-Антонио до Прейри Вью.

— Как ты попал сюда от Прейри Вью?

Он упирается каблуком в землю:

— Шёл пешком.

— Это далеко.

Он пожимает плечами:

— Я прошёл ещё больше в полной боевой экипировке. Не беспокойся.

— Куда ты поедешь теперь?

Он ещё раз пожимает плечами:

— Я не знаю. Куда-нибудь. Куда угодно. Может быть, в Айову. Меня хотят отправить обратно в медицинский центр на реабилитацию, — он с горечью выплевывает последнее слово. — Но к чёрту это дерьмо. Я пробыл там три месяца. И завязал с этим.

— Ты можешь остаться здесь.

Он качает головой:

— Всё в порядке. Я пойду, — Дерек спускается по ступенькам. — Говорю же, не беспокойся.

— Дерек, не смеши меня: тебе придется пройти много миль под проливным дождём.

Он останавливается, не обращая внимания на поливающий его дождь.

— Почему ты хочешь, чтобы я остался?

Я сглатываю, моргаю, пытаясь подобрать слова:

— Ты… ты был лучшим другом Тома. Ты прошёл весь этот путь, чтобы почтить… — мой голос срывается, и я начинаю заново. — Чтобы почтить его последнюю просьбу. Я не могу… я просто не отпущу тебя в такой ливень.

— Ладно. Я не хочу причинять тебе неудобства, — он показывает в сторону амбара. — Я останусь там.

— У нас есть диван, я…

— Не очень хорошая идея, — Дерек кивает в сторону двери, где видно Томми, смотрящего телевизор. — Я плохо сплю.

— Дурные сны?

Он неловко пожимает плечами.

— Можно сказать, что так.

— Ладно, амбар так амбар. Я принесу одеяло и подушки. В задней его части есть маленькая мастерская. Ты можешь спать там, — я делаю паузу, а затем спрашиваю. — Ты голоден? У нас осталась еда…

Его голос становится резким:

— Рейган, мне ничего не нужно. Я в порядке, — он идёт по грязи в сторону амбара. — Спасибо за гостеприимство, — бросает он через плечо.

Я отпускаю его, чувствуя его потребность уйти подальше, побыть в одиночестве.

За мной, в доме, Томми, прислонившись к дверному косяку, смотрит на меня через противомоскитный экран. У него слипающиеся, утомленные глазки. Я беру его на руки, укачивая.

— Мамочка?

Я целую его в висок:

— Да, малыш?

— Кто этот дядя?

Я колеблюсь:

— Он… друг.

Томми поднимает голову, откидывая ее назад, и глядит на меня.

— Мамочка, ты грустишь?

Чертовски проницательный ребёнок. Я моргаю, пытаясь улыбнуться.

— Нет, малыш. Всё хорошо.

Он явно не верит мне. Кладет ручку на мою щёку:

— Поцелуй?

Я целую его в лоб.

— Вот твой поцелуй.

Я кладу его голову себе на плечо и осторожно несу наверх, в его комнату. Укладываю его в кровать, приговаривая:

— Пора спать, соня.

Томми не спорит. Он засыпает в течение нескольких минут, держа подмышкой Базза Лайтера.

Спускаясь вниз, вижу, как Ида вытирает последнюю посуду. Она кладет тарелку в шкаф и вешает полотенце на ручку духовки. Потом поворачивается ко мне:

— Этот парень… очень беспокойный.

— Ты имеешь в виду Дерека? — я вздыхаю. — Он служил вместе с Томом.

Ида кивает:

— Я видела его в новостях. Психолог говорил, что те, кто прошел через то, что он… они никогда не восстанавливаются. — Ида копается в ящике, достает тюбик с кремом и намазывает свои морщинистые руки. — Ты же знаешь, мой Хэнк воевал в Корее, и он никогда не говорит об этом. Но я знаю, что прошлое всё ещё влияет на него. Ситуации, которые он пережил, то, что он делал и видел.

— Том тоже никогда не рассказывал мне о своей службе, — говорю я. — Я однажды спросила его об этом, после его второй поездки в Ирак. Он ответил мне, что не было ничего такого, о чём можно было бы рассказать. Он просто выполнял свою работу и всё. Но я знала, что он… ограждал меня. От правды.

Ида снова кивает и выглядывает в прозрачную дверь, смотря на приближающийся свет фар. Это Хэнк приехал за ней.

— Мужчины всегда так поступают, — очевидно, в мыслях у неё нечто большее, но она просто вздыхает и вешает сумку на плечо. — До завтра.

— Спасибо, Ида, — я наклоняюсь и обнимаю её, — не знаю, что делала бы без тебя.

Она улыбается, гладя меня по щеке:

— Семья для того и нужна, дорогая. А ты — моя семья.

Родители Тома умерли. Мама от рака, ещё до встречи со мной, а отец от сердечного приступа, спустя несколько лет после нашей свадьбы. Мои собственные родители живы, они живут в Талсе. Они никогда не одобряли моих отношений с Томом и так и не простили мне, что я сбежала с ним, когда мне было девятнадцать. Они никогда не видели Томми, и не думаю, что увидят. Так что Ида и Хэнк действительно моя единственная семья. Не считая Брайана, моего брата, профессионального морпеха, дислоцирующегося на Окинаве. Он навещает меня иногда, когда ему дают достаточный по времени отпуск, чтобы успеть съездить в Штаты и вернуться, но его приезды редки.

Хэнк сигналит, и Ида уходит.

В доме воцаряется тишина, и я, наконец-то, одна. Достаю конверт из заднего кармана джинсов. Сжимаю жетоны и впиваюсь взглядом в имя Тома. Позволяю себе немного поплакать, утирая от слёз подбородок.

— Я скучаю по тебе, Том, — шепчу я жетонам. — Почему ты не вернулся? Ты обещал всегда возвращаться.

Я не могу смотреть на письмо. У меня просто нет сил. Я потеряюсь, пропаду, если начну читать эти так давно написанные слова. Если представлю, как муж читает его. Или представлю Дерека и Тома, загнанных в пещеру или куда-то ещё, и как Дерек читает моему Тому письмо, снова и снова…

Я должна отнести Дереку немного еды. Одеяло. Подушки. Что-нибудь. Но… я просто не могу. Не могу встретиться с ним лицом к лицу. Не могу видеть призраков в его глазах, полных боли, и тяжкого груза памяти в его движениях.

У меня есть грязный секрет: иногда я сплю на диване, потому что ненавижу воспоминания, живущие в моей пустой кровати.

И ещё один грязный секрет: груз одиночества иногда больше, чем тяжесть от отсутствия Тома.

Глава 7

Дерек

Сон недостижим. В госпитале, для того, чтобы я заснул, мне давали таблетки. Они были необходимы физически, иначе обрести покой, в буквальном смысле, не получалось. В лучшем случае, я впадал в забытьё, просыпаясь в поту, с криком, в панике, переживая сражения, тюрьму, избиения и пытки.

Я никому никогда не рассказывал про это — про пытки. Ни проводящим расследование, ни кому-либо из психологов, психиатров или врачей. Грёбаные талибы, они засовывали мне под ногти щепки, длинные зазубренные куски дерева, по причине, которую я никак не мог понять. Наносили мне ожоги сигаретами или зажигалкой. Сломали на левой руке безымянный палец. День за днём они ломали его опять и опять, пока боль не сводила меня с ума. Если бы у меня был кусок камня достаточного размера, я бы отрезал себе этот палец. В конце концов, они оставили мой палец в покое. Я потом сломал себе его повторно и попытался выровнять, чтобы он сросся прямым, но получилось всё равно криво, и он изредка болит. Болит, когда идёт дождь, ноющей болью, как сейчас, снова и снова.

В госпитале я тоже сходил с ума. Лёжа на узкой койке взаперти, в маленькой комнате с окном с видом на парковку. Телевизор с настроенными спортивными каналами, как будто меня интересовал спорт. Футбол. Раньше я любил футбол. Теперь? Это просто не имеет значения. Я не могу заставить себя волноваться о такой ерунде. Довольно долгое время я пытался смотреть передачи на Sports Center, в перерывах между сеансами физиотерапии и промывки мозгов. Они казались мне такими глупыми, такими пустыми. Бессмысленными.

Дождь, наконец, прекращается, и, когда наступает ночь, небо постепенно очищается от туч. Я лежу в амбаре для домашнего скота. За первый час я почистил стойло и положил свежего сена. Проверил мастерскую, но это была… территория Тома. Полная памятных бейсбольных вещей: плакаты NASCAR, несколько его старых бейсбольных трофеев времён средней школы, бейсбольный мяч, подписанный Ноланом Райаном. Инструменты, автозапчасти. В этом весь Том. Он говорил об этом месте почти так же, как он говорил о Рейган. Он вырос на этой ферме, задуманной, когда его отец заканчивал военную службу и собирался вернуться к сельскому хозяйству. Рассказывал, как они с отцом и старым Хэнком разбирали автомобильные двигатели. Как он ездил на лошади на пастбище, укрощая жеребят, и в процессе этого даже сломал один раз руку. Как часами торчал в магазине, убегая от ужасающей действительности, когда умирала его мама. Том всегда сожалел, что не проводил с ней больше времени, пока она была жива, но, по его словам, для него было слишком тяжело видеть, как она лежит на диване, истощённая и больная.

Так что, да, я никогда не был здесь до сих пор, но я знаю это место, этот амбар, эту мастерскую. Многие часы, которые вы проводите на патрулировании, надо чем-то скрашивать, и вы делитесь с парнем рядом с вами всевозможным дерьмом, о каком и не думали никогда говорить. Том всегда рассказывал об этом месте. Земля, амбар, дом.

Я измученный, сонный. Но когда я закрываю глаза, то вижу Тома, сжимающего мою руку с просьбой передать Рейган, как он её любит.

Я сказал ей, приятель.

Мне удаётся прерывисто подремать пару часов перед тем, как сны будят меня. Через приоткрытую дверь амбара я вижу, как рассвет раскрашивает горизонт серо-розовым цветом. Я встаю, стряхиваю с одежды сено, зашнуровываю армейские ботинки. Протягиваю со спины лямки и высовываю наружу голову. Трава ещё не высохла, и издаёт резкий запах. Ещё довольно рано, наверное, не больше пяти утра, но на улице уже тепло.

В доме тихо и спокойно. С того места, где стою, я вижу кухню, и в ней нет никаких признаков движения. Дом построен в классическом деревенском техасском стиле. Широкое просторное крыльцо с тремя ступеньками. Белый деревянный сайдинг фронтона и карнизов нуждается в покраске. Густая зелёная трава растёт по обеим сторонам дома, ведущим на задний двор, где тополя и ивы окружают маленький зелёный пруд. Перед домом подъездная дорожка из гравия и островок пожелтевшей травы с небольшим клёном посередине. Эта дорожка тянется добрых три четверти мили до ближайшей автодороги, которая чуть более широкой полосой отборного гравия удаляется, превращаясь в тонкую прямую линию. Амбар представляет собой огромное деревянное строение; дерево выцвело, старая красная краска частично осыпалась. Добрые пятьдесят акров пастбища простираются на север и восток от дома и амбара, хлопковая плантация на юге, сенокосное поле на западе. Пастбище, должно быть, на целую милю огорожено настоящим деревянным забором. Думаю, уход за фермой занимает адски много времени. Специально для такой женщины, как Рейган. Одинокой. Да ещё и ребенок?

Как она со всем этим справляется?

С одного того места, где я стою, я вижу выше крыши того, что необходимо сделать. Несколько выпавших досок из забора, ступеньки крыльца, изношенные и нуждающиеся в замене, повсеместно облупившаяся краска. К тому же, в конце сезона нужно собрать урожай, сено и хлопок собрать в тюки и продать.

Из-за горизонта выглядывает солнце, омывая землю золотисто-красно-оранжевым светом. Местность открыта взору, насколько хватает глаз. Мирная. Тихая. Я могу понять, почему Том любил свою ферму. После мертвой пустыни Ирака и часто бесплодного ландшафта Афганистана, мили зерновых культур и пышные зеленые пастбища Техаса — долгожданная перемена. Я не принадлежу мирной жизни, но близок к ней настолько, насколько могу быть. В данный момент, по крайней мере.

Хотя я всё ещё неспокоен. Голоден. Измучен недоступностью нормального сна.

Я обнаруживаю несколько досок, торчащих из ржавого синего пикапа. Пересекаю двор и заглядываю в кузов. Около пятидесяти новых досок из обработанного дерева, большой ящик шурупов. В кабине — шуруповёрт. Ключи… под солнцезащитным козырьком. Завожу грузовик и подъезжаю к тому участку забора, который больше всего нуждается в ремонте. Выдираю сломанные штакетины, отбрасывая их. Прикручиваю новую доску. Ещё одну. И ещё одну. И так двигаюсь вдоль забора, заменяя сломанные штакетины новыми. Солнце поднимается высоко, разогревая меня, и, в конце концов, я сбрасываю рубашку. Это кропотливая работа, но она даёт мне возможность быть занятым. По пути к северной оконечности забора есть сгнивший столб, и, что очень вовремя, есть новенький столб и лопата в кузове грузовика. Я ворчу и чертыхаюсь, вытаскивая сгнивший столб, но мне это удаётся; я выкапываю лунку поглубже, устанавливаю новый столб и креплю к нему забор. Я уверенно пробираюсь вдоль линии забора, ограждающей Северное пастбище с востока; к счастью, забор здесь, в основном, целый. Я сильно вспотел, борясь с упрямой планкой и свёрнутой головкой шурупа. Я не слышу шагов Рейган, пока она не оказывается рядом.

— Дерек, что ты делаешь? — у неё в руках термос с кофе и гора из яичницы-болтуньи, тостов и бекона на бумажной тарелке, обёрнутой полиэтиленом.

Я отодвигаюсь от неё. Она слишком близко — и это заставляет меня нервничать. Она хорошо пахнет, слабым ароматом парфюма. Когда я, наконец, выдёргиваю старую штакетину, рискую взглянуть на Рейган. Волосы цвета солнечного мёда, распущенные и блестящие, волнами спадают ей на плечи. Глаза у неё светло-голубые, всего на тон темнее неба над нами. Она одета в красную футболку с V-образным вырезом, джинсовые шорты, а на ногах — высокие чёрные болотники, хорошо защищающие от грязи после вчерашнего дождя.

Я демонстрирую шуруповёрт:

— Укрепляю забор.

— Почему?

Я пожимаю плечами:

— Это необходимо было сделать. Я уже проснулся.

— Ты хорошо спал? — она переступает с ноги на ногу, нервно моргая. — Я обещала принести тебе подушку… Прости, что не принесла. Просто… к тому времени, когда я уложила Томми…

Это ложь. Я могу утверждать это, потому что она не смотрит на меня. Я напоминаю ей о Томе. Что она потеряла. Я здесь, а он нет, и ложь покрывает тот факт, что она не могла заставить себя прийти, чтобы увидеть меня снова.

Я качаю головой:

— Не беспокойся. Я спал в местах и похуже, нежели свежее сено, — конечный смысл этого заявления оказывается наполнен более глубоким смыслом, чем я хотел.

Она принимает позу утки со склонённой головой, позволяя вязкой паузе повиснуть между нами.

— Ты должен поесть, — наконец, произносит она, поднимая тарелку.

Я забираю у неё тарелку, занимая место у нижнего порога задней двери грузовика.

— Спасибо.

Под обёрткой обнаруживается металлическая вилка. Я снимаю плёнку и закапываю её; заставляю себя есть медленно. Мои инстинкты до сих пор волчьи — я хочу всё съесть так быстро, как смогу, но не позволяю себе этого. Я должен сделать всё от меня зависящее, чтобы дистанцироваться от всего, что было со мной в плену. Возможно, я и ненавидел программу постепенной адаптации к жизни, которую военные врачи вынуждены были ко мне применять, но я признаю её необходимость. Я не в порядке. Мне не комфортно среди людей. У меня есть воспоминания. Я становлюсь жестоким, когда я раздражён, переношу приступы гнева, которые не имеют никакого смысла. Реагирую на мелочи. Как прозвучавшее только что указание. Если бы оно исходило не от…

Я не должен позволять себе срывы. Мне надо научиться контролю.

Я аккуратно откусываю небольшие куски еды, пережёвывая её медленно и тщательно. Держу вилку как цивилизованный человек: между указательным и средним пальцами и большим пальцем, а не в кулаке. Рейган садится на багажник рядом со мной, и моя грудь сжимается. Становится трудно дышать. Я перестаю есть, поворачиваюсь и смотрю на неё. Она находится на противоположной стороне задней двери, между нами добрый фут, но это всё ещё слишком близко.

Когда люди располагаются ко мне слишком близко, я напрягаюсь, подсознательно ожидая насилия.

Рейган откручивает крышку термоса, наливает в неё кофе и подаёт мне. Я беру её, стараясь держать свои пальцы подальше от её руки. Чашка кофе. Густого, чёрного, крепкого. Она просто тихо сидит, пока я ем, и моё напряжение медленно уходит.

Умом я понимаю, что она не представляет никакой угрозы, но моя реакция на людей рефлекторная, бессознательная. Я ничего не могу с собой поделать, независимо от того, насколько сильно я стараюсь.

Когда я съедаю всю эту гору еды, которую Рейган наготовила, она забирает у меня тарелку, сминает её и забрасывает далеко в кузов. Я держу вилку, трогая кончиками пальцев блестящие от жира зубчики. Опять повисает пауза, долгая, неловкая, хрупкая. Она поднимает одно бедро, показывает письмо. Я бросаю на неё взгляд, вижу на её загорелой шее цепочку с жетонами. Мой пристальный взгляд сосредотачивается на письме.

Она собирается задать мне вопрос.

— Он не читал письмо до тебя, и он… — Рейган прерывается, не произнося дальше ни слова.

— Попал в плен, — досказываю я за неё. — Да, он не читал письмо до плена.

Она не отвечает, но кажется обеспокоенной.

— И к тому времени, когда ты читал его ему, он уже… — другая пауза, где Рейган должна произнести слово, вытеснить паузу — «умирал».

Я могу только кивнуть. Думаю, я знаю, чего она добивается. И я точно знаю, что я совершенно не в состоянии справиться с этой беседой. Не сейчас. И, может быть, никогда. Есть такие факты, которые обладают слишком сильным воздействием, чтобы их открывать, они слишком разрушительны. Слишком перегружены виной, чтобы увидеть свет.

Я резко встаю, бросаю вилку в кузов.

— Я должен идти. — Хватаю свою рубашку. — Спасибо за завтрак.

— Ты… ты не должен уходить, Дерек. Мне жаль, что я стала спрашивать. Знаю, для тебя, должно быть, нелегко говорить… о том, что произошло. Я просто…

— У тебя есть вопросы. Гадство, что только я могу на них ответить. Я понимаю. Всё в порядке. Но некоторые вещи… есть некоторое дерьмо, о котором я просто ещё не могу говорить. — Я извиняюсь, — я качаю головой. — Я должен идти. Я не принадлежу этому месту. Это его мир.

Я совсем забыл про свои шрамы. Чувствую, как она смотрит на меня, на моё плечо, на два морщинистых скукоженных шрама. Врачи говорят, что я был безумно, невероятно удачлив, что пережил свои раны. В фильмах показывают, как будто настоящий герой, словив пулю плечом, продолжает действовать как ни в чём не бывало. На самом деле всё не так. Меня надо было срочно оперировать. Я мог потерять руку. Мог истечь кровью, если бы пуля попала в артерию. Могло случиться что угодно, но каким-то чудом я выжил. Правда, рука до сих пор плохо слушается. Тебя подстрелили, ты ранен. Всё просто и понятно. Но, в целом, я в порядке. Я забываю про свои шрамы, особенно, когда один, а сейчас я был сосредоточен на дискомфорте от близкого присутствия Рейган. И теперь она их увидела. Её глаза движутся по ним, изучают. Находят шрамы, оставшиеся от Ирака, — на спине и ногах от осколочной гранаты. След на бицепсе, который оставила пуля, чиркнув по мне, от чего остался жив Хантер.

Граната, действительно, почти убила меня. Тогда мне тоже повезло. На мою удачу, поблизости оказался санитар, он оперативно помог мне и доставил в полевой госпиталь. Я потерял много крови и чтобы выздороветь, понадобилось время, но это был восстанавливаемый ущерб, позволивший в достаточно короткие сроки вернуться в строй.

Так было тогда, так есть и сейчас. Но теперь? Я не стану возвращаться. Я не могу. Нет. Я предпочёл бы, к чёрту, умереть, чем когда-либо ещё поднять оружие. Когда-либо ещё раз увидеть афганское лицо.

Я пожимаю плечами, скрывая шрамы под рубашкой.

Я не хочу покидать это место. Мне нравится здесь. Техас мирный, спокойный. Открытый. Я чувствую, что могу здесь дышать.

Но я должен выбираться отсюда: мощное присутствие Рейган напоминает мне о Томе, о письме. И о корыстной лжи. Я смотрю на неё, и словно слышу те строки. Томас, моя любовь….

Дерьмо. Кажется, я прошептал эти слова вслух. Она услышала; она поднимает на меня взгляд, уставившись, в глазах пытливость и шок, брови нахмурены.

— Что… что ты сказал? — шепчет она.

— Ничего, — я задерживаю дыхание в надежде, что она оставит эту тему.

Я практически перестал пересказывать письмо вслух, но иногда строки из него вырываются из меня. Эти слова практически выжжены в моей душе, и я ничего не могу с этим поделать. Но Рейган не должна об этом знать. Из-за этого я испытываю какой-то странный, пронзительный стыд. Как будто я украл у неё, у Тома, нечто по-настоящему святое, присвоил очень личное.

Я отхожу, ступая по высокой траве вдоль забора. Я иду так быстро, как могу, мои кулаки сжаты. Я концентрируюсь на том, чтобы замедлить своё дыхание. Сосредотачиваюсь на каждом шаге, каждом вдохе, на травинках, рисунке древесины, на досках, скользящих мимо, как железнодорожные шпалы. Впереди подъездная дорожка. Наконец-то. Ныряю между средней и нижней перекладиной, трусцой направляюсь к дороге. Спасаюсь.

Бегу. Легкие горят, сердце стучит. Ноги болят.

Боже, я так запутался.

Синий «форд» грохочет позади меня, мимо меня, визжат тормоза. Рейган открывает дверь, оставляет её открытой, хрустит по гравию, направляясь ко мне.

— Почему… Дерек, почему ты убежал?

Так много вопросов, ни на один из которых я не могу или не хочу отвечать.

— Не знаю. Я испорчен, Рейган. Очевидно, я не… нехорошо, если я буду рядом. У тебя ребёнок. Я не принадлежу этому месту. Я сделал то, ради чего приехал. Вот и всё.

Она проводит рукой по волосам, лёгкий, горячий ветерок треплет медовые волны. Она взволнована. Недоумённо произносит:

— Тебе некуда идти.

Это заявление совсем не в тему.

— Ну и что? Это не твоя проблема.

— Том удостоверился бы, что о тебе есть кому позаботиться. Есть куда пойти. Я просто не могу позволить тебе блуждать где-то в одиночестве.

— Том мёртв, — слова выходят слишком прямолинейно, грубо.

Она вздрагивает:

— Я это знаю.

Я скребу голову, несколько дюймов зудящей кожи:

— Прости. Чёрт, мне так жаль. Вышло неправильно.

Она качает головой, отворачивается. Солнце накаляет землю. Одуванчики на обочине подъездной дорожки треплет ветер, отправляя белые зонтики семян кувыркаться.

— Слушай, а как насчет такого: мне нужна помощь. На ферме. Забор ты починил? Я давно хотела починить его — в течение нескольких месяцев, — но у меня просто недостаточно сил, чтобы всё успеть. Мне так много предстоит сделать, и я… Я просто не в состоянии всё сделать одна. И тебе некуда идти. Тому ты был как брат, и это значит… это значит, что здесь есть место и для тебя.

Я не знаю, что ей ответить. Она не семья мне, но я не думаю, что смогу вернуться к моей собственной семье, в Айову. Мои родители не смогли бы справиться со мной таким, какой я сейчас. Они приезжали ко мне в армейский госпиталь в Сан-Антонио. Но я был так явно надломлен, что они не долго продержались. Они сказали, что у меня всегда будет место рядом с ними, но… я лучше знаю. В лучшем случае, всем было бы неловко. Мои кошмары держали бы их в напряжении. Они не прочь помочь, но в этом мне ничто не поможет. Они никогда не понимали, почему я подписался на ещё один срок, а я не мог адекватно объяснить им. Я просто знал, что Барретт и МакКоннелл, и все остальные собирались в Афганистан, и я не мог позволить им уйти без меня. Поэтому я собрался и снова вернулся на войну.

И теперь посмотрите на меня.

— Хорошо, — говорю я. — Я останусь на пару дней. Помочь тебе с кое-каким дерьмом.

— Я не буду больше задавать никаких вопросов. Обещаю.

Я чувствую, как дрожит моя левая рука. Сжимаю её, чтобы прекратить трясучку:

— Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить, Рейган.

Рейган

Он отказывается спать в мастерской. Не объясняет, почему, просто говорит, что чувствует себя более комфортно в стойле. У Хэнка была старая армейская походная раскладушка, убранная за ненадобностью, и я принесла её в амбар, вместе с подушкой и парой одеял, и ещё походным фонарём. Довольно странно: знать, когда я пытаюсь уснуть, что он там, в амбаре. Я чувствую себя виноватой, жалея, что не могу предложить ему жильё получше, чем место рядом с животными. Но я не могу. В доме есть всего три спальни: моя, комната Томми и третья. Эта третья… бывшая комната Тома, детская, с того времени, когда он был ещё ребёнком. Когда он ушёл в армию после старшей школы, его родители оставили в ней всё, как было, думаю, для того, чтобы по возвращении Том увидел бы в доме что-то давно знакомое.

Мы с Томом поженились за месяц до того, как он должен был впервые отправиться к месту дислокации в Ирак. Он закончил свою пехотную подготовку в MOS и возвращался домой перед окончательной отправкой. Пока он был в Калифорнии, мы поддерживали связь с помощью писем и телефонных разговоров. Как только он получил свои отпускные документы — сразу прыгнул на первый поезд до моего родного города Талса и без предупреждения объявился у меня на пороге. Одетый в свою лучшую форму, он взял мою руку, опустился на одно колено и предложил мне кольцо из белого золота с фианитами стоимостью, наверное, долларов в сто. Мои родители в ярости стояли у меня за спиной. Я сказала «да», потянув его, чтобы он встал, и прыгнула ему в руки, обвив его талию ногами, и целовала всё его горячо любимое дерьмо, тут же, на глазах у родителей. Как только стало ясно, что в свадьбе они участвовать не собираются, Том стал ждать меня на тротуаре, пока я собирала два свои чемодана, а потом вызвал нам такси. Мы сели на автобус-экспресс до Хьюстона и повенчались в здании суда. Мы провели три ночи в отеле в Хьюстоне, трахаясь, как американские зайцы. И, наконец, отправились на ферму семьи Тома, в крошечное местечко под названием Хемпстед. Его папа стоял на крыльце, ожидая нас: огромный мужчина в пыльных джинсах, в грязной белой футболке, и ботинках Caterpillar. Он был внушительный, толстый, с большим пивным животом и густой светлой бородой. Смотрел на нас тёмными глазами. Том потащил меня вверх по ступенькам крыльца и остановился перед отцом:

— Пап, — сказал он, — это моя жена Рейган.

Карл Барретт просто хмыкнул, кивнул мне и сказал:

— Добро пожаловать на ферму. Можете занять свободную спальню. Только не мешайте мне спать по ночам, — и он пошёл мимо нас к своему трактору, на ходу прихлёбывая из фляжки.

Он умер чуть больше, чем через два года после этого, а я провела эти два года, пока Том был в Ираке, знакомясь с Карлом, учась любить его, как одного из родителей. Он был груб и молчалив, но он всегда был добр ко мне. Я выросла на ранчо, с лошадьми, и ферма — не совсем моё место, но Карл ценил мою помощь. Когда он умер, обо всём договаривалась я. Том приезжал на похороны, и потом, между кампаниями, в течение нескольких месяцев. Однажды он вернулся почти на год, перед тем как его снова отправили в Ирак, и, честно скажу, это был лучший год в моей жизни. Фермерствовать с Томом вместе, ездить верхом на северное пастбище, заниматься любовью в высокой траве, пока наши стреноженные лошади паслись рядом. Когда он снова уехал, я, по большей части, научилась управлять фермой самостоятельно, ну, и с серьёзной помощью от Хэнка и его стаи внуков.

Все это время — в течение восьми лет брака с Томом и трех лет с момента его смерти, — спальня, где Том вырос, оставалась неизменной. Пылилась, за исключением моментов, когда я набиралась мужества, чтобы сделать в ней влажную уборку. Я точно знаю, Дерек не стал бы в ней спать. Он не смог бы даже войти в неё. Я-то едва могу это делать.

Дерек живёт здесь уже неделю. Он отремонтировал каждый фут забора, починил ступени на крыльце, а сейчас занят покраской амбара. Он работает как одержимый, с рассвета и до темноты, и даже иногда при свете фар грузовика. Свой рабочий день я обычно заканчиваю тем, что приношу ему еду. Он отказывается есть со мной и Томми. Фактически, он бежит от него, как от чумы. Не подходит к Томми и не разговаривает с ним. Если поблизости появляется Томми, Дерек исчезает. Я остаюсь верной своему слову и не задаю больше никаких вопросов, хотя они прожигают во мне дыру. Так много всего, что я хочу знать.

Сегодня я работаю на тракторе, буксируя упаковочный пресс вверх и вниз по последним нескольким рядам поля. Уже почти стемнело, моя кожа зудит от пота, я измотана и на грани обморока. И тут трактор глохнет. Грохочет, замедляется и затем затихает. Последние несколько лет он работает на последнем издыхании, и это не первый раз, когда техника подводит меня. Мне хочется кричать от досады. Плакать. Но я держусь.

Я выпрыгиваю из него, топаю по склону в темноте, ругаясь под нос и пытаясь успокоиться. Амбар — громадина во тьме, очертания лестницы хорошо видны на фоне одной стороны, части одной длинной стороны стены готовы к покраске. На лестнице Дерека нет. Я слышу скрип колодезного насоса за амбаром, и предполагаю, что он там, стирает краску с рук. В мастерской есть холодильник, и в нём спрятан один из моих грязных секретов — тайник с пивом. Я никогда не пью в доме или когда рядом Томми. Но иногда, после тяжёлого трудового дня, я украдкой сижу в мастерской и пью холодное пиво. Иногда даже две бутылки, прежде чем пойти домой.

Сегодня мне нужна одна как минимум.

Я рывком открываю холодильник, хватаю бутылку и откупориваю крышку с помощью открывашки для бутылок, прикреплённой к верстаку. Плюхаюсь на стул, на секунду прижимая запотевшее стекло ко лбу, а потом делаю долгий глоток. Затем, не думая дважды, тяну подол рубашки и вытираю им пот со лба. В тот момент, когда моя одежда задрана вверх, и всё туловище обнажено, я слышу шаги и скрип половиц. Я опускаю подол и в тот же миг ловлю взгляд Дерека.

Он смотрит на меня.

Пятится назад.

— Прости. Прости. Я услышал, что здесь кто-то есть, и пришёл проверить, — терзая затылок, он отворачивается.

— Ничего страшного, — хотя совсем нет. Я ощущала на себе его взгляд, на моём плотном красном спортивном лифчике, на покрытом потом животе. Я не знаю, что испытываю по этому поводу, как он себя чувствует из-за этого казуса. И не знаю, что сказать или сделать.

— Всё в порядке? — спрашивает он. — Насколько я видел, обычно ты не приходишь сюда. Я имею в виду, в последнюю неделю.

Делая глоток, я пожимаю плечами:

— Трактор заглох. Для таких чрезвычайных ситуаций у меня здесь припасено «держи себя в здравом уме» пиво. Я почти закончила прессовать сено, и теперь несколько дней придётся ждать, когда Хэнк починит трактор, так что… Это аварийное пиво.

— Я могу посмотреть, что с трактором, утром, если хочешь, — он решительно не смотрит на меня. Его пристальный взгляд проходится по полу, по Малой лиге и бейсбольным трофеям средней школы.

Тишина.

— Хочешь пива? — я машу своей бутылкой.

Он колеблется:

— Эм… да. Наверное.

Я достаю пиво из холодильника, открываю и подаю ему. Он берёт бутылку и долго-долго смотрит на неё.

— Это просто пиво, — говорю я, смущённая его реакцией.

— Да, я знаю. Но я не пил… очень долгое время. Так, как раньше.

— Прости, я бы не предложила, если…

Он отмахивается:

— Нет. Не стоит. Это не проблема. Просто это было давно, — он подносит бутылку к губам, делает небольшой, взвешенный глоток. Выражение восторга, вспыхнувшее на его лице, бесценно. — Боже, как же хорошо. Я и забыл, как сильно любил пиво.

Несколько минут проходят в не совсем неловком молчании. Дерек по-прежнему стоит в дверном проёме.

— Знаешь, есть ещё один табурет, — замечаю я. — Ты можешь на него сесть.

Он отыскивает глазами табурет, пересекает комнату, вытаскивает его из хлама и садится. Моего внимания не минует тот факт, что, перемещаясь, Дерек не хочет находиться близко ко мне.

Он сейчас без рубашки. Ничего не могу с собой поделать — пялюсь на его торс, разглядывая шрамы. По сравнению с прошлой неделей он прибавил в весе, нарастив немного мышц и подкожного жира, чтобы покрыть кости. Он ещё и близко не похож на себя прежнего, но это больше и не то недавнее измождённое существо. Его волосы отрасли, он также позволил своему подбородку слегка обрасти бородой.

Дерек опять чешет голову, точнее, шрам на голове. Потом замечает, что я это вижу, и роняет руку:

— Старый шрам, — поясняет он. — Иногда чешется.

— Как тебя… — начинаю спрашивать я, но обрываю себя. — Прости. Неважно.

Он допивает пиво, опуская пустую бутылку на пол.

— Всё нормально. В плену мою голову держали бритой. Кроме того, они совсем не нежничали со мной, и не всегда использовали острые бритвы.

— Боже, это ужасно.

Он пожимает плечами:

— Фигня. Вероятно, лучше так, чем заработать вшей или ещё что-нибудь подобное.

В его словах слышится намёк на что-то гораздо, гораздо более страшное. Я разрываюсь между желанием предложить ему ещё пива, и беспокойством, что, может быть, я представляю для него потенциальную проблему. Чувствую, что хочу ещё пива. Открываю бутылку и вопросительно смотрю на него.

Он берёт её, пьёт не торопясь:

— Спасибо.

— Пожалуйста.

И снова длительное молчание. Дерек вздыхает, проводит ладонью по волосам и смотрит на меня:

— Давай, спрашивай уже.

— Спрашивать… о чём?

Он качает головой и пожимает плечами:

— О чём хочешь. Не могу обещать, что буду в состоянии ответить, но я постараюсь.

Что я больше всего хочу знать? Я смотрю вниз, на тонкий слой пены в моей бутылке.

— Письмо. Он носил его с собой почти год, не читая?

Дерек кивает:

— Угу.

— Почему?

— Ну… Том говорил, что хранит его. Для того момента, когда будет нужнее всего.

Я внимательно смотрю на Дерека. Он с чем-то борется; его сжатая челюсть словно выточена из камня, пальцы вокруг горлышка бутылки напряжены. Безымянный палец левой руки заметно искривлён. Четыре пальца естественно обёрнуты вокруг бутылочного горлышка, а безымянный торчит, будто не управляется должным образом. Его руки дрожат, отчего светлое пиво в бутылке идёт рябью.

— Год, — я даже не знаю, как сформулировать следующий вопрос. — Если он не читал письмо, то он так и не… он не узнал. До самого конца. О Томми, я имею в виду.

— Я… он… — кажется, Дереку трудно дышать. Он быстро моргает, и его плечи горбятся, будто в ожидании удара. — Он любил тебя. Он очень тебя любил.

Это не ответ на мой вопрос. Я вижу — это уклонение от ответа, но прямо сейчас Дерек явно не готов продолжать этот разговор. Пошатнувшись, он делает большой глоток пива, ставит полупустую бутылку на верстак и стоит, покачиваясь.

— Дерьмо. Дерьмо! У меня кружится голова. Я в состоянии в одиночку убрать двадцать четыре тюка. И теперь я сломался от двух бутылок пива? Иисус.

Дерек спотыкается и опирается на верстак, чтобы вернуть себе равновесие. Кажется, его ноги сейчас подведут его. Я встаю, ставлю своё пиво на пол и делаю к нему шаг. Глаза Дерека закрыты, веки крепко сжаты, а рот двигается, пока он шепчет что-то неразборчивое. Дерек качается, теряя равновесие. Кажется, он сейчас упадёт.

Я медленно и осторожно тяну к нему руку. Трогаю его за плечо:

— Дерек?

Его кожа на ощупь горячая. Горячая, твёрдая и мягкая — одновременно. Я уже и забыла, какова на ощупь кожа мужчины.

От моего прикосновения он подпрыгивает, глаза распахиваются, ноздри раздуваются, каждый мускул напряжён. Спотыкаясь, Дерек делает шаг назад, подальше от меня, моргая, как будто в глазах его двоится.

— Всё хорошо, Дерек, — бормочу я низким, успокаивающим голосом, которым говорю обычно с испуганными лошадьми. — Всё хорошо. Просто дыши. Расслабься. Ты в порядке.

— Не в порядке. Не хорошо, — он напряжённо смотрит на меня, на мою протянутую руку.

Не хорошо от того, что я коснулась его, или нехорошо с ним самим? Возможно, и то, и другое. Не знаю. Всё, что я знаю — он уклоняется от меня, как будто напуган моей близостью, как будто мой вид, запах и существование — слишком много для него, чтобы справиться. Понимаю, что он так ведёт себя, потому что две бутылки пива добили его. Даже не две, а, фактически, полторы. Он вот-вот упадёт назад, поэтому у меня нет вариантов, кроме как подставить ему свое плечо и обернуть руку вокруг его талии. Даже будучи усохшим до одной трети своей первоначальной массы, Дерек всё ещё большой мужчина. Шесть футов ростом, если не больше, широкие плечи, длинные ноги, мощные, тяжелые руки. Я сильная девочка, накачанная от пожизненной работы на ферме, но вся моя сила уходит на то, чтобы удерживать Дерека на ногах.

— Пойдём, Дерек. Тебе нужно прилечь, так ведь? — говорю я.

Его рот оказывается у моего уха, и я точно слышу, как он что-то шепчет, но слов разобрать не могу. Я наполовину вынесла его из мастерской, ведя по проходу между стойлами. Вокруг терпкий запах сена, смешивающийся с более слабым запахом навоза от нашей молочной коровы Ильзы, которая прямо сейчас на пастбище. Единственная голая, висящая лампочка в мастерской проливает достаточно света, чтобы я разобрала, какое стойло он сделал своим жильём. Сено распределено по полу, и охапка его свалена в углу. Несколько старых одеял вместе с подушкой, которые я дала, разложены по этой охапке. У стены рядом с подушкой закреплен походный фонарь. И больше ничего нет. Раскладушка сложена и прислонена к стене. Этот мужчина, этот храбрый боевой ветеран, этот измученный посттравматическим стрессом бывший военнопленный спит на сене в сарае как бродяга. В этом есть что-то очень неправильное.

Дерек хватается за столбы у входа в стойло, отстраняется от меня, падает на колени и валится на сено, отползая в сторону подушки. Он шарит рукой, отыскивая фонарь, поворачивает на нём ручку, и от фонаря разливается белое свечение.

— Ты не должен спать здесь, на сене, Дерек. Это неправильно.

Он переворачивается на спину, и его глаза мутным взглядом фокусируются на мне:

— Все в порядке. Здесь мне хорошо.

— Ты заслуживаешь нормальной комнаты. Настоящей кровати.

Он отрицательно мотает головой:

— Нет. Не надо. В госпитале у меня была кровать. Я её ненавидел, — он быстро моргает, кладёт на глаза руку. — Провести три грёбаных года, засыпая в грязи. Помню одно из мест, в котором меня держали, думаю, это старая школа. Меня заперли в шкафу. На голом бетоне. Ночью было так чертовски холодно. Проявились раны на плече и бедре. После этого я был благодарен за земляной пол. Меня также держали в пещере. Это отстой. Холодно и темно. Каждый произнесённый звук отдавался эхом. Даже дыхание. Это сводило меня с ума. Я переставал дышать, пока не терял сознание от удушья, только чтобы не слышать эхо. Клялся, что мог слышать иногда собственное сердцебиение. Полная тишина чертовски нервирует, — он поднимает руку, смотрит на ладонь, сжимает пальцы в кулак, разжимает их и пристально разглядывает. — Госпиталь тоже был своего рода адом. В основном, там я тоже был в плену. Здесь я могу дышать. Могу видеть небо. Я могу встать и походить вокруг, когда хочу. Могу выйти за дверь и пойти в любую сторону. Никто не остановит меня, не отдаст приказ или не накричит. Возможно, в больнице я и был среди своих соотечественников, но я не чувствовал себя свободным. Ощущал себя в ловушке, так же, как и у талибов. — Он встречается взглядом с моим — И поверь мне, Рейган, ты не захочешь меня в своём доме. Я не хочу быть там, и ты не захотела бы меня там видеть, — на мгновение он замолкает. — Возможно, я выразился неправильно. Не то, чтобы я не хочу быть в твоём доме, или рядом с тобой. Дело не в этом, просто…

— Я понимаю. Столько же, сколько может любой другой, я понимаю, о чём ты говоришь. Это нормально.

Его глаза расширяются, он моргает и качает головой:

— Не могу поверить, что облажался из-за такого небольшого количества пива. Думаю, это была плохая идея.

Он потягивается, сдвигается, и его джинсы съезжают с талии вниз, обнажая намёк на V-образные мышцы низа живота и завитки волос. Я не могу отвести взгляд. Должна, но не могу. На меня наваливается чувство вины. Я не должна была так смотреть на Дерека. Вообще ни на кого, а на него в особенности, когда он так хрупок, эмоционально и психологически. Не хрупкий — это не то слово. Нестабильный, может быть. Уязвимый, заживающий. Раны тела заживают быстрее, чем душевные.

Я резко отвожу глаза, опуская взгляд, уставившись на свои ноги:

— Тебе что-нибудь нужно? Могу я для тебя что-нибудь сделать?

— Со мной всё будет хорошо. Мне просто нужно немного поспать.

Высоко в небе висит луна — яркий ломтик, поливающий серебряным светом траву. Лампы, подвешенные к линии электропередач, растянутой между домом и амбаром, оставляют широкие круги оранжевого света на усыпанной гравием дорожке. Я останавливаюсь под одним из них, оглядываясь на открытые двери сарая, вижу слабое свечение фонаря. Гравий хрустит под моими рабочими ботинками, слышен стрёкот сверчков и где-то далеко квакает несколько лягушек. Ухает сова. Гудят провода.

Я не хочу идти домой. Не хочу разговаривать с Идой. Не хочу лезть в свою пустую кровать.

Однако я должна. Ида понимает, что я не в настроении для разговора; она коротко прощается со мной и ждёт Хэнка на крыльце. Я скидываю жёсткую от пота одежду и натягиваю на голое тело длинную футболку. Как только мои глаза закрываются, я оказываюсь захвачена зрительным образом потягивающегося Дерека, и намёком на те места на его теле, думать про которые не моего ума дело.

Тем не менее, я это делаю. Я впечатлена. И когда я, наконец, засыпаю, я начинаю мечтать.

Глава 8

Дерек

Мир вращается. Закрыты ли глаза или открыты — нет никакой разницы. Ставлю одну ногу на пол, и кружение немного уменьшается. С открытыми глазами, однако, лучше. Не потому, что это не способствует головокружению, а потому, что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её. Чёрная футболка задрана вверх, потому что ею Рейган вытирает пот с лица, от чего взору доступны плотный красный спортивный лифчик, загар, мускулистый живот. Тазовые кости выше низкосидящих джинсов.

Она маленькая. От силы пять футов, и выглядит как двадцатилетняя. Однако её маленькое тело основательно укомплектовано всеми этими дьявольскими изгибами, а я не должен о ней так думать. Это очень неправильно, со всех сторон.

Она вдова Тома.

Но независимо от того, как сильно я напоминаю себе об этом, я до сих пор не могу выкинуть картинку с нею из своей головы. Красный спортивный лифчик Reebok, обтягивающий пышные округлости. Подтянутый живот, изгибающийся, когда она движется.

Когда она коснулась моего плеча, я еле сдержался.

Никто не дотрагивался меня с того времени, когда я вернулся в Штаты. Я не могу себя контролировать. В последний раз, когда физиотерапевт пытался схватить меня за ногу, чтобы проверить её гибкость, он остался со сломанным носом. Это научило всех оставлять меня в моём гребаном одиночестве. После они говорили, чего хотят от меня, но держали свои чёртовы руки при себе. Руки причиняют боль. Прикосновения означают боль и муки. Они вызывают во мне чувство, как будто я снова прикован к металлическому стулу, а кулак, схвативший мой безымянный палец, гнёт его назад, медленно и неумолимо, пока тот не сломается. Прикосновения напоминают мне о руках, впечатывающих моё лицо в стену, на сухую царапающих тупой бритвой мой скальп, то и дело запинаясь и оставляя на нём порезы.

Когда Рейган коснулась меня, не думаю, что она понимала, насколько близок я был к удару с локтя. Её прикосновение было сродни разряду молнии. Внезапному и поразившему меня своим теплом. Касания кончиков пальцев к округлой части моего плеча, нежные и нерешительные. А потом она прижала своё тело к моему, умудряясь поддерживать, пока тащила меня к амбару. Кажется, что это невозможно, но она сильная женщина. И я мог чувствовать запах её цитрусового шампуня в волосах, и её потного тела.

Чёрт.

В конце концов, ко мне приходит сон, а с ним и сновидение. На этот раз иное. Не пещера или побои, или смерть Тома, а мечта о Рейган. Видение её задранной футболки. Только в моём сне Рейган снимает её совсем и делает шаг ко мне, её волосы распущены.

Я сразу просыпаюсь.

Потом засыпаю, и сон повторяется. Мне удаётся поспать только до рассвета, а потом сновидение выгоняет меня прочь из амбара. Я выхожу без рубашки, так как на улице уже тепло. К тому же, это единственная рубашка, которая у меня есть. Я откупориваю банку с краской, собираю валик и щётки, поднимаюсь вверх по стремянке. Мазок, окунание в краску, мазок, окунание. Серый превращается в розовый, оранжевый, и я заканчиваю покрывать первым слоем одну сторону сарая. Старое дерево — пористое и иссохшее, так что потребуется несколько слоёв. Я начинаю с другой стороны, прохожу треть пути, и иду отмываться от краски. Спускаясь по лестнице, вижу, что Рейган уже ждёт меня, протягивая полную тарелку еды. Французский тост, яичница, сосиски. Женщина умеет готовить.

Заканчивая есть, гляжу на неё:

— Красная краска закончилась. Чтобы докрасить амбар, мне нужно ещё несколько галлонов. И немного белой краски для дома. Если ты, конечно, не хочешь дом другого цвета. Сейчас краска на доме настолько выцвела и облупилась, что его можно покрасить любым цветом, каким захочешь.

Рейган склоняет голову:

— Я не думала об этом, — говорит она. — Может быть, тёмно-зелёный?

Я пожимаю плечами:

— Конечно. Зелёный так зелёный, — я возвращаю ей керамическую тарелку, по которой гремит вилка. — Я ополоснусь и отправлюсь в город.

Я иду за угол к задней части сарая, где стоит старый скважинный насос. Это место, где я моюсь.

— О, боже мой, — восклицает Рейган с удивлением и ужасом в голосе. — Я ужасный человек.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь к ней:

— О чём ты, чёрт возьми, говоришь?

— Ты всё время мылся под этим насосом? Ты здесь уже неделю, и ни разу не принял нормальный душ? — она бросает взгляд на мои джинсы. — И у тебя нет никакой сменной одежды, так? Боже, просто не верю, что так себя веду.

Я переступаю с ноги на ногу.

— Я не собирался оставаться здесь, поэтому не захватил с собой дополнительной одежды. Да у меня и нет ничего, что можно взять с собой. Я в порядке.

— Это неправильно, — возражает она. — Иди в дом и прими душ, — я стою в нерешительности. Она подходит ко мне сзади, подталкивая. — Давай.

Я подчиняюсь только для того, чтобы избежать жара и неловкого напряжения от её присутствия. Она следует за мной, поднимаясь на крыльцо, проходит мимо и открывает сетчатую противомоскитную часть двери, которая затем захлопывается за мной. Я с трудом прохожу через прихожую.

Направо официальная гостиная, небольшая комнатка с паркетным полом, покрытым толстым ковром, у одной стены диван, на противоположной — телевизор, прямо напротив входной двери лестница. На кухню ведёт дверь, и я замечаю, что её стены окрашены в жёлтый цвет, на полу белая плитка. Белые шкафы. Техника двадцатилетней давности. Круглый деревянный стол коричневого цвета для четырёх человек, на котором солонка и перечница из прозрачного стекла, соус Tabasco и яблочный соус.

Моя нервозность возвращается. Причина её сидит, сонная, на диване и смотрит телевизор. Белобрысый, с глазами, как у Тома — широко раскрытыми, карими и глубокими. Он чертовски очарователен. Ему сейчас должно быть около трёх лет. Он сжимает в руках пластиковую кружку-непроливайку с какими-то героями мультфильмов на боку. Телевизор гремит, и я вижу, как на экране маленькие русалкоподобные существа с огромными головами поют песню о путешествиях в мир.

Этот мальчик — та ложь, которую я сказал… или, точнее, не сказал.

Когда Рейган спросила о письме, и знал ли Том о ребёнке, я ужасно испугался. Я не смог ответить. Рейган заслуживает правды, а я не уверен, что я тот человек, который сможет ей всё рассказать.

— Дерек? — её тихий голос раздаётся прямо сбоку от меня. — Он просто маленький мальчик. Он не собирается… я не знаю. Ты ведёшь себя, словно… — она явно ходит вокруг да около. Не хочет сказать прямо, что трехлетний малыш не причинит мне вреда, и что я веду себя как испуганный ребёнок. Она опускается на колени. — Томми? Ты можешь подойти поздороваться?

Мальчик скользит с дивана причудливым обтекающим манёвром. Он ковыляет к нам, сжимая свою чашку, затем окидывает меня взглядом:

— Привет, — он указывает на телевизор. — Гуппи.

Я тоже смотрю на экран:

— Гуппи?

Он прижимает чашку ко рту, делает большой глоток, издавая хлюпающие и булькающие звуки.

— Пузы Гуппи.

Я поворачиваюсь к Рейган за переводом. Уголок её рта кривится в ухмылке:

— Он говорит про шоу. Оно называется «Пузырь Гуппи».

— Они не похожи на гуппи. Они выглядят как большеголовые русалки.

Она хихикает:

— Я знаю. Шоу не всегда со смыслом, но Томми любит его, — она указывает на экран. — Посмотри.

Маленькие русалко-дети поют сначала о поездке на кемпинг. Там происходит пожар из пузырей. Всё происходит под водой. Они вроде плавают вокруг, но ясно, что это шоу отставило все законы физики в сторону.

— Странно, — говорю я.

Малыш стоит и смотрит на меня. Потом ставит свою чашку на пол, поднимает руки над головой:

— Вверх.

Я беру его на руки, мои большие ладони поглощают его крошечные пальчики. Поднимаю его, потом ставлю на пол. Рейган опять смеётся:

— Нет, большой дурень. Он имел в виду, чтобы ты поднял его. В смысле, держи его на руках.

Я не хочу так делать. Этот парень — напоминание о моей виновности. Но он, прислонившись к моим ногам, с поднятыми руками, повторяет:

— Вверх, вверх, вверх!

— Я не знаю, как держать ребенка. Должен ли я уметь поддерживать головку или что-нибудь подобное?

Рейган фыркает:

— Боже мой. Ему уже три. Он не грудничок. Просто возьми его за подмышки. Он доделает остальное.

— Зачем?

Рейган вся в недоумении:

— Он хочет быть поднятым. Понятия не имею, зачем. Предполагаю, это доставит ему удовольствие.

Я поднимаю Томми за подмышки и держу на вытянутых руках. Каким-то образом ему удаётся преодолеть разделяющее нас расстояние и зацепиться за моё туловище, обнимая мою талию ногами. Его голова лежит на моём плече. Это самое странное ощущение, которое я когда-либо испытывал. Он жмётся ко мне, как обезьянка, его дыхание становится равномерным и глубоким. Какой-то неведомый инстинкт направляет мою руку под его попу, чтобы поддержать его, и в течение нескольких минут он обмякает. Я просто стою, держа мальчика на руках, пока он засыпает. Его ручка опускается, свисая у моей груди.

Я поворачиваюсь на месте и смотрю на Рейган:

— Что теперь?

Она улыбается незнакомой, почти мечтательной улыбкой, но я не знаю, как её интерпретировать.

— Просто положи его на диван.

Я держу его ладонью за затылок, а другой рукой — под коленями. Кладу Томми на спину на диван. Он раскидывается, открыв рот и посапывая.

Пожилая женщина — Ида, припоминаю я её имя — стоит в кухне, со следами муки на руках, наблюдая. Изумлённое выражение на её лице, вероятно, соответствует моему собственному.

Рейган зовёт меня за собой, поднимаясь по лестнице:

— Пойдём, я дам тебе полотенце.

Я следую за ней, уставившись на ступеньки, а не на её задницу, на которую хотят смотреть мои глаза. Она ведет меня в спальню. В ней стоит антикварная двуспальная кровать с металлической кованой спинкой, бюро с пятью ящиками у одной стены и трюмо с зеркалом и тремя ящиками у другой. Я упорно отказываются думать о том, что я в её спальне.

Рейган бросается в ванную передо мной, рывком поднимая с пола белый лифчик:

— Дерьмо. Прости. Здесь никого не бывает, кроме меня.

Она открывает крышку плетёной корзины, бросая туда этот предмет нательного белья. Я мельком замечаю её трусики, джинсы с вывернутой наизнанку одной штаниной, и другой лифчик — тот красный, с прошлой ночи — скрученный и вывернутый, вместе с футболками и перепутанными белыми носками. Это странно интимная вещь — грязное бельё женщины. Я смотрю в сторону, на туалетную полочку. Там не намного лучше. Косметика, коробочки с пудрой, помада и куча других вещей, которые я не могу идентифицировать. Всё это выглядит так, как будто уже давно не использовалось. Есть щипцы для завивки, синяя щётка для волос с черными зубьями. Несколько спутанных в узел волос в углу раковины — длинных светлых всё ещё прикреплённых прядей. Коробка с тампонами на полу около унитаза. Туда нельзя смотреть. Два влажных полотенца висят на перекладине душевой занавески.

Без сомнения, это самое женское пространство, в которое я когда-либо входил. Мне очень неловко, я слишком осведомлён о Рейган, стоящей рядом со мной, пахнущей свежим и чистым, мои мысли перескакивают к красному спортивному лифчику и к тому, что она сняла его и бросила в корзину для грязного белья. Ванная ещё слабо пахнет недавним душем, тем смутным влажным запахом, который состоит из равных частей пара и шампуня, и что-то ещё неопределенное — запах ванной после душа.

После пары неудобных секунд Рейган наклоняется у раковины, открывая створки шкафа под ней. И опять прямо передо мной её задница, округлая и упругая, как напоминание, что она красивая женщина, и я в её ванной комнате, в её личном пространстве, и она под запретом. Рейган выпрямляется, протягивая мне толстое, цвета ржавчины, полотенце.

— Шампунь и мыло на видном месте, — она указывает на душевую кабину. — Пойду посмотрю, найдётся ли у меня для тебя какая-нибудь чистая одежда.

— Спасибо. Я могу походить и в своём. Всё в порядке.

Она зажимает ткань моих джинсов большим и указательным пальцами:

— Не смеши меня. Эти брюки заляпаны грязью, — она явно рассуждает вслух. — На чердаке есть пара ящиков с одеждой Тома. Она должна подойти.

— Ты не должна…

Она трясёт головой, обрывая меня. Её голос звучит резко и бескомпромиссно:

— Это просто одежда, Дерек.

Затем она уходит, и, прежде чем закрыть дверь ванной и снять свои джинсы, я жду, пока она выйдет из спальни.

Душ — это здорово. Лейка расположена высоко, так что мне не нужно изображать утку или изворачиваться, напор горячей воды достаточно сильный. Шампунь по запаху немного девчачий, но это не важно. Я чист, и это удивительно ощущение. Душевых в больнице не хватало, как правило, вода там была либо прохладной, либо обжигающей, и душ был расположен так низко, что я вынужден был, в основном, сидеть, чтобы под ним поместиться.

Я стою под душем до тех пор, пока вода не становится чуть тёплой.

Когда я выхожу, вижу на кровати груду джинсов, футболок, носков и боксеров. Я надеваю одежду, за исключением нижнего белья. Будь я проклят, если стану носить чужое бельё, независимо, чьё оно или насколько чистое.

Просто нет. Ни за что.

Когда я спускаюсь вниз, вижу, что Рейган пишет список. Она не смотрит на меня.

— Готов? Отправляемся. Мне всё равно нужно купить кое-какие продукты, так что мы можем поехать вместе, — она смотрит на Иду. — Тебе нужно что-нибудь привезти из города, Ида?

Ида пожимает плечами:

— Не могу ничего придумать.

— Мы вернёмся как можно скорее.

Ида ерошит волосики Томми:

— У нас всё будет хорошо, не так ли, парень?

Томми просто улыбается и возвращается к своему бутерброду с желе и арахисовым маслом. Рейган целует его в макушку, а затем направляется к входной двери. Она избегает моего пристального взгляда, и внезапно всё становится ещё более напряжённо, чем прежде. Может быть, это из-за одежды Тома. Или от чего-то совершенно другого, до чего я не могу додуматься.

Всё, что я понимаю — когда Рейган проносится мимо меня к грузовику, я чувствую аромат цитрусового шампуня и чего-то ванильного. Этот запах вызывает у меня головокружение, наталкивая на мысли, которые я не вправе обдумывать.

«Это табу, Дерек, — говорю я себе. — Вход запрещён».

Рейган

«Он под запретом, глупая женщина! — ругаю я себя. — Ты не должна так о нём думать!»

Он закрыл дверь в ванную перед тем как собраться в душ, но не учёл того обстоятельства, что замки имеют обыкновение открываться, и двери могут распахиваться, хоть и на пару дюймов. Я собиралась только положить на кровать одежду для Дерека и уйти, но от мимолетного взгляда, брошенного на него через образовавшуюся щель, застыла, увлечённая. Занавеска в моём душе сделана из прозрачного пластика и, ничего не скрывая, предназначена только для того, чтобы не дать брызгам попасть на пол. Один беглый взгляд позволил мне увидеть его всего целиком. Дерек стоял лицом ко мне; глаза закрыты, голова запрокинута, руки проводят по волосам, смывая шампунь. Я не могла проглотить застрявший в горле ком, не в состоянии думать или отвести взгляд.

Дерек Уэст великолепен. Я могу признаться себе в этом. Он сильно похудел, и медленное восстановление мышечной массы только подчёркивает угловатую красоту его фигуры. Я так давно не видела мужского тела.

Четыре года, насколько я помню. Последний раз, когда я видела голого мужчину, — ночь накануне отправки Тома в его заключительную командировку. С тех пор были только я, Томми, Хэнк и Ида. Сначала я ждала Тома, потом новостей о нём, официальной информации. Получив её, я оплакивала Тома. Долго и безутешно. Я оплакивала своего мертвого мужа. Вела хозяйство, избегая долгов, заботилась о еде на столе и своём сыне, принимая всё, что имею, занимая каждую свободную минуту своей жизни. Мысль о других мужчинах даже не приходила в мою голову.

И тут появился Дерек Уэст, и весь мой мир зашатался.

Его помощь невозможно переоценить; я в одиночку управляю фермой уже долгое, долгое время. Я вожу трактор, пакую в тюки сено, пашу землю плугом, сею, собираю урожай, пропалываю, опрыскиваю. Чиню заборы и кормлю лошадей, держу их копыта обрезанными, лечу их от паразитов и езжу на них, выгуливая — не так часто, как хотелось бы, время от времени — а также скашиваю траву на небольшом участке позади дома.

Я — сильная, способная, независимая женщина. Но это не означает, что я не хочу и не ценю помощь мужчины.

Топая впереди Дерека к грузовику, я краснею, стараясь изо всех сил и не в состоянии стереть изображение его голого тела из своего сознания.

В Дереке очень много мужчины.

Я встряхиваюсь, прогоняя эти мысли из головы. Вспоминаю свой список покупок. Яйца. Хлеб. Молоко. Сок. Корица. Ванильный экстракт. Бекон. Колбаса. Говяжий фарш. Свежие овощи. Паста.

Это не помогает. Он сидит на пассажирском сиденье, пахнет чистотой. Я украдкой бросаю на него взгляд. Задняя часть его шеи до сих пор покрыта капельками влаги. Его волосы от воды кажутся темнее, чем есть, и завиваются на концах. Ветерок обдувает его лоб через приоткрытое окно машины.

Его левая рука на бедре, на тёмных джинсах. Это любимые штаны Тома. Они — просто одежда, — говорю я себе. Смотрю на руку Дерека, на изогнутый безымянный палец.

— Что произошло с твоим пальцем? — спрашиваю, затевая разговор.

Да уж, довольно хреновое начало.

Дерек напрягается, и я понимаю, что задала неудачный вопрос.

— Он был… сломан. Пару раз.

Кручу кожаный руль.

— Дерьмо, Дерек. Прости, — вижу по его реакции, что это что-то, что с ним сделали, и о чём он совсем не хочет говорить.

Он пожимает плечами:

— Ты не знала, — он саркастически смеётся. — Разговоры со мной, как ходьба по минному полю. Никогда не знаешь, какой шаг спровоцирует взрыв.

— И, кажется, я не самый ловкий собеседник.

— Это не твоя вина. В моей земле, полагаю, ещё много мин, — он какое-то время молчит, накручивая на палец прядь волос. — Палец никак не мог зажить. Талибы сломали его, и потом делали это снова и снова, каждые пару дней. Думаю, хотели, чтобы мне всё время было больно. Никак не мог понять, зачем — они ни разу не потребовали от меня какой-либо информации. Не то чтобы мне действительно было что рассказать. Думаю, они ломали мой палец, чтобы ломать. Долго держали его в сломанном состоянии… не знаю. В конце концов, я потерял счёт дням. Может быть, пару недель. Со временем они потеряли интерес к этой игре и оставили мой палец в покое. Он был так погано искривлён, что я сам сломал его вскоре и попытался выправить, чтобы он стал ровнее. Конечно, у меня под рукой не было ничего, похожего на шину, поэтому палец остался кривым.

Я в ужасе прикрываю рот:

— Бог мой, Дерек. Это… это ужасно.

— Да, это совсем не прикольно.

Я провожу пальцем по его искривлённым суставам:

— Он всё ещё беспокоит тебя?

Дерек пожимает плечами:

— Да, время от времени. Обычная реакция сломанной кости. Болит, когда идёт дождь и тому подобное.

Я не должна была смотреть на его руку, не должна была трогать его. Теперь, когда я смотрю, я замечаю другие шрамы. Блестящие рубцы от ожогов, гладкие на ощупь, в отличие от шершавой кожи его сильных обветренных рук. Некоторые круглые, другие продолговатые и несколько деформированных. Что-то подсказывает мне, что эти ожоги не случайны. Я встречаюсь с ним взглядом, вижу, как он наблюдает за моими прикосновениями к его шрамам. Я убираю свою руку, возвращая всё внимание к дороге.

— Эти шрамы не случайные, да? — не могу удержаться от вопроса.

— Да, — после этого он замыкается, и я не собираюсь продолжать свои расспросы. Несколько минут проходит в молчании, а затем он произносит. — Знаешь, ты проделала невероятную работу, сохраняя эту чёртову огроменную ферму в одиночку.

Я пытаюсь несмело улыбнуться:

— Спасибо. Это было тяжело — не стану отрицать, — так хорошо произнести это вслух.

— Бьюсь об заклад, так оно и есть. Ферма очень большая. Много работы.

— Да.

— Думаю, немногие справились бы с таким. Прикидываю, как ты смогла, — я не уверена, будет ли он ещё когда-нибудь говорить о моей ферме.

— У меня не было большого выбора. Ну, знаешь — сдаться или продолжать движение? Только такие варианты. А когда родился Томми, работа на ферме превратилась в рутину, из которой я не могу выбраться. Ты просто… поднимаешься и делаешь то, что должен. Не думая о следующем дне или огромном списке того, что ещё предстоит сделать. Для этого, работая на ферме, нет времени.

Дерек вытягивает руку в окно:

— Война, в некотором роде, то же самое. Делай, что должен. Я не думаю об этом слишком много, и пытаюсь не думать о том, что сделал, или что об этом спрашивает какой-нибудь хрен. Ты просто… делаешь свою работу. Патрулируешь. Смотришь в оба, видишь, как вернулся твой приятель. Подчиняешься приказам и держишь голову опущенной. Пытаешься веселиться, когда получаешь несколько часов свободы.

Он откидывает голову на подголовник сиденья, уставившись в пространство, на деревья, выстроившиеся вдоль дороги:

— Забавно, долгое время я не думал о жизни как морской пехотинец. Я не чувствую себя солдатом. Для человека… который так долго им был. Это была моя личность: капрал Дерек Уэст, морской пехотинец Соединенных Штатов. Сейчас? Я больше не знаю … кто я, что я.

— Они собираются попытаться заставить тебя возвратиться? Я имею в виду, ты освобождён от обязательств?

— Я не знаю, как оно официально. Я знаю, что не вернусь. К чёрту это всё. К чёрту армию. К чёрту Афганистан. К чёрту войну. Они должны будут волочь меня обратно в наручниках. И я не пережил бы и первой операции, стычки или вылазки. Я раздражительный. Нервный. Я в ужасной форме, — он качает головой. — Нет. Я не вернусь.

— Я не виню тебя, — повисает долгая пауза. — Я никогда не хотела быть фермером. Я выросла на лошадином ранчо в Оклахоме. Глушь, как и здесь. Я её ненавидела. Мечтала перебраться в большой город. Финикс или Остин. Даже Нью-Йорк. Я хотела быть поваром, — я не поняла, с чего вдруг меня прорвало. Я никому не рассказывала об этом.

Дерек смотрит на меня, его голова свободно откинута. Глаза — цвета зелёного мха на дереве, тёмном и прохладном:

— Всё же ты здесь. Почему?

Я пожимаю плечами:

— Я любила Тома. Это место, где он хотел быть. Он любил эту землю. Его отец работал на ней, его дед. И прадед. Этот дом — второй, построенный на этой территории. Первый сгорел дотла в тысяча девятьсот двадцать третьем. А Том? Он просто… отождествлял себя с поместьем, с Техасом, с тем, чтобы быть фермером. Хотя он и хотел посмотреть мир, прежде чем осесть. Предполагаю, он хотел как-то по-другому прожить свою молодость. Я имею в виду, он видел, как жил его отец, который рос на этом земельном участке и никогда не оставлял его, никогда не уезжал из Техаса, и даже не выезжал дальше Галвестона.

— Ну, Тому удалось посмотреть мир, это правда. Ирак, Германия, Афганистан, Марокко.

Это для меня новость:

— Марокко? Когда Том успел побывать в Марокко?

Дерек улыбнулся, вспоминая:

— Я, Хантер, Том, Бласт и Абрахам вместе отправились в эту поездку. Это было, когда мы дислоцировались в Багдаде, в начале нашего второго рейда. У нас было четыре дня свободы, так что мы прыгнули в самолёт до Касабланки. Устроили немного кромешного ада. Мы все писали объяснительные по этому поводу. Баррет и я за эту поездку две недели мыли сортир, — голос Дерека ломается. — Я и Хантер, мы… мы единственные, оставшиеся в живых из всего нашего отделения. Все остальные из первого отряда Фокстрот… они все мертвы. Большинство… большинство из них погибло, попав в засаду.

Я не могу не отреагировать, но я не знаю, что сказать.

— Ты видел Хантера? С тех пор, как вернулся?

Он кивает:

— Да. Он и Рания приезжали ко мне в госпиталь. Провели со мной несколько дней. У них будет ещё одна маленькая дочка, — он делает паузу, задумавшись. — Должна появиться через пару недель.

— Они хорошо живут?

— Да. Очень хорошо. Хантер работает в дорожной бригаде, а Рания — медсестра в больнице.

И вот уже мы в магазине «Всё для дома» в Бренэме. Такой странный совместный опыт — покупать краску и ограждения для забора, и разные другие бытовые мелочи. Затем мы идём в бакалею Brookshire Brothers. Ещё больше домашней жизни. Блуждаем туда-сюда по проходу, с тележкой с одним расшатанным роликом, Дерек прогуливается рядом со мной, мы ведём непринуждённую беседу о всяком разном: например, о Бейкере — старом смешном Блю Хилере Хэнка — бегущем через северное пастбище, безумно лая и спотыкаясь на каждом третьем шагу, потому что он играл со своей задней лапой; о Генри Восьмом и его бесконечном поиске расшатанных досок в заборе, чтобы сбить их в сторону и добраться до свежей травы по ту сторону; о чём угодно, только не о Томе и не о войне.

Я не ходила в продуктовый магазин с мужчиной со времени тех десяти месяцев, что Том провёл со мной между его отправками на службу. Это странное чувство — быть рядом с кем-то, кто не Хэнк, Ида или Томми. Ловлю себя на том, что разглядываю Дерека, как движутся его плечи, когда он идёт, вижу остатки бессознательного ссутуливания. Его длинные шаги, как он время от времени сжимает левую руку в кулак, шевелит безымянным пальцем. Держит руки низко на бёдрах и встряхивает ими, чтобы остановить дрожь. Его глаза постоянно сканируют зал, прыгая от человека к человеку, оценивая и замечая, когда кто-то идёт вслед за нами. Дерек замечает всё, не пропуская ни одной детали.

Мы загружаем сумки с покупками в кузов грузовика. В это время на стоянку перед магазином врывается, рыча форсированным двигателем, пикап, полный буйных подростков; из его динамиков гремит рэп, слышны крики, смех и ругательства. В кузове пикапа стоят, пихая друг друга, трое или четверо парней, пока машина с визгом тормозит через ряд от нас. У одного из них во рту сигарета, и он склоняется к своему приятелю, подталкивая и смеясь, протягивая руку, требуя что-то.

Другой парень передаёт это в руки первому, и я слышу, как он говорит:

— Если появятся копы, я тут же уезжаю. Предупреждаю сразу.

— Киска, — парень с сигаретой, свисающей с губы, кладёт одну ногу на край кузова пикапа, вынимает изо рта сигарету и подносит её к чашевидному предмету в своих руках.

— Пошли, пошли! — кричит он, прыгая вниз, делая шаг, чтобы схватить своего друга за руку, и дергая его вниз, понуждая остальных бежать, и бросает — я теперь понимаю — петарды в нескольких футах от нас.

В это время Дерек, поняв, что перед ним дети, отвлёкся от них и занялся продеванием шнура через ручки пластиковых пакетов с продуктами и прикреплением их к поручням внутри кузова грузовика. Он не замечает манипуляций с фейерверком. И прежде чем я думаю предупредить его, петарды взрываются.

КРАК!

При первом взрыве Дерек падает, стоя на коленях у задней части грузовика, спиной прижимаясь к колесу.

КРАК-КРАК-КРАК-КРАК!

Когда взрываются остальные петарды, Дерек идентифицирует их по звуку и поднимается.

Он потрясен, бледен.

— Грёбаные фейерверки? Иисус, — он хватается за металлическую раму кузова грузовика, скованный и явно борющийся за самообладание.

Я не думаю дважды, когда кладу руку на его спину и глажу медленными, успокаивающими кругами:

— Ты в порядке?

Он напрягается при моем прикосновении, но не отодвигается:

— Неловко, — он смеётся лающим, протестующим смехом. — Ныряю в укрытие от какой-то чертовой петарды, как какой-то зелёный фигов новичок.

— Это естественная реакция…

— Просто увези меня, к дьяволу, отсюда. Здесь слишком много людей, — он отталкивается от кузова грузовика, обходит его, направляясь к пассажирской двери, и падает на сиденье, вперившись в окно.

Я везу нас домой. После пятнадцати минут тяжёлого молчания я рискую положить руку на его колено. Дерек вопросительно смотрит на меня.

— Тебе нечего стесняться, Дерек, — говорю я.

— Моё сердце всё ещё колотится. Я чертовски вспотел и трясусь. Посмотри на это, — Дерек протягивает левую руку, которая сильно трясётся, пока он не сжимает её, упирая кулак в бедро.

Я накрываю его руку своей:

— Последний раз Том был здесь на 4 июля. Мы отправились в Хьюстон, у нас был великолепный ужин, а потом мы гуляли по Мемориальному парку. Пошли к театру Миллера, посмотреть шоу фейерверков. Я и не думала, что шутовские взрывы как-то повлияют на него. Он был жёстким, ты знаешь, какой он… каким он был — я всё ещё напоминаю себе говорить о Томе в прошедшем времени — но он был в полном раздрае от этого шоу. Когда начали палить из пушек, он больше не смог там оставаться. Он убежал, и я нашла его в мужском туалете, сидящим в кабинке, почти задыхающимся. Он не пустил бы меня к себе, так что я пролезла под дверь, чтобы быть с ним, пока его волнение не уляжется.

— Похоже на правду.

Мы оба притворяемся, что моя рука уже не на его руке. Я притворяюсь, что моё сердце не колотится, как у девочки-подростка, и я делаю вид, что не замечаю, как периодически дрожит его рука. Он, в свою очередь, вроде как случайно разжимает кулак, расслабляет руку на ноге. И делает вид, что не заметил, как мои пальцы самостоятельно, просто сами по себе проскальзывают между его пальцев. И я притворяюсь, будто это совершенно естественно и нормально — проехать оставшиеся двадцать миль только с моей левой рукой на руле, даже проходя повороты.

И, опять же, я убеждаю себя, что не разочарована от того, что поездка закончилась, и мне пришлось выдернуть пальцы из его руки.

Дерек, как настоящий мужчина, уносит почти все пакеты с продуктами в кухню за один раз, сумки висят вдоль его предплечий, три или четыре зажаты каждым пальцем. Он хлопает крышкой багажника, пока я хватаю галлон с молоком. Держась рукой за заднюю дверь, Дерек останавливается и, наконец, встречается со мной взглядом.

— Рейган?

Я ставлю молоко на бампер:

— Да?

— Просто… спасибо. За понимание. За то, что не дала мне почувствовать себя киской.

Я улыбаюсь ему:

— Ты невероятно далёк от киски, Дерек.

Он наклоняет голову и кивает, не вполне согласившись, и всё больше подтверждая моё заявление.

— Ладно, спасибо, — он шлёпает ладонью по грузовику. — Думаю, сегодня я закончу с амбаром.

Я наблюдаю за тем, как Дерек уходит, и на весь оставшийся день я зациклена на воспоминании о его руке под моей.

Глава 9

Дерек

Весь следующий месяц был одним странным, неловким танцем. Мы с Рейган то избегали друг друга, то тянулись друг к другу. Я не могу стереть ощущение её руки на моей, нежное, как она сама. Но из-за того, что я не могу забыть что-то настолько простое, как почти, но не совсем дружеское соприкосновение рук после моей подростковой истерии от фейерверка, я избегаю её. Я сторонюсь Рейган в конце каждого рабочего дня. Она всегда потная, грязная и сексуальная. Это сводит меня с ума. Ее футболка прилипает к груди и животу, шорты обтягивают бёдра и задницу. Волосы свисают вялыми спутанными прядями, слипшимися от пота на лбу и затылке, загорелая кожа покрасневшая. Я не могу не смотреть на неё, поэтому избегаю, пока она не уходит мыться. И обычно получается, что, в конце концов, она приносит мой ужин в амбар, или оставляет на кухонном столе, прежде чем я спущусь после душа.

Она никогда не звала меня поесть вместе со всеми, поэтому я так и не делаю. Было бы странно сидеть за круглым столом с Хэнком, Идой, Рейган и Томми, словно мы какая-то эрзац-семья. Я не садился за настоящий стол для настоящего ужина годами. Пока я рос в Де-Мойне, у нас не было семейных ужинов. Мой папа работал в строительстве и никогда не приходил домой на ужин. Моя мама была учительницей, и часто задерживалась в школе после работы. Ханна и я обычно просто делали бутерброды с арахисовым маслом, запеченный на гриле сыр или макароны Крафт, и ели это перед телевизором, смотря «Nick at Nite». Конечно, существовали ещё и праздники, но они были превращены в чёртову формальность. Из Вашингтона приезжали бабушка с дедушкой, дед с отцом выпивали слишком много виски «Джонни Уокер» и начинали спорить. Бабушка и мама сидели в ледяной тишине, в то время как Ханна и я притворялись, что ничего не замечают, изображая, что нам нравится мамин поганый тыквенный пирог. Обычно заканчивалось тем, что мы сбегали из дома: Ханна шла к подруге, Мерибет, а я — к Хантеру. Это длилось до тех пор, пока в средней школе не умерли родители Хантера, но на тот момент у нас уже образовалась команда из приятелей, и мы угоняли грузовичок со стоянки у «7-Eleven» и играли на пустыре в футбол.

Так что да, для меня не бывает семейных ужинов за столом. Иногда я сижу на сеновале, в проёме открытой двери, болтая ногами в воздухе. Отсюда, через фронтальное окно, мне видна кухня и обеденный стол. Рейган сидит на левой стороне стола, Томми рядом с ней, ближе к гостиной. Ида рядом с ним, а Хэнк напротив Рейган. Они не кровные родственники, но они семья. Ида проводит здесь все свои дни, следя за Томми, пока Рейган работает. Ферма Хэнка немного меньше и легче управляется, поэтому он, разобравшись со своими делами, помогает Рейган, хотя теперь, когда я здесь, работы для него не так уж и много. В действительности, я несколько раз помогал ему делать то, что обычно Хэнк делал в одиночестве. Мы почти не говорим, Хэнк и я. Нам это не нужно. Хэнк старый солдат, и он всё понимает.

Как-то однажды вечером, когда мы раскидывали сено в амбаре, он, опиревшись на вилы, глядя на меня, спросил:

— У тебя есть план, Дерек?

Я ненавижу этот вопрос. Я спрашиваю у себя то же самое каждый день.

Пожимаю плечами:

— Нет пока.

— Думаю, в конечном счёте, он тебе понадобится, — Хэнк мотает головой в направлении фермы Рейган. — Вся эта ситуация. Так не будет вечно.

Я киваю:

— Я знаю.

— Рейган — сильная женщина, но она через многое прошла, — он снова начинает сгребать сено. — У неё осталось не слишком много того, что она может дать.

Я выдыхаю.

— Я услышал тебя, Хэнк.

— Точно?

— Да, сэр.

Он кивает:

— Хорошо, что мы поняли друг друга.

Он не предостерегал меня. Не сказал ничего против. Я просто выручаю её, пока улаживаю своё дерьмо. Но мне действительно нужен план. Куда-нибудь поехать. Что-то дальше делать. Очевидно, что я не могу остаться здесь навсегда. Это не мое место. Не моя семья.

Но…

Я не хочу покидать эту ферму.

Мне здесь нравится.

Я отмахнулся от предложения Хэнка вернуться обратно в амбар, выбирая прогулку в серо-синих сумерках. В этой части Техаса живущий в полумиле считается близким соседом, так что получается приличное путешествие, но спокойное. Поют сверчки, стремительно носятся ласточки и туда-сюда шныряют летучие мыши. Где-то ухает сова. Под ногами крошевом из корней и стеблей, оставшихся после сенокоса, сминается земля. От земли идёт резкий запах, она всё ещё тёплая от дневной жары. Я иду и наблюдаю за тем, как звёзды, по одной, пронзают светом небосвод, пока вдруг не появляются сотни, а потом тысячи и миллионы, так что их становится невозможно сосчитать.

Видеть звёзды — одно из того, чего я был лишён, когда был узником. Афганистан — дикая, изломанная, суровая, беспощадная земля. Огромное небо, бескрайние безжизненные равнины, высокие голые горы и острые скальные пики. И звёзды — яркие и бесчисленные. Если я мог их видеть, они давали мне надежду. Я видел их через щели в дверях, через высоко расположенные окна и из глубины пещеры. Я пробовал не дышать слишком громко и смотрел на то, как они появляются, наблюдал, как они становятся ярче, движутся и исчезают.

Теперь, в Техасе, звёзды — то, за что я могу зацепиться, какая-то преемственность в моей жизни. Яркие звёзды были в Де-Мойне, где я рос. Немыслимые миллионы я видел в пустыне Ирака. Бесчисленные миллиарды в Афганистане. Сейчас здесь те же звёзды, только менее яркие и несчётные. Они — что-то, что держит меня, не даёт сорваться, пока я борюсь, чтобы найти свой путь в этой запутанной после войны, после плена жизни.

Пока я смотрел на звёзды, вместо того, чтобы глядеть под ноги, я сошёл с тропы. Вместо амбара я пришёл к дому, обходя его сзади. Передо мной — тёмная полоса травы, отделённая от убранных полей забором, под который я поднырнул. Где-то здесь есть пруд. Там, за деревьями. Дуб, тополь, несколько ив. Короткие старые деревянные мостки едва ли в десять футов длиной чуть видны сквозь их ветви. Я вижу это со своей стороны пруда.

Я ныряю под низко опущенные ветки дуба, отодвигаю плети ивы. Снимаю ботинки и носки, заворачиваю штанины и сижу, болтая ногами в чуть теплой воде. Рассматриваю восковую половинку луны, отражающуюся в мягко струящейся воде, впитывая тишину и покой.

Закрываю глаза и погружаюсь в дрёму, не следя за временем.

Вдруг ощущаю лёгкое покалывание и открываю глаза. Окружённая серебряным свечением, на мостках стоит Рейган. Я отпускаю длинные ветви ивы и наблюдаю за тем, как Рейган садится на мостки, скидывая обувь и носки. В диаметре пруд едва ли составляет сотню футов, поэтому я ясно вижу разутую её, как она шевелит пальцами ног. Рейган встаёт, поворачивается, чтобы взглянуть на дом, всматриваясь и вслушиваясь. Свет от двух фар пятится, поворачивается и исчезает; Ида и Хэнк уезжают домой.

Рейган неподвижно наблюдает за домом. Прислушивается, предполагаю, чтобы убедиться, что Томми спит.

Проходит несколько секунд; кажется, она удовлетворена.

Моё сердце схватывает, у меня пересыхает во рту, а руки судорожно скручивают траву у края пруда; Рейган стаскивает с себя шорты цвета хаки, расстёгивая молнию. Позволяет им упасть на мостки.

Я должен уйти. Отвести взгляд. Предупредить её о моем присутствии.

Но, как последний мудак, ничего из этого не делаю.

Заворожено смотрю, как Рейган хватается за подол рубашки, скрестив руки, и стаскивает её с себя. Белый бюстгальтер, красные трусики. Длинные, сильные ноги. Подтянутый живот, мускулистые руки, изящные плечи.

Боже, она так красива. Я не могу отвернуться, я захвачен, загипнотизирован.

Несколько минут она просто стоит в одном нижнем белье, дышит, уставившись в небо. Может быть, считает звёзды.

В конце концов, она стаскивает по бёдрам трусики и выходит из них. Заводит руки за спину и расстёгивает бюстгалтер, поводя плечами, сбрасывает его поверх лежащей одежды. Она стоит нагая, потрясающая, завораживающая. У неё полные, круглые груди, бледные под светом звёзд. Я даже могу видеть торчащий силуэт одного из её сосков. Она прижимает ладони к животу, поглаживая, движется вверх, приподнимает свою грудь, потирая её снизу, прежде чем позволить ей с красивым отскоком упасть.

Рейган поднимает ногу и потирает пальчиками голень другой ноги; потом тянет тугой узел «конского хвоста», и распускает его, встряхивая волосами, пропуская через них пальцы. Ещё мгновение она колеблется, а потом поднимает руки над головой, её ягодицы напрягаются, грудь покачивается — и она пронзает водную гладь, входя в неё почти горизонтально.

Когда Рейган скрывается под водой, исчезая с моих глаз, я позволяю себе резко вдохнуть, потирая лицо. «Ты полный мудак, Дерек Уэст», — говорю я себе вслух.

Но, хоть мой статус придурка номер один и установлен, я не встаю и не ухожу. Знаю, что должен, но я до смерти хочу, чтобы передо мной ещё раз блеснула обнажённая красота Рейган. Даже обжигающее изнутри чувство вины не может заставить меня двигаться.

По воде идёт рябь, когда её голова выныривает у противоположной стороны пруда; волосы Рейган зализаны назад, плечи выглядывают из воды, мелькая, пока она покачивается. Пруд, явно, подходит больше для купания, и, похоже, довольно глубок. Рейган достигает отмели берега, держась одной рукой за траву, а ладонью другой проводя по волосам и лицу.

А затем она снова ныряет под воду, скрываясь с глаз.

Рейган

Сегодня купаться особенно приятно. День выдался жаркий, а работа была бесконечна. Моя кожа зудела от засохшего пота, и я с нетерпением, практически со времени, как проснулась, ждала, когда смогу поплавать в пруду. Ида уехала, Томми отправился в кровать и уже заснул. Дерека, после того, как вечером он помог Хэнку раскидать сено, нигде не было видно, поэтому я предположила, что он в амбаре, занимается привычными делами.

До того момента, когда я вынырнула в своей любимой части пруда, возле ивы — и там был Дерек. Бултыхал босыми ногами в воде. Его глаза потрясённо распахнулись, когда я показалась на поверхности.

Я ахнула, снова уйдя под воду до подбородка и держась за берег:

— Дерек!.. Что… что ты делаешь?

— Я… м-м-м… Я пришёл сюда. Думал, посижу минутку у воды, — он вперивает виноватый взгляд в траву. — Когда ты… и я не смог… я мудак. Прости, Рейган. Я просто полный придурок.

Он неуклюже поднимается на ноги, отворачиваясь. Сейчас, когда я в шоке от того, что наткнулась на него, мне трудно разобраться в других своих эмоциях. Раздражена от его наглости — да. Но также… не настолько разъярена, как должна быть. Не настолько обижена или возмущена. Более заинтригована, чем надо. И гораздо сильнее не желаю, чтобы он уходил, чем должно быть.

— Стой, — я держусь за берег обеими руками.

Этот пруд на самом деле рукотворный. Просто большая яма в земле, добрых двадцать футов глубиной без пологих сходов в воду.

Дерек останавливается, одной рукой держась за иву, но не оборачивается:

— Да?

— Ты подсматривал за мной?

Он опускает голову:

— Да, — поворачивается, смотрит на меня через плечо. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня.

— Но я не ненавижу.

Он удивлённо поднимает голову, ещё чуть-чуть поворачиваясь:

— Нет?

Я трясу головой:

— Нет, — моё горло схватывает, но я заставляю себя продолжить. — На самом деле, мне тоже есть в чём признаться. Помнишь, ты принимал душ в моей ванной? Я тогда принесла тебе одежду… я должна была сказать тебе, что дверь не запирается и часто немного приоткрывается. И я случайно увидела, как ты моешься.

— Это произошло ненамеренно, — говорит он. — Я же продолжал смотреть на тебя, хотя понимал, что ты не знаешь о моём присутствии. Я просто пялился, как извращенец.

Я мучительно краснею, моё сердце колотится:

— Эм-м-м. Ну… в любом случае, я точно не отвернулась сразу.

Дерек секунду молчит.

— О.

— Да, — я смотрю на Дерека, и наши взгляды, наконец, встречаются. — Поэтому… Я тоже прошу прощения. Мы квиты.

Не знаю, как истолковать выражение его глаз. Любопытство? Нервозность? И в них точно есть желание. Его взгляд сцеплен с моим, и он не отводит глаз. Интересно, что Дерек видит в моём пристальном взгляде? Эмоции во мне бушуют, перемешавшись. Конечно, в них есть интерес и волнение. И тот же самый, скрытый, глубоко задвинутый отголосок желания, как тлеющие под толстым слоем пепла угли.

Он снова резко отворачивается, делая пару торопливых шагов по направлению к дому:

— Я пойду. Чтобы не мешать твоему купанию.

Мой язык предает меня:

— Нет… может быть, ты не должен уходить.

Мне одиноко. Я устала. Моему сердцу тяжело от того горя, что я так долго несу. Я перегружена горем. Укутана толстым слоем одиночества. И сверху покрыта панцирем самостоятельности.

Поздно, и моя способность сопротивляться чувствам, кипящим во мне по отношению к Дереку — всему, что я игнорировала в течение многих недель — ослабла. Осознание, что он не тот, с кем можно связываться, отходит в тень. Конечно, оно по-прежнему есть. Никуда не уходит. Он — лучший друг моего мужа. Лучший друг моего покойного мужа. Дерек был с ним, когда Том умер. Дерек — раненый солдат, нестабильный ветеран боевых действий со сложным случаем посттравматического стрессового расстройства. Я не в том положении, чтобы помочь ему или взять на себя его проблемы. Моя собственная жизнь трудна, и трудностям не видно ни конца, ни края. Я обременена фермой, которую никогда не хотела, в одиночку воспитываю ребёнка, оставлена один на один со своей скорбью, и должна справляться со всем этим как можно лучше.

И в эпицентре всего этого оказался Дерек, красивый и проблемный. Несмотря ни на что, он снял с моих плеч огромный груз, просто делая ту работу, на которую у меня никогда не хватало времени; помогая в том, что просто было слишком тяжело выполнить Хэнку или мне. И… его присутствие меня как-то успокаивает. Он — загадка, часто молчит, уходя в себя. Я не могу предугадать, как он отреагирует на некоторые вещи. Никогда не знаешь, что заставит ожить воспоминания, бушующие в его глазах. Но, несмотря на всё это, меня тянет к нему. Тянет к его молчанию, к призракам в его взоре, к его тишине и неподвижности. Бывают моменты, когда переживания в его душе отступают, и Дерек совершенно спокоен, полностью принадлежит настоящему, и тогда меня влечёт к нему непреодолимой силой притяжения.

Как сейчас — он не смотрит на меня, но я чувствую, насколько он на мне сосредоточен. Воздух между нами напряжён и буквально переполнен сгорающей химией, искрит, как оголённый провод. Он видел меня обнаженной. Наблюдал за тем, как я раздеваюсь.

Я нарываюсь на сложности, и в полной мере осознаю это. Но, тем не менее, позволяю словам сорваться с губ:

— Поплавай со мной.

Дерек медленно поворачивается, и на сей раз его глаза находят мои плечи, следят за движением бедёр, икр и пяток, когда я бью ногами по воде, чтобы поддерживать своё горизонтальное положение.

— Поплавать с тобой?

Я киваю.

Он тяжело сглатывает:

— Я не должен.

Я не отвечаю, только встречаю его пристальный взгляд и молча жду его решения.

Моё сердце глухо бьётся в груди, соски твердеют, когда Дерек смотрит на меня сверху вниз, а затем берётся за низ футболки и стаскивает её с себя. За последние пару недель его мышцы существенно увеличились. На самом деле, более чем существенно. Думаю, оттого, что он постоянно возится в амбаре. По его рукам и груди заметно, что он очень много трудится. Обнажённые V-образные мышцы в низу живота ясно дают понять, что он не носит нижнего белья.

Передо мной мгновенно рисуется картина, почти вызов. Буду ли я смотреть? Отвернётся ли он? Это определяющий момент, очерчивающий весь наш дальнейший путь.

Я снова встречаюсь с ним взглядом, наблюдая, делая свой выбор. Колеблясь, его рука задерживается на пуговице штанов. Расстёгивает её. Затем Дерек берётся двумя пальцами за «собачку» на молнии, его зелёные глаза темнеют и в окружающей ночи кажутся почти чёрными; он не отрывает своих глаз от моих. Тянет за молнию. Я моргаю и фокусируюсь на его пристальном взгляде.

Он сталкивает джинсы вниз, выходя из них, вставая передо мной абсолютно нагим.

Я не должна отводить глаз.

Срань господня.

Я заливаюсь краской, задаваясь вопросом, может ли он видеть пылающую красноту моих щек, слышать, как отбойным молотком стучит моё сердце. Он весьма… одарённый мужчина. Подсмотренный в душе вид давал некое представление о его размерах, но впечатляющая «суровая» реальность — нечто совсем другое. Я очень давно не видела эрегированный мужской член, и сейчас не в состоянии отвернуться.

Дерек ныряет в воду, забрызгав меня и оставляя позади. Я отталкиваюсь от берега и погружаюсь в глубину, усиленно двигая ногами. Опускаюсь как можно глубже, пока вода вокруг не становится совсем холодной, и уши не начинает закладывать, и тогда я поднимаюсь на поверхность.

Я выныриваю всего в паре футов от того места, где ждёт меня Дерек. Его глаза смотрят сначала на мою грудь, потом поднимаются к лицу.

Что тут скажешь.

Он отплывает, я следую за ним. И так, бок о бок, какое-то время мы движемся туда-сюда. Где-то посередине пруда я останавливаюсь, ложусь на спину и дрейфую. Чувствую взгляд Дерека на моей груди, животе и бёдрах.

Несколько минут проходит в тишине; Дерек плавает где-то в стороне; каждый из нас потерян в своих мыслях, в мириадах звёзд, что над нами, абсолютно растерян в удивлении от того, что происходит между нами. Единственные звуки сейчас — лягушки и сверчки, да случайные всплески от рук и ног, пока мы плаваем.

Я поворачиваюсь, шевеля ногами, и понимаю, что нахожусь в дюйме от Дерека, он справа от меня. Плывёт на спине, глаза закрыты. Я вижу завитки волос на его груди и животе, след от пули на плече. Тазовые кости, маленькую тонкую белую линию шрама поперек его правого бедра, высоко, ближе к животу. Густую солому вьющихся волос на лобке, колышущийся в воде член, сейчас находящийся в состоянии покоя. Дерек тихонько шевелит ногой и руками, распространяя маленькие волны. Его правая рука задевает моё бедро. Краткое, случайное касание посылает через меня молнии, я моргаю, вздыхаю, тут раздаётся всплеск, и Дерек оказывается совсем рядом, его горячие потемневшие глаза ищут мои. Я со свистом втягиваю воздух, моя грудная клетка вздымается, груди поднимаются и опускаются, колебля воду.

Мы двигаем ногами, чтобы удержаться на плаву, Дерек тянется ко мне, и его ладонь находит мою талию. Я резко вдыхаю от давно забытого ощущения мужского прикосновения к коже. Его пальцы впиваются в моё тело, и одного лёгкого давления достаточно, чтобы притянуть меня к нему. Вершинки моих «девочек» прикасаются к его груди, Дерек откидывается, а я клонюсь к нему, он отплывает назад, а я следую за ним. Нет никакой возможности сопротивляться. Незаметно для себя я оказываюсь на нём сверху, обняв его за шею, и мои ноги движутся между его ног.

Это — такая огромная ошибка. Я пересекаю черту, падая за край, откуда нет возвращения.

Я чувствую на своём животе толстое мягкое присутствие его члена, твердеющего и увеличивающегося.

О, боже, почему я позволяю этому происходить? Мы не должны этого делать.

Но его рука уже лежит на моей пояснице, наши взгляды сцеплены, и я совершенно не в состоянии ни отвести глаза, ни отстраниться, уплыть или сделать что-нибудь ещё, кроме как чувствовать подо мной тело этого жёсткого, сильного, упоительного мужчины. Берег приближается, и я не успеваю ничего сообразить, как Дерек поворачивается в воде, хватая меня руками за талию, мощно бьёт ногами и поднимает меня из воды. Я приземляюсь на мягкую прохладную траву под ивой, длинные свисающие ветви которой волнуются от ветра, тихо шелестя.

Мои ноги обёрнуты вокруг его торса, прижимая его ко мне. Руки змеёй обвились вокруг его шеи; он держится на плаву только благодаря силе рук. Его лицо находится на одном уровне с моим, его рот приближается к моему.

— Останови меня, — шепчет Дерек.

Я выдыхаю, ладонью касаясь его челюсти, и преодолеваю расстояние, разделяющее наши губы.

Боже, Боже, Боже…

Сначала соприкасаются только губы. Знакомясь, двигаясь, сливаясь. Затем встречаются языки, сплетаясь в тот же момент. В моей голове раздаются предупреждающие сигналы. Машут красные флаги и ревут клаксоны, но всё мигом замолкает, подавляемое вкусом его рта, основательностью его талии между моими ногами, ощущением его живота, дразняще трущегося против моей влажной ноющей сердцевины, этой очень долго игнорируемой части меня.

О, за все эти годы, длинными одинокими ночами, мои пальцы ослабляли боль желания бесчисленное количество раз, но это совсем не то, что требуется.

Мечты и фантазии не выдерживают никакого сравнения с жаром и силой тела мужчины напротив вашей плоти, его рта на вашем, как щекочут вас волосы на его груди и царапает щетина, задевающая вашу верхнюю губу и подбородок; как вы целуетесь, и ощущения от сокращения и движения его мышц, когда он начинает наступление, чтобы обладать вами.

Когда он выгибает спину и нависает над вами — ладонь возле уха, дыхание на щеке — в этот момент вся окружающая красота блекнет, потому что единственной целью вашего существования является давление его толстого твёрдого члена на ваше сокровенное местечко, и вы чувствуете себя влажной, теплой и готовой для него, испытывая боль, нуждаясь в нём, желая почувствовать идеальность возвышающей душу полноты, завершение вашего соединения.

Всё, что между нами — дыхание и минимальное перемещение мышц.

Мои руки на его спине, плечах, лаская и поглаживая кругами, потягивают, скользят, от лопаток по внушительной широте его спины. Равновесие нарушается, и я падаю назад, на траву, плечи колет, руки хватаются за жёсткую выпуклость его тугой задницы. Дерек возвышается надо мной, продолжая целовать; сейчас он целиком выбрался из воды, одно его колено располагается между моих бёдер. Одной рукой, поддерживая себя, он упирается в дёрн рядом с моей головой, вторая же прослеживает изгиб моей талии до груди, под действием силы тяжести осевшей в сторону.

Мои груди когда-то были высокими и тугими. Беременность увеличила их, а потом, с уходом молока, опустошила. Кормление ребёнка изменило их. И сейчас мне некомфортно, я смущена осознанием их вида. Однако этот момент неловкости стёрт его ладонью, взвешивающей одну мою грудь, приподнимающей и благоговейно её ласкающей.

Рот Дерека отрывается от моего.

Спускается. Губы трогают ключицу.

— Ты… такая красивая…

Его слова впитываются в меня, заставляя тяжело сглотнуть от внезапного избытка эмоций, электрическим зарядом пронёсшихся сквозь меня.

Я так давно не ощущала себя красивой или женственной. Три слова, идущие от сердца, изумление и потрясение, коими изобилует его тон, и от чего становится ясно, насколько он искренен и как глубоко его желание. Всего три слова — и я терплю поражение.

Момент восторженного забытья разрушен.

Слёзы прорываются внезапно, безудержно и яростно. Только что я была в чувственном опьянении от скольжения кожи по коже, от рук Дерека и его рта, и вот уже я безутешно рыдаю.

— Дерьмо, дерьмо, — Дерек скатывается с меня, ложась на спину в траву рядом со мной, с руками, прижатыми к лицу. — Дерьмо, я такой эгоистичный придурок. Прости, Рейган. Я так сожалею. Я не должен был позволять этому произойти.

Он начинает подниматься, но я, неспособная говорить, только трясу головой и, поворачиваясь в его сторону, кладу руку ему на грудь, останавливая.

— Нет… нет… — я задушено выдавливаю слова. Втягиваю воздух, чтобы успокоиться, и пробую ещё раз. — Ты не… это не…

Дерек откидывается на траву, глядя на меня в замешательстве. Я тру лицо, пытаясь дышать, пытаясь остановиться, но теперь, когда шлюзы открыты, из меня выходит всё: годы и скопленные за прошедшее время сдерживаемое страдание, горе, одиночество и слабость. Всё, что я могу — подползти к нему, положив щёку на его грудь, и рыдать. Ужасными некрасивыми слезами. Бесконечно, неостановимо. Дерек не говорит, не задаёт вопросов. Он просто качает меня, укрывая теплом своих рук, и гладит волосы, убирая их с моего лица. Он не утихомиривает меня и не уговаривает не плакать, вообще не действует неловко или неудобно. Он просто держит меня, и, на самом деле, и от этого становится намного хуже. Потому что это именно то, что мне нужно, а я не могу воспользоваться этим, не могу выдержать присутствие Дерека, который ведёт себя так нежно и понимающе, когда он даже не в силах постичь глубины того, что я чувствую.

Чёрт, даже я не в полной мере понимаю свои собственные эмоции, что уж говорить о нём.

Мы оба всё ещё обнажены, но это становится неважно. Теплый воздух густой и влажный, он сильно пахнет надвигающимся дождём. Небо потемнело, звёзды скрыты надвигающимися тучами. Кисть Дерека водит с моего лба вниз, по щеке, заправляя пряди пушистых волос за ухо, и его большой палец прикасается к моей щеке, скользит по скуле. Я снова всхлипываю, потому что Дерек не знает, что это был любимый жест привязанности Тома.

И эта мысль напоминает мне о том, что тут только что чуть не произошло. Что на берегу моего пруда у меня почти случился незащищенный секс с лучшим другом моего покойного мужа.

Мне удаётся утихомирить поток слёз, я вытираю их ладонями. Медленно втягиваю в себя воздух, чтобы успокоиться, и поворачиваю лицо так, чтобы видеть Дерека.

— Прости, — говорю я. — Мне просто…

— Надо было поплакать. Всё в порядке. Я понял.

— Да, но дело не в этом. Не совсем. Я просто не чувствовала… я даже не знаю, как объяснить. Я очень давно не чувствовала себя красивой. Я несколько лет не ощущала себя женщиной. Я мама. Я фермер. Я вдова. Я много кто ещё. С тех пор, как Том уехал, и даже… даже раньше, во время всех его поездок, я не чувствовала себя женщиной с желаниями и потребностями. Не ощущала себя желанной или красивой очень долго, и, когда ты назвал меня так, я просто… наверное, потеряла эту способность, потому что почувствовала себя так странно, так незнакомо. И… настолько невероятно. И я разразилась слезами, потому что слишком долго сдерживала себя, ты понимаешь?

Он кивнул:

— Я знаю, что такое сдерживать дерьмо. И я знаю, что это не работает. От дерьма нужно освобождаться. Я рассказывал тебе такие вещи о произошедшем со мной в плену, о которых больше никто не знает. Психиатры, врачи и все прочие хотели, чтобы я взял и открылся им, но я не мог. Это было слишком ново для меня, слишком свежо. А медикам действительно было не всё равно — они просто делали свою работу, — Дерек обнимает мои плечи, его рука движется поперёк моей спины, вызывая безумно опьяняющее ощущение, заставляя меня прикрыть глаза и усиленно дышать, сопротивляясь захлестнувшей меня волне желания. — Настолько далека от этого? Не чувствовала себя женщиной? Полагаю, я очень хорошо тебя понимаю. Знаешь, я тоже не был мужчиной. Я был пленником. Жертвой. Только имя, звание и серийный номер. Я был опущен до стремления выжить. Тогда я чувствовал себя виноватым, что выжил. И я до сих пор ещё там, в тех грёбаных ямах, но это неважно. Я всё ещё выясняю, какой я, что чувствую. Кто я. Ощущаю ли я себя сегодня человеком? Настоящим мужчиной? Тем, кого кто-нибудь любит, в ком нуждаются или испытывают влечение? Это мощная фигня.

Я киваю:

— Да, это так.

Долгий тёплый бриз проносится сквозь ветви ивы, раскачивая их, и затем до нас докатывается низкое отдалённое рычание грома.

С шуршанием начинается дождь, несколько заблудших капель падают на наши тела и лица; от ливня миллионы концентрических кругов рябью распространяются по поверхности пруда.

Ни один из нас не шевелится. Дождь не задевает нас, и звучит он мирно, успокаивающе.

Секунды тишины становятся минутами, каждый из нас потерян в собственных мыслях и дожде, падающем навеваемыми ветром волнами на воду.

— Рейган? — его голос низкий и глубокий. Я поворачиваюсь к Дереку, моё тело прижато к его телу. — Ты действительно красивая. Ты должна знать это. Ты настоящая женщина. Ты прекрасна и желанна. Я знаю, что я не должен так думать о тебе, но чёрт с ним. Я это делаю. Возможно, того, что сейчас произошло между нами, не должно было быть. Но оно случилось, и я, конечно, полный мудак, потому что не испытываю сожаление по этому поводу. Вину — да. Немного смущение. Но не сожаление. Сегодня я чувствовал себя более живым, чем за… очень долгое ублюдочное время.

Мне приходится вздохнуть, сглотнуть и моргнуть несколько раз, прежде чем я в состоянии ответить. Боже, я так разволновалась.

— Ты не мудак, Дерек, — я приподнимаюсь на локте. Мои груди укладываются на его грудь. Я уравновешиваю себя с помощью ладони как раз напротив места, где бьётся его сердце. Мои глаза встречаются с его, и я позволяю Дереку разглядеть сумятицу в моей душе — пусть он увидит всё, что можно. — Я не просто разрешила всему случиться, ясно? Я не просто… не знаю… я соучастница? Похоже, это нужное слово. Я хотела, чтобы это произошло. Я брала всё, что ты давал, и возвращала своё взамен. Так что не бери всю вину на себя, договорились?

Он усмехается:

— Ладно, думаю, ты можешь записать капельку вины на свой счёт, — его рука спускается по моему бицепсу. Переходит на талию. Движется вниз, чашеобразно сгибая ладонь у самого низа моей спины, чуть выше задницы, как будто собирается ласкать меня там, но отступает.

Я хочу, чтобы он дотронулся до меня, и я боюсь того, что произойдет, если он это сделает. Мне одинаково волнительно и то, и другое.

— Дерек?

— М-м-м?

— Что же произошло? Здесь, между нами?

— Не имею ни малейшего грёбаного понятия, — его ладонь поднимается к моим лопаткам, большой палец гладит заднюю часть моей шеи, и затем его рука снова спускается вниз, и на сей раз оказывается ближе к моей заднице. — Что-то запретное? Что-то правильное? Я даже не знаю.

Это не то, что я хочу услышать.

— Дерек… Мне нужно… я не могу справиться с этой путаницей. Я не разберусь, если не буду знать. Я… я так долго была обременена заботами. Была сильной и решительной. Принимала непростые решения за себя и за Томми. И всё в одиночку, включая работы на ферме, — я слишком долго наслаждаюсь нашей близостью, и просто не могу расстаться с его прикосновениями. Не важно, насколько я осознаю, что должна чувствовать, особенно если учитывать, о чём я говорю в данный момент. — Я не могу быть ответственной и за это тоже. Я не знаю, чего хочу. Я не знаю, что правильно или неправильно, и даже не представляю, какое принять решение.

— Я нужен тебе, чтобы быть силой для тебя. Ты заслуживаешь этого, — Дерек надолго замолкает. — И ты также заслуживаешь честности, поэтому я скажу тебе — я не уверен, что во мне это есть. Я не больше тебя понимаю, что правильно, а что нет. Даже меньше. Ты получила меня — спотыкающегося о собственные гормоны, желания и потребности, и я не уверен, что у меня есть возможности справиться с этим… даже не знаю. Надо либо дать тебе то, в чём ты нуждаешься и чего заслуживаешь, либо уйти. Я не знаю, что это такое, и не знаю, что с этим делать.

— Дерек…

Он продолжает:

— А ты заслуживаешь лучшего, — долгий вздох. — Лучше, чем такого трахнутого на всю голову, как я.

Женщины находят откровенность привлекательной. Это факт. И я ничем не отличаюсь. Но есть также кое-что об уязвимости, и о том, какие усилия он прилагает, признавая свою уязвимость.

Дерек садится, и я вынуждена покинуть убежище его рук. Что это говорит обо мне: что я не хочу покидать это место, прерывать этот момент? Оставлять этот пруд, и дождь, и этого мужчину рядом со мной?

— Куда ты собрался? — спрашиваю я.

Он гладит свои колени, обнимает их. Мои глаза предательски следуют за широкими очертаниями и изгибом плеч Дерека; пальцы касаются каждого из сотен крошечных порезов и шрамов, пересекающих его спину.

— Первое, о чём ты узнаёшь в стрелковой школе — если не можешь нажать на курок, значит, у тебя нет призвания держать в руках оружие. Когда дело доходит до боя, этот урок является жизненно важным. И… прямо сейчас мне кажется, что этот урок относится к тому, что происходит между нами. Имеет ли это для тебя какой-то смысл? Я не знаю, как выразиться лучше.

Я сажусь, скрещивая ноги и обнимая себя руками:

— Да, думаю, имеет.

— Я не… как бы это сказать? Я не отталкиваю тебя. Я не принимаю окончательное решение. Полагаю, каждому из нас просто надо выяснить, что мы думаем и чувствуем, чего хотим и каково это, — Дерек встаёт, и мои глаза следят за движением его ягодиц, и как перекатываются мышцы его спины. Он чуть поворачивается, и мои глаза опускаются к его члену, длинному, толстому, свисающему и слегка покачивающемуся. — Чёрт меня побери, Рейган! Как я могу ясно мыслить, когда ты смотришь на меня вот так?

Я отвожу свой пристальный взгляд. Встаю:

— Прости. Я просто… ты тоже красивый, Дерек. Правда.

Он качает головой, с сожалением усмехаясь:

— Накинь на себя что-нибудь. Иди домой и немного поспи.

Я накрываю грудь ладонями, бросаю один последний, долгий, томительный взгляд на Дерека, на его тело, на очевидное сражение в его глазах, и затем заставляю себя отвернуться. Я игнорирую покалывающее тепло от его внимательного взгляда на мою покачивающуюся попу. Притворяюсь, что не для него виляю бёдрами больше обычного. Отворачиваю от него лицо, когда ступаю на мостки, влезая в джинсы и футболку, подхватывая своё нижнее бельё, обувь и носки.

Не оборачиваться. Не оборачиваться. Я заставляю себя уйти, моё сердце бешено бьётся. Моё тело хочет, чтобы я выронила одежду, рванула назад, бросилась на Дерека и сплела свой язык с его, испробовала соль на его челюсти, почувствовала, как трётся его щетина о мою кожу, и ощутила на себе его руки, везде. Моя душа болит, распухает. В ней царит неразбериха, полная чувств, которые, по моему мнению, я уже никогда не собиралась испытывать: заинтересованность, удивление, потребность, желание, страсть, нежность. Эмоции, которые, я думала, умерли вместе с Томом. Моё сердце и разум твердят, что они точно умерли с Томом. И, как только я пересекаю лужайку и вхожу через заднюю дверь в кухню, я признаю, что внутри меня есть конфликт. Эти вещи действительно умерли с моим мужем. Я похоронила их, когда получила сложенный флаг. Каждый оружейный залп из двадцати одной винтовки закапывал их всё глубже и глубже. И моя совесть говорит мне, что они должны оставаться похороненными вместе с Томом. Тем не менее, мои тело, сердце и ум говорят о другом, посылая мне противоречивые сообщения. Это что-то другое, так? Я не притворяюсь, понимая, что моя любовь к Тому не то же самое, что я испытываю к Дереку.

Я имею право двигаться дальше, верно?

Или это предательство моей любви к Тому, моему мужу, отцу моего сладкого, любимого мальчика?

Я поклялась любить и оставаться верной Тому в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас.

И смерть разлучила нас.

Что теперь?

Глава 10

Дерек

Я не сплю этой ночью. Не могу сомкнуть глаз. Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу раздевающуюся Рейган. Чувствую её тело, влажное, мягкое и тёплое, скользящее по моему телу. Ощущаю сладость её губ. Чувствую шёлк её груди в своей ладони. Даже шёлк не столь мягок, не столь тонок, пышен и прекрасен, сколь прекрасна её кожа.

Я закрываю глаза и слышу, как она плачет, разбитая, несчастная и растерянная.

Я закрываю глаза и чувствую, как пульсирует сосредоточие её естества, прижатое ко мне, чувствую влажность её промежности и силу её бёдер, обвивших мою талию.

Я закрываю глаза, а моё сердце безумно колотится. Всё тело ломит. Член ноет, пульсирует, болит.

За пару часов до рассвета, натянув, но не застёгивая джинсы, я вываливаюсь из амбара в прохладную влажность росы. Я задыхаюсь, в груди ломит, сердце колотится. В голове картинки с Рейган. Моё тело в огне. Я иду вокруг амбара к задней его части, почти всаживаю руки в его деревянную стену, свесив голову между плеч. Пытаясь прогнать мысли о Рейган, вид её тонкой талии и пышной груди, тёплый жар её губ на моих губах, звук её дыхания.

И не могу.

Моя голова полна её образов, и я — бушующий сгусток жажды, неутолённого желания.

Я облизываю губы и чувствую вкус ее кожи. Закрываю глаза и вижу это выражение нужды. Я вытаскиваю из штанов член и стискиваю всю его напряжённую длину в ладони. Медленно вожу по нему, закрыв глаза, прижавшись лбом к сараю. Представляю Рейган, стоящую на мостках, спина изогнута, грудь выпячена, и она потягивается. Вид её упругой круглой покачивающейся попки, когда она уходила. Снова чувствую её ноги вокруг своей талии, руки, обхватывающие мою спину, и ногти, царапающие мою задницу.

Мой пах горит от острой нужды.

Я в паре секунд от освобождения, когда слышу позади себя шаги.

— Дерек? — её голос робкий, нерешительный.

Рейган

Я не могу спать. Внутри меня воюют вина и потребность. Я изнываю от жажды. Тело Дерека — это всё, о чём я могу думать. Его мышцы. Его упругая кожа. Его рот на моей груди, ладонь, обхватившая одну из них. Его член, такой большой, такой толстый и тяжелый, и давит на меня. Я не могу спать, думая о нём.

Натягиваю трусы-боксёры Тома, выбранные как самые удобные для домашнего пользования несколько лет назад и футболку. Проверяю Томми, который лежит в кровати на боку и сопит, Баз валяется на полу. На цыпочках выхожу на улицу, босиком бегу по влажной траве, в амбар. Нахожу лежбище Дерека пустым, одеяло валяется в беспорядке, мятое и будто отброшенное. Осматриваю всё помещение внутри, но Дерека не нахожу. Выхожу, обходя амбар и недоумевая, куда бы он мог подеваться. Пока обхожу амбар, тихонько зову его по имени. Я не знаю, на что я надеюсь, не представляю, что скажу или сделаю, когда найду его, я просто чувствую, что мною движет нечто глубоко внутри меня.

Я замираю как вкопанная, когда вижу его. Он стоит, прислонившись к сараю, в расстёгнутых джинсах и с членом в руке. Его поза измученная, сгорбленная, напряжённая. Кулак движется по всей длине члена, и Дерек что-то урчит себе под нос. Когда он слышит мой голос, то останавливается.

Его глаза встречаются с моими. Ни один из нас не двигается. Мой взгляд, против воли, проходится до его открытых джинсов, V-образных брюшных мышц и толстого напряжённого члена. На его головке блестит бисеринка жидкости. Дерек на грани и собирается кончить. Моё тело непроизвольно движется к нему, я не понимаю, что делаю. Что происходит… Он выпрямляется, пальцы Дерека тянутся к пуговице на застёжке джинсов.

— Рейган, я…

Что я делаю? Что я, чёрт побери, делаю?

Я тянусь к нему, вот что я делаю. Не сводя своих глаз с его, я смыкаю свои пальцы вокруг его члена. Дерек задыхается, его веки трепещут. Он стонет.

— Иисус Христос, Рейган, — слова произносятся таким низким голосом, что я едва могу их расслышать.

Я веду кулаком по всей длине члена к его основанию, и Дерек вздрагивает всем телом.

— Я думал о тебе, — признаётся он. — Я дрочил, думая о тебе. Ты так охренительно красива, так чертовски прекрасна, и я не могу справиться с собой. Не могу — о, боже, о, чёрт возьми, как это хорошо — я не могу перестать думать о тебе. Чёрт… я продолжаю желать тебя.

Я медленно опускаю свой кулак до основания, потом поднимаю, сжимая ладонь вокруг головки, снова спускаясь вниз. Дерек бьёт кулаком в стену амбара.

Он думает обо мне? Не может перестать думать? Он маструбировал… представляя меня? Почему, во имя ада, это так возбуждает?

— Расскажи мне, — шепчу я, и мой кулак замирает, сжавшись вокруг основания его члена. — Расскажи, что ты себе представляешь?

— Твои ноги вокруг моей талии. Твои груди. Каковы они на вкус. Как ощущались твои губы, когда мы целовались. Какая влажная и горячая была твоя киска, которая прижималась ко мне, — из его груди раздаётся рычание. Дерек движется мне навстречу, а я при этом вжимаюсь спиной в амбар. — Твою задницу. Глаза. Как сжимали мою задницу твои руки.

— Я тоже думала о тебе, — клонюсь к нему, закрывая глаза, касаюсь губами его щеки, шепча на ухо. Сжимаю член. — Об этом. — А другой рукой обхватываю его торс, рукой ныряю под ткань джинсов, царапая ногтями его задницу. — И об этом.

— Боже, Рейган…

Я медленно глажу его, от кончика до корня.

— Я не знаю, что делаю. Я не знаю, правильно это или неправильно, хорошо или плохо — я просто знаю, что тоже не могла уснуть, потому что не могла прекратить думать о тебе. Я вся горю.

— И я. Каждая клеточка в огне, — его ладонь касается моего живота, ложась на рубашку.

Его пальцы приподнимают полы рубашки, прикасаются к коже. Я непроизвольно втягиваю в себя воздух, когда его рука скользит вниз, под резинку боксёров. Сквозь густые заросли волос на лобке. У меня давно не было повода их удалить. Но Дерек, кажется, этого не замечает, поэтому я придержу свои извинения до следующего раза. Я хнычу, когда его средний палец прокладывает себе путь между створок моей вагины, осваиваясь там. И отчаянно вздыхаю, когда этот палец начинает кружить вокруг моего клитора. Колени слабеют, лёгкие дрожат и всхлипывают. Его прикосновения — пожар. Они идеальны. Я распаляюсь, жар от его прикосновений зажигает меня. Я ласкаю его длину, задыхаясь от того, как он всё быстрее и быстрее рисует круги вокруг моей пульсирующей горошинки. Проглатываю очередной ноющий всхлип, когда один палец Дерека глубоко входит в мою вагину. И затем добавляется второй.

Над головой плывут облака, ярким серебром струится лунный свет.

Раздаются лягушачьи трели.

И в моё ухо стонет Дерек.

В моём кулаке пульсирует его член, я чувствую движение его чресел, толкающихся навстречу моему захвату. Я изворачиваюсь, чтобы посмотреть вниз, на то, что происходит между нашими телами. Вижу его руку между моих бёдер, двигающиеся пальцы, как перекатываются под кожей мышцы его предплечья, пока он ласкает меня в пароксизме удовольствия. Я не могу сдержать стона, и от тех чувств, которые он во мне вызывает, и от того, каким напряжённым ощущается в моей руке его член, мягкий и жёсткий одновременно, подающийся вперёд и отступающий, потому что Дерек начинает бессознательно толкаться членом ко мне. Я вижу капельку жидкости, выступившую на его головке, и размазавшуюся по моей руке. Мои ноги дрожат и шатаются, когда его средний и безымянный пальцы сгибаются и находят ту наисладчайшую точку внутри меня, потирая её, а большой палец прижимается к твёрдой и влажной от соков кнопке моего клитора. Его пальцы издают хлюпающие звуки, от которых должно быть стыдно, но почему-то невыносимо горячо.

— Мать твою, Рейган. Чёрт. Я так близко. Я сейчас кончу. Это будет грязно.

— Я… я тоже.

Его свободная рука отрывается от стены амбара, охватывает мой кулак, толкая его вверх, нарушая ритм, требовательно и нетерпеливо. Затем эта рука проникает под мою рубашку, находя грудь, охватывает её, мнёт. Моя очередь. Я запускаю вторую руку в его джинсы, нахожу ладонью его плотные, тяжёлые шарики, слегка их сжимаю. Он стонет и теряет равновесие, падая вперёд на меня. Я принимаю его вес, позволяя прижать себя к стене.

— Дерек… о, боже, Дерек…

— Сейчас… вот… О-о-о-о-о, ох, чёрт. О, боже, — Дерек сильно толкается ко мне, мелко подрагивая.

Я открываю глаза, которые не помню, как закрыла. Плотнее обхватываю его тяжёлый член, жёстко тру его, позволяя удовольствию, рождённому от ощущения этой напряжённой длины в руке, опуститься в самые потаённые, тёмные уголки моей души. Заворожённая, наблюдаю, как кончик его члена протискивается и выскакивает из моего кулака. Член судорожно сокращается, густая белая струя спермы течёт по моей руке. Охватив пальцами одной руки головку, другой рукой я глажу его от основания до кончика жёстко и быстро, глядя, как сперма просачивается между пальцами, горячая, липкая, влажная, как Дерек содрогается снова и снова, ругаясь и шепча моё имя.

И, несмотря на всё это, его пальцы во мне не останавливаются, не замедляются ни на секунду. Дерек толкает их в меня, вытаскивает, размазывая мои соки по клитору и кружит, кружит вокруг него, пока я смотрю, как он кончает мне в руку, я уже сама на краю, хнычу, дрожа бёдрами. Он снова пихает в меня пальцы и как-то по-особенному их вытаскивает. Я прикусываю губу, чтобы сдержать вопль, утыкаюсь лбом в его грудь, слежу за толчками его члена, размазывая сперму по всей его уже опадающей длине, продолжая поглаживать, и чувствую, как напрягаются мои бёдра, потому что яркая вспышка проносится сквозь меня, сокращается каждая мышца, и крадущий дыхание крик срывается с моих губ. Я толкаюсь к нему бёдрами, насаживаясь киской на его пальцы. Выгибаю спину, вжимая свою трепещущую грудь в его ладонь, всё моё корчащееся тело; его пальцы крутят и щиплют мои соски, ладонь гладит мою сердцевину, запястье прижимается к клитору, пальцы внутри меня: средний и безымянный упираются в чувствительную точку внутри, мизинец и указательный погружены в плоть. Мышцы внутренней стороны моих бёдер дрожат, его руки движутся.

— Обожеобожеобожеобоже, Дерек, да, чёрт, да… ох… Боже… — мышцы моей вагины сокращаются, сжимаются, и что-то влажное брызжет из меня ему в руку. Дерек продолжает свои умопомрачительные действия, до тех пор, пока я безвольно не обвисаю, хлопая его по руке, потому что больше не могу: сейчас я слишком чувствительная, чтобы переносить прикосновения.

— Иисус, Рейган, — бормочет он мне в плечо, — я никогда так не кончал в своей жизни.

— И я, никогда, — признаюсь я.

Он убирает свою руку от моей промежности, и я тоже его отпускаю. Немного нехотя Дерек тянет меня к крану насоса, включает воду. Мы сплетаем наши пальцы, его руку покрывает моя влага, и его сперма — на моих руках, и всё это, смешиваясь, размазывается по нашим ладоням. Вода в колодце очень холодная, а Дерек подставляет наши руки под струю, оттирая наши ладони до чистоты. Я выпутываю свои пальцы из его, набираю полные ладони воды и плещу ему на промежность, смывая устроенный беспорядок.

— Боже, как холодно, — смеётся он.

Мы оба вроде отмылись, его джинсы мокрые в том месте, куда попала вода. И мои боксеры тоже, и мокрые следы на рубашке, на животе. Я нажимаю на рычаг насоса, снова смачивая руки, и стираю полоску спермы с живота Дерека. После оргазма прошло уже несколько минут, а его член всё ещё толстый и только наполовину упавший. Дерек отходит от меня, пытаясь застегнуть джинсы, но они не сходятся вокруг его по-прежнему не спадающей эрекции. Он прекращает эти попытки, оставляя штаны расстёгнутыми. Честно говоря, я не против.

Я вытираю руки о свою рубашку, и поднимаю голову, чтобы увидеть его алчущий взгляд. Я отхожу от него, не мигая, прижимая руки к груди. Хоть и не отталкиваю его. Боже, нет. Моя спина прижимается к амбару, пока я вглядываюсь в его глаза. Он подходит ко мне вплотную. Бесстыдная от своей потребности, я задираю рубашку, чтобы почувствовать своим животом тепло его торса и всё ещё толстый, но уже смягчённый хребет его члена. Его руки располагаются по обе стороны от моего лица.

Рот Дерека приближается, губы по косой опускаются на мои губы. Я тяну ладони к его челюсти, притягиваю его ближе и целую. Потом одной рукой начинаю ласкать его шею, запутываясь пальцами в мягких, уже немного отросших волосах. Боже, его поцелуй опьяняющий. Медленный, нежный, сладкий и робкий.

Я ощущаю, как его член увеличивается. Уже? Боже. Поцелуй Дерека углубляется, язык жаждет сплестись с моим языком. И я отзываюсь, с удовольствием. Пробуя его язык, его рот. Проводя ладонями по небритому подбородку Дерека. И тогда он прерывает поцелуй, прерывисто дыша, сжав руки в кулаки и оттолкнувшись от стены амбара. Но скрыть своего нежелания уходить он не может.

Дерек тяжело дышит, грудь вздымается. Глаза закрыты.

— Тебе лучше уйти.

— Почему?

— Потому что если ты не уйдёшь… — он открывает глаза, и эти глубокие, дремучие омуты буравят мои глаза, проникающе, изобилуя жаждой, интенсивностью и искренностью. — Если ты не уйдёшь, я возьму тебя у этой стены, прямо здесь и прямо сейчас.

Не хорошо. Не хорошо! Я должна повернуться, бежать и скрыться в доме. Но вместо этого его слова рождают дрожь в моих бёдрах, моя киска напрягается и становится влажной. Я хочу этого. Чёрт меня побери, я этого хочу!

— Я пришла сюда в поисках тебя, Дерек. Я не ожидала того… что случилось, но, как ты говорил о случившемся у пруда — я не жалею об этом.

— Но, Рейган, мы не должны… — начинает он.

Я прерываю его, прижимая два пальца к его губам.

— Тише, Дерек. Я тоже так думала. И сейчас думаю что-то подобное. Но у меня были и другие мысли, пока я пыталась заснуть. Я подумала: почему нет? Почему мы не можем, почему мы не должны этого делать? Бог мой, я знаю, что тому есть много причин.

Он бьёт кулаком в стену, заставляя меня вздрогнуть, и перекатывается, упираясь спиной в амбар рядом со мной.

— Каковы твои причины?

— Я вдова. Я до сих пор горюю. Я до сих пор скучаю по Тому. Я всё ещё думаю о нём. Я всё ещё хочу, чтобы он был здесь. Прости, Дерек, я знаю, это не то, что ты…

— Нет, ты точно сказала, я тоже так думаю. Я тоже хочу, чтобы он был здесь. Каждый… каждый чёртов день я думаю об этом. Я хочу, чтобы он был здесь вместо меня. Он не заслуживал смерти. Том должен был… чёрт… это должно было случиться со мной, — он трёт кулаками глаза. — Я очень скучаю по нему. Бляяя… — он сползает вниз по стене, плечи его трясутся.

Я поворачиваюсь и опускаюсь на колени перед ним, беру его запястья и тяну. Он сопротивляется. Я тяну сильнее.

— Посмотри на меня, — я не могу с ним справиться, даже не пытаюсь.

Дерек позволяет мне убрать его руки от лица, но отворачивает голову, пытаясь скрыть текущие по щекам слёзы.

— Дерек, нет. Нет. Посмотри на меня, чёрт побери! — он медленно, нехотя поворачивается и смотрит на меня, сердито и неловко потирая лицо. Я держу его запястья и впиваюсь взглядом в его глаза. Они налиты кровью, измучены.

— Я не хотела бы этого. Нет. Да, я скучаю по Тому. Каждый чёртов день. Я любила его. Я всё ещё люблю его. И я всегда буду его любить. Я хотела бы, чтобы он был здесь. Но я не хочу, чтобы ты умирал вместо него. Да, я хотела бы его вернуть. Я отдала бы всё — всё что угодно — чтобы вернуть его. Но он… он не вернётся. Ты здесь, а он — нет.

— И я сожалею об этом.

— Я не это имела в виду.

— Я знаю. Но это правда. Мне очень жаль, что я жив, а он погиб. Я прошу прощения за то, что я — не он.

— Чёрт возьми, Дерек! Прекрати! Ты выжил! Ты не должен чувствовать себя виноватым по этому поводу! — кричу я.

— Но я чувствую! — кричит он в ответ. — Понимаешь? Чувствую! Я ощущаю себя чертовски виноватым, потому что я живу, а Том нет. Его последняя просьба — сказать тебе, что он любит тебя, и отдать твоё письмо, — Дерек моргает, и с его ресниц падает ещё одна слеза, которую он смахивает. — Я выполнил его просьбу. И должен был сразу уйти. А я не ушёл, и видишь, что получилось? Посмотри, что я наделал…

— Мы, Дерек. Посмотри, что мы сделали. Это не только ты. Я сама пришла сюда и первая прикоснулась к тебе. И, да, часть меня чувствует себя виноватой, — он морщится, но я продолжаю. — Я так терзалась, так была растеряна. Потому что я… я хотела этого. Я хочу тебя. Ничего не могу с этим поделать. Часть меня говорит… не знаю, часть меня говорит, что это неправильно. Мне кажется, я предаю Тома. Как будто то, что мы сделали вместе, предаёт его память. То, что я желаю тебя, в то время когда он мёртв — обман или… боже, не знаю… это как будто принижает то, что было у нас с Томом. И я чувствую себя виноватой. Но недостаточно. Потому что я всё равно не жалею о сделанном, до сих пор. Я наслаждалась этим. Ты говорил уже такое: сейчас я чувствую себя живой, впервые за очень долгое время. И я хочу этого снова. Я хочу больше. Я хочу прикоснуться к тебе снова. Хочу, чтобы ты снова прикоснулся ко мне. Я хочу поцеловать тебя и — наплевать, я скажу это — я хочу заняться с тобой сексом. Как ты сказал: собираешься взять меня прямо у этой стены? Я бы не стала останавливать тебя. Потому что другая часть меня говорит мне, что Том мёртв. Он ушёл навсегда. И я не… разве я не заслуживаю счастья? Разве я должна оплакивать его вечно? Я одинока, Дерек! Я была одинока все одиннадцать гребаных лет! Я вышла замуж за морского пехотинца, и в течение восьми лет, пока мы были женаты, он отсутствовал больше, чем был со мной, и с тех пор, как он пропал без вести и умер, я была ещё более одинокой, потому что знала, что на этот раз он не вернётся домой. Я была верна ему, Дерек. Каждый день, с момента его отсутствия, я любила его и была ему верна. И оставалась верной всегда, и ждала его дома, с радостью принимая его, и никогда не заставляла его чувствовать себя виноватым за то, что он оставляет меня. Я любила его всем своим существом все восемь лет, хоть он и покидал меня, а потом его просто забрали у меня к чертям! — я рыдаю, с трудом проглатывая комок в горле. — Его забрали у меня, — повторяю я, — и я оплакивала его. Я горевала в течение трёх лет. Но я продолжала жить, я воспитывала его сына. Управляла фермой его семьи в одиночку. Делала всё, что могла, и даже больше.

— Рейган… — начинает Дерек.

Я продолжаю, перебивая его.

— Когда же я получу что-то для себя? Когда я смогу быть счастливой? Когда уже мне можно будет позаботиться о себе? Я злюсь, Дерек. Злюсь на Тома за то, что он погиб. И я бы солгала, если бы не призналась тебе, что злилась и на тебя тоже — потому что ты жив, а он нет. Но я не могу изменить того, что случилось. Ты выжил, он умер, а мне осталось то, что осталось. Я одинока. Я сексуально голодна. Я боюсь. Я устала. Я чувствую себя старой, непривлекательной, уродливой. Я всё время потная. Я несколько месяцев не наносила макияж. Я даже почти не брею ноги, потому что для этого нет причин. Никто это не увидит и не оценит. По телевизору смотрю только детские телепередачи. И обычно так устаю к ночи, что нет сил даже мастурбировать. И пока ты не появился в нашем доме, я чувствовала себя иссякшей. Пустой. Одинокой, — я сглатываю, моргая. Отпускаю его запястья и плюхаюсь задницей во влажную траву. — А потом из-за тебя я снова начала чувствовать себя женщиной. И я… мне нравится. Даже если это предательство Тома, и мне плохо от этой мысли. Я просто продолжаю спрашивать себя: почему я не могу позволить себе что-то для себя, хоть разок? А ты… с тобой я чувствую себя так хорошо. Ты смотришь на меня так, как будто я красивая, и мне это очень нравится, и я снова ощущаю себя прекрасной. Мне это нравится, — шепчу я, теперь уже мне приходится бороться со слезами. — И я не хочу отказываться от этого.

— Ты красивая. И ты не должна сдаваться. И ты не одинока, — теперь его очередь брать меня за руки и притягивать к себе. Дерек тянет меня на себя, приподнимает, усаживает на колени и укачивает на своей груди, пока рассвет начинает перекрашивать чёрное ночное небо в серое. — Мне тоже нравится то, как ты влияешь на меня. Как будто я настоящий мужчина. Как будто я больше чем отставной морпех со шрамами, посттравматическим синдромом и грузом моральной травмы на плечах. Как будто я больше чем хренов экс-пленник войны. Как будто я человек, который хоть что-то делает правильно. И у меня есть что-то, что я могу тебе дать, и ты почувствуешь себя хорошо. И что, возможно, я смогу справиться со своими проблемами и когда-нибудь стать нормальным. Как будто… чёрт. Как будто я могу быть кем-то, кто… о ком заботятся, и кому-то не всё равно.

Моё сердце разрывается от его слов.

— Есть кто-то, кому не всё равно, Дерек, — гнусаво произношу я.

Какими бы удручающими и напряжёнными не были отношения между нами, я начинаю дремать. Его кожа тёплая, а в кольце его рук я чувствую себя защищённой. Клюю носом, но, заслышав скрип двери, моментально вскидываюсь. Оказывается, пока я спала, Дерек как-то перенёс меня в дом.

— Дерек? — бормочу я.

— Ш-ш-ш. Спи.

— Томми…

— Я позабочусь обо всем. Я хочу, чтобы ты отдохнула.

Дерек несёт меня наверх, толчком распахивает дверь. Укладывает в кровать и накрывает одеялом. Я чувствую его дыхание на своей щеке, моргаю, приоткрывая глаза, и обнимаю Дерека.

— Я забочусь. Я этот кто-то.

Он улыбается.

— Я знаю.

— И ты тоже красивый.

Я не могу больше оставаться в сознании, хотя должна. Дерек ничего не знает о детях, а Томми нужно накормить завтраком, и трактор заводится по-особенному, и… Сон одолевает меня. И я сдаюсь.

Глава 11

Дерек

Я укладываю Рейган и накрываю её одеялами. Наблюдаю за тем, как она засыпает. Как расслабляются черты её лица, тело. Она подпирает ладонью щёку, рот приоткрыт, колени, скрытые одеялом, согнуты. Я должен идти. Покинуть комнату. Оставить Хемпстед. Уехать. Из. Техаса. Но я ничего не делаю. Вместо этого я сажусь на пол в дверях, одной ногой упираясь о противоположный косяк, и смотрю, как спит Рейган.

Меня будят пальцы, трогающие моё плечо. От резкого пробуждения я вскидываюсь. Томми.

— Эй, приятель. Как дела?

— Мама?

Я встаю.

— Мама спит, парень.

Он смотрит мимо меня, на Рейган. Боже, я не должен быть проследить за его взглядом. Её футболка задралась, Рейган изогнулась в постели, одеяла скомканы и обёрнуты вокруг колен. Моему взору предстают её восхитительные груди, талия, остроугольная красота её бёдер. Боже, она чертовски красива. Я отворачиваюсь к Томми.

— Я голодный, — говорит он.

Я киваю.

— Голодный, да?

— Да.

— Я тоже. Пойдём что-нибудь найдём, — я начинаю спускаться по лестнице, но Томми за мной не идёт, и я останавливаюсь и вопросительно смотрю на него. — Ты идёшь?

— На ручки, — он вытягивает руки вверх.

Я секунду колеблюсь, потом беру его на руки, как в прошлый раз. Он обхватывает меня ногами, рукой держится за плечо. Я так странно себя чувствую с ребёнком на руках. Я ни хрена не знаю о детях вообще и об этом пацане в частности. Но я обещал Рейган позаботиться о нём, и я это сделаю. То есть, это же один маленький трёхлетний мальчик, и я пробуду с ним всего пару часов. Насколько тяжело это может быть?

— Итак, — спрашиваю я его, — что такой маленький сопливчик, как ты, ест на завтрак, а? Колечки Cheerios?

— Биины.

Я в ступоре пялюсь на него.

— Биины? Что это значит?

— Биины. Сиииоп.

Я высказываю предположение:

— Блины и сироп?

Он улыбается.

— Биины! Сиииоп!

Я хмурюсь:

— Чувак, я не делал блины лет пятнадцать, — он, кажется, понимает мою мысль, потому что его лицо морщится, и возникает ощущение, что он сейчас заплачет. Я сдаюсь. — Ладно-ладно. Сделаю всё возможное. Дай мне немного времени.

Он сидит в своём детском «помощнике», прикреплённом к кухонному стулу, и елозит своим маленьким задом. Я обнаруживаю кулинарную книгу на полке над плитой и пролистываю её. Нахожу рецепт блинов и затем отыскиваю на кухне, что удивительно (а, может, наоборот — закономерно), все необходимые ингредиенты. И кофе, который поможет мне работать, а не засыпать целых три часа.

Поразительно, но мне, на самом деле, удаётся совместить жидкое тесто с нагретой сковородой, и испечь несколько блинчиков. Они получаются толстые, около двух дюймов, огромные и слегка подгоревшие с одной стороны. Но Томми это, кажется, ничуть не беспокоит. Я обильно мажу блин маслом, сиропом, разрезаю на куски и даю в руки малышу вилку.

Чёрт побери, этот ребёнок поесть не дурак. И, чёрт возьми, он умеет создать беспорядок!

Масло в его волосах, на его пижаме, на руках… и буквально всё в сиропе. Предполагаю, что я должен был помочь ему есть блин, но я об этом не подумал. К тому же, я тоже был голоден.

Под раковиной в ванной я нахожу коробку салфеток, и, по крайней мере, половину её использую чтобы вытереть Томми. И ещё половину рулона бумажного полотенца и бутылку моющего средства использую для очистки стола, стула, сиденья Томми и пола. В конце концов, все испачканные поверхности очищены… почти.

Я смотрю на Томми, который сидит на полу, переделывая грузовик Tonka в бело-красно-зелёный самолёт, с глазами и ртом, и в плаще. Странно.

— Ладно, парень. Что это у тебя?

Он вручает самолёт мне:

— Играй.

И я сажусь рядом и играю. И знаете что? Это прикольно! Я изображаю шум летящего самолёта, выписываю им круги. Заставляю его делать кубинские восьмёрки, изображаю стук пулемёта. Томми хихикает, и я повторяю свои действия снова. И, чёрт побери, хихикающий звук, который издаёт этот ребёнок, поражает неизвестную мне доселе часть моего сердца, о существовании которой я и не догадывался.

Рейган

Меня будит запах блинов, кофе и истеричный хохот Томми. Я поднимаюсь с кровати, переодеваюсь, привожу в порядок волосы и освежаюсь дезодорантом. Спускаясь вниз, я останавливаюсь на полпути, в месте, где меня ещё не видно. И я вижу картину, от которой на глаза наворачиваются слёзы, и моё сердце сжимается очень, очень непонятно и испуганно.

Дерек сидит на полу, в пределах его досягаемости — чашка кофе. В его руках игрушка Томми — Эль Чупакабра — и Дерек притворяется, что это собака, которая лает и носится за Томми по кухне.

Волосы Томми перепачканы маслом.

Его подгузник сполз.

И он счастливее, чем я когда-либо видела.

Входная дверь в дом открыта, на пороге, наблюдая то же самое, стоит Ида, с широко открытыми глазами и, прикрывая рот рукой, она, кажется, так же ошеломлена, как и я. Её пристальный взгляд пересекается с моим, и мы обмениваемся потрясёнными эмоциональными взглядами.

Теперь всё стало ещё запутаннее…

Глава 12

Дерек

Поздно ночью я вожусь с трактором, заменяя стартер. Я не механик, но разобраться могу, потратив время и с помощью такой-то матери. С той ночи у пруда и с происшествия за сараем прошло три дня. И, Иисус, я не могу выкинуть это из головы. Звуки, которые издавала Рейган, когда кончала. Воспоминание о её кулаке, обхватившем мой член…

Мне тяжело даже просто думать об этом.

Но с тех пор ничего подобного не повторялось. Мы с ней… не то чтобы избегали друг друга, но соблюдали дистанцию во времени и пространстве. Мы не договаривались специально, но это было нужно обоим. Время и пространство — чтобы усвоить то, что произошло, и понять, что это может значить. И подумать о будущем.

Всё, что я знаю наверняка: я не могу перестать думать о Рейган. И не только о её обнажённом, чертовски великолепном теле или о том, как она кончала. Об этом — да, я думаю постоянно, и причина понятна. Но также и о том, о чём она говорила той ночью. Как она хочет счастья для себя. И я хочу сделать что-нибудь для неё — что-то, что сделает её счастливой, и только для неё.

Поэтому, разобравшись с трактором, иду к Хэнку. Он сидит на крыльце, потягивая пилснер и читая потрёпанный, с загнутыми уголками, роман Тома Клэнси.

— Хэнк?

Он поднимает на меня взгляд, кивает:

— Дерек. Чем я могу помочь тебе, сынок?

— Рейган. Она всё время на ферме и всё время в заботах. Я подумал… я хотел посоветоваться: как думаешь — она захочет взять тайм-аут? И посвятить день каким-нибудь девчачьим глупостям? — тяжело сглатываю и стою, переминаясь с ноги на ногу. Не знаю, куда девать руки. Смотрю прямо ему в глаза, и пусть он читает меня как открытую книгу. — Ничего в этом не понимаю. Поэтому, полагаю, мне нужна помощь.

Хэнк внимательно смотрит на меня и довольно долго:

— Что, дрогнуло сердце, да? — он посмеивается. — Проклятое время.

Я пожимаю плечами:

— Похоже на то. Какие идеи?

— Женщины, они любят делать причёску. Маникюр, педикюр. И всё такое.

Раздаётся скрип и хлопанье входной двери, на крыльцо выходит Ида, держа в руках две банки пива. Одну она протягивает мне, но я отказываюсь. После инцидента в сарае я остерегаюсь пить. Та ситуация меня напугала.

— Линда из церкви, — говорит Ида. — У её дочери есть спа-салон в Бренхеме. Я могу попросить, чтобы нам выделили подарочный сертификат на комплекс расслабляющих процедур.

— Сколько это будет стоить? — задаю я вопрос.

Хэнк и Ида обмениваются взглядами, и Хэнк кивает. Ида отвечает, улыбаясь:

— Не волнуйся об этом.

— Я не могу просить тебя…

— Ты и не просишь, сынок. Это мы предлагаем. Просто скажи «спасибо» и успокойся.

Нет смысла спорить с таким человеком как Хэнк.

— Спасибо.

— Я позвоню Линде утром, — обещает Ида.

Я возвращаюсь к себе в амбар. Сплю я теперь намного лучше. Кошмары до сих пор будят меня довольно часто, но потихоньку они начинают исчезать. Силы они не теряют, но я учусь с ними бороться. Просыпаюсь, дышу. Делаю отжимания, качаю пресс, приседаю, делаю выпады. И, в конечном счёте, возвращаюсь, чтобы уснуть.

Рано утром я чиню лестницу, ведущую на сеновал. Ида находит меня за работой и зовёт вниз. Я выхожу, вытирая с лица пот. Ида протягивает мне конверт:

— Это подарочный сертификат. На стрижку, покраску, маникюр, педикюр и чистку лица. Думаю, ей это понравится. Мне бы на её месте понравилось, — она гладит мою руку. — Твой поступок так мил, Дерек.

— Она заслужила этот выходной, — всё, что мне приходит на ум в ответ. — Она — точно.

* * *

Когда я заканчиваю всё, что планировал за день, на улице уже поздний вечер. Я умываюсь под краном, когда слышу Рейган позади себя.

— Ты поужинаешь с нами? С Томми и со мной? Я сделала лазанью.

Я сглатываю. Пожимаю плечами:

— Конечно.

Ужин — такая странная вещь. Я не знаю, как быть и что делать рядом с Рейган. Томми обеспечивает нам львиную долю общения, болтая со мной и размазывая кругом лазанью. Я позволяю себе полстаканчика вина, от чего чувствую себя спокойно и расслаблено. Томми засыпает, упав прямо в свою тарелку лицом, чем вызывает наш дружный смех. Рейган вытирает ему лицо и руки, и несёт его в кровать.

Пока Рейган ходит, я начинаю убираться. Укрываю и убираю остатки лазаньи, мою в раковине тарелки. Высушиваю их и складываю в посудный шкаф.

Возвращается Рейган:

— Ты не обязан здесь убираться.

Я пожимаю плечами, вытирая вилки:

— Ты готовила. Ты тоже не обязана мыть посуду.

Она сидит за столом, боком на стуле, лицом ко мне:

— Я тут подумала… Ты не против помочь мне завтра с комнатой Томми? Она до сих пор выглядит как для грудничка, я хочу её покрасить. Немного обновить.

Я разворачиваюсь, прислоняясь задом к раковине, вытаскиваю из заднего кармана конверт с подарочным сертификатом:

— Я сам с этим завтра разберусь. Впрочем, как и со всем остальным.

Она смущается:

— Что? Почему?

Я вручаю ей конверт.

— Вот причина, по которой тебя здесь не будет.

Рейган открывает конверт, изучает сертификат.

— Что это? Я не понимаю.

— Это твой выходной, Рейган. Сон допоздна. Возможность провести день в спа-салоне в Бренхеме. Посидеть в парке и почитать книгу. И всё остальное, чем бы ты хотела заняться, — я нервничаю и говорю слишком быстро.

Долгую минуту она молчит.

— Дерек, ты не должен был… Я не нуждаюсь…

— Подарочный сертификат и выходной — моя идея. А Ида и Хэнк мне помогли. Дочь Линды, подруги Иды, владеет спа-салоном, — я тру верхнюю губу, пытаясь казаться непринуждённым. — Ты заслужила отдых. Чёрт, ты заслуживаешь гораздо больше, но это всё, что я смог придумать. Ты слишком много трудишься. И вправе получить что-то только для себя.

Она не смотрит на меня, уставившись в подарочный сертификат:

— Дерек, я даже не знаю, что сказать, — она косится на меня, затем отводит глаза, явно борясь с волнением. — Это слишком долго. Я не знаю, что делать с собой в течение целого дня.

— Я уверен, что ты что-нибудь придумаешь, — указываю на конверт. — Не знаю, что туда входит, но Ида говорила мне о причёске, покраске, плюс обработать ногти на руках и ногах. И что-то ещё. Для твоего лица. Может, уход за лицом? Просто весело проведи время. Порелаксируй.

Она замирает на мгновение, а потом бросается ко мне. Обвивая руками за шею и прижимаясь ко мне всем телом. Мы обнимаем друг друга напряженными, страстными объятиями. А потом она обмякает в моих руках, как будто вытекая из них. И теперь я сам держу её. Она мягкая, тёплая, пахнет сеном и лошадью, и потной женщиной. Я вдыхаю её запах, запоминая ощущение от её тела в моих руках. Она немного отодвигается, заглядывая мне в глаза. Одна её ладонь обхватывает мой затылок, а другая обвивает мою шею. Проходит мгновение, другое. А потом она приближает лицо ко мне, и сливается своим ртом с моим, прижимаясь ко мне всем телом. Её мягкие полушария давят на мою грудь, руки притягивают меня всё ближе и ближе, как будто ей недостаточно тесноты между нами. Сначала мне удаётся удерживать руки в нейтральной зоне — на её талии. Но потом она раздвигает мои губы своим языком, и одна моя рука ползёт вниз, захватывая в горсть её задницу.

Рейган стонет, бормоча что-то с выдохом, и вторая моя рука спускается к первой, и ощущаю её крепкую, идеально ложащуюся в мои руки круглую задницу. Я мечтал об этой попке — об этом чувстве её пребывания в моих руках. Я проснулся твёрдым и жаждущим, желая этот прекрасный зад. Я зачем-то изучаю её полноту, сжимая, разминая руками. Я удивлён тем, что она позволяет мне это делать здесь, на её кухне. Её ладони скользят вниз, по моим плечам — к груди. Наш поцелуй прерывается, и она вздыхает, зажимая в кулаки ткань моей рубашки, будто бы для того, чтобы удержать меня на месте, если я вдруг задумаю уйти, или просто для равновесия.

— Я хотела поцеловать тебя, только чтобы сказать спасибо, — шепчет она, её дыхание щекочет мои губы. — А теперь я не могу остановиться.

— Я мечтал о тебе прошлой ночью, — не знаю, почему я это говорю, и чего хочу добиться. Похоже, мой рот болтает независимо от мозга. — О твоей заднице.

Она смеётся, прижимаясь головой к моему плечу:

— Ты мечтал о моём заде?

— Может быть, да. Это так прекрасно! Я давно хотел её почувствовать. Я мечтал о… ну, об этом, в основном. Целовать тебя. Об этих объятиях и об ощущении своих рук на этом, — я сжимаю пальцы, заставляя плоть выпятиться подобно пузырю.

— Ну, теперь ты получил желаемое. Оно… соответствует твоим ожиданиям? — её голос звучит неуверенно. Колеблется.

— Оно превосходит все мои ожидания, — отвечаю я совершенно искренне. — Оно прекраснее всего. Я не хочу выпускать его из рук.

— В самом деле?

Я внимательно смотрю на неё:

— Почему ты удивлена?

Она качает головой:

— Сейчас я не хочу говорить о своих глупых переживаниях. Это испортит момент. Я просто снова хочу поцеловать тебя.

Глупые переживания? О чем она говорит? Я не понимаю. Но позволяю её желанию исполниться: скольжу губами по её рту, дразня, прижимая свой рот к губам Рейган, отстраняясь, когда она приближается, стремясь углубить поцелуй, а потом бросаюсь на неё, прикусывая её нижнюю губу. Она разжимает кулаки, её руки проникают мне за спину, вытаскивают из-за пояса рубашку и ныряют под подол, соприкасаясь с моей кожей. Скользят ладонями вверх по спине. А губы в это время сминают мой рот, требуя всё больше от моих губ и языка. Рейган ведёт коготками вдоль моего позвоночника вниз, а потом засовывает руки под пояс моих джинсов, прямо к голой коже.

Она засасывает мой язык, сжимает мою задницу, царапая её, стонет в мой рот. И я хочу большего. Я подхватываю лёгкое тело Рейган, которое движется вверх по моему. Рейган цепляется за меня, обхватывает мой торс ногами, а руками — шею. Одной рукой она держится за меня для равновесия, а другая её ладонь обхватывает мою щёку. Мои руки живут собственной жизнью: одна гладит её задницу, другая лезет под её одежду, ложится на плоский живот, обхватывает одну грудь поверх бюстгалтера. Языки сплетаются. На миг мы прерываем поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, а потом наши рты вновь сливаются. Я собираю в горсть её футболку, тяну ткань вверх. Рейган высвобождает голову, прижимается ко мне всем телом, её руки блуждают по моей груди и плечам. Она срывает с меня рубашку.

Я расстёгиваю крючки на её лифчике: вдох, выдох — и она обнажённая до пояса и в моих руках, её горячая грудь скользит по моему голому торсу.

Всё ещё держа её на весу, я иду в комнатку позади кухни и укладываю Рейган на диван. Сдвигаюсь на руке, чтобы одним коленом встать между её бедёр, а второе оставляю на полу. Моя ладонь у неё под ребрами, я веду её вверх. Мою руку наполняет одна её грудь, которая чуть больше, чем моя горсть. И она мягче, чем что-либо, что я когда-нибудь держал в руках.

Я пробую на вкус её солёную кожу за ушком, на шее, спускаюсь вниз по изгибу её груди. Сосок Рейган оказывается между моими зубами, и она стонет, выгибая спину. Одной рукой сжимая мой затылок, а другой гладя мою спину. Пробираясь между нашими телами, она находит ширинку моих джинсов. И вот кнопки расстёгнуты. Боже, боже, её тёплая маленькая ручка обхватывает мой болезненно напряжённый член. И двигается так нарочито неторопливо, что это сводит меня с ума. Мне так трудно удержаться и не «дать течь», я буквально в нескольких шагах от того, чтобы не спустить, как чёртов подросток. Её идеальная грудь в распоряжении моего рта, её рука ласкает мой член, тяжёлое дыхание Рейган и стоны раздаются прямо у меня в ухе.

И тут за нашими головами скрипит половица. Рейган замирает.

— Стой, стой, — она обеими ладонями упирается в мою грудь.

Тишина.

Но она смотрит на меня и произносит:

— Мы продолжаем увлекаться.

Я отстраняюсь, а Рейган по-прежнему сидит и не делает попыток прикрыться.

— Да, есть такое, — говорю я. — Стоит мне тебя… попробовать, и я просто… не могу остановиться.

— Я тоже, — она сейчас в джинсах с дыркой выше колена, и её пальцы теребят потёртые белые нити. — Мне нравится увлекаться тобой. Это в удовольствие. Но я не… не предохраняюсь от нежелательной беременности. И у меня нет никаких «внешних» средств защиты. Поэтому мы не можем дойти до конца. Не должно быть никаких инцидентов.

Я взъерошиваю ладонями волосы:

— Боже, ты права. Я даже не подумал об этом, — я дотрагиваюсь до её колена через дырку в джинсе. — Ты хочешь дойти до конца? Со мной? Я не хочу бездумного увлечения. Я не хочу инцидента. Чтобы ты чувствовала себя виноватой. Или сожалела о случившемся.

Ничего не могу поделать — всё время перевожу глаза с её лица на грудь. Она перехватывает мой взгляд, опускает голову и морщится. Прикрывается руками. Встаёт, огибает диван, находит свою одежду, отворачивается и натягивает футболку на голое тело, без бюстгалтера. Я застёгиваю джинсы, следую за ней.

— Я сказал что-то не то?

Она трясёт головой.

— Мы начали в темноте. Мы были захвачены моментом. Иногда я хорошо думаю о своей внешности. Но сейчас, на свету: взгляни на меня. Всё, о чём я могу думать: что мои груди не такие высокие и округлые, какие были по молодости. Они висят. И на них растяжки, и на животе — из-за Томми.

— Я вижу просто тебя, — я стою сзади, касаюсь её рук. — Ты прекрасна, Рейган. И при свете дня, и в темноте. Всегда.

Она шевелит плечами:

— Спасибо. Ты очень мил, — поворачивается, находя взглядом мои глаза. — Ненавижу чувствовать, что должна принять по этому поводу решение. Я хочу, чтобы просто было возможно… то, что произошло и происходит. Я хочу позволить этому быть и не думать. Но не могу. Мне нужно помнить о Томми. Я хочу тебя, Дерек. Я… мне нужно это с тобой. Я так давно не испытывала того, что вызываешь во мне ты. Ты заставляешь забыть меня о растяжках, стрессе и одиночестве. Но… как быть с Томми? Что, если он привяжется к тебе? Как долго ты будешь с нами? Что я ему скажу потом? Ты не можешь вечно жить в амбаре. Если мы сделаем это, если мы… я даже не знаю, как сказать. Если мы, чёрт побери, займёмся любовью или как бы ты это ни назвал, если это случится — я окончательно привяжусь к тебе. Я хочу тебя здесь. Со мной. В моей постели. А что если ты не останешься? Я не вынесу, если моё сердце будет ещё раз разбито. Не сейчас. Возможно, когда-нибудь я стану достаточно сильной, чтобы рискнуть ещё раз пережить боль. Но я боюсь. Потому что ты… ты солдат. Что если ты передумаешь насчёт своего невозвращения? Или если тебя призовут? Я не могу отправить на войну ещё одного солдата. Не могу. И не буду. И что если… что если мы сделаем это, и я окажусь недостаточно хороша? Что если я не удовлетворю тебя? Что если женщина с ребёнком — это не твоё? Я думаю об этом, не переставая. Снова, снова и снова. Что если, что если, что если…

— Рейган, я…

— Ты можешь сейчас сказать что угодно. Успокоить меня. Именно это ты и собираешься сделать, я уверена. Но ты можешь и передумать. Всё меняется. И чувства тоже. И да, я хочу тебя. А ты хочешь меня. Между нами эта безумная химия, и ты вызываешь во мне такие чувства… желание таких удивительных вещей. И я хочу большего. Хочу всего этого. Но я боюсь, Дерек. Боюсь почувствовать себя виноватой. И…это было так давно… в последний раз, с Томом. Прости, что я упомянула его сейчас, но ты должен знать, что я испытываю. Тот последний раз с Томом был такую вечность назад, что я почти ничего не помню. Я забываю его, Дерек. И это пугает меня. Это больно. Как он выглядел, какие чувства вызывал. Чего нам хотелось. И я боюсь, что если позволю случиться нашей близости, это будет… это будет лучше. Чем прежде… чем с ним. И что это сказало бы обо мне? Он был любовью всей моей жизни, Дерек! Я любила его так… чёрт! — она резко всасывает воздух, вдохом, похожим на рыдание. — Я очень сильно любила его. И я не хочу чувствовать, будто это было не так. Вся эта ситуация чертовски сложная, и чем больше я об этом думаю, пытаясь разобраться, тем больше прихожу в смятение и запутываюсь. Иногда я думаю, что тебе лучше исчезнуть, и тогда всё станет как прежде. Ферма, Томми, Хэнк и Ида. Томми вырастет, я состарюсь, и всё. Но я… я этого не хочу. Этот путь себя исчерпал. И когда я представляю тебя уходящего, что-то во мне… сопротивляется этой картине. Мне она не нравится. И когда я с тобой, просто рядом, ничего не делая — мне легко ощутить, как… как было бы хорошо. Если бы получилось.

Я молчу, позволяя Рейган размышлять, говорить. Внимаю её словам.

Она тянет подол футболки, отчего ткань обрисовывает форму грудей, выделяя соски. Я не в силах удержаться и не посмотреть на них, после чего я возвращаю взгляд к её лицу. Она находит мои глаза.

— Я хотела бы быть из разряда девчонок, занимающихся случайным сексом. Так было бы проще. Я хочу тебя. Я с ума схожу, желая тебя. Но просто перепих не для меня. Я просто не могу так.

— Позволишь мне сказать пару слов? — она кивает, и я, пользуясь моментом, делаю глубокий вдох, обдумывая и формулируя, что хочу сказать. — Я не могу дать каких-либо успокоительных рекомендаций о том, как справиться с горем. Я не знаю, что сказать по этому поводу. Честно говоря, я тоже облажался. Потерять Тома, потерять… чёрт… двенадцать парней, твою мать, убитыми. Видеть, как умирает Том. Жить в плену. Это всё добило меня. Я, может, никогда вновь не стану нормальным. Так что… у меня нет никаких утешений, что мы забыли про него. Потому что я помню его только таким, каким он был в конце. И… это уничтожает, Рейган. Я был бы рад, если бы с тобой всего этого не приключилось. Я был бы счастлив, если бы мог забыть Тома. Иногда я думаю, ты просто должна… признать, что будешь чувствовать себя дерьмом. Ты скучаешь по нему. И ты иногда забываешь его. Мне хочется думать, что это нормально. Что твоё сердце исцеляется, а разум помогает избыть прошлую боль. Не знаю. Я вижу, что это помогает чувствовать себя лучше, но мне жаль. Я знаю, ты любишь Тома. И он это знал. Но я хочу думать, что Том желал бы тебе… спокойствия в душе. Счастья. Он не хотел бы, чтобы ты была одинока или страдала. Чтобы ты была несчастной.

Мне нужно сделать паузу, чтобы собраться с мыслями. Иногда необходимо всё высказать, и не важно, хорошее или плохое.

— Я знаю, ты много задумываешься о том, до чего дойдёт эта ситуация между нами. Это сложно. И это не просто секс. Ты сказала, что не можешь просто трахаться… ну, я тоже не могу. Я так делал раньше. Много раз. И всегда только так. Я не был прекрасным принцем в этом отношении. Гонялся за разовым перепихом, и у меня такого было много. И всегда как бы между делом. Я никогда не сближался ни с одной из них. Как бы это было возможно? Я мог быть рядом пару недель, ну месяц. И я сказал себе, что будет нечестно по отношению к девушке вести себя так, будто наша связь значит больше, чем обычная забава. Зачем начинать то, что я не смог бы закончить, верно? Но я больше не тот же самый парень. Мне чертовски не по себе, Рейган. Я получил увечное наследие. Багаж. Кошмары, чувство вины выжившего, всякая прочая психологическая фигня. Как я могу взвалить на кого-нибудь всё это? Я мог бы поискать и найти девушку, и сделать так, чтобы она сошлась со мной, но я гарантирую тебе: как только она увидит мои шрамы или затеет со мной разговор — убежит в ужасе, как и большинство на её месте. Я не смог бы рассказать какой-нибудь маленькой невинной городской милашке, которая никогда не покидала Хьюстон, о пытках грёбаных талибов. Не смог бы объяснить ей, почему до сих пор просыпаюсь посреди ночи, плача и крича. Она не приняла бы меня. Да и как бы она смогла? Я слишком изувечен, чтобы играть в те игры, в которые когда-то играл. Поэтому… случайный секс не для меня, тоже.

И снова тишина.

Рейган открывает рот, собираясь заговорить, но снова закрывает его. Она смотрит мне в глаза и вздыхает:

— Я должна спросить тебя, Дерек. И я… Мне нужен ответ. Речь идет о письме.

Бля. Мои руки трясутся. Я отворачиваюсь и в несколько шагов пересекаю всю кухню. Падаю на стул, локти упираются в колени, голова опущена.

— Твоё письмо сохранило меня в здравом уме. Я читал его Тому так много раз, что выучил наизусть. Я и сейчас его помню. Мне кажется… мне кажется, я стал воспринимать его как… не так, будто оно предназначалось мне, а… не знаю. Что-то в том, как сильно ты любила Тома, как очевидно это было в письме, давало мне надежду. Я как бы… не читал его, а говорил сам себе. Рассказывал его, я думаю. После того, как Том умер, когда мне было холодно и голодно, когда меня били или когда ломали палец — письмо заставляло меня жить, снова, снова и снова.

Я смотрю на неё, не отводя своих глаз от её, не моргая:

— Томас, моя любовь, — произношу я. Слова приходят легко. — Я пишу тебе это письмо в нашей постели, пока ты спишь рядом. Мне многое нужно сказать тебе, но я знаю, что время на исходе. Ты отправляешься завтра. Снова. Я не могу сказать, что меня это не волнует. Волнует. Конечно, волнует. Это всегда причиняет боль. Я притворяюсь смелой ради тебя, но я ненавижу это. Я не хочу смотреть, как ты зашнуровываешь свои ботинки, как ты упаковываешь свой чемодан, как ты поправляешь свой галстук перед зеркалом. Я ненавижу, что ты чертовски сексуально смотришься в форме. Больше всего я ненавижу целовать тебя на прощание. Ненавижу смотреть, как ты разворачиваешься, выпрямляешь свою широкую спину и исчезаешь, двигаясь вдоль по трапу. Мне не нравится, что твои глаза остаются бесстрастными в то время как мои мокры от слез. Я ненавижу все это. Знаю, что сама выбрала такую судьбу, когда вышла замуж за морского пехотинца. С самого начала я знала, что ты отправишься в бой. Я знала это, и все равно вышла за тебя. Как я могла не сделать этого? Я влюбилась в тебя с момента нашей первой встречи, с первого взгляда, и продолжаю любить Тебя все эти годы.

Рейган тихо плачет, глядя на меня. Ни один из нас не отводит взгляд. Она закрывает рот руками.

Я продолжаю:

— Ты помнишь? Я навещала своего брата в Твентинайн-Палмз, и увидела, как ты бежишь вместе со своим подразделением. Ты посмотрел прямо на меня, и в этот самый момент я поняла, что мы будем вместе навсегда. Ты вышел из строя, подошел ко мне. И поцеловал…Прямо там, старший сержант кричал на тебя перед всем составом этой проклятой базы. Ты даже не спросил моего имени. Ты просто поцеловал меня и вернулся в строй. Из-за этого фокуса тебе светили большие неприятности. Я никогда не предполагала, что встречу тебя вновь, но ты нашел меня. Ты знал моего брата, который в то время был со мной, спустя пару дней ты расспросил его обо мне. Брат ответил, что разрешает нам быть вместе, если я к этому готова, но, если ты разобьешь мне сердце, он разобьет тебе лицо. Ты появился на пороге моего гостиничного номера, одетый в штатское, и отвел меня в Оливковый сад, там мы напились красного вина. Той ночью мы впервые занялись любовью у меня в номере. Ты помнишь ту ночь? Я уверена — помнишь. Я до сих пор помню каждый момент, точно так же, как я помню все другие моменты нашей совместной жизни. Восемь лет. Знаешь, что? Завтра ты отправляешься, и завтра наша восьмилетняя годовщина, годовщина с момента, когда мы первый раз встретились. Когда ты поцеловал меня. Боже, Том. Знаешь, почему я помню все это? Каждый эпизод? Потому что в течение восьми лет ты всегда находился в боевой готовности. Три поездки в Ирак, и сейчас ты отправляешься в третью — в Афганистан. Я скучаю по тебе, Том. Каждый день я скучаю по тебе. Даже когда ты дома, рядом со мной, я скучаю по тебе. Потому что знаю, что в любую секунду ты можешь снова внезапно уехать. Но на этот раз? Ты опять покидаешь меня? Это стало так трудно выносить. Настолько тяжело, что я больше не могу. Не могу, Том. Я не могу смотреть, как ты вновь уходишь, зная, что ты можешь умереть, можешь не вернуться назад. Ты не говоришь мне о том, что произошло с твоим другом Хантером из вашего подразделения, когда он без вести пропал. Я понимаю, что это было болезненно для всех. Слава Богу, Хантер вернулся, но я видела, что с тобой происходило. Ты вызвал меня из базы. Ты сходил с ума от беспокойства, думая, что он мертв. Твой другой друг Дерек тоже был ранен. Я помню все это. Но я просто… Я не думаю, что смогла бы справиться, если бы это случилось с тобой.

Я останавливаюсь. Тяжело сглатываю. С усилием перехожу к признанию:

— Я… каждый раз, когда я читал письмо Тому, здесь я останавливался. И пропускал текст до самого конца. До того момента, где ты пишешь, что любишь его. Я первым прочитал письмо, про себя, прежде чем стал читать вслух ему. Он едва мог шевелиться, и был не в состоянии читать сам. Он был слишком слаб. Поэтому я первый прочитал письмо. И… когда я увидел… — мой голос ломается, — когда прочитал новость… о том, что ты беременна, я запаниковал. Он умирал. Я знал, что он умирает. Он знал, что умирает. И я просто не мог сказать ему. Каждый раз, когда я читал письмо, каждый раз, когда я доходил до этой части, я не мог этого сделать.

Она стоит бледная. Дрожащая. С широко распахнутыми глазами:

— Что?! Дерек, нет… О чём ты говоришь?

Я сжимаю руки в кулаки и произношу самые тяжёлые слова в моей жизни — из всех, которые я когда-либо произносил:

— Том так и не узнал. Он умер, не зная… что ты… не зная… — я зажмуриваюсь, не в силах закончить фразу.

— Он… он не знал? — произносит она придушенно, её голос слабый, пронзительный. — Он не знал про Томми? Он умер… и не узнал, что уже был папой? — слёзы крупными тяжёлыми каплями ползут вниз по её щекам.

— Да, — я не могу смотреть на неё. — Я очень сожалею, Рейган. Я просто… не сдюжил.

— Как ты мог?! — сначала она говорит шёпотом. А потом бросается на меня. Я стою, а она колотит меня кулачками и бьёт ладонями. — Как ты мог! Он был отцом! Он заслуживал знать! Боже… Боже…

Я ловлю её руки:

— Он был не жилец, Рейган! — кричу я. — У него в животе было три пули. Желудочный сок разъедал его изнутри! Мы были в землянке, в глуши, в окружении талибов. Я был ранен. Нас били каждый день. Том умирал несколько грёбаных недель, а я был вынужден на это смотреть! Я каждый день наблюдал, как, чёрт возьми, умирает мой лучший друг! Я держал его в своих руках, делился с ним своей едой, из тех крох, что нам давали. Он отключался, а когда приходил в себя, вспоминал про письмо: «Прочитай мне письмо, Дерек. Прочитай, Дерек. Дерек, письмо». Ближе к концу он едва мог говорить. Ему было так больно, и всё, о чём он мог думать — ты. Если бы я сказал ему, что ты беременна? Том хранил это письмо, не распечатывая, несколько месяцев. Он носил его с собой на десятки патрульных рейдов. Оно было как талисман для него. Если бы он просто сам… сам прочитал это чёртово письмо… но он этого не сделал. И я не смог рассказать ему о тебе. Я был слишком малодушен. Слишком напуган. Немощен. Слаб. Я не смог бы справиться с тем, что эта новость сделала бы с ним, когда он был не в состоянии ничего изменить. Всё, что он мог — это умереть.

Рейган, крича и рыдая, падает на пол и закрывает лицо руками. Я опускаюсь рядом на колени и трогаю её за плечо, но она отталкивает меня:

— Оставь меня в покое! Просто… пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

— Ладно, — я встаю. Отворачиваюсь. — Мне очень жаль, Рейган. Она игнорирует меня, не отвечая, и я ухожу, оставив её плачущей на полу в кухне.

Глава 13

Рейган

Когда я просыпаюсь на следующее утро, в доме царит тишина. Смотрю на циферблат будильника: 9.30 утра; я никогда не спала так долго. Вчера, после того как Дерек ушёл, я рыдала до хрипоты. Не в силах подняться, буквально заползла по лестнице к себе в спальню. И плакала, пока не заснула.

Я задвигаю подальше бурю мыслей и эмоций, меня одолевающих, и на цыпочках спускаюсь вниз. На кухонном столе нахожу записку:

Дорогая Рейган.

Томми со мной у нас дома. К нам на пару дней приехали внуки, поэтому он собирается поиграть с ними, и будет у нас целый день. Ни о чём не беспокойся. Действуй, проведи замечательный день.

Ида.

О. Точно. Мой выходной.

Конверт с подарочным сертификатом на столе. Я снова поднимаюсь к себе, принимаю душ, расчёсываю волосы, брею ноги и подмышки, и удаляю волосы в разных других местах. Выглядываю наружу, в зной ранней осени. Слышу звуки со стороны сарая и, глядя туда, вижу Дерека, без рубашки, который разбирает старую крышу. Дранка валится с карниза и падает в кучу. Хэнк стоит на земле и руководит работой, трое его старших внуков разгребают завал, грузя отслуживший материал в огромный красный мусорный контейнер, а также носят наверх по лестнице на крышу квадратные поддоны с тем, что, как я предполагаю, является новой черепицей. Дерек видит меня, распрямляется, опираясь на инструмент, которым убирал старое покрытие. Даже отсюда я чувствую его смятение. Он не машет приветственно, просто смотрит на меня.

Сейчас я не могу разбираться с ним. Просто не могу. Поэтому я только машу рукой. Хэнк и его внуки машут в ответ. Дерек всё так же смотрит на меня, а потом снова берётся отколупывать дранку.

По дороге в Бренхем я врубаю радио на полную и отказываюсь о чём-либо думать. Я легко нахожу спа-салон, и экспансивная рыжая женщина на пару лет постарше меня принимает меня с распростёртыми объятиями. Она представляется как Сэнди, дарит мне мимозу, усаживает в кресло и начинает болтать без умолку, без передышки, рассказывая о моих волосах и об удовольствии, которое мне сегодня перепадёт. Её энтузиазм заразителен, и вскоре я смеюсь вместе с ней и говорю, что она может делать с моими волосами, что хочет, но в разумных пределах. Не обрезать их слишком коротко и не использовать странные цвета. Она согласно машет мне и начинает стричь. Я наблюдаю за тем, как она обрезает несколько дюймов волос снизу, оставляя длину чуть выше плеч. После она проходится по всей голове, добавляя слоёв и придавая причёске форму.

В процессе она говорит, что мне не нужен никакой другой цвет, и что мой натуральный — медовый блонди — просто идеально мне подходит, и так оно и есть. После этого меня направляют на маникюр, где я получаю поистине королевское обслуживание. Мне делают массаж кистей, укорачивают и подпиливают ногти, красят их в глубокий сливовый цвет. То же проделывают и с ногтями на ногах. А потом мне предоставляют долгий роскошный уход за лицом, оставляя на коже чувство покалывания и ощущения не бывалой доселе чистоты.

Сэнди осматривает меня с ног до головы и кивает:

— Прекрасно. Просто прекрасно. Но ты всё ещё выглядишь немного напряжённой. У тебя ещё есть время побыть у нас, чтобы я устроила тебе сеанс массажа? Лайза в этом лучшая. У неё лёгкая рука, и она действительно может размять всякие хитрые мышечные узелки.

— Я никогда прежде не была на массаже, — говорю я. — Я думаю, я…

— Значит, решено! Пожалуйста, сюда!

Массаж — вероятно, самое лучшее, что я когда-либо испытывала. К тому времени, как Лайза закончила, я — желе, и расслаблена более, чем могла себе представить. Я оставляю им максимально возможные для меня чаевые, благодарю и ухожу. Я оказываюсь в кафе, слушая тихую музыку в стиле фолк, и потягиваю из большой кружки горячий чай.

Думаю о Дереке.

Какой злой я была. И считала, что по праву. Но потом… я вспоминаю, что Дерек сказал в свою защиту. И понимаю его. Это не делает легче понимание, что Том так и не узнал о своём отцовстве. Что Дерек намеренно скрыл это от него.

И затем я вспоминаю, как близко — уже трижди — я подходила к сексу с Дереком. Как мне примириться с этими крайностями в своих эмоциях? Чувство вины и похоть. Горе и желание. Путаница и понимание.

Понимание?

Я знаю, что когда я в следующий раз окажусь наедине с Дереком, нас ничто не остановит. Я ещё не разобралась в своих чувствах, не поняла, как совместить любовь, которую я всё ещё ощущаю к мёртвому Тому, и влечение, которое испытываю к Дереку. И оно не только физическое. Это желание иметь рядом партнёра, своего человека. Желание избавиться от одиночества. Он рядом, и он, как никто другой в мире, понимает природу моих эмоций и мыслей. Точно так же, как я понимаю его, и почему он тянется ко мне. Дерек знает, что я в курсе, какую дань людьми собирают военные действия. Он знает, что я достаточно сильна, чтобы понять, что его преследует. Ему не нужно притворяться рядом со мной, потому что я понимаю, что к чему.

Но тогда снова всплывают все эти «что если». Привяжусь ли я всё-таки к Дереку, если у нас будет секс? Чёрт, я уже привязалась. А Томми? Что если наша связь с Дереком станет постоянной? Я пущу его в свою постель, а Томми однажды утром там его обнаружит? Как я это объясню?

Я фыркаю в отчаянии. Неважно, сколько раз я задаю себе эти вопросы в своей голове — к ответам я не приближаюсь. Я хочу его, хочу позволить себе связь с ним, сделать его своим. Несколько минут я думаю, что всё будет хорошо, но потом все мои «что если» опять атакуют голову, и я начинаю думать, что должна с этим покончить.

Но моё сердце и тело сжимаются от этой мысли.

Я просто не знаю, что делать.

Собираюсь вернуться домой, но оказываюсь в продуктовом магазине. Раз уж я оказалась в Бренхеме, можно сделать ещё кое-что. Я развлеклась, и это было приятно. Теперь вернёмся к реальности. Я чувствую, что настроение испортилось. А я хочу поднять его снова.

Иду в конец магазина, к аптеке, и останавливаюсь напротив полки с презервативами. Рассматриваю их. Осознавая, что если я их куплю, мы их используем. И, наверное, большую часть. Ну и что, что я не приблизилась к пониманию, как поступить правильно? Это же не значит, что я не должна позволить этому произойти? И потом: кого я обманываю? Если я не заставлю его уехать, это рано или поздно, но произойдёт.

Я хватаю самую маленькую коробочку. Швыряю её в корзину, потом останавливаюсь, вынимаю её. И нахожу коробку побольше.

Слышу голос женщины рядом, примерно моего возраста, с ребенком, который сидит в переноске передней части продуктовой тележки.

— Если вы столько раздумываете, — говорит она с усмешкой, — вероятно, лучше выбрать коробку побольше. Она берёт с полки самую большую упаковку, кидает в мою корзину и плавно удаляется прочь, воркуя со своим малышом.

Похоже, она права. Я расплачиваюсь за покупки, покидаю магазин и по дороге домой останавливаюсь в Хемпстеде, чтобы купить несколько коробок с пиццей.

Когда я, наконец, паркуюсь под своим деревом, работы на крыше амбара уже почти закончены, а Дерек, Хэнк и трое внуков Хэнка сидят на веранде и пьют из бутылок воду. Они все потные и смеющиеся. Я отдаю им четыре коробки с пиццей и с изумлением наблюдаю, как первая из них опорожняется практически за пару секунд. Я качаю головой и смеюсь.

До тех пор, пока не встречаюсь взглядом с Дереком. Он внимательно смотрит на меня, и я вижу в его глазах ожидание. Он чего-то ждёт от меня. Разговора? Не знаю.

Я собираюсь отнести покупки в дом и обнаруживаю, что Дерек уже рядом, готовый мне помочь. Вместе мы относим внутрь приблизительно дюжину пакетов, и он начинает их разбирать.

— Вообще-то это должен был быть выходной, — замечает он.

Я пожимаю плечами:

— Так и было. И это действительно был удивительный день, спасибо. Но мне ничто не мешало, если уж я оказалась в городе, прикупить немного вещей и кое-какие продукты. У нас много чего не доставало в доме.

Он укладывает банки с супом в кладовую, отдельно размещает хлеб, молоко и сок. Макароны, соус для макарон. Яйца. Берёт пакет из аптеки и быстро отставляет в сторону коробку с тампонами — вместе с аспирином и зубной пастой. Затем в его руках оказываются презервативы. Он находит взглядом мои глаза. С любопытством всматривается в меня.

Я снова пожимаю плечами:

— Может… Может, мы поговорим об этом позже?

Он вздыхает.

— Я собрал свои вещи. Я думал… после вчерашней ночи, и того, что я тебе рассказал… — он возвращает упаковку в аптечный пакет и откладывает его в сторону, — я полагал, ты захочешь, чтобы я уехал.

— Я…

В это время появляется Хэнк, а позади его маячат его внуки.

— Ну, у нас был тяжёлый денёк, правда, ребята? — он хлопает по спинам своих парней. — Ладно, Рейган, мы пойдём домой. Спасибо за пиццу — это было прямое попадание. Дерек, увидимся утром, закончим с крышей.

Дерек кивает.

— Спасибо за помощь, ребята. С вами всё получилось гораздо быстрее.

И, прежде чем я успеваю понять, что происходит, Хэнк и его банда выходят наружу, топая по ступенькам. Я бросаю пакет с мороженой курицей и бегу за ними:

— Хэнк, подожди! Как насчёт Томми? Мне нужно забрать его?

Он оборачивается:

— Разве Ида не звонила тебе? Лиззи и Ким хотят устроить пижамную вечеринку с ночёвкой. Томми провёл у нас достаточно времени, чтобы привыкнуть ночевать без тебя, поэтому всё будет в порядке. И у тебя будет возможность закончить свой выходной день свободным вечером.

Его мальчики уже бегут по полю, дурачась и буяня, как всякие подростки.

Хэнк делает пару шагов мне навстречу:

— Рейган, милая. Я был в том состоянии, в каком этот парень сейчас — достаточно близко к этому. И моя Ида точно была в том состоянии, в котором ты сейчас. И скажу тебе одно: жизнь не предназначена для того, чтобы прожить её в одиночестве. Ты никогда не забудешь прошлое. Не целиком, — Хэнк бессознательным жестом трогает левый бицепс; я видела на нём татуировку I.D. — батальона, роты, взвода — в окружении шести серийных армейских номеров. — Это верно для него, и так же верно для тебя.

— Но что, если…

Он качает головой, прерывая меня:

— Нет. Это ещё ни у кого и никогда не получалось. Ты можешь до посинения спрашивать себя «а что, если». Этим ты ничего не добьёшься. Либо ты рискуешь — либо нет. Тебе решать, — он обнимает меня медвежьей хваткой, увлекая за собой. — Никто не скажет тебе, чего Том хотел тогда и захотел бы сейчас. Никто не сможет указать тебе, что тебе делать или не делать. Ты не отвечаешь ни перед кем, кроме самой себя. И, может ещё, перед маленьким Томми, когда он подрастёт. Он любим. Ты любима.

— Спасибо, Хэнк. За все эти годы… за всё. Спасибо тебе.

Он откашливается и грубовато отвечает:

— В семье заботятся друг о друге, — отпускает меня, нежно гладит по руке. — Теперь иди.

Я возвращаюсь в дом. Дерек сидит за столом на кухне, перед ним — последняя коробка с пиццей, в руке — два ломтика, сложенные вместе. Я сажусь напротив и тоже беру кусок пиццы. Мы едим в тишине, делясь друг с другом кока-колой. Когда коробка пустеет, Дерек отправляет её к остальной порожней таре, моет руки. Расправляет посудное полотенце. Нервничает.

Он в ожидании, а я боюсь снова поднимать эту тему.

Дерек ждёт ещё несколько мгновений, пока я трушу, и потом делает это за меня.

— Я должен был все рассказать Тому. Знаю, что должен. И вина за это гложет меня постоянно, — он трёт большим пальцем лоб, не глядя на меня. — Всё, что я могу сказать по этому поводу — я сожалею. Это ничего не меняет, но мне действительно жаль.

— Никто не может винить тебя за это, Дерек. И я тоже не буду, — он смотрит на меня с удивлением. — Мне больно и я злюсь. Но я не сержусь на тебя. Скорее — на весь мир. И больше всего я злюсь на Тома, за то, что он сам не прочитал это чёртово письмо сразу, когда я вручила его ему. Мы разговаривали по телефону, писали друг другу ещё письма, и он никогда не спрашивал меня об… этом, никогда не ссылался на содержание ЭТОГО письма. Я боялась, что Том… не знаю. Рассердился на меня из-за беременности? Она была незапланированная. Мы договорились, что подождём, пока не кончится срок его командировки. Мне было так больно, мне было непонятно, почему он никогда не спрашивал, как протекает беременность, как я себя чувствую — ничего об этом. Ни слова. И поэтому я тоже никогда об этом не заговаривала. Не хотела усугублять ситуацию, не хотела говорить ему, как я расстроена. Я не хотела отвлекать его, понимаешь? Думала, он вернётся домой, и мы со всем разберёмся. Я любила его, он любил меня, а всё остальное можно преодолеть. Я пыталась быть женой, которая поддерживает своего солдата. А потом я получила известие о том, что вы попали в засаду и оба пропали без вести, а потом… нашли его тело, — я пожала плечами, потому как остальное было очевидно.

— Солдаты… Мы суеверны. Том носил твоё письмо как талисман. На удачу. Я носил с собой любимую бейсбольную карточку. У Хантера был маленький ножик. У каждого из ребят что-то такое было. Для Барретта это были твои письма. Особенно одно, — Дерек опирается на плиту, наблюдая за мной, но его пристальный взгляд всё ещё замкнутый, настороженный.

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — я встаю, делаю к нему шаг. Не дотрагиваюсь до него, потому что это попросту опасно. — У меня нет других слов, кроме этих. Я не могу ответить ни на одно «что, если». Я боюсь, что будет больно. Всего этого так много, и так всё запутанно и пугающе, но единственное, что кажется мне очевидным — что ты сейчас здесь, и что я чувствую себя лучше, когда ты рядом.

Дерек и я — мы стоим лицом к лицу, не касаясь друг друга.

— И куда нам тогда двигаться? — наконец спрашивает он.

— Не знаю, — я так усердно размышляла, переваривала, сортировала свои чувства, думая о Томми, Томе, о ферме, о том, что правильно и неправильно, и что хорошо и что плохо, сравнивая свои желания и то, как лучше поступить, что я просто перегорела. Я не хочу ничего решать.

Я хочу, чтобы он решил. Чтобы кто-нибудь сказал мне, что делать, вместо этой необходимости быть сильной, принимающей решения и ответственной.

— Пойдём, — говорит Дерек. — Прогуляемся.

Он берёт меня за руку, и я с охотой иду за Дереком. Позволяю провести себя по двору до конюшни, где стоят Генрих Восьмой и Мирабель. Он усаживает меня на Генриха, сам садится на Мирабель, и неспешно трусит в сторону Северного пастбища, а я отправляюсь следом. Когда мы выезжаем за ограду, он пускает Мирабель в галоп. Я не отстаю, и понимаю, что это именно то, что мне нужно. Ветер в волосах, Генри топчет подо мной траву. Солнце, Дерек, чувство освобождения. Мы галопом пересекаем пастбище, спешиваемся, и, чтобы перейти на другую сторону, проводим лошадей под уздцы через малые ворота, которые отделяют мои владения от территории Ловитцев. Земли Ловитцев поистине обширны: четыреста акров сельхозугодий и еще двести акров лесов. Время от времени я езжу через их леса, и сейчас следую за Дереком вдоль растущих деревьев к тропе, бегущей сквозь лес на северо-восток. Под сенью деревьев мы пускаем лошадей шагом. Слова не нужны.

Через тридцать минут тропа выводит нас на поляну. Дерек спешивается, помогает слезть мне. Мы рассёдлываем Генри и Мирабель, привязываем их к дереву, подвешивая каждому торбу с зерном. Дерек раскладывает под солнцем посреди поляны лошадиные попоны, одну рядом с другой.

Моё сердце начинает бешено колотиться.

Он лежит на попонах, скрестив под головой руки и глядя на облака — как они крутятся, сталкиваются и уплывают вдаль.

— Иди сюда, — он протягивает мне руку, приглашая. — Перестань думать. Перестать волноваться. Просто ляг рядом со мной и посмотри на облака.

Я ложусь, и его рука, изогнувшись, прижимает меня к его левому боку. Моя голова покоится на груди Дерека, и я слышу его сердцебиение, ровное и приглушённое.

— У тебя очень красивая стрижка, — Дерек берёт мою руку, рассматривает ногти. — И маникюр тоже.

Я пожимаю плечами, всё ещё чувствуя себя абсурдно нервничающей:

— Спасибо. Я получила столько удовольствия в спа-салоне. Я так расслабилась! Благодарю тебя.

— Я просто подал идею. Всё сделали Хэнк и Ида.

— Томми остался у них на всю ночь, — невпопад сообщаю я. Или, может, к месту? Может быть, это важно? Я стараюсь не думать об этом слишком упорно, потому что, похоже, я опять начинаю загоняться. Или снова себя накручиваю.

— Рейган?

— А?

— Прекрати думать.

Я смеюсь, тихо фыркая:

— Я не могу. Я пытаюсь, но не получается.

Дерек поворачивается, и внезапно я оказываюсь слегка им придавлена. Он смотрит на меня сверху своими зеленющими глазами, пристально вглядываясь, пронзая, проникая вглубь меня. Его волосы, густые и светлые, падают вниз, закрывая слишком длинным локоном один глаз. Его мускулы напряглись; рукава футболки снова натягиваются под давлением мышц, широких плеч и накачанной груди. Одна его рука — под моей шеей, ладонь держит меня за плечо, а весь вес его тела — на локте. Другая его ладонь прикасается к моей щеке, большой палец ласкает уголок моего рта. Дерек обводит пальцем контур моих губ.

По каким-то неясным мне мотивам я прикусываю его палец.

— Ай! — он отдёргивает палец и прячет его в маленькой ложбинке под моей нижней губой.

— Неженка, — это скорее, выдох, нежели слово.

— Рейган?

Шёпотом в ответ:

— Да?

Его лицо опускается, губы, прежде чем коснуться моих губ, мурлычат:

— Ты умопомрачительная.

— Я…

Он обрывает мои слова поцелуем, который крадёт моё дыхание. Отстраняется, произносит прежде, чем я могу вымолвить хоть слово:

— Всё в тебе, вся ты. Потрясающая.

— Ты тоже.

Он усмехается и качает головой. Но глаза Дерека, темные и проницательные, видят, что я до сих пор сомневаюсь, по-прежнему переживаю, и его улыбка исчезает.

— Скажи мне, чего ты хочешь. Лично для себя. Не для Томми. Не для Тома. Не для меня. Не для Хэнка или Иды, или для фермы. Только для себя. Рейган… какое твоё второе имя? Я ведь даже не знаю.

— Оливия.

— Рейган Оливия Барретт. Чего ты хочешь для себя?

Я отвечаю мгновенно:

— Ни о чём не помнить. Не быть во всём главной и не нести ответственность. Поддаться желаниям и не думать о последствиях. И просто… хотя бы час… ни о чём не беспокоиться.

Его рука держит, как в колыбели, мой затылок, кончики пальцев массируют голову:

— Ты хочешь просто чувствовать. Забыться в ощущениях.

— Да, — выдыхаю я.

— Думаю, я знаю, как это устроить.

— А как же… — его губы прерывают меня. Поцелуй крадёт моё дыхание, проглатывая мои слова и заставляя голову кружиться. Он длится и длится. Поцелуй не углубляется, просто длится. Губы трутся друг о друга, перемещаются, пробуют на вкус, требуют друг друга, отдавая и получая. Я дарю Дереку своё дыхание, взамен принимаю его. Перемещаю ладони на его плечи, поглаживая твёрдые мускулы Дерека. Интересно, сколько времени можно целоваться и не идти дальше поцелуя?

Его язык врывается в мой рот, и я задыхаюсь от внезапного вторжения. Мой судорожный вздох останавливает поцелуй. И вместо того, чтобы его губам вернуться к моему рту, чтобы продолжить, они смещаются вниз, прикасаясь к моей челюсти. Моя голова откидывается назад, обнажая горло. Еще один поцелуй ниже, в ложбинке между ключиц. Я держусь за плечи Дерека, мои глаза закрыты. Вокруг щебечут птицы, шумят деревья. Послеполуденное солнце окутывает нас своим теплом.

Ладони Дерека тянут мою футболку вверх, оголяя живот, рёбра. Бюст. И вот я оказываюсь без одежды, средь бела дня, и начинаю нервничать. Что, если ему не понравится, как я выгляжу, когда он увидит меня при свете, голой? Что, если…

Мои мысли оказываются разметены прикосновением его рта к моим рёбрам, его ладони — на моих боках, тёплые, мозолистые, сильные. Я взлохмачиваю шевелюру Дерека, пропуская пальцы сквозь волосы, и вспоминаю, как дышать, но сбиваюсь, потому что его губы с небольшими задержками движутся к противоположной стороне моего туловища, скользя и спускаясь к талии. Дерек целует мой живот, чуть выше пупка.

Беспокойство возвращается.

— Нет, Дерек, нет… — он останавливается и внимательно смотрит на меня. Затем снова возвращается к моей талии, к месту ниже пупка. Я складываю руки над растяжками:

— Извини. У меня пунктик насчёт них. Они не сексуальны.

Он прищуривает глаза, рассматривает мои скрещенные ладони. Переносит вес тела на другой локоть, высвобождая руку из-под моей головы. Я слежу за его действиями, обеспокоенная, что оттолкнула его. Так много всего за час забытья. Но затем его пальцы смыкаются на моих запястьях. Хватка Дерека — мягкая, но неумолимая сталь. Медленно, целенаправленно он заводит руки мне за голову, легко игнорируя мои попытки бороться с ним. Когда мои руки оказываются вытянуты, удерживаемые его сильной ладонью, он устраивается рядом со мной поудобнее. Я двумя руками вцепляюсь в его широкое запястье и большую ладонь, сжимая изо всех сил; во мне борются неуверенность, страх и возбуждение. Я не знаю, что он собирается делать. Я лежу перед Дереком, открытая своими недостатками, но не полностью — самые некрасивые шрамы, оставшиеся после беременности, скрывает пояс джинсов.

И да — его свободная рука поглаживает мой живот, находит кнопку джинсов. Расстёгивает её. Опускает молнию. Я не могу сглотнуть, не могу дышать. Дерек сжимает ткань одной штанины и тянет вниз. Моё бедро оголяется, оказывается видна резинка трусов.

— Сними их, — он касается поцелуем моих рёбер, чуть ниже чашечки бюстгальтера.

— Дерек, я… нет, я…

— Сделай это, Рейган. Пожалуйста.

Медленно, нерешительно, крепко сжав веки, я цепляю большим пальцем ноги манжету брючины другой ноги и поднимаю колено, чтобы вытянуть ногу. Но потом я трушу и начинаю бороться с ним, пытаясь освободить из его железной хватки руки, прикрыть живот, вертя бёдрами и поднимая их вверх, и всячески уворачиваться. Дерек слишком сильный. Нежный и сильный.

— Рейган, — его голос звучит резко и настойчиво, останавливая мою борьбу. Я открываю глаза и смотрю на него. — Ты прекрасна.

И, прежде чем у меня появляется возможность протестовать или соглашаться, или вообще что-то произнести, Дерек целует меня. Боже, этот парень умеет целоваться! Его губы мягкие и умелые, и двигаются на моих так, что перехватывает дыхание, и сердце в груди распирает, всё тело горит… А потом его язык проникает в мой рот, и скользит по языку, проходится по зубам, а потом Дерек отстраняется, обрисовывая кончиком языка сначала мою верхнюю, а потом нижнюю губу, и я совсем перестаю дышать.

Я всё ещё немного повёрнута от него в сторону, и джинсы на мне полуспущены. Его рука скользит по моей напряжённой ягодице, очерчивает её изгиб, сжимает бедро и спускается вниз. Я воспринимаю это как абсолютное удовольствие. Дерек повторяет движение, и я издаю стон от жара его ладони на моей плоти, а потом он перемещает руку на другую сторону моей задницы, туда, где штаны ещё не спущены. Он стягивает с меня джинсу целиком, а его поцелуй в это время оставляет меня без глотка воздуха, проглатывая протест, и я даже и не думаю переживать, пока его рука ласкает мою кожу, движется по бедру и дальше вверх по спине. Я неловко скрючилась, потому что телом повернута от него, а он целует меня, и я захвачена его поцелуем, заперта так, что моя шея изогнута назад.

Я хочу ещё больше его прикосновений. Его касания мне так нравятся! Поняв это, я лишилась силы сопротивляться.

Поворачиваюсь к Дереку, и он переносит вес моего тела на себя, располагая меня сверху, но всё ещё сжимает мои запястья, так что не могу убежать, и продолжает меня целовать, углубляя поцелуй, зажигая меня и пробуждая вожделение. Я стону и борюсь с ним, желая прикоснуться. Дерек не поддаётся; вместо этого он полностью прижимает меня к груди. Я чувствую грудью его сердцебиение, а низом живота — напряжённый член. Его рот — нуждающийся, неумолимый, настойчивый на моём, и я бессильна что-либо поделать, кроме как отдать ему всё, чего он требует от меня, и просить большего хныканьем из моего горла…

О, боже, его рука. Она на моей спине, между лопатками, ведёт ногтями по коже. Задерживается на застёжке лифчика. Расстёгивая её одним движением. Снимает бретельки с моих плеч. Направляя мои руки, и я охотно подчиняюсь, не понимая почему и как, а только ощущая, что он вызывает у меня безрассудную уступчивость. Затем он приподнимает моё туловище ровно настолько, чтобы снять с меня эту деталь нижнего белья и откинуть в сторону. Теперь я лежу на нём, одетая только в трусы, и он всё ещё целует меня как будто продолжающимся всю мою жизнь поцелуем.

А его язык буквально трахает мой рот.

Боже, как я это люблю!

О, чёрт. Очёрточерточерт! Он перекатывается вместе со мной, и я оказываюсь на спине, а Дерек опять держит мои запястья у меня над головой, только теперь его губы оставили мои, и он целует мою шею, ниже, между грудей, хватая одну из них, чтобы поднести её ко рту, и всасывает мой сосок, я взвизгиваю с изумлённым вожделением. С упоением. Я размякаю. Таю, а потом хнычу, и издаю стон, и ещё один, потому что он движется языком к моей другой груди и хватает ее, впиваясь в другой сосок с таким же страстным вниманием.

Он спускается вниз по моему телу, став на колени между моих ног, и теперь держа мои запястья над моей грудью.

— Дерек? — я не знаю, что хочу спросить, я как будто умоляю его.

Мне страшно, я исхожу желанием и я в огне, нервничаю, очень стесняюсь. Мое сердце трепещет. Его глаза смотрят в мои, не отрываясь и напряжённо. Дерек собирает в кулак мои бикини с высоким вырезом из тёмно-малинового шёлка и медленно, целенаправленно тащит их вниз, сколько получается.

— Приподнимись для меня, секси.

— Секси? — это полувопрос, полупротест.

Но всё же я приподнимаю бёдра, отрывая их от попоны, чтобы дать ему полностью стянуть с себя трусики.

— И это не достаточно сильное слово, — его глаза всё ещё смотрят в мои, не отрываясь.

И только теперь, когда я абсолютно обнажена перед Дереком, освещена лучами вечернего солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев и купающего меня в золотом свете, его взгляд начинает бродить по мне. Глаза Дерека исследуют меня, охватывают целиком и полностью, с ног до головы, перемещаясь то вверх, то вниз и обратно. И, возможно, больше всяких слов, доказывающих мою привлекательность в его глазах, как и лучшей мотивацией для меня, является вид его ширинки, которая натягивается наподобие палатки, подрагивающие ноздри, углублённое дыхание и язык, облизывающий в предвкушении пересохшие губы.

Вам говорят, что вы красивы? Разве что такого не было никогда, а иначе ценность этих слов быстро снижается. Любой охочий до секса парень скажет вам, что вы красавица. Друзья и семья говорят что-то типа «ну, ты же красивая женщина, поэтому…», и эта информация становится привычной, когда все признают твою привлекательность. Я знаю, как я выгляжу. Белокурая, привлекательная, стройная. Прекрасные изгибы, красивые глаза, густые волосы. Всё при мне. Но это не значит, что у меня нет неуверенности в себе. Смею утверждать, что каждая женщина, родившая ребёнка, не скажет, что не испытывала неловкости и смущения из-за своих растяжек. Некоторые используют масла и лосьоны, занимаются йогой, чтобы избавиться от них, некоторые ничего не делают. Как я. У меня не было на это времени. Некоторые учатся признавать их наличие, чтобы носить бикини и спокойно демонстрировать своё тело на пляже. Им это легко. Мне — нет.

На самом деле, у меня нет паранойи по поводу растяжек. Скорее, меня беспокоят не столько они, сколько тот факт, что я очень давно не чувствовала себя сексуальным объектом, и это незнакомо, пугающе. Дело в том, что до Тома у меня было только два партнёра, причём это были короткие подростковые романчики. А потом я была с Томом — и только с Томом, всю нашу совместную жизнь. А его не было рядом большую часть нашего брака. То есть, у меня были долгие периоды без секса. Том был моим лучшим другом и моим мужем, поэтому с ним было легко. Он знал меня, понимал меня. И, когда он в первый раз вернулся в отпуск, я волновалась.

Поэтому сейчас, когда Дерек меня так осматривает, я полна неуверенности и переживаний.

Но выражение его лица меня успокаивает. Я вижу, как Дерек тоже волнуется. И то, что он видит, осматривая меня, привлекает его. Пристальный взгляд Дерека накрывает меня, поглощая вниманием мою грудь, бёдра, живот, киску, мои глаза, моё лицо. Мои губы. И оттого, как он смотрит на меня, от той оценки, которая видна в его глазах, я чувствую себя красивой. Желанной.

Чувствую себя сексуальной.

Дерек отпускает мои запястья:

— Не убирай их оттуда, ладно?

Киваю. Я не сомневаюсь. Дерек улыбается мне. Снова облизывает губы и приближает их к моей груди, прикасаясь чуть ниже, к рёбрам. Потом к животу. А затем очень мягко, целенаправленно, он целует на нём каждую отметину. Каждый изъян, каждый белый шрамик на поверхности кожи. Ведёт языком по нему вверх и потом захватывает губами… каждый… все.

К тому времени, как Дерек заканчивает, я уже вся в слезах. И ему не нужно ничего объяснять, смысл моего состояния понятен.

Я позволяю течь этим слезам, мягким и нежным, полным признательности и благодарности. Дерек смотрит на меня, положив подбородок на мою тазовую кость.

— Всё хорошо?

Я в состоянии только кивнуть. Моё сердцебиение учащается, потому что его взгляд скользит по мне, по моему телу ещё раз, и опускается вниз, между моих бёдер. О-о-о-о… чёрт. Дыхание перехватывает. Я делала интимную гимнастику, чтобы поддерживать тонус мышц, поэтому насчёт «внутри» сомнений нет — в этой области всё прекрасно. И сейчас я просто волнуюсь. Дерек движется, его руки скользят по моим тазовым костям, ниже, по треугольнику постриженных волос — интересно, может мне их совсем сбрить для Дерека? — его палец скользит по щели между половых губ. Я дрожу. Выдыхаю. Не спускаю с него глаз, руки, как и просил, держу над головой.

Его палец внутри меня. Его рот сначала на моём животе, затем на левом бедре, потом на нежной коже внутренней стороны бедра, близко от колена. Всё это именно так, как я себе и представляла. Я закрываю глаза, сцепляю пальцы. Вздыхаю от ощущения нежного, влажного прикосновения его рта к складке у основания бедра, где оно переходит в ногу.

Но скольжение его языка в мою сердцевину неожиданно. Я ахнула, распахивая глаза и пытаясь свести колени, упёршиеся в его плечи:

— Дерек! Что ты…

— Пробую тебя на вкус.

— Но я… — я даже не знаю, против чего протестовать.

— Сладкая, как сахар, и даже в два раза лучше, — он ласкает внутреннюю поверхность моих бёдер, рядом с киской, нежно раздвигая мне ноги. — А теперь расслабься и получай удовольствие.

О, проявляющий власть Дерек? Он действительно мне такой нравится. Я демонстрирую лёгкое сопротивление, вызванное озабоченностью моим вкусом и запахом. Достаточностью моей ТАМ ухоженности. Но ожидает ли Дерек, что я верну ему эту «услугу», потому что я совсем не уверена, что готова к этому. Моё нарочитое противодействие ему, напряжённость моих ног вынуждают его взять меня за лодыжку и поместить её туда, куда он хочет. А именно — себе на плечо. Потом так же — другую. Мои колени оказываются широко расставленными, представляя его взору мою широко раскрытую вагину, настолько, что он может видеть все подробности — каждый изгиб, каждую складочку и морщинку. Моя задница почти оторвалась от земли, колени висят на его плечах.

— Я чувствую себя нелепо в этой позе, — бормочу я.

Дерек не отвечает. По крайней мере, не сразу. Он скользит ладонями вверх по бёдрам, потом вниз. А потом вокруг и вверх, заграбастывая в ладони мою задницу, и затем меня накрывают ощущения… от его языка на моём клиторе. А длинным толстым пальцем он проникает внутрь меня, исследуя, кружа, вырисовывая узоры. Его язык стремительный, наносящий удар и бьющий в цель, терзающий и вкушающий меня. Из меня вырывается стон — я не в силах сдерживаться. Это хриплый эротичный звук, разносящийся по тихому лесу — длинное затянувшееся «о-о-о-о-о-о-ох…». И мои бёдра начинают двигаться ему навстречу, требуя большего. Потому что, святой боже, это удивительно. Это хорошо! Так хорошо, и так… и хорошоооооо! Его язык сильный и неумолимый, он медленно двигается вокруг моего клитора, который пульсирует и набухает от чувствительности; каждое прикосновение его рта, губ и языка пронзает моё тело вспышками удовольствия. Кожу покалывает с ног до головы, пальцы вцепляются в запястья, а потом руки украдкой, нарушая запрет, начинают спускаться вниз, чтобы залезть пальцами в его шевелюру и удерживать на месте, прижимая к себе от жажды большего.

Дерек вводит в киску ещё один палец, сгибая оба и потирая ими то самое чувствительное местечко, вперёд и назад, нежно и настойчиво.

— Как ты теперь себя чувствуешь? Всё ещё смешно?

— Дерек… боже, пожалуйста…

— Пожалуйста что?

— Ещё, Дерек. Больше. Не останавливайся.

— Продолжай, сладкая. Скажи мне точно, чего ты хочешь, — он продолжает лизать меня, широкой влажной частью языка вверх по входу — до остановки становящимся жёстким кончика языка на клиторе.

— О-о-оу-у-у-о-о-о-оу-у-у-у-у-у-чёртовбоже… ещё. Сделай это снова. Ртом, прямо там. Пожалуйста, — я сама не поняла бы смысла мною сказанного, но видно, что Дереку нравится то, что он слышит.

Из его горла раздаётся рык, и Дерек ныряет головой обратно, повторяя только что сделанные движения. Снова и снова. И каждый раз вспышки взрывного тепла поднимаются снизу от моей сердцевины к животу, заставляя мышцы натягиваться, а кожу буквально вопить, и с каждым разом эти волны всё сильнее и жарче. Два его пальца во мне постоянно входят в меня, медленно, ритмично, тщательно трахают моё нутро; кончики его пальцев скользят и давят на чувствительный пятачок внутри, и с каждым таким проникновением я немного схожу с ума, мои бёдра поднимаются и опускаются, доведённые до безудержного исступления его языком и пальцами.

И теперь я хнычу безостановочно. Я? Это какая-то новая я. Я никогда не стонала. Ну, не так. Не вот так громко, отчего шокированы собственные уши. Не этими частыми на высокой ноте хныками, перерастающими в короткие вскрики и тихие вопли.

И как раз в тот момент, когда я балансирую на грани взрыва, он меняет тактику. Он перемещает своё тело вверх, плечами скользя по моим бёдрам и тем самым широко раскрывая их, а его рот тянется вверх по моему животу, размазывая мои соки по моей же диафрагме. Я почти схожу с ума от желания, рычу на него, сжимаю ногами, молотя по нему кулачками и пытаясь вернуть его голову на место. Но тут же прекращаю трепыхаться, как только его рот находит мой сосок и впивается в него, зубы прикусывают, губы гладят; пальцы одной руки сжимают и крутят другой сосок, обнимают и мнут грудь, легонько стучат по соску, теребят и царапают его ногтем.

А его другая рука… пожалуйста, трахнуть, да… да, она спускается между моих ног. Тремя средними пальцами он скользит по моим влажным изгибам, моя суть пульсирует под его подушечками; его пальцы проникают в меня, выходят и размазывают мои остро пахнущие желанием и похотью соки по моим дрожащим складкам. Они надавливают и кружат. Я мычу. Дерек ослабляет давление, оставляя из прикосновений только легкое касание клитора подушечками пальцев. Они кружат вокруг чувствительного бугорка, не прикасаясь к нему. И я кричу.

Меня затопляет вулканический жар, бёдра бьёт дрожь, всё нутро напрягается, глаза крепко зажмурены, а пальчики на ногах поджимаются. Я скребу ногтями по его спине, мои бёдра поднимаются, падают и вновь поднимаются, ловя пальцы Дерека в одном ритме с его прикосновениями, которые неумолимы — не ускоряются и не замедляются. Дерек просто не сбавляет давление, держит темп, и это сводит меня с ума, я кончаю с безумным взрывом.

А потом он снова ныряет туда, между моих бёдер, сосёт клитор, вбивая в меня пальцы, и, черт подери, я снова кончаю, вцепляясь двумя руками в его голову, притягивая Дерека к себе, вгоняя в его рот свои бёдра…

Я трахаю его лицо!

Дерек усиливает напор. Он в бешенном темпе терзает языком клитор, доводя мой оргазм до таких высот, о каких я и не помышляла, а его пальцы скользят во мне медленно и глубоко.

Когда буйство экстатического безумия немного угасает, мои визги утихают, а бёдра успокаиваются, Дерек снова лижет меня; его язык скользит вверх по мокрому отверстию моей киски, чтобы в конце мягко щелкнуть по моему клитору. Получается, в своём роде, яркая, мгновенная, безумная вспышка. Она посылает сквозь меня дрожащие толчки, мощные волны сжимающего тепла, отчего в моём горле рождается низкий звук, который я могу описать только как первобытный.

Он заставил меня дважды кончить, так бурно, что я совершенно без сил, задыхаюсь, и почти в слезах от ошеломления и безумного удовольствия. А он даже не снял рубашки.

И внезапно я ощущаю отчаянную нужду в нём. Голод.

Наплевать на гордость и приличия. Наплевать на чопорность. Я хочу Дерека, и он здесь, делает со мной невероятные вещи. Я хочу Дерека, и я поимею его, а последствия пусть идут к чёрту!

Интересно, он в курсе, что со мной сделал?

Глава 14

Дерек

Мой член так напряжён, что ему тесно в джинсах. Физически больно. Матерь божья, Рейган… она — самая эротичная из всех женщин, которых я когда-либо видел в своей жизни. Такая отзывчивая, такая соблазнительная, прекрасная и так преступно не подозревающая об этом. Рейган сводит с ума, потому что потрясающе великолепна, трудолюбива, терпелива, добра и щедра. Она не закомплексована, не застенчива — кроме отношения к шрамикам, что у неё на животе. Но они её совсем не портят. Они — часть её. И Рейган, с головы до пят, самая сексуальная девочка из всех и она, чёрт возьми, — грёбаная фантазия! Время от времени Рейган использует всякие грязные словечки, и мне это нравится. Я люблю, когда женщина говорит мне непристойности, всякие неприличные пошлости и ругательства. Когда я своими ласками заставляю её кричать, то становлюсь таким твёрдым и жаждущим, что готов спустить себе в джинсы, как какой-нибудь тринадцатилетний пацан, который в первый раз увидел сиськи.

Кстати, о её сиськах: их вкус так хорош, они такие мягкие в моих руках, такие нежные на моих губах! У неё третий размер, если я не ошибаюсь, а вообще это не важно, потому что они, как и всё в Рейган, идеальны. Достаточно большие, чтобы держать, сжимать, мять и переполнять мои руки. Мягче, чем шелк или сатин. Упругие. Плотные, чувствительные соски, окруженные пышными темно-розовыми ареолами.

Она задыхается подо мной, делая отчаянные вдохи, когда приходит в себя после двух интенсивных и таких музыкальных оргазмов, а я просто смотрю на Рейган, впитывая её красоту, запоминая каждый дюйм. Её бёдра светлокожие и сильные. Выступающие тазовые косточки с мягкими изгибами. Её попка круглая, высокая и упругая. И… боже, её киска. О, эта киска. Такая тугая, влажная и чувствительная. Каждое прикосновение моего языка сводило её с ума. Расслабить её, убедить, заставить потерять контроль, было не просто — это было делом чести! Это было поклонение её телу, её гладкой, глубокой киске, розовым нежным губкам и маленькому, жёсткому, чувствительному клитору.

Я целую её рот, Рейган выдыхает мне в рот, отстраняясь и держа меня за голову, смотрит на меня своими бледно-небесно-голубыми глазами, горячими от страсти, накрашенными, воодушевлёнными желанием, ищущими меня, проникающими в душу, влажными от эмоций и тающими от благодарности. Она целует меня, подавшись навстречу, а потом снова ложится на спину. Её руки на моих ушах, она ведёт ладонями к щекам, останавливается на челюсти. Одна рука — на моей щеке, другой Рейган ерошит мои волосы, лаская затылок и основание шеи кончиками пальцев так нежно, что мне хочется раствориться в этом ощущении, хочется мурлыкать, как кот, и просить рассказать Рейган, как ей ещё угодить. Это очень мягкий, душевный жест, слишком пьянящий, совершенно обезоруживающий меня.

Она приподнимается, выгибая шею, как я думаю, чтобы поцеловать меня, но нет. Не для поцелуя. Её язык прикасается к моему подбородку, потом к моей верхней губе. Рейган целиком облизывает мой рот, и, черт подери, это горячо. Очень горячо.

Она вцепляется в мою рубашку:

— Много… слишком много проклятой одежды.

Нетерпеливо вытаскиваю её из штанов, Рейган тянет рубашку вверх, через голову, которая застревает в горловине, и моё лицо торчит из этого отверстия. Я Корнхолио! Эта шутка проносится в моей голове, но я молчу. Стаскиваю с себя рубашку и отбрасываю в сторону.

— Так лучше? — спрашиваю у неё.

Рейган трясёт головой:

— Нет. Хм-м-м. М-м-м-м… Не лучше. Не совсем, — она суёт между нами руку, шарит по моей молнии. — Штаны. Никаких штанов.

Мне нравится эта Рейган — требовательная, ненасытная самка с горящими глазами. Я чувствую, что сломал внутри неё какую-то стену, прорвался сквозь её заслоны, страхи, переживания или что-то ещё, снёс эти преграды, выпустив наружу оголодавшего сексуального монстра.

Я тянусь к застёжке джинсов, но я недостаточно быстр для Рейган. Она толкает меня, опрокидывая на спину. Встаёт рядом на колени и дёргает мои джинсы вниз. Я поднимаю задницу, и Рейган стягивает их с меня. Я спецназовец, а она задыхается, пыхтит, вздыхает, в то время как я лежу голый перед ней. Мне нравится этот стон, этот звук благодарности, то, как ее глаза зажигаются, ноздри раздуваются, а губы изгибаются в улыбке при виде моего жесткого члена. Я по-прежнему лежу, понимая, что если поднимусь, то схвачу её на руки, поставлю на колени перед собой и ворвусь в неё всей своей силой.

Это скоро случится. О, да… Мы на сене, под нами одеяло, её грудь покачивается, а сладкая попка широко раздвинута для меня, плотные мышцы вагины упруго сжимаются, принимая меня по самые яйца в её тугой киске. Я буду нагибать её над её кроватью, и прислонять к задней стене амбара, где впервые мы ласкали друг друга до оргазма. Я буду иметь её везде и всюду.

Но теперь? Здесь и сейчас? Решает она. Не я. Мне важно показать Рейган, что я, чёрт побери, не могу дышать из-за того, как хочу её. Что её желания, её потребности, её отчаяние — это всё, что меня сейчас волнует. И что моя единственная цель — дать ей то, чего хочет она, что ей нужно. Что она стоит всего этого грёбаного мира, даже если всё, что я могу ей предложить — моя ёкнутая личность…

Поэтому я лежу неподвижно, на грани самообладания, ведь Рейган такая горячая! Её губы распухли от моих поцелуев, они блестящие, влажные и приоткрыты. Её грудь висит тяжёлой, пышной, сочной ношей, а бёдра раздвинуты достаточно, чтобы открыть моему взгляду дразнящий вид её киски и завитков волос на лобке, и я рад, что Рейган совсем их не сбрила. И я всё ещё лежу и жду, когда она возьмет то, что хочет.

Рейган нерешительно тянет руку, взгляд прикован к моему члену, кончик языка облизывает нижнюю губу.

— Все, что угодно, — говорю я. — Бери. Пользуйся. Я здесь, и я твой. Хочу, чтобы ты была счастлива.

Рейган моргает и смотрит мне в глаза.

— Я разрываюсь. Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Я хочу кончить, пока ты внутри меня, — мой член дергается, потому что я так чертовски сильно хочу это почувствовать. Но я продолжаю молчать и слушать. — И я хочу, чтобы ты испытал такое же удовольствие, которое получила я.

Она обхватывает рукой мой член и проводит большим пальцем по головке. Я напрягаюсь, закрываю глаза, сжимая мышцы.

Раньше я всегда мог сдержаться, пока не позволял себе выплеснуться. Почти полностью контролировал процесс. Сейчас, к сожалению, так уже не могу. Такого рода контроль, он из серии — используй или потеряй. Я пытаюсь быть уверенным и контролировать действия Рейган, потому что она хочет забыться, отдаться на некоторое время чувствам, и я могу ей это организовать. Но и для меня сейчас это слишком, как нечто совершенно новое. По многим показателям. С тех пор, как я испытывал что-то подобное, прошло очень много времени. Полтора года в Афганистане, и это был чертовски засушливый период. Конечно, был отпуск. Воля и всё такое. И пара цыпочек на нашей базе, само собой. Но командование не одобряло подобных встреч, поскольку от них часто бывали проблемы, которые я и наблюдал, видя, как парни путаются с девочками из своего круга или с новенькими, и когда происходили неизбежные мелкие ссоры, всё это дерьмо вылезало наружу. Поэтому я избегал тесных знакомств с военнослужащими девушками, что для меня в этом вопросе было редким проявлением сдержанности. А что касается местных талантов? Нет. Они остались за бортом. Просто нет. Это слишком опасно, если вообще возможно. Итак, было долгое воздержание, плюс три года в плену и эти три месяца в центре реабилитации. Я настолько голоден сексуально, что могу быть опасным для человечества.

Я изменился. Это больше всего другого является проблемой. Я уже не тот парень, что уезжал в Афганистан. Раньше я коллекционировал девочек, помечал их. Брал от них, что хотел, и сваливал. О, я был внимателен к тому, как чувствует себя девочка подо мной, потому что приятнее и интереснее, когда участница согласна и нетерпелива в своем желании. Заставить её словить кайф — это самому словить кайф. И я был хорош в деле доставления невероятного кайфа. Сейчас же? Я боюсь, что недостаточно хорош для такой чертовой богини как Рейган. Переживаю, что потерял свою чувствительность. Волнуюсь, что мне может помешать какое-нибудь воспоминание или неожиданный психический взрыв, и я всё испорчу.

Все эти переживания внутри.

Снаружи я пытаюсь оставаться спокойным.

В это время она двигает по моему члену рукой вверх-вниз. Раз. Второй. Ее маленькая, но сильная рука скользит вниз, упираясь в корень. Ползет вверх. Ладонь скользит легким прикосновением, обхватывает куполом головку, сжимается и кружит по ней. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, и эта фигня — наблюдать за тем, как она трогает меня — чертовски эротична. В её миниатюрной руке мой член кажется больше, чем есть на самом деле. Обхватывая ствол, пальчики Рейган еле сходятся. Уже участвуют обе её руки, обхватывают член одна над другой, а он всё ещё торчит сверху. Рейган водит так руками по члену вверх-вниз, и мне чертовски нравится это. Нравится, как скользят ее руки, эти постоянные прикосновения, давление.

И я мычу. Сжимаю руками одеяло, чтобы сдержаться. Потею, стараясь выдержать ее кулаки.

— Тебе лучше прекратить так делать, или всё закончится прежде, чем начнется, — в конце концов, мне приходится это произнести. — Я пытаюсь сдерживаться, но… боже, мне так хорошо!

— Ты доставил мне огромное удовольствие, Дерек. Мне было так кайфово! Это было… слишком хорошо. Я еле смогла это вынести.

— Хоть что-то я сделал правильно.

Она игнорирует моё замечание.

— Я так давно делала что-то подобное тому, что делаю сейчас… Но я хочу, чтобы ты тоже словил свой кайф.

— Нет, всё для тебя, Рейган.

Рейган качает головой, остановив руки, держащие мой член, из которых торчит только луковица головки:

— Нет. Я хочу… Дерек, я хочу, чтобы всё это было для нас.

Рейган бросает на меня взгляд, одаривая застенчивой улыбкой. Опять начинает ласкать своими кулачками, и я должен снова сосредоточиться, думать не о том, как бы отлично было кончить, и не смотреть на неё, а размышлять о небе, о деревьях…

Не-а. Не получается. Одной рукой она берет мою мошонку, нежно обхватывая, перекатывая в пальцах, осторожно сжимая, массируя. Средним вытянутым вниз пальцем спускаясь между яиц, массируя там… Бля… я не смогу сдержаться.

— Рейган…

— Ш-ш-ш-ш-ш… — она скользит сжатой в кулак другой рукой по всей моей длине. Вверх и вниз. Накачивая. Неумолимо. — Дай его мне. Отдай мне его, Дерек. Я хочу его. Позволь мне его увидеть.

— Что?

— Твой оргазм.

— Бля, Рейган, я кончу прямо сейчас. Я уже не могу сдерживаться. Не смогу остановиться… — задыхаюсь, я полностью под её контролем.

Хочу кончить. Мне это нужно. Сейчас я сделаю всё, что о чём она попросит — только бы она разрешила мне кончить.

— Отлично. Это то, чего я хочу, — она замедляет движение кулака. — Твоя очередь.

Рейган тянет мой член к себе, поднимая его над моим телом. Плотно обхватывает, полируя пальцами по всей длине, и я рычу. Открываю глаза, и я рад, что это сделал. Рейган такая прекрасная. Такая горячая. Волосы цвета чистого меда ниспадают на плечи, загорелая и безупречная кожа, грудь раскачивается, когда она наклоняется ко мне.

И, о боже, она придвигается ко мне… Господи, я надеюсь, она это сделает! Я эгоистичен, такой эгоист! Хочу ее рот на своём члене. Я не должен этого хотеть: слишком рано ей делать для меня что-то подобное. Но, когда Рейган склоняется надо мной, и её шелковистые сиськи скользят по моей грудной клетке и животу, прижимаясь ко мне, потому что она прижимается лицом к моему бедру, у меня нет самообладания, чтобы остановить Рейган. Она наблюдает за тем, как доводит меня до оргазма.

— Ты так чертовски сексуален, Дерек… Правда. Я надеюсь, ты в курсе, что ты не просто красив, то есть, и это тоже, но ты ещё и сексуален. Ты великолепный, — её рука движется медленно, удерживая вытянутый член, чтобы растянуть удовольствие, скользя вверх и вниз так, что это сводит меня с ума. Но я слушаю. И слушаю внимательно, потому что мне действительно важно ее услышать. Чтобы ещё раз убедиться в серьезности ее намерений. — Не знаю, можно ли мне использовать это слово между нами, но… я люблю твой член. Мне нравится, как он чувствуется. Как выглядит в моих руках — такой большой, такой толстый. Он сильно напряжен, не так ли? Не больно?

Рейган изгибает шею, чтобы взглянуть на меня.

Я задыхаюсь, мне трудно глотать.

— Да, тяжко.

— Ты хочешь кончить?

Я киваю:

— Бля… чёрт, да. Боже… Рейган. Какого черта ты делаешь со мной? Я так сильно хочу кончить…

— Я делаю, надеюсь, то, что ты делал со мной, — она берет мой член обеими руками и водит ими вверх-вниз, жестко и быстро, всё еще оттягивая его от моего тела. — Куда? Куда, Дерек? Куда ты хочешь кончить? Скажи мне.

— Куда угодно.

— В меня? На меня? — я смотрю в ее глаза. Она получает кайф от всего этого; ее зрачки расширены, а дыхание учащается.

— Как… — чёрт, чёрт, я так близко! — Как я могу решать?

Рейган замедляется, смещается ближе ко мне. Я чувствую ее дыхание на моем члене.

— Так?

— Ты… если ты хочешь… — это то, что я хочу, очень сильно, но я бы не стал ее просить.

Раньше я всё время предлагал девочкам сосать мой член, и они это делали, но Рейган… она заслуживает лучшего, большего. Права считать её чертовым золотом. Она вправе получать, что хочет, чтобы сделать себя счастливой.

Ее щека на моем животе, над моим пупком, а изящные маленькие ручки Рейган обёрнуты вокруг моего члена и движутся так медленно, что я серьезно подумываю умолять ее позволить мне кончить, потому что я еле сдерживаюсь и больше не могу. Боже, да. Да! Рейган опускает член к моему животу. Одной рукой берет мои яйца в нежную теплую ладонь и массирует их. Другой быстро и жестко ласкает головку и верхнюю часть члена — короткими сильными движениями, и я сдаюсь.

— Рейган, боже, Рейган…

— Ты кончаешь?

— Да….

— Сильно?

— Черт… очень.

Она стонет с урчанием, приподнимая лицо. Я кончаю, внутри меня взрывается фейерверк, я дрожу, содрогаясь и рыча. Чувствую, как изнутри меня бежит влага, выплескиваясь мне на живот. Рейган поднимает мой член и берет его в рот, захватывая второй выплеск, и движения её руки не жесткие, а мягкие, медленные, нежные ласки всей моей длины. Между губ Рейган только головка члена, и это слишком хорошо, чтобы поверить, что она это для меня делает.

— О, боже, Рейган, бля… Боже мой…

— М-м-м-м-м-м…

И затем я вне её рта, моему члену, влажному от ее слюны и моей спермы, прохладно, а Рейган всё еще водит по нему рукой, от основания до головки, размазывая наши соки и поглаживая его, пока я, не в силах сдержаться, почти сворачиваюсь и выгибаю спину, толкая бедра вверх и постанывая. Чувствую третью струйку, выплескивающуюся из меня, и смотрю, как она покрывает ее пальцы, как капли спермы стекают на костяшки её пальцев. Рейган вновь в жёстком захвате проходится до основания члена, берёт его в рот, сосёт, пока я снова не ощущаю сокращения, и отпускает мой член с третьим, последним выплеском.

А потом она скользит вверх по моему телу, укладывая голову мне на грудь и всё ещё легонько поглаживая мой член:

— Надо же, сколько ты из себя выплеснул…

— Сделай что-нибудь со мной, — говорю я ей. — Ты сводишь меня с ума. Я безумно твердею от тебя.

— То же самое ты делаешь со мной, — она прячет лицо у меня на груди. — Поверить не могу, что сделала это…

— Что?

Она сжимает мой член.

— Это. Своим ртом. Я не собиралась. Не думала, что захочу. Или… или не думала, что готова. Но я чувствовала тебя, как ты был близок, и мне это нравилось. Нравилось осознавать, что я могу заставить тебя так себя чувствовать. И мне понравился вид твоего члена. Понравилось трогать его. Пробовать на вкус, — она хихикает мне в грудь, потом поворачивает голову, чтобы ее было слышно. — Я вспомнила, как было горячо, когда ты кончил в моих руках там, за сараем, и я подумала, может быть… Я нервничала. Было заметно?

— Это было необязательно, — говорю я ей. — Всё должно было быть для тебя, делая тебя…

— Это не было обязательством. Я так хотела, — она смотрит на меня. — Похоже было, что я нервничала?

Я качаю головой:

— Нет. Всё, что я понимал — как чертовски офигительно всё это ощущается. И какая ты горячая штучка.

И сейчас, по неизвестным мне причинам, больше нет слов, которые нужно было бы нам друг другу сказать. Одна ее рука на моей груди, вторая — у основания шеи. Я прижимаю Рейган к себе, глажу спину, талию, попу. Вынимаю из-под головы другую руку, нахожу ее ладошку. Мы переплетаем наши пальцы, держа руки на моей груди, и слушаем пение птиц, шелест ветра и наше сердцебиение.

Рейган

Я посапываю, но не сплю. Я довольна. Вроде бы. На данный момент, по крайней мере. Клёво было делать это с Дереком. Мне понравилось. Мне нравилась моя власть, которая сводила его с ума. Подарить ему такое мощное удовольствие. Это было ради него, чтобы он чувствовал себя хорошо. Это было и для меня. Освободиться. Сделать то, что и не думала когда-то повторить. Давая волю своим самым сокровенным желаниям. Это позволило мне почувствовать себя свободной, живой и сильной.

И, конечно, это только начало. Внутри меня всё ещё жажда. Основное желание не утолено. Я дважды кончала сегодня, но этого мало. Мне нужно больше. Гораздо больше.

Однако прямо сейчас я наслаждаюсь тем, что меня обнимают, на природе, в солнечном свете золотого дня. Я так близко к Дереку, слышу, как глухо бьётся его сердце под моим ухом. Не знаю, сколько времени мы уже вот так просто лежим. Не знаю — и мне всё равно. Мне тихо, спокойно и приятно.

Но глубоко под теплым, жужжащим слоем удовлетворения, одурманивающего счастья и довольства собой, начинает жечь. Свирепая жажда. Я в нетерпении. Алчущая. Отчаянная и безумная. Это очень похоже на панику. Моё сексуальное влечение пробуждается, воспламеняется, оживает после стольких лет забвения. Я давно привыкла обходиться без него, отодвинув свои желания, но только отодвинув. Я будто чувствую в себе Левиафана, всплывающего на поверхность из тёмных глубин, и на этот раз ему не будет отказано.

Мне нужно ОЧЕНЬ МНОГО, и я не остановлюсь, пока не утолю свой голод.

Ничего не могу с собой поделать. Опускаю его руку, распутывая наши пальцы. Моргаю, смещаясь, чтобы посмотреть на Дерека. Понаблюдать за ним и за тем, как я на него действую. Его член лежит поверх бедра, опавший, немного повёрнутый в сторону. Его глаза устремлены на меня, полуприкрыты и взгляд выжидающий. Я не хочу форсировать события, хоть и мечтаю, чтобы он оказался внутри меня, но я даже не знаю, есть ли у него с собой презервативы. Уверена, что нет. Я не подумала о защите, покидая дом, хотя должна была бы.

Дьявол. Теперь, когда я подумала об этом, мой мозг не расслабится.

— Дерек?

— М-м-м-м?

— Мы должны вернуться. У меня нет презерватива.

Он усмехается:

— Я капельку надеялся, возможно, поэтому захватил несколько.

— Несколько?

Дерек тянется к джинсам, подцепляет их, шарит в заднем кармане. Выуживает из него четыре пакетика.

— Ух ты. Когда ты успел положить их в карман? — мне действительно интересно, когда он это успел.

Но, в общем, это не важно. Я благодарна Дереку за такой сюрприз. Мне нравится всё, что здесь происходит, и я не хочу возвращаться домой.

— Когда ты уходила поговорить с Хэнком, — он останавливается, задумываясь. Потом продолжает. — Только… Я привел тебя сюда не ради этого. Не для того, чтобы заняться сексом. Ты просто выглядела такой расстроенной, такой потерянной, что я подумал — тебе нужно сбежать от всего ненадолго. И я предположил, что мы уедем и поговорим, обнимемся и всё такое,… но и презервативы на всякий случай прихватил. Потому что подумал, может быть, пригодятся; я надеялся, что, в конце концов, мы сделаем это. И я хотел быть готовым, если мы этого захотим.

Он захватил четыре кондома, но был готов просто обниматься? Боже, какой мужчина!..

— Я рада, что ты подумал об этом.

Сейчас передо мной дилемма. Я хочу его, но не хочу делать первый шаг. Не хочу быть зачинщицей. Пока всё это было забавой и тем, в чём я нуждалась, чтобы вытащить наружу забытую часть себя. Но теперь?.. Я хочу, чтобы вернулся смелый и властный Дерек. Но не хочу этого говорить. Хочу, чтобы он просто… знал, чего я хочу, и дал это мне. Несправедливо, пожалуй.

Может, я чуть намекну ему. Кроме того, хочу ещё прикасаться к Дереку. Я веду указательным пальцем по изгибу его размягченного члена. Он реагирует на моё прикосновение, и мне очень интересно, что будет дальше. Снова прослеживаю всю длину его члена пальцем, и он вздрагивает. Затвердевает, перекатываясь с бедра, словно живой, утолщается, выпрямляется. Я тихонько трогаю его кончик большим пальцем, прикасаясь к крошечному отверстию, и царапаю его внутри своим ноготочком, а затем спускаюсь к канавке под головкой. В течение нескольких секунд она оказывается обнажена.

Я оглядываюсь на Дерека, натыкаюсь на его взгляд, направленный на меня и наблюдающий за моей рукой, ласкающей его эрекцию. Я улыбаюсь ему, обхватываю его член ладонью, сжимая, провожу по нему. И при этом невинно моргаю.

— Боже, Рейган. Как ты можешь быть такой сексуальной?

Я просто пожимаю плечами. Дерек качает головой, как будто не может поверить мне, как бы говоря: чёрт возьми, девочка! И совершенно внезапно я вдруг оказываюсь на спине, а его член всё еще в моей руке. Но Дерек нависает надо мной, его тело прижато к моему по всей длине. Он всё ещё рядом со мной, а не во мне. Но это случится. Вот это да. Пожалуйста? Я задерживаю дыхание, когда чувствую, как его рука находит мою грудь, нежно лаская и массируя её. Пощипывает мой сосок. Потом другой. Я ещё не задыхаюсь, но дышать уже тяжело. Я не двигаюсь. В моей руке его член, но я держусь за него, чтобы что-то удержать и потому что мне нравится его член. И сейчас его выступление. Я просто жду, набрав воздуха, пока его рука спускается вниз к моему животу, останавливаясь, чтобы любовно — да, любовно! — погладить те отметины, которыми я была так раньше озабочена. Такая глупая! Нам больше не будет достаточно друг друга, и он не может отвести от меня глаз, не может отнять рук. Как я могла подумать, что какая-то часть меня может быть для Дерека не привлекательной?

Я выпускаю длинный облегчённый выдох, когда его длинный средний палец находит мои складочки. Позволяю своим бёдрам разъединиться, подтянуть к ним пятки, разваливая колени, невольно приглашая Дерека делать с моим телом всё, что он хочет. Кажется, он хочет меня подразнить. В течение следующих нескольких минут Дерек ласкает, перебирая пальцами каждую складочку моей киски, но хаотично, не позволяя мне поймать ритм и нарастить острые ощущения. Он просто прикасается ко мне, и, как только я начинаю стонать, трепыхаться и двигать ему навстречу бёдрами, Дерек убирает руку с этого места. Его палец движется во мне, кружит и толкается; я издаю стон, приподнимая таз, а затем он переходит на мой клитор, кружит, щёлкает по нему, и снова кружит и щёлкает. А я хочу, чтобы он или кружил, или щёлкал и продолжал одно действие, но Дерек этого не делает, и я схожу с ума, желая, чтобы он прекратил меня дразнить и уже позволил мне кончить. Но он этого не делает. Его рот на моей груди и Дерек не только теребит сосок, но и, облизывая языком всю поверхность, скользит по телу, очерчивая ореол, вбирая грудь в рот и посасывая, потом выпуская и передвигаясь ко второй.

И с каждой секундой его член в моей руке всё твёрже и твёрже. Но я не двигаю ею, не смею ласкать его, потому что в этот раз собираюсь присвоить всё его удовольствие себе. Я хочу Дерека внутри себя, целиком, хочу чувствовать, как он распускается во мне, выдаивать из него всё до последней капли и спазма. Поэтому просто держу его и пытаюсь остаться в сознании.

Однако здравомыслие проигрывает. Я ною и рычу, когда он скользит внутрь меня двумя пальцами, а потом тремя, трахая меня ими, внутрь и наружу, снова внутрь-наружу, кружа, потирая и мучая мою точку джи. Я срываюсь с земли навстречу его руке. Боже, да, он продолжает это делать тремя трахающими пальцами, и я двигаюсь к нему, к его руке, бесстыдно трусь об неё в жажде оргазма. О, чёрт, о, чёрт!

— Да, говори мне это. Всякие грязные словечки. Выскажи всю ту похоть, что у тебя в голове.

Я произнесла это вслух? Ну ладно.

— Боже, да. Да. Да, Дерек, да, Дерек, вот так! О, блять… Сильнее!

И я получаю своё сильнее. Быстрее. Три его пальца глубоко в моей киске, костяшки трут задний проход и чувствительную точку влагалища, большой палец движется вдоль внутренней складки бедра, мизинец дразнит анус, который девственен. Интересно, я должна об этом сообщить?

Ещё.

И тут наступает край, мощно и внезапно. Я взмываю, трахая его руку:

— Я кончаю, Дерек! Я кончаю!

Он выдёргивает руку, и моя киска сжимается, пульсирует, буквально цепляется за него, протестуя.

— НЕТ! Чёрт возьми, Дерек! Пожалуйста… — да, я умоляю. Конечно, я буду умолять, будучи так близко к оргазму!

Он, не торопясь, сдвигается по моему телу вниз, целуя меня по пути. Оргазм всё ещё близок, но уже отступает, затухает. И в то же время я чувствую его… углубление. Усиление. Мои руки тут же находят голову Дерека, пальцы запутываются в его волосах, притягивая его лицо к моей промежности.

— Да, да, да! — я очень хочу. Я просто горю желанием! — Съешь меня, Дерек!

— Твою мать, Рейган, мне нравится, когда ты так говоришь! Такой сладкий рот и такая грязная речь, — Дерек произносит это прямо в мои складочки, его горячее дыхание обдувает мою плоть.

— Не так ли сладко, как с твоим членом, скажи? — это мой голос? Кокетливый, соблазнительный, игривый?

— Да, боже, да, так! Так же сладко! Эта киска… такая же сладкая.

— В самом деле? — интересуюсь вслух.

Дерек поднимается, скользит средним пальцем внутрь меня, потом вынимает его. Склоняется надо мной, и я чувствую, как член Дерека покачивается, прижимается к внутренней стороне моего бедра. О, пусть немного выше… Но нет, ещё нет. Я жду, когда он сам захочет. Жду, когда Дерек возьмёт меня, показывая, что он хочет, и, давая мне то, что мне нужно и как мне нужно. Дерек ещё ни разу не разочаровал меня. Я моргаю, выдыхаю, пыхчу, представляя себе, как бы он мог меня взять, и в это время чувствую его палец у моих губ, как он пахнет.

— Попробуй.

Прежде чем его послушаться, я мажу кончик среднего пальца в капельке выступившей жидкости на головке его члена и подношу палец к его губам:

— Тогда и ты тоже.

Я приоткрываю губы и беру в рот его палец, облизывая, пробуя мой вкус, мускусный, кисловатый и сладковатый, и немного острый. Дерек позволяет моему пальцу проникнуть в его рот, его язык скользит между моими пальцами, и, бог мой, это так эротично! Мы дегустируем собственные соки с пальцев друг друга… Я помню его вкус, солоноватый, дымный и густой.

А потом он возвращается к моей промежности, его ладони ещё больше раздвигают мои бёдра. Я укладываю свои колени на его плечи и сцепляю лодыжками ноги на спине Дерека. На этот раз я не отпущу его, пока не кончу.

Он начинает просто медленно кружить вокруг клитора. Потом быстрее. Вскоре я скулю, и бёдра непроизвольно поднимаются. Некоторое время Дерек ещё отрабатывает тактику, как мне кажется, всё ещё меня дразня. Раздвигает мои складочки пальцами, расправляя губки и загоняя внутрь меня свой жёсткий язык. «Трахни меня» язычок. О, бог мой, о, да! Так вкусно и так грязно! Он засовывает в меня язык, вынимает и снова засовывает, и вынимает… И в следующий раз, вместо того, чтобы оторваться от меня, он пробегает языком между моих складок, берёт клитор в рот всасывая сильно, глубоко. Поглощая его. Обрисовывая, растягивая чувствительную кожу в стороны и освобождая его от капюшончика. Щекочет вершинку кончиком языка, а затем начинается новая череда длинных медленных сильных облизываний, жёстких прижиманий. И одно это заставляет меня задыхаться и скрежетать зубами.

— Пожалуйста, не останавливайся! Мне так нужно…

Дерек отрывает рот от меня достаточно, чтобы выдохнуть:

— Что? Что тебе нужно?

— Кончить… Пожалуйста, дай мне кончить.

— Что ты сказала?

— Пожалуйста?

— Нет, не это. Пожалуйста уже было.

— Чёрт, Дерек! Я не в состоянии… играть в игры! Я так близко…

— Вот оно.

— Трахни?

— Да, детка. Трахни.

Если это слово волшебное, я повторю его миллион раз, пока он доводит меня до края: Трахни. Трахни. Трахни. Трахни. Трахни!

И тогда Дерек становится на колени между моих бёдер, поднимая мои ноги и прижимая мои разведённые колени к животу. Берет мои руки и кладёт их под колени:

— Держи вот так.

И я лежу на спине, ветерок обдувает мою оголённую промежность, охлаждая меня влагой между бёдер. Я держусь за свои широко раскрытые ноги. Тяну шею и смотрю, наблюдая за тем, как Дерек, как никогда внимательно, прослеживает пальцем мою открытость, водит вверх-вниз, дразня, играя, путешествуя по моим складочкам. А затем почти ударом вводит в меня один палец. Пожалуйстапожалуйстапожалуйстапожалуйста!.. Два пальца…

— Ещё один, Дерек. Ещё один, пожалуйста…

Добавляется третий палец, и Дерек начинает скользить ими.

— Так? Тебе так нравится?

— Бля-я-я-я-я… да. Да!

Сначала медленное проникновение. Но это хорошо: мне требуется минутка, чтобы открыться ему, привыкнуть, вместить в себя его пальцы. Кружение, ласка. Глубоко внутри, затем по спирали наружу, зацепляя и потирая мою точку джи. В таком положении я могу только принимать всё это. Я не могу двигаться, не могу обставить это всё так, как я хочу. Да это и не требуется. Он знает, что и как я хочу, знает, что не могу больше терпеть дразнилки. Дерек наращивает интенсивность, ускоряет темп, его пальцы входят и выходят из меня с громким хлюпающим звуком, и я рычу, стону, хнычу, пока его голова склоняется между моих рук.

— Открой глаза, Рейган. Посмотри на то, как ты кончаешь.

Дерек кладёт одну руку на мои колени как перекладину, удерживая мои ноги и спину, я могу отпустить руки и вытягиваю, закругляя, шею, глядя, как три его сведённых пальца скользят туда-обратно, слегка закручиваясь, мышцы предплечья напряжены, действуя так сильно и быстро, что мои бёдра и задница дрожат от его руки.

Край снова становится близок, возникает чувство надвигающейся детонации, что-то бурлит внутри меня горячо и неумолимо, огромное, мощное, рождаясь внутри меня, увеличивается и растет. И сейчас я звучу, не переставая: мяукаю, скулю, стону, глубинно рычу и издаю всякие другие звуки, которых никогда не знала — они вырваны из меня силой оргазма, который пожаром распространяется во мне.

Я взрываюсь. Разлетаюсь на миллион осколков, разбитая раскалённым, пронзающим насквозь копьём. Моя сердцевина сжимается с такой яростной силой, что я ощущаю, как стискиваю влагалищем пальцы Дерека, оказываясь внутри этого взрыва, выношусь вверх калейдоскопической волной взрывающегося экстаза, настолько острого и настолько мощного, это причиняет боль. Я чувствую, что что-то внутри меня ломается, лопается. Я кричу так громко, что птицы вспархивают и улетают, Дерек не умолим, все еще трахает меня этими тремя изогнутыми пальцами, и я все еще кричу сквозь скрежещущие зубы, рыдая. Все мышцы в моём нутре сжимаются, я чувствую всю собранную моим возбуждением влагу, которая брызжет на его ладонь, мои глаза открыты и смотрят, как белая молочная струя заливает его руку.

А он всё ещё трахает меня пальцами, но уже медленнее. Выдаивая из меня каждый спазм, и спазм после спазма, заставляющий меня тонко вскрикивать горлом, пока, наконец, не вытаскивает из меня свои пальцы, позволяя упасть на спину.

Я отпускаю ноги и растягиваюсь, задыхаясь горящими лёгкими:

— Господи, Дерек, боже… — пару минут я лежу, тяжело дыша и дрожа.

Разлепляю веки и вижу: он стоит на коленях, наблюдая за мной. Его член так напряжён, что почти фиолетового цвета. Рука Дерека всё ещё в моих соках, и когда он понимает, что я смотрю на него, Дерек берет свой член этой рукой и размазывает по нему эту молочную жидкость. Дерек морщится, сжимает зубы. Я тянусь, вытаскиваю из пачки пакетик с презервативом, разрываю его зубами и вынимаю резинку. Кручу его между пальцами, чтобы понять, в какую сторону его разворачивать, а затем кладу его на головку, и меняя руки, раскатываю презерватив по всей длине члена.

Притягиваю Дерека к себе. Обхватываю за шею, повисая и подтягиваясь, чтобы поцеловать его. Я целую его отчаянно. Буквально пожирая его язык, губы, дыхание. Всасывая в себя выдыхаемый им воздух, желая быть ближе — ещё больше слиться с ним и переплестись. Дерек двигает коленями между моими бёдрами, я сцепляю лодыжки вокруг его талии. Настойчиво притягивая к себе.

Ладони Дерека опускаются на одеяло по обе стороны от моей головы, лицо в паре сантиметров от меня, дыхание на моих губах. Я все еще дрожу от своего оргазма, все ещё желеобразная, все ещё задыхаюсь.

И теперь я, наконец, получила его такого, какого хотела больше всего; кончик его члена касается моего входа. Дерек дрожит, вероятно, тоже от того, что сдерживается. И от той работы, которая подарила мне оргазм, какого никогда не было.

Наши глаза встречаются. Мы шли к этому, кружили вокруг, избегая и желая этого момента, стараясь ради него, и вот он настал. Я мечтала об этом, фантазируя себе, как бы это было. Знаю, что и Дерек тоже мечтал, представлял себе его.

Я держусь еще минутку, наслаждаясь ожиданием.

Тяну руку между нашими телами, беру его член и направляю к своему входу, ввожу его внутрь…

И, боже мой, бог мой, его член внутри меня! И это самое великолепное, что я когда-либо ощущала, настолько совершенное, точно подходящее, заполняющее каждую впадинку внутри меня!..

Дерек глубоко входит в меня, не колеблясь, медленно скользя, плечевые и грудные мышцы идут рябью, живот напрягается, бёдра сгибаются. Мне нравится изгиб его ляжек, проявляющаяся вогнутость ягодиц по бокам, когда он входит в меня. Он держит свой вес на руках, и его бицепсы набухают, пока тело Дерека толкает меня в мягкую почву. Мне нравится голубое небо над нами, безоблачное и ясное, приближающийся поздний вечер.

Мои ладони распластаны на его спине: одна между лопатками, другая на его заднице, я прижимаю ею Дерека к себе.

Он трогает мою щёку:

— Слёзы? — спрашивает Дерек шёпотом, убирая влажный палец.

Я качаю головой — я не поняла, что плачу:

— Мне так хорошо, что я ничего не могу поделать… Боже, Дерек, ты идеален. Ты ощущаешься великолепно…

— Это потому что вот это идеально, — его брови сходятся, а глаза расширяются, когда Дерек движется в меня, долгим мучительным влажным скольжением, которое теперь отныне и навсегда, прекрасное навсегда только с ним, заполняющим мою киску своим членом в первый раз.

— О… о… — мне нравится даже звук моего голоса, его эротическое придыхание, стон, который вырывается у меня, когда член Дерека почти выходит из меня, замирает, и снова глубоко погружается внутрь.

Я кусаю Дерека за плечо — настолько я переполнена его ощущением внутри меня, что не знаю, что ещё сделать, кроме как укусить Дерека, глубоко вцепившись, качаясь вместе с ним и шёпотом выдавая его имя:

— Дерек…

Дерек

Рейган на выдохе произносит моё имя, это звучит как молитва.

Я в полном раздрае, эмоционально развален, с трудом вынося то, как совершенно она ощущается внутри, тесная, влажная, тёплая и шёлково-гладкая. Её таз движется навстречу моему, и я задерживаюсь в глубине, бедро к бедру, кожа к коже, обожая это погружение тела в тело, это окружение моей плоти ее плотью, как её недра плотно принимают мой член, а стеночки сжимаются вокруг него. Глаза Рейган ни на минуту не отрывались от моих глаз, по крайней мере, до тех пор, пока она не вцепилась в моё плечо зубами. И это не нежный прищип, о, нет, у неё между зубов кусок моей плоти, и Рейган подаётся мне навстречу, стонет, корчится подо мной, обе её ладони теперь на моих ягодицах, Рейган тянет и тянет меня на себя. Её пятки сначала у моих лодыжек, теперь она поднимает их, скользит по голеням и бёдрам, руки перемещая на плечи и сжимая их, оборачивает ноги вокруг моей талии. Это открывает её для меня, и я углубляюсь в неё. Погружаюсь и замираю на несколько секунд, ладони расставлены, бёдра движутся.

И тогда понимаю, что мне нужно больше. Мне хочется глубже.

Я наклоняюсь вперед, к ней, секунду отдыхая сверху, задерживаясь на её бёдрах, и толкаю их назад. Нахожу ладонями её лодыжки и держу их. Подаюсь назад, чтобы опуститься на колени между её ног. Это чуть вытягивает мой член, но получается неплохо. Немного задерживаюсь так. Рейган тут же стремится ко мне, и я хватаю её ступни, направляю их себе в подмышки, заставляя её сладкую, великолепную киску широко открыться. Теперь я настолько глубоко, насколько могу, и я держусь за ее голени, начиная двигаться.

— Поиграй со своей грудью, Рейган. Дай мне посмотреть на тебя.

Она сжимает свои груди, массирует их, затем хватает пальцами соски, крутит их, сдавливает.

— Чёрт, да, вот так! Мне нравится. Ты так глубоко, Дерек, ты такой большой…

— Тебе нравится мой член?

Она стонет сквозь зубы, затем разжимает веки:

— Боже, да, Дерек. Мне нравится твой член. Такой большой внутри меня. Такая сладкая боль…

Я двигаюсь, скольжу, рычу с каждым ударом:

— Черт возьми, Рейган. Бля… так туго. О, блять!

— Да, трахни меня. Пожалуйста, трахни меня. Сильнее, Дерек. Хочу сильнее. Хочу больше!

Как я могу не прислушаться? Я трахаю её сильнее. Вхожу жёстко, вынимаю медленно и мягко, а затем снова резко глубоко погружаюсь, и Рейган вздыхает при каждом ударе, её рот широко открыт, глаза пытаются смотреть в мои. Каждый следующий удар тяжелее предыдущего, я приближаюсь к разрядке, и внутри меня разрастается тепло. Её сиськи отскакивают каждый раз, когда мои бедра хлопают ей по заднице, и я заворожен тем, как они дергаются и прыгают. Боже, она такая красивая. Я уже говорил ей это?

— Боже, ты великолепна, Рейган! — я говорю это одновременно с каждым проникновением. — Так… блять… красиво. Так… блять… сексуально. Боже, я не могу… я не могу справиться с тем, как ты идеально выглядишь.

— Ещё глубже.

— Ещё? — спрашиваю я. Как она может впустить глубже?

Рейган скользит пятками по моим плечам, и её бедра оказываются на одном уровне с моей грудью.

— Иди ко мне. Я могу растянуться ещё больше.

Наклоняюсь над Рейган, медленно растягивая мышцы её бедер, пока ее колени не оказываются прижаты к груди Рейган, и я настолько глубоко, что это должно быть невозможно, так глубоко, что это должно быть незаконно. Она поглощает меня и просит еще. Как эта женщина может быть реальна? Но вот она: волосы раскинуты ореолом вокруг ее лица, голубые глаза пылают от желания, возбуждения и удовлетворения. Она — сон, соблазнительная, экзотическая, эротическая фантазия женского совершенства, всё, о чем я мог когда-либо мечтать — что женщина может или какой должна быть, и ещё чуть-чуть. Я не знал, что может быть так, не знал, что это может быть больше, чем секс, не знал, что возможно почувствовать, будто какая-то часть меня присоединилась к ней — помимо физического, будто какой-то нематериальный аспект моей души слился с её.

Боже, это пугает меня. Позже я сойду с ума, потому что просто не знаю, что делать с этим выворачивающим всплеском огромных эмоций, с такой интенсивностью чувств, которые выходят за рамки стремления к сексу, за пределы химических веществ и плоти.

Однако теперь я сосредотачиваюсь на ритме наших тел. На моём сокрушающем члене, скользящем глубоко, так глубоко в неё. И как Рейган его принимает, цепляясь за мою шею коленками, в беззвучном крике о большем. Я фокусируюсь на том, как она смотрит на меня, не моргая, отказываясь оглядываться или пропустить хоть секунду. Я фокусируюсь на дрожи ее губ, как ее язык мелькает между них, и на вкусе солёного пота на ее нижней губе. Рейган хнычет, когда я вбиваюсь в неё. Стонет, когда выхожу из нее. Крики на выдохе, рыдания на вдохе, и каждый — вместе с движениями моих бёдер.

Не к месту вспоминается когда-то воспринятая как глупость фраза, которую услышал в детстве, в один из тех пары раз, когда мама пыталась затащить меня в лоно церкви: «И станут они плотью единой». Ни разу в жизни она мне не пригодилась.

Но вот теперь да.

Мое тело — её, а её — мое. Я точно знаю, что она чувствует, что ей нужно и чего она хочет. Рейган близка к краю, как и я. За весь секс, который у меня был в жизни — а его было много — у меня никогда не было взаимного оргазма, я никогда не кончал в тот же самый момент, что и девушка. Но теперь, глубоко в душе, я знаю, что когда мы с Рейган кончим, это будет одновременно.

И это сметет нас обоих.

Рейган

Я обёрнута вокруг Дерека. Ноги цепляются за его шею и сжимают так сильно, что мне кажется, я уже должна была его задушить; мои руки вцепились в его предплечья на уровне моих ушей, наше дыхание в одном ритме, губы близко, но мы не касаемся друг друга, глаза в глаза, намертво и неотделимо. И, бог мой, как он глубоко во мне, заполняя меня всю. То, что происходит с нами здесь, на этой поляне — я никогда не чувствовала подобного раньше, и это ввергает меня в панику, но я изгоняю её, игнорирую, хороню под жаром моей потребности. Огонь моего возбуждения, пламя моей страсти раздуваются всё жарче и жарче, и во мне всё горит: кожа пылает, сердце превратилось в сверхновое, его член пульсирует, и моя киска сжимает его так яростно, что он, я знаю, это чувствует, и я знаю — Дерек знает, что это означает.

Нам не нужно даже разговаривать. Как раз когда я думаю, что не могу быть больше в таком положении, Дерек спускает мои ноги со своих плеч, и я обхватываю ими его талию. Он теперь выше меня, его вес на мне, я цепляюсь за него пятками, сомкнутыми на его заднице, которая загоняет в меня его твёрдый как железо член, медленно, целенаправленно, ритмично. Мои руки вокруг его плеч — по ладони на каждой лопатке. Я царапаю его, не обращая внимания на силу нажатия. И он знает, что когда мой ноготок ведёт вниз по спине, это означает, что мне нужно больше, сильнее, быстрее, и он обеспечивает мне это так, как я хочу. Пропускаю пальцы сквозь волосы на затылке Дерека, потому что знаю, что это сводит его с ума. И это так. Он прячет лицо в моей шее, и, слава богу, теперь я тоже могу двигаться. Могу подмахивать ему навстречу, трахнуть его при его приближении: глубоко принять и усилить проникновение. Я держу голову Дерека, обнимая, обожая его дыхание на моей груди, лбу, в изгибе моих грудей.

Мы потерялись друг в друге. Что бы это ни значило, чем бы ни было и куда бы нас ни привело, это было кульминацией огромного количества накоплений, эмоциональных опустошений, душевных потрясений и физических страданий, в этом была бездна потребности и отчаяния, жаркой прелюдии. И оно взрывается между нами, в нас и сквозь нас, в растворяющейся в нём части моей личности. Наши души, образующиеся заново, части каждой из наших сущностей становятся ксенолитом в существе другого, неким метафизическим уроборосом. Дерек движется, и я двигаюсь вместе с ним, вдох и выдох, вдох, стоны, мурлыканье, рычание, проклятия и мольбы… Мы так близко.

Его напряжённый хрип прекрасен для меня.

Я прижимаюсь своим ртом ко рту Дерека, пожираю его губы, просто съедаю их. Пью его выдохнутое:

— Рейган…

Слоги растянуты: Ре-е-е-е-е-ейга-а-а-а-а-а-ан…

И я выдаю в ответ Дереку шёпотом музыку его имени, пока мы сливаемся, сливаемся и сливаемся:

— Дерек… О, Дер-р-р-р-ре-е-ек!..

И мне не нужно клясться, взывать к богу или поминать пыхча его имя всуе, потому что в этот момент, вне времени и пространства, когда я отдала себя Дереку, этому слиянию, нам, несмотря на вероятное богохульство, сию минуту он — мой Бог, тот Бог, в котором я нуждаюсь.

Мы кончаем.

Мы детонируем, как тысячи солнц. Мой пронзительный вопль в унисон с диким рёвом Дерека. Его член — могучий двигатель внутри меня, протискивающийся между сведенными спазмом стенками моей сердцевины, и нет в мире ничего мощнее нашего оргазма!.. Не моего или его — нашего. Он длится и длится, рычание и вздохи Дерека отражаются, сливаются с моими криками и хныканьем, поедающие друг друга рты пропускают поцелуи, губы сливаются и размыкаются, языки переплетены, и мы оба стонем, перемещаясь друг в друге, корчась единым телом, когда его бёдра бешено вбиваются в меня, колотятся о мою подрывающуюся от земли задницу, с хлопком принимающую киской его молот…

После вечности этого переменчивого кульминационного момента мы одновременно замедляемся, восстанавливая дыхание, и, наконец, он выскальзывает из меня, я принимаю на себя весь его вес, всё его любимое мной опустошение — на мою грудь. Я качаю голову Дерека, будто в колыбели и целую в лоб. Он очерчивает пальцами расслабленные изгибы моих грудей, грудину, соски. Сдвигает в сторону член, снимает презерватив, завязывает его в узел и засовывает в задний карман джинсов. Начинает вставать с меня.

— Нет, — мурлычу я и тяну Дерека на себя. — Мне так нравится.

Я не собиралась говорить «нравится», но подумала, что использовать другое, частое слово в ходе этой связи с Дереком хлопотно и трудно.

И он остается со мной, хоть и упрямо сползает с меня, освободив от части своего веса, оставив на моей груди только голову и закинув на меня ногу.

Я держу его в своих объятьях, и это похоже на рай…

Глава 15

Дерек

Как-то незаметно наступили сумерки. Мы задремали? И пусть. Рейган, кажется, нравится, что я лежу наполовину на ней, хоть я и достаточно тяжёлый. В какой-то момент она начинает водить по моим волосам, пропуская их между пальчиков, вдоль уха и по всей голове. Я на полном серьёзе могу замурлыкать от этого!

Кончик пальца Рейган касается моего подбородка, я поднимаю голову и смотрю в ее глаза небесного цвета.

— Я буду первой, кто заговорит… что бы я ни сказала, — для пущего эффекта или чтобы собраться с мыслями, она делает паузу, убирает с моих глаз прядь волос, проводя пальцами от виска до челюсти. — Это было самое… даже не знаю, что.

Я с трудом сглатываю. По большей части, надеюсь, что представляю, о чём она. И результаты немного пугают.

— Да, было не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал раньше, — признаю я.

— Только не шути, — она выдыхает, издаёт смешок, утыкаясь носом в мой лоб. Вздыхает. — Я рада, что так чувствую не только я.

— А что именно это было?

Она пожимает плечами:

— Не знаю. — Проходит секунда. Ещё несколько. Рейган мнёт пальцами моё плечо. — Мы можем вернуться назад?

У меня возникают сразу три противоречивых трактовки её слов. Сначала я думаю, что она о том, что только что произошло между нами, и она хочет повторения. Тут я пугаюсь, что она хочет повторения прямо сейчас, а я опустошён. А затем я думаю, что она говорит о повторении, чтобы мы делали это снова и снова.

И только потом я понимаю, что она говорит буквально, имея в виду возвращение домой. Домой? Для меня это тоже правдиво? Это мой дом? У меня есть дом? И ещё одно прозрение пронзает меня, более пугающее, чем другие: случилось так, что её дом, ферма, амбар, этот далёкий уголок Техаса — самое дорогое, что у меня есть и что я когда-либо имел со времени моего вступления в Корпус прямо из средней школы.

— Да, — говорю я, — поехали.

Мы седлаем лошадей и едем обратно на ферму. Лошади, похоже, знают дорогу, и это радует, потому что я не уверен, что я её знаю, и я так себе наездник. Я могу держаться в седле, но с усилием.

Через полчаса мы подъезжаем к амбару, разнуздываем лошадей и отпускаем их на восточное пастбище. Я убираю на место сёдла и упряжь. К этому времени уже совсем темно, мои чувства и мысли кружатся в безумном смятении. Не знаю, что сейчас будет и чего вообще ждать. Чего я хочу. Я боюсь того, что чувствую. Боюсь того, что, я уверен, чувствует Рейган. Не уверен, что готов к тому, что произошло, к той сильной связи, которая только что была создана между нами.

До сих пор это был своеобразный танец: притяжение и взаимная эмоциональная потребность сближали нас, создавая химические реакции в виде сексуального пыла. Но, помимо очевидного, было и нечто большее, тот подтекст, вплетение в отношения которого я, по крайней мере, не ожидал. И теперь, когда мы пришли к логическому концу этой химии, наши отношения каким-то образом выросли, углубились, расширились, и это пугает меня. Я не знаю, готов ли к этому, способен ли я на такую глубину. Тот ли я человек, в каком Рейган нуждается, и какого заслуживает.

Я допускаю, что мы вместе пойдём в дом?

Стою в открытой двери амбара и смотрю на угасающий красновато-пурпурно-оранжевый отблеск заходящего за домом солнца. Рейган позади меня. Я чувствую, как она приближается. Как прижимается ко мне, её подбородок упирается в мою спину, руки, обнимая, кружат по торсу, ладони вжимаются в грудь.

— Дерек? Что будем делать? — похоже, Рейган тоже в смятении, как и я.

Я ведь думал, что секс упростит или хотя бы прояснит наши отношения. А оказалось, что он углубил оттенки и обострил грани нашего взаимодействия, сделав нашу и без того запутанную ситуацию ещё более сложной.

Я должен ей за мою силу. Проявить решительность. Или, по крайнем случае, я обязан быть с ней хоть капельку честным.

— Я не знаю. То, что произошло между нами, Рейган… больше обычного, — я кладу ладони поверх её рук, потому что по непонятной причине это облегчает мне моё откровение. — И я не знаю, что из этого следует. Что с этим делать.

— Ты боишься?

Состояние очень похожее на начало боя: когда чувствуешь страх и знаешь, что придётся столкнуться с паникой, признаться себе в этом, принять и пропустить через себя, преодолеть, подняться и справиться со всем возможным дерьмом в себе, несмотря ни на что.

— Да.

Рейган ныряет мне под руку, проскальзывая вдоль бока, чтобы мы оказались лицом к лицу, и смотрит на меня.

— Я тоже. Не ожидала такого. — Рейган водит ладонями по моей груди вверх-вниз. Взгляд её глаз такой нежный, такой понимающий… — Давай выясним это вместе? Пожалуйста.

Рейган делает шаг назад, в сторону дома. Протягивает мне руку. Не думаю, что имею хоть малейшее понятие, на что соглашаюсь, но всё равно беру её за руку, и мы бок о бок идем к дому.

Каждый момент нашего движения — картинка в обрамлении: гравий, хрустящий под моими ботинками; взгляд сбоку на Рейган — её медовые волосы треплет и развевает ветер, сиськи чуть подпрыгивают при ходьбе; густой клок белого облака, затенённый спустившейся ночью, висит над домом; наши ноги топают по деревянным ступеням крыльца; сетчатая дверь-ширма со скрипом открывается; пауза; захлопывается.

Я следую за ней по лестнице. Пялюсь на задницу Рейган, которая качается передо мной из стороны в сторону с каждым шагом. Скольжу взглядом по череде фотографий, устилающих стену вдоль лестницы; от чёрно-белых и цвета сепии, до выцветших фото семидесятых — девяностых годов. Том в детстве, парадное фото Тома времени пребывания в Корпусе. Рейган, Том и его отец. Отвожу взгляд от неё. Наваливается чувство вины. Я останавливаюсь, пристально разглядываю Тома, Рейган и Карла. Должно быть, снимок сделан как раз перед первой военной миссией Тома, как раз тогда, когда они с Рейган сбежали из дома. Они оба очень молоды, почти дети.

Рейган понимает, что я не иду следом, и поворачивается ко мне.

— Я смотрю на это фото каждый раз, когда поднимаюсь по лестнице, — говорит она. — И каждый раз мне больно, но не могу заставить себя снять её.

— Симпатичный сукин сын, правда?

— Да, он был такой.

Что я здесь делаю? Что я наделал?!.. Это ведь жена Тома спускается по лестнице, в её глазах тревога. Его вдова.

Дерьмо.

Я перестаю дышать, дрожа и потея. У меня приступ паники. Давно такого не было.

— Дерек? — Рейган оказывается на ступеньку выше меня, трогает нежной рукой мою щеку. — Дыши, малыш. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза.

Я нахожу глаза Рейган — они такие голубые, такие голубые… Светло-голубые и распахнутые, как небо Техаса. А я всё ещё не могу вздохнуть. Опускаюсь на ступеньку, открываю рот и пытаюсь глотнуть кислорода, часто моргая; в глазах двоится, кулаки сжимаются и дрожат.

Я вижу Рейган, вижу, как шевелятся её губы. Но ничего не слышу. Потолок. Стена. Фото, грёбаное фото, грёбаный Том и молодая, тонкая, яркоглазая Рейган с льняными волосами, светлее, чем сейчас, и одна её рука вокруг него, а другая на его груди, рядом большой мускулистый Карл, обнимающий их обоих.

Потом я чувствую руку Рейган на своей спине — царапающую, поглаживающую, кружащую. Начинаю слышать звуки, слова, сказанные ею — искаженные, но уже членораздельные.

— …рек… Дерек? Поговори со мной. Пожалуйста, вернись. Дыши. Я здесь. Всё хорошо.

Я сдвигаюсь, скручиваюсь. Снова вижу её глаза, напуганные и обеспокоенные.

— Мне нужно выпрямиться, — я ложусь, падая, сползаю по лестнице, ребро одной из ступеней врезается мне в спину. — Помоги мне сесть.

Рейган спускается ниже меня, берёт меня за руку, помогая сесть. Садится на ступеньку ниже, сбоку от меня. По её щеке скользит слеза.

— Сейчас с тобой всё хорошо?

Я все еще задыхаюсь и потею, но атака прошла.

— Да. Мне просто нужна минутка.

Рейган вытирает лицо, прижимает щеку к моему колену:

— Ты напугал меня, Дерек.

— Я и сам испугался. Просто… удар. Без предупреждения.

— Фото вызвало паническую атаку?

Я намеренно смотрю на нее и вокруг, куда угодно, кроме фотографии.

— Да.

Рейган тянется к рамке, снимает фото со стены. Держит. Вглядывается в него. Ещё одна слеза скатывается по щеке. Рейган вытирает её.

Нет. Это её. Её семья. Её память. Я не имею права позволить своей слабости заставить ее сделать это. Вынимаю фотографию из рук Рейган, заставляю себя посмотреть на снимок. Я вижу её, вижу его. Вспоминаю его таким, каким он был в лучшие годы. Легкая улыбка, похабные шутки. Постоянно говорит о Рейган, как ему не терпится вернуться домой и увидеть её. Я вижу, как он лежит на своей койке, пишет ей письмо. Блокирую волну воспоминаний, угрожающих навалиться на меня, и вешаю фотографию туда, где она и висела, уютно устроившись среди других.

— Дерек, всё в порядке. Тебе не нужно…

— Нет. Если ты снимешь фото, то ради себя. Не для меня. Это твой дом. Твоя обитель. Это… обитель Тома. Его фото принадлежит этому месту. И ты заслуживаешь большего, чем позволить мне… моим слабостям, как только что случившаяся, заставить тебя… что-либо поменять.

— Подожди чертову минуту, Дерек, — голос у Рейган сильный, и она берет моё лицо в обе ладони, заставляя посмотреть на неё. — Это был не момент слабости. Это была паническая атака. И да, именно здесь Том вырос. Но, черт побери, я не хотела об этом думать. Черт, это очень тяжело. Том мёртв, Дерек. Он ушел. Я скучаю по нему. Ты скучаешь по нему. Но… мы потеряли его. Эта проклятая война забрала Тома у нас. И мы просто… мы должны продолжать жить без него. Ты жив, а он нет, но не смей чувствовать себя виноватым из-за этого! Ты ничего не мог поделать. И… я даже не знаю, как это выразить. Он ушел, я любила его, и всегда буду скучать по Тому. Часть меня всегда будет принадлежать ему. Но я рада, что ты выжил. Я… Я рада, что ты здесь. Я рада, что ты пришел и принёс мне жетоны и письмо, и я рада, что ты остался. Ты сделал мою жизнь лучше с тех пор, как ты здесь, Дерек. Я оплакивала Тома. Скорбела по нему. Но пока ты не приехал, я не исцелялась. Я даже не пыталась этого сделать. Я застряла. Я не знаю, что происходит. Здесь, между нами, я имею в виду. Это пугает меня, признаю. Но это происходит, и я не могу этого отрицать. Я хочу идти дальше. Хочу увидеть, что это такое. Я больше не хочу быть одинокой. Не хочу чувствовать себя… в ловушке. Застрявшей. Потерявшейся между тем, что было, что есть и что может быть.

Что я должен был сказать на все это?

— Я не знаю, что делать с чувством вины. Сказать себе, чтобы не чувствовал… Это не заставит вину исчезнуть. Но… впервые с тех пор, как рейнджеры вытащили меня из афганской деревни, я чувствую себя живым. Как будто я что-то из себя представляю. Как будто жизнь может что-то значить для меня. Всю мою сознательную бытность я знал только войну. Корпус. И я был военнопленным, и с тех пор я не знал… Я не знаю, кто я? Кто я такой? А быть здесь, работать на ферме… Проводить время с тобой — это дало мне кое-что, — я прячу голову, набираюсь смелости, чтобы сказать самую обнаженную правду, которую я могу собрать в слова. — На самом деле, это не ферма. Это ты. Ты мне подарила жизнь. Но даже это сопровождается чувством вины. Потому что здесь всё равно должен быть… должен быть Том.

— Но всё не так. Это не он. Это ты, — Рейган открыто плачет.

Я и сам близок к этому.

— Что ты со мной делаешь, Рейган? Всю свою грёбаную жизнь я был самым обычным парнем. Случается всякое, бывают очень тяжёлые времена, но ты переживаешь их и всё. Не плачешь. Я не плачу. Но с тех пор, как пришёл сюда, я больше времени, чем всю прошлую жизнь, плачу, как чертова баба, — я втягиваю воздух, дышу и моргаю. Не помогает. — Дерьмо.

Рейган вскакивает на ноги, забирается ко мне на колени и прижимается лицом к груди. Обхватывает руками мою шею и вцепляется так крепко, что мне даже больно. Но то, что она так стиснула меня, и мои колени ощущают её вес, а слёзы Рейган пропитывают мою рубашку, утешает. Я не чувствую себя отвергнутым, осуждаемым.

— Знаешь, что я думаю? — бормочет она мне в хлопок рубашки. — Я думаю, твоя способность плакать делает тебя сильнее. Мне кажется, это делает тебя ещё мужественнее. Это человеческие чувства, и они у тебя есть. Тебе это можно.

— Даже чувство вины?

— А как ты можешь не чувствовать этого?

— Вообще-то это отстой, — что-то мокрое стекает по моей щеке, капая на ее волосы.

Рейган изворачивается, глядя на меня снизу вверх и не отрывая щеки от моей груди, вытирает ладонью моё лицо. И делает это снова, и снова. И ни разу её взгляд не такой, будто она думает обо мне хуже, потому что я плачу как чёртова девчонка. Она просто стирает каждую капельку, и её собственные слёзы текут по щекам, смешиваясь с моими.

Я точно и не скажу, о чём плачу. Обо всём сразу. Война. Потеря друзей. Гибель Тома. Плен. Чувство вины выжившего. И вины от радости, что я жив. При том, что Том, Авраам, Окузава, Льюис, МакКонелл, Нильсен, Мартинес, Сильва, Бласт и Аллен погибли…

Ещё я плачу, как мне кажется, от облегчения. Всё это я держал в себе, и если выпускал, то неохотно; обычно из-за Рейган и всего, что между нами происходит.

Ступенька врезается мне в поясницу. Я просовываю руку ей под ноги и встаю вместе с ней. Несу её в спальню. Кладу на кровать, ложусь рядом. Вскоре каким-то образом Рейган оказывается сверху, целуя меня. Я ощущаю вкус соли, и знаю, что на моих губах тот же вкус. Мы целуемся и плачем. Её дыхание у меня во рту и на губах, а её язык, ласкающий мой, крадёт и мои слёзы, моё дыхание — всё, кроме осознания её.

Руки двигаются и тянут ткань рубашек. Медленно обнажаются тела. Поцелуи сливаются с поцелуями. У меня во рту оказывается одна её грудь, после того как Рейган оседлала меня, упершись в меня руками, откинув голову и прогнувшись, как будто подталкивая сосок к моим губам. Её бёдра корячатся, но мы оба до сих пор в джинсах. Рейган трётся об меня, и мы дружно выдыхаем.

Рейган резко отстраняется, с хлюпающим звуком выдёргивая из моего рта сосок, рывком расстёгивает ширинку моих джинсов и тянет их вниз, спускаясь по моему телу, ртом касаясь живота, пупка, тазовых костей, потом по бедру и колену. На ботинках возникает заминка, Рейган со смешной досадой смотрит на меня, пока возится со шнурками. Протягивает руку, гладит ладонью член, а потом возвращается к освобождению меня от обуви. Как только шнурки развязаны, я стряхиваю ботинки на пол, а Рейган, срывая носки, стаскивает джинсы с моих ног. Бросает их на пол, затем ныряет за ними и снова подхватывает. Тянет из кармана презервативы. Отрывает один пакетик. Встаёт с кровати, глядя на меня, в рекордные сроки освобождается от своих брюк. Эти трусики, боже… тёмно-красный шёлк. Высокий вырез на бёдрах V-образно обрамляет её киску. Ткань над входом влажная, потемневшая от её соков.

Взгляд прикован ко мне; большими пальцами Рейган цепляет эластичный пояс трусов, спускает их вниз и вышагивает из ткани. Ладони поверх живота, как будто она думает прикрыть ими себя, но она этого не делает. Она просто стоит, опустив руки, подняв подбородок, волосы распущены и растрёпаны, в них видны запутавшиеся травинки. Она в согласии со своим телом и полна красоты. И это, чёрт возьми, горячо — видеть, как она откинула страх, видеть, как Рейган наполнилась осознанием своей сексуальной мощи. Она чуть отводит в сторону бедро, ещё приподнимает подбородок; кончик языка облизывает губу, а затем её ладонь скользит по бедру. Гладит промежность, потом ныряет в небольшой промежуток между ногами. Рейган задыхается, проводя пальцами между бёдер, трогая себя. Одно короткое кружащее прикосновение — и её колени сходятся вместе, а Рейган хнычет. Я сажусь, спуская ноги с кровати, тянусь к ней. Хватаю за руки и притягиваю, располагая между своих ног. Наклоняюсь, легонько щёлкаю языком по её соску.

Изучаю щель её киски пальцами.

— Откройся, — командую.

Рейган расставляет ноги до тех пор, пока они не оказываются на уровне плеч. Кладёт мне руки на плечи, а я проникаю в неё двумя пальцами. Так мокро, так жарко, так туго. Я стону и лижу между её грудей, собирая в это время пальцами влагу её возбуждения и размазывая её по клитору. Рейган падает на меня, хватается за мои щёки и поднимает лицо для поцелуя. Но поцелуй заминается и забывается, Рейган хнычет от моих действий, её рот над моим лицом, лоб упирается в лоб, и Рейган сжимает мою челюсть обеими руками, стонет.

И никаких игр с ней в этот раз. Задача как можно быстрее довести её до кульминации, кружа по клитору и проникая в её тесную вагину, буквально рисуя узоры. Она кричит, когда кончает, прислонившись ко мне, оседлав мои пальцы, припадая коленями и вращая бёдрами. Когда волна оргазма затухает, Рейган открывает глаза, и они, обычно ясные, затуманены и полуприкрыты. Она наваливается на меня, толкая на постель, залезает сверху. Нашаривает презерватив, разрывает упаковку. Раскатывает его по члену. Я неудобно лежу — ноги всё ещё на полу, но Рейган не хочет ждать, не позволяет мне устроиться поудобнее. Она наклоняется ко мне, упираясь руками в грудь, целует меня и приподнимает попу. Я задыхаюсь в её рот, когда она тянет руку между нашими телами, направляя мой член, и садится на меня. Пронзая себя мною, издавая рычащий стон, когда я наполняю ее.

Глаза у Рейган дикие, рот распахнут, губы искривлены, и из неё вырывается низкий хрип, когда она елозит задницей на моих бёдрах, катая член внутри себя, двигаясь кругами, а затем из стороны в сторону, погружая меня в себя всё глубже. Рейган подбирает колени под себя, широко расставляет бёдра и, черт подери, я глубоко внутри неё. Пальцы Рейган царапают мою грудь, сгребая мышцы. Она кусает губы и смотрит на меня, продолжая двигаться. Из стороны в сторону. Из стороны в сторону и до тех пор, пока я не оказываюсь так глубоко, как только могу физически, а затем Рейган начинает двигаться по кругу, ещё и ещё, отклоняясь телом, чтобы расширить круг, который ограничивают её бёдра. И эти жернова вызывают желание двигаться навстречу, Рейган так давит, и всё, что я могу — позволить ей быть со мной таким образом.

А потом она резко поднимается вверх, отрывая задницу от моих бёдер, колеблется пару секунд на высоте, так, что внутри неё едва только кончик моего члена. И затем с громким шлепком опускается вниз с такой силой, что наши бёдра сплющивает от удара.

— Чёрт… да! — рычит она.

Теперь Рейган поднимается медленно. Ощущение от скольжения её губок вдоль моего члена сводит с ума, и я пытаюсь толкнуться вверх, но она давит на меня, качая головой.

— Ш-ш-ш-ш… — она зависает, дразня нас обоих. — Ещё нет.

Рейган качает попой, прикусывая язык и нижнюю губу, быстрыми движениями трахает только головку моего члена.

Я мычу и ругаюсь.

— Чёрт, бля! Боже, Рейган, боже! Дай мне это! — я сжимаю её бёдра и держу их, стараясь опустить её вниз, но не могу. Она сопротивляется, наклоняясь вперед и продолжая совершать частые неглубокие погружения.

— Ты этого хочешь? — требовательно спрашивает она.

— Да, — я снова тяну её на себя. — Мне это нужно.

— Что тебе нужно? — Медленнее, так, что головка моего ствола едва держится между её губок; бёдра сгибаются, чтобы моей плоти скользнуть в неё на четверть дюйма, а затем снова оголиться. Дразня.

— Тебя.

Рейган качает головой.

— Я хочу полный ответ, Дерек, — она ведёт руками от моей груди к животу, постепенно отклоняя член к ногам, пока не находит равновесие в своём положении сверху. Затем Рейган упирается ладонями в свои бёдра, поднимается в довольно неустойчивое и трудное для удержания положение. — Умоляешь? Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделала?

О, игры в контроль, да? Я загребаю в ладони её охренительные сиськи, зажимая соски между указательным и средним пальцами.

— Что… боже, ты великолепна… Что, значит, я хочу, чтобы ты сделала?

— Да, расскажи мне. И я это сделаю.

— Я хочу, чтобы сделала, что хочешь. Как ты это хочешь.

Рейган свешивает голову. Я растянут до такой степени, что это даже больно. Напряжён. Она берёт по очереди мои руки, пропускает свои пальцы сквозь мои, и мы переносим баланс на наши соединённые руки. Рейган тянет голову вперёд и наклоняется надо мной, а я поддерживаю руками вес её торса. Её сиськи висят и раскачиваются прямо надо мной, твёрдые соски цвета густого загара выпрашивают мои губы. Я приподнимаюсь, облизываю каждый, а затем снова падаю на постель.

— Я хочу этого, — выдыхает Рейган и опускается вниз, хороня меня глубоко-глубоко в себе.

— Чёрт, да…

И затем она снова начинает двигаться, качая бёдрами, позволяя мне взять весь её вес на наши сцепленные руки. Задыхается, стонет, поднимается, потом опускается. Трущими движениями она крутит кончик моего члена между своих половых губок, добиваясь того, что ей нужно. Ее сиськи подпрыгивают и качаются с каждым движением, я жадно наблюдаю за ними. А ещё больше мне нравится смотреть между наших тел, как мой скользкий от ее соков член погружается в Рейган; наблюдать, как её киска вбирает меня внутрь и выпускает наружу; смотреть, как губки её промежности расплющиваются и растягиваются, когда я вхожу в неё; вижу соки, которые капают и мажут меня, размазываются по нам обоим.

Рейган исходит влагой, и, чёрт, чёрт, это горячо — наблюдать за нами. И она тоже это видит. И Рейган это тоже очень нравится.

Она находит положение под углом, немного наклоняясь вперёд, поднимает бёдра, чтобы мой член почти вышел из неё, а затем выдвигает и опускает их, с силой двигаясь назад, чтобы глубоко загнать меня в себя, используя мой член для воздействия на её точку G. Как только она находит это сладкое место, то задаёт темп фрикциям, и мне уже всё равно, дрожат ли мои руки, болят ли предплечья и устали ли мышцы — я буду держать её до тех пор, пока не кончу. Я рычу и толкаюсь навстречу Рейган, работая бёдрами так, чтобы помогать ей тереть головкой члена её заветную точку, отчего она вопит:

— О-о-о-о-о, да, блять! Да, Дерек! Божедачёртда!..

Её крик заставляет меня двигаться жёстче и быстрее, наши бёдра бьются друг о друга, тела встречаются с громким влажным вкусным шлёп-шлёп-шлёп, и Рейган кричит, а я рычу и реву, потому что чувствую, как её киска сжимается, поршнеподобные движения становятся неистовыми и содрогающимися. Темп её замедляется, теперь Рейган медленно приподнимается и с хлопком опускается.

Затем происходит это. Я смотрю во все глаза. Как кривится лицо Рейган, сжимаются веки, и я целиком беру вес наших тел на себя, толкая нас обоих, трахая её так сильно, как только могу, всё ещё пытаясь ударить Рейган в самую сердцевину сладости, и она тоже пытается двигаться, но ничего не может, потерявшись, упустив ритм и способность что-либо делать, кроме как рыдать и кричать, теряя дыхание…

Рейган рушится на меня, задыхаясь, исходя дрожью, рыдая, всё ещё держа меня за руки; член всё ещё похоронен внутри нее.

Когда мне кажется, что она уже восстановила дыхание и немного утихла, а мне удалось снизить собственный почти кульминационный момент, я пожимаю её руки.

— Рейган? — она приподнимает голову, волосы свисают занавесью, глаза широко раскрыты, зрачки расширены, губы приоткрыты. — Моя очередь.

— О, боже…

Я перекатываю Рейган на спину, на краткий миг даю ей почувствовать весь свой вес, толкаюсь в неё, ощущая, как её стеночки сжимаются вокруг меня. Пара медленных, нежных толчков, пока она не начинает двигаться вместе со мной. А потом я полностью выхожу из неё. Наклоняюсь, крепко целую Рейган, засовывая язык меж её зубов, всасывая в рот её язык, вкушая её красивый рот. Затем разрываю поцелуй, просовываю руку между кроватью и её телом, чтобы обхватить её задницу и перевернуть на живот. Рейган ползёт вперед от меня, к изголовью кровати. Я следом за ней. Хватаю её за лодыжки и подтягиваю к себе. Она изворачивает шею, чтобы взглянуть на меня, широко распахивая глаза и рот. Поджимает колени.

— Да, детка, оставайся в таком положении, — я ласкаю полукружья её попы. — Только взгляни на эту задницу. Черт, мне нравится твоя задница. Такая круглая, мягкая и идеальная… — Я подхватываю ладонями её ягодицы, широко расправляю их, поднимаю тяжелую плоть и мышцы, отпускаю её с пышным отскоком.

Рейган смотрит, как я становлюсь на колени позади неё, играя с ее попой, а мой член стоит, высокий и невероятно напряжённый. Наблюдая за мной молча, в ожидании, делая долгие вдохи.

Предвкушая.

Рейган

Я совершенно не могу двигаться или дышать. Я жду, затаившись. Его грубые и нежные руки массируют мои ягодицы, разминая мышцы, а затем пальцы Дерека скользят между ними и разделяют меня, раскрывая половинки. Моё сердце бьётся. Я должна рассказать ему…

— Я никогда… О-о-о-о-о-о-о-о, боже! — прерываюсь, когда пальцы одной его руки опускаются между моих ног, находя клитор, ласкают его мягкими прикосновениями. Его другая рука всё ещё на моей попе, пальцы широко развели ягодицы. — Там ничего… ничего не было.

— Господи, Рейган, не искушай меня. Я просто смотрю на тебя. Хочу видеть каждый твой сексуальный дюйм, — Дерек облизывает губы, переводит глаза на меня, а потом снова смотрит на мою задницу. Я лишаюсь воздуха, судорожно втягиваю кислород, а потом снова теряю его, и даже, кажется, моё сердце останавливается, когда подушечкой пальца Дерек касается моей сморщенной напряжённой дырочки. — Тебя здесь никогда не трогали, да? Ты никогда не чувствовала этим местом проникновения? Хм?..

Я не могу смотреть на него, могу только отрицательно мычать, свесив голову и тряся ею.

Кончик его пальца едва касается меня там, но я оцепенела; каждое нервное окончание в моём теле нагревается, как будто живой электрический провод. Я не могла бы пошевелиться, даже если бы попыталась, а я и не пытаюсь. Я хнычу, потому что малейшее усиление давления на колечко ануса заставило меня напрячься ещё сильнее, и сквозь меня пронеслось страшное возбуждение.

— Тебе нравится? Я почти не прикасаюсь к тебе, а ты уже разваливаешься на части.

— Я… я боюсь, — бормочу в одеяло.

— Не бойся, Рейган. Боже, я никогда не сделаю ничего, что причинило бы тебе боль, никогда, никогда! Скажи мне «нет». Прикажи мне остановиться.

— Остановись.

И ощущение воздействия на анус мгновенно пропадает, его рука скользит по полукружьям моей попы, а давление его другой руки на мой клитор увеличивается, заставляя меня забыть, что только что почти произошло, что я почти позволила ему сделать. Ласкающая рука Дерека ни на секунду не останавливается, движется по спине, обхватывает мою задницу то с одной, то с другой стороны, снова и снова, вниз, по задней стороне моих бёдер, и снова вверх, будто ему никогда не будет достаточно так ко мне прикасаться. Я могла бы простоять так целый день, позволить ему касаться меня целую вечность, никогда не пресыщаясь и не уставая от этого, и мне никогда не надоест его ненасытная страсть ласкать меня.

Каким-то образом нежное кружение его левой руки вокруг моего клитора превращается в трёхпальцевый трах, и то, что он делает, превращает меня в какого-то хищного оргазмического монстра. Для полноты картины: я стою перед ним в коленно-локтевой, его рука — ладонью вниз, пальцы согнуты в этом же направлении, и, конечно же, они трут как раз то место, которое я именую не иначе как точкой Иисуса, потому что сухое «точка G» совершенно не описывает моих истинных ощущений. И я бесконечно повторяю:

— Иисус… чёрт, Боже, Боже, Дерек, Иисус… бля! Как же это хорошо!

Я не хожу в церковь и, в общем, не верующая, но я обычно и не богохульствую, да и вообще не веду себя вульгарно. Но Дерек вытворяет со мной нечто такое, что вытягивает из меня совершенно неприличные и несвойственные мне вещи.

Четыре или пять толчков его пальцев, и я приближаюсь к кульминации со стремительностью фейерверка:

— О-о-о-о-о!

Всё ближе, ближе и ближе; моё нежное чувствительное место — где нога переходит в бедро — в его сильных пальцах, которые крепко меня держат. А пальцы правой руки по-прежнему внутри меня, заставляя подниматься всё вверх, вверх и вверх, двигаясь так интенсивно, что я почти отрываюсь от постели и взрываюсь:

— О, ЧЁРТ!

Пока кричу, Дерек выдёргивает из меня пальцы и одним плавным движением, хватая липкой рукой за бедро и притягивая к себе, засовывает в меня свой толстый напряжённый твёрдый член. Я сокрушена ощущением его внутри меня, и, черт подери, я всё ещё кончаю! И он такой чертовски большой, растягивающий меня до блаженного ожога своим обхватом, глубоко проталкиваясь в меня своей великолепной длиной!

Пока продвигается, Дерек удерживает мои бёдра на месте, а потом толкает меня вперёд, и я движусь в такт ему, изгибая шею, чтобы посмотреть на него: стоящий на коленях позади меня, возвышающийся и прекрасный, с растрепанными густыми светлыми волосами, зелёными сверкающими глазами; напряжённые грудные мышцы и пресс, V-образный рельеф живота, ноги как стволы деревьев, и шрамы, сияющие в лунном свете… Я наслаждаюсь его видом. Вбирая в себя его образ — тот, позади меня. Прямая спина, такой высокий и мускулистый, распахивающий меня; белые зубы, обнажающиеся в шипящем вздохе. Дерек движется медленно, вытягиваясь, и легонько поднимается, просто держа меня за бедра.

Интересно, что я могу сделать в этой позе, чтобы свести его с ума? Что будет его спусковым крючком? Если я могу дотянуться до него руками, его «волшебная кнопка» — это мои пальцы, перебирающие его волосы. Если я сижу на нём верхом — это мои «жернова», когда я пытаюсь как будто силой объединить наши тела. Когда мы в миссионерской позе, он безумеет, когда я сжимаю ногами его талию и царапаю ногтями спину Дерека. А в этой? Не знаю. Надо выяснить.

Дерек в очередной раз выходит из меня, я наклоняюсь вперёд, и когда он начинает своё скольжение внутрь, я прогибаюсь на постели, толкаясь ему навстречу. Он рычит, его ноздри трепещут, и когда бёдра Дерека встречаются с моими ягодицами, он словно внедряется в меня, покоряясь инстинкту. Но это ещё не всё. Я двигаюсь вслед за ним, подаваясь назад, наблюдая за Дереком, пожирая его глазами.

Когда я в следующий раз прогибаюсь, поднимая задницу, чтобы дать ему выйти, и принимаю его член снова, я сжимаю его всей силой своих влагалищных мышц, сколько могу напрячься. Крепко обхватываю его своими стеночками, пока Дерек движется внутрь.

Глубоко в его горле рождается рык хищника, рёв льва; Дерек отклоняется назад, напрягает хватку на моих бёдрах и загоняет себя в меня так яростно, что моя задница дрожит от громкого удара, и я кричу от восторженного удивления.

Вот оно.

О, чёрт возьми, да!

И сейчас Дерек, словно первобытный, обезумевший дикарь; наши тела встречаются с резким хлопком, моё тело качается на кровати, его член забивается глубоко в меня, возвращаясь туда снова и снова, каждый раз, когда я подаюсь вперёд, а потом назад, ему навстречу, я крепко сжимаю мышцами его член, а Дерек рычит, скалится и сквернословит.

Я начинала свою провокацию, чтобы сделать хорошо ему, потому что сама уже кончила аж до слёз, но интенсивность нынешних его действий рушит во мне границы, что-то вскрывая; его массивный член ударяет меня глубоко и сильно, я ощущаю внутри нечто искрящееся, что-то горячее и вздымающееся, как лесной пожар, что-то наполненное вулканическим напором. Я в полном восторге от звуков его голоса, наслаждающегося мной, чувствуя, как его бёдра врезаются в мою задницу; меня всю трясёт, моё тело рвётся вперёд с каждым мощным толчком, моя пульсирующая киска принимает Дерека, всю силу его безумного траха, и ноющая боль и желание во мне всё сильнее, всё отчаяннее, и я по-прежнему, сжимаясь вокруг него, насаживаюсь на ствол Дерека, на его большой, толстый, красивый, ровный член.

И я умоляю его о большем.

— О, пожалуйста, пожалуйста, не останавливайся, Дерек, пожалуйста, не останавливайся… О, боже!

Я понимаю, что на самом деле задыхаюсь от собственного блаженства, оказавшись в вихре взрывного оргазма, забывая сжиматься, а затем вспоминать сжиматься. Да теперь мне и не нужно помнить, потому что мышцы моего тела сокращаются самопроизвольно, моя киска стискивает его член так сильно, что там должно быть болезненно плотно, и он должен быть едва способен двигаться.

Дерек, дрожа, выдыхает:

— Рейган! О… чёрт…

Удар.

Удар…

Удар.

УДАР!

Это я безмолвно кричу, оглушённая, сошедшая с ума?!.. Да, это я.

Руки Дерека дёргают меня на себя, голова откидывается, и я изворачиваюсь, чтобы видеть, как он кончает, видеть, как Дерек получает удовольствие со мной; чувствуя при этом буйный восторг и гордость, что это благодаря мне, что я могу дать ему это. Он бьётся в меня ещё раз, и меня без предупреждения ударяет ещё одним дрожащим спазмом, моя вагина снова его сжимает, Дерек рычит и ревёт, когда кончает одновременно со мной.

И я вижу, как это происходит, наблюдая за ним.

Любя его.

Нет, нет, нет, я не могла так подумать, я не могла так почувствовать! Нет.

Но так и было. О, боже, я это сделала. И теперь я не могу изгнать эту мысль, и, чёрт возьми, я не могу отрицать её правдивость, потому что сейчас я — растаявшая, с вспухающей от чувств душой, с парящим и рушащимся сердцем, смотрю, как Дерек достиг пика, жадно поедая глазами этого сексуального бога, тело которого блестит от пота, мощные мышцы надуваются и дрожат.

Дерек отпускает меня, и я падаю на постель, скрывая страшный бешеный оскал от эмоций в одеялах. Но потом он ложится рядом, поворачивает меня, укладывает себе на грудь, обнимая и баюкая, мы одновременно ловим ртом воздух, моя голова над его сердцем, отчего я слышу каждый его толчок: та-дам, та-дам, та-дам, и этот ритм так точно совпадает с моим, что я снова паникую. Я опять пытаюсь игнорировать свои чувства, отвлекаясь, тянусь и аккуратно снимаю презерватив с его всё ещё жёсткого члена, бросаю резинку на тумбочку, глажу член, наблюдая, как на кончике появляются несколько последних бусинок спермы, размазываю их большим пальцем, пробую на вкус.

— Черт… черт подери, Рейган. Ох, твою мать.

Я не могу ответить, потому что, если я это сделаю, с моих неосторожных губ сорвётся слишком много.

Наверное, Дерек тоже что-то чувствует. Не может не чувствовать, потому что дальше Дерек перекатывается, сбрасывая меня, нависает надо мной, его глаза цвета мха ищут мой взгляд. И… о, нет, боже, нет, я не могу ничего скрыть! Не могу скрыть внезапный прилив чувств, так внезапно и ураганно возникший во мне. Он обязательно увидит это в моём взгляде, во влажном колебании моих глаз — они расплавились в жидкость сине-горячей страсти, которую я чувствую к этому человеку, к Дереку.

Это ведь только секс, правда? Это должен быть только секс. Это, действительно, здорово, очень хорошо. Нет, «хорошо» — слишком слабо сказано. Грандиозно! Это агонизирующий экстаз! И всё равно недостаточно точно. Нет слов, чтобы описать мои ощущения, описать, что он заставил меня испытать — настолько я поглощена и сметена нашей связью. Это было только два раза. Мы всего дважды были вместе. Дважды трахались. И это было потрясающе, да. Немыслимо подобрать слова. Он делает со мной что-то невообразимое, вызывает у меня реакции, на которые я не знала, что способна.

Но дело не в этом.

У меня была любовь всей моей жизни — Том. Я вышла за него замуж. Он умер в плену от ран, полученных во время боя. Я похоронила его. Вздрагивая при каждом оглушительном прощальном залпе из двадцати одного ружья, одетая в мрачное чёрное атласно-кружевное платье, которое было семейной реликвией, передалось мне от четырёх поколений женщин, все из которых носили его, чтобы похоронить мужчин, которых они любили.

У меня была любовь, и его у меня отняли.

Я не могу полюбить другого, так ведь?

Мне не позволено, чтобы мое разорванное, потрёпанное, разбитое и одинокое сердце было зашито, отремонтировано и наполнено другим мужчиной. Нельзя. Мне просто нельзя…

И даже не это, на самом деле, ставит меня в тупик. Разрешено или нет — я не могу не признать, просто не могу отрицать простого откровенного факта того, что чувствую к Дереку в этот момент. Любовь это или нет, я это чувствую. Оно там, и оно настоящее. Вся соль в том, что, как бы это ни было невозможно, оно масштабнее. Оно больше, глубже и стремительнее, чем то, что я чувствовала раньше. И как такое возможно? Как такое могло случиться? Так внезапно, так шокирующе быстро? Я хочу сказать, это не то, что просто вдруг возникло между нами, здесь, в моем сердце и душе. Ничто в жизни не появляется немедленно, ничто с человеком не происходит мгновенно и как будто в вакууме, без постепенного созревания.

С того момента, как Том подбежал ко мне и поцеловал без предупреждения, я поняла, что люблю его. Что я буду любить его, что я выйду за него замуж. Я с ликованием ждала прихода Тома у своей двери. Я была вне себя от радости. Очарованная тем, как он был красив в своей форме. Каждый момент узнавания его возносил меня до небес. Это было ново и прекрасно, и он был всей моей жизнью. Я знала, что так будет, с самого начала. Потом прошло время, и я виделась с ним всего несколько недель или месяцев в году, если получалось, но мои чувства к нему не менялись. Выросли, да. Но выросли без особых причин. И они были омрачены глубоко скрытой горечью, потому что он каждый раз должен был оставить меня, горечью, которой я не дала высказаться, ни разу. Горечью, о которой я даже не думала рядом с ним.

Чувства к Дереку — это нечто совершенно новое и совершенно другое. Это не радостно. Это не головокружение и не веселье. Если, любя Тома, я парила над раскинувшейся землёй, то любовь к Дереку похожа на подвешенность над пропастью. То ощущение, когда твои пальцы отчаянно цепляются за комья земли, и ты чувствуешь, как земля крошится, осыпается, и неумолимая сила гравитации тянет тебя вниз, вниз и вниз, а потом тебя кто-то подхватывает, какое-то молчаливое крылатое существо размером с Вселенную, не видимое, но реально ощущаемое, и оно несёт тебя через пропасть всё вверх и вверх, унося далеко за пределы, куда-то вроде бесконечности. Но тебе не постичь бесконечность, не объять её, поэтому ты можешь только сосредоточиться на ощущении скорости, пульсации материи галактики, и ты не знаешь, куда движешься, как долго это будет и будет ли дальше вообще что-нибудь, кроме Него рядом с тобой. Держащего твою руку. Укрывающего от всех чёрных кошмарных ночей, уводящего за пределы одиноких бесконечных миль страдающего вдовства. И он реален. Он, как минимум, из потеющей плоти и мышц, с дыханием и глазами, и с памятью о солнечно-золотом свете на тугой коже, с розово-красными губами, влажными от нашей смешавшейся слюны и опухшими от поцелуев. Он знает, чего ты хочешь и что тебе нужно. Он из тех, кто даёт тебе всё больше и больше, и такие вещи, которых ты никогда не знала, которые становятся неотъемлемой частью вашего дальнейшего существования.

— Рейган?

Всё это время я не переставала смотреть на него, отводила от Дерека взгляд, просто на несколько минут потерялась в своих мыслях. Его грудь прижимается к моей, расплющивая мои сиськи. Я провожу ладонями по его плечам, жду, когда он заговорит. Дерек думает, подбирая слова. И мне нужно знать, что он собирается сказать.

Я не признаюсь первая, потому что если промолчу, и окажется, что он не хочет того, чего хочу я, не чувствует того же, я глубоко похороню свои чувства, покрою их тоннами земли и возведу стены одиночества ещё раз.

Я тяжело сглатываю, подавляя страх, ищу его взгляд, жду.

— Рейган, я никогда не ощущал себя так раньше, — он делает глубокий вдох, выдыхает. — Я не знаю, не уверен, что ты чувствовала… Чувствуешь ли ты то же, что и я. Может, я все это выдумываю…

Я выдыхаю нервный смешок:

— Дерек, боже. Посмотри мне в глаза, посмотри на меня! Посмотри на меня и скажи, что ты ничего не видишь. Скажи мне, что ты не чувствуешь, как это исходит от меня.

Он тоже смеётся:

— Я вижу это, Рейган. Но я боюсь, что мне это кажется. И… я не уверен, что знаю, что с этим делать, — Дерек колеблется, борется. Открывает рот, закрывает его.

Мягко, осторожно, нежно и сладко я целую его. Медленно, маленькими прикосновениями, вселяя надежду. Отрываясь от него для вздоха. Он издаёт смешок, негромкий, неуверенный, мальчишеский. Склоняет голову, касаясь лбом моего лба, делает вдох. Глубокий, всасывая огромное количество воздуха. Я лежу на спине, смотрю на него, не могу удержаться и не позволить своим рукам обхватить его зад, ощущая прохладную тугую твёрдость и ненадолго закрывая глаза от удовольствия, от этого прекрасного ощущения его плоти в моих руках. Его волосы свисают, закрывая один глаз. Я убираю их пальцем и возвращаю руки на его попу.

— Рейган… боже. Почему это так сложно сделать? — Дерек поднимает голову, его взгляд блуждает, что-то выискивая, он колеблется. Сглатывает, вздыхает и пытается снова. — Я никогда никого не любил раньше, Рейган. Я не знаю, как это делается…

— До сих пор ты прекрасно справлялся, — говорю ему я. — Я тоже не знаю, как это должно быть. Поэтому давай просто… изучим это явление вместе.

— Вместе?

— Вместе.

Дерек падает на меня, вынуждая выскальзывать из-под его веса, и мы смеёмся, пока он крутится, а я оказываюсь завернута вокруг его плеча. Подползаю к нему, прижимаюсь каждой частью своего тела, закидывая ногу через его бедро так, что моя промежность прижимается к его ноге, рука перекинута через туловище Дерека, ладонь покоится на его животе, низко, чуть выше промежности, моя грудь прижимается к его грудной клетке.

— Ты действительно хочешь попробовать отношения со мной? Что бы это ни было? — его голос звучит более уверенно, но все же немного не веряще.

— Да! Да, хочу. Действительно хочу, — целую Дерека в ключицу — единственное место, до которого могу дотянуться, не передвигаясь. А я так оглушающе довольна сейчас, что вообще не хочу шевелиться.

Наше дыхание замедляется, и мы засыпаем.

Глава 16

Рейган

Я просыпаюсь в блаженстве. Это как медленное всплытие на поверхность. Мне тепло, будто нахожусь в мягком коконе. Мысленно ощупываю пространство и почти вздыхаю от облегчения, когда чувствую позади себя Дерека. Я в его объятиях. Позволяю себе вернуться в дремоту, согретая и довольная.

Словно плыву.

Не вполне проснувшаяся, но и не спящая.

На моих губах улыбка, и она становится всё шире и шире по мере того, как я всё ближе и ближе к окончательному пробуждению. Итог прошлой ночи: немного болит промежность, но, в действительности, это прекрасно. Я лежу на левом боку, лицом к окну. Солнечный свет проникает сквозь открытое окно, омывая веки желтым светом. Дерек лежит позади меня, тихонько похрапывая. Я свернулась калачиком, колени Дерека прижаты к моим. Я чувствую его член между ягодиц, и мне это нравится. Мне нравится, что его рука лежит в низу моего живота, а запястье опирается на мою тазовую кость.

Я чувствую, как он глубоко вздохнул и выдохнул, немного пошевелился. Кажется, Дерек просыпается. Я всё еще молчу и жду, довольствуясь его объятиями, наполняясь ощущением того, что меня обнимают. Когда я открываю глаза, щурюсь на свет, вижу, как воробей прыгает по ветке дуба за моим окном, чувствую, как Дерек шевелится.

Первое, что начинает двигаться — это его рука, скользящая вверх по моему телу. Сам хозяин, как мне кажется, ещё спит, а она уже находит мою грудь, берёт её в ладонь, держит. Я улыбаюсь шире, ощущая его тепло на моей груди, и пальцы, теребящие сосок. Я закрываю глаза и просто погружаюсь в эти ощущения. Наслаждаясь ощущением его широкого твердого тела позади меня, укрывающего меня. Его рукой, сонно меня обхватывающей.

Дерек потягивается, и я слышу, как он сглатывает, шепчет что-то, мурлычет.

О, боже. И просыпается кое-то ещё. Утолщается, твердеет, раздвигая мои ягодицы по мере того, как встаёт в полный рост и всю длину. И точно так же реагирую я — мокрая между ног, прикусывая губу, трусь об него задницей. Ведя его длину между моих полушарий и анализируя новые ощущения. Задаваясь вопросом, каково это будет, если я дам ему себя сзади. Пущу его в себя. Мысль страшит, но не так, как раньше. В конце концов, мне нравится его член между моих ягодиц, раздвигающий, скользящий. Я скручиваюсь на кровати, оттопыривая бёдра назад, ему навстречу, и теперь… Иисус, теперь его толстая массивная твёрдость трётся прямо о моё анальное отверстие. О, боже. Это хорошо. Это приятно! Действительно, приятно.

— Че-е-е-е-е-е-е-ерт, Рейган! — стонет он глухим спросонья голосом. — Какой способ проснуться!..

— Ах-х-х-х-х-х… — это всё, что я могу сказать.

Его голос около моего уха, уже проснувшийся, шепчущий:

— Ты грязная девочка, Рейган, не так ли? Ты этого хочешь. Знаешь, что хочешь.

— Да, — хнычу я. — Да. Хочу.

Он позволяет мне двигаться. И, боже, я двигаюсь. Извиваясь, елозя задницей вверх и вниз по его длине, давя назад, чтобы получить больше нажима туда, где я хочу его, где я боюсь этого хотеть, страшась получить желаемое. И мне недостаточно. Я не могу подобраться к нему необходимо близко. Ведь, на самом деле, он не трогает моё отверстие своим стержнем. Затем, целуя мое плечо, Дерек проталкивает колено между моих бедер, и я поднимаю правую ногу. Поворачиваю голову, чтобы найти его рот, горячий и влажный; его язык скользит по моим зубам. Я опускаю руку между своих бёдер и нахожу обёрнутую в шёлк сталь его члена. Хнычу высоким горловым звуком от крайней нужды в нём. Принимаю его в себя. Не думая ни о чём, кроме него, замыкаясь на Дереке. Чувствуя позади себя его тело, прильнувшее к моему. Его пах прибивается к моей заднице, его член скользит в мою киску и обратно, сливаясь со мной, горячий и толстый, наполняющий меня, растягивающий меня. О, этот ожог распахнутой ему открытости! Я мокрая, текущая для него.

Я отвожу руку за голову, обхватывая его лицо, пропуская пальцы через его волосы, как он любит, издавая стоны от уверенности его мощных рук, хватающих мою грудь, ласкающих её, щиплющих. Задыхаясь от поцелуя, в то время как его пальцы находят мой клитор, мы движемся вместе, наши тела сливаются в идеальном унисоне, найдя безупречный общий ритм.

— Рейган, боже, Рейган!

— Да, Дерек. Ох-х-х-х-х… О-о-о-о-о… да!

Сильные, быстрые, мощные, нескончаемые толчки, слияние тел; вздохи сливаются в ненасытных, ищущих, влажных поцелуях, руки блуждают и обхватывают меня. Его пылкие движения прерываются, когда я хватаю руку Дерека, безумствующую меж моих бёдер, и рассыпаюсь на кусочки, задыхаясь.

Дерек перекатывает меня, усаживая верхом спиной к нему, и я кончаю, он кончает, и я чувствую, как в меня бьёт горячий влажный поток его семени, и от этого оргазмирую ещё сильнее, так бурно, что чуть не прикусываю себе язык, потеряв дыхание и распахнув рот в беззвучном крике. Дерек тоже всё ещё кончает, рычит мне в ухо, толкает меня вверх, давя на мой клитор пальцами, удерживая меня на месте, в то время как он всё резче и резче вонзается в меня, сильнее и сильнее, выстреливая в меня густой растекающейся тёплой струёй, и я снова кончаю. Или ещё кончаю? Охваченная набегающими волнами спазмирующего восторга, и я действительно чувствую, как утолщён его член и как он пульсирует, пока Дерек всё кончает и кончает, шепча моё имя:

— Рейган, Рейган… Мой бог, Рейган! — целует за ухом и снова толкается, забуривается в меня, и я сжимаю его мышцами, выдаивая из него каждую каплю удовольствия, а значит, и из себя. — Я люблю тебя, Ри.

Он сказал это. Чёрт возьми, он это сказал! И он назвал меня Ри. Никто никогда не называл меня так. Кроме…

Я отгоняю эту мысль.

— Я люблю тебя, Дерек, — я оборачиваюсь к нему, тянусь к его щеке, носу, рту, кусающему мой палец и выпускающему его. — Ох, о-о-о, я люблю тебя.

— Как? Боже, как я могу любить тебя так сильно?

— Я не знаю, но так и есть, — я произношу это так, как будто я была им, отвечая ему от имени нашего единства «он — это я, это мы».

Ещё некоторое время мы неподвижны, и член Дерека ещё твёрд во мне, но потом он смягчается и выскальзывает из меня, и тут мы понимаем, что только что сделали.

Я заговариваю первой:

— Дерек? Мы только что…

— Да.

Я быстро соображаю, вычисляя:

— Так, конец месяца, поэтому я вряд ли способна зачать. Всё должно обойтись, — я говорю это для того, чтобы успокоить нас обоих, хотя это правда.

— Прости, я не остановился и не подумал… — его голос полон суровости к себе и самоуничижения.

Я изгибаюсь, поворачиваясь, ложусь на него, глядя сверху:

— Дерек, прекрати. Я тоже не остановилась. И я ничуть не сожалею о случившемся. Не обесценивай то, что только что произошло между нами, — я зарываюсь лицом ему в шею. — Ты серьезно сейчас сказал о любви, да? Ты ведь не просто так это сказал?

Его руки обвиваются вокруг моей спины, прижимая к себе:

— Я серьезно, Рейган. Клянусь, — он тяжело сглатывает. — Я никогда не сказал бы ничего такого, если бы это была неправда.

Я поднимаю лицо, прикасаюсь носом к его лицу, глубоко заглядываю в его зеленые глаза:

— Как и я. Это было… что я только что испытала с тобой… никогда, никогда не было ничего подобного. Так что я нисколько не жалею о случившемся, — я чувствую, как всё внутри меня набухает, как страстно во мне пылает любовь. — Всё будет в порядке. Ты и я вместе, да? Просто… просто останься со мной. Не убегай.

— Я здесь. Я никуда не собираюсь уходить.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я целую его щеку, чуть ниже глаза.

— Тогда всё будет прекрасно, — я переворачиваюсь, соскальзываю с кровати. Чувствую, что он смотрит на меня, и добавляю немного изящной танцевальности своей походке. — Я собираюсь принять душ.

Иду в ванную, включаю душ, сажусь на унитаз и писаю. И тогда я начинаю волноваться… Единственный раз, когда мы с Томом занимались сексом без презерватива, закончился Томми девять месяцев спустя. Я никогда не принимала противозачаточные, потому что от гормонов начинала сходить с ума. Мой женский цикл был регулярный, как часы, и периоды, как правило, были одинаковые. К тому же, Тома часто подолгу не было рядом, поэтому в гормонах не было никакого смысла. У меня не было секса, и мне не нужны были противозачаточные, чтобы что-то регулировать — просто не было необходимости. И конечно, когда мы зачали Томми, я была на пике овуляции. Это было в самом конце отпуска Тома, мы были пьяны, а потом… упс!

Но прямо сейчас, с Дереком?.. Боже. Всё так чертовски насыщенно. Я никогда не думала о таком с ним, этот вариант не приходил в голову. Мне просто был нужен сам Дерек. Заполучить его. Ничто другое не имело значения и даже не существовало. И да, я немного волнуюсь, что у меня может случиться еще один маленький упс… в следующем июне или июле, если я правильно считаю. Сейчас конец сентября, так что — да. Июнь или июль.

Но нет. Нет. Этого не произойдёт. Всё обойдётся. Что-то подсказывает мне, что зачатие было бы для Дерека слишком, он бы не справился с этим. По крайней мере, сейчас.

Я делаю всё возможное, чтобы отодвинуть эти мысли и остаться позитивной. Всё будет хорошо. Мы будем более осторожны в будущем. Однако оказывается, что будущее может наступить немного раньше, чем я ожидала.

Намыливаю волосы, смываю шампунь, беру кондиционер. Обмазываю себя скрабом с головы до ног. Ох. О, боже. Как же много из меня изливается семени, даже после сидения на унитазе! Я продолжаю мыться, стараясь не думать об этом. Я даже не замечаю, как открывается дверь и занавеску душа отодвигают в сторону. Всё, что я чувствую — это почти обжигающая вода на спине, а потом крепкие руки на талии. Губы на ключице. Я улыбаюсь и вздыхаю, слизываю воду с губ, обнимаю его, глажу, проводя руками по плечам и вниз до ягодиц, и отступаю, отклоняясь назад, выныривая из потока воды, чтобы уступить место Дереку.

М-м-м-м-м… Он опять твёрдый. Готов. Боже, у этого мужчины нулевой период невозбудимости. Повезло же мне!

Когда обвиваю Дерека руками, глубоко в его горле рождается стон. Мои объятия делают его член ещё твёрже, ещё крепче. Тогда я беру гель для душа, пурпурного цвета мочалку для тела и намыливаю Дерека. Шею, плечи, грудь. Его глаза закрываются, и он позволяет мне вымыть его. Спина, бедра, задница. Уделяю им особое внимание, тщательно его моя. Улыбаюсь ему, с обожанием наблюдая, как мокрые волосы Дерека прилипли к голове, капельки воды капают ему на грудь.

Ой, как это я оказалась вдруг на коленях перед ним? Помою и здесь тоже. Везде.

Вынудить Дерека чуть расставить ноги и убедиться, что его мошонка как следует вымыта. Поводить мочалкой по его длине вверх и вниз, по головке и вокруг неё. Дерек пристально смотрит на меня сверху, его глаза полуприкрыты, и я вижу в них, как он наполовину надеется, что я собираюсь сделать то, что я собираюсь сделать. Наполовину надеясь, но также явно беспокоясь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я снова провожу по его члену, а потом подставляю руки под струю воды, брызги которой бьют его в грудь, держу их, чтобы смыть пену. Беру его подобравшиеся яйца в одну ладонь, а член в другую.

— Рейган?

Я склоняю голову набок и смотрю на него:

— Дерек?

— Что… ах… эм… ты делаешь?

Я беру его член в кулак, провожу вверх по стволу. Скольжу ладонью по толстой широкой головке, ласкаю дырочку на ней большим пальцем. Дереку это очень нравится. Он ёжится, зажмуривается, потом снова распахивает глаза.

Я пожимаю плечами:

— Это.

Поглаживаю его лёгкими прикосновениями, спускаясь вниз, тут же раскрываю губы и беру его в рот. На вкус он как чистая кожа. Когда я наклоняюсь, чтобы взять его глубже, мокрые волосы падают мне на лицо. Руки Дерека скользят по моим щекам, собирая мои волосы. Громоздя всю эту массу мне на голову, запутывая в ней пальцы. Чуть тянет на себя, когда я поднимаюсь ртом по члену вверх. И затем, когда скручиваю ладонь вокруг его толщины, начинаю поднимать и опускать его, всё быстрее и быстрее, буквально прыгая ртом на члене, Дерек выдыхает стон, и его хватка в моих волосах затягивается.

Для меня это ново. Честно говоря, не знаю, что и думать.

Конечно, я больше чем пару раз делала минет, но занималась этим только с… я не могу назвать его, не буду, не сейчас, не в этой ситуации, он держал руки на моих плечах как можно не подвижнее, сжимая их, чтобы сообщить мне, когда он был близок. Потом тихо отпускал их, лёгкий стон, нежный толчок бёдрами… Он был… осторожен со мной. Вежлив. Деликатен.

Дерек другой. Он сжимает мои волосы довольно крепко, так что корни волос это чувствуют, но это не так чтобы больно. Дерек мягко давит, когда входит в мой рот. Его бёдра немного сгибаются. Не вполне настоящий толчок, но почти, и я не возражаю против этого. Думаю, эта фирменная фишка может быть очень воспламеняющей, но я боюсь отдаться этому, как и недавнему своему нерешительному исследованию, когда я позволяла члену Дерека прикасаться к моему анусу.

С Дереком все по-другому, немного страшно, но в итоге всегда получается потрясающе.

Я поднимаю голову, поворачиваю лицо, чтобы посмотреть ему в глаза. Продолжая гладить его, медленно и мягко.

— Отпусти себя, Дерек. Не сдерживайся.

Сердце колотится, мои нервы напряжены. Я не уверена, знаю ли, что ему разрешаю, и что мне понравится. Я очень доверяю Дереку — он не сделает ничего, что причинит мне боль или неудобство.

Дерек молча смотрит на меня сверху вниз, веки его тяжелы, челюсть сжата, желваки играют. Он тяжело дышит, мышцы живота напряжены. Я массирую его яйца, позволяя среднему пальцу продвинуться чуть дальше по линии ниже его члена. Надавить. Ещё продвинуться. Осмелеть и надавить ещё. Его глаза сужаются, подбородок дёргается. Глажу его, едва касаясь тугой плоти. Не отрываю взгляда от его глаз, пока скольжу ладонью вверх к головке, обнимаю её и сжимаю, кручу рукой, снова сжимаю, пару секунд не ослабляя хватки, пока поглаживаю основание ствола. Дерек выдыхает звуком, похожим на стон. А когда кончик головки показывается из моего кулака, я вбираю его в рот, больше и больше, на столько, чтобы сохранить зрительный контакт.

— О… ох, чёрт!

— М-м-м-м-м-м… — мычу я, кружа вокруг его члена, надавливаю на головку языком, ощущая выделение капельки предсеменной жидкости.

Его веки трепещут, голова падает на шею. Дерек сильнее запускает пальцы в мои мокрые, растрепанные волосы и толкает мою голову вниз. Мягко, медленно, но настойчиво. Оставляя мне место для протеста, но давая понять, чего он хочет: глубже. Так что я беру его глубже, позволяя Дереку опустить меня ниже, открывая моё горло. Чувствуя вкус его кожи у себя на языке, ощущая его на задней стенке гортани. Двигая кулаком у основания, массируя точку за ним. Откидываюсь, обхватывая губами головку, кулак сжат под моим ртом.

Тогда Дерек начинает толкаться. Осторожно колеблющиеся бёдра, член, который держу кулаке, скользящий между моих губ. Трахающий меня в рот. Давление руки такое же мягкое, как и эти выпады.

— М-м-м-м-м-м, — я ободряюще мычу. Дереку это нравится, а я люблю его удовольствие, люблю ощущать, как он теряет контроль. — М-м-м-м-м-м…

— Обожеочёрт, Ри!.. Я так близко…

— М-м-м-м-м-м-м!

Теперь он двигается быстрее, и вкус его предэякулята я чувствую сильнее. Дерек стонет при каждом напряжении бёдер.

В моей голове появляется мысль. Вчера, в лесу, когда я глотала его семя, мне нравилось заставлять его выплёскиваться, доводить до кульминации. Чувствовать, как он сходит с ума. Но я могла бы делать это, не глотая, поскольку, хоть я и не против, но не фанатка этого дела. Я предпочла бы наблюдать за семяизвержением, за спазмирующим маленьким отверстием на кончике его члена, за потоком густой струи, с нажимом проводя по его коже. Мне нравилось смотреть, как он толкался тогда за амбаром в мои руки. И теперь, когда он так близко к краю, я должна решить, куда он кончит. И я решаю, что не мне в рот. Поскольку мне это не очень нравится. Знаю, я никогда не делала по-другому. Я всегда глотала, и не столько от обязательств, потому что люблю доставлять удовольствие, как сейчас, но и потому, что это просто было так. И не надо убираться после, к тому же. Но сейчас… мы же в душе с Дереком. Что может быть лучше, чем позволить ему устроить беспорядок, попробовать что-то новое?

Дерек сейчас сильно толкается и стонет, что я буквально прыгаю головой вверх и вниз на его члене, забирая его так далеко, как могу, пробуя его, чувствуя. Он близко. Очень близко. Дерек дважды дергает меня за волосы.

Я резко вынимаю его член изо рта, смотрю на него, дрочу его сильно и быстро, с неистовостью:

— Дерек… смотри.

Его подгибающиеся бёдра дрогнули, глаза широко раскрылись и уставились на меня, сфокусировались на моих кулаках, скользящих один к другому по его длине. Я чувствую, как его яйца сжимаются, спазмируют. Наклоняю член к себе, выгибая спину и выставляя грудь навстречу. Держу его головку рядом с собой, изо всех сил надрачивая член. Дерек стонет, его бёдра толкаются, вколачивая член в мои кулаки.

Сейчас.

Он кончает. Белый поток густого семени брызжет мне на грудь, ударяясь о сиськи и сползает, смываемый душем. Я продолжаю дрочить ему, выдаивать, и он снова кончает, вторая струя орошает мою кожу. Дерек кряхтит и трахает мои руки, я ускоряю темп кулаков на его члене. На этот раз прикрываю головку пальцами, и мы оба наблюдаем, как сперма сочится между ними, я глажу его член, размазывая по нему семя, а затем ещё один короткий выброс выплёскивается из него в ванну. Дерек больше не кончает, но я продолжаю гладить его, пока он не вынимает член из моих кулаков и не хватает меня за плечи, поднимая. Распластывает меня по стене душа и целует, вода стекает по нашим телам.

Я отстраняюсь, улыбаюсь ему, нащупываю на полу ванны мочалку и выдавливаю на Дерека пену. Снова мою его смягчающийся член, а затем он забирает у меня мочалку и намыливает меня, аккуратно протирая каждую из моих грудей и между ними, а так же под, поднимая каждую из них. Мы смываем с себя пену, а затем какое-то время Дерек моет голову.

Мы выходим из кабинки, он вытирает меня, а я его. Дерек проводит пальцами по волосам, оставляя их в беспорядке, вместо того чтобы расчесать, в то время как я чищу зубы и расчесываю волосы. Мы проделываем всё это в уютной тишине, хотя я чувствую, что ему хочется спросить, почему я сделала то, что сделала. Я подожду, пока он спросит. Мы одеваемся, Дерек в той же одежде, что и вчера.

И это поднимает один вопрос…

— Дерек?

Он одёргивает рубашку, поглядывая на меня:

— Да?

— Я думаю, ты должен пойти забрать свои вещи.

Дерек хмурится, недоумевая:

— О. Гм… О`кей.

Я смеюсь:

— Нет, Дерек. Не — иди забирай свои вещи и уходи, а — иди забери свои вещи и принеси их сюда.

— Ты… уверена?

— Да. Я уверена, — я обнимаю его торс своими руками. — Я только что заставила тебя пообещать мне не убегать, не так ли? Я хочу, чтобы ты был здесь. Со мной.

Дерек колеблется несколько мгновений, думая.

— О`кей. Если ты уверена, что хочешь этого… — он хмурится. — Мне все ещё снятся кошмары, иногда. Ужасы. В последнее время не часто, но… они все ещё случаются.

— Тебе снился кошмар прошлой ночью?

— Нет, — отвечает он. — Но прошлая ночь была особенной. Я спал с тобой прошлой ночью. В смысле, именно спал. У меня это в первый раз. Я никогда раньше не спал рядом ни с кем другим, раньше я бы просто ушёл, после того, как я… когда мы…

Я скорчиваю рожицу:

— В самом деле? Просто уходил?

Кажется, он расстроен моей реакцией.

— Да. Наверное, тогда я не был хорошим парнем. Хотя я больше не тот парень.

Боже, надеюсь, что нет.

— Тебе понравилось? Спать со мной в одной постели?

Он улыбается:

— Это было… волшебно. Надеюсь, моё признание не звучит как признание слюнтяя, но это было, действительно, потрясающе. Мне понравилось. Просто держать тебя. Просыпаться вместе с тобой, — его ухмылка расширяется. — Особенно способ, каким ты меня разбудила.

Я прижимаюсь к Дереку, запускаю пальцы в его бородку.

— Мне тоже понравилось. Очень. Когда ты просыпаешься рядом со мной, — целую его в подбородок, чуть ущипнув за челюсть. — И первым делом мы занимаемся любовью, — я снова пробегаю пальцами по его щетине. Мне нравится растительность на лице Дерека. Том, состоя на службе, всегда был чисто выбрит. — Скажи это снова. Я хочу слышать, как ты произносишь.

Мне нет необходимости заканчивать фразу. Он держит моё лицо в своих больших, сильных, грубоватых руках.

— Я люблю тебя, Рейган.

Глава 17

Дерек

Две недели. Вот сколько длилось счастье.

Я никогда в жизни не спал так хорошо, так глубоко и без сновидений. Я просыпался каждое утро в тёплом довольном блаженстве, омывающем меня, и с желанием никогда не двигаться, глубоко погружаясь в постель, в тепло, в Рейган. Иногда у меня случался приступ паники — мне грезилось, что это был сон, этакий новый вид кошмара. Я рывком просыпался, искал её. И находил. Голую. Гладкую и красивую, как шёлк, обернутую вокруг меня.

Во сне она льнула ко мне. Мне потребовалось время привыкнуть к этому, поскольку я никогда раньше не делил ни с кем постель, но это было совершенно обожаемое привыкание. Я просыпался посреди ночи, сонный, с затуманенным сознанием, смущенный, и Рейган сворачивалась калачиком по другую сторону кровати, на самом краю. Как только я собирался дотянуться до неё, начинала шептать и бормотать, катилась ко мне, хватала за бедро и подтягивала ближе, прижимаясь головой к груди и утыкаясь в меня носом. Перебрасывала руку мне на талию, сонно водила ей по моему бедру и животу, снова и снова, пока не удостоверялась в моём присутствии. Полагаю, ей нужно было подтверждение, что я настоящий, я рядом. Мне знакомо это чувство. Я просыпаюсь так каждое утро.

Неужели она реальна? Я здесь, в её постели? В… нашей кровати? Я могу дотронуться до неё? Обнять, поцеловать? Да, могу. Спасибо за это богу или любой другой силе, которая существует или не существует. Той цепи событий, что привела меня в это место и время, в котором я греюсь в блаженстве просыпаться рядом с Рейган каждое утро…

Благодарю за это.

Потому что это лучшее, что у меня было.

И всё из-за того, что случилось с Томом.

Я не уверен, что можно благодарить за это. Я не в силах думать об этом. На данный момент я могу только благодарить.

Обычно я просыпаюсь первым. Этим утром я не спал несколько минут, смотрел, как Рейган спит, запоминал черты её лица. Вписывая в своё сердце и разум ощущение её тела в моих руках. Когда где-то в задней части её горла рождается этот тихий звук, тягучий полустон: м-м-м-м-м-м-м-м-м-м, её веки приоткрываются, озаряя меня блеском прекрасных бледно-голубых глаз, Рейган выгибает спину и одеяло сползает, чтобы оголить её пышные круглые груди. Рейган вытягивает руки над головой, кулаки сжаты и чуть дрожат, когда она напрягает каждую мышцу. Я не в силах что-либо делать, кроме как смотреть и впитывать её бесконечную красоту. Когда потягивания заканчиваются, она как-то вся складывается, подстраиваясь под меня, волосы взъерошены и щекочут мою кожу, губы скользят по моей груди.

Конечно, к тому времени мои руки исследуют её, губы Рейган находят мои, а наши тела встречаются и сливаются. Я скольжу в нее, она стонет. Тогда Рейган залезает на меня, но не седлает, не скачет. По утрам всё сосредоточено на максимальной близости друг другу. Рейган плотно прижимается ко мне, миллиметр к миллиметру, губы к губам, до тех пор, пока удержать поцелуй не удаётся, и она вынуждена искать точку опоры на мне, царапая мои икры пальчиками ног, утыкаясь ртом в ключицу, чтобы заглушить стоны, вцепившись руками в мои волосы и в подушку.

Только когда мы взаимно освобождаем друг друга, всегда только в защищённом варианте, мы обмениваемся «добрым утром» и «я тебя люблю», вставая выпить кофе, позавтракать и для дальнейших дневных занятий.

Пятнадцать дней.

На шестнадцатый день, почти через три месяца после того, как я удрал из больницы в Сан-Антонио, всё изменилось.

Я захожу в дом, потный от строительства веранды в задней части дома. Поздний вечер. Я слышу телефонный звонок, один гудок, два, три.

Я слышу голос Рейган:

— Алло?

Слышу, как меняется её тон, когда она отвечает на то, что произносится на другом конце линии:

— Я… да. Да, верно. О`кей. Хорошо. Спасибо. До свидания.

Я прислонился к кухонному столу, наблюдая, как Томми укладывает детали конструктора так высоко, как может, а затем стучит по башне. Я чувствую тяжесть в груди. Это нехороший звонок.

Рейган входит в кухню, она бледная. Её руки сжаты перед собой. Глаза, вперившиеся в мои, испуганы, голос взволнован:

— Это был офицер из Корпуса.

— Чёрт!..

— Они разыскивают тебя. Спросили, здесь ли… есть ли ты здесь. Я сказала им, что да. Прости, я просто не смогла…

Я в два шага пересекаю пространство между нами, хватаю Рейган и прижимаю к себе.

— Конечно, ты не можешь лгать. Я и не ожидал от тебя меньшего, Рейган.

— Они собираются приехать сюда. Чего они хотят, Дерек?

— Меня. Думаю, они хотят меня вернуть, — я стараюсь, чтобы голос звучал небрежно.

— Они… — её душат рыдания. — Они пошлют тебя… снова?

Я могу только покачать головой и пожать плечами:

— Я не знаю. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы выбраться из этого, но… если мне скажут «отправляйся», я ничего не смогу сделать, кроме как выполнить приказ.

— Ты не можешь. Ты не можешь! — её пальцы вцепились мне в спину. — Я не могу… я не могу проводить и тебя тоже. Не ты. Только не снова. Я мучилась этим восемь лет с Томом. И я потеряла его. Я не могу потерять и тебя тоже. Я только что нашла тебя, Дерек! Ты не можешь уйти…

У меня нет слов утешения.

— Я не хочу никуда уезжать.

— Как они могут тебя заставить? После того, через что ты прошёл, как они могут?!

— Я — морской пехотинец Соединенных Штатов. Я их собственность, — правда иногда бывает горькой пилюлей.

Собственный рай — нежная, хрупкая вещь. Непрочный кокон, полный призрачных грёз и бесплотной надежды.

Так легко разбиться.

* * *

Они не теряют времени, приезжают уже на следующее утро, в девять, на Хаммере. Я вижу столб пыли, сигнализирующий об их прибытии, и жду их на крыльце. На мне только джинсы, ничего больше — никакой одежды. Я босиком. Пью пиво. Я не поддаюсь.

Я больше не морской пехотинец — так говорит мой вид.

Рейган внутри, сидит на диване. На её коленях жёлтый свёрнутый блокнот, чёрная шариковая ручка отчаянно строчит. Она не хочет на меня смотреть. Томми смотрит по телеку «Джейка и пиратов Неверленда». Теперь я знаю все его любимые программы.

Когда они подъезжают к дому, я поднимаюсь на ноги, прислоняюсь к столбу у крыльца и делаю большой глоток пива. Запускаю руку в волосы, когда открываются все четыре двери, и появляются четыре человека. Два внушительно выглядящих представителя военной полиции и два офицера — капитан Лафлин и подполковник, которого я не знаю.

— Капрал Уэст, — это капитан Лафлин. Его голос как всегда резкий, твёрдые глаза захватывают меня. Он высокий, с тонкими, угловатыми чертами лица и слишком длинным носом.

— Алекс, — я не двигаюсь с места.

Подполковник ощетинивается и шагает вперёд:

— Ты всё ещё в рядах морской пехоты Соединенных Штатов, сынок. Тебе бы лучше…

Капитан Лафлин, смеясь, взмахом руки останавливает подполковника:

— Расслабься, Джим. Я всё решу.

Он поднимается по ступенькам, оставляя тех троих позади. Жестом указывает на входную дверь:

— Мы можем поговорить внутри, Дерек?

— Мы можем поговорить прямо здесь.

Он вздыхает:

— Что ж, хорошо, — снимает головной убор, садится на стул и откидывается на спинку. — Не делай всё ещё сложнее, чем есть, Дерек. Ты в самоволке. Ты покинул больницу без выписных документов. Ты ушёл, не получив наблюдающего. Ушёл без дальнейших выяснений. Можно сказать, ты нарушил свой долг. Я могу посадить тебя за решётку. Лишить звания, снова сделать рядовым, перевести в контрактники. Я могу с позором уволить тебя. Вы улавливаете мою мысль, капрал? — он подчёркивает это слово, чтобы напомнить мне о моём чине, я думаю.

— Сэр.

— Но я добрый ублюдок, понятно? У меня сердце, блять, золотое, так что я ещё ничего такого не сделал. Я дал тебе немного времени. Честно говоря, из всех мест, где я ожидал тебя найти, этого в списке не было. Но я понимаю. Ты не услышишь от меня никакого осуждения. О`кей? Ты чертовски хороший морпех, Дерек, — он подаётся вперёд, уперев локти в колени, тёмные глаза впиваются в мои, блестя, как осколки обсидиана. — Ты прошёл через ад. Ты страдал. Я понимаю это. Я уважаю тебя до усрачки за то, что ты вышел из той передряги с хоть каплей здравого смысла. Но у меня есть приказ, и ты знаешь не хуже меня, что я ничего не могу с этим поделать.

— Я не могу вернуться, Алекс, — я ставлю пустую пивную бутылку на перила и поворачиваюсь к нему лицом. — Не могу. Не смогу. Откровенно скажу, не думаю, что я в хорошей форме. Я буду помехой для всех. Как только ситуация накалится, я облажаюсь. Совсем недавно какой-то маленький сопливый обормот запалил рядом со мной несколько петард, и я свалился с ног, дрожал, как лист. Как, по-твоему, я буду уклоняться от РПГ и избегать СВУ, Алекс? А?

— Это ясно. Ты напрасно тратишь красноречие, Дерек, — он встает. — Тебя не просят вернуться в патрулирование горячих точек, понятно? Не пытаются снова бросить в бой. Наверху не настолько глупы… — он обрывает себя с усмешкой, а я не могу не смеяться, потому что, да, они обычно такие глупые. Он перестаёт улыбаться и продолжает. — Я не могу рассказать больше, не здесь, не сейчас. Я должен привести тебя в порядок и переправить через океан.

Я хмурюсь:

— Так они хотят, чтобы я вернулся туда, но не воевать?

Капитан Лафлин кивает на экранную дверь, на Рейган и Томми, которые стоят внутри, наблюдая и слушая.

— Как я уже сказал, здесь не время и не место, чтобы выложить тебе подробности. Но я могу рассказать о кое-каких итоговых решениях. Время, проведённое тобой в плену, будет засчитано как сверхурочный срок службы, ты получишь за него специальную компенсацию, и оно войдёт в твой общий военный стаж. Что означает, что ты отработал три года из положенного пятилетнего срока. Сделай это для меня, и мы что-нибудь придумаем. Устрою тебя на канцелярскую работу. Например, на вербовку в Хьюстоне. Подберу что-нибудь несложное, возможно, даже недалеко отсюда, если ты этого хочешь. Что-то, чтобы без напряга дослужить оставшиеся два года, получить официальные увольнительные документы и делать всё, что хочешь, с остальной частью твоей жизни.

Мысль о том, что я должен оставить Рейган, сводит меня с ума. Моё сердце вырывают из груди. Кажется, я дал обещание, которое не смогу сдержать.

— Я отслужил свой срок. Я исполнил свой долг перед страной, черт побери! Разве я не заплатил сполна, Алекс? Нет? Недостаточно того, что я видел, как убили дюжину моих самых близких друзей? Недостаточно, что я держал своего лучшего друга на руках и смотрел, как он умирает? Мало, что я провел три года, терпя пытки, избиения и допросы? Я никогда не называл талибам ничего, кроме имени, звания и серийного номера. Ни слова больше, Алекс. Но всё же этого недостаточно? Я должен вернуться? Ещё одна миссия… Пошел ты, Алекс! Пошёл ты со своим предложением!

Он смотрит на пастбище, на Генри, качающего головой и бегающего вдоль линии забора.

— Мне очень жаль, приятель. Я не предлагаю.

— Я не твой чёртов приятель, капитан.

— Я сожалею. Хотел бы я мочь что-нибудь сделать…

— К чёрту твои извинения. Да пошли вы все! — я кричу мимо него, на подполковника, на двух других, которые выходят вперёд, готовые надрать мне задницу.

Капитан Лафлин останавливает их жестом руки и обращается ко мне. Всё его сочувствие, человечность и дружелюбие исчезли. Теперь в нём не осталось ничего, кроме поведения командира и ожидания послушания.

— Собирай свои манатки, капрал. Самолет взлетит через двенадцать часов. Либо ты летишь на нём, либо ты оказываешься в наручниках.

Я на мгновение замираю, усмиряя свой гнев. В результате, понимание, что ничего другого, кроме как подчиниться, не остаётся, укладывается в сознании. Лучше выбрать службу, принять предложение. Тюрьма меня убьёт. Я выпрямляю позвоночник. Встаю по стойке смирно. Отдаю честь. Капитан прищуривается, и где-то в глубине его глаз я вижу тень мелькнувшего сожаления. Я поворачиваюсь кругом, каждый мой шаг — жёсткий и злой — и ухожу внутрь дома. И с такой силой хлопаю внутренней дверью-ширмой, что Рейган подпрыгивает, а Томми роняет свои детальки, его маленькое личико сморщивается, готовое расплакаться.

Боже мой, этот мальчик. Такой милый.

Он вскакивает на ноги и подбегает ко мне. Хватает меня за ногу и тянется вверх:

— Дерек.

Я поднимаю его. Держу.

— Все хорошо, малыш. Прости, что напугал тебя.

Он дотрагивается до моего лица.

— Ты грустишь?

Я стираю с лица все отрицательные эмоции, натягиваю улыбку.

— Нет. Мне просто нужно… мне нужно уехать.

— Куда?

Как вообще можно объяснить это трёхлетнему ребенку?

— Мне… мне нужно кое-что сделать. Я должен поработать морским пехотинцем.

Я слышу, как судорожно вздыхает Рейган.

Томми склоняет голову на бок, внимательно глядя мне в глаза. Чёрт возьми, этот парень так похож на Тома, что аж жутко и больно. Через какое-то время он шевелится, и я опускаю его на пол.

— Хорошо, — говорит он взрослым и слишком понимающим для своего возраста голосом. — Пока-пока. Скоро увидимся.

У меня сжимается горло:

— Да. Мы с тобой скоро увидимся. Я вернусь. Ладно?

Томми подходит к деревянному сундуку и роется в нём. Достаёт маленькую пластиковую фигурку, которую протягивает мне. Это персонаж, которого я знаю как Кабби из «Джейка и пиратов Неверленда». Я вспоминаю, что у Кабби всегда есть карта, он всегда знает дорогу домой, и как найти нужный путь. Я беру его у Томми на память.

— Кабби, — говорит он.

— Кабби, — повторяю я, кладя игрушку в карман.

Рейган всё ещё не смотрит на меня; она сосредоточена на блокноте, в котором всё ещё пишет, сосредоточена на том, чтобы не плакать. Это неудачная попытка, потому что я вижу слёзы, стекающие по её подбородку.

Мне нужна минута, чтобы собраться, прежде чем я смогу попрощаться с ней. Поэтому я поднимаюсь по лестнице в спальню, в нашу спальню, перешагивая через три ступени за раз. Надеваю рубашку. Носки. Зашнуровываю ботинки. Всё остальное оставляю. Оставляю, потому что собираюсь вернуться. Опустив голову, я спускаюсь вниз по лестнице, на этот раз медленно. Рейган всё ещё пишет, не глядя на меня.

Я останавливаюсь перед ней. Опустившись на колени, протягиваю руку и заправляю прядь волос ей за ухо. Она уворачивается от моего прикосновения, а потом шмыгает носом и прижимается щекой к моей ладони. Наконец-то смотрит на меня. Ее голубые глаза блестят. Они мокрые от слёз. Она страдает и очень напугана.

— Не уходи, — её голос срывается.

— Я должен, — я тяжело сглатываю. — Либо это, либо тюрьма.

— Я слышала.

— Я вернусь.

— Ага, — тон её горький, саркастичный, злой. — Если бы мне давали доллар каждый раз, когда я это слышала…

— Я вернусь! — прикасаюсь большим пальцем к уголку её рта. Провожу пальцем по её губам. — Я обещаю.

— Тебе же лучше будет.

Это ритуал. Вы так прощаетесь, используя такие слова, как будто лучше скрыть, что вы на самом деле чувствуете, расставаясь. «Тебе же лучше будет»: не умереть в бою — вполне себе целесообразный вариант.

Она дрожит и пытается сдержать рыдания. Наклоняя свое лицо к моему, она целует меня солёно-мокрыми губами. Первой отстраняется и встаёт. Берёт меня за руки и тянет подняться, затем вручает мне сложенный квадрат бумаги:

— Прочитай это, Дерек. Просто… прочитай.

Я кладу письмо в карман на бедре и обнимаю её. Руки Рейган обвиваются вокруг моей шеи, лицо прижимается к плечу, которое становится мокрым от ее слез.

— Мне очень жаль, Рейган. Я обещал тебе…

— Я люблю тебя, — прерывает она меня, слова глухо уходят в мою рубашку.

— И я тебя люблю.

Она тянется ко мне, нежно целует, затем отступает и толкает к двери:

— Иди.

И я иду.

Внутри Хаммера есть место, которое я никогда не хотел бы видеть.

Подполковник, человек лет сорока, с квадратной челюстью и умными глазами, смотрит на меня в течение пары долгих минут. Наконец, произносит:

— Итак, ты и вдова Баррета?

Я в шаге от того, чтобы выкинуть этого штабного писаку вон из машины с зубами, забитыми в его глотку, но Алекс меня опережает:

— Джим? — его голос острый, как бритва. — Заткнись к чёрту. Сэр.

И до самой базы воцаряется молчание. Достойно.

Рассвет следующего дня наступает очень быстро. Теперь я чисто выбрит, волосы коротко острижены и торчат, упакован и застёгнут на все пуговицы, сижу в кузове грохочущего, гудящего военного транспорта. Моё назначение — Кандагар, и я получу дальнейшие распоряжения, как только приземлюсь.

Ура.

Глава 18

Дерек,

ты изменил меня. Ты вернул мне мою жизнь. До встречи с тобой я и не мечтала, что буду любить снова. Никогда не думала, что смогу или буду. Но любовь пришла ко мне в твоём лице.

Итак, как говорится, я надеюсь, ты понимаешь, о чём я, когда говорю, что ненавижу ситуацию, в которой пишу ещё одно проклятое письмо. Я ненавижу писать письма. Это самая тоскливая вещь в мире, но в письмописании я хороша. Кроме всего прочего, у меня в этом достаточно практики.

На этот раз, однако, я в недоумении. Я понятия не имею, что должна сказать. Всё, что я знаю — у нас с тобой было крайне мало времени.

Это моя четвёртая попытка. На кухне в мусорном ведре валяются ещё три скомканных листа. Большинство из них было загублено зачёркнутыми предложениями и слёзными пятнами. Я никогда не отправляла Тому испачканных слезами писем. Я непременно переписала бы письмо, если б такое случилось. Эти испорченные листки говорят об одном: как сильно я тебя люблю. Как буду скучать по тебе. И прочее, прочее, прочее… Но я не напишу про это. Просто не смогу. Я должна написать более серьёзные вещи, те, что у меня на сердце. Что я не могу скрыть или держать в себе. Прости.

Я больше не могу быть примерной женой морского пехотинца. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Я злюсь, что ты уезжаешь. Я злюсь на тебя за то, что ты морпех. Я злюсь на правительство за отправку войск в Афганистан. Я поддерживаю Корпус. Конечно, поддерживаю. Мой брат — морской пехотинец. Мой муж был морским пехотинцем. Ты — морской пехотинец. Просто я не могу понять, зачем вы, все вы, каждый из вас, должны оставлять меня. И я злюсь из-за этого. Я злюсь на себя за то, что влюбилась в другого солдата. Я позволила себе поверить, что на этот раз тебя оставят дома. Учитывая, через что ты прошёл, ты думаешь, они дадут тебе поблажку. Но, наверняка, нет. И меня угораздило взять и влюбиться в тебя. И поэтому я останусь здесь, на этой чертовой ферме, одна. Снова. И я злюсь из-за этого.

Я так сердита на тебя, Дерек. Я просто не знаю, что с этим делать и как справиться. Злость съедает меня изнутри и, если ты не вернёшься, Дерек, я просто сойду с ума. Я никогда не восстановлюсь, если ты не вернёшься. Так что тебе придётся вернуться, понятно? Мне всё равно, как ты это сделаешь, но ты должен вернуться.

Ты нужен мне.

Ты нужен нам.

Глава 19

Дерек

Афганистан, сентябрь, 2010 год.

В вертолете восемь человек: я, взвод огневой поддержки из пяти человек, пилот и второй пилот. Боковые двери открыты, бесплодная, пересеченная местность пролетает в нескольких сотнях футов ниже нас. Все молчат. Огневая группа ведёт себя непринуждённо, готовая вести наружное наблюдение, сканировать местность. Я напуган до чёртиков, но стараюсь этого не показывать.

Судя по всему, группа «котиков» захватила несколько высокопоставленных боевиков Талибана. Большинство из них молчали и ни хрена не сказали. Их отправили в Гуантанамо. Всех. Но один из них… он не просто отвечал на вопросы, он буквально пел о всяком дерьме. Он хвастался о запланированных миссиях, о СВУ, которые он лично устанавливал и наблюдал, как мы подрываемся. Однако меня беспокоило его самое большое хвастовство. Он рассказывал, как схватил и подвергал пыткам американского солдата. Он рассказывал обо всех видеороликах, которые снимал, используя меня, и о том, как они набрали ещё сотни террористов, используя эти видео. И дознаватели хотят удостоверения этой личности. Может статься, если он тот, кем они его считают, он — один из тех террористических оперативников, которых никто никогда не видел, и даже можно будет составить ясную картину про бесчисленные преступления в десятке стран против человечества. Так что, если это тот, кто схватил меня, я — единственный человек в мире, кто может его опознать. Конечно, он может нести чушь, выдумывать, пытаться выиграть время или казаться важным. Куча боевиков видела эти видео и могла бы использовать их, чтобы описать меня, но этот парень подробно рассказывал о том, что они со мной сделали. Ясно, что лучший способ удостовериться, что он тот, за кого его принимают, — большая рыба в море талибов, — это перевезти меня через полмира и поставить лицом к лицу с человеком, который мучил меня за всякий бред и смешки.

И вот я в вертолете, направляюсь к отдаленному форпосту посреди чёртовой афганской пустыни.

Надеюсь, это будет легко. Прилететь, опознать парня и вернуться в Штаты. Никогда больше не видеть эту чёртову страну.

Я прочитал письмо Рейган раз пятьдесят. Оно странное, это письмо. Незавершённое. Как будто она хотела сказать что-то ещё, но у неё не было времени закончить, или, может быть, она просто не могла заставить себя написать остальное. Нечто особенное. Не известно, что, хоть у меня и есть смутные загадки и подозрения. Но точно я не знаю. Всё, что я знаю сейчас, это то, что мне нужно выполнить поручение и вернуться к ней. Письмо в моём нагрудном кармане, вместе с фигуркой Кабби.

Официально я не участвую в боевых действиях, но будь я проклят, если отправлюсь в Афганистан без винтовки, оружия, гранат и запасных обойм. У меня учащённый пульс, ком в горле и вспотевшие в перчатках ладони.

— Две минуты, — голос пилота слышится из гарнитуры с некоторым запозданием.

Я смотрю на землю, шевелю пальцами и делаю вид, что они не дрожат. Вертолет выпускает сигнальные огни, приземляется. Двое из взвода огневой поддержки прыгают вниз, делают пару шагов, а затем опускаются на одно колено, сканируют местность, задирая винтовки вверх. Я прыгаю вниз, бегу к единственному зданию в поле зрения. Это грубо сколоченная, сырая хижина, торопливо собранная с одной целью посреди «нигде», доступная только с воздуха. Удалённая, безопасная. Над хижиной барражирует двухдвигательная боевая вертушка. Я слежу за её перемещением, пока приближаюсь к двери хижины и стучу по ней кулаком. Дверь открывается, показывая взору потное лицо мужчины в синих джинсах и черной футболке, его серые глаза холоднее льда.

— Капрал Дерек Уэст, сэр, — я отдаю честь, хоть и не знаю, кто этот парень. Если он здесь и одет в гражданское, я не думаю, что хочу это знать.

— Идём внутрь. Это не займет много времени, — он не выходит наружу, просто открывает дверь достаточно широко, чтобы я проскользнул.

Мой вертолёт остаётся на земле на холостом ходу, его винты вращаются. Взвод поддержки расположился вокруг хижины и по обе стороны от вертолёта. Я слышу вдалеке шум боевой вертушки, эхом отдающийся в горах.

Внутри хижины темно. Чертовски жарко. Я стягиваю свою балаклаву, даю винтовке свисать с ремня, держась одной рукой за рукоять. Вытираю капли пота с носа. Мои глаза привыкают к слабому свету, и я могу разглядеть складной столик с парой бутылок воды и литром виски. Пепельница, тлеющие окурки, несколько нераспечатанных пачек Marlboro. Кофеварка, сухие сливки. Сухие пайки, как неоткрытые, так и просто пустые обёртки из-под них. Явно валяются здесь уже давно.

Стул. На нём мужчина, прикованный руками к перекладинам по бокам стула. Лодыжки прикованы наручниками к ножкам стула. Без рубашки, опухшие скулы, опухшие губы, синяки. Струйка крови течёт из носа.

— Уровень секретности того, что ты видишь, зашкаливает, Уэст. Понимаешь меня?

— Да, сэр, — я подписал целую кучу всяких бумаг. Я не могу никому об этом говорить. Всё. Я просто хочу вернуться домой.

— Взгляни. Узнаёшь его?

Я слушаю голос секретного агента или кто бы он ни был, но стараюсь не особенно на него смотреть. Я не хочу знать, как он выглядит, не хочу знать его имя или из какой он службы. Не хочу знать, что будет после моего ухода или что случилось до моего приезда.

Я делаю шаг вперёд, ближе к избитой фигуре, прикованной к металлическому стулу. Тяжело сглатываю и делаю вид, что пот, стекающий по моей шее, от жары. Пленник в тени, и я не могу разобрать его черты.

Свет включается и направляется на пленного. Он наклоняет голову, глаза его сужаются.

«Посмотри на него, киска, — говорю я себе. — Посмотри на него, черт возьми».

Наконец-то, я смотрю на него.

Моргаю, качаю головой, спотыкаюсь, загоняю в себя подступающий к горлу ком, чтобы не проститься со своим обедом. Это он. Блять.

И воспоминания накрывают меня.

Быстрый пуштунец или араб, или кто-то ещё. Чёрные глаза, как космический вакуум, темнее дыр в земле. Шрам на верхней губе скривился в насмешке. Борода тонкая, длинная и седеющая у корней. Оспины на лбу и щеках от детских болезней. Он сидит напротив меня на корточках, в руках зажигалка. Он болтает со мной, как будто я его понимаю. Смеётся над собственной шуткой. Но смех не доходит до его глаз. Ничего не доходит. Ни один блик не отражается в чёрных дырах его зрачков, ни что человеческое не достигнет его. Он хватает мой средний и безымянный пальцы, выворачивает их до предела. Щёлкает зажигалка; пламя вспыхивает и колеблется. Касается моей кожи. На моём лице гримаса боли, зубы стиснуты. Какое-то время я терплю, могу не кричать. Пока не чувствую, как плоть обугливается, оставляя шрамы. И я перестаю сопротивляться. Кричу. Он ведёт пламя к моей ладони, держит там пару минут, потом тушит огонь и смотрит, как я перевожу дыхание. Снова щёлкает зажигалкой, только теперь накаляет в пламени кончик ножа до тех пор, пока лезвие не станет красным. Расстёгивает на мне одежду. Прижимает лезвие к моему соску. Кожа и волосы шипят. Я даже не пытаюсь не кричать. Видя мою агонию, его чёрные глаза веселятся.

Моя спина упирается в стену. Я задыхаюсь.

— Да. Ты всё помнишь, не так ли? — его голос хриплый от жажды, низкий, дьявольский. Он говорил по-английски только тогда, когда хотел, чтобы я его понял. — Спорим, тебе бы понравилось меня убивать? Попытайся. Убей меня.

Это он сломал мне палец, пытал меня. Никогда не задавал вопросов, просто мучил для удовольствия.

Не помню, чтобы я двигался, но каким-то образом оказываюсь рядом с ним приложившим к его виску оружие. Я с трудом дышу, потею, в глазах двоится. Он смеётся. Он знает, какое влияние он оказал на меня.

Жёсткие сильные руки оттаскивают меня, я позволяю им вынуть из моих рук пистолет. Руки засовывают его в кобуру на моей груди. Я вытолкнут за дверь, на дневной свет, такой яркий, что глазам больно. Пыль летит в лицо, песок скрипит на зубах.

— Значит, это он, — говорит мне парень в гражданском. Секретный агент.

— Да, — я поворачиваюсь спиной к ветру, отплёвываюсь, пытаюсь дышать.

Меня тошнит. Когда мой желудок перестаёт выворачивать, я распрямляюсь. Вытираю рот рукавом. Парень подаёт мне бутылку с водой, я полощу рот. Пью. Он протягивает мне бутылку виски, и я делаю глоток. Запиваю его водой.

— Он когда-нибудь называл свое имя?

— Нет. Хотя пытал он всегда сам. Избивали другие. А он приберегал всё самое интересное для себя.

Агент кивает:

— Больной ублюдок.

Он убирает виски, потом копается в кармане и достаёт пачку сигарет. Прикуривает одну и отдаёт мне. В своём подразделении я был одним из многих, у которых курение не вошло в привычку. Время от времени, во время попоек, я курил по одной, но не пристрастился. Уникальный случай. Я затягиваюсь, кашляю, и густой, нефильтрованный дым щиплет моё горло и обжигает легкие. У меня кружится голова, но никотин подавляет воспоминания.

— Сэр, вы закончили со мной? — я тушу окурок каблуком.

— Да, — он выпускает из ноздрей струю дыма. Отворачивается от меня, делает несколько шагов, затем останавливается, поворачивается и смотрит на меня. — Прости, что вытащил тебя сюда из-за этого. Но мы должны были знать наверняка.

Я могу только кивнуть. Но это не нормально. Меня это не устраивает.

— Удачи тебе с этим ублюдком, — это всё, что я могу сказать.

— Я позвоню, когда вернусь в Кандагар. Посмотрим, смогу ли я отправить тебя домой пораньше.

— Я был бы признателен.

— Я уверен, ты будешь в порядке. Я читал отчеты о твоём осмотре.

— Отчёты, — я смеюсь горьким лающим смехом. — Я не мог заставить себя описать даже половину того, что он со мной сделал.

— Я тоже так подумал. Большая часть того, что мы знаем об этом куске дерьма, от тел, которые он оставляет. Ты же по-прежнему жив. Добавить нечего.

— Да. Как говорится, мне чертовски повезло, — я стираю пыль с кончика носа. — Или не повезло.

— Ты дышишь. Ты возвращаешься домой. У тебя есть женщина. Тебе ничего не стоит позвонить домой. По моим показателям, тебе повезло.

Я просто киваю, отдаю честь двумя пальцами, натягиваю балаклаву на нос. Запрыгиваю в вертолет. Я преодолел восемь тысяч миль, чтобы посмотреть в глаза человеку, который мучил меня три года.

Перелет через пустыню и горы проходит как в тумане. Я потерялся, пытаясь удержать нахлынувшие, как горячая блевотина, воспоминания. У меня ничего не получается. Я продолжаю видеть его лицо, шрам, искривлённые губы, абсурдно белые зубы и бороду, злые тёмные глаза. Пламя зажигалки сжигает меня, его рука щёлкает пальцем снова и снова, просто ради удовольствия посмотреть, как я страдаю.

— АТАКА! АТАКА! — отчаянный крик пилота в гарнитуре возвращает меня к реальности.

Вертолёт сильно раскачивается, винты взвывают на полную мощность, когда мы ускоряемся. Я мельком вижу белый след, жёлтую точку. Такое чувство, что всё происходит в замедленной съемке. Первый след проносится мимо, вертолет крутится, нос разворачивается, уводя нас в противоположном направлении. Я не вижу второй след, но слышу, как пилот кричит:

— Мэйдей![1]

Ощущаю, как сильно качается машина, нас чуть не выбрасывает наружу, а потом корпус вертолёта дёргается, дрожит, вращается. Я чувствую жар, за открытыми дверями кабины поднимается пламя. Оглушительный рёв, такой близкий и громкий, что мои уши не справляются с этим звуком.

Вертолёт переходит в плоскостное вращение, вызывающее головокружение; дым, густой и чёрный, следует за нами по спирали, когда мы падаем. Мимо проносятся острые хребты и отвесные скалы. Я дезориентирован, и всё, что я вижу, это земля-небо-горы-пламя-дым-гора.

Наше столкновение внезапное и оглушительное, почти беззвучное. Я чувствую движение вперёд и боль. Меня выбрасывает, я падаю. Бьюсь о землю, чувствую, как что-то сломалось в ноге. Боль похожа на грохот, слишком сильная, чтобы выдержать.

УДАР — ТИШИНА — БАБАХ!

Меня опаляет жар, когда вертолёт взрывается где-то рядом. Молот размером с вселенную ударяет меня по правой ноге, которую я повредил, когда ударился о скалу. Я улавливаю отблеск чего-то чёрного и металлического, кружащегося.

Сила взрыва отправляет меня катиться по земле, камни ранят моё лицо, локоть и колени. Я чувствую, как земля подо мной наклоняется, исчезает, я снова падаю.

Я хотел вернуться домой. Мысль проносится в голове в момент краткой невесомости.

УДАР. Воздух вышиблен из груди, я хриплю в агонии. А над головой небо — мирная синева, широкая бесконечная синяя чаша точного оттенка глаз Рейган.

Рейган. Похоже, я нарушаю свое обещание.

Я лежу на своём карабине. Я не могу дышать. Правая нога начинает болеть. Я не могу пошевелиться.

Боль быстро становится невыносимой, и все ругательства бессильны передать её чудовищность. Я думаю, что кричу, но не могу дышать, так что это не могу быть я. Грудная клетка болит. Двигаться больно. У меня сломаны рёбра.

В поле моего зрения появляется окровавленное лицо. По крайней мере, американское. У меня звенит в ушах, и я вижу, как шевелится его рот, но не слышу, что он говорит. Решительными жестами он указывает на склон горы над нами. Поднимает меня, вытаскивает из-под меня карабин. Отсоединяет его от ремней. Я чувствую, как мою руку поднимают и вкладывают в ладонь пистолет. Надо сражаться? Дерьмо. Я отрешённо смотрю на оружие и двигаю пальцем предохранитель. Смотрю в указанном направлении. Жгучая боль пронзает меня при каждом сокращении мышц.

Я не вижу движения на горе и смотрю на своего спутника. Он — один из взвода огневой поддержки. Молодой парень, наверное, когда-то был симпатичным сукиным сыном, но теперь у него отсутствует левая сторона лица. Уха нет, кожа… больше не кожа. Я вижу кость его челюсти. Чёрт, это отвратительно. Как, чёрт возьми, он держится? Иисус, он крутой.

Тра-та-та-та-та-та-та!

Он стреляет. Звук моего М4 в его руках прорывается сквозь звон в ушах. Я прослеживаю его цель; клубы каменной пыли поднимаются со склона горы. Затем я вижу тюрбан, белый на фоне камня. Я делаю один выстрел и промахиваюсь. Пытаюсь другой рукой обхватить рукоять пистолета для лучшего упора. Нельзя стрелять в такую цель одной рукой и при лучших обстоятельствах. Я вижу движение и снова стреляю. Вижу брызги крови.

Голова кружится.

Боже, эта агония. Я не хочу смотреть на свою ногу. Это такой-растакой-самый настоящий пиздец.

А потом… такой радующий звук вертолёта, характерный гул винтов вертушки. Ракеты вспыхивают и свистят. Склон холма вздувается и рассыпается, сопровождаемый огнём, дымом и летящими кусками скал. Мимо нас пролетает чья-то оторванная нога. Вертушка зависает боком, скользит в горизонтальной плоскости, сметая склон горы залпами пушек M197.

Спасибо, сладкий малыш Иисус…

Вертушка кружит в воздухе, плывёт к нам. Пилот поворачивается, и я вижу, как он смотрит на нас. Надеюсь, сообщая о нашем местонахождении.

Наконец, я заставляю себя приподняться и посмотреть на правую ногу. Она отсутствует от колена вниз. Просто исчезла. Я снова роняю голову в грязь, хриплю, стону. Дышать, дышать, дышать. Снова приподнимаюсь, чтобы убедиться, что я этого не придумал. Не-а. Всё ещё не хватает половины ноги. Почему не идёт кровь? Я уже должен был умереть от потери крови. А потом я вспоминаю кусок металла, прилетевший в меня после взрыва. Если он был достаточно горячим и острым, он запросто мог зажать и запечь сосуды. Или, может быть, я уже истёк кровью, и поэтому у меня так кружится голова. И так холодно…

Небо сужается, увеличивается конус тьмы, приближающийся ко мне. Что происходит с небом?

Я понимаю, что теряю сознание. Хорошо. Это хорошо. Сейчас слишком больно бодрствовать.

И темнота…

Когда я очухиваюсь, небо надо мной вращается. Винты вертолёта ритмично смещаются над головой. На меня смотрит голова в шлеме, поднимает меня. Тряска на полу вертолета причиняет боль. Кто-то что-то делает с моей ногой. Я оглядываюсь вокруг себя. Мой приятель, у которого не хватает половины лица, тоже здесь, ему что-то колют в верхнюю часть бедра, а потом производят какие-то лечащие манипуляции с его лицом, точнее тем, что от него осталось. Мне удается поднять к нему руку, сжатую в кулак. Он дотрагивается своими пальцами до моих. Наши глаза встречаются. Он кивает. Я шарю по животу, груди. Нахожу свой кармашек. Кабби. Где Кабби? Вот он. Я сжимаю пластиковую фигурку в руке. Я даже не могу сформировать мысль, молитву, надежду вернуться домой. Все, что я могу — держать игрушку и цепляться за жизнь.

Снова темнота.

Рейган…

Глава 20

Рейган

Сан-Антонио, Военный медицинский центр, октябрь 2010 год.

Я стою, прижавшись спиной к стене у двери в его комнату, собираю всё своё мужество, всю свою силу. Я могу это сделать. Я могу это сделать.

Я не могу этого сделать.

Но я должна.

Я снова глубоко вдыхаю и выдыхаю. Затем открываю дверь, пытаясь улыбнуться. Он проснулся, сидит на кровати, укрытый до талии простыней. Одетый в чёрную футболку, растянутую на широкой груди и плотно облегающую рукавами мощные бицепсы. Подбородок потемнел от щетины. Волосы немного отросли. Он смотрит спортивный канал, повтор проигрыша «Ковбоев» «Викингам». При звуке открывающейся двери он поднимает голову, видит, что это я, выключает телевизор и бросает пульт на кровать рядом с собой.

Старший сержант Брэдфорд рассказал мне, что случилось. Дерек потерял правую ногу ниже колена, у него сломаны ребра и сотрясение мозга. Есть некоторая потеря слуха, временная, как они считают. Он пробыл в госпитале в Афганистане несколько недель, прежде чем его состояние стабилизировалось, и появилась возможность перевезти его в Штаты. Здесь он всего несколько дней. Дерек позвонил мне, разговор был коротким и напряженным. Всё свелось к тому, что я заверила его, что приеду, и мы положили трубки. Слишком много всего было и есть между нами, чтобы говорить об этом по телефону. Поэтому я собрала сумку и приехала в Сан-Антонио.

Он выглядит здоровым. Великолепным, полным жизни. Но под простынёй… я отчетливо вижу очертания его левой ноги, бедра, колена, пальцев ног. А вот его правая нога, начавшись, резко обрывается. Моё сердце замирает при виде этого.

— Рейган, — голос у него неуверенный, тихий.

— Дерек, — я шепчу, мне трудно говорить. Пересекаю комнату, обхватив себя за талию.

Встаю рядом с кроватью и смотрю на него. Зеленые глаза Дерека вглядываются в мои. Я чувствую наполняющие глаза жгучие слёзы, всё размыто. Наклоняюсь и касаюсь его щеки ладонью. Он обхватывает мою ладонь рукой, резко втягивает воздух, сузив глаза.

Губы шевелятся, сжимаются, затем раскрываются:

— Рейган, я…

Я прикрываю его рот рукой, наклоняюсь к нему и мягко прижимаю его голову к своей груди.

— Ты вернулся, — глажу его челюсть ладонью. Веду ею за ухо, ерошу пальцами волосы, зная, что он это любит. — Это всё, что имеет значение.

— Я вернулся. Чуть было не сорвалось, но у меня получилось, — он долго меня не отпускает. Затем слегка толкает меня локтем, тянет простыню в сторону. — Хочешь посмотреть на мою ногу?

Я не хочу. Действительно не хочу. Но, конечно, посмотрю. Он отпинывает простыню левой ногой. На нём шорты цвета хаки. Левая нога мощная, мускулистая, волосатая. Голые пальцы шевелятся. А правая? Колена нет, только закругленный конец бедра, защемлённый шрамом, зашитый. Я касаюсь его бедра, чуть ниже подола шорт и скольжу пальцами по мышцам и коротким тёмным волоскам. Дотрагиваюсь до культи. Дерек просто наблюдает за мной, шевеля пальцами левой ноги.

Он пытается выглядеть буднично, но я вижу, что он нервничает, его эмоции зашкаливают.

— Забавно. Я шевелю пальцами ног, и мне всё ещё кажется, что я должен видеть, как движется моя правая нога. Я почти чувствую её до сих пор. — Он смотрит на меня. — Довольно некрасиво, правда?

Я сажусь рядом с ним, опускаясь на край кровати. Кладу руку на культю, потом прикасаюсь к его щеке:

— Дерек. Каждая часть тебя прекрасна.

Он просто улыбается. Потом улыбка исчезает с его лица и он смотрит на меня:

— Я прочитал твоё письмо. Как только сел на самолет до Кандагара. Я читал его фигову тучу раз, чёрт возьми.

Моё сердце колотится, бьётся так сильно, что почти больно.

— Да?

Трудно дышать или глотать, не говоря уже о том, чтобы говорить.

— Да. И знаешь, мне показалось, что ты его не закончила. Я приходил к этой мысли после каждого прочтения. Ты хочешь мне что-то рассказать?

Не здесь. Я не хочу делать это здесь.

— Я… да. Я не успела его закончить. Было слишком много… слишком много всего, что я хотела сказать, и… я просто не успела всё это записать.

В палату заходит доктор, у меня появляется небольшая отсрочка. Доктор невысокий, широкий, лысый и шумный, оживлённый важным занятием.

— Капрал Уэст. Или, скорее, я должен сказать, мистер Уэст. Как поживаете?

Дерек пожимает плечами:

— Готов убраться к чёрту из этой больницы, док.

— Я знаю, знаю. Вам нужны месяцы физиотерапии. По сути, вы должны заново научиться ходить, используя протез. Это займет некоторое время.

— Я в курсе. Я научусь. Нельзя ли мне отправиться домой и там найти место поближе, где можно провести терапию?

— Ну, в целом, вы здоровы. Рёбра, кажется, зажили, хотя, я полагаю, всё ещё не дают двигаться и болят?

— Да, ничего страшного. После игры в футбол на базе бывало и хуже.

— Головные боли? Головокружение?

Дерек отрицательно качает головой, а доктор продолжает изучать его карту. Наконец, он кивает и тщательно обследует ногу Дерека.

— Выглядит хорошо. Думаю, вы в приличной форме. Полагаю, физически вы готовы к выписке, если это то, чего вы хотите. У нас есть список физиотерапевтов, которые могут оказать необходимую вам медицинскую помощь.

Дерек кивает:

— Дайте мне его. Мне нужно выбраться отсюда. Не хочу здесь больше находиться.

— Думаю, это можно понять, сынок, — доктор закрывает карту и защёлкивает файл. — Я подготовлю ваши бумаги, и вы в ближайшее время уедете отсюда.

Еще один кивок от Дерека. Доктор уходит, в комнате воцаряется тишина. Наш разговор приостановлен, это похоже на негласное соглашение. Я просто держу его за руку и тру большим пальцем выступающие костяшки.

Спустя пару минут он шевелится, добирается до другой стороны кровати и достаёт протез — одну из тех металлических изогнутых пластин, которые бывают у спортсменов. Дерек обматывает чем-то наподобие носка культю, надевает на неё протез, фиксирует лезвие, чтобы он не болтался. Поворачивается на кровати и ставит ногу на пол, а затем придвигается, чтобы надёжно расположить ступню протеза на кафельном полу. Берёт меня за руку и благодарно улыбается, когда я помогаю ему.

— Я уже немного тренировался. Это тяжело, — Дерек сдвигается вперёд, пытается встать на ноги, отталкиваясь от матраса.

Встаёт, качается, падает обратно. Пытается снова, и у него получается. Дерек стоит, неуверенно балансируя. Я стою перед ним, обе его руки в моих. Дерек делает шаг, хмурясь от сосредоточенности. Ещё один шаг. Нерешительно улыбается мне. «Я делаю это!» — ясно написано на его лице. А потом теряет равновесие и заваливается назад. Я подтягиваю его к себе, помогая поймать баланс.

Теперь Дерек как следует сфокусировался. Шаг, шаг, шаг, пауза, шаг, шаг, шаг. Он потеет, его губы плотно сжаты.

— Дерек, не хочешь присесть отдохнуть? — спрашиваю я.

Он отрицательно мотает головой:

— Я лежал или сидел, блять, полтора месяца. К чёрту. Я хочу походить ногами, — он пробирается в угол комнаты, где к стене прислонена пара костылей. Берёт их, подставляет под руки и снова пытается ходить.

Я следую за ним, шаг в шаг, по комнате, видя в его чертах боль и упорную решимость. Полагаю, он думает, что может научиться ходить прямо здесь и сейчас, и начать физиотерапию через несколько дней. Я внимательно слежу за ним, переживая за каждый его шаг. Дерек отставляет один из костылей в сторону и делает шаг только с одним. Спотыкается, падает. Дерек слишком тяжёлый, чтобы я его удержала. Его падение задерживает стена, Дерек сжимает мою руку сокрушительной хваткой, его здоровая нога отставлена в сторону, протез скользит по полу перед ним. Дерек восстанавливает равновесие, встаёт на ноги. На ноги или на ногу? Не знаю, как точнее.

Падая, он ударился головой об угол прикроватного столика, и теперь у него по щеке течёт кровь.

— Чёрт возьми, Дерек! — я помогаю ему добраться до кровати, выхватываю из коробки салфетку и прижимаю её к разрезу на его скуле.

— Прости, — кряхтит он, опускаясь в лежачие положение, задыхаясь, вспотев. — Тяжелее, чем я думал. Перестарался. Думаю, я хотел произвести на тебя впечатление.

— Ты должен действовать умереннее. Не торопиться.

— Я знаю. Однако сейчас не сдержался, — он вытирает лоб, стирая пот.

— Хорошо, теперь ты знаешь, как надо.

Должно быть, медсестра услышала шум, потому что она вошла в палату, увидела порез Дерека и протез на его ноге:

— Если вы хотите покинуть госпиталь, мистер Уэст, то это не самый лучший способ, — она накладывает на порез пластырь с антисептиком. — Советую в ближайшее время держаться подальше от протеза, если не хотите застрять здесь надолго.

— Понятно, понятно, — рычит Дерек. — Я буду. Чёрт.

Проходят часы. Дерек снова смотрит телевизор, а я сижу рядом с ним, с рукой в его руке, чтобы просто чувствовать близость к нему. В конце концов, медсестра возвращается с документами. Дерек расписывается, берёт папку, полную информационных брошюр и листков, список врачей, физиотерапевтов и групп поддержки. Проходит ещё час, прежде чем я могу подогнать наш пикап к главному входу. Я размещаю костыли и личные вещи Дерека, а потом помогаю загрузиться ему самому.

Я разворачиваю машину в сторону Хьюстона, и мы выезжаем. Дерек крутит ручку радио, и включается «Smoke а Little Smoke» Эрика Чёрча. Мы слушаем молча, Дерек смотрит в окно.

В кабине висит напряжение.

Наконец, он поворачивается ко мне. Уменьшает громкость, приглушая Гэри Аллана.

— Рейган? Незаконченное письмо. Было ли… было ли что-то ещё?

Я продолжаю ехать и не отвечаю. Шмыгаю носом. Прикусываю губу. Небольшая грунтовая второстепенная дорога образует Т-образный перекресток, с широкой обочиной на вершине. Здесь я останавливаюсь. Опускаю окно и вывешиваю наружу руку.

— Моя сумочка. Она рядом с твоими ногами, — говорю я. — Можешь мне её передать?

— Ногой, — бормочет Дерек. — Теперь только с одной.

Он протягивает мне сумочку, я расстёгиваю внутренний карман. Вынимаю сложенный квадрат жёлтой бумаги. Передаю ему. Мои глаза прикованы к его глазам.

— Я люблю тебя, Дерек.

Он возится с краем бумаги, сворачивает его, разворачивает. Затем смотрит в окно, наблюдая, как парит стервятник. После долгого мгновения он поворачивается ко мне:

— Я люблю тебя, Рейган, — моё сердце разбухает в груди от эмоций в его глазах, когда он произносит это. — Когда вертолёт упал, меня вышвырнуло наружу. Я был уверен, что мне не выжить. Моя первая мысль была… — он делает паузу, а потом, — чёрт, у меня в глазах песок. Моей первой мыслью была ты. Что я могу нарушить своё обещание вернуться обратно. Вернуться домой. А другая мысль была: небо в тех горах того же цвета, что и твои глаза.

— Убери песок из глаз, моя ты задница, — я смеюсь и всхлипываю.

Он вытирает салфеткой лицо.

— Отлично, чёрт. Теперь я плачу. Довольна?

— Что ты вернулся — да. Ты жив. Ты возвращаешься домой. Домой, Дерек. Ты дома. Ты сдержал свое обещание. — Я целую его.

Медленно и глубоко.

Наконец, он отстраняется, смотрит на письмо в руках и разворачивает его. Я могу читать свою писанину хоть боком, хоть вверх ногами, потому что я его выучила наизусть. Я переписывала это письмо раз десять, прежде чем смогла написать его, не расплакавшись.

* * *

Дерек,

Мой милый и удивительный мужчина. Я была слишком слаба и слишком напугана, чтобы рассказать тебе всё, пока ты был здесь. Я знала, что если расскажу, ты узнаешь, что чувствую я. Я знала, что если выпущу это наружу, у тебя будут проблемы. Ты должен был уйти. Я это знаю. Я знаю, что ты никогда не сможешь рассказать мне, что ты там делал, и я не думаю, что хочу знать. Это не имеет значения. Важно только то, что я люблю тебя.

Что я скучаю по своему сердцу, пока тебя нет.

Каждый раз, когда женщина отправляет любимого на войну, она посылает с ним своё сердце. Она живёт дома в одиночестве, с дырой в груди. Это большая, зияющая, онемевшая рана. Но все равно, когда ты позволяешь себе что-то чувствовать, больно. Я предполагаю, что во многих отношениях это то же самое, что и отправить на войну сына или брата, или лучшего друга. И ничто не может сравниться с болью от отсутствия, потери или страха за жизнь любимого человека, зная, что он может не вернуться домой.

Проклятие. Я избегаю важной темы.

Я должна была тебе кое-что сказать. Я собиралась, но потом зазвонил телефон. Приехал капитан и забрал тебя у меня, и я не смогла сказать тебе. Я не могла написать это в письме. Понимаешь, я очень слабая. Эгоистичная. Как ты скрывал правду от Тома, пока он умирал. Думаю, теперь я понимаю, почему ты ему не рассказал о ребёнке. И я прощаю тебя.

Мне остаётся только надеяться, что я смогу лично вручить тебе это письмо и смотреть, как ты его читаешь.

Позволь мне написать ещё раз: я люблю тебя.

Я, должно быть, самая счастливая женщина в мире, которая нашла любовь такого человека, как Том. А потом, снова — любовь такого человека, как ты. Я также самая невезучая женщина, проводившая вас обоих на войну. Я потеряла Тома, и теперь я не знаю, какова будет твоя судьба.

Во второй раз я доверяю свою правду простому листу бумаги.

Я беременна.

Я не знаю, как ты отреагируешь, когда узнаешь. Или что я буду делать. Что мы будем делать. Я совсем ничего не знаю. Просто… я люблю тебя. И если ты читаешь это, пожалуйста, не бойся. Родить ребёнка — большая честь, Дерек. Иметь часть тебя, растущую внутри меня — это привилегия. Любить тебя — это привилегия.

Я не собираюсь заканчивать и это письмо, потому что нет подходящих слов, чтобы закончить такое письмо.

Разве что, может быть, ещё раз сказать:

Я люблю тебя.

* * *

Его руки дрожат, когда он читает ТЕ САМЫЕ слова, и когда он доходит до конца, Дерек кладет бумагу на колени и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Его глаза скользят вниз к моему животу.

— Пока ещё ничего не видно, — говорю я. — Срок небольшой.

Выражение его лица невозможно прочесть.

— Но ты… ты уверена?

Я улыбаюсь. Почему мужчины всегда спрашивают об этом?

— Да. Мне сделали анализ крови.

Ещё одно долгое молчание, во время которого он поочередно пристально смотрит на меня, на письмо, на мой живот, в окно.

— Скажи что-нибудь, Дерек.

— Что? Что мне сказать?

— Что угодно! — мой голос сначала звучит истерически громко, а затем падает до шёпота. — Ты счастлив? Зол? Ты… ты останешься со мной? — я с усилием задаю этот вопрос, настолько велик мой страх, что Дерек уйдёт от меня.

— Останусь ли? — он произносит эти слова медленно, как будто не может понять, что они означают. — Рейган, я люблю тебя. Куда же я денусь?

— Не знаю, — мой голос тонкий, высокий, натянутый как струна. — Куда-нибудь, прочь из этого места…

— Да почему?! Почему бы я вдруг уехал?! Ты носишь моего ребёнка!

Я могу только пожать плечами. Пытаюсь моргнуть и ровно дышать. Мои глаза горят от жгучих слёз, которые я сдерживала с того дня, как Дерек уехал.

— Я не знаю… — слов почти не слышно. Задохнувшиеся рыдания застряли в горле. Плечи трясутся.

Я отстёгиваю ремень безопасности, наклоняюсь вперёд, глубоко дышу, пытаясь сдержаться, но не могу. Не получается. Меня прорывает. Дерек тоже отстёгивается, тянется ко мне, перетягивает к себе. Я заползаю к нему на колени и рыдаю. Вокруг стоит осенняя техасская жара, дует затяжной ветер. Мимо с чириканьем проносится воробей. А я продолжаю рыдать.

Дерек же просто держит меня, прижимая к груди.

— Я здесь, Ри. Я здесь. Я никуда не собираюсь уходить. Я люблю тебя. Я здесь.

Он повторяет эти слова — «я здесь, я люблю тебя, я никуда не денусь» — снова и снова, и, в конце концов, они доходят до меня, я начинаю им верить. Ощущать их всем существом. Он никуда не собирается уходить. Это был мой худший кошмар: когда Дерек узнает, что я беременна, то больше не захочет меня. Испугается и убежит. Он, конечно, лучше, чем я думала, но страх был живуч. Хоть это был и меньший страх, нежели мысль, что Дерек тоже не вернётся, как и Том.

Через пару минут я успокаиваюсь. Хочу встать, но Дерек не отпускает меня. Он вытирает пальцами мои щёки, размазывая солёную влагу. Скользит к моему уху, отводя прядь волос с лица.

— Ри, послушай. Я даже не знаю, что я чувствую. Так много всего… Главным образом, я чертовски напуган. Я не… я ни фига не отец. Я даже не бойфренд. Я был не в себе ещё до того, как вернулся. А теперь? Детка, я даже не знаю, с чего начать и к чему стремиться. Я чёртов калека. Одноногий. Как мне быть? Я не могу помочь тебе на ферме. Пройдут месяцы, прежде чем я смогу ходить самостоятельно. У тебя будет ребёнок и тут я, буду будить тебя криками по ночам, как тот же младенец.

— У нас, — получается довольно резко.

— Что?

Я провожу рукой по его голове, по длинным белокурым кудрям. Снова и снова, наслаждаясь ощущением под пальцами, тем, что он действительно здесь, со мной.

— У нас будет ребёнок. Не «я», а «мы». И ты — отец. Ты — муж. Ты моё всё. И это исчерпывающее знание для меня. У тебя нет ноги. Пусть. У тебя посттравматический стресс и кошмары. Ладно. Тебе нужна физиотерапия, психологическая и эмоциональная терапия. Прекрасно! Чёрт побери, мне тоже! Но знаешь что? Мы можем всё. Просто останься со мной. Хорошо? И я имею в виду не просто физическое пребывание рядом со мной. Я говорю о… я хочу, чтобы ты верил в себя. В меня. В нас.

— Конечно, я верю в тебя. Просто…

— Да? — прерываю я его. — Неужели? Потому что это значит верить в мою способность любить тебя и быть твоей девушкой или любовницей, или твоей женой, или кем бы я ни была либо могла бы быть. Ты должен верить, что я могу и буду любить тебя, могу быть рядом с тобой, и быть тем, кто тебе нужен, независимо от того, насколько всё кошмарно вокруг может стать.

— О… — он втягивает носом воздух, как будто вдыхает запах моих волос. — Это… это сложнее. Я верю в тебя, правда. Но насчёт всего остального сомневаюсь. Если быть честным, я не уверен, что…

— Дерек, — я беру его лицо в свои руки. — Всё, что мне нужно, это чтобы ты отдавал мне всего себя. Целиком себя один раз в день.

Он выдает дрожащий вздох:

— Это я могу.

— Это всё, о чем я прошу.

Дерек кивает, и я забираюсь обратно на водительское сиденье, чтобы мы продолжили путь домой. Тишина теперь не такая напряжённая. Через какое-то время мы начинаем говорить. Он задает вопросы о моём состоянии, и я отвечаю на них. Вообще-то, это забавно: Дерек ничего не знает о беременности. И я ввожу его в курс дела. Утренняя тошнота, которая становится всё сильнее. Первое УЗИ, назначенное на двенадцать недель, и уже не за горами. Тогда мы сможем узнать пол ребёнка, если захотим.

Я понимаю, что он пытается сообразить, как задать один животрепещущий вопрос, и отвечаю ему, избавляя Дерека от мучений:

— И, да, у нас может быть секс, когда мы захотим. Это не повредит ни мне, ни ребёнку, — ухмыляюсь я и беру его за руку. Дерек бросает на меня косой взгляд и выражение облегчения на его лице заставляет меня рассмеяться вслух.

Глава 21

Дерек

Первый месяц получился чертовски тяжёлым. Рейган снова пытается работать на ферме в одиночку, и от этого я чувствую себя импотентом. Наконец, после недели попыток прийти в форму самостоятельно, я отправляюсь в Хьюстон и нахожу физиотерапевта. Оказывается, терапия — именно то, что мне нужно. Она двигает меня. Жестко. Даёт ощущение, что я что-то делаю. Мне есть с чем работать.

Парадоксально, но у нас с Рейган ещё не было секса. Похоже, я не уверен в себе. Не уверен, что она хочет меня таким, какой я сейчас. Это отстой. Однако сомнения исходят от меня, и я это знаю.

Я знаю, что она любит меня и думаю, что она уже начинает расстраиваться. Но, по какой-то причине, пока я не смогу ходить самостоятельно без костылей, дерьмо, я бы даже согласился на трость, я не думаю, что хочу заниматься с ней любовью.

Она сходит с ума, пытаясь успеть везде, и я чувствую себя всё более бесполезным, когда вижу, как она поднимается в пять и вкалывает до темноты, помимо заботы о Томми и моей жалкой задницы.

Однажды глубокой ночью, лежа в постели, я наблюдаю за луной и миллионом звезд, мерцающих в небе, из окна спальни. Я не могу уснуть. Кошмары преследуют меня, как только я закрываю глаза. Поэтому я пристёгиваю «ногу» и натягиваю шорты. Используя костыли, я осторожно ковыляю вниз по лестнице, выхожу наружу, к причалу. Я снимаю протез и откладываю его в сторону. Болтаю ногой в теплой воде, лежу и смотрю на звезды, наблюдаю, как ночное светило движется по бесконечному небу.

Я не слышу Рейган, пока она не оказывается прямо за мной. Она садится боком, тянет меня к себе, и я опускаюсь головой ей на колени. Сумасшедшая, прекрасная женщина. На ней только футболка.

— Дерек?

Моё имя — это вопрос, и в нём всё, что ей нужно. Она спрашивает обо всём сразу.

— Не могу уснуть. Продолжаю видеть кошмары. Крушение вертолёта. Того другого парня и что случилось с его лицом, — я закрываю глаза и вздрагиваю, пытаясь прогнать всплывающую картину.

Её пальцы скользят по моим волосам. Она водит ими по моему носу, глазам, щекам, подбородку. Губам.

— А что ещё? Ты знаешь, о чём я.

— Я чувствую себя бесполезным. Трудно чувствовать себя… мужчиной, когда я не могу ничего сделать, чтобы помочь тебе. Ты захлебываешься, Рейган. Ты не успеваешь, и я не могу тебе помочь. Может, когда-нибудь смогу. Но не сейчас, — я пристально смотрю в её бледно-голубые глаза. — И эта беспомощность заставляет чувствовать себя… Насколько я хорош, на самом деле?

Она ведёт рукой по моему туловищу, водит вверх-вниз по груди.

— Ты не прикасался ко мне с тех самых пор, как вернулся, — она отводит взгляд, глядит на подёрнутую рябью зеленоватую воду в серебристом свете звёзд и Луны. — Это из-за меня? Наверное, моя беременность становится заметной. Возможно, тебе трудно будет соблазняться мной, когда я стану ещё больше.

— Ри, нет, боже. Ты прекраснее, чем когда-либо.

— Тогда почему? Прошёл месяц и… ты мне нужен, Дерек. Мне нужно быть близко к тебе, — она сжимает губы, смотрит вверх, борется с эмоциями. — Я тону. Это так тяжело — пытаться всё успеть… Я знаю, ты ненавидишь чувствовать себя бесполезным. И я не знаю, как быть. Я пытаюсь быть сильной, но ничего не получается. Чем больше будет срок беременности, тем труднее будет справляться. А потом, когда родится ребёнок, будет… совсем невозможно. И единственное, что помогает мне преодолевать всё это, это то, что я люблю тебя, и знаю, что ты любишь меня. Ты начал свою терапию, и ты уже продвинулся очень далеко. Ты почти можешь передвигаться самостоятельно, и, боже, Дерек, это просто удивительно. Я так горжусь тобой. Но, господи, как говорить это и не упоминать, что я страдаю? Мне нужно быть ближе к тебе. Не просто… не просто заниматься сексом. Хотя и это тоже. А чувствовать тебя. Знать, что ты здесь. Со мной. Что ты принадлежишь мне. Что я принадлежу тебе. Мне нужно чувствовать себя женщиной, а не просто… Рейган: женщиной, работающей на ферме, матерью и кем бы я ни была ещё. Я знаю, это тяжело для тебя, тяжелее, чем я могу себе представить. Но всё, что тебе нужно сделать, это показать мне, показать мне, что ты хочешь меня, и что ты тоже нуждаешься во мне.

Я прикасаюсь к ней. Тянусь, глажу её лицо. Приподнимаюсь на локтях и целую Рейган. И, боже, этот поцелуй будто вытаскивает из меня весь страх. В голове звучат её слова: «…всё, что тебе нужно сделать, это показать мне…».

Но потом, когда мы теряем себя в поцелуе, она начинает плакать. Я пытаюсь спросить её, что случилось, но она качает головой и увлекает меня обратно в поцелуй. Рейган кладет меня на доски мостков и перемещается, чтобы оседлать. Она целует меня, плачет. Это сбивает с толку, слёзы смешиваются с пылом её потребности. Она опускает руки мне на грудь и вцепляется в меня, целует, плачет, позволяет нашим ртам раскрыться, наше дыхание смешивается.

— Дерек, мне нужно… пожалуйста. Прикоснись ко мне. Положи на меня свои руки. Дай мне почувствовать. Мне нужно почувствовать.

Мои руки скользят под рубашкой Рейган по спине. Я чувствую, как моя грудь раскрывается, в ней было расколотое кровоточащее сердце, высохшее как от засухи, неуверенно бьющееся, а затем я пью, ощущая нужду Рейган как влагу, впитываю то, как она извивается, бьётся на мне, шепча моё имя, пока мои ладони скользят по её телу. Движение, рывок, и её рубашка снята, а она стаскивает мои шорты, обхватывая мой член рукой. Другой рукой она упирается в мостки, поднимается, а я обхватываю ладонями её груди. Её лицо мокрое, слёзы всё ещё сползают по щекам. Рейган не вытирает их, просто смотрит на меня из-под завесы волос. Она ещё приподнимает бёдра, вводя меня внутрь себя. Обхватывает стеночками. Выдыхает, всхлипывая, трепеща всем телом, с широко распахнутыми глазами и дрожащими губами.

Это не блаженство, не удовольствие и не экстаз. Нет. Это воссоединение. Мы снова нашли друг друга. Я нашёл себя внутри неё. Передислокация наших душ.

Вздохи плывут по ночному воздуху. Шёпот, когда мы произносим имена друг друга, мольбы к Богу, мольбы не останавливаться, никогда не останавливаться.

Я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю. Она говорит это, я говорю это — мы оба говорим это.

* * *

Проходит еще месяц. Теперь я могу ходить без посторонней помощи, но недалеко. У меня есть трость — дешевая, от Walgreens. Мы находим утешение друг в друге после той ночи на причале. Это помогает мне двигаться вперёд.

Так же вдохновляет меня воспоминание о двенадцатинедельном ультразвуке. Бог мой. Как я сидел в той комнате, в полумраке, слушая искажённый звук сердцебиения… стук биения жизни. Разглядывая голову и конечности — абсолютную реальность ребёнка. Это сделало его существующим. Настоящим.

Я — отец.

Теперь я провожу много времени с Томми. Большую часть времени я сижу дома, поэтому взял на себя максимальное количество заботы о нём. Томми интересовался моей ногой и поначалу немного боялся её. Не знаю, почему, и как он должен относиться к моему увечью. Но шли недели, и он научился принимать его как часть меня.

Ида всё время рядом, следит, чтобы я не напортачил, и даёт мне советы по основам воспитания детей. Кто бы знал, что там есть над чем подумать? Они с Хэнком просто находка. Они приходят каждый день, чтобы помочь и оказать поддержку. Судя по странным взглядам, которые дарит мне Хэнк, он считает, что я делаю половину приличной работы, чтобы взять себя в руки.

Я тоже много думал, в основном, о трёх вещах. Что мне делать, когда я полностью восстановлю способность двигаться? Что мы будем делать с фермой? И Рейган. Достаточно ли просто быть рядом и любить её? Я думаю, размышляю. Упорно тренируюсь, чтобы нарастить мышцы, научиться ходить без поддержки, хотя мне кажется, я буду всегда чувствовать себя увереннее, если буду на что-то опираться. Я могу идти по беговой дорожке, изредка используя поручни. И, параллельно всему этому прогрессу, я продолжаю свои размышления.

Наконец, месяц спустя, я принимаю несколько решений. По крайней мере, определяюсь с направлением.

Рейган показывает мне небольшую выпуклость на животе. Я люблю её, просто обожаю. Каждый раз, когда я рядом, то опускаю на неё ладони, представляя внутри маленький арахис, который растёт и развивается. У меня все ещё бывают моменты, когда я сомневаюсь, что буду когда-нибудь хотя бы наполовину приличным отцом, но я попытаюсь. Я сделаю всё, что в моих силах.

Я сижу на крыльце, в руке телефон Рейган, в другой клочок бумаги с номером телефона. Наконец, я его набираю.

Вызов, второй, третий.

— Алло?

— Привет, Хантер? Это Дерек.

— Дерек? Чёрт возьми. Приятно тебя слышать. Как поживаешь?

— Полагаю, ты в курсе.

Он колеблется:

— Да, я слышал. Держишься?

— Ну… более-менее, — я проглатываю свою гордость. — Мне нужна твоя помощь.

— Моя помощь? — Хантер кажется удивлённым. — Дерек, брат, что угодно! Только скажи.

— Можешь приехать ко мне ненадолго? Ты, Рания и дочурка?

— Думаю, да. Я могу взять неделю отпуска. Что-нибудь придумаю. Где ты?

Я снова мнусь. Наверное, какие-то слухи до него доходили, но Хантер заслуживает услышать это от меня.

— У Рейган Барретт. За пределами Хьюстона.

— Слышал о… слышал, что вы с ней…

А вот и та часть, за которую он может и получить горячих.

— Влюбились, — прерываю я его. — И по этой причине мне тоже нужна твоя помощь.

— Влюбился… Господи, сынок, — он смеётся. — Ты действительно смог? Ты?

— Вернулся другим, Хант. Впервые, я имею в виду. После того, как меня вытащили из той дыры.

Он сразу становится серьёзным:

— Я знаю. Поверь мне, брат, я знаю.

Я слышу, как на заднем плане плачет ребёнок, и слышу, как Хантер обращается к своей дочери, его голос приглушен:

— Я буду рядом через секунду, сладкая. Папа разговаривает по телефону. Послушай, всё в порядке, видишь? Папа это починил, — его голос возвращается к нормальной громкости. — Сожалею. Итак, какой адрес?

Я даю ему адрес, и мы ещё немного болтаем, но становится ясно, что он должен позаботиться о своей дочери. Я прощаюсь, вешаю трубку и думаю о своём следующем шаге.

Вечер, Рейган только вышла из душа. К её груди прижато полотенце, второе намотано вокруг головы. Она садится на кровать, стягивает полотенце с головы, другое падает на пол. Рейган расчесывает волосы, а я несколько минут просто молча наблюдаю.

— Я тут подумал о ферме… — я прослеживаю пальцами линию её плеча, веду вниз по руке.

Она замирает, опускает руку с расчёской, удерживая другой рукой полотенце на груди. Наверное, к лучшему, потому что невозможно сосредоточиться на чем-либо, кроме этих пышных сисек.

— Да?

— Что, если бы ты продала её?

Рейган оседает, прячет лицо в ладонях.

— Я много раз думала об этом, Дерек. Я просто не знаю, смогу ли. Это всё, что осталось от семьи Тома. Что мне делать? Это всё, что у меня когда-либо было.

— Я не уверен, что есть какие-то другие варианты. Думаю, ты должна. Для себя. Для Томми. Это не… твоё жильё. Это всё, что ты когда-либо знала, вроде как по умолчанию. Но эта ферма никогда не была тем, чего ты сама хотела.

— Да. Ты прав насчёт этого, — она с облегчением вздыхает. Трёт лицо. — Но что потом? Что нам дальше делать?

— Мы начнём всё сначала. Как «мы».

— Как «мы»… — повторяет она за мной. Кивает. — Мне нужно время, чтобы подумать, Дерек.

— Обязательно. Вместе мы сообразим, что делать.

— Хорошо, — она снова начинает расчёсываться. Полотенце соскальзывает с её тела, а вместе с ним и моя способность сопротивляться.

Протез всё ещё пристёгнут, поэтому я соскальзываю с кровати. Встаю спиной к стене, кровать сбоку. Рейган смотрит в сторону, скрестив ноги, голая; длинные светлые волосы влажным каскадом лежат вокруг её плеч, щетка скользит по ним снова и снова. Я наклоняюсь вперёд, обхватываю её рукой за туловище. Тяну назад.

— Эй, Дерек! Я в середине… — она начинает протестовать, оглядываясь на меня через плечо. Видит меня и ясные доказательства моего вожделения. — Ох…

— Да, ох, — я продолжаю тянуть её назад, и Рейган уже не сопротивляется, подогнув колени и позволив мне подтащить её поближе.

Я привлекаю Рейган к себе. Ноги Рейган касаются пола. Она встаёт спиной ко мне. Я распластываю её по себе. Рейган поворачивает голову и находит своим ртом мой рот. Я использую стену для опоры, мои руки бродят по ней, пока наши рты двигаются. Моё сердце парит, любовь к этой невероятной женщине поднимается внутри меня. Она заслуживает большего. Больше, чем бесконечные хлопоты и непосильная работа. И я собираюсь дать это ей. Больше, чем можно себе представить.

А пока, всё, о чём я могу думать — это о ней, желая её, вожделея её. Показывая, насколько она мне нужна.

Мои пальцы скользят между бёдер Рейган, находя её там мокрой и ожидающей. Её губы отрываются от моих, когда я прикасаюсь к ней, находя её ритм. Двигаясь медленно, нежно, но уверенно. Она начинает стонать, насаживаясь на мою руку. Я щиплю её соски, обхватываю грудь. Позволяя оседлать мои пальцы, доводя её до уносящего завершения. И пока она корчится и стонет, я беру пригоршню её волос, толкаю её вниз, чтобы она склонилась над кроватью. Я беру свой член, нахожу её влажную дрожащую киску пальцами и ввожу его. Ноги широко и устойчиво расставлены, я скольжу внутрь и обратно. А она просто стонет, кричит моё имя, толкается в меня, берёт меня, берёт меня целиком и отдаёт всю себя.

Я держу Рейган за талию, заставляю двигаться, задаю ритм. Она снова погружает меня в себя, поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня: глаза распахнуты, их заволокло блаженством, рот раскрыт. Когда мы двигаемся, я глажу ладонью её задницу, гладкую и нежную, кружа по идеальному полушарию. А потом медленно выхожу, погружаюсь в нее и одновременно шлепаю её тугую, пышную, идеальную ягодицу.

Рейган кусает одеяло, чтобы заглушить крик, потом падает лицом на кровать:

— Боже, Боже… чёрт, Дерек. Сделай это снова!

И я делаю это снова. Медленно выхожу, ласкаю её сладкую попку, на этот раз, другую ягодицу, дразню её несколькими движениями чуть подающихся вперёд бёдер, а потом резко, без предупреждения, врываюсь сразу глубоко и одновременно шлёпаю Рейган, прочувствовав собственный толчок и подёргивания. Это гипнотизирует — смотреть, как колышется от шлепков её задница. И новый шлепок, пока я глубоко вонзаюсь в неё. Рейган подаётся навстречу, поглощает его, кричит, обожая это действо.

Когда Рейган чувствует, что я кончаю, она кончает тоже, и, боже, я люблю это больше всего на свете, зная, что она не может не оргазмировать одновременно со мной.

Когда спазмы утихают, Рейган отползает от меня, оглядываясь, чтобы убедиться, что я последую за ней. Я поднимаюсь, она толкает меня вниз, снимает протез и массирует культю. Кладет голову мне на плечо.

— Я найду способ позаботиться о тебе, Ри, — шепчу я ей, когда мы устраиваемся спать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ты сделаешь это снова? Отшлёпаешь?

Я смеюсь.

— Детка, ты ни за что не угадаешь.

— Хорошо, — Рейган улыбается, и ее улыбка полна тайны и блаженства. — И ты будешь любить меня вечно? — Рейган смотрит мне в глаза, нависая надо мной, её волосы щекочут моё лицо.

И сейчас я абсолютно серьёзен.

— Больше, чем вечность.

Рейган ложится и утыкается мне в грудь.

— Тогда мы продаем ферму, — проходит мгновение, и она выдыхает: — Я доверяю тебе.

Вес её доверия значителен. Рейган идёт за мной вслепую, согласившись продать единственный дом, который знала в своей взрослой жизни, и следовать за мной, идти вместе со мной.

Одна проблема: у меня только самые общие представления о том, куда мы поедем и что будем там делать. Но я не подведу её. Я обещал.

И есть ещё один пункт в моём плане, прежде чем мы куда-либо отправимся.

* * *

Приехали Хантер и Рания, и их чертовски приятно видеть. Они привезли своих детишек — двух дочерей в возрасте пяти лет и четырех месяцев. Рания и Рейган мгновенно спелись, как чёртов клей. Они уматывают вместе, оставляя детей со мной и Хантером, что очень, очень странно. Хантер и я, два грёбаных бывших морских пехотинца, а также прыгающие и играющие в куклы и грузовики малыши. Мы сидим на полу, моя нога с протезом вытянута в сторону, младшая дочь Хантера и Рании, Эмма, сидит рядом с ним, обслюнявливая телесного цвета пластик. Женщины ушли на час, Рейган показывает Рании лошадей. Хантер, наконец, отрывает Эмму от моей ноги и показывает ей кубики.

— Так что случилось, Ди? Зачем ты притащил меня сюда?

— А что, просто навестить мою задницу недостаточно? — шучу я.

— Следи за языком, вокруг же дети, чувак. В этом возрасте они всё повторяют за взрослыми, — он смотрит на меня. — И ты понял, что я имел в виду. Ты бы не проявился и не попросил бы о помощи, если бы речь шла о чём-то законном.

Я выдыхаю:

— Ну что ж, ладно. Смотри. Я хочу сделать Рейган предложение, но не знаю, как. Так что мне нужно кольцо и идея, — я складываю кубики, не глядя на Хантера.

— Черт, чувак. Ты серьёзно? — Хантер прижимает к себе Эмму, а она поднимает голову от пола, гордо улыбаясь этому достижению. — Застрелиться. Ладно, давай придумаем план.

В конце концов, женщины возвращаются, смеясь, Рания держит Рейган под локоть. Мы жарим барбекю. Хот-доги, гамбургеры и пиво. Томми и Мейда — пятилетняя дочь Хантера и Рании — с дикими воплями носятся по двору, смеясь, гоняясь за старым синим петухом Хэнка — Бейкером, который каким-то образом выбрался из загородки и вышел погулять. Я у гриля, переворачиваю хот-доги и держу Эмму на бедре. Это кажется странным, но в хорошем смысле. Никогда не думал, что буду держать ребенка вот так, на бедре, как будто я делал это миллион раз. Она добралась до Кабби, который теперь всё время у меня в кармане, и Эмма грызёт его голову, смотрит на меня, голова качается на её шее. У Эммы есть бутылка молока, или, как они это называют, смесь, сделанная из воды и какого-то порошка. И сейчас эта смесь у неё на подбородке, вместе со слюной.

— Ба-ба-ба-ба. БА-БА-БА, — она бьёт меня игрушкой по груди.

— Ба-ба, да? — я бросаю не неё взгляд. — Ты так думаешь?

— Ба-ба-ба. Ба, — и тут взгляд её становится пустым, рот раскрывается, и она хрюкает.

Влажный, рвущий воздух звук наполняет пространство, вместе со зловонием хуже смерти.

— О, — я чувствую, как мой желудок восстаёт. — О, боже. Срань господня, Эмма, — я бросаю щипцы на стол и подношу Эмму к Рании, которая едва сдерживает смех.

— Нет. Я думаю, ты сам справишься, — она поднимает пиво. — Я занята. Видишь?

Я поворачиваюсь к Хантеру, который тут же вскакивает со своего места на крыльце:

— Хот-доги горят. Лучше их перевернуть, — он хватает щипцы и начинает беспорядочно катать их туда-сюда. — Давай сам, братишка.

Последнее средство.

— Рейган. Вот, детка, — говорю я, пытаясь передать ей Эмму.

Она качает головой и встаёт. Я чувствую облегчение. Военная операция? Легко. Полные дерьма подгузники? Чёрт возьми, нет. Но вместо того, чтобы забрать у меня Эмму, она проходит мимо меня к машине Хантера и Рании, хватает какую-то сумку с заднего сиденья, а потом протягивает её мне:

— Вперёд, солдат.

— Морпех, — автоматически поправляю я её. Сумка свисает с моей руки, и я пытаюсь удержать Эмму на бедре, вероятно, размазывая её какашки по себе. — И что мне теперь делать?

Хантер задыхается от смеха:

— Смени ей подгузник, приятель. Это не трудно. Отвратительно, но не трудно.

— Боже мой, вы, мужики! — ощущение, что Рания испытывает отвращение. Её глубокий голос полон сарказма. — Это так ме-е-е-ерзко, Рания. Меня сейчас стошнит, Рания. Сделай сама, а, Рания? Или нет, моё любимое: Как такой маленький ребёнок может столько навалить, Рания? — она смеётся. — Это всего лишь какашки. Если подумать и сравнить со всем, что вы, большие крутые мужики, сделали в своей жизни, то немножко какашек не должно вас беспокоить. Но вы ведёте себя так нелепо.

Оскорбленный, я бросаю сумку на траву. Опускаюсь и кладу Эмму на спину перед собой.

— Прекрасно. Иисус. Всё не может же быть так плохо, да, девочка?

Эмма воркует и лепечет, сучит ножками. Я нахожу застежки её маленького боди и расстегиваю их. Скатывание одежды выпускает запах наружу.

— Ты не можешь менять ей подгузник на траве! — возмущённо кричит мне Рания. — Там же полно насекомых! Воспользуйся пелёнкой.

И я ищу пелёнку. Нахожу, подсовываю её под Эмму. Стараюсь дышать ртом, не носом. Отстёгиваю липкую ленту, удерживающую подгузник, и вытаскиваю его.

— Боже. Меня сейчас стошнит, — я никогда в жизни не видел ничего подобного. Море коричневой жижи, щедро испещренное какими-то крапинками. Какого чёрта? Как это вещество вообще выходит из человека? — Это нормально? Она, может, заболела или что-то вроде того?

Рания, Хантер и Рейган хохочут. А у меня в наличии открытый подгузник, испражнения, как из собственной задницы Сатаны, атакующий мои ноздри, и… я понятия не имею, что делать дальше.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Вытри ей промежность, — отвечает мне Хантер.

— Вытирай спереди назад, — это реплика Рании.

— Вытереть чем?!

— С помощью салфеток! — хихикает Хантер, показывая щипцами. — В сумке для подгузников, чувак. Белый пакет. На нём написано «Pampers».

Я держу Эмму за лодыжки, она дико дрыгает ногами; помимо этого сумка с подгузниками по другую сторону от меня, поэтому мне приходится тянуться всем телом, взять её и переместить поближе к себе. К этому времени Эмма уже очень сильно дёргается и извивается, вся её попа в какашках цвета хаки, и всё вокруг ими забрызгано.

У народа уже истерика.

— Не думаю, что справлюсь, — я стараюсь удержать извивающегося ребенка на месте, но это всё равно, что пытаться бороться одной рукой с аллигатором.

— Конечно, можешь, — Хантер подходит, встаёт рядом со мной. — Ты — взрослый мужик, Ди, а она — четырехмесячная девочка.

Наконец, я нахожу пакет салфеток, открываю его одной рукой и ухитряюсь подцепить салфетку. Но вместе с ней вытаскиваются ещё шесть штук. Я дергаю запястьем, и пакет с салфетками улетает прочь.

Рания так смеётся, что ей приходится опустить банку с пивом, а Рейган закрывает рот рукой, наблюдая за мной со смехом, искрящимся в её глазах:

— Милый, ты сможешь, — она говорит из-под руки, явно сдерживая смех. — Отнесись к этому как к практическому занятию.

Хантер вскидывает голову.

— Подождите. Что значит «как к практическому занятию»?

Рания недоверчиво смотрит на мужа:

— А не ради ребёнка, который у них будет? — она указывает на Рейган, которая поворачивается боком и натягивает футболку на мягко округлившемся животе. — Ты мог этого не заметить?

Хантер вперивает в меня взгляд.

— Как ты мог не сказать мне этого, засранец?

Мейда, высокая темноволосая девочка с глазами Хантера и арабскими чертами лица Рании, дергает Хантера за рубашку:

— Папа. Папа.

— Что, хулигашка? — он смотрит на нее сверху вниз.

— Тебе нельзя говорить «засранец», так мама сказала. Помнишь? Теперь ты должен дать мне доллар, потому что иначе я скажу «засранец» в школе, и тогда у меня будут проблемы, и это будет твоя вина, что ты научил меня плохим словам. Как засранец.

Хантер смотрит на дочь, борясь между смехом и суровостью. Смех явно побеждает:

— Мейда. Ты только что произнесла слово «засранец» раза четыре.

— Три, папа. Это меньше, чем четыре.

— Всё правильно, детка. Хорошая работа.

— А теперь отдай мой доллар. И больше не говори «засранец».

— Мейда! Прекрати произносить это слово!

— Я и не произношу. Я говорю тебе не говорить этого.

— Но ты всё ещё произносишь…

— Хантер, — вмешивается Рания. — Перестань спорить со своей дочерью. Мейда,… — и тут Рания извергает энергичный поток арабских слов.

Мейда опускает голову.

— Да, мама. Прости, папочка.

Видимо, их дочь говорит на двух языках.

Я стёр большую часть какашек с Эммы во время этого обмена репликами, потратив на это добрую дюжину салфеток. Я осматриваю её ножки и приподнимаю ее попку с подушки, убедившись, что ничего не пропустил. Ой, у неё на спине большое пятно. Когда Эмма, наконец, становится чистой, я подсовываю под неё подгузник. Но теперь мне не понятно, как его закрепить. Есть образец, так что, может быть…

— Вверх ногами, Ди, — Хантер крутит пальцем. — Разверни его. Лента должна быть поперёк спины.

Я залепляю подгузник вокруг маленького извивающегося пукалки-монстра, но Хантер опять издаёт недовольный звук:

— Не-а. Слишком свободно. Липучка разойдётся, или какашки просочатся по бокам. Затяни потуже. Вот, смотри. Застёжка обычно ведёт прямо к картинкам.

Я закрепляю подгузник и торжествующе поднимаю Эмму:

— Тада-а-ам! Что теперь скажете?

— Теперь выбрось использованный подгузник, — Хантер привычным движением сворачивает его и передает мне. — Хорошая работа. Ты сменил свой первый подгузник. Получилось лучше, чем когда я в первый раз такое делал. Я узнал на собственном горьком опыте, что происходит, если недостаточно плотно надеть подгузник на ребенка.

Я заношу подгузник внутрь, бросаю его в мусорное ведро. Хантер стоит позади меня.

— Ты, наверное, хочешь помыть руки?

Несколько секунд он молчит.

— Значит, Рейган беременна?

— Да.

— Поэтому ты думаешь сделать предложение?

— Отчасти. Не только поэтому, — я задерживаюсь у раковины дольше, чем нужно.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, парень. Ты прошел через ужасные вещи, и я знаю, как трудно бывает приспособиться к жизни. Просто мне кажется, что всё произошло очень быстро, понимаешь? Я не хочу, чтобы вы поторопились.

— Это произошло очень быстро. Порой у меня кружится голова, когда я думаю об этом, — я вытираю руки и прислоняюсь спиной к раковине. — Иногда я задаюсь вопросом, имею ли я хоть малейшее представление, во что ввязываюсь, понимаешь? Честно говоря, я беспокоюсь, что всё слишком быстро. Я имею в виду… чёрт, ты знаешь, каким я был раньше. Каждую неделю новая девушка. А в выходные и больше того…

— А иногда и больше одной за раз.

— Да, и это тоже, — я смеюсь, потом вздыхаю. — А теперь вдруг я стану отцом и подумываю сделать предложение? Как я здесь оказался? — Я понижаю голос до шепота. — И… смогу ли я с этим справиться?

— Поздновато для этого, брат. Нет выбора, кроме как справиться, — он хватает меня за плечи и сильно трясёт. — Послушай, Дерек. Ты справишься. У тебя получится. Ты любишь её?

— Да. Чёрт, да, люблю. Я бы не знал, что делать без неё.

— Тогда все будет в порядке.

— Я не знаю… Иногда я думаю, что не будет. Что я всё испорчу. Дерьмо, которое творится в моей голове…

Хантер достает из холодильника еще пару бутылок пива.

— Ты больше, чем сумма твоих переживаний, Дерек. Когда я в первый раз вернулся домой с Ранией, мне тоже снились тяжёлые сны, всякие гадости. Но проблемы начались не сразу. Я думал, что я крутой, что со мной всё в порядке. А через несколько месяцев я разошёлся не на шутку. Я начал злиться без причины. Рявкал на Ранию. Начались драки с ребятами из дорожной бригады. Наконец, однажды после работы мой босс загнал меня в угол. Он пригласил меня выпить. Он участвовал когда-то в «Буре в пустыне». Регулярная армия, но, несмотря на это, он крепкий парень. Сказал, что мне надо собраться с мыслями. Познакомил меня с женщиной, которая помогла ему тогда разобраться со своим дерьмом. И это первое, что она сказала мне, что действительно застряло в мозгу: вы больше, чем сумма ваших переживаний. Мне пришлось некоторое время усваивать эту мысль, и для меня это значит, что я не просто ветеран. Не просто морпех, — он протягивает мне пиво, мы чокаемся и пьем. — Я не просто несчастный ублюдок, который прошёл через ад в Ираке, понимаешь? Это не определяет меня. Да, это случилось. Очевидно, всё это дерьмо оказало на меня серьёзное и длительное воздействие. От этого никуда не деться. Но случившееся со мной — это не то, кто я есть. Рания зависела от меня. Мне пришлось работать. Так я и сделал. Было нелегко, до сих пор нелегко. Но ты справишься. У тебя нет выбора. Ты должен справиться ради неё.

— Но я…

Он еще не закончил. Хантер обрывает меня:

— Ты был в плену. Так случилось. Ты видел кучу дерьма и натворил кучу дерьма. Так случилось. Ты потерял свою ногу. Так случилось, — он тычет пальцем мне в грудь. — Я не могу вычистить твои конюшни за один разговор, Дерек. Никто не может. Но ты должен с чего-то начать. Дерьмо уже случилось. Пакостно, согласен. Но вопрос в том, будешь ли ты беситься и позволишь ли ему завладеть тобой? Или ты будешь мужиком и будешь тем, кем Рейган хочет тебя видеть? Рейган и твой ребенок, о котором ты мне не говорил.

— Кажется, я думал, что ты сам во всем разберешься.

— Надо было сказать мне, тупица.

— Прости.

— Ты уже знаешь, мальчик это или девочка?

Я отрицательно мотаю головой:

— Нет. Пусть будет сюрприз.

— Ты попался.

Под шкафом рядом с плитой висит радиоприёмник. Он всегда включен, громкость понижена, настроена на местную кантри станцию. Я всегда думал, что ненавижу кантри, но здесь это просто часть жизни. Я и не вслушиваюсь. Это просто фоновый шум. Иногда я ловлю себя на том, что подпеваю какой-нибудь песне, но обычно работы радио я почти не замечаю. Однако сейчас закончилась песня Dierks Bentley, потом немного треска, а потом запевает скрипка. К ней присоединяется гитара. Голос Тима МакКау наполняет кухню, это «Где растет зелёная трава», и у меня кружится голова. Внезапно я снова в Хаммере, Барретт рядом со мной, пилит меня за то, что я напеваю эту песню. Моргаю, дышу, упираю руки в колени. Пробую остановить приступ.

Ни фига.

Я слышу свист и грохот залпа РПГ, которым сносит первый грузовик, и моё дыхание учащается.

Головокружение.

Я падаю на пол, хватая ртом воздух. Хантер говорит со мной, но всё, что я вижу, это Рейган, которая протискивается через заднюю дверь, падает рядом со мной на колени, укачивая мою голову. Что-то мне шепчет. Сначала это просто похоже на жужжание, но вскоре оно превращается в её голос, который говорит мне, что всё в порядке, всё в порядке, всё в порядке, это не по-настоящему, я в порядке…

Наконец, всё возвращается на круги своя. Боль в груди проходит, дыхание замедляется. Я с трудом поднимаюсь на ноги. Хватаю свою трость у двери и прохожу мимо присутствующих.

— Вот почему, народ, я беспокоюсь о том, каким буду отцом.

Через некоторое время Рейган находит меня у пруда:

— Знаешь, а я не волнуюсь.

— А должна бы.

Она садится позади меня, прижимается щекой к моей спине.

— Но это не так. Воспоминания, панические атаки? Они не делают тебя непригодным для отцовства.

— Что, если бы это случилось, пока я держал Эмму? Я бы уронил её. Что если это случится, когда я буду держать нашего ребенка? Как ты объяснишь ему, что я выхожу из себя без причины? Я уже не раз будил Томми.

— Это не причина опускать руки, Дерек. Мы бы справились, если бы такое случилось, — Рейган тянет меня за плечо, и я разворачиваюсь к ней. — Я доверяю тебе. И я верю в тебя. Когда я наблюдала за тобой с Эммой… я прониклась до слёз. Ты такой чертовски привлекательный, очаровательный и милый, что это сводит меня с ума. Ты будешь замечательным отцом, Дерек. Ты просто должен доверять мне и себе. Я не была готова стать матерью, когда у меня появился Томми. Я понятия не имела, что делаю. И я делала это в одиночку. Я должна была сама со всем разбираться. Я была уверена, что облажаюсь. Но дело в том, что дети — это просто. Нелегко, но просто. Кормить их, держать их попы чистыми и любить их. Это всё, что им нужно. Растить ребёнка тяжело, не буду врать. Ты просыпаешься миллион раз за ночь, пытаясь понять, чего им нужно. Ты уверен, что ты полный ноль, потому что они не перестают плакать. Но ты разберешься с этим. Когда ты любишь их, держишь их, кормишь их. И они простят тебя, если ты напортачишь, — она касается моего лица. — И я тоже.

И, чёрт возьми, меня опять накрывает эмоциями, сбивает с ног. Но Рейган просто целует меня, как будто её не заботит моё размазанное состояние, и что я вцепляюсь в неё, как будто могу потерять. Она только держит меня в ответ, так же крепко, и, в конце концов, мы возвращаемся к дому и присоединяемся к своим друзьям.

И они тоже всё понимают.

Знать, что в твоей жизни есть люди, которые могут принять худшие проблемы, что у тебя есть, и не судить тебя… Это лучшее знание в мире.

Глава 22

Рейган

Ферма официально выставлена на продажу. Есть агент, прайс-лист, куча дел, чтобы сделать дом привлекательным для продажи. Это ошеломляет. И я до сих пор понятия не имею, что мы будем делать, если ферма продастся. Когда она продастся. Я пытаюсь держать себя в руках, пытаюсь быть твёрдой, но это трудно. Так тяжело… Это всё, что я знаю с девятнадцати лет. Семья Тома обрабатывала эту землю с восемнадцатого столетия, а я просто продам её, как ни в чём не бывало?

И я ничего больше не умею. Я буквально слепо следую за Дереком. Но я понимаю, что это единственный реальный вариант. Я вскоре не смогу поддерживать ферму в рабочем состоянии, по крайней мере, длительное время. И без помощи Дерека. Боже, он лезет из кожи, стремясь вернуть себе работоспособное состояние, учится максимально жизнеспособно функционировать. Но рубцы на его культе всё ещё одеревенелые, а он слишком много времени проводит на ногах, и это выматывает его. Мы просто не можем больше существовать в обычном режиме.

И если заглянуть глубоко внутрь себя, то… я устала от фермы. Опустошена. Я больше не могу, эмоционально. Мне нужны перемены. Но проблема в том, что перемены чертовски пугают.

Рания помогает мне разбираться с вещами. Она, Хантер и их дети приехали к нам в гости ещё раз, чтобы помочь. Мы с ней пакуем вещи, от которых я пока не хочу избавляться, но не знаю, что с ними делать, кроме как упаковать. И мы наводили порядок в таких местах, которые не подвергались уборке несколько десятков лет. Дерек и Хантер обновляют покраску внутри, латают дыры в штукатурке, снимают обои в комнатах, к которым не прикасались с шестидесятых.

Неделя проходит быстро. Рания и Хантер остановились в Хемпстеде, в небольшом мотеле, и можно признаться, что они готовы вернуться домой. Но, боже, это было замечательно, когда они были рядом. У меня не было такой подруги, как Рания… наверное, никогда. С тех пор, как я была маленькой девочкой, в Оклахоме. И Хантер был прекрасным другом для Дерека, пиная его, чтобы тот оставался позитивным, подталкивая Дерека физически, занимая его.

И я не прочь переехать поближе к ним.

Сегодня пятница, дом такой чистый, такой лишённый беспорядка, что его невозможно узнать. Хотя одной комнаты я всё же избегала. Комнаты Тома. Я стою перед его дверью со стопкой ящиков для упаковывания. Рядом Рания — с веником, совком, тряпками и средством для мытья.

— Может быть… это не моё дело, Рейган, — начинает Рания, глядя на меня и оценивая моё очевидное замешательство. — Может быть, мне убраться там одной.

— Нет. Я должна сама.

Глубоко вздохнув, я кладу руку на дверную ручку и толкаю её. Двуспальная кровать вдоль дальней стены, сшитое вручную одеяло. Стол под окном, банка из-под ручек, стопка спортивных журналов. Бейсбольные и футбольные плакаты на стене, а также разворот из выпуска спортивного иллюстрированного издания «Купальники». Я качаю головой. Мальчишки. Книжная полка между столом и кроватью, набитая старыми научно-фантастическими романами, вестернами, каким-то Томом Клэнси. Я достаю «Игры патриотов», открываю переплет; да, это Хэнка.

Боже мой, Хэнк. В последнее время он очень плохо себя чувствовал, лежал в больнице. Мы с Дереком на днях навестили его, я и Ида стояли за дверью, пытаясь не подслушивать, как Хэнк и Дерек болтали о том, о сём, но, в конце концов, разговор стал серьёзным. Про Корею и Афганистан. И как справиться с жизнью после войны.

Мотаю головой. Сейчас я не могу думать о Хэнке.

Я кладу книгу вместе с остальными произведениями в пустой ящик. Вскоре полка опустела. Все книги старые, с загнутыми уголками страниц, тысячу раз прочитанные. У большинства на внутренней стороне обложки инициалы Тома. Рания берет корзину с книгами, выпихивает её в коридор, и мы двигаем полку. Я смеюсь, когда нахожу между ней и стеной заначку журналов «Плейбой» — в пределах досягаемости руки лежащего на кровати мальчика. Выбрасываю их, отчаянно сопротивляясь образу Тома-подростка, дрочащего на какую-нибудь глянцевую модель. Кончается всё тем, что я снова и смеюсь, и рыдаю, когда натыкаюсь другое место — между матрасом и пружиной кровати. Там ещё больше порно, а также сплющенная пачка «Кэмел Лайтс» и что-то похожее на двадцатилетний полукопченый косячок. Боже, Том. Какой хулиганский мальчик…

Рания запихивает одежду Тома из комода и шкафа в несколько сумок, завязывая их, прежде чем я её рассмотрю. Мы снимаем плакаты со стены, снимаем с кровати простыни и одеяло. Простыни выбрасываем, одеяло я оставляю для Томми. Прапрабабушка Тома шила его несколько десятилетий назад.

Я плачу, пока мы убираем комнату. Полы пропылесосили, кровать, комод и стеллаж убрали в угол одно под другое. Контейнеры с мусором мы оставили на верху лестницы, чтобы мужчины унесли их в амбар. И, наконец, я снова стою в дверном проеме, глядя на то, что сейчас является просто ещё одной спальней.

— Ты сильная женщина, Рейган, — говорит мне Рания.

— Это просто хлам.

Рания качает головой:

— Нет. Наше имущество, вещи вроде тех, что в этих ящиках, это не просто одеяла и книги. Это воспоминания. Мне кажется, они как будто держат в руках части нас самих. Маленькие кусочки нашей души. Поэтому нелегко увидеть их или почувствовать дух потерянного любимого человека, который живет в этих вещах.

— Ты говоришь так, как будто знаешь это не понаслышке.

— О, да. До того, как я встретила Хантера, я тогда была маленькой девочкой, — она смотрит в пространство, размышляет, вспоминает. — Шла первая из войн. Моя тетя Мейда, она была последним членом семьи, которую мы с братом потеряли, она сильно болела. В честь неё названа моя дочь, просто чтобы ты знала. Она умерла. Я имею в виду мою тетю Мейду. Она умерла, и мы с Хасаном остались одни. У неё было мало вещей. По-моему, только расческа. Может, маленькое ручное зеркало. Когда бомба разрушила дом, всё, что у меня было, всё, что осталось от мамы, папы, тети Мейды и дяди Ахмеда — всё исчезло. Тогда я была слишком озабочена выживанием, чтобы думать об этом. Но сейчас… Я хотела бы, чтобы у меня было что-нибудь от них. Расческа тёти Мейды. Я помню, как она расчёсывала волосы незадолго до смерти дяди Ахмеда. Расчёсывала, расчёсывала и расчёсывала, пока её волосы не засияли, как ночное небо, черное, с сияющими звездами. Жаль, что у меня нет этой расчёски, — Рания качает головой, отгоняя воспоминания. — Немного не твоя ситуация. Но похоже.

— Интересно, где дети? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

Рания пожимает плечами:

— Наверное, трутся неподалёку от мужчин. Кто знает? Думаю, скоро объявятся.

Мы спускаемся на первый этаж. Томми и Мейда смотрят телевизор, Эмма заснула на тюке, играя. Мы с Ранией решаем отдохнуть, потому что, на самом деле, нам нечем заняться, кроме как продать дом и упаковать ручную кладь.

Хантер и Дерек возвращаются в шестом часу.

Хантер немедленно идет к Рании, целует ее:

— Привет, детка. Как насчёт того, чтобы остаться здесь со мной и всеми тремя детьми, пока Дерек и Рейган побудут наедине?

Рания прищуривает глаза на мужа, но читает что-то в его взгляде, какое-то сообщение, которое только они вдвоем могут понять. Она кивает и пожимает плечами:

— Окей.

Дерек берёт меня за руку:

— Пойдём. Прокатимся на машине.

Что-то происходит:

— Мы не можем просто…

— Конечно, можете, — Хантер машет на нас руками. — Мы приготовим ужин и посмотрим кино. Идите.

Я очень этого хочу, потому что с тех пор, как заболел Хэнк, у нас с Дереком не было времени побыть наедине. Чувствую вину за то, что хочу присвоить Дерека себе, тем более что ясно, что Хэнк долго не протянет.

— Давай, детка, — шепчет Дерек мне на ухо. — Всего час или два.

— Ладно, — вздыхаю я. — Дай мне привести себя в порядок.

Дерек просто тянет меня за руку, вытаскивая наружу:

— На фиг, мы просто будем пахнуть, как лошади.

Я снова вздыхаю и позволяю ему утащить меня в сарай. Я седлаю Генри, он седлает Мирабель. Почему-то я знаю, куда мы идем: на поляну. Я усаживаюсь верхом, позволяя Генри самому выбирать дорогу, наслаждаясь прохладой вечера, Дерек едет рядом со мной, улыбаясь мне время от времени.

Он определенно что-то задумал.

Моё сердце начинает колотиться, когда я пытаюсь не надеяться, что он планирует то, что я думаю, он планирует.

Не-не-не. Даже не думай об этом. Ты любишь его, он любит тебя. Это всё, что тебе нужно. Хотя это не так…

И вот я еду верхом и смотрю, как покачивается его спина. К тому времени, как мы въехали на нашу поляну, я оградила себя от надежд. Тем не менее, когда он останавливает Мирабель на поляне, медленно и осторожно спешивается, перекладывая вес на здоровую ногу и прыгая для равновесия, я понимаю, что происходит что-то значительное.

В центре поляны расстелено огромное одеяло. Стоит корзинка для пикника. Бутылка шипучего виноградного сока, два бокала. Вместо свечей походный фонарь — это же лес.

— Дерек? — я соскальзываю с Генри. — Что происходит?

— Пикник, детка, — он берёт у меня поводья, привязывает обеих лошадей, чтобы они могли пастись. — Садись.

Я сажусь. Дерек оставляет лошадей не рассёдланными, садится рядом со мной на одеяло. Снова улыбается мне, лезет в корзинку.

— Её собирали парни, поэтому набор скудный. Немного сыра «Бри» с крекерами, колбаска, фрукты… — приподнимает бутылку с соком. — Это вместо вина, потому что сейчас тебе нельзя алкоголь.

Паниковать ведь ещё рано, да?

Мы едим, говорим о случайных вещах, которые приходят в голову. Наконец, Дерек бросает на меня взгляд, который говорит, что он собирается сказать что-то важное. Моё сердце сжимается, поднимается к горлу.

— Так, — он наливает нам ещё сока, чешет кожу там, где нога соприкасается с протезом. — Я много думал об этом. Я хочу сделать карьеру физиотерапевта. Делать то, что парни в спортзале сделали для меня. Мне нужно изучить несколько курсов, чтобы получить сертификат, но это не займет много времени.

Мне бы не чувствовать себя разочарованной, но я чувствую:

— Это отлично, Дерек. Я рада, что у тебя есть план.

— Ну, это только начало. Мои преимущества CRSC[2] дают немного пространства для маневра. Мы не сможем долго на это жить, но на первое время будет неплохо, — он берёт меня за руку, трёт костяшки пальцев. — Дело в том, что эту работу я мог бы выполнять в самых разных местах.

Я понимаю, к чему он клонит.

— Хочешь поговорить о том, куда мы переедем, когда продадим ферму?

Он кивает:

— Наверное, надо прикинуть хотя бы несколько мест.

Я с трудом сглатываю ком в горле. Это был не тот разговор, на который я рассчитывала.

— Я не знаю, Дерек. Я никогда не жила нигде, кроме Оклахомы и этой фермы.

— Ну, тогда вот: одна из причин, по которой Хантер и Рания смогли выкроить время, чтобы снова приехать к нам, заключалась в том, что у Хантера было собеседование в департаменте общественных работ округа Бексар на должность управляющего дорожными бригадами в районе Сан-Антонио. И я сам сделал пару звонков на этой неделе. Разговаривал с людьми в медицинском центре. Я могу работать там санитаром в больнице, пока не получу степень по физиотерапии.

— А что… кхм… — мне приходится моргнуть, соображая. — А что буду я делать?

— Всё, что захочешь? — он трёт щёку костяшками пальцев. — Это шанс… ну, не знаю. Начать сначала? Заниматься тем, что нравится? Здесь ты рвёшь жилы от рассвета до заката, и так уже грёбаный десяток лет, детка. Держишься изо всех сил. Ты не просила о таком, и, как я понимаю, никогда и не хотела такого. Но делала, что нужно. И никогда не жаловалась. Теперь у нас есть шанс обеспечить тебе то, что хочешь именно ты. Мы оба. С моим CRSC и работой в больнице мы сможем всё организовать как надо. У тебя будет время, чтобы разобраться. Оставайся дома с Томми, если хочешь. С Томми и ребенком, я думаю, так будет хорошо. Не знаю… Мне кажется… — он замолкает, видя, что я в замешательстве и прострации.

То есть, я не смотрю на него, моргаю тяжело и быстро, медленно дышу.

— Да. Это… это неплохо звучит…

— Дерьмо. Я всё испортил, — он отворачивается от меня, трёт ладонями лицо. — Это должен был быть романтический пикник в лесу, на нашем месте…

— Так и есть, Дерек! Всё прекрасно. Прости, что я сейчас такая эмоциональная, я просто…

— Я не должен был вынуждать тебя плакать, — он проводит рукой по своей шевелюре. — По крайней мере, не по этому поводу.

Я настораживаюсь:

— Что? Что ты имеешь в виду?

Он, кажется, в растерянности, как будто его разрывает миллионом слов, которые он хочет произнести, но не знает, с чего начать. Наконец, он рычит и наклоняется ко мне, целуя меня. Это поцелуй, перекрывающий дыхание, поцелуй, крадущий мысли. Отвлекающий маневр, фальшивка. Он укладывает меня на спину, и мы теряемся друг в друге. Я сжимаю его спину, царапая ногтями позвоночник.

И как только я думаю, что это приведёт нас туда, куда я хочу, Дерек отстраняется. Нависает надо мной, пристально вглядываясь. Прикасается ладонью к моей щеке:

— Я так тебя люблю, Рейган. Порой я в недоумении, как это произошло, но каждый день я благодарен за это. И у меня всё ещё бывают моменты, когда я думаю, что ты сошла с ума, любя такого парня, как я. Мгновения, когда я сомневаюсь, достаточно ли я хорош для тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Это всё, о чём я думал, когда рассказывал тебе сейчас о совместных планах. Куда мы могли бы поехать, что мы могли бы сделать. Я просто хочу, чтобы ты чувствовала, что у тебя есть будущее, которому ты рада. Я хочу этого для нас, даже если я всё ещё сомневаюсь, что есть «мы».

— Я пойду за тобой куда угодно, Дерек. Я доверяю тебе. Я следую за тобой, — я смотрю на него, и он видит мою искренность. Я доверяю ему и буду следовать за ним, куда бы он ни пошёл. Это страшно, но он того стоит.

— И это тоже… тот факт, что ты мне так доверяешь. Рейган, это пугает меня. Я не хочу тебя подводить. И не буду, — он тяжело сглатывает. — Всё произошло так быстро. Всего несколько месяцев, понимаешь? Моя жизнь изменилась, когда меня взяли в плен талибы. Изменилась к худшему. А потом рейнджеры спасли меня, и я оказался в Техасе, и встретил тебя. Ты… тоже взяла меня в плен, и моя жизнь снова изменилась. В этот раз к лучшему. А теперь я не могу… не представляю, как можно было бы прожить свою жизнь без тебя. Для меня это сумасшествие. То, что буквально за несколько месяцев ты стала… чёрт, как бы это выразить? Ты стала частью меня.

Вот чёрт. Божечки. Моё сердце снова стучит в груди, и мне приходится держаться за плечи Дерека, чтобы не дрожали руки. Я могу только смотреть на него, впитывать его слова и надеяться, надеяться, надеяться.

— Я люблю… — слова застревают в горле, и я всё равно пытаюсь их ему прошептать. — Я люблю…

— Ш-ш-ш-ш. Просто слушай, — он касается моих губ пальцем. Лезет в корзину для пикника и вытаскивает маленькую чёрную коробочку. — Надеюсь, я всё правильно делаю. Я так нервничаю. Никогда не думал, что сделаю это, но вот…

Он начинает садиться, как будто собирается встать на одно колено, но я удерживаю его:

— Нет. Так. В этом положении, — я не пускаю его, склонившегося надо мной. Он идеально расположен. В этой позе мы просто идеальны.

— Рейган… ты выйдешь за меня? — он держит кольцо, маленькое, но красивое. Простое белое золото, в центре небольшой бриллиант огранки «принцесса», и по одному крошечному бриллианту по обе стороны от него. Я плачу, киваю головой. Поднимаю руку навстречу кольцу.

— Да ладно тебе, детка. Дай мне услышать это слово.

— Согласна! — я сиплю, задыхаюсь, выпискиваю слово, которое он хочет услышать. — Да, да. Согласна! Пожалуйста, да!

— Боже милостивый, спасибо, — выдыхает он.

Берёт мою руку и скользит кольцом вниз по моему четвертому пальцу.

— Ты действительно думал, что я откажусь? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Я уже говорил, что не всегда верю, что ты можешь любить меня, и… я хочу сделать тебя своей. Так что ты теперь не можешь передумать.

Я смеюсь:

— Я уже была твоей, глупенький. Я тоже не понимаю, как это случилось, Дерек. Но я благодарна тебе за это, — я обнимаю его за шею и приподнимаюсь для поцелуя. — И я никогда не передумаю.

— Клянёшься?

Я толкаю его, мы перекатываемся, и я оказываюсь сверху.

— Дерек, для меня женитьба — это обещание, что я никогда не передумаю.

— О…

И я его целую. Глубоко, долго, сильно.

И опять, прежде чем я забылась бы в нём, он отстраняется.

— Есть ещё кое-что, Ри.

— Что? — я бурно дышу, целую его в челюсть, горю им, жажду его.

— Томми… я хочу усыновить его, — Дерек бросает эту бомбу спокойным голосом, как будто это не покачнёт моё равновесие. — Но я хочу, чтобы он сохранил фамилию Тома. Я хочу, чтобы ты взяла мою и сохранила… сохранила фамилию Барретт. Через дефис. Так Томми… точно будет знать, чьи его корни.

— Боже, Дерек… — внезапно я начинаю рыдать. Даже без влияния гормонов беременности, из-за которых всё пошло бы наперекосяк, это разорвало бы меня на куски. А тут… мгновенно я полная размазня. — Ты хочешь сказать… Ты серьезно?

— Я люблю этого мальчика, Ри, — Дерек тяжело сглатывает. — И я любил его отца как брата. Я хочу, чтобы Томми знал, когда вырастет, кем был его отец. Свои корни. Я хочу, чтобы он знал, что Том был одним из лучших людей, которых я когда-либо знал.

От этих слов я плачу ещё сильнее. И не могу остановиться. Предложение, а потом это? Я с трудом дышу.

Дерек позволяет мне выплакаться, крепко обнимая.

Через некоторое время я немного успокаиваюсь, но всё ещё полна таких эмоций, что не знаю, что с ними делать. Я переполнена. Внутри всё бурлит. Единственное, что я могу — это прижиматься своим ртом ко рту Дерека и поглощать его дыхание, вбирая в себя его силу. Он обнимает меня, и мы целуемся, целуемся и целуемся. А потом его руки начинают гладить меня, и я выдыхаю стоном ему в рот, чтобы подбодрить.

Мы катаемся и трогаем друг друга, срываем одежду, пытаемся не разрывать поцелуй, раздевая друг друга. Я тянусь к нему, и когда я обнажаю его член, он горячий и твердый, и я внизу мокрая и ноющая, это так прекрасно, Дерек подо мной, его тело — мягкость, твёрдость, укрытие. Я чувствую вкус его языка и пронзаю себя им, опускаясь на него. Я наполняю себя им.

Выстанываю его имя и начинаю двигаться.

Я беру от него всё, что мне нужно, выдыхаю его имя, и беру, беру, беру. Между каждым вздохом и движением он произносит моё имя, и забирает в ответ всё, что во мне есть. Я беру, он берёт. Это взаимообмен, потому что я отдаю, и он отдает, и мы оба заполнены друг другом и совершенны.

Глава 23

Рейган

На мне белое свадебное платье, в руках букет розовых роз, белых лилий и лаванды. Однако мы не в церкви. Мы в больнице Бренхэма. Я иду по проходу, (который, в данном случае, коридор больницы) ведущему в комнату Хэнка. Ида толкает его кресло, а я держу его за руку.

На прошлой неделе у Хэнка был инсульт. Одно время у него всё было хорошо, но потом он простудился, простуда привела к пневмонии, а затем к инсульту. Теперь правая сторона его лица опущена, угол губы висит. Но его левая рука, сжимающая мою, сильна как никогда. Он ведёт меня к алтарю. Медсестры и врачи выстроились в коридоре, стоят в дверях, наблюдают. Они все здесь любят Хэнка, потому что как можно его не любить? Хэнк потрясающий. Ида часто моргает, борется со слезами, как и я. Это слёзы по ухудшающемуся состоянию Хэнка, слёзы обо мне и по моему бракосочетанию.

Свадебный марш звучит с iPhone, музыка воспроизводится через динамик мобильного. Рания следует за мной, придерживая шлейф моего платья. Томми? О, Томми. Такой чертовски милый в смокинге, он идёт передо мной рядом с Мейдой Ли. Мейда разбрасывает лепестки цветов, а Томми держит подушку с кольцами. Он целыми днями тренировался дома, ходил из амбара в дом и обратно с прикроватной думочкой и какой-то игрушкой на ней.

Проходим через дверной проем в комнату. Кровать ради проведения церемонии передвинули к стене, и кто-то нашел где-то что-то вроде кафедры или подиума. За ним стоит больничный капеллан, листая страницы Библии. Дерек стоит слева от подиума, одетый в свою парадную униформу. Правая нога его форменных брюк подвёрнута и заколота, обнажая спортивный протез. Он так великолепен в этом, что на него трудно смотреть, но невозможно отвести взгляд. Хантер рядом с ним, тоже в униформе.

Я останавливаюсь перед Дереком, а Ида поворачивает кресло Хэнка так, чтобы он мог видеть нас обоих, чтобы он мог держать меня за руку. Он не хочет отпускать меня. Поэтому я стою лицом к Дереку, моя правая рука в руке Дерека, в мою левую вцепились обе руки Хэнка.

Я вполуха слушаю, как капеллан произносит слова: «Дорогие возлюбленные, мы собрались здесь…», пока перевожу взгляд с Дерека на Хэнка и обратно. Мы собирались подождать со свадьбой, пока не продадим ферму, но потом состояние Хэнка ухудшилось до такой степени, что он не мог уже покинуть больницу. Свадьба без Хэнка была немыслима, так что мы приняли решение сделать это сейчас. Я нашла платье, Хантер, Рания и девочки помогали изо всех сил, преодолевая почти марафонскую дистанцию. Они помогли нам найти смокинги, цветы. Должна была получиться настоящая свадьба, даже если бы она была в больнице, это была единственная просьба Дерека. И вот мы здесь, я в платье без бретелек с открытой спиной и коротким шлейфом. Ида, искусница, сумела переделать платье так, чтобы вместить мой растущий живот.

Мы переходим к клятвам.

Дерек смотрит мне в глаза:

— Я не спал всю ночь, пытаясь понять, как пишутся эти клятвы. Я, должно быть, отмёл дюжину вариантов. Ничего из придуманного не было точным. Так что я сделаю по-другому. Просто скажу, что у меня на сердце, прямо здесь, прямо сейчас. И это, действительно, довольно просто: я люблю тебя. Я буду сражаться за тебя. За нас. Я никогда не сдамся и буду любить тебя с каждым днем всё сильнее. Я всегда буду тебе верен. Я всегда буду рядом с тобой, с Томми и, — он дотрагивается до моего живота, — с маленьким человеком, который здесь, кто бы он ни был. Это моя клятва, Рейган: любить тебя вечно, несмотря ни на что, вопреки всем и вся.

— Дерек… я никогда этого не осознавала, но я не верила во второй шанс. Особенно, когда дело касалось любви. А ты, думаю, вообще не верил в любовь. Так что мы оба кое-чему научились, когда встретились. И вот теперь мы здесь. Я могу сказать сейчас, что люблю тебя, и, конечно, это будет правда. Но этого недостаточно. Этого очень недостаточно. Я знаю, что мы ещё не дошли до главной части, но я всё равно уже скажу: да, — я сжимаю его руку, смаргивая слёзы. — Я согласна. Миллион раз — да!

Капеллан смотрит на Дерека:

— Сынок?

— Я согласен.

Два слова из его уст, но я слышу три, я вижу «я люблю тебя» в его глазах.

— Тогда, властью данной мне штатом Техас, объявляю вас мужем и женой. Вы можете… ну, хм… Думаю, ты знаешь, что делать.

Мы целуемся глубоким, медленным поцелуем, который не подходит для свадьбы или больницы, не говоря уже о свадьбе в больнице, но все его приветствуют и хлопают, и на многих лицах слезы.

Хэнк тянет мою руку, и я отрываюсь от Дерека. Другая рука Хэнка поднимается с колен, жестикулируя Дереку, который берет её. Хэнк кладет мою руку поверх руки Дерека, а потом накрывает наши руки своей. Он пытается говорить, хочет что-то сказать, но не может. Его губы шевелятся, а глаза переходят от моих к Дерека и обратно, полные мыслей, разумности и эмоций.

Ида говорит за своего мужа, с которым прожила больше пятидесяти с лишним лет:

— Мы любим тебя, Рейган. Мы наполовину вырастили Тома. Целовали его и давали денег, когда он уезжал в командировки. Отправляли ему посылки, где бы он ни был. Мы стояли с тобой на похоронах, плакали вместе с тобой. Мы помогли тебе вырастить Томми, — её голос прерывается, и она смотрит на Хэнка, ища сил. Каким-то образом она находит их. — Мы сами вырастили шестерых детей, и у нас… о боже, сколько теперь? Более двадцати внуков и как минимум три правнука.

От дверей, где собрались эти дети, внуки и правнуки, раздаются одобрительные возгласы.

— Да, мои любимые. А теперь тише. — Она вздрагивает и вздыхает. — Мы любим тебя, Рейган. И тебя тоже, Дерек. Будьте друг другу…

— А меня, бабушка Ида? А я? — Томми замолкает. Он забирается на колени Хэнка. Веки Хэнка дрогнули, и он сжал Томми. — Ты меня тоже любишь, бабушка Ида?

Ида борется за самообладание:

— Да, Томми. Дорогой, милый Томми. Тебя больше всех, мой мальчик, — она ласкает голову Томми. — Рейган, Дерек, будьте счастьем друг для друга. Жизнь подкидывает вам много кислых лимонов, а это значит, что вы должны быть сахаром друг другу, чтобы получился лимонад. В этом суть любви, если хотите знать мое мнение. Решимость быть сладким, как сахар, когда всё вокруг вас — лимоны.

Хэнк кивает. Тянется ко мне мимо Томми. Я держу Дерека за руку, тащу его за собой. Когда-то длинные и сильные руки Хэнка, теперь дрожащие и напряженные, обвивают нас троих, связывают, благословляют.

* * *

Хэнк уходит в той же больничной палате на следующий день, окруженный семьей. Включая, конечно, Томми, Дерека и меня.

Ида плачет, но держит себя в руках, пока семья, один за другим, целуют лицо Хэнка в последний раз, прощаясь. Они цепляются друг за друга и выходят из комнаты. Наконец-то все ушли. Все, кроме нас с Идой.

— Знаешь, Хэнк был моим вторым мужем.

Она лежит на кровати рядом с ним, положив голову ему на грудь. Полагаю, она засыпала вот так каждую ночь… триста шестьдесят пять раз в году, пятьдесят семь или сколько бы там ни было лет.

Я поражена её внезапным признанием.

— В самом деле? Я этого не знала…

— Только Хэнк знает. Знал. Мой первый муж, Уильям, был летчиком-истребителем. Мне было шестнадцать, ему девятнадцать, и он был такой красивый… Я сбежала, чтобы выйти за него замуж. Шёл тысяча девятьсот пятидесятый год, и все знали, что Корейская война приближается. Мы поженились в маленькой церкви в Тупело, штат Миссисипи, восемнадцатого февраля. Он только что закончил школу. Я думаю, он сказал им, что он старше, чем был, но я точно не знаю. Он был очень талантливым пилотом, это правда. У нас было три месяца вместе. Три чудесных, удивительных месяца. Мы были просто детьми, ты знаешь, он и я — оба. Особенно я. Мои родители были так злы, что я убежала. Я думала, что знаю как лучше, как все девочки-подростки. Они посылали мне письмо за письмом в маленькую квартирку за пределами Лэнгли, где мы с Уиллом жили. Они умоляли меня вернуться домой. — Она говорит тихо, с закрытыми глазами, как будто очень устала: — Конечно, я не знала. О, нет. Я любила Уилла, а он любил меня. Он собирался на войну, и мы оба это знали, но мы думали, что нашей любви достаточно, чтобы вернуть его. Так и было первые два с половиной года войны. Он выполнил сотни миссий. Он был ас, и я была так горда. Он слал мне все заработанные деньги. Я организовала нам гнёздышко в той маленькой квартире. Я была готова к тому, что он вернется домой, готова к окончанию войны и быть его женой. В последний раз, когда он пришел домой в январе пятьдесят третьего года, мы зачали ребенка. Я уверилась в этом спустя месяц. А поняла, что понесла, тогда, той ночью. Просто знала. И я сказала ему: «Уилл, ты только что положил мне внутрь ребёнка». Он так возгордился! Как будто… как будто выиграл гонку или что-то в этом роде. Стал разговаривать с моим животом, — она фыркает, смеётся. — Его убили месяц спустя. Он умер мгновенно. Я горевала месяцами. Но я была беременна и одинока. Поэтому я вернулась домой, к маме и папе. И они приняли меня обратно. У меня случился выкидыш. Думаю, от моего сильного расстройства. Позже, после войны, я была с родителями в Джексоне и встретила молодого солдата по имени Генри. Мой Хэнк. И мы влюбились друг в друга. Он знал про Уилла. Он любил меня на протяжении многих лет, и он всегда понимал, что часть меня всё ещё принадлежит Уильяму. Хэнк все равно любил меня, и ему нравилась эта недостающая часть. У меня было три месяца с Уиллом и пятьдесят семь лет с Хэнком. А что насчёт первой любви? В ней есть что-то, что ты никогда не сможешь заменить. Но ты должна позволить Дереку любить тебя. Ты должна позволить ему полюбить эту недостающую часть, Рейган. Ты должна позволить ему…

Тишина.

— Ида?

Она открывает глаза.

— Сейчас я посплю, Рейган. Со мной всё будет в порядке. Мне просто нужно отдохнуть.

Я пересекаю комнату, целую ее в щеку.

— Я люблю тебя, Ида.

Она улыбается мне с закрытыми глазами.

Ида так и не покинула больницу. После смерти Хэнка она больше не просыпалась.

И я хочу уйти так же. Во сне, с мужчиной, которого люблю. После шестидесяти лет вместе.

Эпилог

Дерек

Сан-Антонио, 2013 год.

— Напрягись, ты, киска! — кричу я. — Подними его! Подними! Лучше старайся, сильнее, девочка! Да! Вот так, еще немного… и опускай. Хорошо.

У рядового 1-го класса Майкла Хелмса нет обеих ног. Наступил на самодельное взрывное устройство. Но он охренительный ублюдок, и у него есть сердце. Стойкость. Способность никогда не сдаваться. Это то, что поддерживало его жизнь, когда медики не могли добраться до него в течение почти десяти минут, прижатые к земле снайпером.

У каждого здесь своя история. Один вот потерял большую часть кожи на лице в результате взрыва. И он самый смешной парень, которого я когда-либо встречал. Он может рассмешить любого, каким бы дерьмовым ни был его день. Они все мои клиенты. Я начал в армейском госпитале, где сам восстанавливался… дважды. Рвал жилы день и ночь, чтобы получить лицензию физиотерапевта, и открыл свой собственный тренажерный зал для парней вроде меня. Парней и девушек, надо сказать. Видел, как сюда приходили женщины, боевые ветераны, как и все остальные, утратившие разные части тела, с историями, которые они не хотят рассказывать. Я расшевеливаю их — пехотинцев и морпехов — одинаково. Заставляя их жить. Заставляя их хотеть жить, несмотря на потери, которые они понесли. У меня это чертовски хорошо получается. И они отождествляют себя со мной, зная мою историю. Видя доказательства в моей недостающей ноге, в паралимпийских медалях на стене.

Занятия заканчиваются, парни принимают душ и выметаются, я остаюсь закрывать спортзал. Я все вытираю, заправляю кулер, выключаю компьютер, свет. Еду домой.

Ну, по крайней мере, в ту сторону. По пути я останавливаюсь в одном баре. Хантер там, он меня уже поджидает. Мы говорим о дне, о его и Рании третьем ребенке, на этот раз, о мальчике Викторе, которого назвали в честь отца Хантера. Ему только что исполнился год. Ходячая проблема, адски милый.

Но не такой симпатичный, как Хэнк. Ещё ни один трёхлетний мальчик не был таким милым, как Генри Томас Уэст. Он — это весь я и вся Рейган. Белокурый, с зелёными глазами, сладкий, как сахар, и способный создать зверский шум, если вы оторветесь от него на долю секунды.

— Как поживает Рейган? — Хантер поднимает палец, привлекая внимание бармена, чтобы пополнить стакан.

— О, она в состоянии «я ненавижу свое тело, ненавижу быть беременной, почему ты сделал это со мной, я словно кит».

Хантер хихикает:

— Черт, ненавижу эту фазу.

— Я тоже. Как ты думаешь, почему я здесь? — я дергаю головой в сторону внешнего мира, имея в виду дом. — Как только я вернусь домой, Томми захочет поиграть в «Лего», а Генри понадобится подгузник, а Рейган — крендельки, арахисовое масло и диетическое пиво.

— Хватит жаловаться, придурок. Тебе это нравится.

Я киваю:

— Да, чёрт возьми, нравится. Но я как мужчина имею право время от времени жаловаться.

Хантер смеется:

— Чёртова истина, сынок. — Он допивает свой «Бак Вит». — Так. Ты закончил?

— С детьми? — уточняю я. — Третий ещё не родился, так что я не уверен. Спроси меня, когда ребёнку исполнится месяц или два, и я, скорее всего, скажу: «Да, мы закончили». Спроси меня позже, и я, наверное, скажу «может быть». Мне бы хотелось иметь дочь.

Хантер усмехается и качает головой:

— Как мужчина с двумя дочерьми я могу сказать тебе, что с девочками поначалу бывает легко, но с возрастом становится только сложнее.

— Думаю, нам придется это проверить.

У каждого из нас есть еще какая-нибудь история, мы обмениваемся рассказами о детях и работе, а потом я еду домой. У меня большой старый «шевроле сильверадо», так что в кабине я свободно могу делать всё: рулить, давить на газ, тормоз и так далее. Поначалу я никак не мог вести машину протезом. Потребовалось некоторое обучение, но сейчас я уже привык.

У нас в гостях Рания вместе с Мейдой, Эммой и Виком. Это грёбаный зоопарк. Пятеро детей, все кричат, бегают. У Томми и Мейды есть игрушечные световые мечи. Томми сидит на спинке дивана, раскачиваясь перед Мейдой, которая танцует на подушках. Каждый кричит: «Я поймал тебя!». Эмма и Хэнк лежат на полу, бьют друг друга куклой и грузовиком соответственно и почему-то смеются над этим. Вик ползает на трех конечностях, одной рукой держа во рту Бинки.

Моя любовь сидит в своём любимом кресле, грызет печеньки, разговаривает с Ранией и наблюдает за хаосом.

— Хантер уже отправился домой? — спрашивает меня Рания, когда я вхожу.

— Да. Тут он тебя опередил, — обнимаю Рейган одной рукой, и она сжимает меня за талию.

На протяжении всей беременности Рейган Хэнком и сейчас тоже Рания здесь каждый день, помогая с готовкой, уборкой и уходом за детьми, поэтому Рейган может работать.

Моя девочка пишет книги. Кто бы знал? Она пишет эти странные, страстные романы о военных и женщинах, которые их любят. Они заставляют меня краснеть, как школьницу, но разлетаются, как шлюхи на двоих во вторник.

Она бы врезала мне за такие слова.

Но я чертовски горжусь ею. У неё это хорошо получается. Упорно работать. Она талантлива, и у нее есть предпринимательская жилка, а это, оказывается, непросто.

Плюс, когда она пишет эти сцены, я получаю бонус. В виде… безумного секса. Сумасшедшего, раскачивающего потолок траха. Она называет это «исследованием». Моя цель, как правило, состоит в том, чтобы увидеть, сколько раз я могу заставить ее кончить, прежде чем она начнёт умолять меня позволить ей поспать. Пока что мой личный рекорд — шесть раз. Но после этого она не могла пошевелиться. И у неё был беспокойный живот.

И, судя по выражению её лица, когда я подхожу к ней, меня ждет одна из таких ночей.

Хорошо быть мной.

Через несколько минут Рания и её дети уходят, и мы ужинаем. Семейный ужин как совместные посиделки для нас обсуждению не подлежит. Когда я прихожу домой, Рейган бросает писать, и мы вместе готовим. Дети валяют дурака, а мы пропускаем стаканчик вина или два, при условии, что Ри не беременна. И мы вместе ужинаем. Семь дней в неделю. И когда дети подрастут, я буду продолжать настаивать на этом, как бы они ни злились. Я вырос без ужинов, и будь я проклят, если у них будет то же самое.

Поужинать, посидеть и почитать новые главы, которые написала Ри. Уложить мальчиков спать.

Уложить мальчиков спать. Три слова, которые легче произнести, чем воплотить в жизнь. Томми хочет досмотреть свою передачу, а Хэнк… просто Хэнк. Изворотливый и несговорчивый. Сонный, но спать отказывается. И когда я его вроде усыпил, он просыпается, как только я выхожу из комнаты.

В результате всего этого я прихожу, когда Рейган уже спит в своём кресле под Nineteen Kids и Counting, игра которых повторяется на TLC.

Я осторожно ее шевелю:

— Детка. Проснись, Ри.

— М-м-м.

— Давай, малышка. Просыпайся, — я целую уголок её рта, трясу за бедро. — Пора спать.

— Я сплю.

— Да, но только не в постели.

— Щас-щас.

— Давай, секси бэби. Время спать.

— Секс? — тут она оживляется. — А ты уложил Хэнка спать?

— Конечно.

— Тогда что мы здесь делаем? — она протягивает руки и с моей помощью встаёт.

Мы поднимаемся наверх, и я «помогаю» ей подниматься, ощупывая ее задницу. Что мне больше всего нравится в беременной Рейган, так это то, что ее сиськи и задница становятся больше и мягче, и если ты — это я, это чертовски хорошо. Поэтому я использую любую возможность, чтобы «нащупать и растлить» ее, как она выражается. Любым способом. Рейган это нравится. Она отбрасывает мои руки и говорит: «Не перед детьми, ты, похотливый пещерный человек», но когда дети спят, а мы одни в постели, она поет совсем другую песню.

Громко.

Сегодня она сонная. Ползёт. Еле-еле поднимается по лестнице, шаркая и возясь по дороге с ночнушкой и лифчиком. Я помогаю. Хе-хе, теперь это так называется. Раздевать её — мой любимый вид помощи. Она идёт в туалет, потом вылезает из штанов и трусиков, заползает в постель. Я тоже освобождаюсь от одежды, смирившись с предстоящим сном. Но всё хорошо. Прижиматься к ней почти так же приятно и, в некотором смысле, даже лучше.

И вот потом, когда я уже практически сплю, она чуть отстраняется и поворачивает голову, чтобы сказать:

— Ну что, пещерный человек? Чего же ты ждешь?

И я прижимаюсь к ней. Рейган стонет. Я притискиваюсь ещё немного. И вдруг она встаёт на четвереньки — её любимая поза, особенно когда она беременна. Кладёт под щёку подушку, подаётся ко мне. Вводит мой член в себя. Боже, она такая узкая… Не знаю, как ей это удается, но она очень тесная даже после двух естественных родов. Она сжимает меня, когда я скольжу в неё, стискивая так сильно, что я едва могу двигаться внутри неё, но это так офигенно, так хорошо!

Мы находим ритм, движемся вместе в знакомом блаженстве, которое всегда ново.

Только на этот раз я запнулся и выскользнул, случайно выйдя целиком. Рейган задыхается и бросается вперёд, а затем, когда я начинаю отступать, кричит:

— Стой! Боже… погоди. Просто подожди, — она опускает голову между плеч, выгибает спину и прижимается ко мне. — Попробуй ещё раз. Медленно.

— Ты уверена?

Я слегка толкаюсь в неё, и она стонет. Отталкивается от меня, задыхается. Пауза. Я стою неподвижно, Рейган выгибает спину и снова приближается ко мне, и я в деле, но только намеком. В ней только кончик, но, ебать, ему так туго…

— Ты напишешь об этом? — спрашиваю я, задыхаясь, постанывая.

— О, боже… чёрт возьми, Дерек. Да…

— Я ведь не делаю тебе больно, правда? — не могу не сгибать бедра, всего лишь слегка.

— О-о-о-о-о. Нет, — она делает паузу, замирает, а затем подаётся ко мне, так что я проскальзываю немного глубже.

На этот раз её стон — это задыхающийся шёпот, который говорит мне, насколько она близка. Я склоняюсь над её спиной, тянусь рукой вниз, между её бедер, и на ощупь нахожу её возбуждённый центр, так Рейган любит больше всего. Едва касаясь, как перышком, делаю медленные круги вокруг клитора, почти невесомо. А потом, когда она начинает корчиться и визжать, я давлю вниз быстрыми движениями. Она кончает, крича, и я погружаюсь глубже, и она кусает подушку, заглушая громкий вопль экстаза.

И вот тогда я, в свою очередь, взрываюсь, стону, задыхаюсь, ругаюсь и молюсь ее именем…

Мы молчим, пока оба падаем на землю с головокружительной высоты. Наконец, когда я начинаю задаваться вопросом, не заснула ли она вот так: на животе, на коленях, замечательной задницей вверх, она шевелится.

Рейган плюхается на бок, двигая меня.

— Обними меня.

Я обнимаю.

— Я люблю тебя. Очень сильно.

— Это потому что я потрясающая.

— Да, воистину так.

— И ты тоже.

— И я.

Несколько мгновений тишины, и я думаю, что она спит. Я уже почти заснул.

— Дерек?

— М-м-м?

— Если это девочка, мы можем назвать ее Ида?

— Конечно, любовь моя.

— Ида… а какое выберем второе имя?

Я долго не отвечаю, борясь со сном.

— Не знаю.

— Дерек.

— Детка. У нас впереди ещё пять месяцев!

— Дерек.

— Господи. Хорошо. Элизабет.

— Почему?

Я мычу в отчаянии:

— Не знаю, детка. Мне просто нравится это имя, — я зеваю. — Ида Элизабет Уэст.

— Замечательно.

Рейган

ОбожемойсвятыйИисус! Роды никогда не бывают безболезненными. Меня разрывает изнутри. Кажется, я сломала Дереку два пальца. К счастью, это не страшно. Он не жалуется, замечательный человек. Держится, целует мой потный лоб и считает мои толчки.

— Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять. Хорошо, детка. Почти получилось, — его голос низкий и успокаивающий, прямо у меня в ухе.

— Ты её видишь? Она показалась? — я в безумии и отчаянии. Девять часов мучений и работы, и я готова к тому, чтобы эта маленькая девочка вышла из меня.

— Почти, моя любовь. Уже почти. Ещё одно усилие, — он заглядывает мне между ног. — Да, я вижу её головку. Её макушку.

— Тогда не одно усилие! Ещё тужиться… — я тяжело дышу.

— Ты почти это сделала, детка. Просто думай о «потужиться ещё».

— НЕ НАДО МЕНЯ ОБМАНЫВАТЬ!

— Ты почти вытолкнула её, детка. Правда. Ещё пара толчков, и она выскочит, — он вынимает свою руку из моей, сгибает-разгибает её, чтобы восстановить кровообращение, снова берёт меня за руку. Начинает считать: «Раз, два, три…»

Я перестаю слушать отсчёт, сосредотачиваюсь на потугах. Каждая мышца в моём теле работает только на одно: толчок! Толчок! Толчок! Не дышать, не кричать — ничего, кроме выталкивания.

Дышать, вдыхать-выдыхать. Передышка. Забыть про всё и собраться с силами. И ещё одно напряжение. Я могу это сделать. Ещё раз. Один последний раз.

ТОЛЧОК!

И тут я чувствую, как что-то происходит, что-то внутри меня сдвигается и покидает мои пределы, исчезает давление, спазмы и жгучая боль пропадают, наступает тишина, бормотание врача и медсестёр, просьба подать ножницы… Шнур? Это шнур?..

И потом я слышу этот звук, этот сладкий вопль. Крик новорождённого — тонкий, высокий, сердитый и нежный.

Тяжесть на груди, запах крови и еще чего-то. Я открываю глаза и вот она, в руках доктора, измазанная и красивая.

Ида Элизабет Уэст.

Сестра Томми и Хэнка.

Я плачу:

— Ида. Привет, малышка. Добро пожаловать в этот мир.

Дерек с трудом моргает, его голос пресекается:

— Это прекрасное место — этот мир. В нём есть прекрасные люди, которые ждут тебя, чтобы любить.

Наши глаза встречаются, и между нами — долгая жизнь, полная любви, переданной одним взглядом.

КОНЕЦ

Переводчик и редактор: Niki

Примечания

1

Терплю бедствие!

2

Военный термин: критерии оценки и выбора контракта.

Content

Джасинда и Джек Уайлдер
Захваченные

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Примечания