МАЛЕНЬКІЯ ЖЕНЩИНЫ,

или

ДѢТСТВО ЧЕТЫРЕХЪ СЕСТЕРЪ

ПОВѢСТЬ ДЛЯ ДѢТЕЙ

Луизы Олькотъ

ПЕРЕВОДЪ СЪ АНГЛІЙСКАГО.

ПРЕДИСЛОВИЕ

от издательницъ

Издавая в переводе на русский язык повесть «Маленькие женщины», сочинение американской писательницы Луизы Олькот, мы позволили себе, также как в отношении предыдущей книги, того же автора «Старосветская девушка», вышедшей в первой половине текущего года, сделать незначительные сокращения, урезать кое-какие длинноты и повторения, оставляя целиком все черты, которыми романистка, в живых образах своих маленьких героев и героинь, мастерски рисует картины семейного быта и нравов американцев.

Мы не считали себя вправе ослаблять или усиливать ни одного из элементов, составляющих нравственную физиономию великого народа, проглядывающих даже в тесных рамках того детского мира, который изображен автором и сохранили оттенки квакерского пиетизма, столь чуждого нашей русской жизни, но составляющего характеристическую особенность англо-саксонского племени, считая, что знакомить детей с какими-нибудь явлениями, а в особенности с духом и жизнью чужой страны, следует непременно в том виде, в каком они существуют в действительности.

Переделка иностранных писателей на свой собственный лад, по индивидуальному вкусу переводчика, казалась нам всегда непозволительным проступком против автора, беззащитно подвергаемого своевольным искажениям, а иногда и против самой истины, в тех случаях, когда дело касается, как здесь, национальных особенностей.

Сатирический юмор у Луизы Олькот до того верно и метко бичует общественные язвы американской жизни — погоню за внешним блеском и жажду богатств и наслаждений, заражающих молодежь со школьной скамьи и даже чуть ли не с пеленок, а с другой стороны произведения ее дышат таким честным и здоровым уважением к будничному, терпеливому труду, в них кое-где слышатся такие искренние ноты неподдельного патриотизма и симпатии к лучшим сторонам человеческой природы, что, по крайней мере по нашему мнению, повести этой писательницы могут служить не для одного приятного препровождения детских досугов, но и способны пробудить в умах юных читателей зародыши самостоятельности, энергией деетельности — словом, всех тех качеств, которым мы можем позавидовать у наших заатлантических друзей с той же откровенностью, с какой сознаемся, что, к сожалению, нам гораздо более знакомы и общи с ними темные стороны их общественной жизни. Все это, вместе взятое, побудило нас предпринять предлагаемый нами публике труд, в настоящем его виде; вслед за ним мы надеемся приступить к изданию еще двух повестей Олькот: «Little Men» и «Little Women wedded», которые хотя и служат продолжением настоящей книги, но составляют каждая отдельный и самостоятельный рассказ.

Издательницы.

С.-Петербург,

12 Декабря 1875 г.

ГЛАВА I

Игра в странники

— Без подарков и Рождество не в Рождество, — ворчала Джо, лежа на ковре перед камином.

— Скучно быть бедным! — со вздохом сказала Мегги, осматривая свое старенькое платье.

— На что это похоже, что у иных девочек есть тысячи красивых безделушек, а у других нет и необходимого, — прибавила Эмми с недовольной гримаской.

— За то у нас есть папа, мама и славные сестрички, — откликнулась из угла Бетси примирительным тоном.

Четыре молоденьких личика, освещенные огнем камина, на минуту просияли при этих словах, но сейчас же омрачились, когда одна из сестер Джо грустно заметила:

— Отца нет с нами, и, Бог весть, когда он вернется. — Быть может, никогда, — прибавила она про себя, и каждая из сестер подумала то же самое, потому что их отец был далеко, — на войне.

С минуту длилось молчание.

— А знаете ли, почему мама предлагает нам отказаться нынче от подарков? — начала Мегги. — Потому что зима обещает быть очень суровой, и бедным людям, а в особенности солдатам придется тяжело. Мама полагает, что не следует тратить деньги на прихоти, когда солдаты наши переносят всякие лишения. Мы хотя и не в состоянии пожертвовать много, но все же должны с радостью отдать то, что можем. Боюсь только, что я не сумею сделать этого! — и Мегги грустно покачала головой, вспомнив о множестве хорошеньких вещиц, которых ей давно хотелось.

— Но какую же пользу может принести солдатам та безделица, которую мы сбережем для них? У каждой из нас по одному доллару; велико облегчение для армии — четыре доллара! Я согласна не получать подарков от вас и от мамы; но на мои деньги я рассчитывала купить себе «Ундину», я так уже давно об этом мечтаю! — сказала Джо, которая была записной книгоедкой.

— А я думала купить нот, — заявила Бетси с затаенным вздохом, которого никто не слыхал, кроме кочерги и каминных щипцов.

— А мне нужна коробка цветных карандашей, — объяснила Эмми решительным тоном.

— Но про наши деньги мама ничего не говорила. Конечно, она не желает, чтоб мы во всем себе отказывали. Купим, что нам нужно; отчего же нам не доставить себе маленького удовольствия? Мне кажется, мы заслуживаем его; мы довольно трудимся, — рассуждала Джо, рассматривая по-мужски носки своих сапожек.

— Да, я думаю! — подтвердила Мегги. Легкое ли дело мне, например, целый день возиться с несносными ребятишками? Так бы и убежала поскорее от них домой!

— Ну, тебе и в половину не так трудно, как мне, — перебила Джо: — попробовала бы ты просидеть несколько часов с капризной старухой. Вечно она ворчит, ничем недовольна, и подчас бывает так несносна, что я готова выскочить от нее в окно или дать ей затрещину.

— Полноте; вам ли жаловаться? А каково мне целый день мыть посуду да прибирать и подметать в комнатах! Вот так надоело! Посмотрите на мои руки, на что они похожи! Жесткие, как у прачки. Я даже на фортепиано не могу играть, — и, говоря это, Бетси со вздохом посмотрела на свои шершавые руки.

— Ну, уж никто из вас не терпит более моего! — вмешалась Эмми. — Вам не нужно ходить в школу, где вас дразнят нахальные девчонки, где осмеивают ваш костюм, презирают вас, если вы бедны и сочиняют статиры на ваш нос, если он не довольно красив.

— Сатиры, Эмми, а не статиры. Лучше бы ты попроще выражалась, — посоветовала Джо.

— Пожалуйста, не учи. Я знаю, что говорю. Не все же говорить тривиально; надо улучшать свою речь, — с достоинством возразила Эмми.

— Полно вам пикироваться, дети. А что, хотелось бы вам, чтоб папа был теперь так же богат, как прежде, когда мы были маленькими? Господи, как мы были бы счастливы! Ни в чем бы мы себе тогда не отказывали, и не было бы у нас никаких забот! — с сожалением сказала Мегги, помнившая лучшие времена.

— Не сама ли ты говорила, что мы и теперь счастливее богачей, которые вечно мучатся завистью друг к другу и никогда не бывают довольны? — заметила Бетси.

— Я и теперь думаю то же самое. Хотя мы и трудимся, зато, как нам бывает весело и хорошо, когда мы собираемся потом отдыхать в этой комнате! Мы — удалая четверня, как говорит Джо.

— У нее вечно такие выражения, — заметила Эмми, с упреком взглянув на долговязую фигуру, развалившуюся на ковре.

Джо выпрямилась и, запустив руки в карманы своего передника, начала насвистывать.

— Полно, Джо, ведь ты не мальчик.

— И очень сожалею об этом.

— Терпеть не могу женщин с мужскими манерами! — сказала Эмми.

— А я терпеть не могу накрахмаленных барышень, — отразила Джо.

Дружно птички живут

В теплом гнездышке… —

запела Бетси-примирительница, и при одном взгляде на ее добродушное и веселое лицо сердитые голоса смягчились и «пикировка» кончилась смехом.

— Вас обеих надо бы наказать, — вмешалась Мегги, любившая читать девочкам наставления по праву старшей сестры. — Пора бы тебе, Джозефина, перестать мальчишничать и вести себя приличнее. Будь ты еще маленькой девочкой, ну куда бы ни шло! но ведь ты уже большая — посмотри только на себя! — Ты и косу уже носишь под гребенкой, пора бы помнить, что ты не ребенок.

— Я не большая и не хочу быть большой. А если меня считают большой оттого, что у меня коса под гребенкой, так вот же! — и Джо, выдернув из волос гребенку, стряхнула с головы каштановую гриву. — Я буду до двадцати лет заплетать две косы и носить их распущенными. Мне противно подумать, что я выросту, сделаюсь «мисс Марч», буду носить длинные платья и держаться, как китайская кукла. Довольно с меня и того, что я родилась девчонкой, когда мне так нравятся манеры, игры и занятия мальчиков. Я никогда, никогда не утешусь, что я не мальчик. Вот и теперь: я так и полетела бы на войну, к папа́, а вместо того должна сидеть здесь и вязать чулки, как дряхлая старушонка, и, говоря это, Джо так энергически тряхнула чулком, который вязала, что иглы защелкали, как кастаньеты, и клубок покатился по полу.

— Бедняжка! Но что же делать? Утешься, по крайней мере, тем, что ты переделала свое имя в мужское, и, когда мы играем, то всегда бываешь нашим братом, — утешала Бетси, поглаживая рукой буйную головку, прижавшуюся к ее коленам; а руки Бетси хотя и мыли посуду, но умели приласкать необыкновенно нежно.

— А вот ты, Эмми, так уже чересчур жеманна, — обратилась Мегги к другой сестре. — Теперь твое важничанье только уморительно, но если ты не переменишься до тех пор, пока станешь большая, то будешь казаться смешна, как гусыня. Мне нравятся хорошие манеры и желание изящно выражаться; но ты пересаливаешь и высокопарные фразы твои еще смешнее ухарских замашек Джо.

— Если Джо — сорванец, а Эмми — гусыня, то что же я-то такое, позволь спросить? — вмешалась Бетси, всегда готовая намотать себе на ус нотацию, прочитанную другим.

— Ты душка — вот что! — с жаром сказала Мегги, которой в этом случае никто не противоречил, потому что «мышка» — как звали домашние Бетси — была любимицей всего семейства.

Юных читателей, конечно, интересует наружность наших героинь, а потому, чтоб описать ее, мы воспользуемся той минутой, когда все четыре сестры сидят за рукодельем у камелька в то время, как огонь в нем весело потрескивает, а на дворе тихо падает декабрьский снег. Комната, в которой мы застаем их, уютна, несмотря на то, что в ней слишком много старой мебели и полинялый ковер на полу, но несколько хороших картин на стенах, этажерки со множеством книг и окна, уставленные месячными розанами и Маргаритами в полном цвету, придают всему вид домовитости и довольства.

Но пора перейти к портретам четырех сестер. Старшей, Маргарите, шестнадцать лет. Это очень хорошенькая, полненькая девушка, с большими глазами, густой и мягкой темной косой, с красивым ртом и белыми пухленькими руками, которыми она немножко щеголяет. Пятнадцатилетняя Жозефина (прозванная Джо) высокая, худощавая и смуглая, сильно напоминает цыпленка. Она не знает, что делать со своими длинными руками и ногами, которые всегда как-то мешают ей. Решительный рот, комический нос, быстрые серые глаза, от внимания которых, кажется, ничто не ускользает, — глаза, полные выражения, то мрачные, то веселые, то задумчивые, — вот главные черты этого лица. Единственную неоспоримую красоту Джо составляют ее густые, длинные каштановые волосы, но она подпрятывает их небрежно под сетку или подкалывает их гребенкой, чтоб они не мешали ей. Круглые плечи, большие руки и ноги и как-то особенно разлетающееся на ходу платье придают ей вид неуклюжего подростка, неохотно переходящего из возраста девочки в возраст женщины.

Елизавета, или Бетси, как все зовут её, — застенчивая и розовая тринадцатилетняя девочка, с шелковистыми кудрями, светлыми глазками, мягким голоском и кротким, спокойным выражением лица. Отец зовет ее «Тихочкой», и это прозвище как нельзя более идет к ней. Бетси живет в каком-то отдельном мирке, из которого выходит только к тем немногим, к кому питает особенную любовь и доверие.

Эмми, хотя и младшая из сестер, но весьма значительная особа, по крайней мере в ее собственном мнении. Это настоящая «дева севера», голубоокая, с длинными светло-русыми кудрями, белая и стройная. Эмми усердно подражает манерам светских дам.

Что же касается характеров четырех сестер, то они обрисуются в нашем рассказе.

Пробило шесть часов. Бетси прислонила к каминной решетке пару туфель, чтоб согреть их, и, казалось, вид этих изношенных туфель произвел на девушек хорошее впечатление: он напомнил им о скором возвращении домой их матери. Сестры встрепенулись; Мегги перестала читать мораль и засветила лампу; Эмми, не заставляя просить себя, встала со спокойного кресла, на котором сидела, а Джо, забыв усталость, взяла башмаки и стала нагревать их со всех сторон перед огнем.

— Туфли-то совсем износились. Надо бы купить маме новую пару.

— Не купить ли мне, на мой доллар? — вызвалась Бетси.

— Нет, я куплю! — перебила Эмми.

— Мне следует купить, потому что я старшая, — начала было Мегги, но Джо решительно объявила:

— Я теперь, пока папы нет дома, играю роль мужчины в семействе, значит на моей обязанности и покупать туфли маме; папа, уезжая, поручил мне заботиться о ней.

— Знаете ли что? — вмешалась Бетси. — Вместо того, чтобы покупать что-нибудь для себя к Рождеству, купим каждая по подарку маме.

— Вот это дело! Как есть душка, эта Бетси! Но что же мы купим? — спросила Джо.

Девочки призадумались. Мегги первая прервала молчание, взглянув на свои хорошенькие ручки:

— Я подарю ей хорошую пару перчаток.

— Башмаки лучше всего; но крепкие, солдатские башмаки, — решила Джо.

— Я беру на свою долю носовые платки и сама обрублю их, — сказала Бетси.

— А я куплю флакон одеколона. Мама охотница до него, и к тому же он не дорог; у меня таким манером еще останутся деньги для себя самой, — рассудила Эмми.

— Как же мы поднесем ей все это? — спросила Мегги.

— Очень просто: положим все на стол, призовем ее и посмотрим, как она будет, развертывать один пакет за другим, вот так, как делает каждая из нас в день своего рожденья, — сказала Джо.

— И я всегда конфужусь, когда приходит моя очередь. Подарки ваши я очень люблю, и поздравления тоже, но мне всегда хочется провалиться сквозь землю, когда на меня все смотрят, — сказала Бетси, поджаривая у камина хлеб к чаю и свое лицо вместе с ним.

— Сделаем маме сюрприз: пускай она думает, что мы покупаем все это для себя. Завтра мы все это устроим; не так ли, Мегги? А наш спектакль? Ведь нам еще многое остается приготовить к нему; святки-то близко, — прибавила Джо, маршируя по комнате с заложенными назад руками.

— Я в последний раз буду участвовать в ваших затеях, я уже слишком стара для них, — объявила Мегги; хотя шаловливые святочные удовольствия забавляли ее ни чуть не меньше, чем других сестер.

— Полно, пожалуйста, ты наша лучшая актриса. Кто же будет представлять королев, если ты сойдешь со сцены? Кто будет краше тебя в белом платье, с распущенными волосами? Кто будет с таким достоинством носить корону из золотой бумаги? — увещевала Джо. — Однако ведь нам надо сделать репетицию. Эмми, повтори-ка сцену обморока, а не то ты опять будешь приседать.

— Иначе не могу. Я не видала, как падают в обморок, а брякнуться, как ты показываешь, и насадить себе синяков, я вовсе не желаю. Если мне удастся полегоньку опуститься на пол, тогда я упаду, а не удастся, так опущусь пограциознее в кресло.

— Это когда Гуго подскочит к тебе с пистолетом? — напомнила Джо.

— Ну да, — отрубила Эмми, которая вовсе не была одарена драматическим талантом и играла на этот раз героиню только потому, что была маленькая и герою удобно было уносить ее со сцены, когда она падает в обморок.

— Смотри на меня: размахни вот так руками, пошатнись и падай, как сноп, с криком: «Родриго, спаси меня!» патетически изобразила Джо.

Эмми, стараясь подражать ей, оттопыривала руки и качалась, как маятник, не решаясь упасть, из боязни ушибиться; при этом она взвизгивала так, что скорее можно было подумать, что она укололась булавкой, чем предположить, что ее заставляет кричать смертельная опасность и страх.

Глядя на нее, Джо с отчаянием вздыхала; Мегги заливалась хохотом, а Бетси, заглядевшись на трагическую актрису, сожгла хлеб, который жарила у камина.

— Ничего с ней не поделаешь, — сказала Джо. — Постарайся, по крайней мере, при публике, а если тебя ошикают, то пеняй на одну себя. Ну, Мегги, начинай теперь ты.

С Мегги дело пошло удачнее. Дон Педро в длинном монологе, произнесенном не переводя дух, бросил вызов целому свету; колдунья Агарь протяжно пропела страшное заклинание над котлом, в котором кипятились лягушки; Родриго храбро разорвал свои цепи, а Гуго, терзаясь угрызениями совести, принял мышьяк и умер с диким хохотом.

— Это самая удачная из наших репетиций, — сказала Мегги, когда воскресший злодей встал на ноги, потирая себе локти.

— Ах, как ты хорошо сочиняешь, Джо! И как ты превосходно представляешь свои сочинения! Ты просто Шекспир! — воскликнула Бетси, которая была уверена, что все ее сестры — гениальные женщины.

— Шекспир, не Шекспир, но я не могу не согласиться с тобой, что моя трагическая опера «Проклятие колдуньи» вещь недурная, — скромно сказала Джо. — Хотелось бы мне попробовать сыграть «Макбета», — прибавила она, — да у нас нет потайной двери для Банко. А мне страх как хотелось бы взять себе роль убийцы.

— Не кинжал ли я вижу пред собой?… — декламировала она, страшно вращая зрачками и ловя руками воздух, как один виденный ею знаменитый трагик.

— Какой кинжал! Это большая вилка с туфлей. Вот до чего Бетси загляделась на тебя, что нацепила на вилку мамину туфлю вместо хлеба. Хорошо еще, что не успела сжечь ее! — вскричала Мегги, и репетиция кончилась при общем хохоте.

— Очень рада, что застаю вас такими веселыми, мои девочки, — раздался в дверях ласковый голос, и актеры и публика бросились целовать статную женщину, в которой не трудно было узнать мать. Она была не особенно красива; но матери всегда кажутся красивыми своим детям, и нашим девочкам казалось, что серый ватерпруф[1] и старенькая шляпка, составлявшие наряд вошедшей, были надеты на самой прелестной женщине в мире.

— Ну, милые мои, как вы провели день? — спросила она. — А у меня было столько хлопот с отправкой ящиков в армию, что я не успела возвратиться домой к обеду. Что, Бетси, не приходил ли кто-нибудь к нам? А что твоя простуда, Мегги? лучше ли тебе? Джо, отчего у тебя такие усталые глаза? Ну, а ты, малютка? Поди-ка сюда, поцелуй меня, обратилась она к Эмми.

Делая все эти вопросы, полные материнской заботливости, миссис Марч сняла с себя промокший плащ, надела теплые туфли и, усевшись в кресло, притянула к себе Эмми и расположилась наслаждаться счастливейшими часами своего трудового дня. Девочки суетились вокруг нее, стараясь, чтоб ей было как можно удобнее и уютнее. Мегги принялась за приготовление чая; Джо принесла дров и стала придвигать стулья к столу, задевая и роняя мимоходом то одно, то другое; Бетси суетливо, но неслышно, перебегала из столовой в кухню и обратно; одна Эмми сидела сложа руки и только отдавала приказания.

Когда все уселись вокруг стола, миссис Марч весело сказала:

— После чая я вас кой-чем угощу.

Лица девочек засияли радостью; Бетси захлопала в ладоши, несмотря на то что в руках у нее был горячий сухарь, а Джо подбросила кверху салфетку, крича:

— Письмо! Письмо! Да здравствует папа!

— Да, и какое хорошее, длинное письмо! — подтвердила мать. — Папа ваш здоров и надеется, что перенесет холодное время года легче, чем ожидал. Он поздравляет вас с праздником и желает вам всего лучшего. Впрочем, он пишет своим девочкам отдельно, — прибавила миссис Марч, поглаживая свой карман, как будто в нем хранилось сокровище.

— Дай поскорее прочесть, мама! — вскричала Джо, поперхнувшись второпях чаем и уронив на пол хлеб с маслом.

Бетси перестала есть и ушла потихоньку в свой темный уголок, чтоб помечтать на свободе о предстоявшем наслаждении.

— Вот наш папа, так уж можно сказать, что патриот, — заметила Мегги, — сделался пастором, чтоб пойти на войну, когда его не взяли в солдаты!

— Чтобы я дала, чтоб пойти в барабанщики, маркитантки или хотя в сиделки, чтобы только быть теперь с папа́ и помогать ему! — со вздохом произнесла Джо.

— Но только как, должно быть, неприятно спать в палатке, есть грубые солдатские кушанья и пить из жестяной манерки? — брезгливо сказала Эмми.

— Мама, когда же папа возвратится к нам? — спросила Бетси дрожащим голосом.

— Через несколько месяцев друг мой, не раньше, если только он не захворает. Он будет исполнять свой долг, насколько хватит его сил, и мы сами не будем просить его возвратиться раньше, чем позволят его обязанности. Теперь послушайте, что он пишет.

Девочки придвинулись к камину. Мать уселась в большое кресло, Бетси расположилась у ее ног, Мегги и Эмми примостились по бокам, а Джо облокотилась на спинку кресла, где легче было скрыть слезы, в случае если бы письмо оказалось трогательным.

В те трудные времена[2] мало было писем, в особенности от отцов семейств, которые не были бы проникнуты глубоким чувством; но в письме, которое читала миссис Марч, о трудностях похода, о лишениях и опасностях, о тоске по семье, говорилось не много: письмо было веселое, полное надежды и заключало в себе живой рассказ о лагерной жизни, походах и военных новостях. Только к концу автор дал волю своему сердцу, переполненному отцовскою любовью и страстным желанием увидать своих милых детей. «Скажи нашим девочкам, как я люблю их, и передай им мой поцелуй, — писал он. — Скажи им, что я думаю о них и молюсь за них днем и ночью, что их любовь ко мне служит мне лучшим утешением. Долог покажется мне этот год, в который я не увижу их! Но напомни им, что в ожидании надо трудиться и не терять времени даром. Я уверен, что они помнят все, что я им говорил, что они любят и уважают тебя, храбро воюют с своими внутренними врагами и одерживают над ними такие блестящие победы, что по возвращении я буду более чем когда-либо гордиться моими маленькими женщинами».

Все девочки прослезились, когда дошли до этого места в письме, даже Джо не стыдилась того, что по ее носу катились крупные слезы, а Эмми, забыв о своих локонах, которые спутались и смялись, уткнулась лицом в плечо своей матери, и всхлипывая шептала:

— Я дрянная, все о себе думаю. Но я исправлюсь, мама; напиши папе, что он и во мне не ошибется.

— Мы все постараемся исправиться, мама милая, — сказала Мегги. — Ведь и я тоже должна об этом подумать. Я слишком занимаюсь моею наружностью и не люблю работать. Но я переменюсь; вот увидишь.

— И я тоже постараюсь быть приличной маленькой женщиной, а не грубой дикаркой; я буду делать то, что нужно, и не стану больше рваться туда, где меня нет, и где я совсем не нужна, — решила Джо, соображая, что сдерживать свой нрав, пожалуй, еще потруднее, чем храбро встречать мятежников где-нибудь на Юге.

Одна Бетси промолчала. Она утерла слезы носком, который держала в руках и принялась усердно за его вязанье, чтоб, не теряя времени, начать добросовестно исполнять свои ближайшие будничные обязанности с твердым намерением, что отец непременно найдет ее такою, какою желает видеть ее, когда наступит радостная минута свидания.

После непродолжительной паузы миссис Марч сказала своим обычным веселым голосом:

— А помните ли, как вы играли в странники, когда были маленькими? Никакая игра не забавляла вас так, как эта. Бывало, прицепите на спину мешок с тряпьем, наденете старые шляпы, возьмете в руки посох, да и отправляетесь странствовать по всему дому, от подвала до чердака. Подвал вы называли страной испытания, а чердак — страной радостей. Там у вас был уголок, разукрашенный цветами, лоскутками и разными вещицами.

— Да, я помню, как это было весело, — сказала Джо.

— Я тоже очень любила эту игру, — вмешалась Мегги. — Особенно нравилась мне та минута, когда, мы, бывало, придем на чердак и сбросим с плеч тяжелые мешки, которые катятся вниз по лестнице.

— А как мы пели на вышке помните? И как там сияло солнце! — подсказала Бетси, сладко улыбаясь при этом воспоминании.

— А вот я так плохо все это помню, — вставила Эмми. — Мне помнится только, что я очень боялась темного подвала и очень любила есть пирожное, которое вы приносили наверх. Не будь я большая, я была бы не прочь и теперь поиграть в эту игру.

Эмми была убеждена, что в двенадцать лет неприлично играть в детские игры.

— Мы всю жизнь играем в нее, — вмешалась мистрисс Марч. — Каждый из нас, пока жив, походит на странника, который несет свою ношу; перед каждым лежит путь вперед, и наша жажда добра и счастья служит нашим путеводителем среди земных сует и ошибок и приводит нас к душевному миру, который и есть та страна радостей, что мы ищем. Так вот, мои милые странницы, положим, что мы опят начнем играть в эту игру, но только посерьёзнее: тогда мы увидим, много ли пути пройдете вы до возвращения вашего отца.

— Отлично, мама! Где же наши мешки? — вскричала Эмми, поняв слова матери буквально.

— У каждой из вас есть свой мешок, как вы сами знаете. Разве только у одной Бетси нет его.

— Есть и у меня, мама, мой мешок: мытье посуды и чистка комнат, зависть ко всем девочкам, у которых есть хорошее фортепиано, и еще… и еще то, что я такая дикарка, боюсь людей.

Это исчисление тягостей жизни, гнетущих бедную Бетси, показалось всем очень забавным, и сестры ее чуть не расхохотались. Они удержались однако, чтоб не обидеть Бетси.

— Начнем теперь же, — задумчиво предложила Мегги. — Этак нам будет легче сделаться добрыми. Мы ведь желаем этого, да только часто забываем, как мы должны поступать, чтоб делать добро.

— Мы было совсем увязли в болоте неподвижности, но мама вытащила нас оттуда, — сказала Джо, очень довольная придачей некоторого романтизма к скучной задаче исполнения обязанностей. — Где бы нам добыть такое руководство, в котором было бы показано, как следует поступать в каждом случае?

— А вот загляните утром в Рождество под ваши подушки, и вы найдете там это руководство, — сказала мистрисс Марч.

Девочки начали обсуждать свой новый план, пока старая служанка Анна убирала со стола. Лишь только чай был убран, как на столе явились четыре корзиночки с рукодельем, и иголки проворно забегали в руках маленьких женщин, подрублявших простыни для тети Марч. Работа была скучная, но в этот вечер на нее никто не ворчал, благодаря плану Джо разделить на четыре части самые длинные швы и назвать их Европой, Азией, Африкой и Америкой. Таким образом работа пошла живее, в особенности же когда они придумали соединить с шитьем каждого шва рассказы о той стране, именем которой были окрещены швы.

В девять часов девочки перестали работать и занялись пением, что обыкновенно делалось перед сном. Из старых фортепиан, украшавших гостиную Марчей, умела извлекать гармонические звуки только одна Бетси. Она так мягко прикасалась к пожелтевшим клавишам, что они не дребезжали и не звенели, и даже давали довольно приятный аккомпанемент к незатейливому пению. Запевалами были мистрисс Марч и Мегги, которая пела, как флейта. Из остальных сестер Эмми стрекотала, как стрекоза, а Джо фантазировала по-своему и невпопад, то беря высокую ноту, то выделывая трель среди самой меланхолической мелодии.

Девочки пели с тех пор, как начали говорить, и пение вошло у них в привычку, тем более, что у матери их был замечательный голос. Первым звуком, пробуждавшим их по утру, была ее песня, мистрисс Марч распевала, как жаворонок, расхаживая по своей квартире и занимаясь хозяйством, и по вечерам последним звуком, убаюкивающим их на ночь был тот же дорогой им голос.

ГЛАВА II

Рождество

В Рождество Джо проснулась первая, когда еще чуть светало.

Вспомнив обещание матери, она засунула руку под подушку и вытащила оттуда маленькую книжку, в красном сафьянном переплете. Книжка эта была хорошо знакома ей: то была старинная история лучшего из людей, и Джо не могла не сознаться, что лучшего руководителя для странника, отправляющегося в дальний жизненный путь, нельзя и желать.

Разбудив Мегги, она поздравила ее с праздником и посоветовала посмотреть, не лежит ли и у нее чего-нибудь под подушкой. Мегги нашла у себя книжку, совершенно такую же, только зеленую, и также с надписью, сделанною рукою матери. Надпись эта придавала в их глазах особенную цену подарку.

Проснулись, защебетали и Бетси с Эмми, также нашедшие у себя по книжке, одну — в малиновом, другую — в синем переплете. Пока сестры рассматривали подарки и рассуждали о них, восток заалел от лучей восходящего солнца.

Мегги, при всем своем маленьком тщеславии, была кроткая и набожная девочка. Она имела большое влияние на своих сестер и особенно на Джо, которая нежно любила ее и всегда слушалась ее советов, тем более, что Мегги умела давать их, не оскорбляя самолюбия своей сестры.

— Знаете ли что? — начала она, глядя через голову Джо, присевшей к ней на постель, на две другие головки, в ночных чепцах. — Мама желает, чтоб мы читали эти книжки и размышляли над ними. Начнем же сейчас. Ведь мы так и делали прежде: но с тех пор, как папа уехал, у нас происходила неурядица. Впрочем, делайте, как знаете, а я положу мою книжку к себе под подушку и буду каждое утро прочитывать в ней по страничке. Я. знаю, что она меня многому научит, и что в тот день, когда я почитаю ее, я буду лучше.

Мегги, не откладывая, приступила к исполнению своего намерения. Джо, обняв ее и прижавшись щекой к ее щеке, читала вместе с ней и лицо ее приняло несвойственное ей выражение спокойствия и серьезности.

— Как это хорошо! Эмми, поди-ка сюда; будем и мы с тобой читать. Я объясню тебе то, чего ты не поймешь, — шепнула Бетси, увлеченная хорошей книгой и примером сестер.

— Как я рада, что моя книжка синяя! — сказала Эмми.

В продолжение нескольких минут в обеих комнатах слышалось только шуршанье переворачиваемых страниц и тихие голоса читавших, между тем как зимнее солнце, подкравшись к самым окнам, озарило светло-русые головки и серьёзные лица девочек, как бы целуя их и поздравляя с Рождеством.

— Где же мама? — спросила Мегги, сходя через полчаса с лестницы вместе с Джо и желая поблагодарить мать за ее подарок.

— А Бог ее ведает. Приходил какой-то бедняк просить о помощи: ну, она сейчас же и пошла к нему. Ведь вы знаете ее — кусок изо рта, платье с плеча отдаст, если попросят бедные, — отвечала старая служанка Анна, жившая в семействе. Марчей с самого рождения Мегги и считавшаяся членом семьи.

— Она верно скоро возвратится. Приготовьте бутерброды и все прочее, — распорядилась Мегги, указав взглядом на подарки, спрятанные в корзинке под софой, в ожидании удобной минуты для выставки их.

— А где же флакон с одеколоном, что Эмми дарит? — прибавила она, ища глазами флакона.

— Она унесла его наверх, чтоб навязать на него ленту или что-то в этом роде, — отвечала Джо, надев туфли, которые она дарила матери, и танцуя в них по комнате, чтоб сделать их мягче.

— А как хороши мои носовые платки! Не правда ли? Анна выстирала и выгладила их, а я наметила, — хвасталась Бетси, любуясь не совсем ровными буквами, над которыми она много потрудилась.

— Посмотрите-ка: она наметила «Мама», вместо «М. М»! Вот умора! — вскричала Джо, приподнимая один из платков.

— А разве это худо? Я полагала, что так будет лучше, потому что и у Мегги начальные буквы «М. М», а мне не хотелось бы, чтоб эти платки употреблял кто-нибудь другой, кроме мамы, — пояснила Бетси, несколько сконфуженная.

— Так так, милая, прекрасная мысль! Теперь уже наверное никто не ошибется. Я уверена, что и мама одобрит твою мысль, — успокоила ее Мегги, подмигнув Джо.

— Мама идет! Спрячьте поскорее корзину! — скомандовала Джо, услыхав стук отворяемой двери и шум шагов в передней.

Но в комнату торопливо вошла Эмми. При виде сестер, глядевших на нее, с удивлением, она заметно смутилась.

— Где ты была? Что у тебя в руках? Что ты прячешь? — спросила Мегги, удивленная тем, что ленивая Эмми так рано выходила со двора. Она была в бурнусе, с накинутым на голову капюшоном.

— Не смейся, Джо. Мне стало совестно, что я такая жадная, хотела выгадать деньги для себя и я ходила променять маленький флакон на большой. Я отдала за него все мои деньги, — не без гордости прибавила она, показывая красивый флакон, добытый ею вместо прежнего, дешевого. Она так серьёзно относилась к сделанному ею над собой усилию, что Мегги дружески потрепала ее по плечу, а Джо объявила, что она — «козырь-девка». В эту минуту Бетси подбежала к окну и, сорвав самую пышную розу, украсила ею флакон.

— Мне стало стыдно моей жадности, после того, что мы читали и говорили сегодня утром; вот я и побежала поскорее переменить флакон, — пояснила Эмми. — Теперь я вполне довольна, мой подарок лучше всех, — прибавила она, снова поддаваясь одной из своих слабостей.

Опять стукнула наружная дверь и опять корзинка с подарками отправилась под софу. Девочки проворно уселись за стол, будто в ожидании завтрака.

— Поздравляем с Рождеством, мама! Желаем еще много-много лет праздновать его, благодарствуйте за книги; мы уже читали их и будем читать каждый день, — вскричали они хором.

— И вас поздравляю, милые дочки. Я очень рада, что вы уже читали ваши книжки, и надеюсь, что сдержите слово. Но мне нужно сказать вам несколько слов перед тем, что мы сядем за стол. Недалеко отсюда лежит бедная женщина с новорожденным ребенком. Шестеро других детей сидят в кучке на одной постели, чтоб не замерзнуть, так как топить им нечем. Есть им также нечего, и старший мальчик прибегал ко мне сказать, что они погибают от голода и холода. Не отдадите ли вы им ваш завтрак для праздника? — спросила мистрисс Марч своих детей.

Девочки редко бывали так голодны, как в тот день: они уже около часа ждали завтрака, поэтому ни одна из них не отвечала тотчас; но колебание продолжалось только минуту и Джо первая вскричала:

— Как я рада, что мы еще не съели завтрака!

— Позволь мне мама, помочь тебе отнести завтрак бедным малюткам, — попросила Бетси.

— Я отдаю сливки и пышки, — объявила Эмми, отказываясь с геройским мужеством от любимых предметов.

— Я знала, что вы это сделаете, — сказала миссис Марч с довольной улыбкой. — Мы все понесем завтрак, а возвратившись, поедим хлеба с молоком. Мы вознаградим себя потом, за обедом.

Девочки проворно собрались и двинулись в путь. Было еще рано; прохожих на улицах, почти не встречалось и шествие их не возбудило ничьих насмешек.

Марчи вошли в бедную, почти пустую комнату, с разбитыми окнами, с пустым очагом. На постели, под лохмотьями, лежала больная женщина с плачущим младенцем, между тем как группа других детей, бледных и голодных, жалась друг к другу, прикрываясь старым стеганым одеялом.

При входе неожиданных гостей и принесенных ими кушаний, у детей широко раскрылись глаза, и посиневшие губы радостно улыбнулись.

— Это ангелы прилетели к нам! — воскликнула бедная женщина, прослезившись от радости.

— Хороши ангелы, в бурнусах и сапогах! — сказала Джо, вызвав этим замечанием общий смех.

Но, действительно, можно было подумать, что в бедную комнату явились если не ангелы, то благодетельные феи. Анна, принесшая дров, затопила печку и завесила разбитые окна старым тряпьем и своею шалью. Миссис Марч напоила бедную женщину чаем и накормила овсяным супом, а главное — успокоила ее обещанием не оставлять ее без помощи. Бедного малютку она одела и укутала с материнскою нежностью. Между тем девочки ее накрыли на стол, усадили детей около огня и стали кормить их, как голодных птенчиков, смеясь, болтая и стараясь понимать исковерканный английский язык, на котором говорило это семейство, переселившееся в Америку из Германии.

Малютки набивали себе рты и грели у огня красные руки, а девочки наши, глядя на их радость, позабывали, что у них самих еще не было во рту ни крохи в это утро. Но зато с каким аппетитом позавтракали они, возвратившись домой, хлебом с молоком! Сознание, что они оставили за собой утешенную семью, сделало для них этот непраздничный завтрак вкуснее самых тонких блюд.

— Вот это значит любить ближнего более самого себя? А ведь оно приятно, — сказала Мегги, раскладывая подарки, пока мать ее собирала наверху старые платья для бедного семейства Гуммель.

Хотя выставка подарков и не представляла особенно блестящей картины, но зато в ней выражалось много детской любви; притом же высокая ваза с розами, белыми маргаритками и кудрявыми виноградными лозами, стоявшая посреди стола, придавала ему праздничный вид.

— Идет! Бетси, начинай! Эмми отворяй двери. Ура! — вскричала Джо, прыгая по комнате, между тем как Мегги побежала к дверям, чтобы торжественно подвести мать к почетному месту. Бетси заиграла веселый марш, Эмми настежь отворила дверь, а Мегги величественно ввела миссис Марч.

Подарки произвели желаемое действие вполне. Миссис Марч была удивлена и тронута; улыбаясь, с полными слез глазами, рассматривала она подарки и читала коротенькие надписи на них. Туфли были совсем по ноге; один из новых платков, надушенный одеколоном, тотчас же отправился в карман; роза была приколота к груди; красивые перчатки также оказались впору.

Много было смеха, поцелуев и объяснений в простом, теплом тони семейной любви, который придает столько прелести этим домашним праздникам и делает воспоминание о них таким отрадным, когда наступает будничный труд!

Таким образом прошло все утро, а остаток дня был посвящен приготовлениям к вечеру. В этот день у Марчей готовился спектакль. Девочки, будучи слишком молоды для того, чтоб часто ходить в театр, и не довольно богаты для блестящей постановки домашних представлений, пустили в ход всю свою изобретательность и сами сделали все, в чем нуждались. Многие из их произведений были очень остроумно придуманы; тут были и гитары из папки, и античные лампады из формочек, в которых продается масло, оклеенных серебряной бумагой, и великолепные платья из старого ситца, сверкавшие блестками, добытыми на фабрике свинцовой посуды, от которой остаются целые груды этих дешевых бриллиантов; и латы, осыпанные теми же драгоценностями. Как водится при подобных случаях, вся мебель была перевернута вверх дном.

Так как мужчин не было между участниками спектакля, то мужские роли взялась исполнять Джо. С невыразимым удовольствием натягивала она на ноги пару крестьянских сапог, подаренных ей одною приятельницей, которая была знакома с одной дамой, знавшей одного актера. Эти сапоги, старая рапира да потертый камзол, служивший одному художнику для манекена, были главными сокровищами Джо и являлись на сцену при всяком случае. Малочисленность действующих лиц принуждала двух главных актеров к необычайной расторопности, и нельзя было не отдать справедливости усердию, с которым они разучивали по три и по четыре роли, переодеваясь в различные костюмы и еще, сверх того исполняли обязанности режиссера. Эти спектакли служили отличным упражнением для памяти и давали девочкам много часов мирного удовольствия, наполняя их досуги, которые иначе проходили бы, может быть, в лени, скуке или менее полезных занятиях.

Вечером двенадцать девочек сидели перед полосатым тиковым занавесом и ждали, с самым напряженным любопытством, когда он поднимется. За занавесом слышался шорох, шепот и хихиканье Эмми, которая не умела владеть собой, когда была в возбужденном состоянии. Но вот прозвонил колокольчик: занавеска раздвинулась и началось представление трагической оперы.

«Темный лес», о котором гласила афиша, изображался несколькими кустарниками в горшках, зеленым ковром на полу и гротом в глубине сцены. В гроте, сооруженном при помощи конторок и толстого ковра, была поставлена небольшая жаровня с угольями, над которой висел черный котелок, а над котелком стояла, наклонившись, старая колдунья. Сцена была темна, и раскаленные уголья производили большой эффект, особенно когда колдунья открывала крышку котелка, из-под которой вырывались клубы пара. Когда утих взрыв рукоплесканий, вызванный этой картиной, на сцену вышел большими шагами злодей Гуго, с черной бородой, в широкополой шляпе, надвинутой на глаза, в таинственном плаще и в огромных сапожищах. Он начал, в волнении, ходить по сцене, гремя шпагой, которая висела у него сбоку и хватаясь за лоб. Он пел, с дикими вскрикиваньями, о своей ненависти к Родриго и любви к Заре и о своем невинном намерении убить первого, чтоб приобресть вторую. Грубый голос Гуго, прерываемый криками, когда чувство слишком обуревало его, производил потрясающее впечатление, и публика неистово хлопала каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дух. Раскланявшись с видом актера, привыкшего возбуждать восторг, он подкрался к пещере и повелительным тоном вызвал оттуда колдунью Агарь: «Эй! Старуха, поди сюда!»

Из пещеры выходит Мегги, с прядью белых конских волос на лбу; в красном полосатом платье, с клюкой и в плаще с кабалистическими знаками. Гуго требует, чтоб она дала ему зелья, которым он мог бы приворожить к себе Зару и умертвить Родриго. Агарь обещает и поет драматическое заклинание, вызывая духа, который должен принести ей приворотное зелье.

Раздаются мелодические аккорды и позади грота появляется небольшая фигура в облаках белого газа, с блестящими крыльями, с золотистыми волосами, на которых лежит венок из роз. Дух потрясает жезлом и поет:

Я лечу, лечу

Из воздушных сфер

С среброликой луны.

Я несу, несу

Дорогой талисман,

Чудодейственный.

Опустив к ногам колдуньи маленькую золотую бутылочку, дух исчезает.

Следует новое заклинание Агари и появление нового духа, но на этот раз уродливого, черного чертенка, который, прокаркав что-то в ответ на заклинание, бросает к ногам Гуго темную стклянку и, дико захохотав, исчезает. Гуго поет благодарение духам и, сунув стклянки в сапоги удаляется; Агарь же обращается к публике и объявляет, что Гуго убил когда-то ее друзей, за что она прокляла его и мстит ему, мешая всем его планам. На этом занавес опустился и публика принялась есть леденцы, рассуждая об игре актеров.

В зале долго раздавался стук молотка, прежде чем занавес снова поднялся. Публика терпеливо дожидалась, зная, что готовится великолепная декорация. Она не обманулась в своем ожидании. Декорация изображала высокую башню. Одно из окон ее освещено, и сквозь белую гардину видна Зара, в прелестном голубом платье, с серебряными галунами. Она ждет Родриго, и вот он идет, в богатой одежде, в шляпе с перьями, из-под которой падают каштановые локоны, с гитарой и в неизбежных сапожищах. Придя к башни, Родриго опускается на одно колено и поет нежную серенаду. Зара отвечает ему и после музыкального разговора соглашается бежать с ним. Начинается самая эффектная сцена всей пьесы.

Родриго вынимает веревочную лестницу о пяти ступенях, бросает наверх один конец ее и приглашает Зару спуститься. Зара боязливо спускается и уже опирается на плечо Родриго, готовая ступить на землю. Но вдруг — о горе! — Зара забыла подобрать свой шлейф: он зацепился за окно; башня пошатнулась и рухнула, погребя под своими развалинами несчастного Родриго и его спутницу.

Публика вскрикнула. Из-под развалин торчали и дрыгали большие мужицкие сапоги, а вскоре появилось и голова с золотистыми волосами, которая кричала:

— Ведь я говорила! Разве я не говорила?

Но дон Педро, жестокий отец, не растерялся: он выскочил на сцену и потащил свою дочь, торопливо говоря: «Не смейся, играй себе как ни в чем не бывало!» Затем он напустился на Родриго и гневно изгнал его из государства. Но как ни был испуган Родриго падением башни, однако не струсил перед стариком и не уходил. Неустрашимость его ободрила и Зару, которая также решилась сопротивляться отцу. Дон Педро велел заключить их обоих в самые отдаленные башни замка.

Явился маленький, толстенький слуга с цепями и увел узников; слуга был видимо испуган и забыл то, что должен был сказать.

В третьем акте декорация изображает залу замка. Является Агарь, чтобы спасти влюбленных и порешить Гуго.

Услыхав его шаги, она прячется. Входит Гуго, подливает зелья в два кубка с вином и зовет трусливого слугу:

— Отнеси эти кубки заключенным и скажи, что я сам сейчас приду к ним, — приказывает он ему.

Слуга отзывает его в сторону, чтобы сказать ему что-то, а тем временем Агарь подменивает кубки, ставя на место их другие, с безвредным напитком. Слуга уносит их. Один из кубков с ядом оставлен колдуньей на столе, для Гуго. Тот с жадностью осушает его, шатается и падает. Пока он умирает, Агарь поет чудную арию, в которой объявляет ему, что она подменила кубки.

Сцена эта была необычайно эффектна, хотя иным могло бы показаться, что внезапно рассыпавшиеся с головы злодея волны каштановых волос повредили общему впечатлению.

Гуго был вызван и, как вежливый кавалер, вывел с собой и Агарь, которая своим пением произвела более сильное впечатление, чем вся пьеса.

В четвертом акте Родриго в отчаянии хочет убить себя, полагая, что Зара изменила ему. Но в ту самую минуту, когда он уже направляет в свое сердце кинжал, под окном его раздается мелодическая песня, извещающая его, что Зара верна ему, но находится в опасности и он должен спасти ее. Ему бросают в окно ключ от его темницы, и Родриго в порыве восторга разрывает свои узы и бежит выручать свою возлюбленную.

Пятый акт начинается бурной сценой между Зарой и ее отцом. Дон Педро посылает свою дочь в монастырь, но она не хочет и слышать об этом. Она трогательно умоляет отца пощадить ее и, наконец, падает без чувств.

Вбегает Родриго и просит руки Зары, но отец отказывает, потому что Родриго беден. Они громко спорят и жестикулируют. Наконец, Родриго наклоняется, чтобы поднять и унести бесчувственную Зару.

В эту минуту входит слуга, держа в руках мешок и письмо от Агари, которая неизвестно куда скрылась. Колдунья пишет, что она завещает молодой чете огромные богатства и грозит отцу страшной судьбой, если он помешает счастью дочери.

Из открытого мешка сыплются червонцы и, сверкая, раскатываются по полу. Вид их смягчает сурового отца, и он дает согласие на брак молодых людей. Все действующие лица поют веселый хор, влюбленные падают на колена, отец благословляет их, и занавес опускается при оглушительных рукоплесканиях публики.

Крики и хлопанье не унимались несколько минут, и актеры были вызваны все до единого. Но в самый разгар восторга подпорки, на которых были поставлены задние ряды стульев, внезапно обрушились и публика попадала в самых смешных позах. Родриго и дон Педро бросились на выручку и помогли упавшим выкарабкаться из-под стульев. Никто не ушибся, но от смеха никто не мог выговорить ни слова.

Когда успокоилось волнение, вызванное этим происшествием, явившаяся Анна объявила, что миссис Марч приглашает всех к ужину.

Приглашение это было сюрпризом для самих актеров; но еще больший сюрприз ожидал их в столовой. Войдя туда, они широко раскрыли глаза и остановились в немом изумлении. Мать их любила иногда угощать их, но таких чудес, какие они увидели на этот раз, не бывало у них на столе со времен богатств. Тут были, и кремы, и пирожное, и фрукты, и французские конфекты; и посреди всех этих лакомств высились четыре вазы с большими букетами тепличных цветов.

Миссис Марч любовалась удивлением своих дочерей.

— Не волшебница ли принесла все это? — спросила Эмми.

— Не святые ли угодники позаботились о нас? — сказала Бетси.

— Нет, это наша мама, — решила Мегги, улыбнувшись под седыми усами молодой улыбкой.

— А я полагаю, что это тетя Марч расщедрилась в припадке великодушия, — предположила Джо.

— Ни одна не угадала. Это старый мистер Лоренц прислал вам, — объявила миссис Марч.

— Как! Дедушка маленького Лоренца? С чего ему вздумалось сделать это? Ведь мы незнакомы с ним, — удивилась Мегги.

— Анна рассказала его прислуге о вашем сегодняшнем завтраке, а прислуга передала это своему барину. Ему так понравился ваш поступок, что он вздумал наградить вас. Ведь это престранный старик. Он знавал моего отца и поэтому написал мне сегодня после обеда самое любезное письмо, прося позволение выразить вам свое расположение присылкой угощения для этого торжественного дня. Отказаться было бы невежливо, и вот теперь вы можете вознаградить себя за потерянный завтрак.

— Я уверена, что это его вну́чек подал ему такую благую мысль. Он славный мальчуган. Я очень желала бы познакомиться с ним, да и он, как кажется, не прочь бы от этого; но он застенчив, а эта чопорная Мегги не позволяет мне первой заговорить с ним, когда он проходит мимо нашего дома, — сказала Джо, накладывая себе с блюда порцию мороженого, которое быстро исчезало.

— Ты говоришь о ваших соседях, о тех, что живут в большом доме рядом с вашим? — спросила одна гостья. — Моя мама знает старого мистера Лоренца, но говорит, что он очень горд и ни с кем не знакомится. Он держит своего внука взаперти; отпускает его только кататься верхом или гулять с гувернером и заставляет страшно много учиться. Мы приглашали его раз поиграть с нами, но он не пошел. Мама говорит, что он премиленький мальчик, хотя с нами, девочками, он как-то дичится.

— Как-то раз наша кошка забежала к ним, — начала Джо, — и он сам принес ее потом к нам. Тогда мы поболтали с ним через плетень и отлично сошлись. Мы потолковали о крикете, о том о сем, но когда Лоренц заметил, что к нам подходит Мегги, то сейчас же ушел. Я непременно познакомлюсь с ним; он скучает, я уверена, что он скучает, — заключила Джо самым положительным тоном.

— Мне тоже кажется, что он хороший мальчик; он держит себя очень прилично, и я ничего не имею против вашего знакомства с ним, — сказала миссис Марч. — Он сам принес к нам цветы, и я непременно пригласила бы его, если б знала, что он приходил; но я увидала его, когда он уже был на дворе. Он показался мне грустным. Должно быть, он слышал, какое у нас шло веселье, а ему самому, быть может, скучно живется.

— Жаль, мама, что ты не пригласила его, — сказала Джо, глубокомысленно рассматривая свои сапоги. — Впрочем, мы опять когда-нибудь будем представлять, и тогда он посмотрит или даже будет участвовать. То-то было бы весело!

— А ведь нам никогда еще не дарили букетов; какие чудные цветы! — вскричала Мегги, любуясь дорогим букетом.

— Великолепные. Но все же мне больше нравятся розы моей Бетси, — сказала миссис Марч, нюхая полузавявший букет, который был заткнут за ее пояс.

Бетси наклонилась и шепнула ей на ухо:

— Мне хотелось бы послать эти растения папе. Я боюсь, что он не так весело проводит Рождество, как мы.

ГЛАВА III

Маленький Лоренц

— Джо! Джо! Где ты? — кричала Мегги, стоя внизу лестницы, которая вела на чердак.

— Здесь, — послышался сверху хриплый голос, и Мегги, взбежав по лестницы, нашла свою сестру.

Джо проливала слезы над «Наследником Редклифа»[3] и в тоже время усердно поедала яблоки. Она очень удобно расположилась, подобрав ноги, на трехногом диване, придвинутом к слуховому окну, в которое врывались солнечные лучи. Это было ее любимое убежище. Она уединялась здесь, захватив с собой интересную книгу и полдюжины яблок, и наслаждалась тишиной и обществом своей любимицы — крысы, которая нисколько не стеснялась ее присутствием. Но при появлении Мегги крыса юркнула в щель, а Джо, подняв голову, отерла слезы, струившиеся по ее щекам.

— Джо, душечка, какое веселье! Мы получили приглашение от миссис Гардинер на завтрашний вечер, — вскричала Мегги и, развернув драгоценную записку, начала читать с ребяческим восторгом: «Миссис Гардинер надеется, что мисс Маргарита и мисс Жозефина не откажутся приехать к ней на вечер накануне нового года». Мама согласна отпустить нас, и нам остается только подумать о наших туалетах.

— Что же тут думать? Наденем наши поплиновые платья, и все тут. Ведь других у нас нет, — отвечала Джо, набивая рот яблоками.

— Ах, если бы у меня было шелковое платье! — со вздохом сказала Мегги. — Мама обещает сшить, когда мне минет восемнадцать лет, но до тех пор еще нужно ждать целых два года.

— Наши поплиновые платья точно шелковые; они еще очень свежи. Да, ведь я прожгла свое; я и забыла об этом. Что же я буду теперь делать? Ведь это ужасно заметно, а заштопать никак нельзя.

— Старайся более сидеть и прячь спину, спереди-то ведь все в исправности. А у меня будет в волосах новая лента, и мама обещала дать мне жемчужную брошку. Я надену мои новые ботинки. Жаль только, что у меня нет свежих перчаток.

— А я облила мои лимонадом. Но других негде взять, так уж я отправлюсь без перчаток, — сказала Джо, не особенно заботившаяся о нарядах.

— Нет, я не поеду с тобой, если ты будешь без перчаток, — решительно объявила Мегги. — Перчатки важнее всего; разве можно танцевать без перчаток? А мне было бы очень неприятно, ежели бы ты не танцевала.

— Ну, уж танцевать-то я ни за что не стану, потому что не терплю танцев. Что за удовольствие толочься на одном месте? Я люблю бегать и прыгать.

— Но как же с перчатками-то? Новых у мамы нельзя просить, они дорого стоят.

— А вот что я придумала: наденем обе по одной чистой перчатке, а запачканную будем держать в другой руке. Вот это лучше всего.

— У тебя руки больше моих, и ты страшно растянешь мою перчатку, — возразила Мегги, для которой перчатки составляли предмет особенной заботы.

— Ну так я поеду без перчаток. Мне все равно, что обо мне скажут, — объявила Джо, снова принимаясь за книгу.

— Нет, возьми лучше мою, только, сделай милость, не запачкай ее, да веди себя приличнее: не закладывай рук за спину, не таращь на все глаз, а, главное, не чертыхайся. Бога ради, Джо, не осрамись.

— Не беспокойся, я буду сидеть чинно, как самая чопорная барышня. Иди, пиши скорее ответ миссис Гардинер и дай мне кончить эту чудную повесть.

Мегги ушла. Ей еще нужно было осмотреть свое парадное платье. Весело напевая, принялась она разглаживать свою единственную фрезу из настоящих кружев, между тем как Джо, докончив повесть и доев яблоки, прыгала по чердаку, чтоб промять свои члены.

Накануне нового года гостиная Марчей была пустынна; все сестры суетились в своей комнате, так как две младшие исполняли обязанности горничных у старших, которые были всецело поглощены приготовлениями к вечеру. Как ни просты были их наряды, а все же с ними было немало хлопот, говора и смеха. Между прочим случилось вот какое происшествие.

По всей квартире внезапно распространился запах палёных волос. Мегги вздумала подвить себе спереди волосы, и Джо вызвалась припечь их раскаленными щипцами.

— Разве всегда так пахнет, когда припекают волосы? — спросила Бетси, смотревшая на эту операцию.

— Это просто пар, — пояснила Джо.

— Какой противный запах! Точно от палёных перьев, — заметила Эмми небрежно, но не без самодовольства навивая на палец локон своих от природы вьющихся волос.

— Вот я сниму папильотки, и вы увидите множество кудряшек, — сказала Джо, сдергивая папильотки. Но кудряшек как не бывало: они остались, вместе с папильотками, в руках испуганного парикмахера. Джо с отчаянием разложила их на туалете, перед которым сидела жертва ее неосторожности.

— Боже! Что ты наделала! Ты меня изуродовала! Как я теперь поеду на вечер? Мои волосы! Мои волосы! — с отчаянием восклицала Мегги, рассматривая короткие пряди, спускавшиеся на ее лоб.

— Со мной вечно так бывает! Зачем ты просила меня завить тебя? Ведь ты знаешь, за что я ни возьмусь, все испорчу! — с неменьшим отчаянием говорила Джо. — Но ведь это случилось оттого, что щипцы были слишком накалены, — неудачно оправдывалась она, глядя со слезами сожаления на спалённые кудряшки.

— Это ничего, Мегги; подвей немного эти пряди и повяжи на них ленту так, чтобы концы их спускались на лоб. Это будет по последней моде. Я видела многих девушек в такой прическе, — сказала Эмми в утешение сестре.

— Удружили, нечего сказать! Лучше бы я не завивалась! — с сердцем вскричала Мегги.

— Конечно, у тебя такие славные, мягкие волосы. Но ведь они опять скоро вырастут, — утешала Бетси, целуя бедную остриженную овечку.

После многих мелких неудач туалет Мегги был справлен, и Джо также была причесана и одета соединенными усилиями всего семейства. Обе они были очень милы в своих незатейливых нарядах. На Мегги было платье каштанового цвета, с серебристым отливом; голубая лента в волосах и кружевная фреза, заколотая жемчужной брошкой, а Джо была одета в коричневое платье, с стоячим полотняным воротничком и двумя белыми маргаритками в волосах. Эти цветы были единственным ее украшением.

Обе девушки надели по одной чистой перчатке, а запачканную держали в руке. Все было прилично и хорошо; одно только портило для Мегги удовольствие: это узкие ботинки на высоких каблуках, сильно жавшие ей ноги, хотя она никому не сознавалась в этом.

Что касается Джо, то ей казалось, что девятнадцать шпилек, которыми держалась ее прическа, были воткнуты в самую ее голову. Но зато обе девушки были одеты по моде.

— Желаю вам веселиться, милые детки, — сказала миссис Марч, когда сестры чинно распростились с ней. — Кушайте за ужином умеренно и возвращайтесь не позже одиннадцати часов. Я пришлю за вами Анну.

— Помни же, Джо, не поворачивайся спиной в свету. Прямо ли надет мой кушак и не безобразна ли моя прическа? — спрашивала Мегги сестру, осматриваясь в уборной миссис Гардинер.

— Нет, все хорошо. Но я наверное все перезабуду, что ты мне говорила. Мигни мне, когда заметишь, что я делаю что-нибудь неладное, — сказала Джо, оправляя воротничок и наскоро приглаживая волосы.

— Мигать! Что ты? Разве это прилично? А вот что мы сделаем: ты посматривай на меня почаще, и если я подниму брови вверх, то это будет значить, что ты сделала какую-нибудь неловкость. Держись попрямее и старайся ходить плавно, а не разлетайкой; да не пожимай руки, если тебя кому-нибудь представят, а просто поклонись.

— Где ты выучилась всем этим тонкостям? Вот я так, мне кажется, никогда не сделаюсь светской дамой. Какая веселая музыка!

При входе в залу девушки немного оробели. Они очень редко выезжали, и это маленькое собрание было для них событием. Миссис Гардинер, величественная пожилая дама, приняла их очень ласково и подвела к старшей из своих шести дочерей.

Мегги была знакома с Сэлли и через минуту свободно болтала с ней; но Джо, не находившая большого удовольствия в этой болтовне, чувствовала себя так же не на своем месте, как цыпленок, забежавший в цветник. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и прислушивалась к разговору нескольких мальчиков, беседовавших в нескольких шагах от нее, о катанье на коньках. Ей страх как хотелось присоединиться к их кружку, потому что катанье на коньках было ее любимым удовольствием, и она объяснила знаками свое желание сестре; но Мегги так внушительно подняла брови, что Джо не отважилась сойти с места.

Никто с ней не заговаривал; собравшаяся вокруг нее группа мало-помалу разошлась в разные стороны, и Джо осталась совершенно одна. Не решаясь пройтись по комнате из опасения, что заметят изъян в ее платье, она уныло смотрела на гостей до тех пор, пока не начались танцы. Мегги тотчас же была приглашена, и узкие башмачки так проворно застучали по полу, что никто не догадался бы, какие мучения переносила их владелица с такою ясною улыбкой.

Вдруг Джо увидела направлявшегося к ней толстого рыжеволосого юношу. Опасаясь, что он пригласит ее танцевать, она проворно юркнула за драпировку, отделявшую уголок залы, с намерением украдкой смотреть оттуда на танцующих. Но другой застенчивый посетитель уже предупредил ее, избрав то же самое убежище, и Джо, задернув за собой драпировку, очутилась лицом к лицу с молодым джентльменом, в котором она тотчас узнала «маленького» Лоренца.

— Боже мой! Я не знала, что здесь уже кто-нибудь есть! — пробормотала Джо, спеша ретироваться.

Но Лоренц, хотя также несколько сконфуженный, засмеялся и добродушно сказал:

— Пожалуйста, не стесняйтесь; останьтесь здесь.

— Я не помешаю вам? — спросила Джо.

— Нисколько. Я вам скажу откровенно: я спрятался, потому что почти никого не знаю здесь и чувствовал себя как-то неловко.

— Как и я тоже! — вскричала Джо. — Так не уходите же и вы, если вы намеревались остаться здесь.

Лоренц сел и принялся рассматривать кончики своих сапогов.

— Мне кажется, что я уже имела удовольствие видеть вас, — начала Джо, стараясь выражаться с любезностью и развязностью светской девицы. — Вы живете рядом с нами, если я не ошибаюсь.

— Да, в соседнем доме, — отвечал ее собеседник и, взглянув на нее, вдруг рассмеялся. Ее светский тон показался ему очень забавным, когда он вспомнил, как бесцеремонно беседовали они о крикете и о прочем, когда он принес к Марчам их кошку.

Смех его возвратил Джо ее обычную развязность и веселость.

— А какой славный подарок вы сделали нам на Рождество, — сказала она уже совсем непринужденным тоном.

— Это мой дедушка, а не я.

— Но, признайтесь, что вы подали ему эту мысль.

— Как поживает ваша кошка, мисс Марч? — спросил Лоренц, стараясь казаться серьезным, между тем как в черных глазах его искрилась плутовская улыбка.

— Очень хорошо, мистер Лоренц; но меня зовут не мисс Марч, а просто Джо, — отвечала девочка.

— И меня тоже зовут не мистером Лоренцом, а просто Лори.

— Лори, Лоренц — какое странное имя!

— Мое первое имя Теодор; но товарищи называли меня Дора, и это мне не нравилось. Я заставил их звать меня Лори.

— Вот и я тоже терпеть не могу своего имени. Оно такое сентиментальное. Я люблю, когда меня зовут Джо, а не Жозефиной. Но как же вам удалось добиться, чтоб мальчики не называли вас Дора?

— Очень просто: я поколотил их.

— Да! Ну, а я не могу же поколотить тётю Марч, которая зовет меня, не иначе, как «Джозифин», — выговорила Джо, подражая тётушке.

— Любите ли вы танцевать, мисс Джо? — спросил Лори, произнеся это имя таким тоном, как будто находил, что оно очень идет к его собеседнице.

— Люблю, но только тогда, когда в комнате просторно. Но когда тесно, как вот теперь там, то я всегда боюсь что-нибудь задеть или опрокинуть, оборвать кому-нибудь платье или оттоптать ноги. Поэтому я предпочитаю отказываться от танцев и предоставляю танцевать за меня Мегги. А вы, Лори, танцуете?

— Иногда. Но я воспитывался в Европе и еще не успел привыкнуть к здешним порядкам.

— В Европе! — вскричала Джо. — О, расскажите, что там делается? Я так люблю слушать, когда рассказывают о чужих краях.

Лори не знал, с чего начать, но Джо закидала его вопросами. Он рассказал ей, что он учился в Швейцарии, в Вевэ; что мальчики там никогда не носят шляп; что у них есть целая флотилия лодок на озере; что во время каникул они делают экскурсии по Швейцарии с своими учителями.

— Как бы мне хотелось быть там и жить, как вы жили! — вскричала Джо. — А не были ли вы в Париже?

— Мы провели там целую зиму, — отвечал Лори.

— Вы говорите по-французски?

— В Вевэ нам не позволяли говорить ни на каком другом языке, кроме французского.

— Скажите же мне что-нибудь на этом языке. Я понимаю его, но плохо произношу.

— Quel nom а cette jeune demoiselle en les jolis souliers? — обязательно сказал Лори.

— Как вы хорошо выговариваете! Теперь я переведу то, что вы сказали: «Кто эта молодая девица, в хорошеньких башмаках». Ведь вы это сказали?

— Oui, mademoiselle.

— Это моя сестра Маргарита. Но ведь вы знаете ее. Как она вам нравится?

— Очень. Она напоминает мне германских девушек. Она так свежа, так спокойна и танцует, как светская лэди.

Джо сияла. Она старалась запомнить выражения Лори, чтоб передать потом сестре этот комплимент.

Молодые люди продолжали выглядывать из-за драпировки, болтая и критикуя гостей, и вскоре так освоились друг с другом, как будто были знакомы несколько лет.

Застенчивость Лори исчезла, мальчишеское обращение Джо возвратило ему всю его непринужденность. И Джо также развеселилась. Она совсем забыла о своем прожженном платье с тех пор, как ей никто не делал более знаков и не поднимал вверх бровей.

Маленький Лоренц понравился ей теперь еще больше прежнего, и она пристально всматривалась в него, чтобы запомнить его черты и описать своим сестрам его наружность. У девочек Марч не было братьев, а с своими кузенами они виделись редко, поэтому мальчики были для них мало знакомыми существами.

«Черные кудрявые волосы, смуглый цвет лица; большие черные глаза, длинный нос, белые зубы, маленькие руки и ноги; роста такого же, как я, словом, прехорошенький! — говорила себе Джо. — А интересно бы узнать, сколько ему лет».

Она уже готова была прямо спросить об этом, но спохватилась и попробовала дипломатически разузнать это стороной.

— Я думаю, что вы уже скоро поступите в университет, — начала она. — Я видела в окно, как усердно вы долбите ваши уроки, т. е. как вы прилежно занимаетесь, — поправилась она, вспыхнув от стыда, это что непрошенное «долбите» сорвалось у нее с языка.

Лори улыбнулся, но, по-видимому, нисколько не обиделся и сказал, пожав плечами:

— Не раньше, как через два-три года. Я никуда не поступлю до семнадцати лет.

— Неужели вам только пятнадцать? — спросила Джо, меряя взглядом высокого юношу, которому она давала не менее семнадцати лет.

— Мне минет шестнадцать в будущем месяце.

— Как бы мне хотелось поступить в университет. А вас, как кажется, он не особенно манит?

— Я не могу подумать о нем равнодушно. Что там делать? День зубрить лекции, а вечером шататься по улицам? Мне не нравится, ни то, ни другое.

— А чего бы вам хотелось?

— Мне хочется жить в Италии и делать только то, что мне нравится.

Джо хотелось спросить его, что именно ему нравится, но его темные брови так мрачно сдвинулись, что она поспешила переменить разговор.

— Какая чудная полька! — сказала она, пристукивая в такт ногой. — Отчего вы не танцуете?

— А вы будете танцевать со мной? — спросил он с грациозным поклоном.

— Я не могу. У меня… — Джо запнулась, не зная, говорить ли ей об обстоятельствах, заставляющих ее прятать свою спину.

— Что у вас? — с любопытством спросил Лори.

— Вы никому не скажете?

— Конечно, никому.

— Видите ли, у меня есть дурная привычка греться у камина, и я иногда прожигаю этак мои платья. Вот и то, что на мне, тоже прожжено. Оно, правда, очень искусно заштопано, но все же Мегги не советовала мне поворачиваться спиной к свету. Вам смешно! Смейтесь без церемонии. Ведь это в самом деле забавно.

Но Лори не засмеялся. Он на минуту потупил глаза, и выражение его лица несколько озадачило Джо.

— Знаете ли, что я придумал? Начал он как-то особенно мягко. — Здесь есть широкий коридор, где мы можем свободно потанцевать. Нас никто там не увидит. Пойдемте туда со мной.

Джо поблагодарила его и весело встала с места. Коридор был пуст, и они вдоволь натанцевались. Лори танцевал очень ловко и выучил Джо новым танцам, от которых она пришла в восторг, потому что танцы эти состояли в прыганьи и верченьи.

Когда музыка смолкла, они сели и Лори начал описывать виденный им студенческий праздник в Гейдельберге. Но рассказ его был прерван появлением Мегги, которая искала сестру. Она позвала ее с собой в соседнюю комнату, куда Джо последовала за ней, неохотно расставшись с Лори.

При входе туда Мегги, сильно побледневшая, опустилась в кресло и начала растирать рукой ногу.

— Мне кажется, что я вывихнула себе ногу, — сказала она. — Этот противный каблук подвернулся, и я чуть не вскрикнула от боли. Не знаю, как я доберусь до дома; я не могу ступить, — прибавила она, покачиваясь от боли.

— Я знала, что этим кончится с твоими негодными каблуками. Ну, что же нам делать теперь? Ведь придется послать за каретой или остаться здесь ночевать. Бедная! Очень тебе больно? — с участием спросила Джо, осторожно поглаживая больную ногу.

— Где тут посылать за каретой? Это дорого, да и кого послать.

— Я сама схожу, — вызвалась Джо.

— Полно, что ты? Ночью-то бегать одной по улицам! Я не пущу тебя.

— Так что же нам делать?

— Уж я и не знаю. Ночевать здесь тоже нельзя, нет места. Сэлли уже пригласила ночевать некоторых из своих подруг. Нечего делать. Я посижу здесь, пока не придет Анна, а там вы поможете мне доплестись до дому.

— Знаешь ли что? Я попрошу Лори сходить за каретой, — вскричала Джо, довольная счастливой мыслью.

— Нет, пожалуйста, никого не проси и никому ничего не говори о том, что со мной случилось. Принеси мои калоши, а ботинки эти положи с нашими вещами. Когда кончится ужин, то ты загляни в переднюю, чтоб узнать, не пришла ли Анна. Поди ужинать: слышишь, садятся за стол.

— Мне не хочется идти туда. Я останусь с тобой.

— Ну, так сходи и принеси мне чашку кофе. Я не могу двинуться с места.

Джо принесла калоши, а потом отправилась блуждать по комнатам, отыскивая столовую, которую она нашла лишь после того, как наткнулась на шкаф с посудой и отворила нечаянно дверь комнаты, в которую ушла отдохнуть миссис Гардинер.

Наконец Джо пришла в столовую и взяла чашку кофе, но тут судьба сыграла с нею злую шутку: Джо опрокинула чашку и облила свое парадное платье.

— Боже! Какая я неловкая! — вскричала она и, вдобавок выпачкала перчатку Мегги, схватившись за облитое платье.

— Не могу ли я помочь вам? — послышался ласковый голос, и Джо увидела Лоренца, державшего в одной руке чашку кофе, а в другой — блюдечко с мороженым.

— Я хотела отнести кофе Мегги, она очень устала, но кто-то толкнул меня, и вот что я наделала, — пояснила Джо, в смущении поглядывая то на облитое платье, то на выпачканную перчатку.

— Да, это неприятно. А я взял вот это, чтоб предложить кому-нибудь из дам, — сказал Лори. — Позвольте отнести вашей сестре.

— Благодарю вас. Пойдемте, я покажу вам, где она.

Она привела его к Мегги, и Лоренц, как любезный кавалер, придвинул столик, принес еще порцию мороженого и чашку кофе для Джо и вообще выказал столько предупредительности, что даже взыскательная Мегги нашла, что он «премилый мальчик». К ним присоединилось еще два-три человека из молодежи, и они занялись конфектами и игрой в домино. Но в самый разгар игры в дверях показалась Анна.

Мегги, позабывшая о больной ноге, проворно вскочила, но вскрикнула от боли и ухватилась за Джо, чтобы не упасть. Она сделала Джо знак молчать и сказала вслух:

— Это ничего; я ушибла ногу.

Распростившись со всеми, девушки ушли в комнату, где лежало их верхнее платье. Мегги охала, Анна ворчала, и Джо не знала, что делать. Наконец она решилась действовать по своему усмотрению. Она побежала в переднюю и попросила первого встретившегося ей слугу привести извозчика. Но слуга недавно жил в городе и не знал, где можно было найти по близости экипаж.

Джо стояла в нерешимости, не зная, к кому обратиться за помощью, когда к ней подошел Лоренц, слышавший ее разговор с слугой, и предложил ей присланную за ним карету его дедушки.

— Но вы верно не собирались уехать так рано, — начала было Джо, очень довольная предложением, но не решаясь воспользоваться им.

— Я всегда возвращаюсь домой рано, могу вас уверить. Пожалуйста, позвольте мне довезти вас, ведь у нас одна дорога. К тому же, говорят, что идет дождь.

Джо более не возражала. Она рассказала Лори о несчастий, случившемся с Мегги, и побежала позвать своих спутниц. Анна, боявшаяся дождя, как кошка, не противоречила, и вся наша компания уселась в роскошную карету. Лори сел на козлы, и поэтому девушки могли свободно передать друг другу свои впечатления.

— Как мне было весело! А тебе? — спросила Джо, выпутывая свои косы из-под шпилек и усаживаясь как можно уютнее.

— И мне тоже, пока я не вывихнула ногу, — отвечала Мегги. — Анна Моффат, подруга Сэлли, очень подружилась со мной и звала меня приехать к ней погостить, вместе с Сэлли. А Сэлли собирается к ней весной, когда начнется опера. Вот будет весело, если только мама отпустит меня, — прибавила Мегги, сияя при одной мысли о предстоявшем удовольствии.

— Я видела, как ты танцевала с тем рыжим господином, от которого я убежала. Какой он противный!

— Напротив, он очень мил. У него волоса каштановые, а вовсе не рыжие. Он очень любезен и отлично танцует редову[4].

— Он прыгал, как стрекоза, выделывая па, и мы с Лори не могли удержаться от хохота, глядя на него. Ты слышала, как мы смеялись?

— Нет; но уж это совсем не похвально. Где же вы все время скрывались? Вас нигде не было видно.

Джо рассказала сестре о своих приключениях, и рассказа этого хватило на всю дорогу. Подъехав к дому, девушки еще раз поблагодарили своего спутника и, простившись с ним, пробрались потихоньку в свою комнату, стараясь никого не будить. Но когда скрипнула затворившаяся за ними дверь, два маленьких ночных чепчика приподнялись с подушек и два сонных голоса спросили:

— Весело ли было? Расскажите.

Джо привезла сестрам конфект, несмотря на то что Мегги находила это признаком крайней неблаговоспитанности, и девочки, выслушав описание главных событий вечера, замолкли.

ГЛАВА IV

Житейские заботы

— Как скучно! Опять будни, опять за работу, — со вздохом сказала Мегги, проснувшись на следующее утро. К великому ее сожалению, праздники прошли и, после недели, проведенной в удовольствиях, ее обыденные занятия, которых она никогда не любила, показались ей еще скучнее.

— Мне хотелось бы, чтоб каждый день было Рождество или новый год, — откликнулись Джо.

— Положим, что тогда не было бы и вполовину так весело, как теперь; но все же, что может быть приятнее, как получать букеты, ездить на вечера, ужинать, возвращаться домой в карете, а в остальное время читать и делать, что вздумается! Я всегда завидую девушкам, которые ведут такую жизнь. Да, хорошо бы пожить в роскоши! — заключила Мегги, выбирая из двух поношенных платьев наименее ветхое.

— А так как мы этого не можем делать, то уж лучше покориться и приняться повеселее за наше дело, вот как наша мама. Уж чего, кажется, хуже, как возиться с тётей Марч, а все же, я думаю, что когда я привыкну терпеливо переносить ее причуды, то они перестанут раздражать меня и со временем я буду относиться к ним совершенно равнодушно.

Ободрив себя таким образом, Джо повеселела; но лицо Мегги не прояснялось. Ей казалось, что ее обязанности, состоявшие в ученье четырех избалованных ребятишек, горше всяких других.

В этот день она не чувствовала даже охоты принарядиться, надеть свою голубую бархатку и причесаться к лицу.

— Не стоит, — проворчала она, захлопнув ящик комода. — Ведь меня никто не увидит, кроме этих противных козявок. Я вечно буду биться, как рыба об лед, и желать того, что мне недоступно; на мою долю выпадут только какие-нибудь крохи удовольствия. Пройдут года, и я состареюсь, сделаюсь безобразной и угрюмой; а все от того, что я бедна и не могу веселиться и рядиться, как другие девушки моих лет. Это ужасно!

Мегги сошла вниз, негодуя на несправедливость судьбы, и была не совсем приятной собеседницей своих сестер за завтраком. Впрочем, все они были как-то не в духе и казались раздражительнее обыкновенного.

У Бетси болела голова, и она лежала на диване, забавляясь с кошкой и тремя котятами; Эмми была мрачна, потому что не приготовила своих уроков и не могла найти своих калош. Джо неоднократно принималась насвистывать, чтобы как-нибудь нарушить несносную тишину. Служанка Анна была в брюзгливом настроении, потому что не успела выспаться, а миссис Марч спешила окончить письмо, которое надо было поскорее отправить.

— Я не видывала такой несносной семьи, как наша, — вскричала Джо, которой удалось уже в то утро пролить чернила, порвать снурки своих ботинок и сесть на свою шляпку.

— И самая несносная в этой семье — ты сама, — отозвалась Эмми, смывая слезами неверно подведенную сумму под задачей, которую она писала на доске.

— Бетси, если ты не запрешь в чулан твоих противных кошек, то я их утоплю, — с сердцем вскричала Мегги, стараясь стряхнуть котят, которые карабкались к ней на спину.

Джо хохотала; Мегги бранилась; Бетси старалась умилостивить ее, а Эмми чуть не плакала от того, что никак не могла припомнить, сколько раз девять содержится в двенадцати.

— Дети, дети, потише! Я должна послать это письмо с утренней почтой, а вы так шумите, что я не могу его кончить, — вскричала миссис Марч, зачеркивая уже третью фразу в своем письме.

В комнате на минуту воцарилась тишина, прерванная появлением Анны, которая, впорхнув в комнату, поставила на стол две горячие булки. По заведенному обычаю булки эти каждое утро являлись на столе, и девочки называли их «муфтами», потому что в холодные утра они согревали ими руки. Анна никогда не забывала приготовлять горячие булки к завтраку, как бы ни была занята и в каком бы дурном расположении духа ни находилась. Она знала, что ее бедным девочкам предстоит дальнее путешествие по холоду и что до трех часов у них ни крохи не будет во рту.

— Прощай, Бетси; нянчься со своими котятами и постарайся, чтоб у тебя прошла головная боль. Прощай, мама; мы вели себя за завтраком по-свински, но за то возвратимся сущими ангелами, — сказала Джо.

Мегги и Джо ушли, сознаваясь в душе, что странники пускаются в путь не совсем так, как бы следовало. Они несколько раз оборачивались, потому что мать их, по обыкновению, стояла у окна и делала им прощальные знаки рукой.

Ее материнская улыбка, казалось, придавала им силы на весь день, и, как бы ни было дурно их настроение, эта улыбка производила на них такое же отрадное впечатление, как теплый луч солнца.

— Мы заслуживаем, чтоб мама погрозила нам кулаком, вместо того чтоб посылать нам поцелуи. Таких мерзких девчонок, как мы, вряд ли и сыщешь, — сказала Джо, мучившаяся угрызениями совести и бодро шагавшая по грязи, не обращая внимания на резкий ветер, дувший ей в лицо.

— Пожалуйста, не употребляй таких грубых выражений, — воркнула Мегги, кутая лицо свое в густой вуаль.

— Я люблю слова выразительные, — отвечала Джо, придерживая свою шляпу, которая чуть не сорвалась у нее с головы.

— Называй себя, как хочешь, но что до меня, то я не позволю, чтоб меня обзывали бранными словами.

— Ты испорченная девочка; ты все мечтаешь о богатстве. Ты оттого и не в духе сегодня, что тебе хотелось бы лениться, а не работать. Вот подожди: я когда-нибудь разбогатею, тогда у тебя все будет: и кареты, и мороженое, и ботинки на высоких каблуках, и букеты, и рыжие кавалеры, с которыми ты тогда всласть натанцуешься.

— Ну, можно ли городить такой вздор? — вскричала Мегги, однако засмеялась и мало-помалу развеселилась.

— Благодари судьбу, что она наградила тебя болтушкой-сестрой. Что если бы и я повесила нос, как ты? Что из этого вышло бы хорошего? Полно же хмуриться; давай лучше смеяться, — и в виде ободрения Джо ударила сестру по плечу. Но вскоре девушки простились и разошлись в разные стороны. Каждая несла свою горячую булку и каждая давала себе слово не падать духом, несмотря на дурную погоду, на утомительный труд и на неудовлетворенные желания молодости.

После того как мистер Марч лишился своего состояния, выручая из беды одного из своих друзей, две старшие девочки попросили позволения работать, чтоб не быть в тягость отцу и матери. Родители согласились, будучи уверены, что чем раньше дети их привыкнут к труду и сделаются самостоятельными, тем лучше для них. Обе девушки принялись за дело с удивительным рвением. Маргарита нашла себе место приходящей учительницы и, несмотря на маленькое жалованье, считала себя в первое время совершенно богатой.

Как она сама сознавалась, она любила роскошь; бедность огорчала ее больше всего. Впрочем, Маргарите тяжелее было переносить лишения, чем другим сестрам, так как она помнила то время, когда семейство ее жило в великолепном доме, в котором всегда было шумно и весело.

Нужно отдать справедливость Мегги, она делала над собой усилия, чтоб свыкнуться с своим положением и не завидовать богатым, но мудрено ли, что молодой девушке хотелось пользоваться всем тем, чем пользовались другие. Старшие дочери семейства Кинг, у которого она была гувернанткой, были постоянно у нее на глазах, и ей зачастую приходилось видеть роскошные бальные наряды и букеты, слышать веселую болтовню о балах, театрах, концертах и убеждаться в том, что другие имеют возможность тратить деньги на пустяки, между тем как она и вся ее семья принуждены были отказывать себе в необходимом.

Бедная Мегги редко жаловалась, но при виде несправедливости судьбы она ожесточалась иногда против всего на свете. Она еще не сознавала, как щедра была к ней природа, дав ей такие блага, которые одни только и делают людей счастливыми.

Джо также имела свои трудовые деньги. Она понравилась своей тетушке, миссис Марч, болезненной женщине, нуждавшейся в расторопной девушке, которая ухаживала бы за ней. Эта пожилая особа, будучи бездетною, изъявляла даже желание взять к себе на воспитание одну из своих племянниц, когда дела отца их расстроились, и была очень оскорблена его отказом. Друзья Марчей говорили, что они лишили себя этим всех шансов на получение доли в наследстве богатой старухи, но непрактические люди эти отвечали:

— Мы не расстанемся с нашими дочерьми ни за какие богатства в мире. Мы будем жить вместе и поддерживать друг друга нашею взаимною любовью.

Старая лэди долго дулась на своих родственников, но, встретив однажды Джо у общих знакомых, она так пленилась ее оригинальностью, что предложила ей у себя место компаньонки и чтицы. Зная капризный характер старухи, Джо не слишком обрадовалась этому предложению, но так как ей не представлялось ничего лучшего, то она решилась взять это место и, сверх всякого ожидания, сумела ужиться с своей раздражительной тетушкой. Между ними, правда, бывали стычки, и Джо не раз объявляла дома, что она не может долее выносить капризов тетки; но старуха всякий раз первая протягивала руку примирения и так убедительно просила племянницу возвратиться к ней, что у той не хватало духа отказать, тем более что она даже полюбила брюзгливую тетю Марч.

Но главной приманкой в ее доме была для Джо огромная библиотека, в которую никто не заглядывал, кроме нее, со времени смерти ее дяди. Джо очень живо помнила этого доброго старого джентльмена, который строил ей дороги и мосты из огромных лексиконов; рассказывал ей интересные истории о картинках, которые она рассматривала в его латинских книгах, покупал ей карты и пряники.

Мрачная, пыльная комната, с бюстами, смотревшими с высоких книжных шкафов, с покойными креслами и глобусами, а главное, с бесчисленным множеством книг, которые уносили Джо в новый незнакомый ей мир, — комната эта казалась ей лучшим уголком в целом свете.

Как только тетушка Марч ложилась отдыхать или к ней приезжали гости, так Джо тотчас же убегала в библиотеку и, усевшись с ногами в большое кресло, всецело погружалась в поэзию, романы, историю, путешествия и пр.

Но так как счастье никогда не бывает продолжительным, то и блаженству Джо наступал конец. Часто чтение прерывалось на самом интересном месте резким криком: «Джозифин! Джозифин!» — и Джо должна была покидать свой рай, чтобы разматывать нитки, мыть пуделя или читать по целым часам «Опыты» Бельшама[5].

Джо мечтала сделать со временем нечто необыкновенное, но что именно, в этом она и сама еще не отдавала себе отчета. Она предоставляла времени решить этот вопрос, а пока ее главная печаль была в том, что она не могла читать, бегать и кататься на коньках столько, сколько бы ей хотелось.

Вспыльчивость, резкость и живость характера очень часто навлекали на Джо маленькие неприятности, хотя чаще комического, чем драматического свойства.

Пребывание у тетушки Марч было для Джо хорошей школой, потому что, стараясь применяться к нраву этой старой лэди, она выработывала свой собственный характер, а мысль, что она трудится, чтобы не быть в тягость другим, подкрепляла ее в этом трудном деле и помогала чувствовать себя счастливой, несмотря на беспрестанные «Джозифин».

Третья сестра, Бетси, отличалась необыкновенной добротой, кротостью и застенчивостью. Ее пытались посылать в школу, но это было для нее такой пыткой, что наконец решено было оставить её дома и отец стал учить её сам. Когда он отправился на войну, а миссис Марч посвятила все свое время занятиям в обществе вспоможения солдатам, Бетси продолжала учиться сама, как умела, и вместе с тем помогала Анне во всех ее хлопотах по хозяйству: убирала комнаты, мыла посуду, бегала в лавочку, не ожидая за это никакой награды, кроме ласки и любви. Эта маленькая трудолюбивая пчелка не знала скуки, хотя и проводила все утро одна, с своими котятами, куклами и хозяйством.

У нее было шесть кукол, которых она будила и одевала каждое утро; между ними не было ни одной целой и красивой: все они достались Бетси по наследству от старших сестер, преимущественно от Эмми, которая не любила ничего старого и некрасивого, между тем как Бетси за то собственно и любила так нежно своих кукол, что они были уродцами. Она устроила для них лазарет, никогда не бранила и не била их, и даже самым безобразным из них не оказывала пренебрежения. У Джо также была когда-то кукла, от которой, вследствие бурно проведенной жизни, остался один остов, валявшийся между старым хламом до тех пор, пока Бетси не пристроила его в свой лазарет. У этой несчастной куклы была проломлена голова и оторваны руки и ноги. Чтобы скрыть эти недостатки, Бетси прикрыла ей голову маленьким чепчиком, завернула её в одеяло и отвела для бедной убогой лучшую постель своего приюта. Ее нежные попечения об этой кукле могли бы всякого тронуть и рассмешить: она приносила ей цветы, читала ей, брала её гулять, закутывала в свое пальто, баюкала. «Спи спокойно, моя бедная крошка», — говорила она, прощаясь с нею вечером.

Но и у Бетси были свои горести, и она тоже иногда «хныкала», как выражалась Джо. Главное горе ее состояло в том, что она не могла брать уроков музыки и иметь хорошее фортепиано. Она так страстно любила музыку, так терпеливо упражнялась на дребезжащих клавикордах, что вполне заслуживала, чтоб ее заветная мечта как-нибудь осуществилась. Но никто не видал, как она вытирала слезы с пожелтевших клавиш, которые совсем отказывались служить. Кстати природа одарила Бетси и приятным голосом; она пела за работой как жаворонок. Она никогда не ломалась, когда домашние просили её что-нибудь сыграть, и каждый день говорила себе в утешение: «Уж когда-нибудь да я выучусь музыке.»

Каждому случается встречать таких кротких и добрых созданий, как Бетси, которые совершенно забывают себя для других и делают это с таким веселым видом, что никто и не подозревает приносимых ими жертв до тех пор, пока маленький сверчок не умолкнет, пока любящее, светлое созданье не исчезнет навсегда, оставив после себя безмолвие и пустоту.

Если бы кто-нибудь спросил Эмми, что составляет несчастие ее жизни, то она, не задумываясь, ответила бы: «Мой нос». Когда она была маленькой, то Джо уронила ее нечаянно в ящик с угольями, и Эмми уверяла, что падение это навсегда погубило ее нос. Он не был, впрочем, ни велик, ни красен, а был только несколько широк, и как ни давила его Эмми, а не могла придать ему аристократической формы. Впрочем, недостатка этого никто не замечал, кроме самой Эмми, но, по мере того, как нос ее развивался в свойственной ему форме, ей все более и более хотелось иметь греческий нос, и, в свое утешение, она испещряла поля своих тетрадей античными носами.

Домашние звали Эмми «маленьким Рафаэлем,» так как у нее был замечательный талант к рисованию, и самым любимым занятием ее было украшать свои тетради и книги фантастическими арабесками. Атлас ее был покрыт ее собственными чертежами географических карт, и из тетрадей ее очень некстати выпадали иногда преуморительные карикатуры. Что же касается ученья, то Эмми справлялась с своими уроками как попало и избегала выговоров только потому, что вела себя примерно хорошо.

Она была любимицей своих подруг; ее веселый характер, кокетливые и грациозные манеры всем нравились; талантами ее все восхищались. Кроме рисованья, к которому она имела очевидную способность, она умела играть на фортепиано двенадцать различных штучек, вязала крючком и читала по-французски, коверкая не более двух слов на три. Ее манеру говорить нараспев подруги ее считали «образцом изящества». Все так хвалили и баловали Эмми, что она легко могла бы испортиться; но было одно обстоятельство, мешавшее развитию ее тщеславия и гордости: это то, что она должна была носить старые платья своей кузины. На ее несчастье, у тетки ее не было ни малейшего вкуса, и Эмми, к ее великому отчаянию, приходилось носить красные шляпки и платья, отличавшиеся полной безвкусицей. Хотя все это было еще совершенно ново и, будучи перешито, ловко сидело на ней, но артистический глаз ее во всем находил какие-нибудь недостатки. В особенности чувствовала она себя несчастной, когда ей приходилось надевать в школу одно противное красное платье с желтыми крапинами.

— Хорошо еще, что мама не закладывает мне складок на подоле, когда бывает недовольна мной, — со слезами говорила она Мегги. — Ты не можешь себе представить, как это безобразно. Мама Мэри Паркс всегда так наказывает ее, и случается, что платье Мэри не доходит даже до колен. Какой она кажется тогда неуклюжей! Срам смотреть! Как подумаю я об этой деградации, так мирюсь даже с моим плоским носом и красным платьем с противными желтыми горошинами.

Поверенной и ментором Эмми была Мегги, между тем как фавориткой Джо была Бетси.

Уже давно известно, что крайности сходятся. Робкая Бетси решалась высказывать свои заветные мысли одной Джо и, в свою очередь, имела такое влияние на свою неблаговоспитанную, беспорядочную сестру, какого не имел никто другой.

Мегги и Джо были в то же время очень дружны и между собою. Они взяли под свое покровительство, каждая, по меньшой сестре и разыгрывали в отношении к ним роль маменек. Таким образом, в силу материнского инстинкта, говорившего в маленьких женщинах, сестры заменили в их сердцах места отставленных кукол.

— Расскажите что-нибудь веселенькое: я так скучала сегодня, — сказала Мегги, когда сестры собрались вечером в своей гостиной.

— Если б вы видели сегодня мои проделки у тетушки, то наверное хохотали бы до упаду. Сейчас я расскажу вам все по порядку, — вызвалась Джо, очень любившая рассказывать о своих похождениях. — Читала я ей опять этого бесконечного Бельшама и, по обыкновению, читала таким усыпительным тоном, что тетушка скоро задремала. Тогда я взяла другую книгу и не отрывалась от нее, пока тетушка не проснулась. Когда она проснулась, я опять принялась за Бельшама, но, немного погодя, не выдержала и громко зевнула. Тетушка, уже опять начинавшая кивать, вздрогнула и увидев, что у меня рот открыт на пол-аршина, спросила, не хочу ли я проглотить книгу. Я отвечала ей, что от души желала бы покончить как-нибудь с этой книгой. Но я сказала это вежливо, право, вежливо. Тетушка прочла мне длинную проповедь и велела мне сидеть смирно и размышлять о моих грехах, пока она на минутку забудется. Но я знаю, какова бывает эта «минутка», а поэтому, как только она заклевала, я опять вытащила из кармана «Векфильдского священника»[6] и начала читать, поглядывая одним глазом на тетушку. Но в том месте, где все падают в воду, я совсем забыла о тетушке и громко расхохоталась. Она проснулась; но когда она выспится, то бывает добрая. Пожелав узнать то суетное сочинение, которое я предпочитаю мудрому Бельшаму, она велела мне читать ей вслух мою книгу. Я старалась читать как можно выразительнее и очень хорошо видела, что ей нравится; но она не созналась в этом, а велела мне только начать с начала, потому будто бы, что она ничего не понимает. Я старалась сделать Примрозов как можно более интересными; но вдруг мне захотелось подразнить тётю: я остановилась на самом занимательном месте и говорю ей невинным голоском: «Не надоело ли вам? Не довольно ли, тётя? Лучше я перестану». Она, должно быть, смекнула шутку, потому что пристально посмотрела на меня и сердито сказала: «Дочитайте главу, мисс, да прошу без дерзостей».

— Ну, а потом созналась она, что ей понравилось? — спросила Мегги.

— Что ты, как можно! Но только когда я забегала потом за перчатками, которые забыла у нее, то застала ее за «Векфильдским священником», и она была так погружена в чтение, что даже не слыхала, как я хохотала и танцевала в передней, на радостях, что приходят хорошие времена. Как весело могла бы жить эта тетушка, если бы захотела! Право, я не завидую более богатым; я вижу, что они не умеют быть счастливыми, — заключила Джо.

— Ну теперь и я расскажу вам кое-что, — начала Мегги. — Мой рассказ будет не так забавен, как твой, Джо, но в нем есть кой-что, о чем я много размышляла, возвращаясь домой. Сегодня, когда я пришла к Кингам, то нашла их всех в сильном волнении, и одна из девочек сказала мне, что ее старший брат сделал что-то ужасное, за что их папа выгнал его из дома. Я слышала, как мистер Кинг бранился, голос его раздавался до всему дому, а миссис Кинг плакала, Граф и Эллен отворачивались, когда проходили мимо меня; должно быть, они не хотели, чтоб я видела их заплаканные глаза. Само собою разумеется, что я ни о чем не расспрашивала, но мне было очень жаль их. Я порадовалась в ту минуту, что у нас нет сумасбродных братьев, которые срамили бы наше семейство.

— А мне кажется, что ужаснее всего осрамиться в школе, — сказала Эмми, покачав головой с видом человека, говорящего по опыту. — Вот так, например, как осрамилась сегодня Сюзи Перкинс. Нужно вам сказать, что я заметила сегодня у нее на пальце такое прелестное колечко, что я невольно позавидовала ей. Но, послушайте, что потом случилось: во время классов Сюзи нарисовала на грифельной доске карикатуру нашего учителя, мистера Девиса, с огромным горбатым носом и подписала под ней фразу, которую он только что перед тем сказал: «Молодые леди, мои глаза всюду следят за вами». Она показала нам эту карикатуру, и мы все засмеялись. Но в эту самую минуту мистер Девис взглянул на нас и грозно велел Сюзи показать ему ее доску. Сюзи была совсем палиризована от страха, и, в самом деле, что бы вы думали, сделал с ней мистер Девис, когда она подошла к нему? Он схватил ее за ухо! Г-да, за ухо! Представьте себе, какой ужас! Потом он вывел её на средину комната и велел стоять там ровно полчаса, держа доску на виду.

— Что же девочки? Смеялись, глядя на эту картину? — полюбопытствовала Джо, очень любившая всякие истории.

— Смеяться! — ни одна. Мы притихли, как мыши, а Сюзи так плакала, что у нее распухли глаза. Не завидовала я ей в ту минуту. Целый миллион корналиновых колечек не утешил бы меня после такого афронта.

Последнюю фразу Эмми произнесла очень эффектно и взялась за шитье с таким видом, как будто и в самом деле кто-нибудь покушался нанести ей афронт.

— Ну, теперь моя очередь, — начала Бетси, поправив корзинку, которую Джо опрокинула в разгаре беседы. — Сегодня утром я ходила в лавку за устрицами и встретила там мистера Лоренца. Но он не видал меня, потому что я стояла за бочкой, а он разговаривал с лавочником, мистером Кьютером. При мне вошла в лавку какая-то бедная женщина с ведром и шваброй и спросила мистера Кьютера, не нужно ли вымыть у него полы. Она хотела получить за это немного рыбы, потому что ей не из чего было приготовить обед для своих детей и она нигде не находила себе работы. Но мистер Кьютер куда-то торопился и грубо ответил женщине, что у него не нужно мыть полов. А она, бедняжка, должно быть, была очень голодна или детей своих жалела, потому что у нее навернулись слезы, когда мистер Кьютер отказал ей, но когда она повернулась, чтобы уйти, мистер Лоренц остановил ее и подал ей огромную рыбу, которую сам вытащил из бочки крючком своей трости. Женщина начала было благодарить его, но он напомнил, что её ждут дети, и велел нести поскорее рыбу домой. Вот добрый человек! Не правда ли? Женщина сказала, уходя, что для него приготовлено на небе теплое местечко.

Выслушав рассказ Бетси, девочки пристали к своей матери, прося и её тоже рассказать что-нибудь, и миссис Марч, с минуту подумав, начала:

— Я кроила сегодня синие куртки для солдат и все думала о вашем отце и о том, как мы были бы несчастны, если бы потеряли его. Печальные мысли не выходили у меня из головы, пока не вошел какой-то старичок, с запиской в руках. Я пригласила его сесть, потому что он показался мне жалким, усталым и озабоченным.

«Нет ли у вас сыновей в армии?» — спросила я его, взглянув на записку и видя, что она адресована не ко мне.

«Да, сударыня, у меня было четыре сына; но двое из них убиты, третий в плену, а четвертый лежит в лазарете, в Вашингтоне. Я еду теперь к нему». Все это старик сказал ровным и спокойным голосом.

«Много же принесли вы жертв отечеству, сэр!» — сказала я, чувствуя уже не сострадание, а уважение к нему.

«Сколько должен был принести, не более, — отвечал он. — Я и сам поступил бы на службу, если б не старость». Он сказал это так искренно и просто, и, казалось, с такою радостью готов был отдать отечеству все, что у него было, что мне стало совестно самой себя. Мне пришлось расстаться только с мужем, и уже я считаю себя несчастной, между тем как этот старик без малейшего ропота расстался с четырьмя сыновьями. При мне все мои дочери, а у него остался всего один сын, да и того, быть может, он едет хоронить. Я поняла, как я счастлива сравнительно с другими, гораздо более достойными, чем я. Старичок простился со мной, и я предложила ему на дорогу немного денег и белья, от души поблагодарив его за данный мне урок.

— Расскажи, мама, еще что-нибудь в этом роде; я очень люблю размышлять потом о твоих рассказах, — сказала Джо после минутного молчания.

Миссис Марч улыбнулась. Она уже столько лет занимала рассказами свою маленькую аудиторию, что знала ее вкусы и потому, не задумываясь, начала:

— Жили были четыре девочки. Они всегда были сыты и одеты, пользовались многими удобствами и удовольствиями, имели добрых друзей и родных, которые очень любили их, однако при всем том девочки эти были недовольны своим положением.

Слушательницы лукаво переглянулись и прилежно уткнулись в свое рукоделье.

— Но они искренно желали быть добрыми, — продолжала миссис Марч, — и не раз принимали самые похвальные решения, которые однако не всегда выполняли. Они беспрестанно говорили себе: «Ах, если б у нас было это! Ах, если б у нас было то!» — забывая, что они уже имели многое и во многом удовлетворяли свои желания. Однажды они спросили одну старушку, что надо делать для того, чтобы хорошо и весело жилось на свете. Она отвечала им: «Когда вы будете недовольны, то посмотрите вокруг себя и вы увидите, что у многих нет и того, что вы имеете, хотя вы совсем не лучше и не достойнее других, и будьте благодарны за то, что вам дано».

При этих словах Джо быстро взглянула на мать, как бы намереваясь что-то сказать, но, видя, что рассказ еще не кончен, промолчала.

— Девочки решились последовать совету старушки и вскоре убедились, что она была права. Одна из них узнала, что стыд и горе не минуют и богатых людей; другая созналась, что она, при всей своей бедности, благодаря своей молодости, здоровью и веселому характеру, гораздо счастливее одной капризной и болезненной пожилой дамы, которая не умела пользоваться своим богатством; третья убедилась, что, как ни неприятно самой ходить в лавку за провизией к обеду, но еще неприятнее ходить из дома в дом и просить работы, чтоб не остаться совсем без обеда; а четвертая — что никакие колечки, как бы они ни были прелестны, не спасают от заслуженного наказания. Девочки поняли, что они не вправе жаловаться и должны дорожить тем, что им дано, так как они и того могли бы не иметь. Я полагаю, что им никогда не пришлось раскаяться в том, что они послушались совета старушки.

— Нехорошо, мама, обращать против нас наши собственные рассказы и читать нам проповеди, вместо того чтоб рассказать что-нибудь забавное, — сказала Мегги, шутя.

— А я люблю эти проповеди; бывало, папа говорил нам такие, — задумчиво произнесла Бетси, поправляя иголки в швейной подушке Джо.

ГЛАВА V

Джо вступает в права соседки

— Куда ты, Джо? — с удивлением спросила Мегги при виде своей сестры, направлявшейся в переднюю в высоких калошах, в бурнусе и с накинутым на голову капюшоном.

Джо держала в одной руке лопату, а в другой метлу.

— Иду промяться, — коротко ответила она с лукавым взглядом.

— Охота тебе в такую погоду. Посмотри: снег идет, холодно, пасмурно, — и, говоря это, Мегги вздрогнула от холода. — То ли дело вот здесь, у камина.

— Я не кошка, чтоб целый день дремать у печки. Я люблю движение и разнообразие. Иду искать приключений.

Мегги, сидевшая у камина, протянула ноги к огню и углубилась в чтение «Айвенго», между тем как Джо начала усердно расчищать дорожки в саду. Снег был рыхлый, и она проворно проложила дорожку вокруг всего сада для того, чтобы Бетси могла прогуливаться с своими больными куклами, нуждавшимися в свежем воздухе.

Следует пояснить, что сад этот отделял дом Марчей от дома мистера Лоренца. Оба дома находились в городском предместье, где было так тихо, как в деревне, и оба были окружены рощами, лужайками и уединенными улицами. По одну сторону плетня стоял старый почерневший дом, представлявший теперь совсем другой вид, чем в летнее время, когда стены его покрывались виноградною лозой и когда вокруг пестрели цветы; а по другую — возвышалось величественное каменное здание, в котором все свидетельствовало о роскоши и комфорте, начиная с обширных конюшен до оранжереи.

Много красивых вещей можно было видеть за богатыми оконными драпировками этого дома, но, несмотря на то, он казался мрачным и пустынным. В саду, на лужайках, не резвились дети; из окна не выглядывало улыбающееся лицо матери, и даже редко кто и показывался в этом доме, кроме старого владельца и его внука.

Живому воображению Джо этот прекрасный дом представлялся чем-то в роде очарованного замка, полного чудес, которыми никто не пользовался. Ей уже давно хотелось посмотреть скрытые в нем сокровища и познакомиться с «мальчиком» Лоренцем, который, по-видимому, взаимно желал того же, но не знал, как завязать знакомство.

Со времени описанного нами вечера Джо усерднее прежнего начала искать случая подружиться с соседом и с этою целью составляла различные планы; но в последнее время Лоренц скрылся, и Джо полагала, что он куда-нибудь уехал, как вдруг однажды она снова заметила в одном из окон верхнего этажа соседнего дома смуглое личико, внимательно смотревшее в их сад, где Бетси и Эмми играли в снежки.

«Этот мальчик скучает, — подумала Джо. — Ему нужны веселые товарищи, игры, а дедушка его не понимает этого и держит его взаперти. Не пойти ли мне надоумить его, что это нехорошо?»

Мысль эта не на шутку заняла Джо, которая вообще была охотница проделывать неожиданные вещи и уже не раз приводила Мегги в отчаяние подобными проделками.

План познакомиться с соседями не был позабыт, и в описанное нами снежное утро Джо решилась сделать первую попытку к исполнению его. Заметив, что старый Лоренц уехал, она вышла из засады, откуда высматривала, что делалось у соседей, и прочистила дорожку до плетня. Там она на минуту остановилась и осмотрелась вокруг.

В соседнем доме никого не было видно, и окна нижнего этажа были завешаны гардинами; только вверху, в одном из окон, можно было заметить кудрявую головку, облокотившуюся на худощавую руку.

«Вот он! — подумала Джо. — Бедный мальчик, совершенно один в такой скучный день, да еще, как кажется, больной! Просто срам, как они о нем мало заботятся! Пущу-ка я комом снега в стену, чтоб он выглянул в окно, и тогда заговорю с ним».

Сказано — сделано. Ком рыхлого снега ударился об стену и рассыпался, и в ту же минуту из окна выглянула кудрявая головка. Вялое выражение мгновенно исчезло с лица мальчика, и большие черные глаза его засветились весельем. Джо со смехом закивала ему головой и громко крикнула:

— Здравствуйте! Что вы, больны?

Лори открыл окно и в свою очередь каркнул как ворон:

— Теперь мне лучше; а то я было сильно простудился и целую неделю просидел взаперти.

— Бедненький! Что же вы делаете целый день?

— Ничего; здесь скучно, как в могиле.

— Разве вы ничего не читаете?

— Очень мало; мне не позволяют много читать.

— Отчего же вам не читает кто-нибудь вслух?

— Дедушка иногда читает, но мои книги не занимают его, а моего гувернера Брука я терпеть не могу беспокоить.

— Ходят ли к вам гости?

— Нет, у нас не бывает никого, с кем мне было бы весело.

— Как, у вас нет знакомых мальчиков, товарищей?

— Почти нет. Да и притом же мальчики шалят и шумят, а я еще слаб.

— Так нет ли у вас знакомой девочки, которая приходила бы почитать вам и поболтать с вами? Девочки любят нянчиться с больными!

— Девочек знакомых у меня совсем нет.

— А я, я-то что же? — вскричала Джо, но вдруг спохватилась и расхохоталась.

— О, я уже не раз думал: как было бы хорошо, если бы вы приходили к нам! — сказал Лори.

— В самом деле? Но только если вы любите смирных девочек, то, предупреждаю, что я не смирна. Ну, да все равно, я все-таки буду приходить к вам, если мама позволит. Постойте, я пойду спрошусь у нее. Я сейчас приду. А вы затворите окно, чтоб не простудиться.

Сказав это, Джо вскинула метлу на плечо и побежала домой, представляя себе, как она удивит всех.

Лори, между тем, несколько взволнованный предстоящим посещением, торопливо пригладил волосы, надел чистый воротничок и прибрал свою комнату, которая, несмотря на многочисленную прислугу в доме, вечно была в беспорядке.

Через четверть часа раздался звонок, и вслед затем громкий голос спросил «мистера Лори». Удивленный слуга побежал доложить о приходе «какой-то барышни».

— Просите сюда, — сказал Лори, идя на встречу гостье. Джо, красная от волнения и удовольствия, держала в одной руке накрытую тарелку, а в другой — трех котят своей сестры Бетси.

— Вот и я со всеми пожитками, — развязно сказала гостья. — Мама поручила кланяться вам и сказать, что она очень рада, что может доставить вам удовольствие, а сестра моя Мегги велела передать вам бланманже ее изделия. Она у нас отлично стряпает. Другая же сестра моя, Бетси, шлет вам своих котят. Они очень забавны, и вы можете играть с ними, когда бываете одни. Я знаю, что вы небольшой охотник до кошек, но нельзя же было сказать это Бетси; она так радовалась, что может послать вам что-нибудь.

Но подарок Бетси пришелся очень кстати, потому что Лори не мог удержаться от смеха, глядя на игры котят, и это помогло ему окончательно победить неловкость, которую он чувствовал сначала в обществе Джо.

— Это пирожное так красиво, что его жаль есть, — сказал он улыбаясь, когда Джо раскрыла тарелку с бланманже, которое Эмми украсила гирляндой из зеленых листьев и цветов герания.

— Пирожное неважное, но главное в нем то, что оно собственной стряпни и прислано вам от доброго сердца. Велите вашей горничной подать вам его к чаю. Оно так легко и мягко, что не может быть вредно для вас. А какая у вас хорошенькая комнатка!

— Да, она была бы хорошенькая, если б в ней было убрано как следует; но наши горничные ленивы, они никого не слушаются.

— Постойте, — сказала Джо, — я в две минуты все приведу в порядок. Надо стереть пыль с камина. Теперь расставим на нем хорошенько вещицы. Книги перенесем сюда, а инструменты ваши положим вот здесь. Отодвиньте немного кушетку от света, а подушки надо взбить. Ну, вот и все; хорошо ли теперь?

Разговаривая и смеясь, Джо вытерла везде пыль и придала комнате совершенно новый вид. Лори смотрел на нее с благоговением и молчал. Видимо довольный, он уселся на кушетке и с чувством сказал:

— Как вы добры! Да, теперь все на месте. Сядьте, пожалуйста, сюда в кресло и позвольте мне занимать мою гостью.

— Не надо; я пришла затем, чтоб вас занимать. Не почитать ли вам вслух? — и Джо с любовью посмотрела на несколько книг, красовавшихся на столе.

— Благодарю вас, но все это я уже читал. Я предпочел бы побеседовать с вами, если это не слишком скучно для вас, — отвечал Лори.

— Нисколько; я способна болтать целый день, лишь бы было с кем. Бетси так и зовет меня болтушкой.

— Бетси — это та розовая девочка, что остается по утрам дома и сама покупает провизию? — с живостью спросил Лори.

— Та самая. Это моя фаворитка. Славная девочка!

— А та хорошенькая — Мегги? А кудрявая — Эмми, не так ли?

— Как это вы все разузнали?

Лори покраснел, но откровенно отвечал:

— Очень просто: я часто слышу, как вы зовете друг друга… Когда я сижу здесь один, то невольно смотрю на ваш дом, и мне всегда кажется, что у вас так весело! Пожалуйста, не сердитесь на меня, но я вам все скажу: вы не задергиваете гардин на том окне, где цветы, и иногда, когда у вас горит лампа, я гляжу в это окно, и мне кажется иногда, будто я вижу живую картину. Вы все, с вашей мамашей, сидите вокруг стола, и из-за цветов это так красиво, что я не могу оторвать глаз от вашего окна. А у меня нет мамаши, — прибавил он и отвернулся, чтобы скрыть легкое дрожание губ, выдававшее его волнение.

Унылый вид мальчика глубоко поразил Джо. Она получила такое здоровое воспитание, что ей и в голову не приходило никаких дурных мыслей. В пятнадцать лет она была так же чиста помыслами, как младенец. Лоренц был болен и одинок, а Джо была так богата семейною любовью, что готова была с радостью поделиться этим счастьем с своим новым другом.

— Мы никогда не будем больше задергивать гардин, — сказала она самым мягким и дружеским тоном. — Смотрите на нас, сколько хотите, если это доставляет вам удовольствие. Но не лучше ли прийти к нам? Наша мама изумительно добра; она сделает для вас все, все! Бетси споет вам что-нибудь, Эмми потанцует с вами, а мы с Мегги будем болтать и смешить вас. Приходите. Право, мы превесело проведем время. Неужели ваш дедушка не отпустит вас к нам?

— Я думаю, что отпустит, если ваша мама попросит его об этом. Он очень добр, хотя и кажется угрюмым. Он позволяет мне все, чего бы я ни захотел, но только он всегда боится, чтобы я не был в тягость чужим, — говорил Лори, все более и более оживляясь.

— Мы не чужие, мы соседи, и вы не должны думать, что будете нам в тягость, — успокоивала его Джо. — Мы непременно хотим познакомиться с вами, и я уже давно хлопочу об этом. Как вам известно, мы недавно переехали сюда, а уже перезнакомились со всеми соседями, кроме вас.

— Мне не с кем ходить в гости, и я все сижу дома и скучаю. Дедушка мой весь погружен в свои книги, а мистер Брук, мой воспитатель, не живет с нами, а только приходит в положенные часы.

— Вы непременно должны пуститься в свет и бывать везде, куда вас приглашают. Если только вы захотите, у вас будет куча друзей и вы будете много веселиться. Жаль, что вы такой застенчивый; но это оттого, что вы редко бываете в обществе.

Лори покраснел, когда Джо упомянула об его застенчивости, но нисколько не обиделся этим; в обращении Джо было столько искренности и добродушия, что откровенность ее ни в каком случае не могла задеть самолюбия.

— Любите ли вы вашу школу? — спросил он, переменяя разговор после минутного молчания, в продолжение которого он смотрел на огонь, а Джо с удовольствием рассматривала роскошную обстановку, среди которой он жил.

— Я не хожу в школу, я хожу на службу… то есть к тетушке, к старой ворчунье тетушке, — пояснила Джо.

Но Лоренц, должно быть, не нашел этого объяснения достаточно ясным, потому что открыл рот с намерением что-то спросить, но, вспомнив, что расспрашивать о чужих делах не годится, остановился и как-то сконфуженно замолчал.

Джо угадала его намерение и оценила его сдержанность, но она совсем не старалась быть загадочной и не преминула тотчас же описать ему в живых красках и свою капризную тетушку, и ее жирного пуделя, и попугая, и библиотеку, где она, Джо, провела столько счастливых часов. Рассказ этот был приправлен забавными анекдотами, вроде того, как приезжал к тетушке свататься один чопорный старичок и как попугай сдернул с него парик в минуту самых чувствительных объяснений.

Лоренц уткнулся в подушку и хохотал до слез, так что одна из горничных просунула голову в дверь, чтобы посмотреть, что случилось.

— Как вы уморительно рассказываете! Продолжайте, пожалуйста, — сказал он, поднимая с подушки свое раскрасневшееся лицо.

Джо, поощренная произведенным эффектом, перешла к рассказу о своих играх, планах, надеждах, опасениях за своего отца и обо всех выдающихся событиях маленького мира, в котором жила она и ее сестры. Вслед за тем разговор перешел на книги, и Джо узнала, к своему величайшему удовольствию, что и Лори также большой охотник до чтения и читал даже более ее самой.

— Если вы такая охотница до книг, то я покажу вам нашу библиотеку, — сказал он. — Не бойтесь, дедушки нет дома, — прибавил он успокоительным тоном.

— Я никого не боюсь, — отвечала Джо, храбро вскинув голову.

— Да, мне кажется, что вы не робкого десятка, — сказал Лоренц, любуясь ее мужественным видом, но в тоже время думая про себя, что и она, быть может, струсила бы немножко, если б увидала его дедушку под сердитую руку.

Лоренц повел свою гостью по всему дому, показывая ей все достопримечательности его, и они пришли, наконец, в библиотеку. Там Джо пришла в такой восторг, что запрыгала и захлопала в ладоши. Это был ее обычный способ выражать свое восхищение.

Кроме книг, в библиотеке находились картины, статуи, шкатулки с старинными монетами и другими редкостями, столики затейливых форм с бронзовыми вещами, но замечательнее всего был большой изразцовый камин с красивыми узорами.

— Какая роскошь! — воскликнула Джо, комфортабельно усаживаясь на бархатное кресло и с наслаждением осматриваясь вокруг. — Теодор Лоренц, вы счастливейший мальчик в мире, — прибавила она глубокомысленно.

— Книги не могут заменить все, — отвечал он, присев на стол и отрицательно покачав головой.

В эту минуту в передней раздался звонок, и Джо, вздрогнув, вскочила с места.

— Это ваш дедушка! — вскричала она.

— Так что же, разве вы боитесь? — не без лукавства спросил Лоренц.

— Чего же мне бояться? Я пришла к вам с позволения моей матери, и вам, как мне кажется, не сделалось хуже от моего прихода.

— Хуже! Напротив, мне теперь гораздо лучше, и я уверен, что это оттого, что вы пришли. Мне так весело с вами!

Веселая беседа была прервана вошедшею горничною, которая сказала:

— Сэр, вас спрашивает доктор.

— Извините, что я оставлю вас на минуту, — обратился Лоренц к своей гостье, — мне нужно выйти к доктору.

— Не церемоньтесь, я посижу и одна; здесь так хорошо, — успокоила его Джо.

После ухода Лоренца она принялась рассматривать висевший в его комнате большой портрет его дедушки и вслух рассуждала:

— А он совсем не страшен; у него предобрые глаза. Только рот угрюмый. Должно быть, он изрядный деспот. Он не так красив, как мой дедушка, а все же нравится мне.

— Благодарю вас за комплименты, — произнес позади нее резкий голос. Джо не слыхала, как отворилась позади нее дверь и как вошел в комнату явившийся перед нею старый мистер Лоренц.

Бедная девочка покраснела до ушей, и сердце ее тревожно забилось, когда она вспомнила свои высказанные вслух размышления. Ей мелькнула мысль спастись бегством, но это было бы трусостью, за которую сестры наверное осмеяли бы ее. Джо сообразила, что лучше остаться и постараться выпутаться из затруднительного положения.

Она решилась, наконец, взглянуть на стоявшего перед нею господина, и взгляд этот разом успокоил ее. Выражение глаз мистера Лоренца, несмотря на нависшие над ними седые брови, было еще добрее, чем на портрете, и притом же в этих глазах светилась лукавая усмешка, которая много способствовала успокоению Джо.

Но тем не менее голос старика показался ей очень суровым, когда после мучительной паузы он отрывисто сказал:

— Так вы не боитесь меня? Э?

— Не очень, сэр.

— И находите, что я не так хорош, как ваш дедушка?

— Мне так кажется, сэр.

— И полагаете, что я деспот?

— Это только мое предположение, сэр.

— Однако, несмотря на все это, я нравлюсь вам?

— Нравитесь, сэр, — робко подтвердила Джо.

Ответ ее очевидно пришелся по вкусу старому джентльмену; он рассмеялся и, взяв ее за подбородок, повернул лицом к свету и с минуту внимательно всматривался в ее лицо. Потом он кивнул головой и сказал:

— Лицом вы не похожи на вашего дедушку, но характером похожи. Он был красавец, дитя мое; но что еще лучше, он был благородный и добрый человек, и я гордился его дружбой.

— Очень рада слышать это, сэр, — сказала Джо, совершенно успокоившись.

— Чем же вы занимались здесь с моим внуком? — спросил старик своим обыкновенно несколько резким тоном.

— Я пришла побеседовать с ним, по праву соседки, чтобы развлечь его от скуки.

Джо подробно объяснила, что побудило ее к этому посещению.

— Так вы полагаете, что Дори скучает? — спросил мистер Лоренц.

— Мне кажется, сэр. Ведь он всегда один, а мальчику нужны товарищи. Вот если бы вы пускали его иногда к нам… Правда, мы девочки, но мы постарались бы, чтобы ему было весело у нас. Мы не забыли, какой великолепный подарок вы сделали нам в Рождество, — с живостью прибавила Джо.

— Та-та-та! Я тут ни при чем, это все мой мальчик устроил. Кстати, как поживает та бедная женщина?

— Очень хорошо, сэр, — и Джо поспешила рассказать все, что ей было известно о Гуммелях, в которых, благодаря стараниям ее матери, приняли участие некоторые из их богатых знакомых.

— Вот и отец ее таков же был, — сказал мистер Лоренц, выслушав рассказ Джо. — Передайте вашей матушке, — прибавил он, — что я приду навестить ее. Однако звонят к чаю. Надеюсь, что вы, как добрая соседка, не откажетесь напиться его с нами за компанию. Пойдемте в столовую.

И мистер Лоренц с старомодной грацией подал ей руку.

«Что сказала бы Мегги, если б видела все это?» — подумала Джо, торжественно выступая под руку с своим кавалером. Глаза ее блистали от удовольствия, когда она представляла себе, как она будет рассказывать обо всем этом дома.

— Гм! Какой бес овладел этим малым? — проворчал себе под нос старый джентльмен при виде Лори, который стремглав сбежал с лестницы и остановился, оцепенев от удивления перед Джо, шествовавшей под руку с его грозным дедушкой.

— Я не знал, что вы приехали, сэр, — сказал молодой человек, на которого Джо бросала торжествующие взгляды.

— Это видно уже потому, что ты кубарем катаешься с лестниц. Иди пить чай, да веди себя приличнее.

Мистер Лоренц потрепал мимоходом по плечу своего внука, продолжая торжественно вести свою даму, между тем как Лори проделывал у них за спиной комические эволюции, которые Джо отчасти видела. Она едва удерживалась, чтобы не прыснуть от смеха.

За чаем старик молчал, но внимательно вслушивался в разговоры своих молодых собеседников, которые казались уже старыми знакомыми. Мистер Лоренц не мог не заметить перемены, происшедшей в его внуке. Лицо мальчика разрумянилось, глаза блестели оживлением, и дедушка не мог не сознаться в душе, что внук его давно не смеялся таким веселым смехом.

«А ведь она права, мальчишке в самом деле скучно одному. Посмотрим, не будет ли ему веселее с этими девочками», — подумал старик, прислушиваясь к веселой болтовне.

Джо нравилась ему; ее наивность и простота располагали в ее пользу, и к тому же она так отлично понимала Лори, как будто выросла с ним.

Джо никогда не сошлась бы с Лоренцами, если б это были чопорные и надутые богачи; в присутствии подобных людей она всегда чувствовала робость и неловкость. Но дедушка и внучек были так просты и непринужденны в обращении, что девочка чувствовала себя у них, как дома, а потому и сама производила хорошее впечатление.

Джо хотела уйти сейчас после чая, но Лори удержал ее и повел в оранжерею, которая была освещена по случаю ее посещения. Джо показалось, что она перенесена в какой-то волшебный сад. Она с наслаждением прогуливалась по дорожкам, любуясь цветущими стенами, освещенными мягким светом ламп, великолепными деревьями, ползучею виноградною лозой и вдыхая в себя воздух, пропитанный ароматом. Новый друг ее между тем нарезал самых красивых цветов, связал из них букет и, подавая его Джо, сказал с веселой улыбкой:

— Отнесите это вашей мамаше и скажите ей от меня, что я совсем выздоровел от лекарства, которое она мне прислала.

Когда они возвратились в гостиную, Джо обратила внимание на великолепное фортепиано.

— Вы музыкант? — спросила она Лори.

— Да, немножко, — отвечал он.

— Сыграйте что-нибудь; мне хочется рассказать Бетси, как вы играете, — попросила Джо, которой почему-то казалось, что Лори не может играть плохо.

Он сел за фортепиано, а Джо встала против него и наслаждалась музыкой и ароматом своего букета. Ее и без того уже высокое мнение о Лоренце еще более выросло, когда она убедилась, что он играет мастерски, хотя он как будто и не подозревал этого. Ей очень хотелось, чтоб Бетси послушала его, но она не высказала этого и только с жаром поблагодарила Лоренца, когда он кончил. Похвалы ее сконфузили мальчика, но дедушка его подоспел к нему на выручку.

— Довольно, довольно, не захваливайте его так. Правда, он играет недурно, но надо, чтоб он поусерднее занимался и другими предметами, которые поважнее музыки.

Джо начала собираться домой. Прощаясь с нею, мистер Лоренц сказал:

— До свидания. Я надеюсь, что вы опять придете к нам. Передайте мой поклон вашей матушке. Прощайте, доктор Джо.

Он ласково пожал девочке руку, но тем не менее ей показалось, что он как будто был чем-то недоволен. Выйдя в переднюю, Джо спросила Лори, не сказала ли она чего-нибудь лишнего, но тот отрицательно покачал головой.

— Вы тут ни при чем, — сказал он, — он не любит, когда я играю.

— Почему это?

— Я объясню вам это в другой раз. Вас проводит домой слуга, так как сам я еще но выхожу.

— Зачем провожать? Я не важная дама, чтоб мне нельзя было ходить по улице без провожатых. Прощайте, Лори, выздоравливайте поскорее.

— Хорошо, но только вы опять приходите.

— Приду, если вы дадите мне слово, что и вы к нам придете, когда выздоровеете.

Когда Джо рассказала дома о своих похождениях, то всем членам семейства захотелось побывать в соседнем доме, и у каждого была на то своя причина: миссис Марч захотелось побеседовать с старым Лоренцом о своем отце; Мегги горела нетерпением побывать в оранжерее; Бетси мечтала о великолепном рояле, а Эмми влекло к картинам и статуям.

— Мама, как ты думаешь, почему мистер Лоренц не любит, когда Лори играет на фортепиано? — выпытывала Джо.

— Я не знаю наверное, но, думаю, потому что сын его, отец Лори, был женат на итальянке, которая была певицей. Гордый старик был очень недоволен этим браком. Мать Лори была добрая и прелестная женщина; но старик не любил ее и не виделся с сыном после того, как тот женился. Родители Лори умерли, когда он был еще малюткой, и дедушка взял его к себе. Немудрено, что Лори любит музыку; он наследовал любовь к ней от матери, да и к тому же он родился в Италии, отечестве музыки. Но его музыкальные способности напоминают старику женщину, которую он не любил, а потому он и хмурится, когда внучек его играет.

— Да это целый роман, — заметила Мегги.

— И глупый роман, — прибавила Джо. — Почему бы не предоставить мальчику быть артистом, если он расположен к этому? Зачем посылать его в ненавистную ему школу?

— Так вот отчего у него такие красивые глаза и такие изящные манеры! Ведь все итальянцы красавцы, — сказала Мегги, которая была немножко сентиментальна. — Я видела его на вечере у миссис Гардинер. Помнишь, Джо, как он был тогда мил с нами? Вот и теперь тоже, разве не мило он выразился насчет лекарства, которое послала ему мама?

— Да, это он намекал на бланманже, — сказала сметливая Джо.

— Глупенькая! На какое бланманжё? Он говорил о тебе!

— В самом деле? — вскричала Джо, широко раскрыв глаза. Подобной мысли ей даже и в голову не приходило.

— В жизнь мою не встречала я такой простушки! Она даже не понимает комплимента! — вскричала Мегги с видом девицы, сведущей по этой части.

— Я считаю комплименты величайшей глупостью и буду очень благодарна тебе, если ты перестанешь городить вздор. Лори славный мальчик, мы будем с ним друзьями, без всяких твоих сентиментальностей и прочей чепухи. Он скучает, у него нет мамы, пускай же он приходит к нам, чтоб ему было повеселее. Не правда ли, мама?

— Конечно; мы всегда будем рады твоему молодому другу, Джо, и я надеюсь, что вперед Мегги не забудет, что чем дольше дети остаются детьми, тем лучше.

ГЛАВА VI

Бетси находит свое счастье

Соседний дом сделался каким-то сказочным дворцом для наших девочек; каждой из них до смерти хотелось побывать в нем, и только суровый мистер Лоренц наводил на них страх. Но после того как он побывал у Марчей и перекинулся несколькими шутливыми словами с каждой из девочек, все они, кроме робкой Бетси, перестали бояться его.

Впрочем, было еще одно маленькое обстоятельство, которое, казалось, должно было мешать сближению: Марчи были бедны, а Лори был богат. Сначала они затруднялись принимать от него одолжение, за которое не могли отплатить тем же; но вскоре они убедились, что Лори сам считал себя в долгу у них и не знал чем выразить свою благодарность за материнское обращение с ним миссис Марч, за веселое общество и за все удовольствие, которое он находил в их неприхотливом доме. Поэтому они вскоре отбросили свою гордость и обменивались с Лоренцом маленькими услугами, не задаваясь вопросом, кто кому более обязан. Время проходило так весело, как никогда, и новая дружба росла с каждым днем. В семействе миссис Марн все полюбили Лори, который, с своей стороны, сообщил по секрету своему воспитателю, что Марчи — славные девочки.

Рано лишившись матери и не имея сестер, Лори невольно подчинился их женскому влиянию, и занятая жизнь их заставила его устыдиться своей праздности. Книги уже успели ему прискучить, его более интересовали живые люди. Воспитатель его, мистер Брук, принужден был давать не совсем благоприятный отчет об его занятиях, потому что Лори не сиделось на месте и он все бегал к Марчам. Но, к удивлению воспитателя, старый мистер Лоренц смотрел на это сквозь пальцы.

— Пускай отдохнет, потом он наверстает потерянное, — успокоивал он воспитателя. — Наша добрая соседка миссис Марч говорит, что Лори слишком много занимается, что ему нужно общество молодежи, игры, движение, и мне кажется, что она права. Пусть его побалуется; пускай сидит в этом маленьком женском монастыре, если ему это нравится. Ведь надо сознаться, что миссис Марч понимает в воспитании детей более, чем мы с вами, мистер Брук.

Весело шло время для нашей молодежи! Каких только игр не придумывали они! То устроивали живые картины, то катались на коньках, то отправлялись куда-нибудь в санях. Вечера они проводили в старой гостиной Марчей или всей семьей делали нашествие на большой соседний дом. Мегги могла во всякое время прогуливаться в оранжереях, и в букетах у нее уже не было недостатка; Джо с жадностью набросилась на библиотеку и подчас выводила из себя старого джентльмена своими спорами с ним; Эмми всласть любовалась картинами и копировала их. Лори был неподражаем в роли гостеприимного хозяина, что же касается Бетси, то хотя она и вздыхала по великолепному роялю, но не могла отважиться вступить в «благословенное жилище», как называла Мегги соседний дом. Правда, раз было Бетси решилась пойти туда вместе с Джо, но старый джентльмен, не зная, до какой степени она робка, так сурово посмотрел на нее из-под своих нависших бровей и так сердито крякнул, что у Бетси от испуга задрожали ноги и она опрометью убежала домой, где объявила матери, что никогда более не пойдет к соседям и отказывается от удовольствия слушать прелестную музыку.

Никакие убеждения, никакие соблазны не могли заставить ее превозмочь страх до тех пор, пока слух о нем не дошел какими-то неведомыми путями до виновника его, который вскоре поправил дело. Во время одного из своих визитов к Марчам мистер Лоренц искусно свел речь на музыку и рассказал столько любопытных анекдотов о великих певцах и певицах, которых он слышал или знавал, что Бетси, слушавшая его сначала из своего угла, начала потихоньку приближаться к нему с широко раскрытыми глазами и с пылавшими от волнения щеками и очутилась, наконец, за спинкой его стула.

Мистер Лоренц делал вид, что не замечает ее. Он заговорил об уроках Лори, об его учителях и вдруг, как будто ухватившись за мелькнувшую ему новую мысль, сказал, обращаясь к миссис Марч:

— Мой внук перестал заниматься музыкой, и я доволен этим; я не желаю, чтобы он слишком пристращался к ней. Но инструмент портится, когда на нем никто не играет, а потому не пожелает ли которая-нибудь из ваших дочерей упражняться на нем, хотя бы только для того, чтоб он не расстраивался.

Бетси сделала шаг вперед и крепко сжала руки, потому что первым движениям ее при словах мистера Лоренца было захлопать в ладоши. У нее захватило дух от радости при одной мысли, что она может играть на таком великолепном инструменте.

Старый джентльмен, не дожидаясь ответа миссис Марч, кивнул головой с особым свойственным ему видом и, улыбнувшись, продолжал:

— Если которая-нибудь из ваших девиц пожелает воспользоваться моим приглашением, то она может приходить во всякое время; ее никто не увидит. Я сижу целый день в моем кабинете, на другом конце дома; Лори редко бывает дома, а прислуга, убрав комнаты, не входит более в гостиную.

Сказав это, мистер Лоренц встал, собираясь уходить, и Бетси решилась, наконец, заговорить с ним, так как предложение его превосходило ее самые смелые мечты.

— Передайте же мое предложение вашим дочерям, — прибавил он, — а если они не захотят воспользоваться им, то пускай не стесняются.

В эту минуту в его руку проскользнула маленькая ручка и нежный голос робко произнес:

— О, сэр, они будут очень, очень благодарны вам.

— А! Это вы — музыкантша? — спросил старик, удержавшись от своего обычного «гм!» и ласково взглянув на девочку.

— Я Бетси. Я ужасно люблю музыку и непременно буду приходить к вам играть, если вы уверены, что меня никто не услышит, то есть, если я никого не обеспокою, — поправилась она, сама дивясь своей храбрости.

— Никого, дитя мое. Вы можете бренчать, сколько хотите; я буду очень благодарен вам за это.

— Как вы добры, сэр, — сказала Бетси, раскрасневшаяся, как роза, и пожала руку старика, не находя слов, чтоб выразить ему свою признательность. Он так дружески глядел на нее, что она не боялась его более. Мистер Лоренц отвел волосы от ее лба и, посмотрев на нее с минуту, с чувством сказал:

— И у меня была когда-то такая же девочка; и у нее были такие же глаза! Благослови вас Бог, дитя мое. Прощайте, миссис Марч.

С этими словами он торопливо вышел из комнаты, а Бетси в восторге бросилась на шею к матери и потом побежала поделиться радостью с семейством Гуммель, так как сестер ее не было дома. Весь тот вечер она весело распевала, а ночью насмешила своих сестер, забарабанив во сне какие-то варьяции по носу Эмми.

На следующий день, заметив, что оба Лоренцы ушли со двора, Бетси, после некоторого колебания, решилась отправиться в соседний дом и тихо, как мышка, прокралась в гостиную, где стоял ее кумир.

Случайно или нет, на фортепиано лежало несколько хорошеньких легких музыкальных пьес, и Бетси, прислушавшись и осмотревшись вокруг, коснулась дрожащими руками инструмента. Через минуту она забыла и свой страх, и все на свете, и вся предалась наслаждению, которое доставляла ей музыка, звучавшая для нее как голос дорогого друга.

Она играла до тех пор, пока за ней не прислали Анну, чтобы звать обедать; но у Бетси не было в этот день никакого аппетита; она только улыбалась и посматривала на всех с выражением полного блаженства.

С этого дня маленькая девочка в темном бурнусе с накинутым на голову капюшоном каждый день пробиралась за плетень, и в большой гостиной соседнего дома начал появляться и исчезать какой-то невидимый дух, который оглашал музыкой безмолвный дом Лоренцов. Бетси не подозревала, что мистер Лоренц зачастую отворял дверь своего кабинета, чтобы послушать старые мелодии, которые он очень любил. Она не подозревала и того, что Лори часто сторожил в передней, чтобы в гостиную не входили слуги и не смущали ее спокойствия, и ей и в голову не приходило, что тетрадь с этюдами и новые пьесы, которые она находила на пюпитре, предназначались собственно для нее.

Лори, бывая у Марчей, нередко беседовал с Бетси о музыке, и беседы эти были ей полезны, потому что в них объяснялось для нее многое, что затрудняло её в музыкальных упражнениях. Она была очень благодарна за это Лори. Словом, Бетси была счастлива и — что не часто случается — находила, что ей ничего более не остается желать. Но ей было послано новое счастье, которого она, во всяком случае, заслуживала.

Спустя несколько дней после того, как начались, музыкальные упражнения в доме Лоренцов, Бетси сказала своей матери:

— Мама, я хочу вышить туфли мистеру Лоренцу. Он так добр ко мне, что мне очень хотелось бы отблагодарить его чем-нибудь за это.

— Что же, прекрасно! Вышей ему туфли, а я отдам их потом отделать. Сестры помогут тебе, и мистер Лоренц, конечно, останется доволен, — отвечала миссис Марч, которая всегда с особенным удовольствием исполняла маленькие желания Бетси, редко просившей чего-нибудь для себя.

После долгих совещаний с Мегги и Джо для туфлей был выбран букет анютиных глазок, Бетси прилежно работала, она была искусная и проворная рукодельница, и туфли были окончены прежде, чем успели надоесть. Тогда Бетси написала короткую записку и, положив с помощью Лори туфли и записку на письменный стол мистера Лоренца, когда он еще спал, стала с волнением дожидаться ответа.

Но прошел целый день и часть следующего дня, а ответа не было, и Бетси начала уже опасаться, не рассердила ли она своего капризного старого друга. Наконец, однажды после обеда, когда она возвращалась домой с своей бедной куклой Жанной, которую водила гулять, она увидела три головы, торчавшие из окна гостиной, а затем и три пары рук, высунувшихся из того же окна. Головы закивали, руки замахали, и три голоса дружно закричали:

— Бетси, иди скорее! К тебе есть письмо!

— Бетси, что он прислал тебе! — крикнула Эмми, делая энергические жесты, но Джо не дала ей кончить и поспешно захлопнула окно.

Бетси опрометью побежала домой. Сестры встретили ее на пороге и, подхватив под руки, с торжеством повели в гостиную. При входе туда они остановились и все разом заговорили, перебивая друг друга.

— Посмотри, что он тебе прислал! Посмотри!

Бетси взглянула и побледнела от неожиданной радости: в гостиной стояло маленькое пианино, на крышке которого лежало письмо, адресованное на имя «Мисс Елизаветы Марч».

— Неужели это мне? — обратилась она к Джо, едва держась на ногах от волнения.

— Тебе, душа моя, тебе! Каков подарок? Какой добрый этот мистер Лоренц! Добрее его, я думаю, и на свете никого нет. В письме вложен ключ. Мы не распечатывали без тебя, но нам ужасно хочется знать, что он пишет, — тарантила Джо, обнимая сестру и подавая ей записку.

— Прочти ты, Джо; я совсем не могу. Мне хочется прыгать. О, какая радость!

И Бетси уткнула свое лицо в фартук Джо, не зная, что делать от избытка счастья. Джо распечатала письмо и расхохоталась, потому что письмо начиналось следующими словами:

«Милостивая государыня, дорогая мисс Марч….»

— Как это хорошо! Если б мне кто-нибудь так написал! — вскричала Эмми, которой чрезвычайно понравилось такое почтительное обращение.

Джо продолжала читать:

«….Много туфлей износил я в мою жизнь, но ни одна пара не приходилась мне так по ноге, как ваши. Анютины глазки — мои любимые цветы. Они будут напоминать мне о моем маленьком друге. Я не люблю оставаться в долгу, а поэтому надеюсь, что вы позволите вашему старому другу подарить вам вещь, принадлежавшую маленькой внучке, которую он потерял.

С искреннею благодарностью и желанием всего лучшего остаюсь ваш признательный друг и покорный слуга

Джемс Лоренц».

— Ну, Бетси, ты должна гордиться такою честью. Лори рассказывал мне, как любил мистер Лоренц свою внучку и как он дорожит всеми ее вещами. Верно, он очень расположен к тебе, если дарит тебе ее пианино.

— Вот что значит иметь добрые глаза и любить музыку, — сказала Джо, стараясь успокоить Бетси, которая все еще дрожала от радости.

— Посмотри, и канделябры, и пюпитр, и табуретка — все тут есть, — прибавила Мегги, открыв инструмент и рассматривая все его принадлежности.

— И как он мило пишет: «ваш покорнейший слуга Джемс Лоренц!» Я расскажу это девочкам в школе; я уверена, что все они придут в восторг от мистера Лоренца, — сказала Эмми, у которой это почтительное письмо не выходило из головы.

— Покажи-ка, Бетси, как играют на этой музыке, — вмешалась Анна, принимавшая участие во всех семейных радостях и горестях.

Бетси заиграла, и все нашли, что лучше этого инструмента ничего и быть не может. Пианино было только что настроено и приведено в наилучший порядок; но, как оно ни было красиво, а все же лучшим украшением его было счастливое личико сидевшей за ним Бетси, которая мягко прикасалась к клавишам, слегка нажимая педаль.

— Ты должна пойти поблагодарить мистера Лоренца, — лукаво сказала Джо, никак не ожидая, что ее застенчивая сестра тотчас же решится на это.

— Да, я сама об этом думала. Надо сделать это теперь же, а не то, если я буду долго раздумывать, то мне сделается страшно и я ни за что не пойду.

Сказав это, Бетси, к несказанному удивлению всего семейства, храбро направилась к двери и, выйдя в сад, пошла прямо к дверям соседнего дома.

— Тут что-то не ладно! Эта музыка совсем вскружила ей голову. Она ни за что не побежала бы туда, если б была в полном рассудке, — проворчала Анна, поглядев в окно вслед за убежавшей Бетси; что же касается девочек, то они онемели от удивления.

Но они удивились бы еще больше, если б были свидетельницами того, что произошло в доме Лоренцов. Бетси, подойдя к двери кабинета старика, постучала, не давая себе времени на размышление. Резкий голос крикнул: «Войдите!» — и Бетси, отворив дверь, прямо направилась к столу, за которым сидел ее пожилой друг. Он с удивлением глядел на нее. Бетси протянула ему руку и, с легкою дрожью в голосе, начала было приличную случаю речь: «Я пришла поблагодарить вас, сэр…» Но, взглянув ему в глаза и встретив его ласковый взгляд, она вдруг позабыла все, что хотела сказать, и, помня только, что он потерял внучку, которую очень любил, обвила его шею руками и крепко поцеловала его.

Если б потолок обрушился на мистера Лоренца, то и тогда он был бы менее ошеломлен, но в то же время этот доверчивый детский поцелуй доставил ему такое удовольствие, какого он уже давно не испытывал, и глубоко тронул его. Вся его суровость растаяла, как снег от солнечного луча. Он посадил девочку к себе на колени и прижался своею морщинистою щекой к ее розовой щечке. Ему действительно показалось в эту минуту, что его маленькая внучка возвратилась к нему, и Бетси, совсем переставшая бояться, уселась подле него и разболталась с ним, как с давнишним другом. Мистер Лоренц проводил ее потом до самой калитки сада и, дружески распростившись с ней, пошел обратно своею осанистою военною поступью, придававшею величавость его фигуре.

Сестры Бетси, смотревшие в окно, выразили, каждая по-своему, свое изумление при виде такого внезапного превращения сурового старика: Эмми так завозилась, что чуть не выпала из окна; Джо проделала какие-то невозможные па, а Мегги, подняв руки к небу, вскричала, что надо вскоре ожидать светопреставления.

ГЛАВА VII

Эмми в юдоли слез и испытаний

— Этот мальчик — настоящий циклоп, не правда ли? — говорила Эмми, глядя вслед Лори, вихрем пронесшегося на верховой лошади мимо дома Марчей.

— Как ты смеешь говорить это? Разве ты не видишь, что у него оба глаза целы? Да еще какие хорошенькие глаза! — вскричала Джо, всегда готовая постоять за своего друга.

— Никто и не хулит его глаз. Не понимаю, отчего ты так взбеленилась. Я хотела только сказать, что он отлично ездит верхом.

— Бог ты мой! Ведь эта дурочка хотела сказать «центавр», да вместо того назвала Лори циклопом! — вскричала Джо, покатившись со смеху.

— Что же тут смешного? Lipcus laguna[7] — вот и все, — щегольнула Эмми, думая уничтожить Джо своею ученостью. — Как бы мне хотелось иметь хотя частицу тех денег, которые тратит Лори на эту лошадь, — прибавила она про себя, но довольно громко.

— На что они тебе? — мягко спросила Мегги, между тем как Джо хохотала над своеобразною латынью Эмми.

— Мне страх как нужны деньги! Я ужасно много задолжала, а мои карманные деньги я еще не скоро получу.

— Задолжала? Ты, Эмми? Что это значит? — и Мегги тревожно взглянула на сестру.

— Да; я должна по меньшей мере дюжину лимонных цукат и не могу отдать их, пока не получу денег, потому что мама запретила мне забирать в лавке в долг.

— Как же ты так много задолжала? Разве у вас теперь в моде цукаты? Ведь недавно были резиновые мячики. — Говоря это, Мегги с трудом удерживалась от улыбки, которая была бы совершенно неуместной, потому что Эмми говорила очень серьёзно.

— Да, теперь у нас все едят цукаты, а кто не ест, тот, значит, скуп. Мы все сосём их теперь во время классов и обмениваемся ими на карандаши, на бисерные колечки, на бумажные куклы, на всякую всячину. Чтобы доказать дружбу, надо угостить лимонными цукатами, а чтобы доказать ненависть, надо есть их перед носом врага и не предлагать ему ни кусочка. Представь же себе только, что я еще никого не угощала. Но я обязана сделать это. Это долг чести.

— Сколько же тебе нужно денег, чтоб восстановить твою честь? — спросила Мегги, вынимая свое портмоне.

— Одного квартера хватит с избытком, — отвечала Эмми, — и даже еще останется, чтобы угостить и тебя.

— Вот тебе деньги; но, смотри, будь расчетлива, их немного.

— Душка Мегги! Как я тебе обязана! Ты представь себе только, что я не съела еще ни одного кусочка на этой неделе! Мне уже совестно было брать, когда мне предлагали.

На следующий день Эмми пришла в школу, немного опоздав, но все-таки не могла удержаться, чтоб не похвастаться своим запасом цукат. Она развернула сверток отсыревшей серой бумаги и выложила ломтики напоказ, а потом снова завернула их и засунула в отдаленный угол своего пюпитра. В классе пронесся слух, что Эмми Марч принесла целую груду лакомств и задаст после урока угощение своим друзьям. Ввиду этого ее начали осаждать любезностями, так что она не знала даже, как и отделаться от них. Китти Браун заблаговременно пригласила ее к себе на угощение цукатами; Мери Кингсли приставала, предлагая носить ее часы впредь до востребования, а Дженни Сноу, острившая перед тем самым оскорбительным образом над бесцукатным положением Эмми, прикусила свой ядовитый язычок и даже вызвалась помочь ей сделать трудные арифметические задачи. Но Эмми не забыла колких замечаний мисс Сноу насчет «некоторых особ, которые, несмотря на свой приплюснутый нос, всегда чуют, где пахнет лимонами и всегда сами напрашиваются на угощение», и потому поспешила разрушить надежды «этой язвительной девчонки». Эмми отправила к ней телеграмму такого содержания: «Не прикидывайтесь пожалуйста такой услужливой: вы не получите ни одного кусочка».

Случилось так, что в то самое утро школу посетило одно высокопоставленное лицо. К великой зависти мисс Сноу, географические карты Эмми, очень красиво раскрашенные, удостоились при этом случае громких похвал, и Эмми, преисполненная гордости, сделалась похожа на ученую паву.

Но увы! гордость всегда бывает наказана; мстительная Дженни Сноу сумела нанести решительный удар своему врагу. Едва только высокий посетитель, истощив весь запас похвал, вышел из комнаты, как Дженни подошла к учителю, мистеру Девису, и под предлогом, что ей нужно спросить его о чем-то, шепнула ему, что у Эмми Марч спрятан в пюпитре целый пакет лимонных цукат.

Здесь нужно пояснить, что мистер Девис считал почему-то лимоны запретным плодом и дал торжественную клятву подвергнуть публичному наказанию всякую ученицу, у которой найдется это лакомство. Жизнь этого многоиспытанного человека проходила в постоянной борьбе с воспитанницами. Он зачастую устроивал фейерверки, бросая в печку конфискованные книги и газеты; он пытался уничтожить частную почту, запрещал давать разные прозвища и рисовать карикатуры, словом, употреблял все меры, чтобы приучить к дисциплине полсотни шаловливых девочек, но похвальные усилия его оставались почти без всякого результата. Как ни несносны бывают мальчики, но с девочками справляться еще труднее, в особенности нервному джентльмену с деспотическими наклонностями и с таким же призванием к педагогии, как у знаменитого «д-ра Блимбера» в романе Диккенса[8]. Мистер Девис знал кое-что из латинского и греческого языков, имел кое-какие понятия об алгебре и других науках и потому считался образцовым учителем; что же касается до нравственного его влияния на учениц и уменья обращаться с ними, то об этом в пансионе, где он учил, никто не заботился. Донос на Эмми был сделан в самую несчастную минуту: мистер Девис был как-то особенно не в духе, и Дженни Сноу очень хорошо заметила это. Он выпил в то утро слишком крепкого кофе; к тому же дул восточный ветер, обыкновенно усиливавший его ревматизм, и вдобавок ему казалось, что ученицы недовольно почтительны с ним. Девочки попросту говорили в такие дни, что «Девис зол как чорт».

При слове «цукаты» он вспыхнул, как порох; желтое лицо его побагровело, и он с такой силой стукнул кулаком по столу, что Дженни поспешила убраться на свое место.

«Милостивые государыни, — начал он, — прошу вашего внимания».

При этом торжественном восклицании наполнявшее класс жужжанье мгновенно смолкло и пятьдесят пар черных, голубых, серых и карих глаз подобострастно устремились на гневное лицо педагога.

— Мисс Марч, — начал он, — пожалуйте сюда.

Эмми поднялась с места, стараясь сохранять наружное спокойствие, но сердце ее стучало от страха, потому что на совести ее лежали тяжелым бременем засахаренные лимоны.

— Захватите с собою цукаты из вашего пюпитра, — послышалось неожиданное приказание, приковавшее Эмми к полу.

— Не бери всех, — шепнула ее соседка, отличавшаяся предусмотрительностью.

Эмми торопливо вытряхнула из свертка с полдюжины ломтиков, а остальные подала мистеру Девису, с тайной надеждой, что от их чудного аромата смягчится даже его суровое сердце. Но, к довершению несчастья, мистер Девис терпеть не мог лимонного запаха, и неприятное ощущение еще более раздражило его.

— Все ли здесь? — спросил он.

— Почти все, — пробормотала Эмми.

— Подайте остальное.

Эмми, бросив отчаянный взгляд на свою соседку, исполнила и это приказание.

— Вы совершенно уверены, что там не осталось более ничего?

— Ничего, не осталось, сэр.

— Хорошо, теперь берите по два ломтя и бросайте эту мерзость за окно.

Единодушный вздох — почти стон — послышался на всех скамьях, когда девочки потеряли последнюю надежду спасти хотя часть любимого лакомства. Эмми, раскрасневшись от стыда и досады, двенадцать раз переходила от стола к окну, и в ту минуту, когда она выпустила из рук последнюю осужденную пару ломтиков, которая показалась ей особенно сочной и вкусной, с улицы раздался радостный крик, переполнивший чашу огорчения: крик этот показывал, что угощение досталось их заклятым врагам, уличным мальчишкам. Это было уже слишком! Девочки устремили на неумолимого Девиса негодующий взгляд, и одна из них, страстная охотница до цукат, даже разрыдалась. Но наказание еще не кончилось. Когда Эмми, совершив последнее путешествие от стола к окну, возвратилась на свое место, мистер Девис, после зловещего «гм!», внушительно сказал:

— Милостивые государыни! Вы помните, конечно, что я говорил вам неделю тому назад. Я не могу допустить, чтоб меня ослушивались. Я никогда не отступаю от моего слова. Мисс Марч, протяните вашу руку.

Эмми вздрогнула и спрятала за спину обе руки. Она обратила на учителя умоляющий взгляд, который был красноречивее всяких слов, и так как она была любимицею Девиса, то, быть может, сердце его и смягчилось бы и он отступил бы на этот раз от своего слова. Но, на беду Эмми, одна из девочек выразила свое негодование громким ропотом, который окончательно рассердил старого учителя. В ответ на немую просьбу Эмми он грубо закричал:

— Протяните вашу руку, мисс Марч!

Эмми была слишком горда, чтобы плакать и просить пощады; она стиснула зубы, с вызывающим жестом откинула голову назад и, не моргнув, выдержала несколько звонких ударов линейкой по маленькой ладони. Все это было делом одной минуты, и нельзя сказать, чтобы удары были сильны; но для Эмми это было все равно; она знала только, что ее ударили, в первый раз в жизни ударили; в глазах ее выразилась такая глубокая обида, как если б ей дали пощечину.

— Встаньте теперь у доски и стойте там до окончания класса, — скомандовал мистер Девис, решившийся выдержать строгость до конца.

Это было уже слишком! Эмми не знала, куда спрятаться от устремленных на нее глаз, а тут ее выставляли еще на позорище перед всем классом! У нее подкашивались ноги; слезы душили ее, но горькое чувство обиды и мысль о торжестве Дженни Сноу придали ей твердость. Заняв позорное место, она обернулась лицом к камину, чтоб никто не видел её, и стояла такая неподвижная и бледная, что девочки не могли учиться, видя перед собою эту маленькую фигуру, исполненную немого отчаяния.

Самолюбивая и гордая Эмми никогда не забыла стыда, который она испытала в эту четверть часа. Что другим девочкам показалось бы, может быть, самым обыкновенным случаем, то для Эмми было тяжелым уроком, потому что в продолжение всей своей двенадцатилетней жизни она не слыхала у себя дома ни одного бранного слова и ей никто не наносил еще такой обиды, какую нанес старый учитель. Мысль «что скажут дома?» не давала ей покоя и заставляла ее забывать и горевшую от ударов руку, и горькое чувство оскорбления.

Пятнадцать минут показались ей целым часом, наконец раздался звонок и пытка Эмми кончилась.

— Теперь вы можете уйти, мисс Марч, — сказал мистер Девис, который сам был заметно смущен. Он долго потом не мог забыть укоризненного взгляда, который бросила на него, уходя, его обиженная фаворитка. Она ни с кем не простилась и прямо прошла в переднюю, где торопливо собрала свои вещи, чтоб уйти из школы «навсегда», как она решила про себя в порыве негодования.

Придя домой в сильном волнении, Эмми рассказала о случившемся. Сестры вполне разделили ее чувства и целый вечер толковали о «низком поступке» Девиса. Миссис Марч молчала, но казалась расстроенной и с нежностью утешала дочь. Мегги смачивала пострадавшую руку глицерином и слезами; Бетси сознавалась, что даже ее возлюбленные котята не могут утешить после такой обиды; Джо, пылая гневом, кричала, что Девиса надо немедленно посадить в тюрьму, а старая Анна с таким ожесточением толкла сухари для пудинга, как будто в ступе лежал сам «негодяй» Девис.

Патетический уход Эмми был замечен только ее ближайшими соседками; но что не ускользнуло от внимания проницательных девочек, так это то, что мистер Девис сделался необыкновенно кроток и как-то особенно рассеян. Перед окончанием классов в школу пришла Джо — и с мрачным видом вручила этому джентльмену записку от своей матери, а потом, собрав оставшиеся пожитки Эмми, вышла в переднюю и тщательно отерла ноги о половик, как бы желая отряхнуть с них школьную пыль.

— Ты не будешь более ходить в школу, но ты должна учиться понемногу каждый день, вместе с Бетси, — говорила в тот вечер миссис Марч своей дочери. — Я вообще не одобряю телесных наказаний. Мне не нравится также и метод преподавания мистера Девиса, да и от подруг твоих ты вряд ли могла научиться чему-нибудь хорошему. Но прежде чем поместить тебя куда-нибудь в другое место, я должна посоветоваться с твоим отцом.

— Как я рада, мама, что не буду больше ходить в эту школу! Я желала бы, чтобы всех девочек разобрали оттуда и чтоб этот злой Девис должен был совсем закрыть ее. Не могу вспомнить без сожаления об этих чудесных цукатах! — со вздохом прибавила она.

— А я так совсем не жалею о том, что их у тебя отняли, — строго заметила миссис Марч, к великому огорчению Эмми, рассчитывавшей на полное участие к ее горю.

— Неужели ты рада мама, что меня осрамили перед всем классом? — вскричала Эмми.

— Этому я, конечно, не рада; я не прибегла бы к таким крутым мерам; но, признаюсь, я не уверена в том, что на тебя лучше подействовали бы мягкие меры. Ты начинаешь уже слишком много думать о себе, душа моя; пора исправиться от этого. Ты добрая девочка, и у тебя много хороших качеств, но ты не должна стараться выставлять их, потому что хвастовство все портит. Будь поскромнее, если хочешь, чтобы другие тебя ценили.

— Да, я знаю один такой пример, — вмешался Лори, игравший в шахматы с Джо. — Я знавал одну девочку, у которой была замечательная способность к музыке. Но она и не подозревала этого; ей и в голову не приходило, какие хорошенькие штучки она импровизировала, когда думала, что ее никто не слушает, и если б кто-нибудь сказал ей об этом, то она приняла бы это за насмешку.

— Как бы мне хотелось познакомиться с этой девочкой, может быть, она помогла бы мне, ведь я такая бестолковая! — сказала Бетси, внимательно слушавшая речь Лори.

— Да она и без того во всем вам помогает, — ответил Лори с таким плутовским взглядом, что Бетси поняла его намек — и, вспыхнув от неожиданного комплимента, уткнула в подушку дивана свое закрасневшееся лицо.

Джо позволила Лори выиграть партию за то, что он сумел оценить ее дорогую Бетси; но сама стыдливая девочка после этого ни за что не хотела ни играть, ни петь, так что вечер прошел бы без музыки, если б Лори не вызвался заменить Бетси. Он пел с большим увлечением — и казался в этот вечер в особенно хорошем расположении духа, хотя в доме Марчей он вообще бывал весел. Когда он ушел, то Эмми, которая все время была задумчива, как будто ее занимала какая-то мысль, спросила у миссис Марч:

— Мама, как ты находишь, Лори совершенство или нет?

— Он получил отличное воспитание, и при этом он очень даровитый мальчик; из него выйдет замечательный человек, если его не избалуют, — отвечала миссис Марч.

— А он не занят собою? — продолжала допрашивать Эмми.

— Нисколько, потому-то он так мил, и потому-то все его так и любят, что он совсем не думает о себе. Талант и хорошие качества всегда заметны, и чем меньше их выставляют, тем больше они ценятся.

— Хвастаться своими талантами — это все равно, что надевать на себя зараз все свои шляпки, платья и ленты, чтоб показать, как у нас много нарядов, — пояснила Джо, и нравоучение заключилось смехом.

ГЛАВА VIII

Джо на скользком пути

— Мегги! Джо! Куда вы? — спросила Эмми, войдя после обеда в комнату сестер и увидев, что они куда-то собираются. Таинственный вид, с каким они это делали, подстрекнул ее любопытство.

— Не твое дело; маленькие девочки не должны соваться туда, где их не спрашивают, — резко ответила Джо.

Для меньших братьев и сестер нет худшей обиды, как фраза «не твое дело». Эмми закусила губу, но решилась во что бы то ни стало выпытать секрет, хотя бы ей пришлось для этого докучать сестрам целый час. Она обратилась к Мегги, которая почти никогда ни в чем ей не отказывала.

— Скажи мне, душечка, куда вы собираетесь? — допрашивала она. — И отчего вы не берете меня с собою? Что я буду делать дома? Бетси нянчится с своими куклами.

— Мы никак не можем взять тебя, милочка! Подумай, как же мы тебя возьмем, когда ты не приглашена, — начала было Мегги, но Джо с нетерпением прервала ее:

— Полно рассуждать с нею, Мегги. Мы не можем взять тебя, Эмми, — вот и все! Пожалуйста, не приставай к нам, ты только испортила бы нам вечер.

— Вы едете куда-то с Лори, я это знаю; я видела, как вы шептались с ним вчера вечером, а когда я вошла, так вы сейчас же перестали! Так значит, и он с вами едет?

— Ну да; довольна ли ты? Отстань теперь и не надоедай нам больше.

Эмми замолчала, но принялась следить за каждым движением сестер и подметила, как Мегги сунула в карман веер.

— Ну теперь я знаю, куда вы едете! Сегодня дают «Семь замков», и вы отправляетесь в театр, — вскричала она и потом решительно прибавила: — Я тоже еду с вами; мама обещала отпустить меня в театр, а кстати, у меня и карманные деньги теперь есть. И вам не совестно, что вы хотели уехать без меня?

— Послушай, Эмми, будь благоразумна, — начала Мегги, — мама будет недовольна, если ты поедешь сегодня, потому что у тебя еще болят глаза и для тебя вреден слишком сильный свет. На будущей неделе ты поедешь с Бетси и с Анной и навеселишься вдоволь.

— Мне тогда и вполовину не будет так весело, как теперь с вами и с Дори. Душечки, возьмите меня, я так долго хворала, так долго сидела взаперти, что умираю от скуки. Если ты возьмешь меня, Мегги, то я обещаю во всем тебя слушаться, — упрашивала Эмми, устремив на сестру умоляющий взгляд.

— Не взять ли нам ее, в самом деле? — предложила Мегги. — Если мы хорошенько закутаем ее, то, я думаю, мама не рассердится.

— В таком случае я останусь дома, что будет очень неприятно Лори. Зачем мы будем таскать ее везде с собою? Ведь Лори пригласил одних нас. Я полагала, что она и сама не захочет соваться туда, куда ее не зовут, — с сердцем сказала Джо. Она терпеть не могла «возиться с ребятишками», когда ей представлялся случай повеселиться.

Но резкий и нетерпеливый тон ее так раздражил Эмми, что она дала себе слово насолить ей и начала с решительным видом надевать ботинки.

— А я все-таки поеду, — объявила она вызывающим тоном. — Мегги ничего не имеет против этого, а так как я сама заплачу за свой билет, то и Лори ничего не может сказать.

— Но ты не можешь сесть с нами, потому что наши места взяты заранее, а одну тебя также нельзя посадить. Стало быть, Лори должен будет уступить тебе свое место и ты испортишь нам удовольствие. Ты не приглашена и должна оставаться дома, — решила Джо, горячась все более и более.

Эмми сидела на полу об одной ботинке и плакала; Мегги старалась ее утешить; но в эту минуту с лестницы раздался голос Лори, звавшего своих спутниц, и старшие девочки поспешно убежали, не обращая внимания на вопли Эмми, которая хотя и корчила из себя «большую», но подчас, забыв свое достоинство, ревела как малое дитя.

Когда сестры ее сходили с лестницы, Эмми, перевесившись через перилы, закричала им вслед угрожающим тоном:

— Ты поплатишься мне за это, Джо! Поплатишься! Я не прощу тебе этого…

— Вздор! — откликнулась Джо, и захлопнула за собою наружную дверь.

Молодежь наша провела время в театре очень весело; декорации «Семи замков Алмазного озера» были так великолепны, что наши девочки не могли налюбоваться ими. Но как ни забавно ломались чертенята, как ни удивительны были блестящие духи, однако удовольствие Джо было отравлено. Золотистые локоны волшебной королевы напоминали ей Эмми; во время антрактов она не переставала думать о том, чем может она отомстить ей за причиненное ей огорчение. Ссоры между этими двумя сестрами были нередки, потому что обе они были крайне вспыльчивы и легко выходили из себя. Эмми приставала к Джо, а та раздражала ее своею резкостью, и дело доходило до ожесточенных схваток, которых девочки сами потом стыдились. Джо, хотя и была старше, но владела собою еще меньше своей сестры; ей было трудно совладать с своим пылким характером, который беспрестанно ставил ее в неприятное положение. Но гнев ее никогда не продолжался долго; она сознавалась в своей вине, искренно раскаивалась и давала себе слово быть сдержанной. Сестры ее не раз говорили, что они даже любят, когда Джо вспылит, потому что потом она делалась «просто ангелом». Бедная Джо изо всех сил старалась быть кроткою, но ее пылкая натура всегда брала верх и, вспылив, она позабывала все свои благие намерения.

По возвращении домой Мегги и Джо нашли Эмми в гостиной, за книгой. При входе их она приняла вид оскорбленной добродетели, не подняла глаз от книги и не сделала им ни одного вопроса. Впрочем, быть может, любопытство и пересилило бы в ней досаду, если бы в комнате не было Бетси, которая вызвала своими расспросами подробное описание всего виденного сестрами в театре.

Наконец Джо встала и пошла убрать свою шляпку. Мимоходом она осмотрел свою конторку, потому что после одной из ее стычек с Эмми та отплатила ей тем, что вытащила верхний ящик этой конторки и опрокинула его на пол со всем, что в нем лежало; но на этот раз Джо, заглянув во все свои ящики, шкатулки и корзинки, нашла все в порядке и подумала, что Эмми отказалась от своего плана мести. Но Джо ошибалась.

На следующий день она сделала открытие, которое подняло в доме Марчей настоящую бурю. После обеда, когда Мегги, Бетси и Эмми беседовали втроем, в комнату, как бомба, влетела Джо и, задыхаясь от волнения, вскричала:

— Кто взял мою тетрадь?

Мегги и Бетси с удивлением отвечали, что они не видали никакой тетради. Эмми промолчала и начала мешать уголья в камине, но Джо, заметив, что она покраснела, подскочила к ней.

— Эмми, это ты взяла мою тетрадь?

— Нет, я не брала ее.

— Ну, так ты знаешь, где она?

— Я ничего не знаю!

— Ты лжешь, — закричала Джо, дрожа от бешенства, и в исступлении схватила Эмми за плечи.

— Нет, не лгу; почем мне знать, где твоя тетрадь и какое мне до нее дело?

— Ты знаешь! Ты знаешь! Я заставлю тебя сказать мне, где она! — И, говоря это, Джо с силою тряхнула сестру.

— Злись сколько хочешь, но не видать тебе больше твоего мараканья, — вскричала Эмми, также вспылив.

— Как? Что?

— Да, вот так, я сожгла её.

— Сожгла! Ты сожгла тетрадь! Мои повести, над которыми я так долго трудилась! Которые я надеялась кончить к возвращению папа́! Неужели ты в самом деле сожгла тетрадь? — повторила Джо, меняясь в лице. Глаза ее сверкнули зловещим огнем, и руки судорожно сжали Эмми.

— Да, я сожгла ее! Я сказала тебе, что ты поплатишься за вчерашнее и сдержала….

Эмми не могла кончить фразы. Джо, не помня себя, так тряхнула ее, что у нее застучали зубы.

— Негодная девчонка! Да знаешь ли ты, что я уже никогда так не напишу более и никогда, никогда не прощу тебя! — закричала Джо в порыве отчаяния и гнева.

Мегги поспешила на помощь к Эмми, между тем как Бетси старалась успокоить Джо; но та была в исступлении. Прежде чем выпустить свою жертву, она ударила ее по лицу и убежала на чердак. Там, усевшись на хромую кушетку, Джо всецело предалась своему горю.

Вскоре однако буря стихла, миссис Марч возвратилась домой и, узнав в чем дело, без труда доказала Эмми, какую неприятность она сделала своей сестре. Джо гордилась своим произведением, в котором все семейство видело задатки литературного таланта.

В погибшей тетради было, правда, не более шести фантастических сказок, но Джо усердно, с любовью, трудилась над ними, надеясь, что работа ее выйдет настолько удачной, что ее можно будет напечатать. Она только что переписала ее начисто и уничтожила черновую рукопись; поэтому можно судить, что она должна была почувствовать, когда Эмми объявила, что сожгла сочинение, на которое возлагались такие надежды. Многие найдут, быть может, такую потерю неважной, но для Джо она была безмерна, так как писательница наша была твердо уверена, что ей никогда не написать более ничего подобного.

Бетси горевала как по любимом котенке, и даже Мегги отказалась на этот раз защищать свою любимицу; миссис Марч была видимо огорчена и серьезна, и Эмми сознавала, что ей никто не простит ее поступка, пока она не принесет в нем искреннего покаяния. В душе она уже горько раскаивалась и была огорчена больше всех. Дав себе слово во что бы то ни стало примириться с сестрой, она выбрала для этого время чая; но Джо вошла в столовую с таким мрачным и неприступным видом, что Эмми понадобилось, все ее мужество, чтоб подойти к ней и сказать:

— Джо, прости меня, я очень, очень сожалею о том, что я сделала.

— Я никогда не прощу тебя, — мрачно ответила Джо и продолжала делать вид, будто не замечает Эмми.

Ни сестры, ни мать не решились уговаривать ее, зная по опыту, что в подобные минуты никакие убеждения не могли подействовать, и что самое лучшее было положиться на ее доброе сердце и на время, которое смягчает всякий гнев и всякое горе.

Этот вечер прошел очень невесело, и хотя сестры провели его, по обыкновению, вместе, за шитьем, и, по обыкновению, мать читала им вслух, но всем как будто чего-то недоставало, и все свидетельствовало, что домашний мир нарушен. Но еще заметнее сделалось это, когда началось пение. Девочки имели, как известно, обыкновение каждый вечер петь хором, но на этот раз Бетси могла только аккомпанировать им на фортепьяно; Джо стояла неподвижно, как статуя, а Эмми была как опущенная в воду, так что пели только Мегги с матерью. Но и они тоже, несмотря на все свое старание казаться веселыми, пели как-то вяло, и приятные голоса их были не так звучны, как всегда.

Когда Джо подошла к матери, чтоб пожелать ей спокойной ночи, миссис Марч с нежностью сказала:

— Дитя мое, вспомни, что сказано: да не зайдет солнце во гневе вашем — прощайте друг другу — старайтесь помогать друг другу.

Джо хотелось выплакать у матери на груди все свое горячее озлобление, но ей казалось, что слезы были бы слабостью, да и к тому же она не чувствовала в себе силы простить. Она мрачно покачала головой и, заметив, что Эмми слушает ее, сурово сказала:

— Такого возмутительного поступка нельзя простить.

С этими словами она ушла спать, и в спальне сестер не слышно было в этот вечер ни смеха, ни веселой дружеской болтовни.

В свою очередь и Эмми была глубоко обижена тем, что предложение ее примириться было отвергнуто с таким презрением, и уже сожалела о том, что «унизилась» перед Джо. Она уверила себя, что все к ней несправедливы, и приняла вид угнетенной невинности, а в подобных случаях она делалась просто несносной.

Джо продолжала быть мрачной, как туча, и все обстоятельства как-то способствовали этой мрачности. На дворе было страшно холодно; на тётушку Марч нашли капризы; Мегги была задумчива, Бетси грустна и рассеяна, а Эмми делала колкие замечания насчет «некоторых особ, которые постоянно толкуют о добродетели, а сами поступают наоборот, и даже не пользуются добрыми примерами, которые имеют перед глазами».

«Как мне все опротивело! — думала Джо. — Уйду к Лори и позову его кататься на коньках, — он такой добрый и милый; я уверена, что мне будет весело с ним», — и тотчас же отправилась исполнять свое намерение.

Эмми слышала, как она застучала коньками, и с досадой вскричала:

— Так и есть! Она идет кататься на коньках! А ведь обещала взять меня, когда пойдет, так как это уже последний лед. Но не стоит и просить такую фурию; все равно не возьмет.

— Как тебе не стыдно говорить это? Или ты все еще не сознаешь, что виновата перед ней? — сказала Мегги. — Подумай, легко ли ей было потерять свои сказки, над которыми она так долго работала? Ты вот говоришь, что она фурия, а мне кажется, что она уже готова была простить тебя, особенно если бы ты угодила подойти к ней под веселую руку. Знаешь ли что: пойди теперь за ней и выжди минуту, когда она развеселится в обществе Лори, а тогда ты попросту подойди и поцелуй ее. Она наверное помирится с тобой.

— Хорошо, я попробую, — согласилась Эмми и, наскоро одевшись, побежала за сестрой, которая уже скрылась с своим другом за холмом.

До реки было недалеко, и Джо с Лори уже успели навязать коньки, когда Эмми догнала их. Джо, увидев сестру, отвернулась от нее, а Лори вовсе не заметил Эмми, потому что он уже катился на коньках вдоль берега, пробуя, крепок ли лед, так как незадолго перед тем была оттепель.

— Подождите, я докачусь до поворота и посмотрю, крепко ли, а потом мы вместе пустимся, — закричал он Джо. Он был очень похож на русского мальчика в своем пальто с меховой оторочкой и в меховой шапке.

Джо слышала, как Эмми, запыхавшись, добежала до берега, как она топталась, стараясь согреть окоченевшие ноги, и как привязывала к ним коньки, но Джо не обернулась. Спустившись на лед, она начала выделывать зигзаги около берега. Эмми все еще возилась с коньками, и Джо находила какое-то злое наслаждение в том, что сестра ее находилась в затруднении. Она дала волю злому чувству, и оно овладело ею, как всегда овладевает человеком, который не силится бороться с ним.

Спустя несколько минут, Лори закричал:

— Держитесь ближе к берегу. Посредине лед не крепок.

Джо слышала это предостережение, но можно было предположить, что Эмми, возившаяся с коньками, не обратила на него внимания. Джо украдкой взглянула на нее, но демон злобы опять шевельнулся в ней и она подумала: «Какое мне дело до того, слышала она или нет; пускай сама заботится о себе».

Лори исчез за поворотом, к которому за ним следом приближалась и Джо; между тем как Эмми, также спустившаяся на лед, осталась позади и направлялась к средине реки.

Джо, заметив это, приостановилась. В ней шевельнулось какое-то странное чувство, похожее на укор совести, но она все-таки хотела продолжать путь, как вдруг, инстинктивно обернувшись, она увидела, что Эмми взмахнула руками и погрузилась в воду.

Одновременно с тем послышался зловещий треск льда, всплеск воды и крик, от которого у Джо захолонуло сердце. Она хотела закричать, но у нее пропал голос, хотела бежать, но ноги ее как будто примерзли ко льду.

Несколько секунд простояла она, оцепенев от ужаса и не сводя глаз с маленького синего капюшона, видневшегося над черной поверхностью воды. Вдруг кто-то вихрем пронесся мимо нее и она услышала голос Лори, кричавший:

— Доску! Доску! Скорее!

Джо внезапно почувствовала в себе прилив энергии и силы, опрометью бросилась исполнять распоряжения Лори, который сохранил при этом случае все свое присутствие духа; ухватив Эмми, он придерживал ее до тех пор, пока Джо не принесла кол, вытащенный ею из ближайшего палисадника, и с помощью этого кола они вытащили из воды девочку, отделавшуюся одним испугом.

— Отнесем ее поскорее домой. Закутайте ее потеплее, пока я стащу с себя эти несносные коньки, — распорядился Лори, накинув на Эмми свое пальто и торопливо распутывая ремни на ногах.

Дорогой промокшая Эмми тряслась и плакала, но дома нервное возбуждение ее успокоилось; ее завернули в теплое одеяло и уложили перед топившимся камином.

Во время всей этой суматохи Джо почти ни слова не говорила и только с лихорадочною торопливостью суетилась около Эмми. Джо даже не переоделась, хотя платье ее было мокро и разорвано, волоса растрепаны, руки изрезаны льдом и колом, который она с трудом вытащила из земли.

Когда Эмми уложили в постель и она спокойно уснула, миссис Марч, сидевшая у ее постели, подозвала Джо, чтобы перевязать ее израненные руки.

— Мама, она не умрет? — шепотом спросила Джо, с раскаянием глядя на золотистую головку, которая чуть было не скрылась от нее навсегда под предательским льдом.

— Нет, дитя мое, успокойся, она не ушиблась и, кажется, даже не простудилась. Вы хорошо сделали, что тепло укутали ее и так скоро принесли домой, — успокоительно отвечала миссис Марч.

— Это Лори спас ее, а я-то, мама…. ведь это я допустила ее упасть в воду. Если она умрет, то виновата в этом буду я! — и Джо, в порыве горя и раскаяния, опустилась перед матерью на колени и, обливаясь слезами, рассказала ей все, как было. Она упрекала себя в бессердечии и благодарила судьбу, что она избавила ее от страшного наказания.

— И все это по милости моего ужасного характера. О, мама, как я ни стараюсь переделать себя, а ничего из этого не выходит. Иногда мне кажется, как будто я исправилась, но это только до первого случая. Что мне делать с собой? Скажи, мама, — с отчаянием спрашивала бедная девочка.

— Постоянно и терпеливо следить за собой, дитя мое, и ни минуты не отчаиваться в том, что тебе удастся исправиться от твоей вспыльчивости, — отвечала миссис Марч, привлекая к своему плечу ее голову и нежно целуя смуглую щеку, по которой градом катились слезы. Нежность эта заставила Джо расплакаться еще сильнее.

— Ты не знаешь, мама, — говорила она, всхлипывая, — ты и представить себе не можешь, на что я способна, когда разозлюсь. Я делаюсь точно сумасшедшая; я радуюсь, если могу сделать зло. Мама, я боюсь, что когда-нибудь я сделаю что-нибудь ужасное, чем испорчу всю мою жизнь и заставлю всех возненавидеть меня. О, мама, мама! Спаси меня!

— Хорошо, дитя мое. Не плачь так горько, но запомни хорошенько то, что сегодня случилось, и дай себе слово, что это никогда не повторится. У всякого есть свои недостатки и у многих даже похуже твоих. Ты думаешь, что хуже твоего характера нет, но знаешь ли ты, что я была точно такая же вспыльчивая, как и ты.

— Ты, мама? Но ты никогда не сердишься! — вскричала Джо с удивлением, которое заглушило в ней на минуту всякое другое чувство.

— Я сорок лет бьюсь, чтоб исправиться от моей вспыльчивости, но успела только привыкнуть сдерживать себя. Я очень раздражительна, но только не выказываю этого и все еще не теряю надежды приучить себя к хладнокровию, хотя, быть может, для этого мне понадобилось бы прожить еще сорок лет.

Джо пристально всматривалась в дорогие ей черты, в которых выражалось в эту минуту такая спокойная сила воли, что вид этот подействовал на девочку сильнее самой красноречивой проповеди — и самого строгого выговора. Встреченные ею в матери сочувствие и доверие подействовали на нее успокоительно, а сознание, что у матери был такой же недостаток, как и у нее, и что она всю жизнь борется с ним, подкрепило и Джо на такую же борьбу, хотя сорок лет казались ей, пятнадцатилетней девочке, слишком продолжительным испытанием.

— Мама, значит, ты сердишься, когда стискиваешь губы и уходишь из комнаты, если, например, тётушка Марч начинает ворчать или что-нибудь другое раздражает тебя? — спросила Джо, чувствуя, что мать ее сделалась ей дороже и ближе, чем была.

— Да, я хотя и выучилась сдерживать резкие слова, когда они готовы сорваться у меня с языка, но подчас чувствую, что мне не совладать с собой; тогда я ухожу поскорее из комнаты и читаю себе нравоучение. Я всего более сержусь в такие минуты на самое себя, за слабость характера, — с улыбкой прибавила миссис Марч, приглаживая рукой растрепавшиеся волосы Джо.

— Но как же ты приучилась сдерживаться, мама? Отчего же мне это никак не удается? Я не могу рассуждать, когда вспылю; я наговорю тысячу неприятностей, прежде чем успею опомниться; я счастлива, если могу оскорбить. Что же мне делать с собой?

— У меня была добрая мать, которая помогала мне в таких случаях.

— Так же, как и ты нам во всем помогаешь, — вставила Джо с поцелуем.

— Но я потеряла мать, когда была еще очень молода, и потом должна была уже сама переработывать себя. Я была слишком горда, чтоб сознаться кому-нибудь в моих слабостях, и много слёз пролила вследствие моей вспыльчивости, потому что, несмотря на все мои усилия, характер мой, как мне казалось, не улучшался. Наконец, я встретилась с твоим отцом и сделалась так счастлива, что мне не трудно было быть кроткой и снисходительной. Но через несколько лет, когда у меня уже были четыре маленькие дочки, мы внезапно обеднели, для меня снова наступило трудное время, и характер мой опять испортился. Мне тяжело было видеть, что мои девочки во многом терпят нужду.

— Бедная мама! Но ты все-таки осталась доброй и сдержанной.

— Ваш отец поддержал меня. Он никогда не выходил из себя, никогда не терял терпения и не роптал. Он трудился и ждал лучших дней с такой твердостью, что, видя его пример, и мне тоже было совестно падать духом. Отец ваш ободрял меня и представлял мне, что я должна выработать в себе те хорошие качества, которые я желаю видеть в моих детях, так как я должна была служить для них примером. Для вас мне было легче бороться с собой; я тотчас же подавляла мои вспышки, когда замечала, что вы смотрите на меня с удивлением и испугом. Любовь, уважение и доверие моих детей были мне лучшей наградой за усилия, которые я делала над собой.

— Ах! мама, как бы мне хотелось хотя немножко походить на тебя! — вскричала Джо, ласкаясь к матери, характер который она только теперь вполне оценила.

— Я надеюсь, что ты будешь лучше меня, дитя мое; но ты должна для этого постоянно работать над собой, неусыпно следить за твоим «внутренним врагом,» как говорит ваш отец, потому что враг этот может испортить твою жизнь. Тебе уже дано первое предостережение; не забывай его и следи за собой внимательно.

— Я постараюсь, мама, обещаю тебе, только ты помогай мне. То-то я замечала иногда, что папа клал на губы палец и смотреть на тебя как-то особенно нежно и серьёзно. А ты вдруг умолкала или уходила из комнаты. Это он предостерегал тебя, чтобы ты не горячилась? — тихо спросила Джо.

— Да, я просила его останавливать меня знаком, когда я разгорячусь, и его ласковый взгляд всегда удерживал меня от вспышки.

Джо заметила, что при этих словах глаза ее матери наполнились слезами и губы задрожали. Джо, подумав, что она сказала что-нибудь лишнее, с беспокойством спросила:

— Мама, не огорчила ли я тебя? Быть может, я не должна была говорить тебе о моих наблюдениях.

— Говори мне все, дитя мое. В вас все мое счастье, и я горжусь тем, что вы имеете доверие ко мне и знаете, как я люблю вас. Но говоря о вашем отце, я так живо чувствую, как его недостает нам, что не могу подавить моей грусти.

— Но не сама ли ты, мама, посылала его на войну? Ты не плакала и не жаловалась, когда он уезжал, и я никогда не предполагала, что тебе так нужна его поддержка, — с удивлением сказала Джо.

— Я должна была сделать это для моего отечества и не имела права жаловаться, потому что мы оба исполняли наш долг. Если же я переношу разлуку так спокойно, так это потому, что у меня есть еще другой советник — моя совесть. И ты также, моя Джо, встретишь в жизни много тяжелого, но ты все перенесешь, если будешь сознавать в душе, что исполнила то, что предписывала тебе твоя совесть и польза твоих ближних.

В ответ на это Джо крепко прижалась к матери и все ее чувства слились в одно горячее желание выработать в себе силу воли и походить на свою мать и на своего отца.

В эту минуту Эмми шевельнулась на своей постели и глубоко вздохнула. Джо подошла к постели и, наклонившись к сестре, поглядела на нее с каким-то новым, особенным чувством.

«Какая я злая, — подумала она, — я не могла простить её. Ну что, если бы не Лори? Теперь уже было бы поздно. И откуда у меня берется столько злобы?»

Эти слова Джо сказала почти вслух, с нежностью оправляя мокрые волосы Эмми, разметавшиеся по подушке. Спящая девочка сквозь сон услыхала эти слова. Она открыла глаза и с улыбкой протянула руки к сестре. Они молча прижались друг к другу, и все было забыто и прощено в теплом, сердечном поцелуе.

ГЛАВА IX

Мегги на ярмарке тщеславия

— Как кстати у моих учеников открылась корь! Теперь я свободна, — говорила Мегги в одно апрельское утро, укладывая свои вещи в дорожный сундук, вокруг которого стояли ее сестры.

— Душка Анни Моффат! Она не забывает своих обещаний. Целых две недели веселья!

— Счастливица Мегги! — восклицала Джо, складывая рубашки и напоминая своими длинными руками ветряную мельницу.

— И какая чудная погода! Как я рада ей! — выразила Бетси, старательно укладывая ленточки и бантики в свою лучшую коробочку, припрятанную для важных случаев.

— Да, желала бы и я попользоваться этой погодой и пощеголять в этих нарядах! — промычала Эмми, у которой был полон рот булавок. Она артистически втыкала их в булавочную подушечку своей сестры.

— Да, лучше было бы, если б мы все ехали; но что делать — нельзя. Уж зато я постараюсь запомнить все, что увижу и услышу, чтоб подробно рассказать вам обо всем. Надо хотя этим отблагодарить вас за то, что вы ссудили меня вашими вещами и помогли мне собраться, — сказала Мегги, обозревая довольным взглядом свой скромный багаж.

— А что мама дала тебе из драгоценностей? — спросила Эмми, не присутствовавшая при открывании заветного черного сундучка, заключавшего в себе остатки былого величия, которые миссис Марч хранила для своих дочерей.

— Пару шелковых чулок; веер — знаешь, тот хорошенький, резной — и голубой пояс. Мне хотелось бы взять с собой лиловое шелковое платье, но его надо перешивать, так уж я удовольствуюсь моим старым кисейным.

— Оно будет очень красиво с моим белым конзу[9]. Как жаль, что мой коралловый браслет сломан! Ты могла бы надеть его, — прибавила Джо, всегда охотно уступавшая сестрам свои вещи, но, к сожалению, вещи эти обыкновенно были в таком положении, что от ее готовности не выходило большего прока.

— Мне хотелось тоже взять жемчужный убор, но мама сказала, что для молодой девушки лучшее украшение — живые цветы, и Лори обещал прислать мне цветов, — сказала Мегги. — Да, где же мой серый костюм для прогулок? А, вот он; Бетси, завей перо на моей шляпке. А мое поплиновое платье здесь? Однако оно тяжеловато для весны.

— Но ты можешь надевать на вечера твое белое кисейное; оно так идет к тебе, — сказала Эмми, для которой не было более приятного сюжета разговора, как наряды.

— Но какой у меня зонтик! Боже, какой зонтик! Я просила мама́ купить мне черный с белой ручкой, она купила зеленый, с безобразной желтой палкой. Правда, он прочен, хорошей работы; но каково мне будет щеголять с ним рядом с Анни, у которой зонтик шелковый, с золотой верхушкой! — со вздохом сказала Мегги, рассматривая свой.

— Перемени его, — посоветовала Джо.

— Вот еще! Чтобы обидеть мама́? Я не так глупа. Я утешусь за зонтик шелковыми чулками и двумя парами свежих перчаток. Спасибо, Джо, это ты уступила мне одну пару.

В эту минуту Бетси внесла в комнату облака кисеи, вышедшие из-под утюга Анны.

— А как вы думаете, не украсить ли мне мои ночные чепчики ленточками? У Анни Моффат все чепцы с голубыми и розовыми лентами.

— Не надо, — решила Джо, — бедные люди не должны гоняться за богатыми.

— Будут ли у меня когда-нибудь настоящие кружева и банты на чепцах? — грустно спросила Мегги.

— Давно ли ты говорила, что ничего больше не желаешь, как только поехать к Анни Моффат? — напомнила Бетси своим спокойным тоном.

— Таков человек: чем больше ему дается, тем больше он желает, — философствовала Мегги. — Ну, теперь все уложено, кроме моего бального платья; пускай его уложит мама, — прибавила она, весело окидывая взглядом до половины наполненный чемодан и белый скомканный тарлатан[10], который она величала своим бальным платьем.

На следующий день, в отличную погоду, Мегги уехала на две недели гостить и повеселиться к своей приятельнице. Нельзя сказать, чтоб миссис Марч отпускала ее охотно; она опасалась, что Мегги возвратится еще менее довольная своей судьбой, чем она была до того; но она так убедительно просила отпустить ее, что мать не имела духа отказать ей в удовольствии после тяжелого зимнего труда. Итак, Мегги уехала делать первый опыт светской жизни.

Фешенебельный дом Моффатов совершенно ослепил ее своею роскошью, а обитатели его — своим изяществом. Но это были люди ласковые, несмотря на пустоту их образа жизни, и Мегги скоро освоилась у них как дома. Быть может, она инстинктивно поняла, что хозяева ее, несмотря на их внешний лоск, люди довольно ограниченные и мало развитые, и что под всем этим внешним блеском скрывается очень мало содержания.

Но как бы то ни было, а Мегги с удовольствием каталась в роскошном экипаже, рядилась каждый день в свои лучшие платья и проводила время в полной праздности. Такая жизнь была ей как нельзя более по вкусу, и вскоре она даже стала подражать манерам и образу мыслей окружавших ее лиц. Она начала жеманиться, кокетничать, вставлять в разговоры французские фразы, завивать волосы, затягиваться в корсет и рассуждать о модах. Роскошные наряды Анни Моффат возбуждали в ней зависть и заставляли мечтать о богатстве. Родной дом казался ей бедным и скучным, когда она о нем вспоминала, труд — несносным, а сама она — несчастной молодой девушкой, хотя и обладавшей свежими перчатками и шелковыми чулками.

Впрочем, у Мегги было мало времени на размышление, так как она и обе ее приятельницы были постоянно заняты придумыванием новых удовольствий и приготовлениями к ним. Они целый день катались в экипажах или верхом, делали визиты, посещали театры и рауты или сами принимали гостей. У Анни было много знакомых, и она была уже вполне светской хозяйкой. Старшие сестры ее были очень красивые молодые девушки, и одна из них была помолвлена. Это обстоятельство сильно занимало романическое воображение Мегги. Моффат-отец, хороший знакомый мистера Марча, был толстый, пожилой, веселый джентльмен. Не менее дородная и веселая супруга его полюбила Мегги, которую, впрочем, все вообще ласкали в этом доме. Ее прозвали Маргариткой и совершенно вскружили ей голову комплиментами.

Однажды девушкам предстояло ехать на раут. Мегги была в совершенном отчаянии: поплиновое платье оказалось негодным; подруги ее оделись в легкие платья, а тарлатановое платье ее походило на тряпку рядом с свежим креповым платьем Сэлли. Мегги заметила, с каким состраданием подруги ее осматривали оба ее платья, и щеки ее зарделись от уязвленного самолюбия. Впрочем, ни одна из них не сделала ни малейшего оскорбительного замечания на этот счет, и все три наперерыв предлагали ей свои услуги; Сэлли бралась причесать ее, Анни — завязать ей кушак, а невеста Белла восхищалась белизной ее рук.

Но все эти любезности Мегги приписывала состраданию к ее бедности, и ей стало грустно и неловко. Подруги ее, нарядные как бабочки, смеялись, болтали и порхали вокруг нее, а она стояла задумавшись. В эту минуту служанка внесла в комнату корзинку с роскошнейшими цветами. Девушки вскрикнули от удивления.

— Это верно для Беллы, — вскричала Анни. — Ее жених часто присылает ей цветы. Но какие чудные! — прибавила она, упиваясь ароматом.

— Нет, это для мисс Марч, — возразила служанка. — Вот и письмо к ней. — Она подала Мегги пакет.

— От кого же это? Мегги, у тебя есть обожатель? — допрашивали девушки, с любопытством окружив Мегги.

— Письмо от мамы, а цветы от Лори, — отвечала она спокойно, но не без благодарности к Лоренцу за его внимание.

— В самом деле? Это от Лори? — переспросила Анни, лукаво мигнув сестре.

Мегги, прочитав письмо, положила его снова в пакет и сунула в карман. Письмо было коротко, но проникнуто теплой любовью и подействовало на нее как талисман против зависти и ложного стыда. Вид прелестных цветов довершил утешение. Чувствуя себя почти совершенно счастливой, Мегги отложила для себя несколько роз и зелени, а из остальных цветов понаделала букетов для своих приятельниц, заслужив этим от Беллы название «милейшего создания в мире».

Сестры были в восторге от букетов и побежали показывать их своей матери, Мегги подошла к зеркалу и с сияющим от удовольствия лицом впутала зелень в свои волнистые волосы, а розы приколола к своему платью, которое не казалось ей более таким жалким, как прежде.

Она очень веселилась в этот вечер, танцевала до упаду и всласть наслушалась комплиментов. С ней все были очень любезны, и когда Анни упросила ее петь, то все нашли, что у нее восхитительный голос. Майор Линкольн спросил о ней: «Кто эта свеженькая девочка, с такими прелестными глазками?», а мистер Моффат, танцуя с ней кадриль, любезно заметил, что «от нее веет весной». Словом, Мегги была вполне довольна, пока не случилось одно обстоятельство, которое произвело на нее глубокое впечатление.

Отдыхая после танцев в оранжерее, в ожидании своего кавалера, ушедшего за порцией мороженого, Мегги услыхала возле себя, за стеной из зелени и цветов, следующий разговор.

— Сколько ему лет?

— Должно быть, шестнадцать или семнадцать.

— Это будет отличная партия для одной из них. Сэлли говорит, что они очень сблизились и что старик совсем пленен ими.

— Ловкая женщина эта миссис Марч! Как она искусно все это подвела. Но дочерям-то ее, как кажется, и в голову еще не приходит ничего такого, — слышался голос миссис Моффат.

— Однако она покраснела, когда получила цветы, — говорил другой голос. — Бедняжка! Она могла бы быть такой миленькой, если б у нее были хорошие туалеты. Как ты думаешь, не обидится ли она, если мы предложим ей одно из наших платьев на вторник?

— Не думаю, хотя она и очень горда; ведь у нее ничего нет, кроме этого несчастного тарлатанового платья. Оно сегодня же может изорваться, и тогда будет повод предложить ей другое, более приличное.

— А знаете ли, не дурно бы доставить ей удовольствие и пригласить к нам этого Лоренца. Это будет презанимательно. Я непременно приглашу его.

Кавалер Мегги, возвратившись с мороженым, нашел свою даму в сильном волнении. Но гордость Мегги сослужила ей на этот раз услугу, не дав ей обнаружить своего негодования и отвращения. Она была еще так наивна и доверчива, что не понимала хорошенько истинного смысла болтовни своих приятельниц.

Мегги пыталась забыть о слышанном, но не могла, и в уме ее постоянно вертелись слова: «миссис Марч — ловкая женщина!», «несчастное тарлатановое платье». Мегги готова была расплакаться и бежать домой, к своим, чтоб рассказать им все и просить совета.

Но это было невозможно, и девушке оставалось только сделать над собой усилие и скрыть свои чувства. Это ей вполне удалось. Дождавшись, наконец, той счастливой минуты, когда можно было лечь спать, она предалась своим размышлениям и додумалась до того, что у нее разболелась голова и по щекам потекли горячие слёзы. Оскорбительные слова, подслушанные ею в этот вечер, хотя очевидно говорились без всякого злого умысла, но тем не менее нарушили ее душевное спокойствие и открыли перед ней новый мир. Они точно брызнули грязью на ее невинную дружбу к Лори и даже как будто поколебали ее веру в мать, которой миссис Моффат приписала такие гнусные расчеты. Даже гордое намерение Мегги довольствоваться простым гардеробом, приличным бедному человеку, было поколеблено непрошеным участием ее подруг, для которых бедный наряд был величайшим несчастием в мире.

Бедная Мегги провела бессонную ночь и встала на другой день с красными глазами и тяжелой головой, мрачная, недовольная своими приятельницами и еще более собой, потому что у нее не хватило твердости откровенно высказать свои чувства и разъяснить все недоразумения.

В это утро все были как-то вялы, и девицы Моффат нежились в своих постелях до девяти часов. Мегги заметила некоторую перемену в их обращении с ней. В их тони было что-то заискивающее; они внимательно слушали всё, что она говорила, и от нее не скрылись любопытные взгляды, которые они бросали на неё по временам. Перемена эта льстила Мегги, но она не могла объяснить себе причину ее, пока Белла, сидевшая за своим письменным столом, не сказала ей:

— Маргарита, я послала вашему другу, мистеру Лоренцу, приглашение к нам на вторник. Мы очень желаем познакомиться с ним, собственно потому, что вам может доставить удовольствие его присутствие.

Мегги вспыхнула, но у ней явилась злая мысль подтрунить над своими приятельницами.

— Вы очень добры, но только вряд ли он приедет, — отвечала она спокойно.

— Почему же нет, душа моя? — спросила мисс Белла.

— Он слишком стар.

— Стар? О ком вы говорите? Сколько же ему лет, смею спросить? — вскричала мисс Клара.

— Да под семьдесят, — отвечала Мегги, считая петли своего вязанья, чтобы скрыть душивший ее смех.

— Плутовка! Как будто не понимает, что мы говорим о молодом человеке, — вскричала Арабелла, расхохотавшись.

— О каком молодом человеке? Лори еще мальчик, — сказала Мегги, от которой не укрылся взгляд, брошенный Арабеллой на своих сестер.

— Говорят, он одних лет с вами.

— Нет, он ближе подходит годами к моей сестре Джо. Мне минет семнадцать в августе, — возразила Мегги, приподняв голову с чувством собственного достоинства.

— Не мило ли с его стороны, что он посылает вам цветы, — лукаво заметила Анни.

— Очень мило; он часто посылает их всем нам. У Лоренцов свои оранжереи, и они знают, что мы любим цветы. Моя мать очень дружна с стариком, поэтому и мы подружились с его внуком.

Мегги полагала, что этими словами она все разъяснила.

— Наша Маргаритка еще не распустилась, — обратилась Клара к Арабелле, кивнув на Мегги.

— Первобытная невинность! — заметила мисс Белла, пожав плечами.

— Я еду покупать разные мелочи для моих дочерей; не надо ли и вам чего-нибудь, барышни? — спросила миссис Моффат, входя в комнату, как пава, разряженная в шелк и кружева.

— Мне ничего не надо, благодарю вас, — сказала Сэлли.

— И мне тоже, — начала было Мегги, но остановилась. Ей нужно было многое, но у нее не было денег.

— Что ты наденешь в субботу? — спросила ее Сэлли.

— Мое белое платье, если только мне удастся исправить его. Я разорвала его вчера, — отвечала Мегги, стараясь быть развязной, но чувствуя некоторую неловкость.

— Отчего ж ты не пошлешь домой за другим? — спросила Сэлли, не отличавшаяся догадливостью.

— У меня нет другого.

Мегги стоило некоторого труда произнести эту фразу, но Сэлли не заметила этого и вскричала с наивным удивлением:

— Как? Одно это? Вот странно!

Белла не дала ей кончить и, сделав ей знак головой, кротко сказала:

— На что Маргаритке много платьев? Ведь она еще так мало выезжает. Не надо посылать домой, Маргариточка, хотя бы у вас была там целая дюжина платьев. Наденьте мое светло-голубое шелковое; мне оно слишком коротко. Не откажите мне, душка, в удовольствии видеть его на вас.

— Благодарю вас, Белла, но мне кажется, что для такой молодой девушки, как я, и мое платье еще довольно хорошо, — сказала Мегги.

— Нет, уж дайте мне разок одеть вас по моему вкусу. Вот увидите, какой красавицей я вас сделаю. Мы никого не пустим смотреть, когда будем одеваться, чтоб всех потом изумить, когда вы явитесь, как Чендерела[11] с крестной матерью, — говорила Белла убедительным тоном.

Мегги не видела возможности отвертеться от ее предложения, да притом же, по правде сказать, любопытство узнать, может ли она быть красавицей, побуждало ее согласиться и заглушало неприятное чувство, которое внушали ей теперь Моффаты.

Во вторник вечером Белла заперлась с Мегги в уборной и там с помощью горничной превратила ее в настоящую куклу. Волосы ее были взбиты и завиты, шея и руки посыпаны душистой пудрой, губы покрыты розовой помадой, и француженка-горничная хотела даже тронуть румянами ее щеки, но этого Мегги уже не позволила. Ее затянули в голубое платье, которое было так узко, что Мегги с трудом дышала, и так низко вырезано на плечах, что скромная девочка покраснела, взглянув на себя в зеркало. Ко всему этому был прибавлен серебряный филиграновый убор, состоявший из браслета, ожерелья, брошки и серег, которые были прицеплены к уху на розовых шелковинках, так как уши у Мегги не были проняты.

Букет розовых бутонов и рюшь прикрыли слишком обнаженные плеча и грудь, и пара шелковых голубых ботинок на высоких каблуках довершили удовлетворение сердца нашей Мегги. Кружевной носовой платок, веер с перьями и цветы в серебряном porte-bouquet[12] были последними штрихами в ее наряде, и мисс Арабелла принялась осматривать её с таким же восторгом, с каким маленькая девочка осматривает свою нарядную куклу.

— Mademoiselle est charmante! Très jolie, très jolie![13] — тарантила горничная Гортанс, юля вокруг Мегги.

— Идем теперь показаться нашим, — сказала Арабелла, взяв Мегги за руку и направляясь к двери.

Когда мисс Марч, шурша шелковым шлейфом, сверкая серебряными украшениями и покачивая горой локонов, возвышавшейся на ее голове, вошла в другую комнату, сердце ее громко стучало и ей думалось, что вот, наконец, и для нее настала веселая пора жизни. Зеркало положительно докладывало ей, что она красавица. Подруги ее с восторгом подтвердили это, и Мегги простояла перед ними несколько минут, как павлин с распущенным хвостом перед галдящими сороками.

— Ну, теперь пойду и я одеваться, — сказала Арабелла, — а ты, Клара, подрессируй её пока немножко; выучи ее носить шлейф и ходить на французских каблуках, а не то она еще упадет. Пришпиль к этому кружеву твою серебряную бабочку, да приподними этот длинный локон. Но только смотри, не испорти дела рук моих, — прибавила Белла, уходя из комнаты. Она видимо была довольна своим делом.

— Я боюсь сойти, — шепнула Мегги Сэлли, когда прозвонил колокольчик и миссис Моффат прислала звать барышень вниз. — Я чувствую себя как-то странно, неловко, точно будто бы я полуодета.

— Да, ты совсем на себя не похожа, но очень красива. Мне далеко до тебя. У Беллы бездна вкуса. Ты теперь совершенно парижанка, право. Оставь висеть цветы, не заботься о них и не бойся упасть; ты все как будто боишься, — наставляла Сэлли, стараясь не думать о том, что Мегги красивее ее самой.

Мегги, запомнив урок, благополучно спустилась с лестницы и вошла в гостиную, где сидели старшие члены семейства Моффат с несколькими гостями, приехавшими раньше других. Мегги скоро убедилась, что щегольской наряд производит магическое действие на известный класс людей и более всего способен внушать им уважение. Несколько молодых девиц, не обращавших до той поры на нее никакого внимания, внезапно сделались необыкновенно любезны с ней, а молодые джентльмены, которые на предшествующем бале только пристально посматривали на нее, попросили на этот раз хозяев представить их и наговорили ей пропасть пустых, но приятных вещей. Пожилые лэди, сидевшие на диване около миссис Моффат и критиковавшие остальных гостей, с любопытством осведомлялись у хозяйки, кто эта молодая особа, и Мегги слышала, как миссис Моффат ответила одной из них:

— Маргарита Марч; отец ее полковником в армии. Одна из лучших фамилий в штате; но перемена обстоятельств, неудача в делах — понимаете… Близкие друзья Лоренцов. Прелестное созданье! Моя Анни без ума от нее.

— А! — произнесла старая лэди, приставляя к глазам лорнет для новых наблюдений над молодой девушкой.

Мегги сделала вид, будто ничего не слыхала, хотя лганье миссис Моффат неприятно поразило её. Неловкое чувство ее не проходило, но она решилась войти в роль светской девушки и выполняла эту роль очень удачно, несмотря на то, что тесное платье жало ей бока, шлейф путался между ногами, а серьги ежеминутно грозили упасть и сломаться. Мегги, кокетливо помахивая веером, с улыбкой слушала любезности и туповатые остроты какого-то юноши, как вдруг улыбка внезапно сошла с ее лица, и оно приняло сконфуженное, почти испуганное выражение. Прямо против нее, на противоположном конце комнаты, стоял Лори.

Он пристально смотрел на нее, и лицо его выражало удивление и явное неудовольствие. Встретив ее взгляд, он улыбнулся и поклонился ей, но, несмотря на улыбку, в глазах его выражалось что-то такое, что заставило Мегги покраснеть и пожалеть, что она не в старом своем платье. В довершение своего смущения она заметила, как Арабелла толкнула локтем Анни и как обе они стали посматривать то на нее, то на Лоренца. Мегги была очень рада, что он имел в этот вечер более чем когда-либо застенчивый и ребяческий вид.

— Гадкие люди! Зачем они навели меня на такие мысли? Не хочу думать об этом, буду такой, как всегда, — решила Мегги и, торопливо перейдя залу, радостно протянула руку своему другу.

— Как я рада, что вы здесь! А я боялась, что вы не приедете, — начала она таким тоном, каким говорят взрослые с детьми.

— Джо потребовала, чтоб я ехал и описал ей потом, какой эффект вы производили, — отвечал Лори, не глядя на нее. Он заметил ее материнский тон и невольно улыбался.

— Что же вы ей скажете? — спросила Мегги, любопытствую узнать его мнение и в первый раз в жизни чувствуя перед ним некоторую неловкость.

— Скажу, что я совсем было не узнал вас. Вы превратились в великосветскую даму и совсем на себя не похожи. Мне даже страшно с вами, — прибавил он, возясь с пуговицей своей перчатки.

— Какие глупости! Это меня в шутку так нарядили, а мне, по правде сказать, совсем неприятно в этом наряде. Я воображаю, как Джо выпучила бы глаза, — сказала Мегги, стараясь заставить Лори высказать, как он находит ее наружность.

— Да, я думаю, — отвечал он совершенно серьёзно.

— А вам, Лори, как нравится мой туалет? — повела она прямо.

— Мне не нравится, — отвечал он так же прямо.

— Почему же? — спросила Мегги не без тревоги.

— Я не люблю побрякушек.

Этого было уже слишком со стороны такого мальчишки.

— Вы самый дерзкий мальчик, какого мне когда-либо случалось встретить, — сказала обиженная девушка и, отойдя к отдаленному окну, прислонилась лицом к холодному стеклу, чтоб освежить свои пылавшие щеки. Узкий корсет делал ее неестественно румяной. Стоя у окна, она слышала, как проходивший мимо майор Линкольн сказал своей матери:

— Они сделали посмешище из этой девочки. Я говорил тебе о ней и желал показать ее тебе, — досадно, что сегодня она больше похожа на куклу, чем на себя самоё.

— О Боже! — вздохнула Мегги. — Зачем я не в моем собственном платье! Я не казалась бы смешной и не стыдилась бы сама себя.

Музыканты заиграли ее любимый вальс, но Мегги не обращала на него внимания и продолжала стоять, прислонясь к стеклу, наполовину спрятавшись за гардиной. Кто-то мягко прикоснулся к ее руке, Мегги обернулась и увидела Лори.

— Простите мне мою невежливость и дайте мне тур вальса, — попросил он с самым почтительным поклоном.

— Я не желаю делать вам такой неприятности, — отвечала Мегги, будируя[14].

— А я так до смерти желаю, чтоб вы сделали мне эту неприятность. Ну, полно сердиться; я буду добрым мальчиком. Правда, мне не очень-то нравится ваш костюм, но сами вы чудо как хороши! — и он дополнил жестом выражение своего восторга.

Мегги смягчилась и шепнула, улыбаясь, когда они ждали такта, чтоб начать вальсировать:

— Не запутайтесь в моем шлейфе, он отравляет мне жизнь. Какую глупость я сделала, напялив на себя все это!

— Прикройте им шею, тогда он пригодится, — сказал Лори, одобрительно глядя на маленькие голубые сапожки.

Стройно и грациозно понеслись они по зале, обращая на себя общее внимание своей цветущей молодостью. После легкой ссоры они казались дружнее, чем когда-либо; и лица их блистали весельем.

— Лори, я хочу просить вас об одном одолжении, — начала Мегги, когда они остановились; она обмахивалась веером и с трудом переводила дух; она знала, что она не запыхалась бы так, если б не проклятый корсет, но никогда никому не созналась бы в этом.

— Что я могу сделать для вас? — с живостью спросил Лори.

— Не рассказывайте никому у нас дома о моем сегодняшнем наряде. Они не поймут шутки, и мама огорчится.

«Так зачем же было надевать его в таком случае?» — выразил взгляд Лори так ясно, что Мегги поспешила прибавить:

— Я сама расскажу им обо всем и покаюсь перед мамой в своей глупости, так уж вы лучше ничего не говорите. Не скажете?

— Нет, даю вам слово. Но что же я отвечу, если меня будут расспрашивать?

— Просто скажите, что я была недурна и очень веселилась.

— Первое охотно скажу, но второе — правда ли это? Мне сдается, что вы не особенно веселитесь.

Говоря это, Лори устремил на нее такой пытливый взгляд, что она ответила почти шепотом:

— Не считайте меня дрянной; мне хотелось только позабавиться. Но я нахожу теперь, что всё это вовсе не забавно.

— К нам идет Нед Моффат. Чего ему нужно? — сказал Лори, хмуря свои черные брови с явным нерасположением к молодому хозяину.

— Он записан у меня на три кадрили и, вероятно, идет за мной. Какой он скучный! — прибавила Мегги с томным выражением, которое показалось Лори не совсем естественным.

После этого Лори не говорил с ней до самого ужина. За ужином он увидел ее между Недом и его другом Фишером; оба они поили ее шампанским и вели себя с нею как настоящие школьники. Так, по крайней мере, показалось Лори, присвоивавшему себе в некотором роде братское право охранять девиц Марч и ломать за них копья всякий, раз, когда им понадобится защитник.

— Вы встанете завтра с головною болью, если будете так много пить шампанского. Не пейте, Мегги, прошу вас. Ваша мама была бы недовольна вами, — шепнул Лори, наклоняясь через спинку стула Мегги в ту минуту, когда Нед отвернулся, чтобы наполнить ее бокал, а Фишер нагнулся, чтобы поднять ее веер.

— Сегодня я не Мегги, а кукла, выкидывающая гадкие штуки. Завтра я сброшу с себя все побрякушки и снова сделаюсь отчаянно добродетельной девицей, — отвечала Мегги с неестественным смехом.

— Желал бы я, чтоб завтра было сегодня, — сказал Лори, которого неприятно поразила перемена, происшедшая в его приятельнице.

Мегги танцевала, болтала, кокетничала не меньше любой из своих сверстниц. После ужина она сделалась до того развязной, что Лори был совершенно скандализирован и сочинял в уме строгое нравоучение. Но ему не удалось прочесть его, потому что Мегги избегала его до самой той минуты, когда он подошел пожелать ей спокойной ночи.

— Не забудьте обещания, — сказала она, с усилием улыбаясь, потому что головная боль уже давала себя чувствовать.

— Silence jusqu'à la mort,[15] — сказал Лори мелодраматическим тоном, уходя от нее.

Анни слышала это прощание, и оно сильно подстрекнуло ее любопытство. Она пристала к Мегги за объяснениями, но та была слишком утомлена, чтоб болтать с ней и тотчас же легла спать. Ей казалось, что она была в маскараде. Ей далеко не было так весело в этот вечер, как можно было заключить по наружности. Весь следующий день она чувствовала себя нехорошо и в субботу возвратилась домой, по горло пресытившись двухнедельным кутежом и всласть набаловавшись роскошью.

— Как хорошо, когда не нужно постоянно любезничать с гостями! Правду говорят: в гостях хорошо, а дома лучше, — говорила Мегги, сидя с матерью и Джо в воскресенье вечером и озираясь вокруг с выражением искреннего удовольствия.

— Я очень рада слышать это, душа моя; а я боялась, что, поживя среди роскоши, ты найдешь, что дома скучно и бедно, — сказала миссис Марч, заботливо следившая в этот день за своею старшею дочерью, в уверенности, что от материнского взгляда не скроется никакая перемена.

Мегги весело и подробно описала ей все свои похождения, но заметно было, что она чего-то не досказывала, что у нее было на душе еще что-то тяготившее ее. Когда младшие девочки ушли спать, Мегги осталась сидеть перед камином и задумчиво глядела на огонь.

Пробило девять часов, и Джо напомнила, что пора всем идти спать. Но тут Мегги поднялась с своего места и, пересев поближе к матери, на низенькую табуретку, положила локти на ее колена.

— Мама, я должна покаяться перед тобой, — решительно сказала она, глядя в лицо матери.

— Я так и думала. В чем дело, моя милая?

— Не уйти ли мне? — спросила Джо.

— Конечно, нет; разве у меня могут быть тайны от тебя? Мне стыдно было говорить при детях, но вы обе должны знать, каких ужасных вещей наделала я у Моффатов.

— Мы ко всему приготовились, — сказала миссис Марч, улыбаясь, но не без тревоги.

— Я сказала вам только, что меня наряжали, но не сказала, что меня завивали, пудрили, затягивали в корсет. Из меня сделали нечто вроде парикмахерской куклы. Лори нашел меня отвратительной. Он не сказал этого, но я знаю, что он это думал, а другой господин так попросту назвал меня «куклой». Я знаю, что я наделала глупостей, но мне столько напели вздору, столько наговорили о моей красоте, что я позволила им сделать из меня чучело.

— Только-то? — спросила Джо, между тем как миссис Марч молча глядела на склоненную головку своей хорошенькой дочки, не находя в себе силы пожурить её.

— Нет, это еще не всё: я пила шампанское, кокетничала, говорила всякий вздор, — словом, вела себя отвратительно, — произнесла Мегги тоном раскаяния.

— Нет ли еще чего-нибудь? — спросила миссис Марч, поглаживая ее нежные щеки, которые внезапно покрылись румянцем.

— Я всё скажу тебе, мама. Как ни глупо всё это, но я не хочу, чтоб они думали и говорили такие вещи об нас и об Лори, — и Мегги передала сплетни, урывками слышанные ею в доме Моффатов. От нее не скрылось в продолжение этого рассказа, что мать ее крепко стиснула губы и что по лицу ее проскользнула тень неудовольствия.

— Таких мерзостей я еще не слыхивала! — с негодованием вскричала Джо. — Зачем ты не выскочила к ним из-за цветов и не сказала им сейчас же, что все это гнусно?

— Я совсем растерялась и не знала, на что решиться.

— Подожди, дай мне только увидеть Анни Моффат, уж я задам ей за эти пакости. У нас планы на Лори! Мы дружны с ним, потому что он богат и может жениться на нас! Ах, они свиньи! Я воображаю, как он расхохочется, когда я расскажу ему, что плетут про нас, бедных, — и Джо сама чистосердечно расхохоталась, сообразив, что на такие глупости даже не стоит сердиться.

— Я никогда не прощу тебе, если ты расскажешь это Лори! Мама, не правда ли, она не должна говорить? — вскричала Мегги почти с отчаянием.

— Не надо, не повторяйте никогда этих глупых сплетен и постарайтесь сами забыть их как можно скорее, — серьёзно сказала миссис Марч. — Я поступила слишком неосторожно, отпустив тебя, Мегги, к людям, которых я мало знала. Быть может, они и добрые люди, но пустые, неразвитые и имеющие обо всем самые превратные понятия. Жаль, очень жаль, что я отпустила тебя в такое плохое общество.

— Успокойся, мама, я забуду всё дурное и буду помнить только хорошее. Ведь я все-таки повеселилась и очень благодарна тебе за это. Я не буду больше ныть и роптать на судьбу. Я проучена теперь. Глупая я девчонка, вот что! Мне еще нужно поучиться жить на свете, прежде чем лезть в общество. А все-таки приятно быть предметом внимания и слушать комплименты, — полушутя созналась Мегги краснея.

— Это чувство совершенно естественно и безвредно. Всякому человеку приятно, когда его хвалят; но надо дорожить только похвалами людей достойных и умных, которые хвалят за дело.

Мегги с минуту просидела в задумчивости. Джо стояла перед ней, по обыкновению заложив руки за спину, и глядела на нее с живым участием и тайною тревогой. Она с удивлением слушала, как сестра ее, краснея, говорила о поклонниках, о комплиментах и тому подобных вещах, и Джо показалось, что в эти две недели Мегги вдруг сделалась взрослой и уходит от нее в какой-то новый мир, куда она, Джо, не может за нею следовать.

— Мама, есть у тебя в самом деле какие-нибудь «планы» относительно нас, как выражается миссис Моффат? — стыдливо спросила Мегги.

— Есть, и даже большие, они бывают у всякой матери. Но только я полагаю, что мои планы не совсем схожи с планами миссис Моффат. Я сообщу тебе их, так как пора направить твою романическую головку и сердце в одном очень важном вопросе. Хотя ты, Мегги, и очень молода еще, но уже не настолько, чтобы не понять меня, а матерям ближе, чем кому бы то ни было говорить с дочерьми о тех вещах, о которых я хочу поговорить с тобой. Придет, быть может, скоро и твоя пора, Джо, — обратилась она к своей второй дочери, — так выслушай и ты мои планы и помоги мне выполнить их, если они хороши.

Джо присела поближе к матери и стала глядеть на нее с таким видом, как будто бы между ними предстояло торжественное заключение какого-то союза. Миссис Марч, положив свои руки на руки дочерей, начала мягким, но серьёзным тоном:

— Я желаю, чтоб мои дочери были умны, добры, красивы и исполнены талантов, чтоб их хвалили, любили и уважали; чтоб молодость их прошла весело; чтоб они вышли замуж за хороших людей, провели полезную и приятную жизнь и чтоб на их долю выпало как можно больше счастья и как можно меньше забот и испытаний. Быть избранной и любимой хорошим человеком есть лучшее счастье, какого только может желать себе женщина, и я надеюсь, что мои дочери испытают его. Думать об этом счастье, Мегги, вполне естественно, каждая женщина вправе надеяться и ждать его, и каждая должна готовиться к нему для того, чтобы, когда оно наступит, быть достойной тех радостей и готовой к тем обязанностям, которые оно принесет с собой. И я тоже честолюбивая мать, мои милые девочки, но только честолюбие мое направлено не к тому, чтоб видеть вас модными дамами, чтоб выдать вас за богатых людей только потому, что они богаты, чтоб поселить вас в роскошных дворцах, где будет всего вдоволь, кроме любви и счастья. Деньги — вещь нужная и, при хорошем употреблении, вещь полезная, но я не желала бы, чтоб вы считали их главной целью в жизни. Я охотнее предпочла бы видеть вас женами бедных людей, но счастливыми, любимыми и довольными, чем королевами на престоле, но без внутреннего довольства и мира.

— Арабелла уверяет, что бедная девушка тогда только может составить себе партию, когда сумеет обратить на себя внимание в обществе.

— Ну, так мы останемся старыми девками! — храбро вскричала Джо.

— Твоя правда, Джо, — подтвердила ее мать. — Лучше остаться старыми девушками, чем рыскать по свету, ловя женихов. Но успокойся, Мегги, истинная любовь не боится бедности. Лучшие женщины, каких я знавала, были бедными девушками; но они были достойны любви, и их отличили и полюбили. Предоставьте все это времени, а пока старайтесь поддержать счастье нашей семьи, чтоб суметь потом сделать счастливыми и ваши собственные семейства. Если же их у вас не будет, то удовольствуйтесь тем, что вам уже дано. Не забывайте только одного: что ваша ближайшая поверенная — ваша мать, а ближайший друг — ваш отец. Оба мы твердо надеемся, что наши дочери всегда останутся нашей гордостью и утешением — все равно, выйдут ли они замуж или нет.

— Да, мама, да, всегда! — с чувством сказали девочки, обнимая мать и, желая ей спокойной ночи.

ГЛАВА X

Пиквикский клуб

Весна принесла нашим девочкам новые радости и забавы. Дни сделались длиннее и после обеда можно было еще работать в саду и гулять. Надо было привести сад в порядок, тем более, что каждая из сестер получила в нем свой надел, который могла обработывать по собственному усмотрению. Вкусы девочек были также различны, как и характеры, и Анна справедливо говорила, что она узнает, зажмуря глаза, какой участок кому принадлежит.

В участке Мегги были насажены розы, гелиотропы, мирты и одно померанцовое деревцо. Участок Джо ежегодно менял свой вид, потому что она любила делать все новые и новые эксперименты. В тот год, о котором идет речь, она засеяла его подсолнечниками, которые должны были привлекать кур с их семействами. В садике Бетси были большею частью скромные, но душистые цветы: резеда, душистый горошек, анютины глазки вперемежку с курослепом для птиц и кошачьей мятой для кроликов. Участок Эмми отличался замысловатым изяществом: она устроила у себя красивую маленькую беседку, обвитую жимолостью и настурциями и обсаженную лилиями, колокольчиками и другими красивыми цветами.

В ясные дни наши девочки занимались садоводством, гуляли и катались на лодке, а в дождливое время они проводили часы досуга дома, придумывая разные забавы. Они были очень изобретательны в этом отношении. Так, например, они составили между собой род тайного общества под именем «Пиквикского клуба». В ту пору тайные общества были в моде в Америке, а так как героини наши были поклонницами Диккенса, то они и приняли название одного из его произведений.

Общество их существовало, с небольшими перерывами, целый год, и каждую субботу девочки собирались вечером на чердаке для совещания при закрытых дверях.

На столе, вокруг которого стояли четыре стула, горела лампа и лежали четыре венчика с литерами И. К., жирно написанными разноцветными чернилами. Тут же лежала еженедельная газета, называвшаяся «Пиквикским портфелем». Каждая из девочек обязала была сотрудничать в этой газете. Редактором, разумеется, была Джо, считавшаяся докой по части писательства.

В семь часов вечера четверо членов входили в залу заседаний, т. е. на чердак, надевали на головы венчики с литерами и торжественно садились на свои места. Мегги, как старшая, изображала президента, Самуила Пиквика; Джо, обладавшая литературным талантом, была Августом Снодгрэссом. Розовенькая и кругленькая Бетси была Трэси Топмэном, а Эмми, обыкновенно пытавшаяся делать то, что ей было не под силу, исполняла роль Натаниеля Уинкля.[16]

Газета вмещала в себе оригинальные повести, стихотворения, анекдоты, забавные объявления и предостережения, в которых девочки взаимно добродушно осмеивали свои слабости.

Открывается заседание. Мистер Пиквик, надев очки без стекол, стучит по столу, кашляет и, бросив значительный взгляд на Снодгрэсса, начинает вслух читать газету. Нумер начинается стихами, в которых говорится, что члены Пиквикского клуба сошлись с тем, чтоб отпраздновать 52-хлетнюю годовщину его существования; что все они, слава Богу, здоровы и с большим удовольствием пожимают друг другу руки; что президент их Пиквик с обычным достоинством оседлал свой нос очками, чтобы прочесть еженедельные плоды их вдохновения; что их шестифутовый Снодгрэсс по-прежнему уподобляется в своей грации слону, в своем добродушии — лягавой собаке, что в глазах его блещет поэтическое вдохновение, а на носу красуется монументальный прыщ; что миролюбивый Топмэн по-прежнему напоминает резиновый мячик в форме улыбающейся головы, а у Уинкля все так же приглажен волосок к волоску, и все так же маленькая фигурка его кажется образцом порядочности и чистоплотности, несмотря на то что он терпеть не может мыться. В заключение Пиквикскому клубу желалось многолетнее процветание, а членам его преуспевание на литературном поприще. Под этим стихотворением было подписано имя Снодгрэсса.

Далее следовал рассказ из венецианских нравов: «Замаскированный брак».

Гондола за гондолой подплывают к мраморным ступеням палаццо графа Аделона, и к блестящей ряженой толпе, наполняющей величественные залы, присоединяются все новые и новые маски. Рыцари и дамы, эльфы и пажи, монахи и цветочницы смешиваются в веселом танце. Воздух наполнен гармоническими звуками музыки и веселым говором толпы.

Маскарад в полном разгаре.

— Видели ли вы лэди Виолу, ваше величество? — спрашивает любезный трубадур сказочную королеву, порхающую по зале, опираясь на его руку.

— Видела. Как она прелестна! Но как бледна! Заметили вы, какой на ней роскошный наряд. Но как же и быть иначе? Ведь она выходит через неделю замуж за богатого графа Антонио, которого она, между нами сказать, от всей души ненавидит.

— Да, ему можно позавидовать. Вот и он. Наряден, как подобает жениху; но зачем он в черной маске? Посмотрите, как он нежно смотрит на прелестную девушку, которую отец силой выдает за него! — говорит трубадур.

— Говорят, она любит одного артиста, англичанина, который ухаживал за ней, но был выпровожен старым графом, — говорит королева, присоединяясь с своим кавалером к танцующим парам.

Бал в полном блеске. Но вот в залу входит священник и, взяв за руки жениха с невестой, ведет их к алтарю, приготовленному в глубине залы, под красным бархатным балдахином. По знаку служителя церкви чета опускается на колени, и шумная толпа, наполняющая залу, мгновенно притихает.

Не слышно ни малейшего звука; ничто, кроме плеска фонтанов, не нарушает торжественной тишины. Граф Аделона говорит:

— Господа и дамы, простите, что я употребил хитрость, чтобы привлечь вас сюда и сделать свидетелями брака моей дочери. Святой отец, исполняй твои обязанности.

Все глаза обращаются к алтарю, и в зале пробегает ропот удивления: жених с невестой не сняли своих масок.

Брачный обряд кончился. Гости толпятся вокруг графа Аделона, требуя объяснения загадки.

— Это каприз моей дочери — вот все, что я могу вам сказать, — отвечает старик. — Зная ее стыдливость, я не хотел ей противоречить. Но теперь довольно прятаться; снимите ваши маски, дети, и примите мое благословение.

Новобрачный снимает маску, и вместо графа Антонио удивленное собрание видит благородное и прекрасное лицо Фердинанда Деверё, английского артиста, влюбленного в графиню Виолу. Припав к его груди, на которой сияет звезда английского графа, стоит с пылающими щеками юная Виола, блистая счастьем и красотой.

— Синьор, — обращается новобрачный к ее отцу, — вы с гневом отказали мне в руке вашей дочери, полагая, что я ношу менее благородное имя и менее богат, чем граф Антонио. Но знайте, что род мой знатнее его рода. Даже ваше честолюбие не может не удовлетвориться именем графа Деверё и де-Вера, и несметным богатством, которое я кладу к ногам этой прелестной синьоры, моей обожаемой жены.

Граф Аделона стоит как окаменелый, между тем как Фердинанд Деверё, обратившись к изумленной толпе гостей, говорит с веселой улыбкой:

— А вам, мои благородные друзья, я могу только пожелать, чтоб ваша любовь увенчалась таким же успехом, как и моя, и чтоб каждый из вас получил такую же красавицу жену, какая дана мне этим замаскированным браком.

С. Пиквик.

Вот еще образчики произведений, заключавшихся в «Пиквикском портфеле»:

Чем Пиквикский клуб похож на Вавилонскую башню?

— Тем, что в нем много упрямых членов.

История одной тыквы.

Фермер посеял однажды в своем саду маленькое зернышко, которое вскоре взошло и принесло много тыкв.

В октябре, когда тыквы созрели, фермер сорвал одну из них и отнес в город на рынок.

Там она была куплена у него лавочником, который выставил ее на своем окне. В то же самое утро в лавку пришла маленькая девочка, круглолицая и курносая, в темной шляпке и синем бурнусе. Она купила тыкву, принесла её домой, очистила, разрезала пополам, сварила одну половину в большой кастрюле, нарезала ломтиками и подала к обеду с маслом, а другую половину, сварив, растерла, смешала с одной пинтой молока, двумя яйцами, четырьмя ложками сахару, прибавила мушкатного ореха и, выложив эту смесь на глубокое блюдо, посыпанное сухарями, поставила в печку и держала там до тех пор, пока не сделался вкусный, румяный пудинг. Пудинг этот скушало семейство Марч.

Т. Топмэн.

Мистеру Пиквик.

Сэр, я должен поговорить с вами о некоем Уинкле который ведет себя в клубе не совсем прилично, громко смеется, кричит и очень часто не исполняет своего обещания писать в этой восхитительной газете. Вот он и теперь покорнейше просит вас принять от него вместо всякого сочинения просто французскую басню, потому что он ничего не может сочинить из своей головы, так как у него много уроков, а ума немного; в другой раз, когда-нибудь, я постараюсь и напишу что-нибудь совсем комильфотное а теперь тороплюсь. С истинным почтением имею честь быть

Н. Уинкль.

Нельзя не похвалить за такое прямодушное и благородное сознание в своих недостатках; но нельзя также и не пожалеть о том, что оно не сопровождается некоторыми знаками препинания.

(Примечание редактора).

Общественное горе.

На нас лежит грустная обязанность объявить о таинственном исчезновении нашей дорогой приятельницы, миссис Белянки Кис-кис, пользовавшейся любовью и уважением огромного кружка друзей и почитателей. Красота и грация ее всех поражали, а добродетели и таланты привлекали к ней все сердца, поэтому потерю ее вполне можно назвать общественным горем. В последний раз миссис Кис-кис видели сидевшею у ворот и глядевшею на тележку мясника. Существует подозрение, что красавица похищена каким-нибудь негодяем. Вот уже несколько недель, как миссис Кис-кис исчезла, и до сих пор все поиски оставались тщетными. Мы потеряли всякую надежду найти ее, вследствие чего повязали черную ленту на ее корзину, опрокинули вверх дном блюдечко, с которого она ела, и оплакали её, как существо, потерянное для нас навсегда.

Несчастный случай.

В пятницу на этой неделе мы были испуганы внезапным стуком под полом, за которым последовал страшный крик о помощи. Мы все бросились в подвал и увидели нашего уважаемого президента растянувшимся на полу. Оказалось, что он пошел в подвал за дровами, но оступился и упал. Глазам нашим представилось печальное зрелище: падая, мистер Пиквик опрокинул ушат с мыльной водой, окатившей ему голову и плечи. Благородные черты его были неузнаваемы, костюм замочен и испачкан. Когда мы помогли ему подняться, то оказалось, что хотя члены его были целы, но он получил серьёзные ушибы, от которых, впрочем, здоровье его в настоящее время уже оправилось.

Объявления.

Мисс Оренти Блюггадж, известная чтица и esprit fort[17], будет читать в субботу, в зале Пиквикского клуба, свое знаменитое сочинение: «О женщине и ее положении».

В кухонном клубе назначены еженедельные практические лекции для обучения молодых дам стряпне. Председательствовать будет Анна Броун. Все члены приглашаются присутствовать.

На будущей неделе миссис Бетси Баунсер откроет свою новую мастерскую кукольных нарядов. Она получила самые новые парижские фасоны и почтительно ожидает заказов публики.

На Баруэльском театре будет вскоре поставлена новая драма, которая превзойдет ужасами все, что являлось в этом роде на американской сцене. Драма эта носит название «Греческая невольница, или Страшный мститель».

Примечания.

Если б мистер Пиквик поменьше мылил свои руки, то он мог бы не опаздывать к завтраку.

М-ра Снодгрэсса просят не свистать на улице.

М-ра Топмэна просят не позабывать об обещанном мисс Эмми воротничке.

М-р Уинкль недурно сделает, если будет выражаться попроще и избегать непонятных ему слов.

Недельный отчет.

Мегги — хорошо.

Джо — дурно.

Бетси — очень хорошо.

Эмми — посредственно.

По окончании чтения в зале раздались рукоплескания, и мистер Снодгрэсс, поднявшись с своего места, предложил следующее:

— Господин президент и джентльмэны, я предлагаю принять в нашу среду нового члена. Лицо, о котором я говорю, вполне заслуживает этой чести, и будет глубоко благодарно вам за нее. Лицо это способно содействовать поддержанию духа этого клуба и литературному значению нашей газеты. Словом, я предлагаю принять в почетные члены Пиквикского клуба мистера Теодора Лоренца. Ну, живо, принимайте!

Эта внезапная перемена тона заставила девочек расхохотаться. Но в зале, т. е. на чердаке, тотчас же снова воцарилось торжественное молчание и Снодгрэсс сел на свое место.

— Господа, пустим вопрос на голоса, — предложил президент. — Пускай все те, кто одобряет предложение, скажут «да», а кто противного мнения — «нет».

За громким утвердительным ответом Снодгрэсса последовал, к общему удивлению, тихий ответ Бетси в том же смысле. Мегги и Эмми были противного мнения. Мистер Уинкль грациозно поднялся с своего места и сказал решительным тоном:

— Мы не желаем мальчиков. Они только шалят и насмехаются. Это клуб дамский, и мы хотим, чтоб в нем все было прилично и чтобы все, что мы делаем оставалось, между нами.

— Я боюсь, что Лори осмеет нашу газету и нас самих, — заметил мистер Пиквик, навивая на палец локончик на лбу, как он имел обыкновение делать в затруднительных обстоятельствах.

Снадгрзсс вскочил с места.

— Сэр, — вскричал он с горячностью, — даю вам честное слово джентльмэна, что Лори никогда не сделает ничего подобного. Он хорошо пишет, он придаст характер нашей газете и удержит нас от сентиментальничанья. Ну, разве вы не понимаете этого? Да и притом же он оказал нам столько услуг, что было бы стыдно не сделать для него такой безделицы. Нет, надо пригласить его сюда и принять полюбезнее.

Воззвание к благодарности всего более подействовало на Топмэна, который, вскочив с места, решительно произнес:

— Да, да, мы должны сделать это, хотя бы нам и было немножко совестно при нем. По моему мнению, и Лори, и дедушка его, могут прийти к нам, если хотят.

Решимость Бетси сообщилась всему клубу, а когда Джо предложила вторичное голосование, то три голоса дружно крикнули «да». Джо, вскочив с места, принялась радостно пожимать всем руки.

— Ну вот и прекрасно, вот и отлично! А чтобы не откладывать дела в долгий ящик, вот вам и новый член, — и, к ужасу всей компании, Джо, распахнув дверь чердака, показала сидевшего на сундуке Лори, красного от душившего его смеха.

— Плутовка, изменница, как тебе не стыдно! — закричали три девочки, когда Снодгрзсс торжественно ввел своего друга и, предложив ему стул и венчик, водворил его в клубе.

— Хладнокровие этих двух плутов возмутительно, — произнес мистер Пиквик, безуспешно пытаясь принять грозную мину, которая против его воли складывалась в веселую улыбку. Но новый член не ударил лицом в грязь; поднявшись с своего места, он низко поклонился президенту и всему собранию, и почтительно произнес:

— Господин президент и лэди — извините: джентльмены, — позвольте мне представиться вам в качестве Сэма Уэллера, почтительнейшего слуги этого клуба.

— Отлично, отлично, — кричала Джо, стуча старыми каминными щипцами, на которые она опиралась.

— Мой благородный друг и покровитель, — продолжал Лори, кланяясь по направлению к Джо, — рекомендовавший меня вам в таких лестных выражениях, не виноват в употребленной нами хитрости. Это я придумал её, и мой почтенный друг согласился на этот план только после долгого сопротивления.

— Ну полноте, пожалуйста, нечего великодушничать! — вскричала Джо. — Разве не я надоумила вас спрятаться в шкаф, когда мы проходили.

— Не верьте ему, сэр, виноват один я, — повторил новый член, обращаясь к президенту. — Но клянусь честью, я никогда более не буду прибегать к подобным средствам и отныне всецело посвящу себя интересам этого бессмертного клуба.

— Слышите, слышите? — кричала Джо, неистово барабаня щипцами.

— Продолжайте, — вставили Уинкль и Топмэн, между тем как президент подкрепил их замечание благодушным кивком.

— Я хотел только сообщить вам, что в доказательство той благодарности, которою я проникнут за сделанную мне честь, а также и для облегчения дружественных сношений с соседними нациями, я учредил в углу сада почтовое ведомство; я нашел для этого обширное, красивое помещение, представляющее всевозможные удобства. Оно служило скворешницей. Но я запер дверь на ключ и снял кровлю. Теперь в ней могут удобно помещаться письма, рукописи, книги, пакеты, присылаемые на ваше имя. Позвольте же мне представить этот ключ клубу и с признательностью занять мое место.

Речь мистера Уэллера была встречена шумными рукоплесканиями, и щипцы усердно работали под столом. Прошло несколько времени, прежде чем восстановилась тишина, и вслед затем начались оживленные прения, которые продолжались до позднего часа. Члены сами дивились своему красноречию. Наконец, при громогласных виватах в честь нового члена, заседание закрылось.

В принятии Сэма Уэллера никто не раскаивался, потому что более приличного, услужливого и веселого члена нельзя было и желать. Он действительно придал характер и тон газете, да вдобавок оживил и заседание; от его остроумных речей слушатели катались со смеху, и статьи, помещаемые им в газете, были полны патриотизма, классицизма, комизма, драматизма, но только не сантиментализма. Джо считала их достойными Бэкона, Мильтона, Шекспира, и чтоб не уронить себя в таком соседстве, она стала еще тщательнее отделывать свои собственные сочинения. Словом, «Пиквикский портфель» процветал, и в нем не раз появлялись поистине оригинальные вещи. Трагедии перемешивались с известиями о модах, стихотворения — с наставлениями, как приготовлять пикули, живопись — с огородничеством; музыка — с пуддингами, колкости — с комплиментами, статьи о материях важных — с кукольной игрой. Старый Лоренц, которому очень нравилась эта забава, нередко и сам вмешивался в нее. Он забавлялся иногда, посылая в газету через «почтовое ведомство» смешные послания, таинственные известия и юмористические телеграммы, а садовник его, прельщенный Анной, послал ей тем же путем любовный мадригал, который, само собой разумеется, попал прежде всего в руки Джо. Девочки хохотали до упаду, когда открылся этот секрет. Они еще не подозревали, сколько нежных посланий должна была принести им в будущем их маленькая почта!

ГЛАВА XI

Горький опыт

— Вот и первое июня! Завтра Кинги уезжают на воды, и я буду свободна. Три месяца вакаций! Вот-то я повеселюсь! — восклицала Мегги, возвратившись домой в один жаркий день и найдя Джо лежащею на диване в полном изнеможении. Бетси стаскивала с нее пыльные сапоги, а Эмми приготовляла лимонад для прохлаждения всей компании.

— Тётушка Марч сегодня уехала. О счастье! — вскричала, с своей стороны, Джо. — Я до смерти боялась, что она и меня пригласит с собой в Пломфильд, и мне, пожалуй, пришлось бы тогда ехать. Но ведь вы знаете, что это за место: это настоящее кладбище. Как я рада, что избавилась! Я трепетала каждый раз, когда тётушка начинала говорить со мной. И уж как же я проворно помогла ей собраться и какая была тихенькая и услужливая! Вы удивились бы, глядя на меня. Я дрожала до самой той минуты, пока она не села в карету. Но она и тут еще напугала меня: она высунулась из кареты и закричала: «Джозефин, не хочешь ли?..» Далее я не слыхала, потому что пустилась бежать во все лопатки, и только, завернув за угол, почувствовала себя в безопасности.

— Бедняжка Джо! Она бежала, точно за ней гнались волки, — сказали Бетси, поглаживая с материнской нежностью ноги сестры.

— Эта тетушка Марч — настоящий ампир, — заметила Эмми.

— Она хочет сказать вампир, ну да все равно; в такую жару не стоит придираться к словам, — промычала Джо.

— Что же мы будем делать во время вакаций? — спросила Эмми, переменяя разговор.

— Я буду поздно вставать и ничего не делать, — откликнулась Мегги из глубины вольтеровского кресла. — Я целую зиму вставала ни свет, ни заря и целые дни работала. Теперь я буду отдыхать и высплюсь всласть.

— Нет, — сказала Джо, — такие удовольствия меня не пленяют. Я припасла себе целую груду книг и буду проводить золотое времечко в чтении. Усядусь, как гриб в навозе, и буду сидеть целые дни.

— Фи, какая гадость! Какие у нее всегда сравнения! — вскричала Эмми, довольная, что может отплатить за «вампира».

— Ну, как соловей на розах. Довольна ли ты?

— И мы тоже, Бетси, отложим ученье и будем гулять и отдыхать, — предложила Эмми.

— Будем, если мама позволит; но только мне нужно разучить несколько новых песен и обшить к лету моих деток. Они очень обтрепались.

— Мама, ты позволяешь нам полениться? — спросила Мегги, обращаясь к миссис Марч, которая шила в своем уголке, так и называвшемся «маминым уголком».

— Поленитесь, детки, попробуйте. Я думаю, не пройдет и недели, как вы скажете, что все играть да гулять точно так же скучно, как и постоянно работать.

— О нет, мама, это будет истинное наслаждение: я уверена в этом, — сказала Мегги, с улыбкой блаженства.

В эту минуту Бетси подала лимонад, и Джо, подняв свой стакан, вскричала:

— Пью за лень и веселье!

Девочки с живостью откликнулись на этот тост и начали с того, что весь тот день провалялись, ничего не делая.

На следующее утро Мегги не выходила к чаю до десяти часов. Ей пришлось потом завтракать одной, и одинокий завтрак показался ей не вкусным; комната имела мрачный и неприютный вид, так как Джо не наполнила ваз цветами, Бетси не вытерла пыли, а Эмми не прибрала их разбросанных тетрадок. Прибранный и веселый вид имел один только «мамин уголок». Мегги уселась на ее кресло, чтоб почитать или, вернее, позевать и помечтать о летних нарядах, которые она собиралась шить себе на свой заработок. Джо провела утро с Лори, на реке, а после обеда проплакала на своем чердаке над сентиментальным романом. Бетси начала день с того, что выложила все из большего сундука, в котором помещалось ее семейство, и устав на половине дела, оставила все вверх дном и села за фортепиано, очень довольная тем, что ей не нужно мыть посуды. Эмми, убрав свою беседку, причесала свои локоны и, нарядившись в свое лучшее кисейное платье, села в саду рисовать, в надежде, что прохожие заметят её и полюбопытствуют узнать, кто эта интересная молодая особа. Но так как никто не поинтересовался этим, кроме одной галки, с любопытством посмотревшей на ее произведение, то Эмми сочла за лучшее отправиться гулять, но несчастье преследовало её в этот день: её застиг дождь и она возвратилась домой вся измокшая.

За вечерним чаем девочки отдали друг другу отчет в своем дне, и все четыре нашли, что он был проведен восхитительно, хотя и показался им необыкновенно длинным. Мегги, ходившая после обеда покупать себе на платье и купившая «обворожительную» голубую кисею, нашла, разрезав ее на полотнища, что она линяет; и открытие это несколько отравило ее счастье. Джо намозолила себе руки, катаясь в лодке, и дочиталась до того, что у нее разболелась голова. Бетси устала до изнеможения, разбираясь в своем сундуке и разучивая четыре песни разом, а Эмми была безутешна оттого, что дождь испортил ее лучшее летнее платье и ей нечего было надеть на другой день к Кэти Броун, которая пригласила к себе много гостей. Эмми оставалось явиться к ней такой же «чумичкой», как Флора Мак-Флинзи.

Но несмотря на эти мелкие неудачи опыт с ничегонеделаньем был признан удачным, и все четыре девочки объявили своей матери, что они довольны своим днем. Она улыбнулась и промолчала. Приняв на себя все их домашние обязанности, миссис Марч с помощью Анны поддерживала в доме чистоту и порядок. Хозяйственный механизм продолжал двигаться, не останавливаясь. Но среди сладостей покоя и лени наши девочки начали вскоре замечать, что дни тянутся необыкновенно долго; погода стояла переменчивая, и таким же точно было и настроение духа наших героинь. Каждая из них чувствовала какую-то непристроенность и не знала, чем заняться. Между тем праздность внушала дурные мысли. Мегги, наскучив ленью, принялась перекраивать и перешивать свои платья, стараясь подражать фасонам, виденным ею у Моффатов. Джо, начитавшись до тошноты, сделалась такой сварливой, что сумела поссориться даже с добродушным Дори и горько сожалела о том, что не уехала с тётушкой Марч. Одна Бетси не скучала. Она часто забывала лозунг «ничего не делать» и бралась за свои обычные дела. Но было что-то в воздухе, что действовало и на нее, и ее душевный мир был нарушен. И на нее также находили припадки раздражительности; и она также трясла свою бедную Жанну изо всей мочи и называла ее «чучелой». Но всех несчастнее была Эмми, так как она была беднее всех реурсами. Когда сестры ее предоставили ей самой занимать себя, она нашла, что это «я», это маленькое совершенство, было в сущности пренеприятной обузой. В куклы она не любила играть; волшебные сказки находила слишком детскою забавой для своего возраста, а целый день рисовать наскучило. Чрез несколько дней праздности, нарядов и скуки Эмми начала «ныть», по выражению Джо. «Ах, если б у нас в доме было весело, если б у нас было много хороших девочек, если б можно было поехать путешествовать — как хорошо прошло бы лето! Но сидеть дома с тремя эгозистками сестрами (Джо и тут догадалась, что она хотела сказать «эгоистками») и большим мальчиком, который не хочет больше глядеть на вас. Это нестерпимая скука!» — ныла мисс Эмми.

Ни одна из девочек не сознавалась, что испытание слишком тяжело, но в пятницу вечером каждая подумала: «Слава Богу, что неделя кончается». Но для того чтоб урок этот еще лучше запечатлелся в их памяти, миссис Марч, у которой не было недостатка в юморе, решилась завершить эту неделю с эффектом: она отпустила Анну на целый день, чтобы девочки могли вполне оценить прелести всеобщей праздности.

В субботу утром, когда они сошли вниз, в кухне не было огня, в столовой не было завтрака, и матери их не было в гостиной.

— Что это такое? Что случилось? — вскричала Джо, остановившись посреди комнаты и вытаращив глаза.

Мегги побежала наверх, но вскоре возвратилась с более спокойным, но несколько сконфуженным видом.

— Мама здорова, — сказала она, — но она устала и хочет оставаться весь день в своей комнате. Она предоставляет нам самим заботиться о себе. Странно! Это так не похоже на нее. Но она объясняет это тем, что она устала, проработав вдвоем с Анной всю эту неделю. Сегодня она предоставила нам самим управляться со всем.

— И прекрасно! — откликнулась Джо. — Мне и самой хотелось чего-нибудь нового. Все уже так надоело.

Действительно, все четыре сестры жаждали дела; праздность наскучила им по горло, и они принялись хозяйничать с неподражаемым рвением. Но вскоре им пришлось убедиться в истине постоянной поговорки Анны: «Хозяйство не игра». В чулане было вдоволь провизии, и пока Эмми и Бетси накрывали на стол, Джо и Мегги готовили завтрак, дивясь, что прислуга вечно жалуется на тяжесть своего дела.

— Я и маме отнесу завтрак, хотя она и сказала, чтоб мы о ней не заботились и что она сама позаботится о себе, — говорила Мегги, председательствуя за столом и разливая чай с видом собственного достоинства.

Девочки приготовили на подносе завтрак, и одна из них отправилась с ним наверх. Но чай перепрел до горечи, яичница была засушена, а сухари сожжены. Впрочем, миссис Марч все приняла с благодарностью и от души смеялась, когда Джо, принесшая завтрак, ушла из комнаты.

«Бедняжки! Пришлось им потрудиться. Но ничего, это им пойдет впрок», — подумала она, доставая принесенный ею для себя более вкусный завтрак и выбрасывая потихоньку тот, который прислали ей дочки.

Между тем внизу одно разочарование следовало за другим. Главного повара, Мегги, решительно преследовало несчастие.

— Давай я состряпаю обед, — вызвалась Джо. — Я вам буду услуживать, а вы будьте барынями; сидите за столом и отдавайте мне приказания.

Это любезное предложение было принято с признательностью, хотя Джо смыслила в кулинарном искусстве еще менее Мегги. Столовую наскоро прибрали, подмахнув сор под диван и спустив шторы, чтобы не было заметно пыли, которую лень было стирать. Джо, твердо уверенная в своих силах, послала к Лори записочку с приглашением его к обеду. Она хотела таким образом положить конец своей ссоре с ним.

— Лучше бы ты прежде позаботилась об обеде, а уж потом приглашала гостей, — заметила ей Мегги, узнав об ее опрометчивом гостеприимстве.

— Все будет хорошо. Я подам жаркое, с целой массой картофеля, спаржу и омара для приправы, как говорит Анна. Кроме того, у нас есть салат. Правда, мы не умеем делать его, но книга научит; а на десерт я приготовлю бланманже и землянику. Можно даже подать кофе, чтоб обед вышел на славу.

— Очень уж ты расщедрилась, Джо. Я полагаю, что ты ничего не сумеешь состряпать, кроме разве поджаренных сухарей, да и те сожжешь. Что касается до меня, то я умываю себе руки. Если ты пригласила Лори, так уж сама и отвечай за это.

— Я вас попрошу только быть любезными хозяйками — вот и все. Вы дадите мне ваши советы, когда они мне понадобятся, — сказала Джо, несколько уколотая.

— Лучше бы ты посоветовалась с мамой, прежде чем предпринимать что-нибудь, — заметила осторожная Метги.

— Конечно, посоветуюсь, — сказала Джо, задетая недоверием к ее искусству.

— Делайте, что хотите, не приставайте ко мне, — отвечала миссис Марч, когда к ней пришла за советом Джо. — Я иду в гости и ни во что не стану вмешиваться сегодня дома. Я даю себе один день отдыха: буду читать, писать, делать визиты и забавляться.

Джо показалось до такой степени странным видеть свою мать поутру сидящею за книгой и намеревающеюся целый день ничего не делать, что, случись землетрясение, затмение солнца или вулканическое извержение, оно не могло бы более удивить ее.

«Сегодня все идет как-то навыворот, — подумала она, сходя с лестницы. — Вон и Бетси плачет; должно быть, в ее семье случилось какое-нибудь несчастье. Недостает только, чтоб Эмми начала придираться. Ну, уж я же ее встряхну тогда!»

Входя в столовую, Джо увидала Бетси, рыдавшую над своей канарейкой Пипом, лежавшей в клетке вытянув ножки, как бы с последней мольбой дать ей поесть; канарейка издохла от голода.

— Это я виновата, я забыла о ней! У нее не было ни одного семечка в кормушке, ни одной капли воды! О Пип, бедный Пип! Какая я злая, негодная! — плакалась Бетси, держа на руке канарейку и стараясь оживить её своим дыханием.

Джо, посмотрев в полуоткрытые глаза маленького трупа и пощупав сердце, глубокомысленно покачала головой и предложила вместо гроба свой ящик из-под домино.

— Положи ее в печку, может быть, она отогреется и оживет, — посоветовала Эмми обнадеживающим тоном.

— Вот еще! Я уморила её с голоду, да еще изжарю? Нет, я сошью ей саван и зарою ее в могилку. Я никогда не заведу себе более птички, никогда, мой Пип, я не стою этого, — прошептала Бетси, прижимая к щеке свою фаворитку.

— Сделай похороны сегодня после обеда; мы все будем присутствовать. Полно плакать, Бетси; конечно, жалко птицу, но на этой неделе все идет как-то навыворот, и бедный Пип тяжелее всех поплатился за наше безделье. Сшей ему саван и положи его в мой ящик. После обеда мы сделаем торжественные похороны, — утешала Джо.

Но пора было приняться за стряпню. Джо отправилась в кухню, где царствовал самый неживописный беспорядок. Она надела длинный передник и принялась за дело. Целая груда тарелок и блюд дожидалась мытья. Но, принимаясь за тарелки, Джо заметила, что огонь под плитой потух.

— Вот тебе и раз! — проворчала она и, отворив дверцу очага, принялась изо всей силы раздувать уголья. Разведя огонь, она поставила кипятить воду и отправилась на рынок. Прогулка развеселила её; и она возвратилась домой в полной уверенности, что она сделала самые удачные покупки. Она купила слишком молодого, никуда не годного омара, старую спаржу и две корзинки земляники. Анна оставила опару; Мегги помесила и поставила в печку, чтоб она вторично поднялась; но опара была позабыта в печке. В ту минуту, когда Мегги разговаривала в столовой с Сэлли Гардинер, дверь с шумом распахнулась; из-за нее показалось раскрасневшееся, выпачканное в муке лицо, с растрепанными волосами, и, обратившись к Мегги, спросило:

— Послушай, если опара ушла через край, то, значит, она готова?

Сэлли расхохоталась, а Мегги выразительно подняла брови. Выпачканное лицо скрылось.

Миссис Марч, осмотрев, все ли в порядке, и сказав несколько слов в утешение Бетси, которая шила саван для покойницы, уже лежавшей в гробу, т. е. в ящике из-под домино, ушла со двора. Когда серая шляпка ее скрылась из вида, девочками овладело чувство, близкое к отчаянию. В довершение неприятности пришла мисс Кроккер, худая, желтая особа, с острым носом, с инквизиторскими глазами, от которых ничего не могло укрыться, и объявила, что останется обедать. Девочки не любили мисс Кроккер потому, что она была склонна к сплетням и пересудам, но тем не менее они всегда были с ней ласковы и вежливы, потому что она была стара и бедна и имела мало друзей. Мегги усадила её в кресло и старалась занять, между тем как та, с своей стороны, осыпала её вопросами, критиковала все и всех и рассказывала истории о знакомых.

Невозможно описать всех треволнений, которые вынесла Джо в это достопамятное утро: сготовленный ею обед надолго дал пищу шуткам. Не решаясь более спрашивать советов, она старалась, как умела, сделать все сама и убедилась, что для того, чтоб сделаться хорошей кухаркой, недовольно одной энергии и доброй воли. Она целый час кипятила спаржу, так что все головки отвалились, а стволы стали тверже, чем были. Хлеб она сожгла, занявшись салатом, а салат все-таки вышел такой, что его нельзя было есть. Омар был для нее загадкой; она долго колотила и тыкала его, чтоб разбить скорлупу, и, разбив, погрузила ее скудное содержимое в салатник. Бланманжё вышло комками, а земляника была не так спела, как казалось: продавец обманул Джо, искусно уложив ягоды.

— Пускай едят мясо и хлеб с маслом, если голодны; но каково убить эдак ни за что целое утро! — размышляла Джо, звоня к обеду часом позже обыкновенного. Усталая, раскрасневшаяся и обескураженная, суетилась она около стола, угощая Лори, привыкшего к тонким блюдам, и мисс Кроккер, которая своими рысьими глазами подмечала все недостатки обеда и уже точила свой язычок, чтобы осмеять его перед всеми своими знакомыми.

Бедной Джо хотелось провалиться сквозь землю: сидевшие за столом, отведав ее произведений, более не прикасались к ним. Эмми хихикала; Мегги была мрачна; мисс Крокер поджимала губки; один только Лори смеялся и болтал без умолку, стараясь оживить обед. Самым удачным блюдом была земляника, которую Джо обильно осыпала сахаром и к которой она припасла кружку густых сливок. Раздав всем красивые хрустальные тарелочки и, заметив, с каким удовольствием смотрели все на алые островки, плававшие на белом море, Джо облегчила свою грудь глубоким вздохом, и пылавшие щеки ее несколько освежились.

Первая отведала ягод мисс Кроккер. Но лицо ее вдруг исказилось, и она поспешно схватилась за стакан с водой. Джо, не взявшая себе порции ягод, из опасения, что их не хватит для других, взглянула на Лори. Но он храбро ел, хотя около рта его образовались несвойственные ему складки и глаза были упорно устремлены в тарелку. В эту минуту Эмми, страстная охотница до лакомств, положила себе в рот полную ложку ягод, но в ту же минуту вскрикнула, закрыла рот салфеткой и поспешно выбежала из-за стола.

— Что это такое? — вскричала Джо с ужасом.

— Соль вместо сахара и кислые сливки! — произнесла Мегги с трагическим жестом.

Джо ахнула и упала в кресло. Тут она вспомнила, что она второпях обсыпала ягоды солью и забыла выставить сливки на ледник. Джо была красна как рак и уже собиралась заплакать; но в эту минуту она встретила взгляд Лори, в котором искрился смех, несмотря на все его старание казаться серьёзным. Джо вдруг представилась комическая сторона дела, заставившая ее расхохотаться до слез. Смех ее был как бы сигналом к общему хохоту, которым заразилась даже мисс Кроккер. Злополучный обед завершился весело, а пустые желудки пополнились хлебом, маслом и оливками.

— Я не в силах убирать теперь посуду: займемся похоронами, — предложила Джо, вставая из-за стола.

Лори вырыл под кустом могилку, и маленький Пип, оплаканный своею чувствительною хозяйкой, был опущен туда и прикрыт мохом и камнем с следующей эпитафией, которую сочинила Джо во время стряпни:

Здесь покоится незабвенный Пип,

Умерший 7-го июня,

И оплакиваемый всеми,

Кто его знал и любил.

По окончании церемонии Бетси ушла в свою комнату, чтобы отдохнуть от волнений этого дня; но отдохнуть было негде, постели не были постланы. Взбивая подушки, Бетси несколько развлеклась и утешилась. Тем временем Мегги помогала Джо прибирать посуду, и таким образом прошел весь вечер. Девочки так устали в этот день, что решились удовольствоваться в ужину одним чаем с жареным хлебом. Соленый десерт с кислыми сливками привел Эмми в очень дурное расположение духа, и, чтобы развлечь ее, Лори взял её с собой кататься. Миссис Марч, возвратившись домой, нашла трех девочек за работой в кухне и, заглянув в чулан, где хранилась провизия, тотчас поняла, что опыт вышел удачным.

Хозяйкам не удалось отдохнуть, как они рассчитывали. К чаю пришли гости. Надо было наскоро принарядиться, сбегать в лавку за кой-какими припасами, а затем, прежде чем лечь спать, пришлось пошить, чтоб сделать кой-какие исправления в своем туалете, которые откладывались до последней минуты.

Вечером девочки вышли на крыльцо, вокруг которого расцветали июньские розы, свежие и влажные от росы. Сестры, вздохнув от усталости, сели на ступеньки крыльца.

— Какой ужасный день! — начала Джо, всегда первая выражавшая свои чувства.

— Он прошел скорее обыкновенного, но сколько хлопот! — откликнулась Мегги.

— Я просто не узнаю нашего дома, — вставила Эмми.

— Это понятно: с нами не было мамы и Пипа, — со вздохом заметила Бетси, глядя полными слез глазами на пустую клетку.

— Мама опять с вами, и завтра у тебя, Бетси, будет новая птица, если ты этого желаешь, — послышался голос миссис Марч, которая пришла и села среди своих девочек. По-видимому, и она также провела этот день не слишком весело.

— Довольны ли вы вашим опытом, дети, или хотите продлить его еще на одну неделю? — спросила она. Бетси уже успела тем временем приютиться возле нее, а остальные девочки повернулись к ней лицами.

— С меня довольно! — воскликнула Джо решительным тоном.

— И с меня, и с меня тоже, — подтвердили другие.

— Стало быть, вы убедились, что приятнее исполнять некоторые обязанности и жить не для одного себя, но немножко и для других, чем совсем ничего не делать?

— Мне опротивело бить баклуши, — объявила Джо с энергическим жестом. — Я хочу приняться за дело.

— Вот, например, если бы ты поучилась стряпать: это очень полезное знание, которым женщина никогда не должна пренебрегать, — предложила миссис Марч, смеясь в душе при воспоминании о неудачном кулинарном дебюте Джо, о котором она слышала от мисс Кроккер.

— Мама, это ты нарочно ушла от нас, предоставив нам самим хозяйничать? Ты хотела видеть, как мы примемся за дело? — спросила Мегги, которой давно закралось в ум это подозрение.

— Да, — отвечала миссис Марч. — Я хотела, чтоб вы по опыту убедились в том, что общие удобства зависят оттого, чтобы каждый исполнял свое дело. Пока Анна и я все делали в доме, вы пользовались относительными удобствами, хотя я и не замечала, чтоб вы были от этого счастливее и любезнее. Я решилась проучить вас немножко, показав вам, что выходит, когда каждый думает только об одном себе. Я вижу, что вы убедились теперь, что гораздо приятнее помогать друг другу в исполнении маленьких обязанностей, которые делают отдых приятнее, и заботиться о том, чтоб наш домашний угол был дорог и приятен каждому из нас, чем ничего не делать.

— Убедились, мама, убедились! — воскликнули девочки.

— Ну, так примитесь же опять каждая за свое дело. Работать здорово. Работа гонит прочь скуку и дурные мысли. Будем же работать и помогать друг другу.

ГЛАВА XII

Лагерь Лоренца

Почтмейстершей была Бетси, как более других сестер остававшаяся дома. Она очень любила свою обязанность и каждый день регулярно отдирала дверцу домика и раздавала маленькую почту. Раз в июле она пришла с почты с полными руками писем и раздавала их всем, как настоящий почтальон.

— Вот тебе букет, мама. Лори никогда не забывает присылать его, — сказала она, подавая миссис Марч свежие цветы, которые Лоренц взялся аккуратно поставлять на вазу, стоявшую в мамином углу.

— Мисс Мегги Марч — письмо и перчатка, — сказала Бетси, вручая названные предметы своей сестре, сидевшей возле матери за шитьем.

— Как это так? Я забыла у Лоренцов пару перчаток, а мне посылают одну, — сказала Мегги с удивлением, глядя на серую бумажную перчатку. — Не обронила ли ты другую в саду, Бетси?

— Нет, на почте лежала всего одна.

— Ну, ничего; может быть, найдется и другая. А в письме только перевод немецкой песни, которую я просила Лори перевести. Должно быть, ее перевел мистер Брук. Это почерк не Лори.

Миссис Марч пытливо взглянула на Мегги, которая была очень мила в своей ситцевой блузе, с кудряшками на лбу. Она сидела за своим швейным столиком, на котором лежали катушки белых ниток. Вся фигура ее дышала женственною грацией. Она шила и напевала, и можно было догадаться, что в уме ее бродили девичьи мечты, такие же чистые и свежие, как цветы, заткнутые за ее поясом. Она далека была от того, чтоб угадать мысль, закравшуюся в ум ее матери, и миссис Марч успокоилась и улыбнулась.

— Доктору Джо — два письма, книга и старая шляпа, покрывавшая всю почту, — со смехом объявила Бетси и вышла в другую комнату, где сидела Джо за письменным столом.

— Какой плут этот Лори! — сказала она. — Я говорила ему, что мне хотелось бы, чтоб была мода на большие шляпы, потому что в сильные жары у меня лицо делается точно вареное, а он сказал мне на это: «Какое вам дело до моды? Носите широкую шляпу, и все тут!» Я отвечала, что буду носить, когда добуду такую шляпу, и он обещал прислать мне. Но посмотрите, что он прислал! Но ничего, я надену эту шляпу и докажу ему, что я не забочусь о модах.

Джо повесила широкополое чудовище на бюст Платона и принялась за письма.

Одно из них было от ее матери. У Джо пылали щеки и наполнялись слезами глаза, когда она читала:

«Милая Джо, я хочу выразить тебе, с каким удовольствием я замечаю, что ты следишь за собой и стараешься обуздывать свой характер. Ты никому не открываешь своих усилий, неудач и успехов и думаешь, наверное, что никто и не знает о них, кроме твоей совести. Но я все угадала; я сама прошла через все это и верю вполне искренности твоего решения, с тех пор, как вижу, что оно начинает приносить плоды. Продолжай, дитя мое, продолжай смело и терпеливо и знай, что ты ни в ком не встретишь более нежного сочувствия, чем в твоей любящей матери.»

— Вот что меня поддержит! Миллионы денег и горы наград не заменили бы этого письма. Буду продолжать, буду!

Джо закрыла руками лицо и немножко поплакала. Она думала, что никто не замечал и не ценил ее усилий исправиться, и уверенность, что их видят и ценят, значительно ободрила ее, тем более, что она ни чьим мнением не дорожила так, как мнением своей матери. Спрятав записку ее под лиф, для того, чтоб она находилась ближе к ее сердцу, Джо открыла второе письмо, готовая твердо принять как хорошие, так и дурные вести. Это письмо было от Лори. Он писал крупным, красивым почерком:

Милая Джо,

Вот что:

Ко мне придут завтра несколько мальчиков и девочек, англичан, и я хочу повеселиться. Если погода будет хороша, то я раскину мой шатер в Лонгмидо, куда мы все отправимся на лодке. Там будет завтрак и всевозможные игры. С нами поедет Брук, для надзора за мальчиками, и Кэт Воун, для опеки над девочками. Приглашаю вас всех, непременно. Не оставляйте Бетси дома ни в каком случае. О провизии не хлопочите, всего будет вдоволь, только приходите. Я страшно спешу. Ваш верный товарищ

Лори.

— Вот веселье! — вскричала Джо. — Ведь ты нас отпустишь, мама? Мы будем очень полезны Лори. Я могу грести; Мегги будет распоряжаться завтраком, а дети также в чем-нибудь помогут.

— Я надеюсь, что эти Воуны не надутые аристократы. Слыхала ты что-нибудь о них, Джо? — спросила Мегги.

— Я только и знаю, что их четверо. Кэт самая старшая. Два брата ее, близнецы, Фред и Франк, моих лет, а младшей девочке, Грэс, лет девять или десять. Лори познакомился с ними за границей и любит мальчиков; но что касается Кэт, то мне кажется, что он ее недолюбливает, по крайней мере, он сделал гримасу, когда говорил мне о ней.

— Как я рада, что мое кисейное платье чисто; это самый приличный наряд для такого случая, — сказала Мегги. — А ты что наденешь, Джо?

— Красную гарибальдийку[18] с серой юбкой. Ведь я буду грести, так мне нельзя очень-то расфрантиться. Бетси, ты поедешь?

— Поеду, если вы обещаете, что не позволите ни одному мальчику разговаривать со мной.

— Ни единому!

— Да. Я люблю Дори и не боюсь мистера Брука, который всегда так ласков со мной, но я не хочу ни играть, ни петь, ни разговаривать. Я сделаю все, что будет нужно, помогу во всем и никому не буду надоедать, но ты, Джо, обещай, что будешь все время со мной, тогда я поеду.

— Хорошо, моя девочка. Ты стараешься победить твою застенчивость; люблю за это! Я знаю, каково бороться с своими недостатками; я знаю также и то, что значить услышать доброе слово, которое одобряет нас. Спасибо маме! — Говоря это, Джо с признательностью поцеловала свою мать в щеку, и этот поцелуй показался миссис Марч более приятным, чем он мог бы быть даже тогда, если б возвратил ее щеке розовую округленность молодости.

— Я получила коробку с шоколадом и рисунок, который я хочу срисовать, — сказала Эмми, показывая свою посылку.

— А я записку от мистера Лоренца. Он приглашает меня прийти поиграть ему на фортепиано в сумерки, прежде чем зажгут лампы, — объявила Бетси, дружба которой со старым Лоренцом постоянно возрастала.

— Давайте же работать! Живо! Мы должны сделать сегодня двойное дело, для того, чтоб веселиться завтра с спокойной совестью, — предложила Джо, кладя перо и принимаясь за половую щетку.

На следующее утро, когда солнце взглянуло в комнату наших девочек, обещая им прекрасный день, оно увидело очень комическое зрелище. Каждая из них сделала надлежащие приготовления к этому дню. На лбу Мегги торчал двойной ряд папильоток; лицо Джо было обильно умащено кольд-кремом; Бетси положила к себе на постель свою куклу Жанну, чтоб хотя этим смягчить для нее горесть предстоявшей разлуки; но Эмми превзошла всех: чтобы выправить несколько неклассическую форму своего носа, она насадила на него шпильку, которою прикрепляют рисунки к мольберту.

Это уморительное зрелище, казалось, насмешило самое солнце, которое ворвалось в комнату таким веселым лучом, что Джо, проснувшись первая, разбудила всех сестер своим хохотом при виде украшения, красовавшегося на лице Эмми.

Солнце и смех — верные предвестники веселой прогулки. Вскоре в обоих домах началась веселая суматоха. Бетси, одевшись прежде всех, вышла в сад, чтобы посмотреть, что делалось у соседей, и передавала сестрам в окно телеграммы.

— Сейчас понесли палатку. Миссис Баркер приготовляет завтрак и укладывает его в большую корзину. Мистер Лоренц смотрит на небо и на флюгера. Как бы я желала, чтоб и он с нами поехал! А вон и Лори! Он одет моряком. Какой он хорошенький! Ах, что это? Карета, полная народу! Высокая дама, маленькая девочка и два мальчика. Какой ужас! Один из них калека. Бедняжка! Он на костылях. Лори ничего не говорил об этом. Поскорее, господа! Мы опоздаем. Мегги, посмотри, ведь это Нед Моффат. Это тот самый, что поклонился тебе, когда мы ходили с тобой в лавки.

— Действительно, это он. Какая неприятность! Я думала, что он в деревне. А вон и Сэлли. Все ли на мне хорошо, Джо? — торопливо спросила Мегги сестру.

— Совершенная маргаритка. Приподними свое платье и надень шляпу на макушку. Это придаст тебе сентиментальный вид. Вот так. А при первом порыве ветра шляпа твоя улетит. Ну, идем!

— Послушай, Джо, неужели ты серьёзно намерена надеть это чудовище? Полно, пожалуйста, не делай из себя посмешища, — сказала Мегги, когда Джо нахлобучила на себя колоссальную шляпу, которую прислал ей для потехи Лори, и завязала ее красной лентой под подбородком.

— Нет, надену; отличная шляпа, легкая, удобная: все лицо закрывает. Пускай смеются, мне все равно; было бы только удобно.

Сказав это, Джо вышла из комнаты, и все сестры последовали за нею. Любо было глядеть на эту пеструю группу молоденьких девушек в нарядных летних платьях и в круглых соломенных шляпках, из-под которых выглядывали их веселые лица.

Лори выбежал к ним на встречу и представил их своим другим гостям в самых дружеских выражениях. Гостиной служил лужок перед домом, представлявший самую оживленную картину. Мегги втайне обрадовалась, заметив, что мисс Кэт, несмотря на свои двадцать лет, была одета так просто, что заслуживала бы, чтоб ее взяли себе в образец все американские девушки. Нед Моффат приятно польстил Мегги, сказав, что он приехал собственно для нее. Джо скоро поняла, почему Лори корчил гримасу, говоря о мисс Кэт: эта девушка имела вид такой церемонной барышни и недотроги, что резко отличалась от всех других своих сверстниц, державших себя совершенно свободно. Бетси делала наблюдения над чужими мальчиками и решила в своем уме, что маленький калека вовсе не был страшен; напротив того, он казался кротким и слабым, и Бетси очень хотелось подружиться с ним и приласкать его. Эмми нашла, что у Грэс очень хорошие манеры и что она очень милая девочка. Они простояли несколько минут молча друг против друга и вдруг разом подружились.

Палатка, завтрак и игра в крокет были отправлены заранее, и вскоре вся партия разместилась в двух лодках и отчалила от берега, оставив на нем мистера Лоренца, махавшего на прощанье шляпой. В одной из лодок гребцами служили Джо и Лори; в другой — мистер Брук и Нед, между тем как Фред Воун, один из близнецов и порядочный шалун, вертелся, как морской паук, между лодками на особом челноке, стараясь опрокинуть их обе. Шляпа Джо заслужила всеобщее одобрение и оказалась полезной для всей компании. Начиная с того, что она разбила лед первого знакомства, вызвав у всех дружный хохот, она освежала воздух, потому что Джо, гребя, помахивала ею, как веером. Кроме того, Джо уверяла, что в случае дождя под ее шляпой могла бы укрыться вся компания. Мисс Кэт глядела на Джо с удивлением, в особенности, когда та, уронив свое весло, вскричала: «Христофор Колумб!» — и когда Лори, наступив ей нечаянно на ногу, сказал: «Простите, любезный товарищ!» Но, посмотрев на нее несколько раз в лорнет, мисс Кэт решила, что она «странная, но умная девушка», и улыбнулась ей с высоты своего величия.

Мегги, сидевшая в другой лодке насупротив гребцов, была вполне довольна своим положением. Гребцы работали веслами очень искусно, и лодка быстро неслась по воде. Один из гребцов, мистер Брук, был серьёзный, молчаливый молодой человек, с красивыми карими глазами. Мегги любила его спокойные манеры и считала его ходячею энциклопедией полезных знаний. Он мало говорил с ней, но часто глядел на нее, и Мегги очень хорошо понимала, что он глядел на нее не с отвращением. Нед, бывший студентом, усвоил себе все манеры, которыми считают своим долгом отличаться французы; впрочем, это был юноша хотя и не особенно умный, но очень веселый и добродушный, и для пикника он был настоящим сокровищем. Сэлли Гардинер была вся поглощена заботой о сохранении в чистоте своего белого пикейного платья. В промежутках она перебрасывалась насмешками с вездесущим Фредом, который своими проказами приводил в ужас Бетси.

До Лонгмидо было недалеко, но, тем не менее, когда партия прибыла туда, палатка была уже разбита на широком зеленом лугу, посреди которого стояла группа дубов. Для игры в крокет имелась мягкая дерновая лужайка.

— Приветствую лагерь Лоренца! — с восторгом вскричал молодой хозяин, когда партия высадилась на берег. — Брук — наш главнокомандующий, я — его генерал-комиссар, остальные — офицеры, а дамы — гости. Палатка будет служить нам убежищем от дождя и зноя; под двумя дубами у нас будет уборная, а под третьим — походная кухня. Поиграемте пока до жары, а потом займемтесь обедом.

Франк, Бетси, Эмми и Грэс уселись смотреть, как остальные восемь человек играли в крокет. Мистер Брук выбрал себе в пару Мегги, мисс Кэт встала с Фредом, Дори с Сэлли, а Джо с Недом.

Англичане играли хорошо, но американцы играли еще лучше и отстаивали каждый шаг земли, как истинные потомки героев 1776 г., сражавшихся за независимость Америки. Между Джо и Фредом уже несколько раз начиналась стычка и один раз дело чуть не дошло до серьёзной ссоры. Раз Джо уже прошла сквозь последние ворота, но тут промахнулась и проиграла. Это её несколько опечалило. После нее должен был играть Фред. Он сделал удар, шар его стукнулся об ворота и остановился, не доходя до них на вершок. Поблизости никого не было. Фред побежал, чтоб посмотреть и, незаметно толкнув шар кончиком ноги, переместил его за ворота.

— Я прошел! Теперь, мисс Джо, я вас обыграю, — вскричал мальчик, прицеливаясь молотком для нового удара.

— Вы подтолкнули шар, я видела. Моя очередь играть, а не ваша, — резко сказала Джо.

— Даю вам слово, что я не трогал его. Может быть, он сам немножко покатился, но это дозволяется. Отойдите же; пустите меня катить к колу.

— У нас в Америке не плутуют; но вам это не запрещается, если это вам по вкусу, — сказала Джо с досадой.

— Уж всем известно, что в целом мире нет таких плутов, как янки, — возразил Фред. — Назад! — прибавил он, далеко отталкивая ее шар.

Джо открыла было рот, чтоб отвечать, но успела удержаться. Она покраснела до ушей и, сильным ударом сбив одни ворота, с минуту стояла молча, между тем как Фред, тронув кол, с торжеством объявил, что он выиграл. Джо пошла искать свой шар и долго искала его в кустах. Когда она возвратилась, лицо ее было уже совершенно спокойно и равнодушно, и она стала терпеливо дожидаться своей очереди играть. Несколькими искусными ударами она возвратила себе потерянное место, но когда она дошла до него, то противная сторона была уже почти победительницей. Шар Кэт был предпоследним и лежал недалеко от кола.

— Ну, теперь кончено! Мисс Джо выиграет. Прощай, Кэт! Мисс Джо проиграла мне, так мы будем квиты, — кричал Фред, волнуясь, когда все приблизились, чтоб глядеть на игру.

— Плуты янки бывают великодушны с своими врагами, — сказала Джо, бросив на мальчика взгляд, заставивший его покраснеть, — в особенности, когда побеждают, — прибавила она, оставляя шар Кэт нетронутым и выигрывая игру ловким ударом.

Лори подбросил вверх свою шляпу, но, спохватившись, что ему неприлично радоваться поражению своих гостей, остановился и шепнул Джо:

— Вы молодец! Он сплутовал; я это видел. Ему нельзя сказать этого прямо, но я уверен, что он никогда более не будет плутовать. Я готов поручиться за это честным словом.

Мегги отвела Джо в сторону, будто бы для того, чтобы подколоть распустившуюся косу, и шепнула ей:

— Я очень рада, что ты сдержалась. А было от чего вспылить, надо сознаться!

— Не хвали меня, Мегги, я и теперь еще способна дать ему затрещину. Я наверное вспылила бы, если б не догадалась отойти на некоторое время и пошарить в траве. Там злость моя несколько остыла, и я могла сдержать язык; я надеюсь, что этот мальчишка не будет подвертываться мне на глаза, — сказала Джо, кусая губы и посылая Фреду из-под своей широкой шляпы огненные взгляды.

— Пора завтракать, — объявил мистер Брук, вынув часы. — Генерал-комиссар, не соблаговолите ли развести огонь и скипятить воду, пока мисс Марч, мисс Сэлли и я будем накрывать на стол. Кто мастер варить кофе?

— Джо, — отвечала Мегги, довольная, что может выставить таланты своей сестры. Джо, сознавая, что пришел случай блеснуть познаниями в стряпне, которые она приобрела в последнее время, отправилась варить кофе, между тем как дети собирали сухой хворост, а молодые люди разводили огонь и носили воду из ближнего ручья.

Мисс Кэт набрасывала эскиз, а Франк разговаривал с Бетси, которая плела из тростника маленькие плетежки под чашки. Между тем главнокомандующий с его помощниками накрыли на стол и поставили вокруг него ряд приборов, красиво украшенных зелеными листьями. Вскоре Джо объявила, что кофе готов, и все уселись за стол с самым здоровым аппетитом. Завтрак был самый веселый, и громкие взрывы хохота не раз заставляли вздрагивать почтенную лошадь, также завтракавшую неподалеку. Стол стоял не совсем ровно, и с чашками и тарелками случилось немало приключений. В молоко падали с дуба желуди, мураши являлись без приглашения угощаться всем, что стояло на столе, и любознательные личинки свешивались с веток, чтоб посмотреть, что там делается внизу. Три беловолосые детские головы выглядывали из-за кустов, и деревенская собака проблематической породы, задрав хвост, неслась к ним через луг.

— Не хотите ли с солью? — предложил Лори, протягивая Джо блюдо земляники.

— Благодарю, я предпочитаю пауков, — отвечала она, выуживая двух крошечных паучонков, покончивших жизнь в тарелке сливок. — Как вам не стыдно напоминать мне о моем убийственном обеде, когда ваш так хорош? — прибавила она, и оба они, засмеявшись, продолжали есть с одной тарелки.

— Это правда, что сегодня все идет как-то очень удачно, — сказал Лори, — но за это надо благодарить не меня, а вас Джо, Мегги и Брука. Но за чтобы нам приняться, когда мы не будем более в состоянии есть? — спросил он, не зная, чем занять своих гостей после завтрака.

— Будем играть в разные игры, пока не сделается прохладнее. Попросим мисс Кэт рассказать что-нибудь. Я уверена, что она знает много интересного. Да подите же, полюбезничайте с нею; ведь она гостья, вы должны занимать ее.

— А вы разве не гостья? Мне, кажется, её приличнее было бы занимать Бруку; но он предпочитает беседовать с Мегги. Посмотрите, как Кэт смотрит на них в свой глупый лорнет!

Мисс Кэт действительно знала много новых игр, и когда завтрак был кончен, то вся компания перешла «в гостиную», то есть под дубы, чтоб играть в ригмаролу.

Игра эта состоит в следующем: один из присутствующих начинает рассказывать какую-нибудь историю, все равно, хотя бы и нелепую, и говорит сколько хочет, но непременно останавливается на самом интересном месте. Тогда рассказ продолжается кем-нибудь другим, кто делает то же самое, что и первый рассказчик, — останавливается на самом интересном месте. Игра эта чрезвычайно забавна, если в нее умеют играть, и представляет целый ряд трагических или комических приключений.

— Мистер Брук, начинайте! — сказала Кэт повелительным тоном, удивившим Мегги, привыкшую обращаться с гувернером Лори так же вежливо и почтительно, как и со всеми своими знакомыми.

Молодой человек, лежавший на траве у ног двух молодых девушек, повиновался и начал рассказ, устремив свои красивые темные глаза на сверкавшую на солнце реку.

— Жил был когда-то, в старое время, бедный рыцарь, не имевший ничего, кроме своего меча, да щита. Отправился этот рыцарь странствовать по белому свету и искать себе богатства и счастья, ехал он долго, долго, почти двадцать восемь лет, и много перенес бедствий на своем пути; но наконец приехал ко дворцу одного доброго старого короля, обещавшего большую награду тому, кто выездит и приручит его любимого, но дикого жеребца. Рыцарь взялся за это и сделал свое дело медленно, но хорошо. Жеребец был славное животное и, при всей своей дикости, привязался к своему новому хозяину. Рыцарь, дрессируя королевского любимца, каждый день проезжал на нем по городу и отыскивал одно прелестное личико, которое часто снилось ему во сне, но наяву еще ни разу не встречалось. Но как-то раз, когда он ехал по улице, красуясь на своем коне, он увидел милое личико в окне полуразрушенного замка. Обрадованный рыцарь поспешил узнать, кто живет в этом замке, и узнал, что в нем томятся в неволе несколько принцесс, похищенных колдуном, и что принцессы эти целый день вяжут и прядут, чтоб заработать деньги и выкупить у колдуна свою свободу. Рыцарю страх как захотелось освободить их. Но он был беден и ничего не мог сделать для принцесс. Он мог только ходить около замка и дожидаться, когда выглянет в окно милое лицо, озаренное блеском заката. Рыцарь решился, наконец, пробраться в замок и спросить у принцесс, не может ли он помочь им. Он подошел к воротам и постучался. Ворота распахнулись настежь, и рыцарь увидел…

— …восхитительную красавицу, — продолжала мисс Кэт, — которая вскричала: «Наконец-то! наконец-то!» — «Это она!» — воскликнул рыцарь Густав, и с восторгом упал к ее нотам. «О, встаньте!» — сказала красавица, протягивая белую, как мрамор, руку. «Нет, я не встану до тех пор, пока вы не скажете мне, как я могу освободить вас», — поклялся рыцарь, продолжая стоять на коленях. «Увы! Жестокий рок судил мне томиться в заключении, пока тиран мой не будет убит». — «Где этот изверг?» — «В Малиновой зале. Идите, храбрый рыцарь, спасите меня от отчаяния». — «Повинуюсь; я возвращусь победителем или умру!» Сказав это решительным тоном, рыцарь бросился вперед и, распахнув дверь Малиновой залы, уже готов был войти, как получил…

— …оглушительный удар по голове толстым греческим словарем, отвешанный ему каким-то долговязым стариком в длинной черной хламиде, — продолжал Нед. — Но наш рыцарь — как его там звали — не сробел; он схватил колдуна за ноги и выпроводил его в окно головой вниз. Совершив этот подвиг, он хотел вернуться победителем, хотя и с шишкой на лбу, к даме своего сердца, но, увы! Дверь была на запоре. Порвав занавесы, он сделал из них веревочную лестницу и начал спускаться по ней из окна; но лестница оборвалась, и благородный рыцарь полетел головой вниз и шлепнулся в ров, наполненный водою. Но рыцарь наш плавал, как гусь. Он поплыл вокруг замка и приплыл к потайной двери, которую охраняли два великана. Рыцарь взял их за волосы и так стукнул головами, что они раскололись, как пара орехов; после этого он что было мочи стукнул ногою в дверь и, проломив ее, поднялся по каменным ступеням, на которых лежала пыль в фут толщиною, по лестнице бегали ящерицы величиною в кулак, а пауки какие! — вы упали бы в обморок, мисс Марч. Рыцарь поднялся по лестнице, но тут ему представилось такое зрелище, от которого у него застыла кровь…

— …он увидел высокую фигуру, в белой одежде и под белым покрывалом, державшую лампу в костлявой руке, — продолжала Мегги. — Фигура эта позвала его жестом и неслышно скользнула перед ним в длинный коридор, холодный и темный как могила. По обеим сторонам коридора стояли темные статуи в доспехах, освещаемые синеватым светом лампы. Вокруг царствовала могильная тишина, и страшный призрак в белом, время от времени поворачивавший голову, сверкал сквозь покрывало своими огненными глазами. Они пришли к двери, над которой был опущен занавес, из-за двери слышались чудные звуки музыки. Рыцарь рванулся вперед, но призрак оттолкнул его и грозно тряхнул перед ним…

— …табакеркой, — произнесла Джо гробовым голосом, заставив покатиться со смеху все общество. — «Покорно благодарю», — вежливо сказал рыцарь, взяв щепотку, и чихнул семь раз так сильно, что у него свалилась голова. «Ха! ха! ха!» — захохотал призрак и, заглянув в замочную скважину к принцессам, которые продолжали прясть, чтоб откупиться от неволи, поднял свою жертву и бросил ее в огромный жестяной сундук, где уже лежали, как сардинки, одиннадцать других безголовых рыцарей. Вдруг все они встали и начали…

— …танцевать фарандолу[19], - подхватил Фред. — Пока они танцевали, старый замок вдруг превратился в большой корабль, шедший по морю на всех парусах. «Забирай паруса! Бери на гитовы! Выдвигай пушки! Целься!» — командовал капитан во все горло, видя, что португальский корсар, под флагом, черным как чернила, уже настигает его корабль. «В дело, ребята! Постойте за себя!» — крикнул он своим матросам, и на палубе началась кровопролитная сеча. Победили англичане — они всегда побеждают. Они взяли капитана в плен и со всего размаха переплыли через шкуну, на палубе которой мертвые тела лежали грудами и с которой потоком текла кровь, потому что капитан приказал: «За ножи! Не давать пощады!» «Боцман! — закричал он. — Валяй в воду португальскую собаку!» Но португальский капитан храбро шел по палубе, а матросы кричали «ура!» Португальца раскачали и швырнули в воду, но хитрая собака нырнула и, подплыв под корабль, сделала в нем пробоину. Корабль пошел ко дну, где…

— О Боже! что мне тут сказать? — вздохнула Сэлли, когда Фред окончил свою галиматью, в которой никто ничего не разобрал. — Ну, так корабль пошел ко дну. Там матросов встретила прелестная русалка, которая очень огорчилась, увидев ящик с безголовыми рыцарями. Она посолила их в рассоле, надеясь открыть когда-нибудь эту тайну. Ведь она была женщина, а женщины любопытны. Вскоре явился водолаз, и русалка сказала ему: «Хочешь ли, я подарю тебе этот сундук с жемчугом? Подними его только наверх». Она хотела, чтобы рыцари ожили, но не могла сама поднять тяжелого сундука. Водолаз поднял его и очень огорчился, не найдя в нем жемчуга. Он оставил сундук среди пустынного поля, где он был найден…

— …маленькою девочкой, которая пасла в поле сотню жирных гусей, — продолжала Эмми, когда фантазия Сэлли истощилась. — Девочка, увидев безголовых рыцарей, очень огорчилась и спросила одну старуху, не знает ли она, как бы их оживить. «Тебе твои гуси скажут; они все знают», — отвечала старуха. Тогда девочка спросила гусей, из чего ей сделать рыцарям новые головы. Гуси разом открыли все свои сто ртов и закричали…

— …«Из капусты!» — подхватил Лори. — «В самом деле!» — сказала девочка и побежала в свой огород, чтобы сорвать двенадцать самых лучших голов капусты. Она насадила их на шеи рыцарям, которые сейчас же ожили, поблагодарили девочку и пошли каждый своей дорогой. Ни один из них никогда не догадался, что у него кочан капусты вместо головы, потому что на свете было столько других таких же голов, что никто не находил в них ничего особенного. Наш знакомый рыцарь возвратился в королевский город, чтобы найти прелестное личико, которое он там когда-то видел, и узнал там, что принцессы откупились от колдуна и все уже были помолвлены, кроме одной. Это известие очень взволновало нашего рыцаря. Он вскочил на своего жеребца и поскакал в замок. Там он увидел сквозь плетень царицу своего сердца, рвавшую цветы в своем саду. «Подарите мне розу», — сказал он ей. «Придите взять ее; не могу же я выйти к вам, это было бы неприлично», — сказала она таким сладким голоском, как мед. Рыцарь хотел перелезть через плетень, но плетень вырастал под ним все выше и выше. Он попытался пролезть сквозь него, но плетень делался все толще и толще. Рыцарь пришел в отчаяние. Он начал обламывать ветку за веткой и, сделав небольшое отверстие, приставил к нему рот и умолял принцессу впустить его. Но она как будто и не слыхала его и продолжала преспокойно срывать розы, предоставив рыцарю входить, как он сумеет. О том, удалось ли ему войти, вам расскажет Франк.

— Я не знаю; я не играю; я не умею так играть, — отговаривался Франк, решительно недоумевая, каким образом можно было бы вывести глупую чету из ее глупого положения. Бетси спряталась за Джо, а Грэс давно спала.

— Значит, бедный рыцарь так и останется за плетнем? — спросил мистер Брук, продолжая смотреть на реку и играя веткой шиповника.

— Я полагаю, что принцесса дала ему, наконец, цветок и отперла калитку, — сказал Лори лукаво.

— Какую галиматью мы сочинили! — сказала Сэлли, когда все достаточно нахохотались. — Давайте теперь играть в правду. Вы знаете эту игру?

— Как это играется? — спросил Фред.

— Бросают жребий, и тот, кто вынет, должен отвечать чистую правду на все вопросы, которые ему сделают. Эта презабавная игра.

— Давайте, попробуем, согласилась Джо, всегда готовая на новые опыты.

Мисс Кэт и мистер Брук, Мегги и Нед отказались; но Фред, Сэлли, Джо и Лори бросили жребий. Его вынул Лори.

— Кто ваши герои? — спросила Джо.

— Мой дедушка и Наполеон.

— Какую даму вы находите самой красивой? — сказала Сэлли.

— Маргариту.

— Кого вы больше всех любите? — спросил Фред.

— Конечно, Джо.

— Какие глупые вопросы вы делаете! — сказала Джо, презрительно пожав плечами, когда все засмеялись над откровенностью Лори.

— Давайте еще, это хорошая игра, — предложил Фред.

— Она полезна для вас, — шепнула ему Джо.

Пришла ее очередь.

— Какой ваш главный недостаток? — спросил Фред, надеясь услышать, что у нее есть такой недостаток, какого у него нет.

— Вспыльчивость, — был ответ.

— Чего вы более всего желаете? — спросил Лори.

— Пару шнурков для ботинок, — отвечала Джо, угадывая намерение Лори подарить ей то, чего она желает.

— Это неправда; вы должны сказать, в чем вы больше всего нуждаетесь.

— В гениальном уме. Не можете ли вы дать его мне, Лори? — спросила она лукаво и засмеялась, когда лицо его выразило обманутое ожидание.

— Какие добродетели вы больше всего цените в человеке? — спросила Сэлли.

— Мужество и честность.

— Теперь моя очередь, — сказал Фред, вынув жребий.

— Поймайте его, — шепнул Лори Джо. Она кивнула и спросила Фреда:

— Вы не плутовали, играя в крокет?

— Немножко сплутовал.

— Хорошо! Ну, а рассказ ваш вы взяли не из «Морского льва»[20]?

— Может быть.

— Не думаете ли, что вы, англичане, лучший народ в мире?

— Мне было бы стыдно, если бы я этого не думал.

— Он настоящий Джон Булль, — сказал Лори, между тем как Джо благосклонно кивнула Фреду головой, в знак того, что мир заключен. — Мисс Сэлли, продолжал Лори, — теперь мы проэкзаменуем вас, и не в очередь. Я прежде всего хочу спросить вас, правда ли, что вы немножко кокетка?

— Дерзкий мальчик! Конечно неправда, — ответила Сэлли таким тоном, который лучше всего доказывал, что Лори был прав.

— Что вам противнее всего? — спросил Фред.

— Пауки и рисовый пудинг.

— А что вам приятнее всего? — спросила Джо.

— Танцы и французские перчатки.

— Ну, довольно, — сказала Джо. — Почитаемте немного, чтоб освежить ум, — предложила она. — Я захватила с собой книгу.

Все общество, за исключением Брука и двух старших девушек, расположилось слушать чтение. Мисс Кэт снова принялась за свой эскиз, а Маргарита, подсев к ней, следила за ее карандашом. Мистер Брук по-прежнему лежал на траве, рассеянно глядя в открытую перед ним книгу.

— Как вы хорошо рисуете? Как я завидую вашему таланту! — сказала Мегги.

— Отчего же вы сами не учитесь рисовать? Я уверена, что у вас есть талант и вкус, — любезно сказала мисс Кэт.

— У меня нет времени.

— Ваша мама предпочитает в вас другие таланты? И моя тоже не хотела, чтоб я занималась рисованием. Но я доказала ей, что у меня есть талант. Я взяла несколько приватных уроков, после чего мама согласилась, чтоб я продолжала. Разве вы не можете заняться рисованием с вашей гувернанткой?

— У меня нет гувернантки.

— Да, я забыла, что в Америке девочек большею частью посылают в школу. Я слышала от папа́, что у вас отличные школы. Вы еще продолжаете посещать классы?

— Нет, я сама гувернантка.

— В самом деле? — сказала мисс Кэт каким-то разочарованным тоном, заставившим Мегги покраснеть и раскаяться в своей, откровенности.

Мистер Брук приподнял голову и с живостью сказал:

— В Америке все любят независимость, не исключая молодых девушек, которых особенно уважают за то, что они живут своим трудом.

— Да, это очень похвально. У нас, в Англии, то же есть очень достойные молодые девушки, которые служат в знатных домах. Их берут туда, потому что они из порядочных семейств и хорошо воспитаны, — сказала мисс Кэт, покровительственным тоном, жестоко оскорбившим самолюбие Мегги, которой ремесло ее показалось в эту минуту не только противным, но и унизительным.

— Как вам понравилась немецкая песня, мисс Марч? — спросил мистер Брук, чтобы прервать неловкое молчание.

— Она прелестна, и я очень благодарна тому, кто перевел её для меня, — сказала Мегги, и на минуту омрачившееся личико ее снова просияло.

— Вы не понимаете по-немецки? — с удивлением спросила мисс Кэт.

— Не совсем хорошо. Меня учил папа, но он уехал, а одна я не могу учиться так, как следует, потому что некому поправлять мое произношение.

— Попробуйте. Вот вам «Мария Стюарт» Шиллера, и вот вам учитель, который любит учить, — сказал мистер Брук с одобрительной улыбкой, положив ей на колена книгу и указав жестом на себя.

— Очень трудно; боюсь, не пойдет, — отвечала Мегги с признательностью, но конфузясь молодой лэди, уничтожавшей ее своими совершенствами.

— Я вам почитаю, чтоб поощрить вас, — сказала мисс Кэт и прочла одну из лучших страниц трагедии Шиллера, но прочла без всякого выражения, хотя и совершенно правильным языком. Мистер Брук молчал. Когда мисс Кэт возвратила книгу Мегги, та наивно сказала:

— А я думала, что это стихи.

— Отчасти стихи. Вот, например это, — сказал мистер Брук с спокойной улыбкой, раскрывая перед Мегги книгу.

Девушка послушно следила глазами за зеленой указкой, которою водил по строчкам ее новый учитель, и читала медленно и робко, бессознательно придавая поэтический ритм жестким словам, которые произносил ее музыкальный голос. Вскоре Мегги до того увлеклась, что, забыв об уничтожающем присутствии английской мисс, совершенно вошла в роль несчастной королевы и сумела дать почувствовать красоты печальных сцен. Если б Мегги взглянула в эту минуту в карие глаза своего учителя, то она, быть может, перестала бы читать, но она не поднимала глаз, и урок этот не остался бесполезным для нее.

— Очень хорошо! — сказал мистер Брук, когда она остановилась. Он не обратил никакого внимания на мелкие ошибки, которые она делала, и действительно, глядя на него, можно было заключить, что он «любит учить».

Мисс Кэт взяла лорнет и, посмотрев в него вокруг, закрыла свой альбом и снисходительно сказала Мегги:

— У вас приятный голос, со временем из вас выйдет хорошая чтица. Советую вам не пренебрегать немецким языком; он очень ценится в гувернантках. Надо, однако, пойти унять Грэс: она расшалилась, — и мисс Кэт оставила свое место, подумав про себя: «Я не затем приехала, чтобы охранять гувернанток, хотя бы даже молоденьких и хорошеньких. Странный народ эти янки! Боюсь, что Лори испортится между ними».

— Я совсем забыла, что англичане задирают нос перед гувернантками и не считают их за людей, — сказала Мегги, с неудовольствием глядя вслед уходившей барышне.

— Да, и учителям тоже плохо у них; я знаю это по горькому опыту. Для нас, рабочих, нет лучше места, чем Америка, мисс Маргарита, — сказал Брук таким веселым и довольным тоном, что Мегги стало стыдно за свой ропот на судьбу.

— Да, я рада, что мы живем в Америке. Хотя мне и не нравится мое занятие, но благодаря ему я имею много удовольствий и потому не должна бы жаловаться. Я желала бы только уметь учить, как вы учите.

— Я думаю, что и вы учили бы хорошо, если б у вас был такой ученик, как Лори. Как мне жаль будет расстаться с ним в будущем году, — сказал мистер Брук, задумчиво перебирая пальцами траву.

— Он поступит в университет? — спросила Мегги и взгляд ее прибавил: «А что же будет с вами?»

— Да, ему уже пора; он почти совсем приготовлен. А я пойду в солдаты.

— Это хорошо, — одобрила Мегги. — Я полагаю, что каждый молодой человек должен быть солдатом, как ни тяжела разлука для матерей и сестер, — прибавила она грустно.

— У меня никого нет, и даже друзей очень не много. Никому нет дела, жив ли я или умер, — сказал Брук с горечью.

— А Лори и его дедушка? Они всегда будут заботиться о вас, да и мы все будем жалеть, если с вами случится что-нибудь неприятное, — сказала Мегги с чувством.

— Благодарю вас, вы меня утешили, с- казал мистер Брук, и лицо его действительно просияло. В эту минуту к ним подъехал Нед верхом на какой-то старой кляче. Ему хотелось во чтобы то ни стало щегольнуть перед дамами своим искусством в верховой езде.

— Вы любите ездить верхом? — спросила Грэс у Эмми, когда они, бегая по полю под предводительством Неда, остановились отдохнуть.

— Обожаю! Но только у нас нет лошади. Прежде, когда папа был богат, Мегги ездила верхом, а теперь у нас только и есть, что деревяшка Эллен, — сказала Эмми со смехом.

— Что это за Эллен? Верно, ослик? — спросила Грэс с любопытством.

— Видите ли что? Джо без ума от верховой езды, и я тоже; но так как у нас нет лошади, а есть только старое дамское седло, то мы сделали себе лошадь из яблони в нашем саду. Мы прикрепили седло на горизонтальном сучке и скачем на этом коне по всем странам света.

— Вот потеха! — засмеялась Грэс. — Нет, у меня есть пони, на котором я почти каждый день катаюсь по парку, с Кэт и Фредом. Это превесело. Я встречаю там всех моих подруг. Если бы вы знали, какое множество красивых дам и джентльмэнов бывает в Ро![21] И какие все нарядные!

— Воображаю, какая прелесть. Я надеюсь, что я когда-нибудь поеду за границу; но я лучше желала бы ехать в Рим, чем в Ро, — сказала Эмми, которая не имела ни малейшего понятия о том, что такое Ро, и ни за что не спросила бы об этом.

Франк, сидевший позади девочек и слушавший, что они говорили, нетерпеливо швырнул свой костыль, видя, какие забавные гимнастические штуки выделывались здоровыми мальчиками. Бетси, собиравшая в эту минуту бумажки, оставшиеся после игры в секретаря, посмотрела на него и сказала свойственным ей робким и мягким тоном:

— Я думаю, вы устали; не надо ли вам чего-нибудь?

— Поговоримте о чем-нибудь. Мне скучно сидеть одному, — отвечал Франк, очевидно привыкший, чтоб его занимали.

Если б Бетси велели произнести речь по-латыни, то и тогда она не почувствовала бы себя в более затруднительном положении, чем в эту минуту. Но делать было нечего: убежать было некуда, и Джо не было поблизости, чтобы можно было спрятаться за ее спину. Да и притом же бедный мальчик глядел так печально, что Бетси храбро решилась занять его.

— О чем же вы любите говорить? — спросила она, рассыпая половину подобранных бумажек.

— Я люблю говорить об игре в крокет, о катаньи на лодках, об охоте, — отвечал Франк, еще не выучившийся соразмерять свои вкусы с своими силами.

«Вот тебе раз! А я ничего этого не знаю», — подумала Бетси, и, растерявшись, она забыла, что мальчик калека, и спросила, чтоб вызвать его на разговор:

— Я никогда не видывала, как охотятся; вы верно видели, расскажите.

— Я видел один раз; но я никогда более не буду охотиться, потому что я тогда расшибся, перескакивая через проклятый ров. Собаки, лошади — это все не для меня! — прибавил Франк со вздохом, заставившим Бетси раскаяться в своем неосторожном вопросе.

— Ваши серны гораздо красивее наших неуклюжих буйволов, — сказала Бетси, стараясь переменить разговор и радуясь, что ей случилось прочесть одну из книжек, которые пишутся для мальчиков и которые особенно любила Джо.

Буйволы подействовали успокоительно, и разговор завязался. Сестры Бетси были до крайности удивлены, увидев ее в таком оживленном разговоре с одним из страшных мальчиков, от которых она всегда бегала и пряталась.

«Добрая Бетси! Ей жалко его, вот она и разговорилась с ним», — подумала Джо, глядя издали на сестру.

— Я всегда говорила, что эта Бетси — маленький ангел, — решила Мегги.

— Я никогда не слыхала, чтобы Франк так много смеялся, — сказала Грэс Эмми, с которой она беседовала о куклах, делая маленькие чашки из желудей.

— Моя сестра Бетси умеет быть очень занимательной, когда захочет, — сказала Эмми, очень довольная успехами своей сестры.

Веселый день завершился игрой в кошки и мышки и новой партией в крокет. После заката солнца палатка была снята, посуда уложена, и все было нагружено на лодки, в которых снова разместилась вся компания. Она отправилась в обратный путь с песнями. Нед, почувствовав себя в сентиментальном настроении пропел серенаду, и при словах:

Оба молоды мы,

Сердце просит любви,

Ах, зачем же так холодны вы! —

он глядел на Мегги с таким телячьим выражением, что она расхохоталась.

— Какая вы жестокая! — шепнул он ей под шум хорового пения. — Вы целый день были точно приклеены к этой чопорной англичанке, а теперь смеетесь надо мной.

— Извините меня, но вы делаете такие смешные физиономии, что, ей-Богу, я не могу удержаться от смеха, — сказала Мегги, оставив без ответа первый его упрек. Она действительно избегала его, помня свою поезду к Моффатам и сплетни, которых она там наслушалась.

Нед обиделся и обратился к Сэлли.

— В этой девушке нет ни одной искры кокетства, — сказал он с досадой о Мегги.

— Ни-ни, — отвечала Сэлли, — но она такая душка, — прибавила она в защиту своей подруги, хотя и признавая ее недостатки.

Высадившись на берег, компания начала прощаться и желать друг другу спокойной ночи и счастливого пути. Воуны уезжали в Канаду. Когда сестры Марч ушли домой, мисс Кэт поглядела им вслед и сказала:

— Однако американские девушки умеют быть очень милыми, несмотря на их резкие манеры.

— Я совершенно согласен с вами, — отозвался мистер Брук.

ГЛАВА XIII

Воздушные замки

Лори нежился, покачиваясь в своем гамаке, в один теплый сентябрьский вечер и задавал себе вопрос, почему не видать соседок, но был в слишком ленивом настроении, чтобы отправиться на разведки. Он находился в скверном расположении духа, вследствие глупо и скучно проведенного дня и досадовал, что не мог его начать сызнова. Жара совсем обессилила его, он занимался в этот день небрежно, выводил из терпения Брука, рассердил деда своими шалостями, напугал служанок до полусмерти, сочинив, что его собака взбесилась, и несправедливо придирался к конюху, выговаривая ему небывалые проступки в уходе за верховой лошадью, после чего, недовольный собой и другими, бросился в гамак и лежал в нем, размышляя о глупости всего мира, пока чудный вечер знойного дня не навеял на него мало-помалу успокоения. Глядя на зеленую сеть прозрачной листвы высоких каштанов, раскинувшихся шатром над его головою, он предавался наяву различным грёзам и воображал себя плывущим по безбрежному океану в кругосветном плавании, когда звук знакомых голосов возвратил его к действительности. Приподняв голову, он увидал Марчей, выходящих из дома и снаряженных как бы для дальней экспедиции.

«Что они там затевают?» — думал Лори, открывая отяжелевшие веки и пристально рассматривая проходившую мимо компанию, которая действительно имела не совсем обычный вид. Все девочки были в широкополых круглых шляпках, у всех за плечами висело по большой сумке из темного сукна, и в руках были толстые палки; кроме того, Мегги несла подушку, Джо — книгу, Бетси была вооружена сачком, а Эмми запаслась портфелем. Они прошли через сад, миновали калитку и стали спускаться с холма, лежащего между садом и рекой.

«Прекрасно, — сказал про себя Лори, — устроили пикник, а мне не замолвили об этом ни словечка. Они не намерены ехать в лодке, потому что не брали ключа от сторожки. А может быть, они просто забыли спросить его. Вот кстати, я отнесу им ключ и разузнаю, в чем дело».

Несмотря на то что у Лори было с полдюжины шляп, он потерял немало времени, чтобы разыскать хотя одну из них, та же история повторилась и с ключом, который в конце концов оказался у него в кармане, так что девочки давно успели скрыться из виду, когда он выбежал за калитку с целью догнать их. Избрав самую короткую дорогу, он достиг до береговой сторожки, где причалена была лодка, но тщетно осматривался кругом: там не было ни души, и ему пришлось подняться на верхушку холма, чтобы оттуда решить, в какую сторону следует направить свои поиски. По одному из скатов рос небольшой сосновый лес, и из сквозной чащи хвойной зелени до слуха мальчика донеслись звонкие голоса, перемежавшиеся с трескучей трелью осенних кузнечиков, и, скоро пробираясь сквозь колючую заросль, он весело воскликнул:

— Вот так настоящая картина!

В самом деле, картина, представившаяся его глазам, была очень мила: сестры сидели грациозной группою под тенью темных сосен, ветерок, пропитанный смолистым ароматом, обвевал их раскрасневшиеся личики и играл прядями их волос, а весь лесной мирок насекомых и птиц продолжал свою обычную деловую возню и пение, не смущаясь их присутствием, как будто девочки были для них не чужими, но знакомыми, старыми друзьями. Мегги восседала на принесенной подушке, проворно шила своими беленькими ручками и вся дышала свежестью в простеньком ситцевом платьице, окруженная зеленью, как только что распустившаяся роза. Бетси занималась сортировкой сосновых шишек, устилавших густым слоем почву леса, из которых она мастерила различные красивые вещицы. Эмми набрасывала эскиз с живописного куста высоких вееролистных папоротников, а Джо усердно вязала чулок и читала сестрам вслух. Легкое облако сомнения пробежало но лицу Лори, когда он уже был в нескольких шагах от общества — ему пришло в голову, хорошо ли он поступает, приходя к ним без приглашения; но перспектива вернуться к домашней скуке при его тоскливом настроении и привлекательность лесной прохлады в милой компании побороли все колебания. Он, однако же, остановился и стоял так тихо и неподвижно, что белка, занимавшаяся сбором зимних запасов на дереве, к которому он прислонился, не заметила его и спустилась по стволу вплотную до его спины и тогда уже, удивленно оглядев пришлеца, пустилась в обратное бегство, с такой поспешностью прыгая с ветки на ветку, что шорох трещавших сучьев привлек на себя внимание Бетси; приподняв голову, она увидала не одну белку между ветвями, но и задумчивое лицо приятеля, и тотчас ему была послана навстречу радушная улыбка и приветственный кивок.

— Можно ли присоединиться к вашей беседе? Или я буду лишним? — спросил он, нерешительно подвигаясь вперед.

Мегги приподняла брови, но Джо, бросив укоризненный взгляд на нее, поспешно и твердо сказала:

— Милости просим, мы пригласили бы вас раньше, если бы не боялись, что вам будет скучно участвовать в такой ребяческой и девчонкинской забаве, как наша.

— Вы знаете, что я люблю все ваши затеи. Впрочем, если Мегги не желает моего общества, я готов удалиться.

— Я не имею ничего против вашего присутствия в нашем обществе, если вы согласны заняться чем-нибудь; здесь принято за правило не быть праздным, — объяснила серьёзно, но уже приветливо Мегги.

— Очень благодарен; я постараюсь придумать себе занятие, если вы дадите мне минутку на размышление, хотя найти дело здесь не менее затруднительно, чем в Сахарской пустыне. Впрочем, я готов шить, читать, отбирать еловые и сосновые шишки или рисовать по вашему приказу. Изреките вашу волю, я жажду повиноваться, — и, говоря это, Лори опустился на траву с покорным видом, способным обезоружить всякое сопротивление.

— Дочитывайте повесть, пока я буду вязать пятку, — решила Джо, протягивая к нему раскрытую книгу.

— Слушаю-с, — был кроткий ответ, за которым последовало чтение усердного и благодарного новопосвященного члена «Общества трудолюбивых пчел». Повесть была невелика и скоро была окончена, после чего новобранец отважился сделать несколько вопросов, считая, что своим усердием заслужил право на некоторое вознаграждение.

— Позвольте узнать, милостивые государыни, давно ли учреждено это полезное и очаровательное общество и вообще познакомиться с его происхождением?

— Следует ли удовлетворить его желанию? — обратилась Мегги с вопросом к своим сестрам.

— Не говори ничего, он будет смеяться, — сказала осмотрительная Эмми.

— Не беда! — заметила Джо.

— Я уверена, что ему это понравится, — отозвалась Бетси.

— Конечно, понравится! Дай вам слово, что не стану насмехаться. Пожалуйста, Джо, расскажите мне все и не бойтесь, чтобы я злоупотребил вашим доверием.

— Вот те на, бояться вас! Чего вы не вообразите себе только, Лори. Видите ли, мы придумали играть в пилигримов, и мы ведем эту игру, только совсем всурьёз, с прошедшей зимы, то есть стараемся исправляться.

— Понимаю; а впрочем, я ведь уж это знал, — многозначительно заметил Лори.

— Кто сказал вам? — спросила Джо.

— Духи.

— Нет; это я проболталась. Раз вечером, вас не было никого дома, а он был очень грустен, я ему немножко рассказала. Ему это понравилось. Не стесняйся, Джо, говори ему все, — уговаривала кроткая Бетси.

— Ты никогда не умеешь молчать. С тобой нельзя иметь никаких секретов. На этот раз, впрочем, все устроилось к лучшему.

— Пожалуйста, расскажите, — настаивал Лори, обращаясь к Джо, которая углубилась в свою работу и замолчала, очевидно раздосадованная.

— Хорошо, но что же говорить, когда она вам уже сказала все? Может быть, вы уже знаете, что мы решились не проводить праздно свободного времени, а трудиться в праздничные дни над заданными себе работами. Скоро вакации кончатся, наши добровольные уроки тоже почти все выполнены, и мы очень рады, что не позволяли себе лениться.

— Еще бы, — сказал Лори, вспоминая с сожалением о только что протекшем, скучном и пустом дне.

— Мама любит, чтобы мы были как можно больше на воздухе, поэтому мы приносим сюда наши занятия и работаем здесь. Мы провели так немало превеселых часов. Ради шутки мы приносим наши вещи сюда в этих сумках, надеваем вот эти старые шляпки и опираемся на наши посохи, взбираясь на холм, — словом, представляем из себя пилигримов, как мы делали это в детстве. Мы окрестили эту местность названием «Гора наслаждения», так как отсюда наслаждаемся видом страны, до которой надеемся со временем достигнуть.

Джо указала рукою вдаль, а Лори встал на ноги, чтобы посмотреть сквозь просеку леса на далеко раскинувшуюся зеленую долину, изрезанную синими лентами извивавшийся по ней реки и заканчивающуюся на горизонте линией возвышающихся холмов, верхушки которых ступенями поднимались все выше и выше и сливались, наконец, с синевой небосклона. Солнце склонялось к западу, и все небо светилось ярким пурпуром и золотом заката, облака принимали все оттенки перламутра и причудливо громоздились над горами: серебристые массы их с вырезными краями, казались, профилем волшебного города с множеством зубчатых стен, башен и колоколен.

— Что за великолепие, — воскликнул Лори с восторгом, свойственным его чуткой и восприимчивой ко всему прекрасному натуре.

— Это часто бывает так, и мы очень любим приходить смотреть отсюда на закат: такие чудесные и постоянно новые картины! — сказала Эмми с внутренним сожалением своего бессилия воспроизвести все это кистью.

— Джо мечтает о стране, в которую мы собираемся попасть со временем, как о чем-то очень определенном: она воображает её со всеми подробностями: скотом, птицами и сенокосами. Как было бы хорошо, если бы в самом деле в облаках была такая настоящая страна, куда мы могли бы переселиться, — сказала задумчиво Бетси.

— Говорят, что есть страна лучше всего того, что может придумать наше воображение, и что мы увидим ее, если заслужим, — ответила Мегги своим мягким голосом.

— Этого так долго ждать и так тяжко заслуживать. Я бы хотела, чтобы мигом у меня выросли крылья и унесли меня в тот дивный заоблачный мир.

— Не беспокойся, Бетси, рано или поздно ты будешь там, — утверждала Джо. — Одной мне придется много бороться и трудиться, карабкаться и ждать, а может быть, и завязнуть безвозвратно на пути.

— В утешение я буду вашим товарищем. Мне тоже придется немало преодолевать трудностей, прежде чем я доберусь до обетованной земли. Если я очень запоздаю в дороге, Бетси, прошу вас, замолвите там, наверху, доброе словечко за меня.

Какое-то неуловимое выражение на лице Лори невольно покоробило его маленькую приятельницу, но это не помешало ей ответить добродушно:

— Если люди захотят действительно попасть туда и будут стараться об этом из всех сил, то я уверена, что их не оттолкнут от входа; не думаю, чтобы двери к небу были заперты замками или оберегались злыми сторожами. Я, напротив, всегда представляю себе вход туда, как нарисовано на картине, где «Друг человечества» раскрывает свои объятия и подзывает в себе маленьких детей.

После небольшой паузы Джо сказала:

— А неправда ли, было бы забавно, если бы все наши воздушные замки превращались в действительные.

— Я их строил такое множество, что был бы в затруднении выбрать из них один и пожелать его осуществления, — сказал Лори, укладываясь на траву и бросая вверх белке-предательнице сосновые шишки.

— Вы могли бы остановиться на любимом. Скажите нам, в чем он состоит? — спросила Мегги.

— Если я поверю вам свой, то согласитесь ли все вы рассказать поочередно свои?

— Охотно, что касается меня, только надо спросить мнения остальных?

— Мы согласны. Ну, Лори, вам начинать.

— Я бы желал путешествовать но всему свету, сколько душе угодно, а затем поселиться в Германии и погрузиться в музыку. Потом сделаться самому таким великим музыкантом, что весь мир сбегался бы меня слушать. Кроме того, хотел бы я быть настолько богатым, чтобы не нуждаться в заработке и жить в свое удовольствие, без хлопот и нужды. Вот мой любимый воздушный замок. Теперь, Мегги, очередь за вами.

Маргарите показалось не так-то легко исповедывать свои мечты, как она думала сначала; она сорвала ветку папоротника и, отмахиваясь от воображаемых мух, медленно начала говорить:

— Мне бы хотелось иметь красивый домик, роскошно и изящно убранный. Хороший стол, богатый туалет, много красивых безделушек, веселое общество и груды денег. Я была бы полною хозяйкой и распоряжалась бы всем этим как хотела; у меня было бы множество слуг, так что мне бы не приходилось ни крошечки работать. Ах, как бы я была счастлива тогда! Я бы ленилась — это правда, но зато столько делала бы добра, что все любили бы меня.

— А был ли бы также хозяин в вашем воздушном замке? — спросил Лори, плутовски улыбаясь.

— Я сказала уже вам, что желаю «веселого общества», — ответила Мегги и нагнулась поправлять шнуровку своей ботинки, так что лица ее не было никому видно во время последних слов.

— Тебе бы уж следовало пожелать еще красавца, умницу и доброго мужа и несколько ангелочков-деток! Без этого, понимаешь, твой волшебный замок не в порядке, — язвительно заметила Джо, не любившая сентиментальных грез и презиравшая романы вне книг.

— В твоем же, вероятно, будешь натыкаться на всяком шагу на лошадей, чернильницы и повести, — запальчиво отозвалась Мегги.

— Еще бы нет! Конечно, у меня будет целая конюшня арабских скакунов, комнаты, набитые до потолка книгами, и волшебная чернильница, из которой я стану писать сочинения, обреченные на не менее громкую славу, чем музыка Лори. Но прежде чем я водворюсь в моем замке, я совершу что-нибудь удивительное — геройский подвиг, — который не забудется даже после моей смерти. Я сама еще не знаю хорошенько, что именно это будет, но часто отыскиваю, что бы сделать такое и удивить вас всех в одно прекрасное утро. Мне сдается, что скорее всего я напишу книгу, которая прославит и обогатит меня. Да, это и нравится мне больше всего на свете. Итак, вот моя любимая мечта.

— Мое желание жить всегда с папой и мамой и заботиться о том, чтобы всем было хорошо дома, — конфузливо созналась Бетси.

— Неужели ничего больше вам не хочется? — спросил Лори.

— С тех пор, что у меня есть пианино, я совсем довольна. Я желаю одного, чтобы мы оставались всегда все вместе и были счастливы: больше ничего мне не нужно.

— У меня же бездна замков, но любимый: быть великой артисткой, ехать в Рим, рисовать великолепные картины, словом — сделаться первым живописцем всей вселенной, — высказала Эмми свое скромное желание.

— Экие мы все честолюбцы, разве не правда? Исключая Бетси, все мы до единого хотим славы, богатства и всяческих почестей. Удивительно, если кто-нибудь из нас достигнет того, него хочет, — философствовал Лори, мечтательно жуя траву, как теленок.

— Я уже держу в руках ключ от своего волшебного замка, но вопрос: еще отворю ли ворота в него, — промолвила загадочно Джо.

— Я тоже нашел ключ к моему, но мне запрещено прикладывать его к замку, — сказал Лори, подавляя вздох.

— Вот мой! — воскликнула Эмми, помахивая театрально кистью.

— Мне же не удалось еще отыскать своего, — послышался вслед затем грустный отзыв Мегги.

— Не правда, ваш ключ при вас, — возразил Лори.

— Какой же?

— Ваше личико.

— Пустяки, оно ни к чему мне не служит.

— Подождите, быть может, оно доставит вам одну приятную вещь, — возразил Лори, с невольною улыбкою вспоминая о некоторой тайне, которую он проведал.

Мегги скрыла разлившуюся по лицу краску за своим папоротниковым опахалом, но не сделала никакого вопроса и стала смотреть на реку с той сосредоточенной физиономией, которая поразила м-ра Брука во время его рассказа о рыцаре.

— Если мы все останемся в живых, условимьтесь собраться через десять лет и проверить, насколько каждому из нас посчастливилось осуществить свои мечты, или, по крайней мере, приблизиться к своему счастью, — предложила Джо, быстрая на всякие планы.

— Боже мой! Мне будет тогда целых двадцать семь лет! — воскликнула Мегги, которая воображала себя уже зрелой особой теперь, когда ей только что минуло семнадцать лет.

— Нам с вами, Тедди, будет по двадцати шести; Бетси — двадцать четыре; а Эмми — двадцать два; вот-то будет почтенная компания! — сообразила Джо. — Надеюсь, что до тех пор успею сделать что-нибудь, чем можно будет гордиться; но я такая ленивая собака, что, право, боюсь, что сумею только «проваландаться», — прибавила она.

— Тебе нужен только толчок, как говорит мама; когда же толчок в виде цели явится, она уверена, что ты способна будешь работать превосходно.

— Она это полагает? Клянусь Юпитером, я тоже способен работать, лишь бы явилась цель! — вскричал Лори, вскакивая под влиянием внезапно охватившей его энергии. — Я работаю из-под палки, т. е. в угоду дедушке, притягиваю себя к занятиям за волосы, выходит плохо, потому что ведь это значит, поймите, мои милые, гладить себя против шерстки; а это ой-ой как тяжко. Он прочит меня в негоцианты, каким и сам был всегда, я же предпочитаю этому смерть. Я ненавижу чай, шелк, пряности и все прочие мерзости, которые привозятся на старых его судах из Индии, но мне совершенно все равно, хоть бы все это отправилось ко дну, будь товар мой. Довольно и того, что в университет я готовлюсь поступить только по его желанию; я нахожу, что за четыре года, которые я там высижу, он должен был бы по крайней мере предоставить мне дальнейшую свободу и не запрягать меня в ненавистную торговлю. Но он будет стоять на своем, я это знаю — но ведь и я упрям, я не выдержу, чувствую, что сорвусь с цепи и уйду от него, как ушел мой отец. Если было бы только с кем оставить старика, я, право, сделал бы это завтра же!

Лори разгорячился в течение своей речи до того, что был готов приступить к немедленному исполнению своей угрозы, встреться малейший к тому повод. В последнее время мальчик быстро развивался в юношу, несмотря на беспечную и ленивую свою жизнь, в нем закипала юношеская ненависть ко всякому подчинению и юношеская жажда собственными силами проложить себе жизненный свой путь.

— Советую вам сесть на один из ваших кораблей и не возвращаться домой, пока вы не найдете своей настоящей дороги, — сказала Джо, воображение которой разгорелось при одной мысли о таком смелом шаге и симпатия которой была сильно возбуждена картиной «несчастий Тедди», как она про себя назвала огорчения своего друга.

— Что ты делаешь, Джо, как тебе не совестно подталкивать его на такой поступок! Лори, пожалуйста не слушайте ее дурных советов. Вы должны непременно соображаться с желаниями вашего дедушки, друг мой, — уговаривала его Мегги, стараясь говорить как можно убедительнее. — Учитесь хорошенько в университете; он увидит ваши старания угодить ему и, конечно, не захочет отплатить вам несправедливостью и с жестоким упорством перечить вашим желаниям. Вы сами сказали, что у него нет никого, кроме вас, на свете, кто бы любил его и заботился о нем, и я уверена, что вы никогда бы не простили себе, если б уехали отсюда без его позволения. Не отчаивайтесь, не тоскуйте, но твердо исполняйте свой долг — награда придет сама собой; посмотрите на пример милого мистера Брука — кто не любит и не уважает этого человека?

— Что вы знаете о нем особенного? — спросил Лори, благодарный за хороший совет, но не охотник до нотаций и по своему обыкновению, с радостью ухватываясь за случай перевести разговор с себя на другой предмет.

— Знаю только то, что ваш дедушка рассказывал мамаше: как он заботился о своей матери до самой ее смерти, отказывался от места гувернера у одного интересного юноши, пока она была жива, чтобы не расставаться с нею; знаю, как он помогает до сих пор одной старухе, ухаживавшей за его больной матерью, и никому не говорит об этом; словом, знаю, что он также справедлив, как и великодушен, а терпелив и добр, как никто.

— Вы совершенно правы относительно моего славного учителя, — задушевно ответил Лори, когда Мегги горячо и серьёзно договорила свой панегирик. — Как мило со стороны дедушки, что он сумел не только оценить этого человека, но, не показывая вида, заставить других понимать и любить его. Брук не мог объяснить себе причины, почему ваша мать так приветлива с ним, обращается к нему с расспросами обо мне и вообще относится к нему тем прелестным и радушным образом, каким она одна умеет обходиться с людьми. Он говорит, что совершеннее ее он не встречал еще ни одной женщины, и целые дни мы толковали с ним о ней и о всех вас, — он вообще отзывался о всей семье в самом восторженном тоне. Если суждено когда-нибудь сбыться моим мечтам, вот увидите, что я устрою для Брука…

— Начните теперь же, не отравляйте ему жизнь вашими капризами, — резко перебила его Мегги.

— Откуда вы знаете о моих капризах, мисс, позвольте узнать?

— Знаю всё по его лицу — стоит взглянуть на него, когда он уходит от вас. Когда ваши занятия идут как следует, он смотрит весело и идет бодрым, быстрым шагом. Когда же вы изволите лениться, он уходит задумчивый и медленно удаляется, как будто колеблясь, не вернуться ли ему обратно и не попробовать ли еще раз удачнее исполнить свою обязанность.

— Это очень нравится мне. По лицу Брука вы ставите мне баллы за учение и поведение. Я видел, что он кланяется и улыбается вам, проходя мимо вашего окна, но не подозревал, что это условные телеграфические знаки.

— Никаких условных знаков и не существует между нами. Не сердитесь, Лори, а главное, умоляю вас, не говорите ему ничего об этом! Я это сказала, чтобы доказать вам, какое участие я принимаю в вас самих, да и все это должно остаться между нами, вы понимаете, — умоляла Мегги, испуганная мыслью о последствиях, которые могли произойти из ее неосторожной откровенности.

— Не бойтесь, не стану сплетничать, — возразил Лори, принимая тот «гордый и величественный вид», по выражению Джо, который являлся у него, когда он сердился. — Только мне уж придется постоянно заботиться о том, чтобы погода была у меня ясная, если Бруку вздумалось служить мне барометром.

— Пожалуйста, не обижайтесь, голубчик, я, право, не хотела читать вам морали, ни сплетничать, ни надоедать вам; мне было неприятно только, что Джо разжигает в вас чувство, от которого вы, конечно, сами станете скоро краснеть. Вы так милы к нам, мы все так вас любим — как брата, и потому я говорила с вами напрямик, то что думаю. Простите меня, слова мои ведь были все от чистого сердца! — И Мегги протянула ему руку с жестом, полным ласки и смущения.

Стыдясь минутной досады, Лори схватил маленькую хорошенькую ручку и, дружески пожимая её, сказал с жаром:

— Здесь одному мне следует просить прощения; я надулся и вообще целый день вел себя самым непозволительным манером. Вы отлично сделали, высказав мне всю правду в глаза; это чисто по-сестрински. Не обращайте внимания, когда я огрызаюсь подчас, тем не менее в душе я всегда вам благодарен за дружбу и искренность.

Желая доказать на деле справедливость сказанного, он старался быть как можно веселее и предупредительнее: предложил Мегги подержать ей моток, когда ей понадобилось размотать нитки, декламировал стихи в угоду Джо, тряс сосны для Бетси, собиравшей шишки, и помогал Эмми в ее рисунке, словом — оправдывал чем мог свое звание члена «Общества трудолюбивых пчел». Звон колокольчика, возвещавший, что Анна поставила чай на стол, раздался среди самого оживленного разговора о нравах домашних голубей, вызванного появлением одного миловидного представителя этой породы птиц около берега реки. Компания, услыхав призывной сигнал, поднялась на ноги и поспешно стала собираться домой к ужину.

— Будет ли позволено мне продолжать приходить сюда? — спросил Лори.

— Всеконечно, если вы будете умницей, полюбите ваши книги, как подобает будущему студенту, — улыбаясь, ответила Мегги.

— Постараюсь.

— Приходите непременно; я вас стану учить вязать чулки, как это принято в Шотландии, кстати, теперь большой спрос на этот предмет, — сказала Джо, развертывая свое синее вязанье, и, помахивая им над головой, как знаменем, пошла во главе процессии, потянувшейся к калитке сада.

В этот вечер в сумерках Бетси играла, по обыкновению, для мистера Лоренца, а Лори стоял у окна в тени занавески и с особенным чувством слушал маленького Давида, простая музыка которого всегда успокоительно действовала на его мятежную душу, он глядел на старика, сидевшего понурив свою седую голову и очевидно погруженного в воспоминания об утраченной им малютке. Лори тоже вспоминал, но его воспоминания не уходили далеко — он думал о разговоре на «Горе наслаждения» и давал себе слово принести добровольную жертву — отказаться от любимого воздушного замка, остаться при милом, одиноком старике и заботиться об его спокойствии, понимая, что он был всё, что оставалось на свете у осиротелого деда.

ГЛАВА XIV

Секреты

Джо усердно работала на своем чердаке, спеша, воспользоваться коротким октябрьским днем. В продолжение двух-трех часов, пока солнце освещало слуховое окно ее каморки, она сидела на старой кушетке и писала, не поднимая головы, окруженная бумагами, разложенными на сундуке, заменявшим ей письменный стол, в то время как любимица ее, крыса Скрабль, прогуливалась по солнышку в сопровождении старшего своего сынка, веселого юноши, очевидно гордившегося своими усами. Поглощенная в свое занятие, она царапала безостановочно, пока не исписала всей бумаги, до последней странички, которую закончила подписью своего имени с затейливым росчерком, после чего швырнула перо в сторону и и воскликнула:

— Я сделала все, что могла! Если это окажется негодным, то придется отложить попечение до тех пор, пока не научусь писать лучше!

Опрокинувшись на спинку дивана, она внимательно перечла написанное, кое-где сделала поправки и наставила множество восклицательных знаков в виде маленьких аэростатов, затем свернула рукопись в трубку, перевязала сверток нарядной красной лентой и впала на минуту в глубокое раздумье, доказывавшее, какую важность составляло для нее оконченное дело. На стене у Джо вместо полочек висела старая оловянная игрушечная кухня, в которую она прятала свои бумаги и книги от набегов Скрабль, любившей по-своему литературу и охотно превращавшей с помощью своих острых зубов попадавшиеся ей книги в летучую библиотеку. Джо достала из импровизированной своей конторки еще второй сверток, положила оба в карман и быстро спустилась с лестницы, предоставляя своей приятельнице грызть на свободе брошенные перья и лакомиться чернилами.

Она надела как можно тише шляпку и бурнус, пробралась к окошку, находившемуся как раз над низенькими воротами, крыша с которых спускалась дерновым откосом до земли, спрыгнула осторожно на дерн и, обежав кругом дома, вышла на дорогу. Тут только она перевела дух, окликнула проезжавший мимо омнибус, села в него и покатила в город, с веселым и таинственным видом.

Если бы кто-нибудь наблюдал за ней, то, вероятно, немало изумился бы ее поведению. Выйдя из кареты, она пустилась почти бегом по улицам вплоть до одной из самых многолюдных, где очевидно не без труда отыскала нужный ей дом, в ворота которого она быстро юркнула; но, дойдя до грязной лестницы и простояв перед ней с минуту, снова выбежала на улицу, с той же поспешностью, с какой пришла. Она несколько раз повторяла тот же маневр, к великой забаве одного черноглазого юноши, который смеясь смотрел на нее из окна противоположного здания. После троекратного отступления Джо овладела собой; отчаянным жестом нахлобучила свою шляпку на глаза и взбежала на лестницу с стремительностью человека, решившегося вырвать несколько зубов за один раз.

Над дверями между остальными вывесками красовалась также дощечка зубного врача, под которой искусственные челюсти медленно сжимали и разжимали два ряда белых зубов; глаза юноши не успели встретить эти предметы, как он уже, надев шляпу и пальто, очутился на крыльце и занял пост у дверей, в которые скрылась Джо, бормоча про себя с улыбкой и волнением:

— Как это похоже на нее: прийти сюда одной. Но если ей будет не хорошо, то надо же, чтобы кто-нибудь помог ей добраться до дому.

Не прошло более десяти минут, как Джо уже бежала с лестницы, с раскрасневшимся лицом и видом, подтверждавшим догадку, что она только что вынесла какую-нибудь нелегкую операцию. Увидав молодого человека, она немного повеселела и, проходя мимо, кивнула ему головой, а он пошел за нею и спросил с участием:

— Вам было скверно?

— Не особенно.

— Вы очень скоро отделались, однако.

— Слава Богу! Скоро!

— Зачем только вы пришли сюда одни?

— Потому что не следовало никому знать об этом!

— Вы самое странное создание, какое можно встретить. Сколько же зубов пришлось вам вырвать?

Джо взглянула на собеседника, видимо не понимая вопроса; потом разразилась смехом, озаренная забавной догадкою.

— Мне надо было вырвать два зуба, но приходится подождать еще с неделю.

— Что же вас так смешит в этом? Наверное, вы затеяли какую-нибудь шалость, Джо, — допрашивал Лори, совершенно озадаченный.

— Не вы ли сами скорее занимаетесь этим? Позвольте вас спросить, милостивый государь, что делали вы тут в трактире?

— Прошу извинения, сударыня, это вовсе не трактир, а фехтовальная школа.

— Очень рада, что ошиблась.

— Почему так?

— Потому что теперь могу попросить вас выучить меня драться на рапирах, и тогда, если мы будем играть Гамлета, вы можете взять роль Лаэрта и мы бесподобно разыграем сцену фехтования.

Лори прыснул таким неудержимым школьническим смехом, что заставил немало прохожих улыбнуться при встрече с ним.

— Во всяком случае, будем мы или нет разучивать Гамлета, я научу вас фехтовать. Это очень весело и значительно развивает силу. Но я не верю, чтобы вы ответили мне «очень рада» таким серьёзным тоном только из-за этого. Прав я или нет, этому есть и другая причина?

— Нисколько; я обрадовалась, что вы не были в трактире, потому что надеюсь, что вы не посещаете такие места и не станете ходить туда?

— Я бываю там редко.

— А я желала бы, чтобы никогда.

— Но что же тут дурного, Джо? У меня есть биллиард и дома, но без хороших игроков играть скучно, а так как я очень люблю биллиард, то изредка прихожу сюда сыграть партию с Недом Моффатом или с кем-нибудь другим из его товарищей.

— Голубчик мой, вы не знаете, как это огорчает меня: связываясь с этими господами, вы мало-помалу станете тратить время и деньги по-пустому, а под конец обратитесь в такого же шалопая, как и они. А я-то все мечтала, что вы останетесь порядочным и будете гордостью ваших друзей, — жаловалась Джо, покачивая готовой.

— Неужели нельзя позволить себе невинного развлечения, не переставая быть порядочным человеком? — несколько обиженно спросил Лори.

— Это зависит от того, с кем и как развлекаешься. Я не люблю ни компанию Неда, ни его самого и очень желала бы, чтобы вы отстали от них. Мама не захотела принимать его, хотя он напрашивался на знакомство, и если вы будете вести такую же жизнь, как он, то она наверное не позволит продолжать нашу дружбу с вами.

— Не может быть? — взволнованно проговорил Лори.

— Могу уверить вас, она терпеть не может фатишек и скорее готова запереть нас в четырех стенах, чем видеть в их обществе.

— Будем знать; но пока нам не грозит эта опасность. Я не светский франт и не стремлюсь сделаться им. Но люблю подчас безвредно подурачиться, а вы?

— Конечно, кто же об этом говорит, дурачество дурачеством, только не закусите удила — иначе прощай счастливое ваше время.

— Право, я сделаюсь святейшим из святых.

— Терпеть не могу лицемерия; оставайтесь простым, порядочным и искренним мальчиком, и мы никогда не изменим вам. Я не знаю, что бы сделалось со мной, если бы вы вдруг стали похожи на молодого Кинга; у него было так много денег, что он не знал куда девать их, стал пить, играть в карты, наконец до того замотался, что опозорил себя и совершенно пропал.

— И вы полагаете, что я способен дойти до того же, покорнейше вас благодарю.

— Никогда я этого не думала, милый друг, никогда! Но я слышу постоянно, что деньги такое искушение, что иногда желала бы видеть вас бедным, тогда я бы не так боялась за вас.

— А вы боитесь за меня, Джо?

— Немножко, особенно когда вы бываете мрачны и скучаете. С вашим упорным характером беда, если вы попадете на дурной путь, вам трудно будет остановиться.

Лори шел молча, и Джо, посматривая на него украдкою, раскаивалась, что дала волю своему языку, потому что глаза его искрились гневом, а губы складывались в горькую улыбку.

— Скажите, пожалуйста, намерены ли вы продолжать читать мне наставления вплоть до дома? — спросил наконец Лори.

— Конечно нет; но зачем вы это спрашиваете?

— А затем, чтобы сесть в омнибус, если вы будете продолжать. Если же вы кончили, то мне хотелось бы пройтись с вами пешком и рассказать интересную вещь.

— Обещаю вам не надоедать больше проповедями и горю нетерпением узнать новость.

— Вот и прекрасно. Пойдемте же вместе. Но только то, что я скажу вам — секрет, и вы должны за него открыть мне свой.

— У меня нет секретов, — начала было Джо, но вдруг оборвала, вспомнив о своей тайне.

— Неправда, вы отлично знаете, что есть. Вы ничего не можете скрыть от меня, итак, скорее признавайтесь, а не то и я ничего не скажу, — уговаривался Лори.

— А ваш секрет интересен?

— Еще бы! Он касается ваших хороших знакомых и очень, очень любопытен! Знаю заранее, что он удивит вас; я уже давно мучаюсь желанием рассказать вам все. Но прежде вы должны исповедываться.

— Только вы никому ни пикните ни словечка дома, обещаете?

— Будьте покойны, не скажу.

— И не будете меня дразнить исподтишка?

— Я не имею привычки дразнить.

— Вот уже неправда; вы подцепляете каждую мелочь и не даете никому спуску. Не знаю, как вы это делаете, но вы первоклассный насмешник.

— Благодарю вас; но к делу, начинайте!

— Готова; я написала два рассказа и отнесла их одному издателю, он обещал дать ответ через неделю, — прошептала Джо таинственно.

— Да здравствует мисс Марч, американская романистка! — крикнул Лори, подбрасывая вверх свою шляпу и ловя её на лету, к великой утехе зрителей, состоящих из полдюжины ирландских мальчишек, пяти кур, четырех кошек и двух уток, так как наши друзья в это время вышли уже за город.

— Перестаньте! Я очень боюсь, что из этого ничего не выйдет. Но я не могла успокоиться, пока не попытала счастья, только я хочу, чтобы никто не знал об этом, потому что не желаю никого печалить своей неудачей.

— Неудачи не должно быть! Право, Джо, ваши произведения можно прямо назвать шекспировскими, в сравнении со всей дребеденью, которую печатают ежедневно. Как весело будет видеть вас в печати. А позволено нам будет гордиться славой нашей писательницы?

Глаза Джо блеснули радостью, которую естественно испытывает всякий, встречая доверие к своим силам; похвала друга — это такое наслаждение, которого не даст никакой газетный фимиам.

— Теперь подавайте сюда ваш секрет, Тедди, или я никогда не стану больше верить вам на слово, — поспешила попросить Джо, чтобы отрезвиться от опьянительных надежд, вихрем закружившихся в ее голове при первом ободрительном слове.

— Я знаю, что мне не следовало бы разглашать чужих тайн. Но я никому не обещал молчать об открытии, да, кроме того, у меня всегда на душе камень, пока я не поделюсь с вами своими секретами, итак, я скажу вам, что я знаю, где перчатка Мегги.

— Это-то ваш секрет? — разочарованно вздохнула Джо, глядя с укоризною на многозначительные подмигивания и улыбки Лори.

— Кажется, этого вполне достаточно для того, чтобы я мог сказать вам, где она находится, если это вас интересует.

— Ну говорите же, где она?

Лори нагнулся и шепнул на ухо Джо три слова, которые произвели самую комическую перемену. Джо с минуту простояла, вперив в него глаза, в которых гнев боролся с удивлением, потом быстро зашагала вперед, резко кинув ему: «А почем вы знаете?»

— Видел.

— Где?

— В его кармане.

— Все это время?

— Да. Разве это не романично?

— Нет, это просто отвратительно.

— Так вам это не нравится?

— Конечно, нет. Это смешно, это непозволительно. Ну, берегись же он, уж достанется ему от Мегги, когда она узнает!

— Но ведь вы не имеете права никому говорить об этом, не забывайте.

— Я этого вовсе не обещала.

— Это подразумевалось само собой, я положился на вас вполне.

— Нечего делать, буду молчать до поры до времени; но я совсем расстроена, лучше бы вы мне не говорили ничего.

— А я думал напротив, что вы будете рады.

— Большая радость, нечего сказать, узнать, что замышляют отнять у нас Мегги. Спасибо за такую перспективу.

— Вероятно, вы взглянули бы на дело другими глазами, если бы покушение это направлялось против вас самих.

— Поглядела бы я на того, кто бы осмелился только сунуться, — отважно вскричала Джо.

— Так вот же я буду этим смельчаком!

И Лори залился веселым смехом над своей выходкой.

— Не ожидала я, что мне так не поздоровится от ваших секретов; с тех пор, как вы мне сказали это, я просто сама не своя, — призналась неблагодарная поверенная чужих тайн.

— Побежимте-ка в запуски на этот пригорок: это непременно облегчит вас, — предложил Лори.

Вокруг не было видно ни души; гладкая дорога так соблазнительно змеилась в гору, что Джо не могла устоять против искушения и пустилась по ней как стрела из лука, оставляя поочередно по пути сперва свою шляпку, а потом гребень и все шпильки из головы. Лори первый достиг до вершины холма и остался очень доволен результатом придуманного им лечения печали; когда его приятельница с распущенными волосами и ясными глазами и вся раскрасневшаяся добежала до него, то все следы неудовольствия и тревоги исчезли.

— Желала бы я быть лошадью; я могла бы пробегать тогда целые мили в этом чудном воздухе, не запыхиваясь. Вот так славно пробежались, только посмотрите, на что я теперь похожа. Пойдите пожалуйста, Тедди, будьте любезны, как и всегда, соберите все мои доспехи, — ласково обратилась к нему Джо, опускаясь на скамейку, усеянную красными осенними листьями клена, росшего над нею.

Лори послушно отправился подбирать растерянные принадлежности туалета Джо, между тем как она сама принялась заплетать свои волосы в надежде, что никто не пройдет мимо, пока она не приведет все в надлежащий порядок. Но вскоре явился непрошеный прохожий в лице Мегги, возвращавшейся домой с утренних визитов в своем нарядном платье, которое придавало ей самый изящный и парадный вид.

— Господи Боже мой! Джо, что ты тут делаешь? — изумленно окликнула она свою растрепанную сестру.

— Собираю листья, — кротко ответила Джо, перебирая красными листьями, которых держала полные пригоршни.

— И шпильки, — вставил Лори, высыпая с полдюжины шпилек на ее колени. — Знаете, Мегги, они растут здесь по дороге, так же как и гребни и коричневые соломенные шляпы.

— Ты опять бегала, Джо, как это возможно? Когда же, наконец, ты бросишь твои неприличные манеры? — укоряла Мегги сестру свою, старавшуюся пригладить свои волосы, разлетавшиеся от ветра, и подколоть их гребнем.

— Никогда, пока не сделаюсь старухой и не стану ходить с клюкой. Не старайся меня состарить до времени, Мегги; уже достаточно и того, что ты так внезапно переменилась; предоставь мне оставаться девчонкой как можно долее.

Говоря это, Джо наклонила низко голову, как будто для удобства своей прически, но в сущности, чтобы скрыть дрожание своих губ. В последнее время она смутно сознавала, что Мегги превращается в взрослую женщину, но тайна, поверенная ей Лори, еще сильнее открыла ей глаза на возможность разлуки с сестрой и даже намекнула на близость такой развязки. Лори заметил волнение, охватившее её, и старался отвлечь внимание Мегги вопросом: «Куда вы ходили в таком прелестном наряде?»

— К Гарднерам; Сэлли рассказывала мне про свадьбу Беллы Моффат. Все было очень великолепно; молодые уехали проводить зиму в Париж, подумайте только, какое это наслажденье!

— А вы завидуете им, Мегги? — спросил Лори.

— К стыду моему должна сознаться, что да.

— Как я рада! — пробормотала Джо, порывисто надевая шляпку.

— Это почему? — удивилась Мегги.

— Потому что, ценя настолько богатство, ты никогда не погонишься за бедным женихом, — отчеканила Джо, бросив взгляд на Лори, который тревожно следил за ее речью.

— Я никогда не погонюсь ни за кем, — заметила Мегги с большим достоинством и пошла по дороге к дому, опережая своих собеседников, которые последовали за ней, смеясь, перешептываясь, прыгая через камни, словом, «как настоящие дети», как про себя назвала их поведение Мегги, не хотевшая поддаться тому же искушению только из боязни испортить свое лучшее платье.

Поведение Джо было так странно в течение последующих двух недель, что ее сестры вполне недоумевали. Она кидалась навстречу к почтальону, угрюмо отворачивалась от м-ра Брука, когда он проходил, подолгу смотрела с тоскливым выражением на Мегги, усаживаясь против нее или внезапно, ни с того, ни с сего, бросалась обнимать и целовать её; Лори и она постоянно обменивались какими-то таинственными знаками и загадочно толковали о каких-то «парящих орлах», — так что все решили, наконец, что они оба рехнулись.

Во вторую субботу после известного уже читателю путешествия Джо Мегги, сидевшая за шитьем у окна, была совсем скандализирована зрелищем, происходившим перед ее глазами: Дори гонялся изо всех лопаток за Джо по всему саду и, наконец, догнал её в Эмминой беседке. Что было дальше, в беседке, Мегги не видала, но до слуха ее долетали смех, говор и неистовое шуршанье газетных листов.

— Что нам делать с этой девочкой? Она положительно не хочет вести себя, как следует взрослой, — вздыхала Мегги, глядя с негодованием на бега, происходившие в саду.

— Я надеюсь, что она исправится; впрочем, она и теперь такая прелестная и веселая, — промолвила Бетси, никому не проговорившаяся о своей маленькой досаде на сестру, за то, что та завела тайны помимо ее.

— Очень жаль, что она никогда не сделается ком-ла-фо[22], — рассудила тщательно завитая и причесанная Эмми, занимавшаяся изделием себе новой фрезы — что в совокупности преисполняло её чувством гордости и самодовольства.

Несколько мгновений спустя после этого разговора Джо влетела в комнату, бросилась на софу и сделала вид, что читает.

— Ты нашла что-нибудь интересное в газете? — спросила снисходительно Мегги.

— Да, один рассказец, не важный, как кажется, — отозвалась Джо, старательно держа газету так, чтобы заголовок ее не был виден.

— Ты бы лучше почитала нам громко; и нам бы было веселее, да и тебя это уняло бы от возни, — нравоучительным тоном произнесла Эмми.

— Как называется эта история? — спросила Бетси, удивляясь про себя, отчего это Джо говорит, не отводя газеты от лица.

— Называется она «Соперники живописцы».

— Заглавие недурно, прочти её громко, — сказала Мегги.

Глубоко переведя дух и громко откашлянувшись, Джо принялась читать, страшно торопясь. Девочки слушали чтение с интересом, так как повесть была романтична, местами драматична и под конец все герои умирали.

— Мне нравится это необноковенной живописностью слога, — сообщила Эмми свое мнение, когда Джо остановилась передохнуть на секунду.

— Я предпочитаю романическую сторону. Виола и Анжело — наши любимые имена; какое странное совпадение, не правда ли? — заметила Мегги, отирая глаза вследствие того, что «романическая сторона» рассказа была несколько трагична.

— Кто автор этой повести? — спросила Бетси, которая подметила что-то особенное на лице Джо.

Чтица вскочила с места, отбросила газету, скрывавшую до сих пор ее волнение, и громким голосом полуторжественно, полусмущенно провозгласила: «Ваша сестра!»

— Ты? — вскрикнула Мегги, отрываясь от шитья.

— Это очень хорошо написано, — сказала Эмми тоном критика.

— Я догадалась! Я догадалась! Моя Джо, как я горжусь тобой! — радовалась Бетси, обвивая руками шею сестры в порыве восторга от ее подвига.

Радости и восклицаниям не было конца; Мегги не хотела верить, пока не убедилась собственными главами, что под повестью стояла напечатанная всеми буквами подпись «Мисс Жозефина Марч»; Эмми расточала похвалы художественной стороне сочинения и великодушно предлагала различные эпизоды для продолжения, которого, к сожалению, не могло быть, так как повесть оканчивалась смертью героев. Бетси была совсем вне себя, прыгала и пела, сияя счастьем.

Анна тоже прибежала, восклицая: «Господи помилуй, вот бы никогда не подумала!» — и с великим умилением слушала подробности о том «как Джо-то наша попала в сочинительницы». Немало удовольствия доставила эта новость и миссис Марч, когда она узнала о ней. Джо смеялась и утирала навертывавшиеся от радости слезы, уверяя, что чувствует, что у нее вырастает павлиний хвост, который она сейчас вот и распустит. Словом, «Парящий орел» был вправе горделиво простирать свои крылья и носиться победоносно над домом Марчей в те счастливые минуты, когда листок с его изображением переходил там из рук в руки.

— Расскажи нам все по порядку, как это устроилось?

— Сколько тебе заплатили за нее?

— Что скажет папа, когда узнает?

— Как Лори принял это? — сыпались со всех сторон вопросы из группы, тесно обступившей Джо.

Вся эта резвая молодежь принимала близко к сердцу всякое маленькое семейное событие.

— Не тарантите так все зараз, погодите, я вам объясню все в подробности, — говорила Джо, спрашивая себя мысленно, доставило ли появление «Эвелины» столько же торжества мисс Бёрней[23], сколько ей ее «Соперники живописцы». Рассказав, как она ходила отдавать свои рукописи на просмотр, Джо прибавила:

— А когда я была у издателя за ответом, он мне сказал, что обе вещи годятся, но платить за них не намерен, потому что никогда не платят начинающим, что он согласен напечатать их бесплатно с моим именем в своей газете. «Это хорошая школа, — сказал он, — вас проберет критика, а потом, когда вы усовершенствуетесь, тогда найдутся и плательщики за ваш труд». Я решилась отдать ему повести на его условиях и сегодня получила вот этот оттиск; Лори поймал меня с ним и непременно хотел его видеть, и я показала ему. Он нашел, что хорошо, убеждал меня писать еще и обещал помочь поместить следующее сочинение за деньги. Как я счастлива, быть может, скоро я буду в состоянии жить своим собственным трудом и помогать вам, сестры!

На этих словах голос ее оборвался, она поспешила уткнуться лицом в газету и оросила свое первое сочинение несколькими сладкими слезинками, потому что заработывать деньги самостоятельно и улучшить положение своего семейства было самой дорогой и заветной мечтой ее, и ей казалось, что она стоит уже на первой ступени, ведущей к ее осуществлению.

ГЛАВА XV

Депеша

— Ноябрь самый несносный месяц, — размышляла Маргарита, стоя у окошка в одно пасмурное послеобеда и глядя на побитый морозом и поблекший сад.

— Потому-то я и родилась в нем, — задумчиво заметила Джо, не обращая внимания на чернильную кляксу, которою она украшала свой нос.

— А случись теперь что-нибудь приятное, мы будем считать его счастливейшим временем в году, — утешала Бетси, смотревшая на все, не исключая и ноября, с хорошей стороны.

— Быть может; но ничего приятного не случится у нас, — сказала Мегги, бывшая не в своей тарелке. — Мы тянем лямку изо дня в день, без малейшего разнообразия или удовольствия. Право, не лучше чем в любом рабочем доме.

— Потерпи, нечего раскисать! — ободряла Джо. — Я вовсе не удивляюсь милочка, что ты жалуешься, видя, как твои сверстницы веселятся, в то время как тебе приходится работать, работать и работать. О, что бы я дала, чтобы иметь власть устроивать твою судьбу так же, как я распоряжаюсь участью моих героинь. Ты достаточно красива и добра для того, чтобы я согласилась наделить тебя каким-нибудь неизвестным родственником, который завещал бы тебе состояние и вдруг превратила бы тебя в богатую наследницу; как бы тогда ты утерла нос всем, кто обращался с тобой свысока; поехала путешествовать и вернулась бы домой знатной дамой, в ореоле величия и счастья.

— Таким путем в наш век никому не падает богатство с неба. Мужчины приобретают его трудом, а женщины выходя замуж из-за денег. Противный, несправедливый свет, — с горечью промолвила Мегги.

— Джо и я заработаем вам всем состояние, годков через десять, подождите только, — уверяла Эмми, занимавшаяся в уголку, как выражалась Анна, «стряпней пирожков», т. е. лепкою из глины птиц, фруктов и головок.

— И ждать не стану. Должна покаяться, что не очень-то я верую в чудодейственную силу чернил и грязи, хотя очень благодарна вам за ваши добрые намерения.

Мегги вздохнула, отвернулась опять к окну и стала смотреть на запорошенный снегом сад. Джо нахмурилась, облокотилась обеими руками на стол и присмирела в грустной позе, а Эмми бодро продолжала свою стряпню. Бетси, сидевшая у второго окна, скоро прервала наступившее молчание вестью: «А я вижу две хорошие вещи: мама идет домой и Лори бежит к нам через сад, очевидно с каким-то веселым замыслом».

Действительно, не прошло и минуты, как оба вошли в комнату, миссис Марч — с обычным вопросом: «Нет ли, детки, письма от отца?», а Лори — с предложением: «Не хочет ли кто из вас прогуляться со мной? Я корпел над своей математикой до одурения и хочется пробежаться для освежения головы. Хотя сегодня и пасмурно на дворе, но воздух не дурен; я зайду к Бруку, подхватим его и совершим знатную проминку. Пойдемте все; кто хочет?»

— Конечно, хотим все.

— Благодарствуйте, мне некогда. — И с этими словами Мегги взялась за рабочий ящик, вспомнив уговор с матерью, по которому было решено, что ей лучше избегать прогулок по улицам в обществе Лори.

— Мы будем готовы в одну секунду, — прокричала Эмми, убегая, чтобы вымыть руки.

— Не будет ли от вас какого приказания, милостивая государыня? — спросил Лори, наклоняясь к миссис Марч через спинку кресла с нежной вежливостью, которою вообще отличалось его обращение с ней.

— Никакого, исключая того, чтобы осведомиться на почте, если вы будете настолько любезны, мой друг, нет ли чего там для меня. Сегодня наш день получать письма, а почтальон ничего не приносил. Муж мой аккуратен как солнце, но, быть может, случились какие-нибудь задержки по дороге…

Громкий звонок прервал её, и вслед за ним Анна вошла в комнату с пакетом в руках.

— Это принесли, сударыня, вам с проклятого телеграфа, — сказала она, со страхом подавая пакет, точно боясь, что его разорвет в ее руках.

При слове «телеграф» миссис Марч схватила депешу, мигом пробежала глазами ее содержание и упала обратно в кресло, побелев так, как будто листок бумаги, дрожавший в ее руке, был смертоносным оружием, поразившим её прямо в сердце. Лори сбежал вниз с лестницы за водой, Мегги и Анна бросились поддерживать её, а Джо прочитала громко, испуганным голосом:

«Миссис Марч,

Ваш муж опасно болен. Приезжайте скорее.

С. Голль

Белый Госпиталь, Вашингтон»

Мертвая тишина воцарилась в комнате. Самый день как будто внезапно померк и внезапно все словно переменилось для девочек, теснившихся вокруг матери, с чувством опасности, грозившей им потерею опоры и счастья их жизни. Миссис Марч очнулась скоро от обморока, перечла депешу еще раз и, протягивая руки к дочерям, сказала голосом, которого они никогда не могли забыть впоследствии: «Я поеду немедленно, но, быть может, опоздаю. Дети, дети мои! Помогите мне перенести это!»

И затем в комнате все затихло, только слышались подавленные всхлипывания, отрывочные слова утешения и горькие вздохи, заливаемые горькими слезами. Анна первая пришла в себя и с бессознательною мудростью подала всем пример мужества; она и работа были неразлучны, и по ее правилам это было лучшим лекарством от всех печалей.

— Да сохранит Господь нашего милого барина! Не стану тратить времени на пустые слезы, пойду, сударыня, готовить ваши вещи в дорогу, — сказала она задушевно, отирая фартуком свое заплаканное лицо; и, пожав от души руку своей госпоже, она поспешила к делу, которое закипело в ее руках, работавших за троих.

— Она права; не время плакать теперь. Успокойтесь, детки, дайте мне все обдумать.

Бедняжки усиленно старались удержаться от слез, пока мать их, бледная, но овладевшая собой, подавляя горе, приводила в порядок свои мысли и соображала все нужное.

— Где Лори? — спросила она, собравшись с духом и порешив свой план действий.

— Я здесь, дорогая миссис Марч! Позвольте мне, ради Бога, помочь вам чем-нибудь! — вскричал юноша, выбегая из соседней комнаты, куда он проскользнул незаметно, сознавая, что первая минута горя — святыня, которую не должно нарушать даже присутствием друга.

— Пошлите телеграмму, что я немедленно выезжаю. Первый поезд выходит рано утром; я поеду на нем.

— Не нужно ли еще чего? Лошадь моя оседлана, я могу съездить куда угодно и исполнить все, что прикажете, — говорил он, и взгляд его выражал готовность устремиться по ее знаку хоть бы на край света.

— Доставьте письмо тетушке Марч. Джо, дай мне перо и бумагу.

Оторвав чистую страничку от своей рукописи, Джо положила её на столик, который пододвинула к матери, понимая хорошо, что на всем следует экономить и что деньги теперь будут нужнее, чем когда-либо, и решая, что ее долг — приберегать всякую мелочь для отца.

— Ну, отправляйтесь, голубчик; только не скачите сломя голову, в этом нет никакой надобности.

Предостережение миссис Марч однако же пропало даром: не прошло и пяти минут после него, как Лори пронесся мимо окна на своей верховой лошади, как вихрь.

— Джо, сбегай пожалуйста к миссис Кинг, предупреди её, что я не могу прийти. Да принеси мне сперва сверху белье, надобно взять его побольше с собой, оно может пригодиться при уходе за больным — больничные запасы не всегда бывают достаточны. Бетси, сходи к мистеру Лоренцу, попроси у него от моего имени бутылки две старого вина; для отца я не стыжусь просить, ему необходимо теперь все лучшее. Эмми, скажи Анне, чтобы она принесла сюда черный чемодан; Мегги, пойди помоги мне собрать мои вещи, у меня просто голова идет кругом.

Да и немудрено было закружиться голове бедной женщины — столько дум, забот и хлопот нахлынуло на нее разом. Мегги упрашивала мать пойти отдохнуть немного в ее комнату и предоставить сборы в дорогу ее попечениям. Все бегали и носились из угла в угол как сухие листья, подхваченные сердитых дыханием бури, и мир счастливого семейного быта был внезапно нарушен полученным клочком бумаги, как появлением зловещего призрака.

Мистер Лоренц пришел сам вместе с Бетси, с полными руками всякой всячины: он принес все, что только мог придумать послать больному. Добрый старик, кроме того, дружески предлагал взять под свое покровительство молодых девушек на время отсутствия их матери, что очень успокоило её. Вообще он был весь к ее услугам, начиная от своего халата и кончая им самим в качестве провожатого, — он отдавал все в ее распоряжение. Но миссис Марч не хотела и слышать допустить старика, в его лета, до такого утомительного путешествия; однако же заметно было, что это предложение, когда он только что заговорил о нем, на минуту обрадовало её и что она несколько пугалась мысли пуститься одна в такой далекий путь. Он уловил это мимолетное чувство, нахмурил свои густые брови, потер руки и быстро собрался уходить, говоря, что сейчас же вернется. Никому и в голову не пришло догадаться об его намерениях до той минуты, когда Мегги, пробегая через переднюю, с чашкою чая в одной руке и парою полотенец в другой, не наткнулась на входившего к ним м-ра Брука.

— Я был очень огорчен печальным известием мисс Марч, — сказал он тоном участия, который проник до глубины ее души в эту тяжелую минуту. — Я пришел предложить себя в спутники вашей матушке. М-р Лоренц дает мне поручения в Вашингтон, и я буду очень счастлив, если могу быть ей там полезен.

Полотенца полетели на пол, а чашка чаю была весьма близка к той же участи, когда Мегги протянула свою руку Бруку с таким выражением благодарности на лице, что он почувствовал, что был бы вознагражден с избытком даже и не за такое ничтожное, как он говорил себе, пожертвование времени и спокойствия, какое он предлагал.

— Как вы все добры! Мама, конечно, согласится. А для нас будет большим утешением знать, что есть кому позаботиться о ней. Большое, большое спасибо вам! — Мегги говорила серьёзно и совсем погрузилась в свои размышления, пока что-то неуловимое, светившееся в темных глазах, устремленных на неё, не заставило её вспомнить о стывшей в ее руке чашке чаю и поспешить в гостиную, где она сказала, что пойдет и позовет тотчас же свою мать. Все уже было улажено, когда Лори возвратился с ответом от тетушки Марч, состоявшим из нужной суммы денег и нескольких строк, в которых она повторяла то, что часто говорила прежде: что она всегда находила безрассудством со стороны Марча его вступление в армию и постоянно предсказывала, что это не приведет ни к чему хорошему и надеется, что впредь будут больше слушаться ее советов. Миссис Марч отправила записку в камин, а приложение к ней — в свой кошелек и принялась опять за укладку чемодана, сжав крепко свои губы, что, конечно, не ускользнуло бы от проницательности Джо, если бы она находилась в комнате.

Короткое послеобеда быстро пролетело, все послы вернулись с разных сторон домой. Мегги и мать занялись спешным шитьем вещей, которые брались на дорогу. Бетси и Эмми хлопотали около чайного стола, Анна гладила, и ей оставалось только «духом-пухом», как говорила она, спроворить еще две-три манишки; одной Джо не доставало. Это начинало всех тревожить, потому что никогда нельзя было знать, какие фантазии могли прийти ей в голову; Лори даже отправился на поиски за ней. Но, вероятно, они как-нибудь разошлись, потому что она возвратилась одна, в каком-то странном расположении духа, в котором проглядывала смесь удовольствия и страха, печали и радости, подстрекнувшее любопытство всей семьи не менее, чем пачка ассигнаций, положенная ею на стол перед матерью, со словами: «Вот и моя лепта на лечение папаши и на возвратный путь его домой!» — что было выговорено не без заметного волнения.

— Душа моя, где достала ты это? Двадцать пять долларов! Надеюсь, Джо, что ты не сделала никакой опрометчивости?

— Нет, деньги мои и добыты честно. Я не выпросила, не заняла и не украла их ни у кого. Я получила их в уплату за мою собственность и не думаю, чтобы вы за это побранили меня.

С этими словами она сняла шляпку и вызвала всеобщее удивление: ее роскошные косы были коротко обрезаны.

— Твои волосы! Твои чудные волосы! Ах, Джо, как это возможно? Твое единственное украшение.

— Милая моя девочка, ведь это совершенно было не нужно.

— Она совсем не похожа на мою старую Джо, но за это я еще крепче полюблю ее!

Таковы были восклицания, которые раздались разом из всех углов; одновременно с последним, принадлежавшим Бетси, та крепко прижала к себе остриженную голову, но Джо, стараясь принять равнодушный вид, который однако никого не обманул, прервала ее и, тряхнув темными вихрами, с напускным ухарством, сказала:

— Ведь от этого судьба отечества не страдает, так о чем же печалиться, Бетси. А для моего чванства так будет здоровее, я начинала чересчур кичиться моей гривой. Да и мозгу моему будет свежее без длинного меха; так легко и хорошо теперь голове, а парикмахер сказал, что когда волосы мои немного отрастут, то станут виться сами собой — это славно, удобно, легко причесываться и совершенно по-мужски. Мне это очень нравится. Пожалуйста, мама, возьмите деньги и давайте ужинать.

— Расскажи мне все в подробности. Мне это не совсем нравится, хотя я не могу порицать тебя, зная, как охотно ты пожертвовала твоим чванством, как ты выразилась, из любви к отцу. Но, дорогая, ведь в этом необходимости не было, а я боюсь, что через несколько дней ты будешь раскаиваться, — говорила миссис Марч.

— Никогда не буду раскаиваться! — твердо возразила Джо, облегченная тем, что поступок ее не встретил окончательного осуждения.

— Как это пришло тебе в голову? — спросила Эмми, для которой также неестественно показалось бы расстаться с своими хорошенькими кудряшками, как с головой.

— Очень просто, мне так хотелось сделать хоть что-нибудь для папа́, - объяснила Джо, пододвигаясь вместе с остальной компанией к чайному столу, потому что в молодые годы никакое горе не убивает аппетита, — занимать я также ненавижу, как и мама, просить денег вперед у тети Марч не хотелось, зная, как она всегда ворчит, когда ей приходится раскошеливаться. Мегги посылает четверть своего годового жалованья, которое ей удалось сберечь, у меня же ровно ничего не осталось, после моих последних покупок — я чувствовала себя такой негодной, — я готова была дать изрезать себя в кусочки, лишь бы достать денег.

— Напрасно ты упрекала себя в негодности — у тебя не было теплого платья, и ты купила себе самое простое и необходимое на свои трудовые деньги, — заметила мать с таким взглядом, от которого сердце Джо радостно встрепенулось.

— У меня не было и малейшей мысли остричься, когда я шла вдоль улицы, размышляя, что бы предпринять и чувствуя искушение забраться в эти богатые магазины и нахватать всего, что было бы нужно больному. Вдруг, проходя мимо парикмахерской, я увидала вывешенные на окне косы с обозначением их цен: одна черная коса, длиннее, но не такая густая, как моя, была оценена в сорок долларов. Мне тотчас же блеснула мысль, что у меня есть что продать — и я немедленно вошла, спросила, покупают ли тут волосы и что дадут за мои.

— Не понимаю, как ты решилась на это, — сказала Бетси жалобным тоном.

— Да тут страшного ничего не было, парикмахер — маленький человечек, самого добродушного вида, похожий на то, будто всю жизнь то и дело что помадится. Он сначала казался очень удивлен моим вопросом, вероятно, не часто к нему заходят девочки с предложением продать свои косы. Он отвечал, что не нуждается в моих, потому что они немодного цвета и он покупает их недорого, из первых рук. Говорил, что только обработка возвышает их стоимость и так далее, все в этом роде. Время шло, я начинала бояться, что не так взялась за дело и что из него ничего путного не выйдет, а вы знаете, как я ненавижу отказываться от того, что я раз задумала сделать. Я стала упрашивать его взять мои волосы и объяснила причину своей настойчивости. Это было глупо, нечего сказать, но это подействовало на него; я была очень взволнована и рассказывала ему все с моей обычной бестолковостью; его жена услыхала и приняла мою сторону с большим участием: «Согласись, Фома, — сказала она, — уважь молодую барышню. Право, я сделала бы тоже самое для нашего Джимми, будь у меня клок волос, годный на продажу».

— Кто же этот Джимми? — полюбопытствовала Эмми, любившая знать все обстоятельно.

— Их сын, как говорила мне парикмахерша, он тоже в армии. Вы не поверите, как подобные вещи сближают совершенно посторонних людей. Она все время разговаривала о нем, пока муж стриг меня, и это очень приятно развлекало меня.

— Неужели ты не почувствовала ни малейшего содрогания при первом прикосновении ножниц? — спросила Мегги, слегка вздрагивая.

— Я взглянула на свои волосы и попрощалась с ними, пока парикмахер брал свои инструменты. Я никогда не плачусь над пустяками; но должна признаться, что я почувствовала что-то странное, когда увидала свои собственные косыньки, лежавшие на столе, а на голове своей ощупала вот одну эту, жестокую щетку. Мне точно отняли руку или ногу. Жена парикмахера заметила, должно быть, как я смотрела на них, она отделила прядочку волос и предложила её мне. Я отдам её вам, мама, пусть это будет воспоминанием о прошедшей славе; не думаю, чтобы когда-нибудь я снова обзавелась косой: так удобно с короткими волосами.

Миссис Марч взяла волнистую каштановую прядь, свила её и положила в свой ящик, рядом с другой, коротенькой прядью седых волос. Она сказала только «благодарствуй, душечка», но на лице ее промелькнуло что-то такое, что заставило девочек тотчас переменить тему разговора и завести по возможности спокойную речь о любезности м-ра Брука, о надежде на хорошую погоду на следующее утро и о том счастливом времени, когда отец вернется отдыхать домой. Никому не хотелось идти спать, когда в десять часов миссис Марч, окончив последний стежок своего шитья, произнесла обычное «пора, дети». Бетси подошла к фортепьяно и заиграла любимый гимн отца. Все начали было храбро подтягивать, но голоса обрывались один за другим, и Бетси оставлена была в одиночестве: она исполнила свое соло от всей души, так как для нее музыка была лучшим утешением.

— Ступайте спать, да не разговаривайте долго, завтра нужно подниматься рано и надо постараться заснуть скорее. Прощайте, милые мои, — сказала мать, когда гимн был окончен, и никто не возобновлял попытки продолжать музыку.

Девочки поцеловали мать и отправились к своим постелям в таком полнейшем молчании, как будто дорогой больной лежал тут, в соседней комнате. Бетси и Эмми не замедлили заснуть, несмотря на все предшествовавшие волнения, но Мегги не спалось, она думала самые серьёзные думы, какие еще пришлось ей узнать в жизни. Джо лежала неподвижно, и сестра считала её спящей, пока тихое всхлипывание не заставило ее спросить шепотом, дотронувшись до влажной щеки:

— Джо, что с тобой, душечка? О чем ты плачешь, о папе?

— Нет, теперь не о нем.

— О чем же?

— О моих волосах, — протянула бедная Джо, тщетно стараясь заглушить свое горе подушкой.

Признание это не показалось Мегги ни странным, ни смешным; она нежно принялась целовать и ласкать опечаленную сестру.

— Я вовсе не раскаиваюсь, — энергично протестовала Джо. — Завтра я сделала бы тоже самое — если бы приходилось начинать сызнова. Во мне бунтует только самолюбие, и оно-то и заставляет меня так глупо плакать. Пожалуйста, не говори никому — теперь уже все прошло. Я думала, вы все спите, потому и позволила себе всплакнуть немножко о моей утраченной красоте. Но отчего же ты не спишь?

— Не могу, мне как-то страшно, — созналась Мегги.

— Думай о чем-нибудь хорошем, ты сейчас заснешь.

— Я уже старалась, но это только больше меня разгуливает.

— О чем же ты думала?

— О хорошеньких лицах, в особенности о красивых глазах. — И Мегги улыбнулась про себя в темноте.

— Какие тебе больше нравятся?

— Карие — иногда, но вообще голубые лучше.

Джо засмеялась, но Мегги рассердилась и приказала ей замолчать, потом любезно обещала ей заняться завивкой ее волос, а потом сон унес ее в воздушные замки.

Часы пробили полночь, и в комнате все было тихо, когда женщина в белом неслышно обошла все кровати, поправляя здесь соскользнувшее одеяло, там съехавшую набок подушку, останавливая долгий любящий взор на всех этих спящих личиках и целуя их материнским поцелуем, равносильным благословению и молитве. Подойдя к окну, она раздвинула немного занавеску и заглянула в темноту; но в этот момент луна как раз выплыла из-под облаков и выкатила свой круглый и добродушный лик, который, казалось, шептал в тишине: «Успокойся, бедная! За облаками всегда скрывается свет!»

ГЛАВА XVI

Письма

Девочки поднялись до рассвета, в холодное и серое утро, зажгли лампу и принялись за чтение своих книг с небывалой сосредоточенностью; теперь только, когда настало настоящее горе, они поняли, каким счастьем пользовались до сих пор. В книжках нашлось много утешительного и подкрепляющего, и во время одевания они уговорились прощаться с матерью спокойно и твердо, не расстраивая её своими слезами и жалобами. Вид гостиной в эту раннюю пору был совершенно непривычен — на дворе была тишина и мрак, а в комнате ярко горел огонь и освещал общий беспорядок. Завтрак, дымившийся на столе, и даже знакомое лицо Анны, шмыгавшей из кухни и обратно в ночном чепце — все казалось особенным и странным. Большой чемодан стоял увязанный на пороге, бурнус и шляпка матери лежали на софе, а сама она сидела и старалась есть, но была так бледна и измучена бессонницей и горем, что девочкам нашим было очень трудно не изменить своему решению при взгляде на нее. Мегги чувствовала, что против воли на глаза навертываются непрошеные слезы; Джо предавалась усиленному созерцанию кухонного блока, а с лиц меньших сестер не сходило серьёзное и смущенное выражение, говорившие, что горе было им новинкою.

Все были молчаливы; когда наступило время отъезда, миссис Марч поднялась, в ожидании кареты, и сказала девочкам, суетившимся около нее кто с шалью, кто с шляпкой, кто с галошами, кто с ее дорожным мешком:

— Дети мои, я оставляю вас на попечение Анны — и под покровительством мистера Лоренца. Анна — олицетворенная преданность, а наш сосед будет заботиться о вас как о родных детях. Бояться мне за вас нечего, но меня беспокоит одно: как вы сумеете перенесть наше горе. Не предавайтесь без меня тоске и унынию, главное — не думайте, чтобы праздность могла помочь вам развлечься. Исполняйте ваши ежедневные обязанности и поверьте, что работа — лучшее из утешений. Бодро делайте свое дело и надейтесь; что бы ни случилось, помните, что не следует терять мужества.

— Постараемся, мама!

— Мегги, милая, будь рассудительна, береги сестер, советуйся с Анной, а во всех важных случаях обращайся к мистеру Лоренцу. Ты, Джо, будь терпелива, не падай духом и не поступай очертя голову. Пишите мне почаще и ведите себя умницами, детки, поддерживая друг друга. Бетси, на тебя я возлагаю хозяйство, но не лишай себя удовольствия заниматься музыкой, а ты, Эмми, помогай сестрам, насколько можешь, слушайся их, и все вы будьте здоровы и мужайтесь, мои девочки.

— Будьте покойны, мама!

Стук приближавшегося экипажа заставил их смолкнуть и прислушаться. Наступила тяжелая минута, но они встретили её твердо, ни одна не заплакала, ни одна не убежала из комнаты и не позволила себе ни малейшей жалобы, хотя у всех было страшно тяжело на сердце, когда желая передать поклоны и поцелуи отцу, слова замерли на языке при мысли, что, быть может, их поручения придут уже слишком поздно. Они спокойно поцеловались с матерью, нежно обняли её и старались крепиться до конца, когда она вышла на крыльцо.

Лори и дедушка пришли тоже проводить её, а м-р Брук имел такой серьёзный, задумчивый и вместе с тем такой добрый вид, что они шутя окрестили его «Великодушным рыцарем».

— Прощайте, прощайте, мои милые! Да сохранит вас Бог! — прошептала миссис Марч, наскоро перецеловывая одну головку за другой и спеша сесть в карету. Лошади не успели тронуть с места, как взошло солнце и осенило маленькую группу, стоявшую на дворе, своими радостными лучами, как счастливым предзнаменованием. Так, по крайней мере, показалось отъезжающей, смотревшей на махавшие ей руки, когда при повороте за угол она обвела еще раз прощальным взором четыре свеженькие личика, за которыми виднелись, как надежная лейб-гвардия, старый друг Лоренц, верная Анна и преданный Лори.

— Какие у нас все добрые друзья, — сказала она, обращаясь к своему спутнику, на лице которого почтительное участие служило подтверждением справедливости ее слов.

— Это хорошо, лишь бы никто из них не оказался услужливым медведем, — ответил м-р Брук, причем так добродушно и заразительно рассмеялся, что сама миссис Марч не могла удержаться от улыбки. Длинный дорожный день начинался таким образом теплыми солнечными лучами, улыбками и ободряющими шутками.

— Мне, кажется, будто я пережила землетрясение, — заметила Джо, когда их соседи ушли домой под предлогом завтрака, желая оставить их прийти в себя наедине.

— А мне, — сказала Мегги, с отчаянием в голосе, — кажется, что я рассталась со всеми на свете.

Бетси открыла рот, желая тоже сказать что-то, но могла только жестом указать на кипу аккуратно выштопанных чулок, лежавшую на рабочем столике матери и свидетельствовавшую, что даже в последние тревожные минуты она не переставала заботиться и работать для них. Конечно, обстоятельство это было мелочное, но оно глубоко тронуло их и, несмотря на все свои намерения, девочки разом залились горючими слезами.

Анна благоразумно не мешала им выплакаться, а когда показались признаки, что ливень приближается к концу, она поспешила ускорить его прекращение своим появлением с кофейником в руках.

— Ну-те-ка, мои хорошие детки, вспомните приказания мамаши, не распускайте нюни. Вот напейтесь кофейку, да и с Богом за работу, не ударим лицом в грязь.

Кофе был любимым лакомством семьи, и Анне пришла очень удачно мысль угостить им в это утро своих барышень. Ни одна не устояла против ее дружеского приглашения и аппетитного аромата, вылетавшего из дымящегося носика кофейника. Все уселись за стол, взялись за салфетки, спрятали платки и минут через десять были в совершенном порядке.

— Надейтесь и работайте, советывала нам мать, будем же помнить ее волю. Я отправлюсь к тёте Марч — только бы она не читала морали сегодня! — пожелала Джо, вставая из-за стола с возвратившейся энергией.

— А я пойду к моим Кингам, хотя предпочла бы оставаться дома и заняться хозяйством, — заявила в свою очередь Мегги, жалевшая, что так наплакала себе глаза.

— Не беспокойся, мы с Бетси все справим, — прибавила Эмми с чувством собственного достоинства.

— Анна скажет нам, что нужно будет делать, и все будет готово к вашему приходу, — убедительно доказывала Бетси, схватив в руки веничек и лоханку, служившие ей для мытья посуды.

— Я думаю, что печаль делает людей интересными, — мечтала Эмми, задумчиво отправляя себе в рот кусок сахару.

Девочки не могли удержаться от смеха при этой выходке, и смех подействовал на них благотворно, но Мегги покачала только головой, глядя на юную особу, которая была способна находить утешение в сахарнице.

Все эти обычные явления возвратили Джо ее спокойствие. Однако же, когда обе старшие сестры вышли из дома, отправляясь каждая по своему делу, то, дойдя до угла улицы, печально обернулись к окошку, в котором привыкли встречать приветливое лицо матери. Оно было далеко, зато Бетси не забыла о маленькой церемонии, вошедшей в кодекс домашних обычаев и приняла на себя ее исполнение. Она стояла у окна и отвешивала поклоны уходившим, с усердием настоящего краснощекого мандарина.

— Узнаю в этом мою Бетси! — воскликнула Джо, махая ей шляпкой в знак признательности. — Прощай, Мегги, надеюсь, что сегодня Кинги отпустят тебя во время. Не горюй об отце, будем надеяться, — прибавила она при расставании.

— А я желаю, чтобы тётя Марч не была в ворчливом настроении. Знаешь ли, что твои волосы прелестно лежат, они придают тебе что-то мужское и оригинальное, — сказала Мегги, стараясь скрыть улыбку, которую возбуждал вид маленькой кудрявой головки, комически посаженной на широкие плечи сестры.

— Это мое единственное утешение, — отозвалась Джо, прикладываясь à la Лори к своей шляпе и продолжая свой путь, как остриженная овечка в непогоду.

Вскоре после отъезда миссис Марч пришли успокоительные известия; хотя болезнь отца была опасна, но присутствие лучшей и заботливейшей из сиделок оказало немедленно свое действие. М-р Брук присылал ежедневные бюллетени, и глава семейства, т. е. Мегги, присвоившая себе исключительное право вскрывать депеши, ежедневно прочитывала своей пастве все более и более утешительные сообщения. Вначале все рьяно писали, и толстые пакеты аккуратно опускались в письменный ящик кем-нибудь из девочек, считавших первым долгом исправность в корреспонденции с Вашингтоном. Так как в одном из таких пакетов, находились письма, особенно хорошо характеризующиеся всю знакомую нам компанию, то мы позволим себе маленькую вольность, распечатаем его и прочтем его содержание:

«Дорогая мама,

Не могу пересказать вам, как нас обрадовало последнее ваше письмо; читая хорошие известия, мы смеялись и плакали от радости.

Добрейший м-р Брук! Какое счастье, что поручения м-ра Лоренца позволяют ему оставаться при вас, пока он так нужен папа́.

Джо помогает мне в шитье и настаивает на том, чтобы выполнять одной все тяжелые работы. Я просто боялась бы, что она надорвет свои силы, если бы не знала, какова «нравственная энергия», поддерживающая ее. Бетси занимается своим делом с аккуратностью часов и не забывает ни слова из ваших наставлений. Она грустит о папе, но вообще довольно спокойна, только за фортепиано заметно, что в душе она расстроена. Эмми очень послушна, и я постоянно смотрю за ней. Она сама стала причесываться; я выучила ее также прометывать петли и штопать чулки. Она усердно старается вести себя хорошо, и я уверена, что вы будете довольны ею, когда вернетесь. Мистер Лоренц бережет нас, как старая наседка, говоря словами Джо, а Лори мил и внимателен, как добрый сосед. Он и Джо часто разгоняют нашу тоску своей веселостью, когда мы подчас начинаем унывать и поддаемся чувству своей осиротелости без вас, дорогая мама.

Анна — настоящая святая; она совсем не бранится и называет меня не иначе, как мисс Маргарита, что — понимаете — очень хорошо; да и вообще обращается со мной почтительно. Мы все здоровы и заняты, но день и ночь мечтаем только о свидании с вами. Передайте мой нежнейший поцелуй папа́ и верьте в любовь вашей

Мегги».

Письмецо это, тщательно написанное и сложенное, представляло полнейший контраст с следующим, вокруг исписанным листком тончайшей бумаги большего формата, испещренным кляксами, помарками и фантастически выведенными заглавными буквами, письмо это гласило:

«Драгоценная мамочка,

Троекратное ура за здоровье милого папа́! Брук нас воскресил из мертвых своей депешей, сообщившей, что папе лучше. Я скатилась кубарем с чердака, как только заслышала шаги почтальона, силилась благодарить Бога за Его милосердие к нам, но могла только зареветь и выговорить: «Какое счастье! какое счастье!» — Разве это не тоже, что настоящая молитва — право, душа моя переполнена была благодарностью.

У нас все идет прекрасно; я радуюсь, что могу теперь вполне этим наслаждаться. Все дружно и мирно в нашем гнезде как в голубятне. Вас, верно, позабавило бы видеть, как Мегги председательствует за обеденным столом и разыгрывает роль нашей маменьки. Она день ото дня хорошеет, и я иногда бываю просто влюблена в нее. Ребята наши — настоящие ангельчики, а я — неизменная Джо — и ничем иным, вероятно, никогда не буду.

Ах, надобно рассказать вам, что на днях я чуть было не поссорилась с Лори. Я позволила себе пошутить над ним, а он обиделся. Я была права, но не следовало мне говорить таким тоном, он ушел домой и сказал, что не станет приходить к нам, пока я не попрошу у него извинения. Я отвечала, что извиняться не буду, и целый день выдержала, хотя мне было очень гадко на душе; мамочка, как вы мне были нужны в это время. И я и Лори, оба мы очень горды и просить прощения было нам не под силу. Я все думала, что он должен сделать первый шаг, так как была права я. Но он не шел, и вечером мне вспомнился наш разговор с вами в тот достопамятный день, когда Эмми провалилась в реку. Я долго размышляла, успокоилась, только приняв решение, что день мой не закатится «во гневе моем», и побежала к Лори мириться. Я встретила его у калитки сада, он шел ко мне с тем же намерением. Мы засмеялись, попросили прощения друг у друга, и нам стало легко и весело.

Вчера, помогая Анне стирать белье, я сочинила стихи. Так как папа́ любит мои поэтическия шалости, то посылаю ему мои вирши, в надежде позабавить его. Передайте ему самый горячий поцелуй, какие когда-либо посылались в письме и оставьте на свою долю с дюжинку их, от вашей

беспардонной Джо».

ПѢСНЬ ПРАЧКИ.

Царицей корыта себя я крещу,

Над стиркой своей нагибаясь;

С веселою песнью белье полощу,

Проворно вальком расправляясь.

А ветер колышет сырое белье,

И яркое солнышко сушит его!

Ах, если б могли мы так мыть и стирать

Тревоги прошедшего время,

В ключевой воде навсегда оставлять

Нажитое горести бремя;

Из бурной души все грехи выжимать

И вновь чистоту хрусталя обретать —

Как легок тогда был бы жизненный путь,

Усеянный сплошь весь цветами;

Трудились бы мы, не горюя ничуть,

Отрадными тешась мечтами!

Вот был бы поистине радостный день,

Утратил бы мир всякой горечи тень!

Но прочь не гоню золотой я мечты —

Она наяву совершилась:

Как руки работой мои заняты

И бодро над ней я трудилась,

Душе станет сладко, на сердце легко,

И мысли парят высоко, высоко!

«Милая мама,

Мне остается место только для поцелуя и высушенных анютиных глазок, которые я посылаю папе. Эти цветы от кустика, пересаженного из сада и уцелевшего от лета в наших комнатах. Всякое утро я читаю вашу книжечку, стараюсь вести себя хорошо и на ночь пою любимый гимн папаши. Но я никогда не могу допеть его без слез. Все к нам очень добры, и нам хорошо, насколько это возможно без вас. Эмми просит меня пустить её писать на остатке страницы и потому я должна кончить. Я не забываю всякий день закрывать резервуар с водой, завожу часы и отворяю форточки. Поцелуйте папашу в щеку, которую он подарил мне. Приезжайте скорее к вашей любящей маленькой

Бетси».

«Ma chère maman,

Мы все здоровы; я постоянно занята делом и совсем не сотрудничаю с сестрами. Мегги говорит, что я пишу противоречия, но я оставляю все сказанное, вы верно разберете, которое из выражений верно. Мегги мое утешение без вас и всякий вечер дает мне варенья к чаю: это мне очень полезно, как говорит Джо, для подслащения моего характера. Лори со мной недостаточно вежлив для моих лет: он зовет меня «цыпочкой» и часто дразнит меня; он начинает говорить со мной по-французски так скоро, что я ничего не разберу, если только я позволю себе сказать: «merci» или «bon-jour», как это постоянно делает Гетти Кинг. Рукава моего синего платья проносились, и Мегги вшила мне новые, но платье от этого стало еще хуже, так как рукава темнее всего остального. Мне было грустно, но я не плакала, я переношу свои неприятности храбро, но желала бы, чтобы Анна крахмалила больше мои передники и всякий день пекла нам черный хлеб. Можно ли попросить её об этом? Красиво ли я написала воспросительный знак? Мегги говорит, что мои знаки пропинания и вообще орфография безобразны, это очень не досадно, но что же делать, у меня так много дела без того. Adieu, поцелуйте за меня папу.

Ваша любящая дочь,

Эмми Куртис Марч».

«Дорогая миссис Марч,

и я прибавлю строчку, чтобы сказать вам, что поживаем мы помаленьку. Девочки прилежно работают, что пчелки. Мисс Мегги становится настоящей хозяйкой, все-то она толково разберет, ко всему приложит руку. Джо всякому делу голова, только уже больно скора и необдуманна; никогда не знаешь, что она придумает. Намедни, во вторник, во время стирки она накрахмалила юбки, прежде чем их выжала, и до того подсинила ситцевое розовое платье, что я думала, что лопну со смеху. Бетси такой ребенок, что лучше и не придумаешь: только мигни ей, и она уже летит помогать, такая сговорчивая и услужливая. Она старается всему научиться и не по летам хорошо закупает все на базаре и ведет всему счет под моим руководством. Мы очень экономно с ней хозяйничаем — я варю детям кофе раз в неделю по вашему приказанию и подаю им самую простую провизию. Эмми от скуки по вас носит любимые платья и лакомится сколько может. Мистер Лори такой же проказник, как всегда, и часто весь дом ставит вверх дном. Но он развлекает барышень, и я не мешаю ему; пусть себе забавляются. Старый барин присылает нам груды всякой всячины и немножко надоедает этим, но я ведь понимаю, что это все от доброго сердца, и, зная свое место, ничем ему не прекословлю. Хлеб мой всходит, и так больше некогда писать. Мое почтение мистеру Марч, желаю, чтобы воспаление это скорее прошло.

Покорная служанка ваша

Анна Мьюллет».

«Царице сиделок от телохранителя № 2, доклад:

Все обстоит благополучно, войска в полной исправности, комиссариатский департамент управляется безупречно, лейб-гвардия под командой полковника Тедди исполняет свои обязанности. Армии производятся ежедневно смотры генерал-аншефом Лоренцом. Квартирмейстер Мьюллет охраняет порядок лагеря, а майор Лев держит караул неусыпно по ночам. Получение добрых вестей из Вашингтона было салютовано двадцатью четырьмя пушечными выстрелами и отпраздновано в главной квартире парадом в праздничных мундирах. Генерал-аншеф препровождает свои лучшие пожелания, к чему усердно присоединяется

Полковник Тедди»

«Дорогая соседка,

все девочки здоровы. Бетси и мой мальчик постоянно сообщают мне полные отчеты обо всем. Анна — образец служанок и охраняет, как дракон, наших красоток. Радуюсь, что погода стоит хорошая. Пожалуйста, не стесняйтесь задерживать Брука, если он вам полезен, и располагайте мной, если вам потребуется больше денег, чем вы рассчитывали. Ваш муж не должен нуждаться ни в чем. Слава Богу, что он выздоравливает.

Ваш преданный друг и слуга

Джемс Лоренц».

ГЛАВА XVII

Стойкая девочка

За одну неделю в старом домике набрался такой значительный запас добродетели, что её хватило бы на целый околодок. Высота, достигнутая общим настроением умов, была поистине изумительна, и самоотвержение сделалось ходячею монетою. Но когда первые опасения за жизнь отца успокоились, девочки стали мало-помалу остывать в своем рвении к похвальному самоусовершенствованию и попали в старую колею. Они не изменили своих намерений, но, убедившись на опыте, что работать и не падать духом вещи не мудреные, нашли, что их напряженные усилия заслуживают некоторой награды и порешили доставить себе её в виде отдыха.

Джо несколько простудилась, вследствие того, что недостаточно прикрывала свою остриженную голову, и получила от тетушки Марч, неохотницы до сиплого чтения, разрешение сидеть дома, пока ее кашель не пройдет. Это было ей как нельзя более приятно, и после предварительной беготни на чердак и в подвал она устроилась на софе лечиться от кашля посредством арсеники[24] и романов. Эмми, находившая, что домашние работы и искусство не могут идти рука об руку, предалась опять исключительно изделию глиняных фигурок. Мегги не выходила за пределы своего царства, она занялась шитьем или, вернее, считала, что занимается им, в сущности же тратила большую часть дня на длинные письма к матери и на переборку корреспонденции из Вашингтона. Одна Бетси не уклонялась от дела и только мимолетно поддавалась праздности и грусти. Она не только исполняла ежедневно свою долю работы, но и часть обязанностей забывчивых сестер своих, и хозяйство шло хромая, как старый инвалид. Когда тоска по матери или беспокойство об отце овладевали ею, она забиралась в спальню миссис Марч, прижималась лицом к спинке одного милого старого кресла, выплакивала свое горе и передумывала свои думы в тихом уединении. Никто не знал, каким путем она добивалась спокойного настроения, только все чувствовали отраду и утешение, когда обращались к кроткой Бетси за советом в своих маленьких затруднениях.

Никто из девочек не воображал, что переживаемое испытание было вместе с тем пробой характера каждой из них. Когда миновал первый порыв, они сознавали только, что вынесли столкновение с горем хорошо и заслуживают вознаграждения. Но их ошибка состояла в том, что они скоро устали поступать так, как следует, и горько пришлось им за это поплатиться, беднягам.

— Мегги, тебе бы следовало навестить Гуммелей, ты помнишь, мама просила нас не забывать их, — говорила Бетси дней десять спустя после отъезда матери.

— Я слишком утомлена сегодня, — отвечала Мегги, уютно усаживаясь в кресло и хватаясь за работу.

— Ну, так Джо, не могла ли бы ты сходить? — обратилась с своей просьбой Бетси в другую сторону.

— Сегодня слишком холодно выходить с моей простудой.

— А я думала, что тебе уже лучше.

— Да, мне достаточно хорошо, чтобы погулять с Лори, но идти к Гуммелям я еще не в состоянии, — сказала Джо и засмеялась, стыдясь сама своей непоследовательности.

— Отчего же тебе самой не пойти, Бетси? — спросила Мегги.

— Я ходила к ним все эти дни, но малютка у них болен, и я не знаю, что бы для него сделать. Миссис Гуммель уходит постоянно на поденщину, а Лотхен одна остается дома нянчить ребенка; но он все хуже и хуже разнемогается, и мне хотелось бы, чтобы ты или Анна взглянули на него.

Бетси говорила серьёзно, и Мегги обещала завтра же исполнить ее желание.

— Попроси Анну дать тебе хорошенький кусочек чего-нибудь съестного и слетай туда скорехонько — воздух тебе полезен, дитя, — советовала Джо, прибавляя для большей убедительности, что «я и сама бы охотно сбегала, да хочется дочитать роман».

— У меня болит голова, и я вся какая-то разваренная, — отозвалась Бетси, — потому-то я и хотела, чтобы кто-нибудь из вас заменил меня.

— Вот Эмми придет сейчас, мы её пошлем, — решила Мегги.

— Хорошо, так я прилягу отдохнуть здесь и подожду её.

С этими словами Бетси легла на диван, сестры ее занялись каждая своими делами, и Гуммели были забыты. Прошел целый час, Эмми все не возвращалась с прогулки, Мегги ушла к себе в комнату примерять платье, Джо погрузилась совсем в чтение, а Анна звонко храпела, сидя перед горящим очагом; Бетси через силу надела шляпку, собрала в корзинку разных остатков для бедных детей и поплелась на мороз, с тяжелой головой и терпеливым выражением в слабых глазах. Она вернулась домой поздно, и никто не видал, как она с усилием взошла на лестницу и кинулась в изнеможении в комнату матери. Уже через полчаса после этого Джо, которой понадобилось что-то отыскать в спальной, нашла её сидящею там перед аптечкой, с красными глазами и осунувшимся лицом, держа в руке пузырек с камфорой.

— Христофор Колумб! За каким открытием застаю тебя? — пошутила Джо, не обращая внимания на отчаянный жест Бетси, которая вытянула руки, как бы отстраняя ее от себя, и торопливо спросила:

— Была ли у тебя скарлатина?

— Да, несколько лет тому назад, вместе с Мегги. Зачем тебе это?

— Если так, то можно сказать тебе, Джо, милая, ребеночек ведь умер!

— Какой ребенок?

— Ребенок миссис Гуммель, он скончался у меня на коленах, прежде чем мать вернулась домой, — проговорила Бетси и зарыдала.

— Бедненькая ты моя, как ты напугалась! Зачем только я не пошла, — сказала Джо с раскаянием, взяв сестру на руки и усаживаясь с ней в большое кресло.

— Я не испугалась нисколько, только так было жаль его. Как только я пришла, то увидала, что ему худо; Лотхен сказала, что мать ушла за доктором, а я предложила подержать малютку, чтобы дать немного отдохнуть Лотте. Ребенок казался спящим, но вдруг он слабо вскрикнул, затрясся весь, а потом затих и замер. Я старалась отогреть его ножки, Лотти пробовала влить ему в ротик несколько капель молока, но он не глотал, и я поняла, что он умер.

— Не плачь, душечка, скажи, что же ты сделала?

— Я смирно сидела и держала его на руках, пока не пришли миссис Гуммель и доктор. Он сказал тотчас, что дитя скончалось, и осмотрел Генриха и Мину, у которых заболело горло. «Это скарлатина, сударыня, — сказал он сердито. — Зачем вы не позвали меня раньше». Миссис Гуммель оправдывалась тем, что очень бедна, надеялась вылечить ребенка своими средствами, но видит, что напрасно, а теперь его ничем уже не вернешь; и она стала просить его полечить остальных детей; что же касается до платы, то ей приходится надеяться только на помощь добрых людей. Это смягчило его, он улыбнулся, но все это было так печально, что я плакала вместе со всей семьей. Вдруг доктор обратился ко мне, приказал поскорее уходить домой и принять белладонны немедленно, иначе и я заражусь скарлатиной.

— Не дай Бог! — воскликнула Джо, крепче прижимая к себе сестру и испуганно смотря на нее. — Если ты занеможешь, моя милашка, я просто никогда не прощу себе этого! Что нам делать тогда?

— Не пугайся, я надеюсь, что еще обойдется. Я заглянула в мамин лечебник, там сказано, что болезнь начинается головной болью, краснотою в горле и общим чувством слабости — вот как у меня, но я приняла белладонны, и мне немного лучше, — говорила Бетси, прикладывая холодные руки к пылающему лбу и стараясь приободриться.

— Хоть бы мама была дома! — вырвалось у Джо. Она впилась глазами в лечебник, между тем как её терзали соображения насчет отдаленности Вашингтона. Перечитав страничку, она пощупала голову Бетси, посмотрела ей в горло и серьезно сказала: — Ты всякий день, в течение более недели, была у больного ребенка и с другими занемогающими детьми, я очень боюсь, что ты схватила болезнь; Бетси, я позову Анну, она все знает насчет больных.

— Не пускай только сюда Эмми; у нее не было скарлатины, и я стану мучиться, если заражу ее. А к тебе и Мегги разве она не может пристать во второй раз? — со страхом спросила девочка.

— Надеюсь, что не может. Но не думай обо мне. Поделом бы заболеть мне — такой эгоистке — свинье; подумать только, что я пустила тебя туда, а сама сидела и наслаждалась писанием всякого вздора! — кипятилась Джо, убегая звать Анну на помощь.

Добрая душа тотчас проснулась и, протерев глаза, выслушала печальную новость, успокоивая Джо, что нечего так пугаться, у всех бывает скарлатина, но если лечить ее как следует, то никто не умирает — словом, говорила вещи, которым слушательница ее охотно поверила и пошла сообщать Мегги о случившемся уже с значительно облегченным сердцем.

— Теперь вот что нам следует делать, — сказала Анна после осмотра и расспроса больной. — Мы пошлем за доктором Бангсом, чтобы он взглянул на тебя, милая, и сказал, все ли мы сделали так, как следует; потом отошлем Эмми к тете Марч, пусть погостит себе у нее маленько и будет удалена от всякой опасности, а кто-нибудь из вас больших посидит дома, денька два, чтобы развлекать Бетси.

— Я останусь при ней, я старшая, — предложила Мегги, совсем измученная поздним раскаянием.

— Нет, я; так как она хворает по моей милости. Я так и скажу маме, что я всему виною, — решительно объявила Джо.

— Пусть скажет сама Бетси, кому оставаться, — вмешалась Анна, — при ней необходимо быть только одной.

— Пусть Джо останется, — ответила девочка, наклоняясь головкой к сестре, с любовью глядя на нее и этим решая спорный вопрос.

— Так я пойду распоряжусь относительно Эмми, — сказала Мегги, слегка уколотая предпочтением, но в сущности радуясь, что была избавлена от ухода за больной, к чему она вообще не чувствовала склонности, наоборот от Джо.

Эмми оказала горячее сопротивление состоявшемуся плану и запальчиво объявила, что предпочитает занемочь, чем отправиться к тете Марч. Мегги уговаривала, доказывала, приказывала, но все было тщетно. Эмми уперлась на том, что не пойдет; Мегги оставила её в припадке отчаяния и ушла посоветоваться с Анною, как тут быть. В ее отсутствии Лори, войдя в гостиную, застал там Эмми, зарывшуюся в подушки дивана и всхлипывающую неутомимо. Она ему сейчас поведала свое горе, в надежде на его соболезнование; но Лори сунул только руки в карманы и принялся ходить по комнате, посвистывая и хмуря брови. Затем он сел подле нее и сказал самым вкрадчивым голосом: «Будьте милой маленькой женщиной и сделайте, как желают старшие. Ну, перестаньте же плакать и выслушайте, что я придумал. Отправляйтесь к тете Марч; я буду приходить туда всякий день и брать вас гулять с собой — посмотрите, как мы весело заживем. Разве это не лучше, чем киснуть здесь?»

— Я не хочу, чтобы меня выгоняли из дома, — объяснила Эмми плаксиво-обиженным голосом.

— Бог с вами, душа моя; вас ведь желают удалить от опасности. Разве вам было бы приятно занемочь?

— Конечно, нет. Но я уверена, что буду все равно больна, так как все эти дни была с Бетси.

— Тем более причин, чтобы вы удалились отсюда: это все же шанс избежать заразы. Перемена воздуха и предосторожности могут еще избавить вас от болезни, как мне, по крайней мере, кажется. А. если вы и захвораете, то при хороших условиях скарлатина будет легче. Мой совет — уходить отсюда как можно скорее, потому что, сударыня, скарлатина вещь не шуточная.

— Но у тети Марч скучно, она такая сердитая, — сказала жалобно Эмми.

— Вы не успеете скучать, ручаюсь, я всякий день буду забегать к вам и приносить известия о здоровье Бетси и всеми силами стану забавлять вас. Старая лэди любит меня, а я буду так любезен с ней, что она будет снисходительна к нам и позволит нам делать все, что захотим.

— А будете вы меня катать в маленькой колясочке на пони?

— Буду, даю вам мое джентльменское слово.

— И станете всякий, всякий день приходить.

— Вот увидите.

— И тотчас, как Бетси выздоровеет, приведете меня домой.

— В ту же самую секундочку.

— А в театр будете ходить со мной?

— В дюжину театров, если вы прикажете.

— Ну, так я согласна, — шепотом произнесла Эмми.

— Молодец девочка! Позовите скорее Мегги и скажите ей, что вы послушаетесь, — сказал Лори, поощрительно трепля ее по плечу, что ей так же мало понравилось, как и упоминание о послушании.

Мегги в сопровождении Джо сбежала с лестницы торопливо, как только услыхала о совершившемся чуде, и выслушала от Эмми, принявшей вид покорной жертвы, что она согласна на переселение, если доктор подтвердит, что у Бетси будет скарлатина.

— А как чувствует себя теперь малютка? — спросил Лори о своей любимице, весть о нездоровье которой беспокоила его гораздо сильнее, чем он выказывал.

— Мы её уложили на мамину постель, и ей немного легче. Смерть ребенка очень расстроила её, но я надеюсь, что у нее самой простая простуда. Анна говорит то же самое, но она кажется озабоченной, и это меня пугает, — отвечала Мегги.

— Экая штука жизнь! — заметила Джо, ожесточенно ероша свои волосы. — Не успели успокоиться от одного страха, как нажили себе другой. Кажется, все пойдет теперь вверх дном без мамы — я уже не знаю, где нашим бедам конец!

— Плохо-то плохо, только это не причина превращать себя в дикобраза, это вовсе не хорошо. Призовите на помощь свою энергию, Джо, и скажите лучше, не нужно ли телеграфировать мамаше или не сделать ли чего другого? — сказал Лори, который никак не мог примириться с утратою чудных волос своей приятельницы.

— Это-то и смущает меня, — возразила Мегги. — Мне, кажется, что следовало бы нам известить её, если Бетси действительно разнеможется; Анна же говорит, что этого делать не надо, так как мама не может уехать от папаши и будет только тревожиться. Болезнь Бетси не может продолжаться долго, Анна знает все, что необходимо делать в этом случае; мама сказала, что мы должны слушаться её; я и теперь думаю, что поступлю по ее совету, а все же я не уверена, хорошо ли это будет.

— Гм, хорошо ли это? Я и сам не знаю. Не переговорить ли вам с дедушкой, когда узнаете решение доктора?

— Это самое лучшее. Джо, сходи сейчас за доктором Бангсом, — скомандовала Мегги. — Мы не можем предпринимать ничего до его визита.

— Оставайтесь себе дома, Джо; точно вы не знаете, кто привилегированный комиссионер вашего дома, — сказал Лори, берясь за шапку.

— Я боюсь, что вам некогда, — заметила Мегги.

— Нисколько, я кончил все свои уроки на сегодня.

— Разве вы продолжаете занятия во время вакаций? — спросила Джо.

— Следуя примеру моих соседок, — слюбезничал Лори, убегая из комнаты.

— Славный мой мальчик, я возлагаю на него большие надежды, — промолвила Джо, с улыбкою провожая глазами уходившего за плетень Лори.

— Он прекрасно ведет себя — для мальчика, — нелюбезно отозвалась Мегги, не особенно интересовавшаяся вопросом, затронутым сестрой.

Доктор Бангс явился вскоре, сказал, что у Бетси признаки начинающейся скарлатины, но обнадеживал, что она будет не сильна, хотя призадумался над рассказом об эпизоде с ребенком Гуммель. Удаление Эмми было во всяком случае потребовано им, рядом с выполнением некоторых мер предосторожности. Итак, она была немедленно снаряжена и отправлена в путь, под конвоем Лори и Джо.

Тетушка Марч встретила гостей с обычным радушием.

— Чего вам надо? — спросила она, смотря на них поверх очков, в то время, как попугай, сидевший на спинке ее стула, выкрикивал свое приветствие:

— Пошли прочь! Сюда мальчишек не впускают!

Лори отретировался к окошку, пока Джо объяснялась с хозяйкой.

— Так и следовало ожидать: еще бы вы таскались по разным нищим. Эмми может оставаться и заняться здесь чем-нибудь полезным, если она здорова — хотя, я и убеждена — судя по всему, что она занеможет. Не плачь, дитя, я ненавижу, когда хнычут.

Эмми как раз собиралась заплакать, но Лори потихоньку ухватил попугая за хвост и заставил его крикнуть в перепуге: «Не тронь моих сапог!» — так уморительно, что девочка расхохоталась.

— Какие известия от вашей матушки? — кисло спросила старуха.

— Отцу гораздо лучше, — отвечала Джо, стараясь сохранить хладнокровие.

— Неужели? Но это едва ли надолго; у Марча никогда не было большего запаса сил, — последовало доброжелательное рассуждение.

«Ха, ха, ха, никого спозаранок не хорони! Понюхивай лучше табачок! Прощай! Прощай!» — горланил попугай, вытанцовывая на спинке стула и сдергивая чепец с головы миссис Марч в то же время, как Лори теребил его самого за хвост.

— Замолчи, старая невежа! Джо, тебе пора домой — совсем неприлично тебе бегать по улицам в такой поздний час с этим сорвиголовой.

«Замолчи, старая невежа!» — гаркнула птица, порывисто кидаясь с своего насеста на сорвиголову, который трясся от подавленного смеха в продолжение последних речей.

«Не знаю, как я все это вынесу», — думала про себя бедненькая Эмми, оставшись наедине с тётушкой по уходе своих друзей.

— Убирайся вон, страшилище! — возгласил попугай, причем Эмми не могла уже больше сдержаться и заплакала.

ГЛАВА XVIII

Тяжелые дни

У Бетси открылась скарлатина, и она заболела гораздо опаснее, чем подозревал кто-либо, кроме Анны и доктора. Девочки ничего не понимали в болезни, а мистеру Лоренцу не позволяли видеть больную, так что Анна во всем распоряжалась сама, и хотя деятельный доктор Бангс старался изо всех сил, но на долю доброй няни оставалось еще много дела. Мегги сидела дома из боязни заразить Кингов; она занималась хозяйством, ощущая сильное беспокойство и некоторые угрызения совести, когда приходилось писать письма, не упоминая о болезни Бетси. Она не могла согласиться с тем, чтобы следовало обманывать мать, но ей было приказано слушаться Анны, а Анна и слышать не хотела «беспокоить миссис Марч из-за таких пустяков». Джо денно и нощно ухаживала за Бетси, что было не трудно, так как Бетси была очень терпелива и переносила свою болезнь, не жалуясь, пока могла владеть собою. Но настало время когда, в припадках бреда, она начала говорить хриплым, отрывистым голосом, играла по одеялу, принимая его за свое любимое маленькое пианино, силилась петь, причем ее распухшее горло не пропускало ни одного звука; не узнавала более окружавших её, называла их не теми именами и умоляющим голосом звала мать. Тут Джо совсем испугалась, Мегги стала упрашивать, чтобы ей позволили написать всю правду, и даже Анна объявила, что она подумает об этом, хотя теперь еще нет опасности. Письмо из Вашингтона еще прибавило им беспокойства: мистер Марч заболел снова и еще долго не могло быть речи о возвращении домой.

Как мрачны казались теперь дни, как грустно и пусто в доме, и как тяжело было на сердце у сестер, пока они ждали и работали в то время, как тень смерти носилась над их некогда счастливой кровлей! Теперь особенно, сидя одиноко над своей работой, на которую часто капали слезы, Маргарита понимала всю ценность таких вещей, которых не купишь ни за какие деньги: любви, спокойствия и здоровья, словом — всех благ жизни, выпавших на ее долю.

Теперь, проводя время в темной комнате с маленькой больной сестрой, прислушиваясь к голоску, раздававшемуся в бреду, Джо научилась ценить всю прелесть кроткого характера Бетси, почувствовала, какое глубокое, теплое местечко принадлежало ей в сердце каждого, и оценила ее бесхитростное стремление жить для других и делать счастливыми всех домашних посредством самых простых качеств, которые доступны всякому и которые каждый полюбит и оценит не менее, чем таланты, богатство и красоту. Эмми страстно стремилась домой из своего изгнания, желая работать для Бетси, чувствуя, что теперь никакое дело не могло казаться тяжелым или скучным, и вспоминая с огорчением и раскаянием, как много трудились за нее эти услужливые ручки. Лори бродил по дому как тень, а мистер Лоренц запер накрепко большой рояль, потому что он слишком напоминал ему о маленькой соседке, которая помогала ему так приятно проводить сумерки. Всем и каждому недоставало Бетси. Молочник, булочник, лавочник, мясник — все справлялись о том, каково ей; бедная миссис Гуммель пришла извиниться в своем легкомыслии и попросить саван для Мины; соседи присылали всякого рода утешения и добрые пожелания, так что все домашние даже удивлялись тому количеству друзей, которых успела приобрести маленькая застенчивая Бетси.

Между тем больная лежала в своей постели, и рядом с ней уложили и старую Жанну, потому что даже в бреду она не забывала о своей убогой protégée. Она тосковала о своих кошках, но не хотела, чтобы их приносили, из боязни, что и они могут заболеть, а в часы сознания сильно тревожилась за Джо. Бетси давала нежные поручения к Эмми, просила всех сказать маме, что скоро напишет ей, и часто требовала карандаша и бумаги, желая попробовать написать словечко, чтобы папа не подумал, что она забыла о нем. Но скоро даже эти светлые промежутки прекратились, и долгие часы проводила она, метаясь из стороны в сторону, с бессвязными словами на губах, или засыпала тяжелым сном, который нисколько не освежал её. Доктор Бангс стал приходить по два раза в день, Анна не ложилась по целым ночам. У Мегги в конторке лежала заготовленная на всякий случай телеграмма, а Джо не отлучалась ни на минуту от сестры.

Первое декабря было для них настоящим зимним днем, на дворе дул резкий ветер, снег падал густыми хлопьями и по всему видно было, что старый год на исходе. Когда же доктор Бангс пришел в это утро, он долго смотрел на Бетси, с минуту подержал ее горячую ручку в обеих руках, потом нежно положил её на одеяло и тихо обратился к Анне с словами: «Если миссис Марч может оставить своего мужа, её лучше бы вызвать сюда». Анна молча кивнула головой, так как губы ее судорожно сжались; Мегги опустилась на стул, как будто силы покинули её при этих словах; а Джо, простояв с минуту с побледневшим лицом, опрометью бросилась в гостиную, схватила телеграмму и, набросивши на плечи теплую одежду, выбежала прямо на метель. Скоро она вернулась, и, пока тихонько снимала свой плащ, Лори вошел с письмом, говоря, что мистеру Марчу опять лучше. Джо с благодарностью прочла письмо, но это не облегчило тяжести, лежавшей на ее сердце, и ее лицо выражало такое сильное огорчение, что Лори быстро спросил:

— Что такое? Разве Бетси хуже?

— Я послала за мамой, — отвечала Джо с трагическим выражением, возясь над своими галошами.

— Бог с вами, Джо! Вы это сделали по собственному побуждению? — спросил Лори, усаживая её на стул в передней и снимая непокорные галоши, так как он видел, что руки ее дрожали.

— Нет, доктор приказал.

— О, Джо, неужели уж так плохо? — воскликнул Лори с испуганным лицом.

— Да; она не узнает никого, она даже перестала говорить о стаях зеленых голубей, как она называет виноградные листья на стене, она стала совсем не похожа на мою Бетси, и никого-то нет тут с нами, чтобы помочь нам переносить горе — папа и мама в отсутствии, а Бог так далеко, что, кажется, и не услышит нас.

Слезы струились по щекам бедной Джо, она беспомощно протянула руки вперед, как будто блуждая в темноте; Лори взял её за руки и сказал как можно ласковее, чувствуя, что ему самому что-то сдавливает горло:

— Я тут, держитесь за меня Джо, милая!

Она не могла говорить, но последовала совету «держаться», и горячее пожатие дружеской, человеческой руки облегчило ее наболевшее сердце. Лори очень хотелось сказать что-нибудь нежное и утешительное, но он не находил подходящих слов и потому промолчал, ласково гладя её по опущенной голове, как обыкновенно делала ее мать. Это было самое лучшее, что он мог придумать, нечто гораздо более действительное, чем самые красноречивые слова, так как Джо почувствовала его невысказанное участие и поняла без всяких слов, какое утешение приносит в скорби дружеская привязанность. Скоро она отерла облегчившие ее слезы и благодарно взглянула на юношу.

— Благодарю вас, Тэдди, мне теперь гораздо лучше, я уже не чувствую себя такой одинокой и постараюсь перенести это, если придется.

— Главное — не переставайте надеяться на лучшее; это вам поможет больше всего, Джо. Скоро ваша мать будет здесь, и тогда все пойдет отлично.

— Я так рада, что папе лучше, теперь ей будет легче оставить его. Право, кажется, что все горе обрушилось на нас зараз, и мне досталась самая тяжелая доля его, — вздохнула Джо, расстилая свой мокрый платок на коленях, чтобы высушить его.

— А разве Мегги не подсобляет? — спросил Лори с негодующим видом.

— О да, она старается; но она не так любит Бетси, как я, и ей не так будет жаль её, как мне. Бетси ведь моя совесть, и я не могу жить без нее; я не могу! Не могу! — Джо уткнула лицо в мокрый платок и неудержимо зарыдала, хотя до этого дня она храбро крепилась и не пролила ни одной слезы. Лори провел рукой по глазам, но не мог говорить до тех пор, пока не осилил судороги в горле и пока не перестали дрожать его губы. Конечно, такая чувствительность могла быть и не к лицу мужчине, по мнению многих, но он ничего не мог поделать с собой, и мы готовы вменить ему это даже в заслугу.

Затем, когда рыдания Джо утихли, он произнес успокоительно:

— Я не думаю, что она умрет; она такая милая, и мы все так её любим, что право, мне кажется, Бог не захочет взять её теперь.

— Милые и хорошие люди всегда умирают, — простонала Джо; но однако она перестала плакать, потому что слова друга ободрили её, несмотря на ее собственные сомнения и страх.

— Бедная девочка! Вы совсем измучены. Это совсем на вас не похоже — быть такой расстроенной. Подождите минутку; я вас мигом подкреплю.

Лори отправился наверх, а Джо положила свою усталую голову на маленький коричневый капор Бетси, который никому не пришло в голову убрать с того стола, куда она положила его, вернувшись от Гуммель. В нем, должно быть, заключалось какое-нибудь волшебство, так как Джо, казалось, заразилась кротким духом его милой обладательницы, и, когда Лори вернулся бегом с рюмкой вина, она с улыбкой взяла её и храбро сказала:

— Я пью за здоровье моей Бетси! Вы отличный доктор, Тэдди, и такой славный друг; чем мне отплатить вам? — прибавила она, когда вино оживило ее физически, как ласковые слова оживили перед тем её нравственно.

— Я уж представлю вам счет своевременно; а завтра преподнесу нечто такое, что развеселит ваше сердце лучше целой кварты вина, — сказал Лори, весь сияющий, с выражением скрытого удовольствия на лице.

— Что такое? — воскликнула Джо, забывая на минуту обо всех своих горестях от удивления.

— Вчера я телеграфировал вашей матери, и Брук отвечал, что она наконец приедет; она будет здесь сегодня вечером, и все пойдет отлично. Рады вы этому?

Лори говорил очень быстро и в одну минуту раскраснелся и пришел в волнение, так как до сих пор он держал в секрете свой план, боясь испугать девочек или повредить Бетси. Джо совершенно побледнела, соскочила с своего стула, и в ту минуту, как он перестал говорить, она внезапно озадачила его, бросившись ему на шею с радостным криком: «О Лори! О мама! Я так рада!» Она больше не плакала, но истерически смеялась, дрожала и прижималась к своему другу, как будто бы неожиданная новость немножко помутила ее рассудок. Лори, хотя совсем перепугался, обнаружил замечательное присутствие духа; он осторожно похлопал её по спине и, видя, что она приходит в себя, заключил дело одним или двумя робкими поцелуями, что окончательно образумило Джо. Она тихонько оттолкнула его, держась за перила лестницы, и проговорила, задыхаясь:

— О нет, не надо; я совсем не затем, это ужасно в моей стороны! Но, право, вы такой милый, что сделали это вместо Анны, что я не могла удержаться — броситься вам на шею. Расскажите мне все, как вы сделали, и не давайте мне больше вина; это оно на меня так подействовало.

— Не беда! — засмеялся Лори, поправляя свой галстук. — Ну, вот видите ли, я стал беспокоиться, и дедушка тоже. Нам казалось, что Анна превышает свою власть и что вашей матери следует все знать. Она никогда не простит нам, если Бетси… ну… если что-нибудь случится, знаете. Так вот я и убедил дедушку, что давно вам пора тут что-нибудь предпринять, и вчера сам поскакал на телеграфную станцию, находя, что доктор слишком нерешителен, чтобы ждать его совета, и не спросясь Анны, так как она не пожалела бы снять с меня голову, если бы я осмелился предложить ей телеграфировать. Я терпеть не могу колебаний и когда уж раз решился, то люблю действовать. Ваша мать приедет и будет здесь, как я справлялся, с последним поездом, в два часа ночи, я за ней отправлюсь, а вам остается только умерить свои восторги и беречь Бетси до тех пор, пока не прибудет сюда наше общее провидение.

— Лори! Вы просто ангел. Как мне благодарить вас?

— Киньтесь мне опять на шею; мне это понравилось, — сказал Лори с лукавым видом, чего с ним не случалось уже недели две.

— Нет, покорно благодарю. Я это сделаю косвенно, когда ваш дедушка придет. Не приставайте, а идите домой отдыхать, ведь вы будете полночи на ногах. Прощайте, Тэдди, идите с Богом!

Джо попятилась в самый угол и, окончивши свою речь, поспешно удалилась в кухню, где уселась на сундук и поведала всем собравшимся кошкам, что она «так счастлива, так счастлива!», пока Лори уходил, чувствуя, что его выдумка пришлась кстати.

— В жизнь свою не встречала я мальчишки, который бы так совался не в свое дело, но я ему прощаю и надеюсь, что миссис Марч приедет вовремя, — сказала Анна с облегченным сердцем, когда Джо сообщила ей добрую весть.

Мегги тихо обрадовалась и потом впала в задумчивость, пока Джо приводила в порядок комнату больной, а Анна «замесила пирог-другой на тот случай, если кто нежданно приедет». Казалось, как будто в дом пахнуло свежим воздухом и тихие комнаты освежились чем-то более теплым и светлым, чем солнечные лучи; птичка Бетси снова защебетала, и на окне, на розовом кусте Эмми, был открыт вновь распускающийся цветок; казалось, что огонь в камине горел веселее и ярче, а всякий раз когда девочки ласково ободряли друг друга, говоря: «Мама едет, милочка! Мама едет!», — их бледные лица озарялись улыбками. Все радовались, кроме Бетси; она лежала в том же тяжелом забытье, одинаково безучастная к надежде и радости, сомнению и опасности. Грустно было смотреть на это некогда розовое личико, теперь такое изменившееся и безжизненное, на эти деятельные ручки, теперь такие слабые и измозженные, на эти улыбающиеся когда-то губки, теперь безмолвные, и на прелестные, некогда тщательно убранные волосы, лежавшие в беспорядке, разбросанные и спутанные на подушке. Целый день она провела таким образом и только приходила в себя время от времени, чтобы сказать «воды!», едва выговаривая эти слова своими засохшими губами; целый день Джо и Мегги наклонялись над ней с заботливостью, ожиданием и надеждой, уповая на Бога и на мать; и целый день шел снег, дул пронзительный ветер — часы медленно тянулись. Но настала, наконец, ночь; и всякий раз бой часов заставлял вздрагивать сестер, все еще сидевших подле постели и смотрящих друг на друга сияющими глазами, так как всякий час приближал к ним помощь. Доктор приходил, чтобы сказать, что около полуночи, вероятно, произойдет какая-нибудь перемена к лучшему или худшему и что он вернется к тому времени. Совершенно измученная Анна легла на диван, стоявший в ногах постели, и скоро заснула; мистер Лоренц шагал взад и вперед по гостиной, чувствуя, что ему было бы гораздо легче стоять перед лицом неприятельской батареи, чем выдержать предстоящее горестное свидание с миссис Марч; Лори, под предлогом отдыха, валялся на ковре, но пристально смотрел на огонь задумчивым взглядом, который придавал его черным глазам особенную мягкость. Девочки никогда не могли забыть этой долгой ночи, в которую они просидели, не смыкая глаз, и ждали, что будет, с ужасным чувством своей беспомощности, которая так гнетет человека в подобные минуты.

— Если Господь пощадит Бетси, я никогда больше не буду жаловаться на судьбу, — прошептала Мегги серьёзно.

— Если Господь пощадит Бетси, я постараюсь всю мою жизнь любить Его и служить Ему, — отвечала Джо с такой же горячностью.

— Лучше бы у меня не было сердца, а то оно совсем изныло, — вздохнула Мегги, помолчав.

— Если жизнь часто бывает так тяжела, то я не знаю, как мы будем выносить ее, — прибавила ее сестра мрачно.

Тут часы пробили двенадцать, и обе девочки забыли о себе, наблюдая над Бетси, так как им показалось, что на ее бледном личике обнаруживается какая-то перемена. В доме все было безмолвно, и только завывания ветра нарушали глубокую тишину. Усталая Анна продолжала спать, и одни сестры уловили легкую тень, пробежавшую по маленькой постельке. Прошел час, нового ничего не произошло, кроме того, что Лори спокойно отправился на станцию. Прошел еще час, но все еще никто не приезжал, и бедные девочки почувствовали беспокойный страх, не опоздал ли поезд в метель, не случилось ли чего в дороге, или, что еще хуже — нет ли чего плохого в Вашингтоне. Было уже больше двух часов, когда Джо, стоявшая у окна в раздумье о том, как грустен кажется мир в своем белом саване, вдруг услыхала шорох около кровати и, быстро обернувшись, увидала, что Мегги стояла на коленях перед креслом матери, закрыв лицо руками. Ужасное подозрение обдало её холодом; она подумала, что Бетси умерла, а Мегги боится ей сказать.

В одну минуту она вернулась на свое место, и ее возбужденному воображению перемена показалась еще поразительнее, чем была. Лихорадочный румянец и болезненное выражение исчезли, и маленькое, любимое личико было так бледно и спокойно в своем глубоком отдохновении, что Джо не почувствовала желания плакать или сокрушаться. Наклонившись над своей любимицей, она от всего сердца поцеловала ее влажный лобок, и тихо прошептала: «Прощай, моя Бетси! Прощай!».

Анна проснулась и вскочила, как будто бы её разбудили барабанным боем, бросилась к постели, взглянула на Бетси, ощупала ее ручки, прислушалась к ее дыханию и затем, заворотивши свой передник на голову, уселась, раскачиваясь и шепча: «Жар спадает, она спит спокойно, кожа влажная, и дышит она легко. Слава тебе Господи!»

Прежде чем девочки поверили счастливому событию, сам доктор пришел подтвердить его. Он был простой смертный, но лицо его показалось им чем-то неземным, когда он улыбнулся и сказал, окидывая их отеческим взором:

— Да, мои милые, я думаю, что на этот раз крошка отделается благополучно. Смотрите за тем, чтобы в доме было все тихо, и когда она проснется, дайте ей…

Но чего нужно было дать, никто не расслышал, потому что обе ускользнули в темную прихожую и, усевшись на лестнице, крепко обнялись: сердца обеих слишком переполнились радостью для того, чтобы говорить. Когда они вернулись к поцелуям и объятиям верной Анны, то нашли Бетси лежащей, опершись щекой на руку, как обыкновенно; ее ужасная бледность прошла, и она ровно дышала, как будто бы только что заснула.

— Кабы мама теперь приехала! — сказала Джо, когда зимняя ночь начала приближаться к рассвету.

— Посмотри, — сказала Мегги, подойдя к ней с белой, полурасцветшей розой в руках. — Я думала, что она едва ли расцветет достаточно, чтобы её можно было положить завтра в ручку Бетси, если бы она покинула нас. Но роза распустилась ночью, и я хочу поставить её сюда в моей вазе, так что, когда наша милочка проснется, первое, что она увидит, будет цветок и мамино лицо.

Никогда еще не бывало такого чудного солнечного восхода, и никогда мир не казался таким прекрасным отяжелевшим глазам Мегги и Джо, когда они вглядывались в раннее утро, окончивши свое долгое, грустное бдение.

— Совсем волшебный мир! — сказала Мегги, улыбаясь про себя, глядя на блистающий пейзаж из-за занавески.

— Чу! — воскликнула Джо, вскочивши на ноги.

Действительно, раздался звук колокольчиков внизу, у ворот, потом радостный крик Анны, а затем голос Лори, который проговорил веселым шепотом: «Девочки! Она приехала! Она приехала!»

ГЛАВА XIX

Завещание Эмми

Пока все это происходило дома, Эмми тяжело приходилось у тёти Марч. Она глубоко тяготилась своим карантином и в первый раз в жизни разобрала, как много ее любили и баловали дома. Тётя Марч никогда никого не баловала, она не одобряла этого, но желала быть очень ласковой, так как хорошо воспитанная девочка ей очень понравилась, а в сердце у тёти Марч было теплое местечко для детей ее племянника, хотя она не находила нужным признаваться в этом. Она искренно старалась, чтобы Эмми было хорошо у нее в доме, но — Боже мой! — как она ошибалась! У некоторых пожилых людей сердце сохраняется молодым, несмотря на морщины и седые волосы, и они могут сочувствовать мелким детским радостям и заботам, умеют устроивать так, что дети чувствуют себя с ними как дома; они обладают искусством учить многому полезному под видом веселых игр, внушать к себе дружбу и отплачивать за нее тем же чувством в нежнейшей форме. Но тётя Марч не была одарена этой способностью и до смерти надоедала Эмми своими распоряжениями, приказаниями, чопорностью и длинными, скучными рассуждениями. Находя, что девочка гораздо послушнее и любезнее своей сестры, старая лэди сочла, однако же, своим долгом постараться противодействовать насколько возможно, дурному влиянию системы свободы и снисхождения, которыми та пользовалась дома. Таким образом она взяла Эмми в руки и начала перевоспитывать её по образцу того, как воспитывали ее самое шестьдесят лет тому назад — операция, которая нагнала ужас на душу Эмми и заставила её чувствовать себя в положении мухи, попавшей в паутину очень строгого паука.

Она должна была каждое утро мыть чашки и чистить старомодные ложки, толстый серебряный чайник и стаканы до тех пор, пока все это не заблестит. Потом ей предстояло стирать пыль в комнате, и что это была за несносная работа! Ни одно пятнышко не ускользало от взора тёти Марч, а у всей мебели были ножки с когтями и множеством резьбы, с которой пыли приходилось стирать без конца. Потом следовало накормить Полли, вычесать болонку и совершить с дюжину путешествий то вверх, то вниз за разными мелочами и для передачи всевозможных домашних распоряжений, так как старая лэди была хрома и редко покидала свое большое кресло. После этих утомительных занятий девочка должна была учить свои уроки, что подвергало ежедневному испытанию все ее добродетели. Потом ей было позволено играть и бегать в продолжение часа, что она и исполняла с неимоверным наслаждением. Лори приходил каждый день и приставал до тех пор к тёте Марч, пока та позволяла Эмми выходить с ним, и тут-то уже они гуляли, катались и веселились вволю. После обеда она должна была читать вслух и смирно сидеть, пока старая лэди спала, что она обыкновенно делала в продолжение часа, задремывая на первой же странице чтения. Затем появлялись на сцену починка или шитье, и Эмми шила с наружной кротостью, возмущаясь внутренно, до самых сумерек, когда ей дозволялось забавляться, чем ей вздумается — до чая. Но вечера были хуже всего: тут тётя Марч принималася рассказывать длинные истории о своей молодости, до такой степени глупые, что Эмми была готова каждую минуту идти спать, с тем, чтобы оплакать на просторе свою горькую долю, но обыкновенно едва была в постели, как засыпала прежде, чем успевала пролить несколько слез.

Она чувствовала, что не будь Лори да Эсфири, старой горничной, ей бы никаким образом не вынести этого ужасного времени. Уж одного попугая было достаточно, чтобы вывести её из терпения, так как он вскоре догадался, что она не восхищается им, и мстил ей за это тем, что злился, сколько мог. Он дергал её за волосы, если она подходила близко, опрокидывал блюдечко с хлебом и молоком тотчас после того, как она кончала чистку его клетки, клевал Мона и заставлял его лаять, когда хозяйка дремала, бранил Эмми при гостях и вообще вел себя во всех отношениях, как подобает самой негодной старой птице. Затем Эмми терпеть не могла собаку — толстую несносную тварь, которая лаяла и ворчала на нее все время, пока она занималась ее туалетом, и, кроме того, валялась на спине и корчилась самым нелепым образом всякий раз, как хотела есть, что случалось раз двенадцать на дню. У кухарки был скверный характер; старый кучер был глух, и Эсфирь была единственной особой, обращавшей внимание на молодую лэди.

Эсфирь была француженка, прожившая с своей «madame», как она её называла, уже много лет и до некоторой степени тиранствовавшая над старою лэди, которая не могла обойтись без нее. Настоящее ее имя было Эстель, но тётя Марч приказала ей переменить его, и она повиновалась под условием, что от нее никогда не потребуется перемены вероисповедания. Она привязалась к «mademoiselle» и очень забавляла её смешными рассказами о своей прежней жизни во Франции, когда Эмми приходила посидеть с ней, пока та чинила хозяйские кружева. Кроме того, она позволяла ей бродить по большому дому и рассматривать интересные и хорошенькие безделки, которыми были набиты большие шкафы и старинные сундуки, так как тётя Марч копила добро как вороватая сорока. Особенно восхищалась Эмми одним шкафчиком, наполненным старинными выдвижными ящиками, маленькими круглыми углублениями и потаёнными отделениями, в которых хранились различные вещи, отчасти драгоценные, отчасти любопытные, и все более или менее старинные. Эмми доставляло великое наслаждение рассматривать и перебирать все это старье, особенно отделения с драгоценностями, в которых на бархатных подушках покоились вещи, служившие украшениями красавице сорок лет назад. Тут был гранатовый убор, который был на тёте Марч, когда она в первый раз выехала в свет, жемчуга, подаренные ей отцом в день свадьбы, бриллианты — подарок ее жениха, траурные кольца и булавки из каменного угля, странные медальоны с портретами умерших друзей и с плакучими ивами из волос, детские браслеты, которые носила ее единственная маленькая дочка, большие часы дяди Марч с красной печаткой, которой играли столько детских рук, и в одном ящичке, совсем отдельно, хранилось обручальное кольцо миссис Марч, теперь уже не влезавшее на ее толстые пальцы и заботливо спрятанное как самое дорогое из всех ее сокровищ.

— Что бы вы выбрали, mademoiselle, если бы вам позволили? — спросила Эсфирь, которая всегда находилась поблизости, чтобы наблюдать за Эмми и не выпускать из виду драгоценностей.

— Мне больше всего нравятся бриллианты, но между ними нет ожерелья, а я ужасно люблю ожерелья — они так красивы. Я бы выбрала вот это, если бы могла, — отвечала Эмми, смотря с великим восхищением на нитку бус из золота и черного дерева, между которыми висел такой же тяжелый крест.

— Я тоже, но не для ожерелья. О нет! По-моему, это четки, и я так бы их и употребляла, как хорошая католичка, — сказала Эсфирь, внимательно рассматривая красивую вещицу.

— Это значит, как вы употребляете ту витку деревянных душистых бус, что висит на вашем зеркале? — спросила Эмми.

— Вот именно, чтобы молиться. Святым было бы приятно, если бы такие прекрасные четки употреблялись для молитвы, вместо того, чтобы служить пустым украшением.

— Кажется, вы находите большое утешение в ваших молитвах, Эсфирь, и всегда приходите вниз совсем довольная. Если бы я могла делать то же!

— Если бы вы были католичкой, то, конечно, находили бы настоящее утешение; но так как этого нет, то вы бы хорошо сделали, если бы каждый день удалялись куда-нибудь поразмыслить и помолиться наедине, как делала добрая госпожа, у которой я служила прежде. У нее была маленькая часовня, и там она находила облегчение в многих горестях.

— Будет ли хорошо, если я стану это делать? — спросила Эмми, которая во своем одиночестве чувствовала потребность в чьем-нибудь совете и находила сама, что слишком часто забывала свою маленькую книжку, с тех пор, как с ней не было Бетси.

— Это будет превосходно, и я с удовольствием устрою вам маленькую молельню, если вы хотите. Не говорите только ничего тетушке, а когда она заснет, то идите себе и посидите немножко одни, займитесь хорошими мыслями, да помолитесь Боженьке, чтобы он сохранил вашу сестрицу.

Эсфирь была действительно набожна и совершенно искренна в своем совете, так как сердце у нее было очень любящее и она горячо сочувствовала сестрам в их горе. Эмми понравилась ее мысль, и она позволила ей убрать маленький кабинет около своей комнаты, надеясь, что там она найдет себе утешение.

— Хотела бы я знать, куда пойдут все эти хорошенькие вещи, когда тётя Марч умрет? — сказала она, медленно кладя на место блестящие четки и запирая один за другим все ящики с драгоценностями.

— Все вам и вашим сестрам. Я это знаю, так как Madame доверяет мне; я свидетельствовала ее завещание, и оно будет исполнено, — шепнула Эсфирь улыбаясь.

— Как славно! Только мне бы хотелось, чтобы она отдала нам их теперь. Ждать совсем не приятно, — заметила Эмми, бросая прощальный взгляд на бриллианты.

— Молодым лэди теперь еще слишком рано носить такие вещи. Жемчуга будут для той, которая прежде всех будет помолвлена, — так сказала Madame; и, как мне кажется, вот это маленькое бирюзовое колечко подарят вам, когда вы будете уезжать, потому что тётя очень довольна вашим хорошим поведением и прекрасными манерами.

— Вы думаете? О, я буду настоящей овечкой, если только за это мне достанется это прелестное кольцо! Оно даже красивее, чем у Китти Браун. В сущности, я очень люблю тётю Марч, — и Эмми примерила голубое колечко с сияющим лицом и с твердым намерением заслужить его.

С этого дня она сделалась образцом послушания, и старая лэди самодовольно восхищалась успехом своего воспитания. Эсфирь меблировала кабинет маленьким столом, перед которым поставила скамеечку, а над ним повесила картину, взятую из одной из запертых комнат. Она думала, что эта картина не имела большой цены, но, считая её подходящей, взяла оттуда, хорошо зная, что барыня никогда не узнает об этом, а если и узнает, то не обратит внимания. Между тем это была очень ценная копия с одной из самых знаменитых картин в свете, и жадные глазки Эмми не могли наглядеться на прелестное лицо божественной матери, пока ее собственные нежные размышления деятельно занимали ее сердце. На столе она разложила свое маленькое Евангелие и молитвенник, и постоянно держала вазу, наполненную самыми лучшими цветами, которые приносил ей Лори, и сюда она приходила каждый день «посидеть одна, позаняться хорошими мыслями да попросить Боженьку, чтобы Он сохранил сестрицу». Эсфирь подарила ей четки из черных бус с серебряным крестом, но Эмми просто повесила их, чувствуя некоторое сомнение в их пригодности для протестантских молитв. Девочка была очень искренна во всем этом: будучи оставлена одинокой вне родного гнездышка, она так болезненно чувствовала потребность в какой-нибудь ласковой поддержке, что совершенно инстинктивно обратилась к всемогущему и нежному Другу. Ей недоставало материнской помощи, чтобы понимать и управлять собой, но так как её научили, куда обращаться, она старалась сколько могла найти путь и доверчиво следовала по нем. Но Эмми была очень молодая путница, и теперь доля ее казалась ей очень тяжелой. Она старалась забыть себя, быть веселой и довольствоваться сознанием своей правоты, хотя никто не замечал и не хвалил её за это.

При первом своем усилии быть очень, очень хорошей она решила сделать свое завещание, как тётя Марч; так что, в случае если бы она заболела и умерла, все ее имущество было бы распределено справедливо и великодушно. Ей стоило великого мучения решиться, даже мысленно, раздать свои маленькие сокровища, которые в ее глазах были столь же драгоценны, как бриллианты старой лэди. В один из своих свободных часов она написала, как могла лучше, этот важный документ, с некоторой помощью Эсфири в том, что касалось законной формы; и когда добродушная француженка подписала свое имя, Эмми почувствовала облегчение и отложила бумагу, чтобы показать её Лори, который ей был нужен как второй свидетель. Так как это происходило в дождливый день, она отправилась наверх, чтобы играть в одной из больших комнат, и взяла с собой Полли за компанию. В этой комнате был шкаф, наполненный старинными костюмами, которые Эсфирь позволяла ей брать для игры, и ее любимой забавой было наряжаться в полинявшую парчу и парадировать взад и вперед перед высоким зеркалом, отвешивая величественные реверансы и волоча за собою шлейф с шуршанием, пленявшим ее слух. Она так занялась в этот день, что даже не слыхала звонка Лори и не заметила его лица, тихонько выглянувшего из-за двери в ту минуту, как она важно расхаживала по комнате, обмахиваясь веером и жеманно поворачивая голову, на которую нацепила громадный малиновый тюрбан, составлявший очень странный контраст с ее голубым парчовым платьем и желтой стеганой юбкой. Она должна была ступать очень осторожно, так как у нее были башмаки на высоких каблуках, и, как впоследствии Лори рассказывал Джо, уморительно было смотреть, как она кривлялась в пестром наряде, между тем как Полли, приосанившись, бежал за ней, подражая ее движениям, насколько мог, и останавливаясь по временам, чтобы рассмеяться или воскликнуть: «Что, каковы мы? Отойди, не пугай меня! Придержи язык! Поцелуй меня, милая! Ха, ха, ха!» Подавляя с большим трудом приступ хохота, который мог оскорбить ее величие, Лори постучался и был милостиво принят.

— Сядьте и подождите, пока я сниму все это, мне нужно посоветываться с вами об очень серьёзном деле, — сказала Эмми, вдоволь нахваставшись своим великолепием и загнав Полли в угол. — Эта птица — просто мое наказание, — продолжала она, — снимая малиновую пирамиду с своей головы, пока Лори усаживался верхом на стул. — Вчера, пока тётя спала, а я старалась сидеть смирно как мышка, Полли начал кричать и хлопать крыльями в своей клетке, так что я пошла его выпустить и нашла там большего паука. Я его выкинула оттуда, и он пополз под книжный шкаф; Полли прямо пошел за ним, наклонился, заглянул под шкаф и уморительно сказал, подмигивая как всегда глазом: «Выйди и погуляй, мой милый». Я не могла удержаться от смеха, и тут Полли начал клясться, божиться, и тётя проснулась и разбранила нас обоих.

— Ну, что ж, паук принял приглашение старого хрыча? — спросил Лори, зевая.

— Да, он вышел из-под шкафа, и Полли убежал, испуганный до смерти, и взобрался на тётино кресло, крича: «Держи его! Держи его!», пока я ловила паука.

— О Боже! это ложь! — закричал попугай, принимаясь клевать сапоги Дори.

— Уж свернул бы я тебе шею, если бы ты был мой, старая ты дрянь, — закричал Лори, показывая кулак попугаю, который склонил голову набок и важно прохрипел: «Аллилуйя! Да будет благословение на твои пуговицы, милый!»

— Теперь я готова, — сказала Эмми, запирая шкаф и вынимая бумагу из своего кармана. — Пожалуйста, прочтите это и скажите мне, законно это и справедливо ли? Я чувствовала, что мне следовало это сделать, потому что жизнь подвержена таким случайностям, а между тем я не хочу чувствовать какое-нибудь угрызение совести в виду могилы.

Лори закусил губы и, отвернувшись немного от меланхолической собеседницы, прочел следующий документ, с подобающей важностью, принимая в соображение и орфографию:

«Моя последняя воля и завещание

Я, Эмми Кортис Марч, будучи в полном рассудке, отказываю и завещаю всю мою земную собственность, нижепоименованную, — как-то:

Моему отцу — мои лучшие картины, рисунки, географические карты и произведения искусства, включая и рамки. Также мои 100 ф. ст., чтобы употребить по его желанию.

Моей матери — всю мою одежду, кроме голубого передника с кармашками, также мои портрет и мою медаль, с нежной любовью.

Моей милой сестре Маргарите я отказываю: мое бирюзовое кольцо (если оно у меня будет), также мой зеленый ящик, что с голубями на крышке, потом кусок настоящего кружева для воротничка и сделанный мною ее портрет — как воспоминание об ее «маленькой девочке».

Джо я оставлю мою брошку, ту, что залеплена воском, и также мою бронзовую чернильницу — крышку от нее она сама потеряла — и моего драгоценного гипсового кролика, так как мне очень жаль, что я сожгла ее историю.

Бетси (если она переживет меня), я оставляю: моих кукол, маленькое бюро, веер, полотняные воротнички и мои новые туфли, если они будут ей впору (потому что она будет худая, когда выздоровеет.) При этом оставляю ей также мое сожаление в том, что смеялась над старой Жанной.

Моему другу и соседу Теодору Лоренцу завещаю свой портфель и глиняную модель лошади, хотя он уверяет, что она без шеи. Также, в благодарность за участие в часы скорби, какую он хочет из моих артистических работ: Богоматерь из них самая лучшая.

Нашему почтенному покровителю мистеру Лоренцу отказываю мой красный ящик с зеркалом на крышке; он отлично пригодится для его перьев и будет напоминать ему о почившей девочке, которая благодарит его за всю доброту, оказанную всему ее семейству, особенно к Бетси.

Я хочу, чтобы моей любимой подруге Китти Браун отдали мой голубой шелковый передник и кольцо из золотого бисера, с поцелуем от меня.

Анне я оставляю картон, которого ей хотелось, и всю мою починку в нем лежащую, надеясь, что она «как взглянет, так и помянет».

А теперь, распределивши все мое ценное имущество, я надеюсь, что все будут довольны и не будут порицать умершую. Я прощаю всем и верю, что все мы снова встретимся, когда прозвучит труба воскрешения. Аминь.

К этой воле и завещанию прилагаю мою руку и печать сего ноября 20-го дня года 1861-го.

Эмми Кортис Марч.

Свидетели:

Эстель Валькор.

Теодор Лоренц».

Имя Лори было подписано карандашом, но Эмми объяснила, что он должен переписать его снова чернилами, а затем все аккуратно запечатать в пакет.

— Что это вам пришло в голову? Разве кто-нибудь рассказал вам, как Бетси раздавала свои вещи? — спросил Лори серьёзно, когда Эмми положила на стол кусочек красной тесьмы и сургуч и поставила перед ним свечку и чернильницу.

Она объяснила и тотчас же спросила с беспокойством:

— Что такое о Бетси?

— Мне жаль, что я упомянул об этом; но так как дело уж сделано, я вам расскажу все. Один раз она почувствовала себя так нехорошо, что передала Джо о том, что желает отдать свое фортепьяно Мегги, птичку — вам, а бедную старую куклу — Джо, надеясь, что она будет её любить ради нее. Она очень жалела, что ей нечего больше дарить, и поэтому хотела оставить свои локоны всем нам, остальным, и самый нежный поклон дедушке. Но между тем она и не думала писать завещания.

Лори подписывался и печатал, пока говорил, и до тех пор не поднимал глаз, пока крупная слеза не капнула на бумагу. Личико Эмми было очень грустно, но она только сказала: «Не прибавляют ли к завещаниям приписок иногда?»

— Да, они так и называются «приписями к духовной».

— Ну, так припишите к моей, что я желаю, чтобы обрезали все мои локоны и раздали их моим друзьям. Я забыла про это; но надо, чтобы это было сделано, хотя это обезобразит мое лицо.

Лори прибавил и это, улыбаясь последней и величайшей жертве Эмми. Потом он около часу поиграл с ней и очень интересовался всеми ее испытаниями — как она выражалась. Но когда он стал уходить, Эмми остановила его, и прошептала дрожащими губами:

— Есть ли в самом деле какая-нибудь опасность для Бетси?

— Я боюсь, что есть; но мы должны надеяться на лучшее, и потому не плачьте, милая, — и Лори обнял её одной рукой с таким братским движением, что оно было поистине утешительно.

Когда он ушел, она отправилась в свою маленькую часовню и, сидя одиноко в сумерках, начала с горькими слезами и болью в сердечке молиться за Бетси, чувствуя, что миллионы бирюзовых колец не могли бы утешить её в потере маленькой кроткой сестры.

ГЛАВА XX

Призвания

У меня не достанет слов для описания свидания матери с детьми; такие часы приятно переживать, но очень трудно описывать, и потому я предоставлю это воображению читателя; скажу только, что дом был преисполнен настоящей радости и что горячее желание Мегги сбылось: когда Бетси проснулась после долгого, благотворного сна, первые предметы, которые представились ее глазам, были именно распустившаяся роза и лицо матери. Будучи слишком слаба, чтобы удивляться чему бы то ни было, она только улыбнулась и покрепче прижалась к любящим объятиям, раскрывшимся для нее, чувствуя, что ее страстное желание наконец исполнилось. Потом она опять заснула, и девочки подсели к матери, потому что последняя не хотела выпустить худенькой ручки, которая цеплялась за нее даже во сне. Анна «смастерила» удивительный завтрак для путешественницы, не находя возможности дать иной исход своим взволнованным чувствам, а Мегги и Джо кормили свою мать, как какие-нибудь добродетельные аисты, слушая передаваемый ею шепотом отчет о состоянии здоровья отца, об обещании мистера Брука остаться там и ухаживать за ним, о том, как из-за вьюги пришлось опоздать при возвращении домой и какое неизъяснимое облегчение доставило ей утешительное лицо Лори, когда она, приехав совершенно измученная усталостью, беспокойством и холодом, встретила его на станции.

Какой это был странный и между тем приятный день! На дворе все блестело и сияло, все жители города повысыпали на улицу, чтобы приветствовать первый снег; но внутри знакомого нам домика все было спокойно и безмолвно, потому что все спали, измученные долгим бдением, повсюду в нем царствовала полнейшая тишина, пока сонная Анна сторожила у двери. С блаженным сознанием, что тяжелая гора свалилась с их плеч, Мегги и Джо сомкнули усталые глаза и покоились, как забитые бурей челноки, наконец безопасно укрывшиеся в надежной гавани. Миссис Марч не отходила от Бетси и отдыхала в большом кресле, часто просыпаясь, чтобы взглянуть, дотронуться до своего ребенка, нагнуться над ним, как наклоняется скупой над вновь обретенным сокровищем.

Между тем Лори отправился утешать Эмми и так хорошо рассказывал обо всем случившемся, что сама тетя Марч чуть не «расхныкалась» и даже ни разу не сказала: «Ведь я вам говорила». Эмми выказала такую твердость в этом случае, что приходится полагать, что размышления ее в маленькой часовне принесли ей действительную пользу. Она живо отерла слёзы, сдержала свое нетерпение поскорее увидать мать и даже не подумала о бирюзовом колечке, между тем как старая лэди горячо согласилась с мнениям Лори, что она ведет себя, «как маленькая женщина — настоящий первый сорт». Даже Полли казался тронут, назвал ее «хорошей девочкой» и призвал благословение на ее пуговицы, а в довершение просил ее милую «выйти и погулять» самым любезным тоном. Она очень охотно исполнила бы приглашение, чтобы воспользоваться прекрасным зимним днем; но, сделав открытие, что Лори едва держится на ногах после бессонной ночи, несмотря на свои мужественные усилия скрыть этот факт, она уговорила его полежать на диване, пока она напишет записку к матери. Эмми долго возилась с запиской и когда вернулась, то нашла его распростертым на диване, с руками, заложенными под голову, и спящим крепким сном, между тем как тетя Марч, задернув занавески, тихо сидела подле него, в припадке необыкновенной благосклонности.

Через некоторое время они начали думать, что он не проснется до вечера, и едва ли это бы не случилось, если бы Эмми не разбудила его, радостно вскрикнув при виде своей матери. Вероятно, в этот день было много счастливых девочек в городе и его окрестностях, но я беру смелость решить, что Эмми была самая счастливая из всех них, когда она сидела на коленях у матери и поверяла ей все свои бедствия, осыпаемая утешениями и вознаграждениями в форме одобрительных улыбок и нежных ласк. Они сидели вдвоем в молельне, против существования которой мать ничего не возражала, когда ей было объяснено ее назначение.

— Напротив, мне это очень нравится, милая, — сказала она, переходя взглядом с пыльных четок на изношенную маленькую книжку и на прелестную картину, украшенную гирляндой зелени. — Это очень хорошая мысль — завести себе такое место, куда бы можно было спокойно уходить, когда нас что-нибудь раздражает или огорчает. В жизни нам довольно часто приходится тяжело, но мы всегда можем перенести это, если найдем опору в своих душевных силах. Я думаю, что моя маленькая девочка убедилась в этом!

— Да, мама; и когда я возвращусь домой, я хочу отделить себе уголок в большом кабинете, чтобы было куда класть мои книги и также копию с этой картины, которую я старалась срисовать. Лицо матери вышло не хорошо — оно такое чудное, что мне не под силу его срисовать, но Младенец лучше удался, и Он мне очень нравится. Мне приятно думать, что и Он был когда-то маленьким ребенком, потому что так Он как будто ближе ко мне, и это меня утешает.

Пока Эмми, сидя на коленях у матери, показывала на улыбающийся лик младенца-Христа, миссис Марч увидела на ее левой ручке нечто, что заставило её улыбнуться. Она ничего не сказала, но Эмми поняла ее взгляд и, помолчав с минуту, серьёзно сказала:

— Мне надо было поговорить с тобой об этом, но я совсем забыла. Сегодня тетя подарила мне кольцо; она позвала меня к себе, поцеловала, надела мне его на палец, сказала, что она гордится мной и хотела бы навсегда оставить меня при себе. Она дала мне это другое смешное колечко, чтобы бирюзовое не спадало, так как оно слишком велико. Мне бы хотелось носить их, мама; ты позволишь?

— Они очень хорошенькие, но я думаю, что ты еще слишком мала для таких украшений, Эмми, — отвечала миссис Марч, смотря на пухлую ручонку с полоской небесно-голубых камней на четвертом пальце и красивым кольцом, состоящим из двух тонких золотых рук, соединенных вместе.

— Я постараюсь не быть тщеславной, — сказала Эмми, — я не думаю, чтобы мне хотелось носить их только потому, что они так красивы, но мне хочется это делать, как та девочка в сказке носила браслет — чтобы помнить об одной вещи.

— Ты хочешь сказать, о тёте Марч? — сказала мать смеясь.

— Нет, о том, чтобы не быть эгоисткой. — Эмми имела при этом такой серьёзный и искренний вид, что ее мать перестала смеяться и внимательно выслушала ее маленький план. — В последнее время я много думала о всех моих недостатках, и эгоизм — самый крупный из них; ну, так я хочу постараться вылечиться от него, если могу. Бетси совсем не эгоистка, поэтому все так и любят её и чувствуют такое горе при мысли потерять нашу «Тихочку». Никто бы и вполовину так не горевал, если бы я была больна, да, по правде, я и не стою этого; но мне бы хотелось, чтобы меня любили и сожалели обо мне друзья и чтобы их у меня было много-много, поэтому я буду стараться быть похожей на Бетси. Я очень легко забываю свои решения, но если у меня всегда будет что-нибудь, что бы напоминало мне о них, мне кажется, тогда я буду лучше помнить. Можно мне попробовать?

— Да; но я более доверяю твоему уголку в большой комнате. Впрочем, носи твое кольцо, милая, и делай, как знаешь; я думаю, тебе удастся, потому что искреннее желание быть хорошей составляет уж половину всего дела. Теперь мне надо вернуться к Бетси. Потерпи еще, девчурочка, и мы скоро возьмем тебя домой.

В этот вечер, пока Мегги писала отцу, чтобы сообщить о благополучном приезде путешественницы, Джо тихонько проскользнула наверх, в комнату Бетси, и, найдя мать на ее обыкновенном месте, остановилась и, простояв с минуту с нерешительным взглядом, ерошила свои волосы беспокойным жестом.

— Что такое, милочка? — спросила миссис Марч, протягивая ей руку с выражением, вызывавшим на доверие.

— Мне нужно сказать тебе одну вещь, мама.

— О Мэгги?

— Как ты скоро отгадала! Да, об ней, и хотя это пустяки, но все-таки оно мучает меня.

— Бетси спит; говори тихонько и рассказывай; надеюсь, что Моффат не бывал здесь? — спросила миссис Марч быстро.

— Нет; я бы ему заперла дверь на нос, если бы он показался, — возразила Джо, усаживаясь на полу у ног матери. — Прошлым летом Мегги оставила пару перчаток у Лоренцов, а ей возвратили только одну перчатку. Мы совсем забыли об этом, пока Тэдди не сказал мне, что она у мистера Брука. Он носил её в кармане жилета, и один раз она вывалилась оттуда; Тэдди начал смеяться над ним, и мистер Брук признался, что он любит Мегги, но не смеет сказать об этом, так как она так молода, а он так беден. Ну, разве это не ужасная вещь?

— Но, как ты полагаешь, Мегги думает о нем? — спросила миссис Марч с беспокойным взглядом.

— Господи! Я не знаю никакого толка в любви и во всех этих глупостях! — воскликнула Джо с уморительной смесью участия и презрения. — В романах девушки обыкновенно выказывают это тем, что вздрагивают, краснеют, падают в обморок, худеют и вообще ведут себя настоящими дурами. Ну а Мегги не делает ничего подобного; она ест, пьет и спит, как подобает разумному существу, прямо смотрит мне в лицо, когда я говорю об этом человеке, и только немножко краснеет, когда Тэдди издевается над влюбленными. Я ему запретила делать это, но он не слушается меня, как бы следовало.

— Так ты думаешь, что Мегги не интересуется Джоном?

— Кем? — закричала Джо, подпрыгнув на месте.

— Мистером Бруком; я называю его теперь Джоном, в больнице мы мало-помалу привыкли к этому, и ему это нравится.

— Ох, Господи! Ты будешь на его стороне; он был очень добр к папе, и теперь ты не выгонишь его, а позволишь Мегги выйти за него замуж, если она захочет. Эдакая подлость! Отправиться ухаживать за папой и вилять перед тобой, чтобы умаслить вас и заставить полюбить его. — И Джо снова затеребила свои волосы в гневном смятении.

— Милая моя, не сердись, я тебе расскажу, как все это случилось. Джон поехал со мной по просьбе мистера Лоренца и выказал такую преданность бедному папе, что мы не могли удержаться, чтобы не полюбить его. Он поступил совершенно честно и открыто относительно Мегги, потому что сказал нам прямо, что любит её, но намеревается хорошенько устроить свои дела, прежде чем просить её выйти за него замуж. Он желал только получить наше позволение на то, чтобы любить её, работать для нее и заслуживать право на ее любовь. Он действительно превосходный молодой человек, и мы не могли не выслушать его; но я не могла бы согласиться на то, чтобы Мегги приняла на себя подобного рода обязательство так рано.

— Конечно, нет; это было бы нелепо! Я так и знала, что тут затевается что-то недоброе; я чувствовала это, и теперь оказывается, что все еще хуже, чем я вообразила. Хотела бы я, чтобы можно было мне самой жениться на Мегги и спокойно оставить её дома.

Эта странная идея заставила улыбнуться миссис Марч, но затем она сказала серьёзно:

— Джо, я доверяю тебе, и не хочу, чтобы ты что-нибудь говорила Мегги теперь. Когда Джон вернется и я увижу их вместе, тогда мне будет легче судить об ее чувствах к нему.

— Да она-то увидит его чувства в этих прекрасных глазах, о которых она столько говорит, и тут-то ей и будет конец. У нее такое нежное сердце, что оно наверное растает, как масло на солнце, если кто-нибудь посмотрит на нее очень чувствительно. Она гораздо больше читала его коротенькие записочки, чем твои письма, и щипала меня, когда я говорила ей это, потом она любит карие глаза и вовсе не находит гадким имя «Джон», и вот теперь она возьмет да и влюбится, а затем — прощай покой, веселье и счастливые дни. Я уж вижу, куда дело идет! Будут они носиться с своей любовью по всему дому, а нам придется только лавировать; Мегги будет совсем поглощена им и пропадет для меня; Брук зацепит где-нибудь состояние, увезет её и расстроит всю семью; нет, это разобьет мне сердце, как все это невыносимо отвратительно! Ох, Господи, отчего мы все не мальчики? Тогда бы не было никаких историй!

Джо оперлась подбородком о колени в самой безутешной позе и погрозила кулаком ненавистному Джону. Миссис Марч вздохнула, Джо быстро взглянула на нее с облегченным видом.

— И тебе это не нравится, мама? Как я рада? Прогоним его, откуда он пришел, и не скажем об этом ни слова Мегги, и пусть все идет так же прекрасно, как было до сих пор.

— Я напрасно вздохнула, Джо. Это совершенно естественно и справедливо, чтобы все вы обзавелись со временем собственными хозяйствами, но мне бы хотелось удержать своих девочек как можно дольше, и мне жаль, что все это случилось так рано, потому что Мегги всего только семнадцать лет, и пройдет еще много времени, прежде чем Джон будет в состоянии пристроиться порядочно. Мы с твоим отцом согласились, что она не должна никаким образом связывать себя или выходить замуж прежде двадцати лет. Если они с Джоном любят друг друга, то они могут ждать и тем проверить свою любовь. Она деликатна, и потому я нисколько не боюсь, чтоб она дурно поступила с ним. Моя прелестная, сердечная девочка! Я надеюсь, что все устроится счастливо для нее!

— Разве бы тебе не хотелось лучше, чтобы она вышла за богатого человека? — спросила Джо, когда голос матери немного дрогнул при последних словах.

— Деньги — очень хорошая и полезная вещь, Джо; и я надеюсь, что мои девочки никогда не будут слишком нуждаться в них, но и не слишком соблазняться ими. Мне было бы приятно знать, что Джон солидно пристроен к какому-нибудь хорошему делу, которое бы давало ему доход, достаточный для того, чтобы не делать долгов и устроить Мегги обеспеченную жизнь. Я совсем не имею претензии на великолепное состояние, высокое положение или громкое имя для моих дочерей. Если знатность и деньги придут вместе с любовью и хорошими качествами, я приму их с благодарностью и буду радоваться вашей счастливой судьбе; но я знаю по опыту, как много истинного счастия бывает в простом маленьком домишке, где заработывается хлеб насущный, а некоторые лишения придают прелесть редким удовольствиям; я рада, что Мегги начнет свое хозяйство скромно, так как, если я не ошибаюсь, она будет богата с другой стороны, обладая сердцем хорошего человека, а это гораздо ценнее всевозможных состояний.

— Я понимаю, мама, и совершенно согласна с этим; но я так разочаровалась насчет Мегги, я было положила, что она выйдет за Тэдди когда-нибудь и всю свою жизнь проведет в роскоши. Разве бы это не было славно? — спросила Джо с сияющим лицом.

— Ведь он моложе ее, как тебе известно, — начала миссис Марч, но Джо перебила:

— О, это ничего не значит; он довольно солиден для своих лет, и такой высокий; он может вести себя совсем как большой, если захочет. К тому же он богат, великодушен, добр и всех нас любит; ну, и, по-моему, это ужасная жалость, что мой план расстроен.

— Я думаю, что Лори еще не дорос до Мегги и теперь он еще слишком смахивает на флюгер, чтобы кому бы то ни было можно на него положиться. Не строй планов, Джо; предоставь времени, да собственным сердцам твоих друзей решить эти вопросы. В такие дела мы не можем безопасно вмешиваться, и лучше нам не забирать себе в голову всей этой «романической чепухи», как ты ее называешь, а не то, пожалуй, еще испортим свои дружеские отношения.

— Хорошо, я не буду; только я ненавижу, когда все идет шиворот-навыворот и спутывается, когда стоит только тут подстричь да там подрезать, и все бы пошло как по маслу. Хотела бы я, чтобы мы могли носить на голове какие-нибудь железные обручи, которые бы не давали нам вырастать. Но бутоны должны быть розами, а котята — кошками, к сожалению!

— Что вы там толкуете о железных обручах и кошках? — спросила Мегги, осторожно входя на цыпочках в комнату с оконченным письмом в руке.

— Просто одна из моих глупостей. Я иду спать, иди и ты, Пегги, — отвечала Джо, представляя собой воплощенное замешательство.

— Совсем как следует, прелестно написано. Пожалуйста, прибавь, что я шлю мой привет Джону, — сказала миссис Марч, пробежав глазами письмо и возвращая его обратно.

— Ты называешь его Джоном? — спросила Мегги, улыбаясь и глядя в глаза матери своими невинными глазами.

— Да, он был нам настоящим сыном и мы очень полюбили его, — возразила миссис Марч, отвечая на ее взгляд испытующим взором.

— Я рада этому; он такой одинокий. Покойной ночи, милая мама. Как невыразимо приятно, что ты здесь, — спокойно отвечала Мегги.

Мать поцеловала ее очень нежно, и когда она вышла, миссис Марч сказала про себя со смесью удовольствия и сожаления: «Она еще не любит Джона теперь, но скоро научится любить».

ГЛАВА XXI

Лори шалит, а Джо улаживает

На другой день лицо Джо было достойно изучения, так как тайна очевидно тяготила её и она находила, что очень трудно удержаться от таинственного и значительного вида. Мегги заметила это, но не трудилась делать никаких расспросов, зная очень хорошо, что с Джо лучше всего держаться системы противоречия, и была твердо уверена, что ей расскажут все, если только она ничего не будет спрашивать. Поэтому она особенно удивилась, когда молчание не прерывалось и Джо стала принимать покровительственный вид, окончательно взорвавший Мегги, которая в свою очередь облеклась в невозмутимое спокойствие и сдержанность и исключительно занялась матерью. Это все предоставило Джо самой себе, так как миссис Марч заменила ее в качестве сиделки и велела ей отдыхать, двигаться и развлекаться после продолжительного заточения.

Так как Эмми не было дома, то Дори оставался ее единственным прибежищем, но как ни любила она его общество, на этот раз однако она скорее опасалась его, зная, какой он был неисправимый дразнилка, и страшась, что он выведает от нее ее секрет.

И она была совершенно права: едва успел лукавый мальчик заподозрить существование тайны, как занялся исключительно выпытыванием ее и порядочно-таки помучил Джо. Он ласкался к ней, старался задобрить её, издевался, грозил и ссорился; притворялся равнодушным, чтобы застать врасплох, уверял, что все знает, но что, впрочем, ему решительно все равно, и наконец с помощью своего постоянства добился цели, узнал, что дело касается Мегги и мистера Брука. Вознегодовав на то, что не был посвящен в тайны своего учителя, он тотчас же устремил все свои умственные способности на то, чтобы измыслить достойное отмщение за подобное пренебрежение. Между тем Мегги, по-видимому, совсем забыла об этом предмете и была поглощена приготовлениями к возвращению отца; но в ней произошла какая-то внезапная перемена, потому что в последние два дня она сделалась совсем не похожа на самое себя. Она вздрагивала, когда к ней обращались с речью, краснела, когда на нее смотрели, была очень молчалива и сидела над своим шитьем с каким-то задумчивым и смущенным выражением лица. На расспросы матери она отвечала, что совершенно хорошо себя чувствует, а Джо зажала рот просьбой оставить её в покое.

— Она чует любовь в воздухе — и очень быстро подвигается вперед. У нее уже появились многие симптомы — она стала мрачна и угрюма, не ест, лежит с открытыми глазами и мечтает по углам. Я поймала ее за песней о «сладкогласном ручье»[25], а один раз она даже сказала «Джон», как ты, и при этом покраснела, как маков цвет. Что же теперь нам делать? — сказала Джо, готовая принять всякие меры, не исключая даже и насильственных.

— Ждать и больше ничего. Оставь её в покое, будь ласкова и терпелива, а приезд отца разрешит все, — возразила ее мать.

— Тут есть записка для тебя, Мегги, совсем запечатанная. Как странно! Тэдди никогда не запечатывает моих, — сказала Джо на другой день, распределяя содержание почтового домика.

Миссис Марч и Джо были совершенно погружены в свои собственные занятия, когда восклицание Мегги заставило их обернуться, и они увидали, что она отшатнулась от своей записки с испуганным лицом.

— Дитя мое, что там такое? — воскликнула мать, бросаясь к ней, пока Джо старалась завладеть бумагой, причинившей всю беду.

— Это ошибка — он не писал этого, — о, Джо! Как ты могла это сделать? — и Мегги закрыла лицо руками, заливаясь такими потоками горячих слез, как будто бы сердце ее было совсем разбито.

— Я! Да я ничего не сделала! Что она там толкует? — закричала Джо, совершенно озадаченная.

Кроткие глаза Мегги сверкнули гневом, когда она вытащила из кармана смятую записку и протянула ее Джо, выговаривая с упреком:

— Ты написала это, и этот гадкий мальчишка помог тебе. Как ты могла так грубо, низко и жестоко поступить с нами обоими?

Джо едва слышала, что она говорила, так как они с матерью были заняты чтением следующей записки, написанной странным почерком:

«Дорогая Маргарита,

я не могу долее сдерживать мою страсть, и участь моя должна быть решена, прежде чем я возвращусь. Я еще не смею открыться вашим родителям, но думаю, что они согласятся на все, когда узнают, что мы обожаем друг друга. Мистер Лоренц доставит мне какое-нибудь хорошее место, и тогда, моя прелесть, вы дадите согласие на мое счастье. Умоляю вас теперь ничего не говорить вашему семейству, и прислать весточку через Лори

преданному вам Джону».

— О, дрянной мальчишка! Это он мне отплачивает таким образом за то, что я сдержала слово, данное маме. Я ему задам хорошую трепку и заставлю его просить прощения, — закричала Джо, возгораясь желанием произвести немедленную расправу. Но мать остановила ее, сказавши с таким взглядом, который у нее бывал очень редко:

— Постой, Джо, ты должна прежде оправдаться сама. Ты столько раз попадалась в таких шалостях, что я боюсь, не замешана ли ты и в этой.

— Честное слово нет, мама! Я в глаза не видала этой записки и ничего не знаю о ней, это так же верно, как то, что я существую! — сказала Джо так серьёзно, что они поверили ей. — Если бы я принимала участие в этом, я бы сделала это лучше и написала бы записку со смыслом. Я бы знала, что вы не поверите, чтобы мистер Брук мог сочинить такую чепуху, как эта, — прибавила она, гневно швырнув бумагу.

— Это похоже на его почерк, — проговорила Мегги, сравнивая её с другой запиской, которую держала в руке.

— О Мегги, надеюсь, ты не отвечала ему? — воскликнула миссис Марч торопливо.

— Отвечала! — и Мегги снова закрыла лицо руками, подавленная стыдом.

— Вот-те на! Пожалуйста, позвольте мне притащить сюда этого противного мальчишку, чтобы заставить его объяснить все и выслушать нотацию. Я не успокоюсь, покуда не приволоку его. — И Джо снова устремилась к двери.

— Тише! Предоставь это мне; дело-то, выходит, хуже, чем я предполагала. Маргарита, расскажи мне все, как было, — приказала миссис Марч, садясь около Мегги, но все еще продолжая удерживать Джо, чтобы она не вырвалась.

— Я получила первое письмо через Лори, который, как казалось, ничего не знал о нем, — начала Мегги, не поднимая глаз.

— Сначала это меня мучило и я намеревалась рассказать тебе; потом я вспомнила, как ты любишь мистера Брука, и подумала, что ты, вероятно, не будешь сердиться, если я сохраню свой маленький секрет в течение нескольких дней. Я такая глупая, что мне приятно было думать, что никто не знает об этом; и пока я решала, что отвечать, я почувствовала себя совершенно так, как рассказывается в книгах про девушек, которым приходится быть в таких обстоятельствах. Прости меня, мама, теперь я наказана за мою глупость; никогда больше я не посмею взглянуть ему в лицо.

— Что же ты отвечала ему? — спросила миссис Марч.

— Я сказала только, что я теперь еще слишком молода, чтобы сделать что-нибудь в этом смысле, что я не хочу иметь никаких секретов от тебя и что он должен говорить об этом с папой. Потом — что я очень благодарна за его внимание и буду его другом, но ничем более, на долгое время.

Миссис Марч улыбнулась, очевидно очень довольная, а Джо захлопала в ладоши, воскликнув со смехом:

— Ты почти так же осторожна, как Каролина Перси[26], которая была просто образцом предусмотрительности! Ну, дальше, Мегги. Что же он сказал на это?

— Он написал в совершенно другом тоне, что никогда не посылал никакого любовного письма, и очень сожалеет, что моя шаловливая сестра, Джо, так бесцеремонно распоряжается от его имени. Все это очень ласково и почтительно, но подумай, как это ужасно для меня!

Мегги прильнула к матери, представляя собой олицетворенное отчаяние, а Джо забегала по комнате, принимаясь бранить Лори. Вдруг она разом остановилась, сравнивала оба письма и, посмотревши на них очень внимательно, объявила решительным тоном:

— Не думаю, чтобы Брук когда-либо видел хоть одно из этих писем. Тэдди написал оба, а твои бережет у себя, чтобы досадить мне за то, что я не хотела сказать ему моего секрета.

— Пожалуйста, не заводи никаких секретов, Джо; скажи все маме, избавься от всякого беспокойства, как я, — сказала Мегги убедительно.

— Ах ты ребенок! Да мама же мне и сказала.

— Ну, хорошо, Джо; я постараюсь успокоить Мегги, пока ты сходишь за Лори. Я хочу рассмотреть это дело основательно и раз навсегда прекратить такие шалости.

Джо убежала, и миссис Марч ласково сообщила Мегги о настоящих чувствах мистера Брука.

— Теперь, милочка, каковы твои собственные чувства? Довольно ли ты любишь его, чтобы ждать до тех пор, пока он может устроиться, или ты желаешь оставаться совсем свободной?

— Я была так испугана и расстроена, я совсем не хочу иметь дела с женихами, долго-долго, а может быть и никогда, — отвечала Мегги с жаром. — Если Джон ничего не знает об этой бессмыслице, не говори ему ничего, и заставь Лори и Джо прикусить язычки. Я не хочу, чтобы меня мучили, обманывали и вышучивали как дуру. Это просто срам!

Видя, что обыкновенно кроткая Мегги совсем рассердилась и что злая шалость оскорбила ее самолюбие, миссис Марч успокоила её обещанием полнейшего молчания и сдержанности на будущее время. В ту же минуту раздались шаги Лори в прихожей, Мегги бросилась в классную, а миссис Марч приняла виновного наедине. Джо не сказала ему, зачем его потребовали, опасаясь, что он не придет; но он догадался, как только увидал лицо миссис Марч, и остановился, комкая свою шляпу в руках с таким виноватым видом, что уже одним этим выдал себя. Джо попросили удалиться, но она предпочла расхаживать взад и вперед по сеням, наподобие часового, вследствие некоторого опасения, что пленник ускользнет. В течение получаса звуки голосов в гостиной то возвышались, то затихали, но девочки никогда не узнали, что произошло в продолжение этого свидания. Когда их позвали, Лори стоял перед их матерью с таким раскаянием на лице, что Джо тотчас же простила ему, хотя не сочла удобным обнаружить этого. Мегги приняла его смиренное извинение и была очень успокоена заверением, что Брук ничего не знал о шалости.

— Я ему никогда не скажу, до самой смерти; никакими клещами из меня не вытянуть этого; так вы уж простите меня, Мегги, и я сделаю все на свете, чтобы доказать вам, как я во всех отношениях сожалею о случившемся, — прибавил он, очевидно краснея за самого себя.

— Я постараюсь; но вы поступили совсем не по-джентльмэнски. Я и не воображала, чтобы вы могли быть таким хитрым и лукавым, Лори, — возразила Мегги, стараясь скрыть свое смущение под видом серьёзного упрека.

— Это было вполне отвратительно, и я заслуживаю, чтобы вы со мной не говорили по крайней мере с месяц; но ведь вы не сделаете этого, не правда ли? — и Лори сжал руки с таким умоляющим жестом и заморгал с таким глубоким раскаянием, он выпрашивал прощения таким непреодолимо убедительным тоном, что невозможно было устоять против него, несмотря на все его скандальное поведение. Мегги простила, и даже строгое лицо миссис Марч смягчилось, несмотря на ее усилия сохранить холодный вид, когда он объявил, что намерен искупать свои грехи всякими способами и пресмыкаться, как червь, перед оскорбленной им девушкой. Между тем Джо стояла поодаль, стараясь ожесточить свое сердце против друга, причем успела только придать своему лицу выражение полнейшего неодобрения. Лори взглянул на нее раза два, но, видя, что она и не думает умилостивляться, обиделся и, повернувшись к ней спиной, простоял так, покуда остальные говорили с ним, а затем отвесил ей медленный поклон и вышел, не говоря ни слова. Как только он ушел, она принялась сожалеть, что не обошлась с ним мягче; а когда Мегги и мать ушли наверх, она почувствовала себя совсем одинокой и затосковала о Тэдди. После некоторой борьбы она уступила своему стремлению и, вооружившись книгой, которую следовало возвратить, отправилась в большой дом.

— Дома мистер Лоренц? — спросила Джо у горничной, сходившей с лестницы.

— Да, мисс, только я не думаю, чтобы можно было его видеть теперь.

— Отчего так, разве он нездоров?

— Да, нет, мисс! Только у него вышла история с мистером Лори, а на того блажь нашла из-за чего-то; это очень огорчает старого барина, так что я не смею подойти к нему.

— А где Лори?

— Он заперся в своей комнате и не отвечает, хотя я стучалась к нему. Уж не знаю, что станется с обедом — все готово, да некому есть.

— Я пойду сама и посмотрю, в чем дело. Я никого из них не боюсь.

Джо отправилась наверх и громко постучалась в дверь маленькой классной комнаты Лори.

— Перестаньте сейчас, а не то я отворю дверь и задам вам! — закричал молодой джентльмэн угрожающим тоном. Джо немедленно постучала опять, дверь отворилась настежь, и она ворвалась в комнату, прежде чем Лори мог опомниться от удивления. Видя, что он действительно вне себя, Джо, хорошо знавшая, как с ним следует обращаться, немедленно приняла сокрушенный вид, с необычайным искусством опустилась на колени и жалобно произнесла:

— Пожалуйста, простите меня, за то, что я была такая несносная. Я пришла, чтобы покончить с этим, и не уйду, пока все не уладится.

— Ладно; вставайте и не будьте таким гусем, Джо, — был любезный ответ на ее просьбу.

— Благодарю вас, я встану. Могу я узнать, в чем дело? Вы как будто бы не в своей тарелке.

— Меня толкнули, и я не могу выносить этого! — зарычал Лори с негодованием.

— Да кто толкнул? — спросила Джо.

— Дедушка; если бы это был кто-нибудь другой, то я бы… — и оскорбленный юноша заключил свою сентенцию энергическим жестом правой руки.

— Что ж такое; я часто толкаю вас, и вы не обращаете на это внимания, — сказала Джо успокоительно.

— Вот еще! Вы девушка, и это только в шутку; но мужчине я не позволю толкать себя.

— Не думаю, чтобы кому-нибудь вздумалось это сделать, когда вы смотрите такой грозовой тучей, как теперь. За что это стряслось над вами?

— Да вот за то, что я не хотел сказать, зачем я понадобился вашей матери. Я обещал не говорить и, разумеется, не имел намерения изменить своему слову.

— Не могли вы разве умаслить дедушку как-нибудь иначе?

— Нет; ему непременно понадобилось знать правду, только правду и всю правду. Я бы рассказал ему то, что касалось до меня в этой истории, если бы мог не вмешивать Мегги. Ну, а так как не мог, то прикусил язык и переносил всю брань, пока старик не зацепил меня. Тут уж я разозлился и поскорее удрал, чтобы не забыться.

— Это было очень дурно, но он наверное раскаивается; так ступайте вниз и помиритесь. Я помогу вам.

— Пусть меня повесят, если я пойду! Нисколько не желаю, чтобы меня всякий колотил и читал мне мораль из-за пустяшной шутки. Я очень раскаивался, просил прощения у Мегги, как следует мужчине, но не намерен начинать снова унижаться, когда я ни в чем не виноват.

— Да ведь он не знал этого.

— Он должен был верить мне, а не обращаться со мной, как с малым ребенком. Это не годится, Джо; пора ему знать, что я в состоянии заботиться сам о себе и не нуждаюсь в том, чтобы меня водили на помочах.

— Какие вы все неугомонные! — вздохнула Джо. — Как же вы думаете устроить это дело?

— А пусть он просит у меня прощения да верит, если я говорю, что не могу ему рассказать, из-за чего вышла кутерьма.

— Господь с вами! Да он этого ни за что не сделает.

— А я не сойду вниз, пока он не сделает.

— Ну, Тэдди, будьте же поразумнее; пускай его поуспокоится, а я улажу потом, как сумею. Ведь вы не можете вечно сидеть здесь, так к чему же вам мелодраму-то разыгрывать?

— Да я и не хочу долго оставаться здесь, ни в каком случае. Я улетучусь и отправлюсь куда-нибудь путешествовать, а когда дедушка соскучится обо мне, тогда он живо образумится.

— Вероятно; но вам не следует уезжать и мучить его.

— Нечего вам проповедывать. Я поеду в Вашингтон повидаться с Бруком; там весело, и я развлекусь немножко после всех этих историй.

— Вот-то веселье вам будет! Ах, кабы я могла также удрать! — сказала Джо, забывая о своей роли ментора и увлекаясь картиной походной жизни в столице.

— Ну так поедемте вместе. Отчего бы нет! Поезжайте, чтобы сделать сюрприз нашему отцу, а я расшевелю Брука. Это будет славная штука; право, отправимся, Джо! Мы оставим записку, что, дескать, мы совсем благополучны, а сами поскачем. У меня достаточно денег; вам это принесет пользу, а дурного тут ничего не будет, так как вы поедете к отцу.

С минуту Джо была готова согласиться, потому что план этот, по своей дикости, как раз пришелся по ее вкусу.

Ей надоели хлопоты и заточение, она рвалась к перемене, а мысль об отце особенно заманчиво перемешивалась с новыми для нее перспективами и прелестями лагеря и больницы, свободы и веселья.

Глаза ее сверкали, и она в раздумье глядела в окно, но тут взор ее упал на старый дом, и она печально, но решительно покачала головой.

— Если бы я была мальчиком, мы и отправились бы вместе и отлично бы повеселились; но так как я только жалкая девчонка, то и должна вести себя добропорядочно и оставаться дома. Не искушайте меня, Тэдди, — это невозможный план.

— То-то и хорошо! — начал Лори, который находился в припадке неукротимости и желал совершить что-нибудь необычайное во что бы то ни стало.

— Замолчите! — закричала Джо, затыкая уши. — Мой удел — всякие грации и манеры, и я должна приноравливаться к этому. Я пришла читать вам мораль, а не слушать вещи, которые меня самоё заставят дурачиться.

— Я знал, что Мегги забраковала бы начисто такое предложение, но я надеялся, что вы будете умнее, — начал Лори вкрадчиво.

— Тише, гадкий мальчик. Сидите и думайте о ваших собственных прегрешениях, вместо того, чтобы подбивать еще меня на грех. Если я добьюсь от дедушки, чтобы он извинился за толчок, согласитесь ли вы не удирать? — спросила Джо серьёзно.

— Да, только это вам не удастся, — отвечал Лори, который в душе желал помириться, но чувствовал, что его оскорбленное достоинство требовало предварительного удовлетворения.

— Лишь бы справиться с молодым, а со стариком-то уж справлюсь, — пробормотала Джо, уходя и оставляя Лори, сидящего пригорюнившись над железнодорожной картой.

— Войдите! — прозвучал резче обыкновенного резкий голос мистера Лоренца, когда Джо постучалась у его двери.

— Это я, сэр; я пришла возвратить книгу, — смиренно проговорила она, входя.

— А другой вам не нужно? — спросил старый джентльмэн, имевший очень хмурый и огорченный вид, но старавшийся скрыть это.

— Да, пожалуйста, мне там так понравился старый Сам, что я бы хотела прочесть второй то, м — возразила Джо, надеясь задобрить его вторым приемом «Босуелль Джонсона»[27], так как он особенно рекомендовал это забавное сочинение.

Нахмуренные брови разгладились немного, пока он придвигал лестницу к той полке, на которой помещались творения Джонсона. Джо вскарабкалась на лестницу и, сидя на верхней ступеньке, притворялась, что ищет себе книгу, придумывая между тем, как бы ввести на сцену опасный предмет своего визита. По-видимому, мистер Лоренц подозревал, что в ее уме бродило что-то, потому что быстро обойдя комнату несколько раз, он вдруг остановился перед ней и заговорил так внезапно, что «Расселас»[28] стремглав полетел на пол из ее рук.

— В чем там попался этот мальчишка? Ну, уж не старайтесь выгородить его! По одному тому, как он вел себя, когда пришел домой, я убежден, что он напроказил. Я не мог добиться от него ни слова; а когда пригрозил ему, что вытрясут него всю правду, он удрал наверх и заперся в своей комнате.

— Он был виноват, но мы простили его и обещали все никому не говорить ни слова, — начала Джо неохотно.

— Это не годится; нечего ему прикрываться обещаниями мягкосердечных девочек, как вы. Если он сделал что-нибудь дурное, то должен во всем признаться, просить прощения, и его надо наказать. Выкладывайте всё, Джо! Я не хочу оставаться в потемках!

Мистер Лоренц казался таким встревоженным и говорил так решительно, что Джо с удовольствием спаслась бы бегством, если бы могла; но она сидела высоко на лестнице, а он стоял внизу у подножия, как лев, преграждающий путь, — так что ей оставалось только ждать и вытерпеть все до конца.

— Право, сэр, я не могу сказать вам — мама запретила. Лори повинился, просил прощения и был довольно наказан. Мы молчим не затем, чтобы прикрыть его, но другую особу, и если вы вмешаетесь, это будет еще хуже. Пожалуйста, не делайте этого; это была отчасти моя вина, но теперь все уладилось, так что всего лучше забыть все это и говорить о «Бродяге»[29] или о чем-нибудь другом, более приятном.

— Очень нужно мне вашего «Бродягу»! Слезайте вниз и дайте мне слово, что мой сорванец не натворил ничего неблагодарного или дерзкого. Если же сделал что-нибудь подобное после всей вашей доброты к нему, то я изобью его собственными руками.

Угроза прозвучала очень внушительно, но нисколько не испугала Джо, так как она знала, что раздражительный старик никогда и пальцем не тронет своего внука, хотя и способен утверждать противное. Она послушно спустилась с лестницы и настолько разоблачила всю шалость, насколько могла это сделать, не выдавая Мегги и не уклоняясь от правды.

— Гм! Ну что же, если мальчик молчал потому, что обещал это, а не из упрямства, я прощаю ему. Он упрямый малый, и справляться с ним трудно, — сказал мистер Лоренц, взъерошивая свои волосы так, что они приподнялись, будто побывали на ветру, но сам принимая более спокойный вид.

— Так же, как и со мной; одно ласковое слово сделает из меня больше, чем целая армия солдат, — сказала Джо, стараясь замолвить словечко за своего друга, который, как казалось, только для того выпутался из одной истории, чтобы попасть в другую.

— Вы думаете, что я недостаточно ласков с ним? — был резкий ответ.

— О совсем нет, сэр, по временам вы даже слишком снисходительны, но зато, когда он надоедает вам, вы бываете немножко нетерпеливы. Разве вы не согласны с этим?

Джо решилась высказать все сразу и старалась казаться спокойной, хотя слегка струсила после своей смелой речи. К великому ее удивлению и облегчению, старый джентльмэн звонко положил на стол свои очки и выкликнул чистосердечно:

— Ты права, дитя! Это точно! Я люблю мальчика, но он раздражает меня иногда свыше всяких сил, и я, право, б не знаю, чем все это кончится, если будет так продолжаться.

— Я вам скажу чем — он убежит.

Джо раскаялась в своих словах в ту же минуту; она ведь только хотела дать ему почувствовать, что Лори не вынесет большего стеснения и надеялась побудить его быть терпеливее с мальчиком. Проясневшее лицо мистера Лоренца внезапно изменилось, он опустился на стул и печально взглянул на портрет красивого мужчины, висевший над его столом. То был отец Лори, который сам убежал в молодости и женился против воли непреклонного старика. Джо поняла, что она вызвала вспоминания и сожаления о прошедшем, и раскаялась в своей болтовне.

— Он не сделает этого, пока не будет сильно измучен, и только иногда грозит, когда ему надоедает ученье. Я тоже часто подумываю об этом, особенно с тех пор, как меня остригли, так что если мы когда-нибудь пропадем у вас, вы справляйтесь о двух мальчиках и ищите нас между отплывающими на кораблях в Индию.

Она говорила смеясь, и мистер Лоренц, по-видимому, успокоился, принимая все за шутку.

— Ах ты разбойница, как ты смеешь говорить так? Куда девалось твое уважение ко мне и твое приличное воспитание? Упаси нас Господи от всех вас, девчонок и мальчишек. Вот уж истинное наказание с вами, а все-таки мы не можем обойтись без вас, — сказал он, добродушно щипнув её за щеку. — Поди и приведи этого мальчишку обедать, скажи ему, что все улажено, и посоветуй ему бросить все свои трагедии с дедом, я этого не потерплю.

— Да он не придет, сэр; ему очень неприятно было, когда вы не поверили, что он не может сказать. Я думаю, что тумак очень растревожил его чувства.

Джо старалась иметь патетический вид, но, видно, это ей не удалось, так как мистер Лоренц засмеялся, причем она увидела, что выиграла на этот раз сражение.

— Я очень сожалею об этом; уж не надо ли мне поблагодарить его за то, что он меня не толкнул? Чего же в самом деле хочет от меня малый? — и старый джентльмен как будто немножко устыдился своей вспышки.

— Если бы я была на вашем месте, я бы написала ему извинение, сэр. Он уверяет, что не сойдет вниз, пока вы этого не сделаете, толкует о Вашингтоне и вообще ведет себя самым нелепым образом. Формальное извинение покажет ему, как он глуп, и заставит его прийти в хорошее настроение. Попробуйте это; он любит всякие забавные проделки; а таким образом будет гораздо лучше, чем разговаривать. Я отнесу ему записку и напомню ему об его обязанностях.

Мистер Лоренц быстро взглянул на нее, надел свои очки и медленно произнес:

— Эх ты, хитрый котенок! Это-то, пожалуй, еще не беда, если вы с Бетси станете помыкать мной. Ну, давай сюда лоскуток бумаги, и покончим со всей этой кутерьмой.

Записка был написана в таких выражениях, которые употребляются между джентльменами при извинении в каком-нибудь глубоком оскорблении. Джо поцеловала самую маковку лысой головы мистера Лоренца, и побежала, чтобы просунуть записку под дверь Лори, в то же время увещевая его сквозь щелку быть почтительным, рассудительным и рекомендуя ему еще несколько приятных несообразностей. Найдя дверь снова запертою, она предоставила записке совершить свое дело, а сама было спокойно отправилась в обратный путь, когда юный джентльмен внезапно проехал мимо вниз по перилам и, ожидая ее внизу, воскликнул самым убежденным тоном:

— Экий вы славный малый, Джо! Что, с бою взяли? — прибавил он смеясь.

— Нисколько; он был довольно сговорчив, говоря вообще.

— Ну, я здорово отделался! Признайтесь, и вы уж было хотели отступиться от меня сначала; а что совсем собрался отправляться к чорту, — начал он с повинным видом.

— Ну, полноте; переверните новый лист и начинайте снова, Тэдди, сын мой.

— Да, я все перевертываю новые листы и все их порчу, как бывало в моих тетрадях; а начинаю уж столько раз снова, что, пожалуй, и конца не будет, — сказал он печально.

— Идите же обедать; вам будет легче после этого. Мужчины всегда блажат, когда голодны. — И с этими словами Джо быстро скользнула в наружную дверь.

— Это поклеп на наш пол, — возразил Лори, передразнивая Эмми, и с этим отправился, чтобы вместе с дедушкой усесться за пирог.

Мистер Лоренц был просто в безупречном расположении духа и вел себя любезно донельзя во весь остальной день.

Каждый думал, что все прошло и маленькое облачко рассеялось; но зло было сделано, и, хотя другие забыли всю эту историю, Мегги помнила о ней. Она никогда не намекала на известного человека, но думала о нем довольно много и мечтала более, чем когда-нибудь; а однажды, отыскивая почтовую марку в пюпитре сестры, Джо нашла там бумажку, всю исписанную словами «миссис Джон Брук»; причем она трагически взвыла и швырнула её в огонь, чувствуя, что шалость Лори приблизила ненавистную для нее развязку.

ГЛАВА XXII

Горизонт проясняется

Последующие недели шли, как солнечное сияние после грозы. Больные быстро выздоравливали, и мистер Марч начал поговаривать о своем возвращении домой к Новому году. Скоро Бетси могла целый день лежать на диване в классной и забавлялась то своими возлюбленными кошками, то шитьем на кукол, хотя последнее подвигалось с прискорбной медленностью. Ее некогда деятельные руки и ноги были теперь еще так слабы и так вялы, что Джо каждый день носила её по дому на своих крепких руках как маленького ребенка. С своей стороны Мегги с радостью коптила и жгла свои холеные ручки, приготовляя разные тонкие кушанья «для милочки», а Эмми, послушная внушениям своего кольца, ознаменовала свое возвращение домой раздачей из своих маленьких сокровищ всего того, что она могла навязать своим сестрам.

Так как Рождество приближалось, в доме начали заводиться обычные тайны, и Джо часто озадачивала свою семью предложением совершенно невозможных или невероятно великолепных затей в честь этого, необычайно радостного в настоящем году праздника. Фантазия Лори оказалась не менее неудержима: он тоже готов был соорудить костры, фейерверки, триумфальные арки и т. д., если бы предоставить ему свободу действия. После многих споров и стычек, непрактическая чета, признав себя разбитой на всех пунктах, ретировалась с длинными лицами, что, впрочем, показалось остальным не совсем искренним, так как вскоре послышались взрывы дружного хохота мнимо побежденных. Необыкновенно теплая погода, наступившая перед самыми праздниками, подарила публику великолепнейшим рождественским днем. Анна «чувствовала всеми косточками, что праздник будет необыкновенно удачный», и зарекомендовала себя настоящей пророчицей, так как в самом деле все обстоятельства счастливо сложились к торжественному дню. Началось с того, что было получено известие от мистера Марча, что он скоро приедет; затем Бетси чувствовала себя особенно хорошо в это утро; её закутали в мягкое пунцовое одеяло, подарок матери — и с торжеством поднесли к окну, для того, чтобы она могла полюбоваться приношением Джо и Лори: «неукротимые» постарались на славу, чтобы оправдать свое прозвище — они, подобно эльфам, проработали всю ночь и устроили комический сюрприз. В саду стояла стройная снежная дева, увенчанная остролистником, в одной руке она держала корзинку с цветами и плодами, в другой — большой сверток нот; на ее ледяном плече сидел пестрый арлекин, а из уст ее струилась полоса красной бумаги, с рождественской песней:

ПЕСНЬ ЮНГФРАУ

Привет тебе, малютке нашей!

Живи, не ведая забот!

И пусть здоровья полной чашей

Тебе день праздника несёт!

Вот пчелке нашей: фрукты — кушать,

Для носа — Флоры ей дары,

Здесь ноты — музыку ей слушать

И арлекин ей для игры.

А тут портрет, с Жанетты снятый,

Его Рафаэль наш второй,

Усердьем искренним объятый,

Старался сделать как живой.

Прими кусок сей ленты красной,

Кушак парадный для Кис-кис,

И торт — изделье Мег прекрасной,

Полу-Монблан и полурис.

Меня из снежных глыб сложили

Джо с Лори забавлять тебя,

И Деве Гор в уста вложили

Все поздравления за себя.

Как смеялась Бетси, увидя все это! Как проворно бегал Лори взад и вперед, принося все подарки, и какие уморительные речи говорила Джо, преподнося их!

— Я до того полна счастья, что если бы еще папа был здесь, то у меня бы не нашлось места ни для одной лишней капельки, — сказала Бетси, вздыхая даже от удовольствия, пока Джо относила ее в классную, чтоб она отдохнула там от волнения и освежилась одною из тех чудесных виноградных кистей, которые поднесла ей «Юнгфрау».

— И я также! — отвечала ей Джо, похлопывая по карману, в котором покоилась давно желанные «Ундина» и «Синтрам»[30].

— А я и подавно! — отозвалась Эмми, рассматривая гравюру «Мадонны с младенцем», которую мать подарила ей в хорошенькой рамке.

— Конечно, и я тоже! — закричала Мегги, оправляя серебристые складки своего первого шелкового платья, так как мистер Лоренц настоял на этом подарке.

— А мне-то как же не быть счастливой, — сказала миссис Марч с благодарностью, перенося взор с письма мужа на улыбающееся личико Бетси и проводя рукой по брошке, состоящей из медальона с седыми золотыми, каштановыми и темно-русыми волосами, которою девочки только что закололи ее воротничок.

В этом будничном мире время от времени случаются чудесные вещи, точно в сказках, и это немалое утешение. Как раз через полчаса, после того как было заявлено всеми, что остается место разве только еще для одной капельки счастья, эта последняя благодатная капля упала им, как говорится, с неба. Лори отворил дверь гостиной и тихохонько просунул туда свою голову. Появление его подействовало так же, как если бы он проделал какое-нибудь антраша или издал воинственный крик индейцев; лицо его выражало такое подавленное волнение, а голос звучал такой предательской радостью, когда он сказал странным, задыхающимся голосом: «Вот еще рождественский подарок для семейства Марч», что все вскочили разом.

Прежде чем слова эти замерли, он скрылся куда-то и на его месте появился высокий мужчина, окутанный до самых глаз и поддерживаемый другим, тоже высоким мужчиной, который силился сказать что-то, но не мог ничего выговорить. Конечно, произошло всеобщее смятение и на несколько минут, по-видимому, все потеряли головы, произошли самые странные вещи и никто не произнес ни слова. Мистер Марч исчез в объятиях жены и трех пар детских рук; Джо чуть-чуть не осрамилась, едва не упав в обморок, так что Лори пришлось отпаивать ее водой в кладовой, куда она убежала; мистер Брук поцеловал Мегги, — совершенно нечаянно, как он объяснил несколько бессвязно потом, а Эмми, преисполненная достоинства Эмми, полетела через табурет и, не думая подниматься на ноги, обнимала и обливала слезами сапоги отца самым трогательным образом. Миссис Марч опомнилась первая и протянула руку, с увещанием: «Тише! Подумайте о Бетси!»

Но было уже поздно: дверь классной распахнулась, красное одеяльце показалось на пороге (радость придала силы ее слабым ногам) — и Бетси бросилась прямо в объятия отца. Все равно, что бы ни случилось потом, но тут сердца всех переполнились, и вся горечь прошедшего унеслась, оставив только прелесть настоящего. Хотя оно было и не поэтично, но веселый хохот возвратил всех к действительности, когда увидели, что Анна стояла за дверью, рыдая над жирной индейкой, которую она забыла высадить из печки, убегая впопыхах из кухни. Когда смех утих, миссис Марч принялась благодарить мистера Брука за его дружеские заботы об ее муже, причем мистер Брук внезапно вспомнил, что мистеру Марчу требуется отдых и, захватив Лори, поспешил удалиться. Тогда обоих больных пригласили отдохнуть, что они и исполнили, усаживаясь вдвоем в большом кресле и принимаясь деятельно разговаривать.

Мистер Марч рассказал, как ему хотелось сделать им сюрприз и как, когда настала хорошая погода, доктор позволил ему воспользоваться этим; потом говорил о том, до чего заботлив был Брук и какой он вообще превосходный молодой человек. Тут мистер Марч остановился на минутку и, взглянув на Мегги, усиленно разгребавшую угли в камине, посмотрел на жену, с вопросительным движением бровей, — вы можете представить себе каким, — на что миссис Марч ласково кивнула головой и спросила, очень торопливо, не желает ли он чего-нибудь скушать.

Джо видела все это и поняла взгляд; она нахмурившись отправилась за вином и супом и, хлопнув дверью, проворчала себе под нос: «Я ненавижу превосходных молодых людей с карими глазами!»

Никогда не бывало такого веселого рождественского обеда, какой был у них в этот день. Индейка оказалась просто царским кушаньем, когда Анна подала ее нафаршированною и разукрашенною разными снадобьями. Плом-пудинг просто таял во рту, а желе было такое, что Эмми накинулась на него, как муха на банку с медом. Все вышло отлично, «просто на диво», как выразилась Анна, потому что «я уж так была взволнована, матушка, что просто каким-то чудом не зажарила пудинга вместо индейки, не нафаршировала индейку изюмом и не положила ее вариться в салфетке заместо него!»

Мистер Лоренц с внуком обедали у них, так же, как и мистер Брук, на которого Джо бросала мрачные взгляды, к бесконечному удовольствию Лори. У верхнего конца стола стояли рядом два кресла, в которых сидели Бетси и ее отец, скромно довольствуясь на общем пиру цыпленком и несколькими фруктами. Все провозглашали тосты, рассказывали целые истории и пели, чтобы тряхнуть стариной, как говорят старики, и вообще очень веселились. Предполагалась даже прогулка в санях, но девочки не захотели оставить отца, так что гости ушли рано, и когда стемнело, счастливое семейство собралось вокруг огня.

— Ровно год тому назад мы ныли о скучном Рождестве, которого ожидали. Помните? — спросила Джо, прерывая короткую паузу, которая последовала за длинным разговором об различных предметах.

— В общем — приятный год! — сказала Мегги, улыбаясь на огонь и мысленно поздравляя себя с тем, что обошлась с мистером Бруком с подобающим достоинством.

— А мне кажется, что он был довольно тяжелый, — заметила Эмми, следя задумчивыми глазами за отблеском света на своем кольце.

— Я рада, что он прошел и что ты опять с нами, — прошептала Бетси, сидевшая на коленях у отца.

— Нелегкий таки путь для вас пришлось перейти, мои маленькие странницы, особенно в конце. Но вы перенесли все молодцами, и мне кажется, что все наши испытания скоро минуют, — сказал мистер Марч, смотря с отеческим удовольствием на четыре молодые личика, собравшиеся вокруг него.

— Как ты узнал? Разве мама говорила тебе? — спросила Джо.

— Немножко, но слухом земля полнится, и, кроме того, сегодня я сделал несколько открытий.

— Скажи нам, какие! — закричала Мегги, сидевшая подле него.

— А вот первое! — и взявши ее руку, которая лежала на ручке его кресла, он показал на исколотый второй палец, на знак обжога на верхней части руки и три или четыре жесткие местечка на ладони. — Я помню время, когда эти ручки были очень белы и мягки, и тогда ты заботилась главное о сохранении их. Они были очень красивы, но теперь мне кажутся еще лучше, так как я читаю целую повесть в этих красноречивых изъянах. Ты пожертвовала своим тщеславием; эта загрубелая ладонь заслуживает нечто получше пластыря; и я уверен, что работа, сшитая этими исколотыми пальчиками, пойдет впрок, судя потому, сколько доброй воли ты потратила на стежки. Мегги, моя милая, я ценю женские качества, способствующие семейному счастию, гораздо более, чем белые ручки и всякие модные совершенства; я горжусь тем, что могу пожать эту хорошую, трудовую руку, и надеюсь, что еще не скоро попросят меня отдать её.

Если Мегги когда-либо нуждалась в награде за часы терпеливого труда, теперь она вполне получила её в сердечном пожатии отцовской руки и в его одобрительной улыбке.

— Ну, а что же ты скажешь про Джо? Пожалуйста, скажи что-нибудь хорошее, потому что она так старалась и была так добра, так добра ко мне, — сказала Бетси на ухо отцу. Он засмеялся и посмотрел на высокую девочку, которая сидела против него с необыкновенно мягким выражением на своем смуглом личике.

— Несмотря на кудрявый хохол, я не вижу здесь более сына Джо, которого оставил год тому назад, — сказал мистер Марч. — Я вижу молодую девушку, которая исправно застегивает свой воротничок, зашнуровывает ботинки как следует, не свистит, не бранится и не валяется по ковру, как в былое время. Ее лицо хотя теперь худо и бледно, вероятно от забот и волнений последнего времени, но мне приятно смотреть на него, потому что она сделалась ласковее, а голос ее стал мягче; она не носится более как вихрь, а двигается спокойно и заботится об одной маленькой особе совсем по-матерински, что радует меня. Мне даже недостает моей дикой девочки; но если вместо нее у меня будет серьёзная, полезная и сердечная женщина, я буду совсем доволен. Не знаю уж, стрижка что ли смягчила нашу черную овечку, но знаю хорошо, что во всем Вашингтоне я не нашел ничего достаточно хорошего, чтобы купить на те двадцать пять долларов, которые прислала мне моя милая дочка.

Блестящие глаза Джо как бы потускнели на минуту, а ее худенькое личико порозовело при свете огня, пока она принимала похвалу отца, сознавая, что заслужила часть ее.

— Ну, теперь Бетси, — сказала Эмми, ожидая своей очереди с нетерпением, но готовая ждать.

— О ней можно бы сказать многое, да боюсь я — скажешь лишнее, а она еще убежит, хотя она не так уже застенчива, как была, — начал отец весело, но вспомнив, что едва было не потерял ее, он крепко прижал ее к себе и, прижимаясь щекой к ее щеке, нежно произнес:

— Я сохранил тебя невредимой, моя Бетси, и сохраню впредь такою же, если Богу угодно.

После минутного молчания он посмотрел на Эмми, которая сидела у его ног, и, гладя ее блестящие волосы, сказал:

— Я заметил, что Эмми взяла ножку от индейки за обедом, бегала весь день по поручениям мамы, вечером уступила место Мегги и услуживала всем терпеливо и весело. Я вижу также, что она не надоедает, не вертится перед зеркалом и даже не упоминает об очень хорошеньком кольце, которое носит; из этого всего я заключаю, что она научилась думать больше о других и меньше о себе и решилась постараться сформировать свой характер так же заботливо, как формует свои маленькие глиняные фигурки. Я рад этому, и хотя я бы очень гордился грациозной статуей ее работы, но буду еще более гордиться любящей дочерью, умеющей украшать жизнь себе и другим.

— О чем ты думаешь, Бетси? — спросила Джо, когда Эмми поблагодарила отца и рассказала историю кольца.

— Сегодня я прочла в «Странствовании Пилигрима»[31], как, после многих бедствий, Христиан и Надежда пришли к прекрасному зеленому лугу, на котором лилии цвели круглый год, и весело отдохнули, как мы теперь, прежде чем идти далее к цели своего странствия, — отвечала Бетси и, соскользнув с колен отца, она тихо направилась к фортепьяно, прибавив:

— Теперь как раз время пения, я хочу быть на своем старом месте. Я попробую спеть песню мальчика-пастуха, которую слышали странники. Я положила ее на музыку для папы, так как он любит стихи.

И затем, усевшись за любимое свое маленькое пианино, Бетси мягко ударила по клавишам и, аккомпанируя себе, запела тем сладким голоском, которого они не надеялись более слышать, наивный гимн, который ей казался необыкновенно подходящим к случаю:

Смиренный духом не падет,

Он гордости не знает,

От заблуждений он уйдет —

Сам Бог его спасает.

Доволен я своей судьбой,

Мирюсь со всякой долей.

О Боже! будь всегда над мной

Твоя святая воля.

Избыток благ тяжел для тех,

Кто ищет совершенства;

И лучше меньше здесь утех,

А там — века блаженства!

ГЛАВА XXIII

Тетушка Марч разрешает вопрос

Как пчелы роятся вокруг своей царицы, так и мать с дочерьми увивались вокруг мистера Марча на другой день, пренебрегая всем прочим, чтобы смотреть, слушать и служить приезжему больному, который, таким образом, подвергался опасности задохнуться от ласк. Казалось, нечего было желать для довершения их благополучия, когда он покойно сидел в большом кресле около дивана, на котором полулежала Бетси, окруженный остальными членами семьи, а Анна время от времени просовывала голову в дверь, «чтобы взглянуть на него, на голубчика». Но чего-то недоставало, и старшие чувствовали это, хотя никто не признавался. Мистер и миссис Марч обменивались беспокойными взглядами, следуя глазами за Мегги. На Джо находили внезапные припадки мрачности, и раз её застали показывающую кулак зонтику мистера Брука, забытому в углу прихожей; Мегги была рассеянна, застенчива и молчалива, вздрагивала, когда раздавался звонок, и краснела, когда упоминали имя Джона; Эмми находила, что «все как будто ждут чего-то и не могут успокоиться, что очень странно, так как папа дома», а Бетси невинно недоумевала, отчего соседи не толкутся тут, как обыкновенно.

После полудня Лори прошел мимо и, увидев Мегги у окошка, почувствовал, по-видимому, внезапный прилив мелодраматического вдохновения, так как тут же, на снегу, преклонил колена, принялся колотить себя в грудь и теребить себя за волосы, и с умоляющим видом сжал руки, как бы упрашивая о какой-нибудь милости; а когда Мегги просила его перестать и уйти, он плачевно отер платком воображаемые слезы и, шатаясь, как бы в глубоком отчаянии, скрылся за углом.

— Что ему вздумалось еще — этому гусю? — сказала Мегги, смеясь, с притворным равнодушием.

— Он изображает будущие действия твоего Джона. Трогательно, не правда ли? — отвечала Джо сердито.

— Не называй его моим Джоном, это совершенно неверно и некстати, — но голос Мегги замедлился на этих словах, как будто бы они приятно звучали для нее. — Пожалуйста, не дразни меня, Джо; ведь я тебе говорила, что не очень забочусь о нем, и нечего об этом говорить; будем лучше друзьями и вообще пусть все идет по-прежнему.

— Этого уж не вернешь, потому что многое было сказано, и шалость Лори совсем испортила тебя для меня. Я это вижу, и мама также; ты совсем не похожа на то, что была прежде, а от меня так совсем отдалилась. Я вовсе не намерена тебя дразнить и перенесу все мужественно, но мне бы хотелось, чтобы все было уже решено. Я терпеть не могу ожидания, так что если ты намерена когда-нибудь сделать это, то поторопись и покончи поскорее, — сказала Джо печально.

— Я не могу ничего сказать или сделать, пока он сам не заговорит, а он не станет, потому что папа находит, что я еще слишком молода, — начала Мегги, наклонившись над своей работой с маленькой улыбкой, которая давала ясно понять, что она не вполне соглашалась с мнением отца относительно этого пункта.

— А если бы он заговорил, ты бы наверное не знала, что ему ответить, принялась бы плакать и краснеть или позволила бы ему распоряжаться, вместо того чтобы сказать хорошее, решительное «нет».

— Я вовсе не так наивна и слабохарактерна, как ты думаешь. Я отлично знаю, чтобы я отвечала, потому что я уже заранее сообразила все, чтобы он не застал меня врасплох; никто не знает, что может случиться, а я хотела быть приготовленной ко всему.

Джо не могла удержаться от улыбки при виде значительного выражения, которое невольно приняла Мегги и которое пристало к ней не менее яркого румянца, заигравшего на ее щеках.

— Тебе будет неприятно сказать мне то, что ты ответишь? — спросила Джо с некоторым уважением.

— Нисколько; тебе уже шестнадцать лет, ты достаточно велика, чтобы быть моей поверенной, и со временем моя опытность, может быть, пригодится тебе в твоих собственных подобных делах.

— Я вовсе не намерена заниматься этим; довольно забавно смотреть, как другие влюбляются, но я бы чувствовала себя настоящей дурой, если бы со мной случилось то же, — сказала Джо, начинавшая беспокоиться при одной мысли об этом.

— Я думаю, что нет, если бы ты кого-нибудь сильно любила и он бы любил тебя. — Мегги говорила как будто про себя и взглянула в окно на аллею, где часто видала влюбленных, гулявших в летние сумерки.

— Ты хотела сказать мне, что ты ответишь этому человеку, — сказала Джо, резко прерывая задумчивость сестры.

— О, я просто скажу, совершенно спокойно и решительно: благодарю вас, мистер Брук, вы очень добры, но я совершенно согласна с папой, что я еще слишком молода, чтобы принимать какое-либо обязательство, так что прошу вас не говорить ничего более об этом, и будемте по-прежнему друзьями.

— Гм! Это довольно резко и холодно. Не думаю, чтобы ты когда-нибудь сказала это, и знаю очень хорошо, что он не удовольствуется этим, если ты так скажешь. А если он вздумает действовать на манер отверженных любовников, что в романах, тогда ты скоро уступишь, чтобы не разогорчить его.

— Вот уж нет! Я скажу ему, что я твердо решилась, и с достоинством выйду из комнаты.

Во время этих слов Мегги встала и только что было собралась прорепетировать свой «выход с достоинством», как в передней раздались шаги, заставившие ее опуститься на свой стул, причем она принялась шить, как будто бы ее жизнь зависела именно от окончания этого шва в данный промежуток времени. При этой внезапной перемене Джо заглушила взрыв хохота, и затем, когда некто скромно постучался, она отворила дверь с нахмуренным видом, не предвещавшим особенного гостеприимства.

— С добрым утром, я пришел за моим зонтиком, т. е. собственно затем, чтобы узнать, как чувствует себя сегодня ваш отец, — сказал мистер Брук, немножко сконфузившись и перебегая глазами с одного красноречивого личика на другое.

— Ему совсем хорошо на вешалке, я сейчас вам принесу его и скажу, что вы здесь, — и, достаточно перемешав в своем ответе отца с зонтиком, Джо ускользнула из комнаты, чтобы доставить случай Мегги сказать свою речь и пустить в ход свое достоинство. Но как только она удалилась, Мегги начала пятиться к двери, пробормотав: «Маме будет приятно видеть вас, садитесь, пожалуйста, я сейчас позову её».

— Не уходите: разве вы боитесь меня, Маргарита? — при этом мистер Брук казался таким огорченным, что Мегги усомнилась, уж не сделала ли она чего-нибудь очень резкого. Она вся покраснела вплоть до маленьких завитков на лбу, потому что он никогда еще не называл её Маргаритой, и она очень удивилась тому, как казалось естественным и и приятным слышать свое имя от него. Желая казаться непринужденной и дружественной, она доверчиво протянула руку и сказала с благодарностью:

— Как могу я бояться вас, когда вы были так добры к папе? Я хотела бы только отблагодарить вас за это.

— Сказать вам, как вы можете это сделать? — спросил мистер Брук, удерживая маленькую ручку в своих крупных руках и смотря сверху вниз на Мегги с такой любовью в своих карих глазах, что сердечко ее забилось, и она одновременно почувствовала стремление убежать и остаться тут, слушать его.

— О нет, пожалуйста! Лучше не надо, — сказала она, стараясь высвободить свою руку и действительно испуганная, несмотря на свое отрицание.

— Я не буду огорчать вас; мне только хотелось бы знать, не нравлюсь ли я вам хоть немножко, Мегги; ведь я так люблю вас, дорогая, — прибавил мистер Брук нежно.

Теперь было самое время для спокойной и приличной речи, но Мегги и не подумала произнести ее, она позабыла все слова, опустила головку и отвечала только: «Я не знаю», и притом так тихо, что Джон должен был нагнуться, чтобы уловить глупенький ответ. По-видимому он нашел, что стоило нагибаться, потому что улыбнулся самому себе, как бы вполне удовлетворенный, с благодарностью пожал пухлую ручку и сказал самым убедительным тоном:

— Не попробуете ли вы убедиться в этом? Мне так надо было бы знать это, потому что я не могу хорошенько приняться за работу, пока не узнаю, дождусь ли своей награды под конец.

— Я слишком молода, — пробормотала Мегги, удивляясь тому, отчего она так дрожала, хотя все это было скорее приятно.

— Я буду ждать; а вы между тем могли бы научиться любить меня. Разве это так трудно, дорогая моя?

— Совсем не трудно, если бы я хотела.

— Пожалуйста, Мегги. Я очень люблю учить, а это легче, чем немецкий язык, — перебил Джон, завладевая и другой рукой ее, так что не представлялось более возможности закрыть лицо, когда он нагнулся, чтобы взглянуть на нее. Он говорил, как и следовало, умоляющим тоном, но, бросив на него застенчивый взгляд, Мегги увидала, что в глазах его было столько же радости, сколько нежности и что он улыбался довольной улыбкой человека, не сомневающегося в успехе. Это укололо ее! Легкомысленные уроки кокетства, преподанные ей стараниями Анни Моффат, пришли ей в голову, и властолюбие, дремлющее в груди даже самых лучших маленьких женщин, внезапно пробудилось и овладело ею. Она почувствовала себя возбужденной и какой-то странной, и не зная, что еще предпринять, повиновалась капризному внутреннему движению и, высвободив руки, запальчиво проговорила:

— Я не хочу; пожалуйста, уходите и оставьте меня в покое!

Бедный мистер Брук имел такой вид, как будто бы его прекрасный воздушный за́мок обрушился прямо ему на голову, так как он никогда не видывал Мегги в таком расположении духа, и это его совсем озадачило.

— Вы в самом деле так думаете? — спросил он с беспокойством, провожая её глазами.

— Да, именно; я не желаю, чтобы ко мне приставали с такими вещами. Папа сказал, что это не годится: еще слишком рано для меня, и лучше уж совсем не надо.

— Могу ли я надеяться, что вы перемените свое мнение со временем? Я буду ждать и не буду ничего говорить, пока не пройдет много, много времени. Не играйте мной, Мегги, я не ожидал этого от вас.

— А вы совсем не думайте обо мне. Это будет гораздо лучше, — сказала Мегги, ощущая злорадное удовольствие при испытании терпения своего возлюбленного и своей собственной власти.

Он стоял серьёзный и бледный и положительно походил на героев романов, которыми она так восхищалась; но он и не думал хвататься за голову и бросаться по комнате, как они; он просто стоял и смотрел на нее так печально и нежно, что сердце ее смягчилось вопреки ее воле. Не берусь решать, что могло произойти из всего этого, если бы тетушка Марч не вошла прихрамывая, в самую интересную минуту.

Старая лэди не могла удержаться от желания увидать племянника; прогуливаясь, она встретила Лори и, узнав от него о приезде мистера Марча, прямо отправилась навестить его. Все семейство было занято в отдаленной части дома, и она вошла тихонько, надеясь застать их врасплох. И сюрприз ей так удался относительно двух из них, что Мегги отскочила, как будто бы увидала привидение, а мистер Брук скрылся внезапно в классную.

— Господи помилуй! Что это все значит? — воскликнула старая лэди, постукивая своим костылем и перебегая глазами с бледного молодого джентльмэна на пунцовую юную лэди.

— Это папин друг. Я так удивилась, увидав вас! — пробормотала Мегги, чувствуя, что не миновать ей нравоучения.

— Оно и видно, — возразила тётя Марч, усаживаясь. — Но что такое мог сказать тебе папин друг, чтобы ты раскраснелась, как пион? Тут что-то происходит неладное, и я непременно хочу знать, в чем дело, — и опять пристукнула костылем.

— Мы просто разговаривали; мистер Брук пришел за своим зонтиком, — начала Мегги, желая в душе, чтобы мистер Брук и зонтик были в безопасности вне дома.

— Брук? Учитель этого мальчика? А, теперь понимаю. Я все знаю об этом. Джо напала на невероятное поручение? читая мне одно письмо твоего папаши, и я заставила её рассказать мне все. Надеюсь, что ты и не подумала принять его предложение? — воскликнула тётя Марч с негодующим видом.

— Тише! Он услышит. Не позвать ли мне маму? — сказала Мегги с большой тревогой.

— Не теперь. Я имею сказать тебе нечто и уж хочу высказать зараз все, что у меня на душе. Скажи-ка мне, не собираешься ли ты выходить за этого Кука? Если ты это сделаешь, то не видать тебе ни одного пенни из моих денег. Помни это и будь умницей, — сказала старая лэди убедительно.

Надо сказать, что тётя Марч в совершенстве обладала способностью возбуждать дух противоречия в самых кротких людях и наслаждалась этим. В каждом из нас есть немножко упрямства, особенно когда мы молоды и влюблены. Если бы тётя Марч вздумала упрашивать Мегги принять предложение Джона Брука, то та, вероятно, бы объявила, что не хочет и думать об этом; но так как ей положительно приказывали не любить его, она немедленно решила в душе, что — будет. Склонность, как и упрямство, возбуждает решимость, а будучи и без того возбуждена, Мегги с необычайной твердостью отразила нападение старой лэди.

— Я выйду за кого хочу, тётя Марч, и вы можете оставлять свои деньги, кому вам вздумается, — сказала она, решительно покачав головою.

— Скажите пожалуйста! Так-то вы принимаете мои советы, мисс? Ты раскаешься со временем, когда отведаешь любви в хижине, да узнаешь, какова она.

— Не будет хуже, чем многим в богатых домах, — возразила Мегги.

Тетушка Марч надела очки и посмотрела на девушку, так как она не видывала ее еще никогда такой смелой. Да и Мегги сама едва узнавала себя, она чувствовала себя такой храброй и самостоятельной, так рада была защищать Джона и стоять за свое право любить его, как хочет. Тётя Марч увидала, что не так принялась за дело, и помолчав немножко, напала с свежими силами с другой стороны и заговорила как могла вкрадчивее:

— Ну, Мегги, милая моя, будь же благоразумна и прими мой совет. Я желаю тебе добра, и вовсе бы мне не хотелось, чтобы ты испортила себе всю жизнь, сделавши ошибку при самом начале. Тебе надо выйти замуж получше и помогать семейству; твой долг составить богатую партию; тебе следует внушать это.

— Папа и мама не думают этого; они любят Джона, хотя он и беден.

— У твоих папаши с мамашей не больше житейской мудрости, чем у двух младенцев.

— Я очень рада этому! — с энергией воскликнула Мегги.

Тётя Марч пропустила ее восклицание мимо ушей и невозмутимо продолжала свою проповедь:

— Ведь этот Рук беден, и у него нет, кажется, никого богатого в родне.

— Но у него много искренних друзей.

— Друзьями ты не проживешь; попробуй-ка, так и увидишь, как они скоро охладевают. А есть у него какое-нибудь определенное положение?

— Нет еще, мистер Лоренц намерен помочь ему в этом.

— Ну, этого не надолго хватит. Джемс Лоренц прижимистый старик, и от него не много дождешься. Итак, ты намерена выходить за человека, не имеющего ни денег, ни положения, ни должности, и продолжать работать еще больше, чем теперь; ты могла бы провести в довольстве всю свою жизнь, если послушаешься меня и найдешь партию получше? Я считала тебя умнее, Мегги.

— Я не найду никого лучше, если соглашусь ждать целую полжизни! Джон добр и умен, у него пропасть талантов; он готов трудиться и уверен в том, что пойдет в гору — он такой смелый и энергичный! Все его любят и уважают, и я горжусь мыслью, что он любит меня, несмотря на то что я так бедна, молода и такая глупенькая, — сказала Мегги, которая была лучше, чем когда-нибудь, в своем гордом порыве.

— Он знает, что у тебя есть богатые родные, вот и весь секрет его любви, как я подозреваю.

— Тётя Марч, как вы смеете говорить такие вещи? Джон выше такой подлости, и я не останусь ни одной минуты с вами, если вы будете говорить так, — вскричала Мегги с негодованием, забывая все, кроме несправедливости подозрений старой лэди. — Мой Джон не женится из-за денег, как и я. Мы хотим трудиться и намерены ждать. Я не боюсь бедности, так как я была счастлива до сих пор без богатства, и к тому же я готова на все, лишь бы быть вместе с ним; он любит меня, и я…

Мегги остановилась, внезапно припомнив, что она и не думала решаться на все это, что только что прогнала «своего Джона» и что он, может быть, подслушивает ее несообразные речи. Тетушка Марч сильно рассердилась, потому что она всем сердцем желала, чтобы ее хорошенькая племянница составила блестящую партию, и в счастливом молодом личике девушки было что-то такое, что вместе огорчало и раздражало одинокую старуху.

— Хорошо; я умываю руки в этом деле! Ты своевольное дитя и через эту глупость потеряла гораздо более, чем думаешь. Нет, я не останусь здесь долее, я разочаровалась в тебе и не в состоянии видеть твоего папашу теперь. Не жди от меня ничего, когда выйдешь замуж; пускай о тебе заботятся друзья твоего мистера Бука. Я покончила с тобой раз навсегда.

И захлопнув дверью перед носом Мегги, тетушка Марч удалилась в величайшем негодовании. Казалось, что она унесла с собой всю храбрость девушки; оставшись одна, бедняжка с минуту простояла в нерешимости, не зная, плакать ей или смеяться. Прежде чем она успела решиться на что-нибудь, её внезапно обнял мистер Брук, выговоривший одним духом: «Я не мог не слышать, Мегги. Благодарю вас за защиту, а тётю Марч за то, что она доказала, что вы любите меня немножко».

— Я сама не знала этого, пока она не начала бранить вас, — начала Мегги.

— Значит, мне не надо уходить, я могу остаться и быть счастливым, — можно, дорогая?

Тут представился новый прекрасный случай для произнесения оборонительной речи и для величественного отступления, но Мегги и не подумала сделать ни того, ни другого, она навеки погубила себя в глазах Джо, прошептав очень тихо: «Да, Джон» — и уткнув свое личико в жилет мистера Брука.

Через четверть часа после ухода тёти Марч Джо тихонько сошла вниз, остановилась на минуту перед дверью гостиной и, не слыша там никакого звука, кивнула и улыбнулась с довольным видом, говоря про себя: «Она прогнала его, как мы положили, и дело кончено. Теперь я пойду и послушаю, как все случилось, и хорошенько посмеюсь над этим».

Но бедной Джо не пришлось посмеяться, так как она была прикована к порогу таким зрелищем, от которого она отскочила, открыв рот почти так же широко, как вытаращила свои глаза. Войдя затем, чтобы возликовать над побежденным врагом и похвалить благоразумную сестру за изгнание докучливого поклонника, было, конечно, ужасно встретиться с вышеозначенным врагом, спокойно восседающим на диване, а благоразумную сестру — у него на коленях, с выражением самой недостойной нежности на лице.

Джо втянула в себя воздух, как будто бы её вдруг окатили холодным дождем, — от такого неожиданного оборота дела у нее дыхание сперло в горле. При этом странном вздохе влюбленные обернулись и увидали её. Мегги соскочила с своего места с гордым и вместе сконфуженным видом, но «этот человек», как называла его Джо, засмеялся и прехладнокровно проговорил, целуя удивленную девочку: «Сестра Джо, поздравьте нас!»

Одно оскорбление за другим! Этого было уж даже чересчур! Проделав несколько диких эволюций руками, Джо удалилась из комнаты, не говоря ни слова. Устремясь наверх, она озадачила родителей своих, ворвавшись в комнату и восклицая трагически: «О, идите же кто-нибудь вниз! Джон Брук делает ужасные вещи, и Мегги нравится это!»

Мистер и миссис Марч поспешно оставили комнату, а Джо, бросившись на постель, разразилась бурными слезами и бранью, сообщая ужасную новость Бетси и Эмми. Однако девочки нашли, что это происшествие в высшей степени интересно и приятно, и Джо не дождалась от них желанного сочувствия; поэтому она отправилась искать убежища в сарае и поверила свое горе крысам.

Никто никогда не узнал, что произошло в гостиной в это время; но много было разговоров, и спокойный мистер Брук поразил своих друзей умом и красноречием, с которыми он защищал свое дело, развивал свои планы и убедил всех устроить все именно так, как ему хотелось. Звонок к чаю раздался прежде, чем он кончил описание того рая, какой он измерен был устроить для Мегги, и он гордо повел её к ужину, причем оба имели такой счастливый вид, что у Джо не хватило духу ревновать и хмуриться. Преданность Джона и достоинство Мегги произвели необыкновенное впечатление на Эмми. Бетси сияла, глядя на них, а мистер и миссис Марч наблюдали за молодой четой с таким сердечным удовольствием, что вполне оправдывали мнение, выраженное тетушкою Марч, говорившей, что они не более смыслят, чем «два младенца». Никто не мог есть, но все казались совершенно счастливыми, и старая комната сама, казалось, ликовала, когда в ней начался первый роман семейства.

— Вот ты и не можешь сказать, что «у нас не случается ничего хорошего», ведь не можешь, Мегги? — спросила Эмми, стараясь решить, как именно она изобразит влюбленных на том рисунке, который собиралась сделать.

— Нет, конечно, не могу. Как много случилось с тех пор, как я говорила это! Кажется, будто целый год прошел, — отвечала Мегги, которая находилась в каком-то блаженном состояние и уносилась мыслью далеко от таких будничных предметов, как хлеб с маслом, находившиеся в ее руке.

— Нынче радости пришли скоро вслед за горем, и я думаю, что теперь пойдут перемены, — сказала миссис Марч.

— Во многих семействах время от времени выдаются года, преисполненные событий, этот год принадлежал к числу таких, но — как бы то ни было — он кончается очень хорошо.

— Надеюсь, что следующий кончится счастливее, — пробормотала Джо, находившая ужасным, что Мегги была поглощена чужим тут, у ней под носом; Джо была очень горяча в своих немногих привязанностях и ничего так не боялась, как потерять их или хотя малейшую долю из них.

— Я надеюсь, что третий, год считая от этого, кончится еще лучше, т. е. я хочу сказать, что он будет еще лучше, если только я доживу до исполнения моих планов, — сказал мистер Брук, улыбаясь Мегги, как будто бы теперь все стало для него возможным.

— Разве вы не находите, что очень долго ждать? — спросила Эмми, которая очень спешила свадьбой.

— Мне столькому надобно еще научиться, прежде чем я приготовлюсь, что время ожидания не кажется мне очень коротким, — отвечала Мегги с выражением кроткой, небывалой серьезности.

— Вам приходится только ждать. Работать буду я, — сказал Джон, начиная свои труды с того, что нагнулся поднимать салфетку Мегги с таким выражением, что Джо покачала головой и, только услыхав стук наружной двери, с облегчением сказала про себя: «Ну вот, слава Богу, идет Лори; по крайней мере, мы услышим более разумные речи». Но Джо ошиблась; Лори вошел вприпрыжку, преисполненный радости, с большим свадебным букетом для «миссис Джон Брук» и очевидно действующий под влиянием приятной иллюзии, что дело пришло к концу благодаря его превосходному вмешательству.

— Я знал, что Брук поставит на своем — он всегда таков; когда он задумает что-нибудь, то непременно сделает, хоть бы тут себе небеса разверзлись, — сказал Лори, преподнося свой дар и поздравления.

— Премного обязан за такую рекомендацию. Я принимаю её как хорошее предзнаменование на будущее время и тут же приглашаю вас на мою свадьбу, — сказал мистер Брук, чувствуя себя в мире со всем человечеством и даже с своим лукавым учеником.

— Явлюсь даже с другого конца света, потому что при этом событии уже одно созерцание физиономии Джо стоит длинного путешествия. Вы не очень-то веселы, сударыня, что так? — спросил Лори, следуя за ней в угол гостиной, пока остальные приветствовали мистера Лоренца.

— Я не одобряю этой свадьбы, но уже решилась перенести все и не скажу ни слова против этого, — сказала Джо торжественно. — Вы не знаете, как тяжело мне отдавать Мегги, — продолжала она с маленькой дрожью в голосе.

— Да вы не отдаете её, а только делитесь ей немножко, — сказал Лори утешительно.

— Никогда уже не будет все по-прежнему. Я потеряла своего лучшего друга, — вздохнула Джо.

— Я остаюсь при вас, во всяком случае. Положим, я мало на что гожусь, это я знаю; но я буду стоять за вас всю мою жизнь, Джо, честное слово! — И Лори действительно был уверен в этом.

— Я знаю, что вы будете, и, право, я очень благодарна вам: вы были всегда моим утешением, Тэдди, — возразила Джо, горячо пожимая его руку.

— Ну и отлично; не грустите и будьте молодцом. Все идет хорошо, как видите. Мегги счастлива; Брук как раз пойдет в ход и устроится тотчас; дедушка позаботится о нем, и так будет славно видеть Мегги в ее собственном маленьком хозяйстве. А когда она уйдет, мы знатно повеселимся, так как я скоро покончу с ученьем, и тогда мы отправимся за границу или другое какое-нибудь маленькое путешествие учиним. Ведь это утешит вас?

— Утешить-то утешит; да кто знает, что может случиться в три года! — сказала Джо задумчиво.

— Это правда! Хотелось бы вам заглянуть вперед и увидать, где мы все будем тогда? Мне бы хотелось, — отвечал Лори.

— А мне нет, так как, пожалуй, еще узнаем что-нибудь грустное, а теперь все кажутся такими счастливыми, что едва ли может быть еще лучше, — и Джо медленно обвела глазами комнату повеселевшим взглядом, потому что зрелище было действительно приятное.

Отец и мать спокойно сидели вместе, переживая снова в воспоминании ту первую главу романа, который для них начался лет двадцать тому назад. Эмми срисовывала влюбленных, сидящих отдельно в своем особенном прекрасном мирке, сияние которого отражалось на их лицах с такой прелестью, какую не могла схватить маленькая художница. Бетси лежала на диване, весело болтая с своим старым другом, который держал ее маленькую ручку, как будто чувствовал, что она могла вести и его по тому мирному пути, по которому сама следовала.

Джо лениво расположилась в своем любимом низеньком кресле, с тем серьёзным и спокойным видом, который наиболее шел к ней; а Лори, опираясь на спинку ее стула, так что подбородок его приходился на одном уровне с ее кудрявой головкой, улыбался с самым дружеским видом и перемигивался с ней в большое зеркало, которое отражало их обоих.

Теперь опустим занавес над группою Мегги, Джо, Бетси и Эмми. Подымется ли он опять, это зависит оттого, как будет принят первый акт семейной драмы, названной «Маленькие женщины».

Примечания

1

Непромокаемое пальто, также женское длинное летнее пальто. — Здесь и далее, кроме особо отмеченных, примечания книгодела.

2

Рассказ этот относится к тому времени, когда Соединенные Штаты (место действия рассказа) раздирала четырехлетняя междоусобная война. — Прим. переводчика.

3

Трехтомный роман Шарлотты Янг в жанре семейной драмы, вышедший в 1853 году, за 15 лет до написания этой повести.

4

Редова — парный круговой танец на размер 3/4 с темпом 45–44 тактов в минуту, распространился в Европе в середине 1840-х годов и был в ходу до начала XX века.

5

Двухтомные «Очерки философические, исторические и литературные» (Essays, Philosophical, Historical, and Literary) английского политика XVIII века Уильяма Белшама (William Belsham).

6

Сентиментальный роман Оливера Голдсмита 1766 года о сельском викарии, покорно сносящем невзгоды, которые завершаются счастливым концом.

7

Lapsus linguae, обмолвка. — Прим. переводчика.

8

Директор школы для мальчиков из романа «Домби и сын», методы воспитания которого довели одного из учеников до умственного расстройства, а Поля Домби — до смерти.

9

Правильно канзу (canezou) — украшенная женская короткая кофта до талии, без рукавов или с короткими рукавами, из тонкой ткани или кружев; род манишки, пелерины, фишю.

10

Платье из однотонной прозрачной хлопчатобумажной ткани, похожей на кисею. Тарлатан был более редким, чем кисея, поэтому сильнее крахмалился и широко использовался во время моды на пышные юбки. Во второй половине XIX в. считался «простенькой» тканью, которая подходила юным девицам, а не элегантным дамам.

11

Золушка (Cinderella).

12

Маленький сосуд для букетика цветов в виде воронки с закрытым нижним концом, который прикалывали к платью, вставляли в прическу или держали в руках. В него наливали воду или помещали мокрую губку, таким образом букет долго сохранял свежесть.

13

Барышня очаровательна, очень хорошенькая, очень! (фр.)

14

Обижаясь (от фр. bouder — дуться, выражать нерасположение).

15

Молчание до гробовой доски (фр.).

16

Лица из романа Диккенса «Пиквикский клуб». — Прим. переводчика.

17

Сильная духом (фр.).

18

Женская блуза красного цвета с длинными рукавами на манжете и маленьким отложным воротничком, по образцу красной рубашки революционера Дж. Гарибальди. Вошла в моду в 60-х годах XIX века, в России стала приметой женщин передовых взглядов.

19

Провансальский деревенский танец в быстром темпе, который исполняет цепочка танцоров, взявшихся за руки и следующих за заводилой.

20

Роман Фенимора Купера «Морские львы» (1849).

21

Роттен-Ро в Гайд-Парке, в Лондоне, место модного гулянья. — Прим. переводчика.

22

Комильфо — соответствующий правилам хорошего тона.

23

Френсис (Фанни) Берни (1752–1840) — английская писательница, которую ценили Джейн Остен и Мария Эджворт. Ее трехтомный эпистолярный роман «Эвелина, или История выхода юной леди в мир», опубликованный анонимно в 1778 году, рассказывает о вступлении юной аристократки, воспитанной в деревне, в лондонское общество XVIII века.

24

Гомеопатический препарат на основе мышьяка.

25

По-английски brook значит ручей; таким образом, в подлиннике не переводимая на русский язык игра слов. — Прим. переводчика.

26

Главная героиня четырехтомного романа Марии Эджворт «Покровительство» (Patronage, 1814).

27

Двухтомная биография литературного критика и автора толкового словаря английского языка XVIII века доктора Сэмюэля Джонсона (1709–1784), написанная его шотландским современником Джеймсом Босуэллом. Считается самой читаемой биографией на английском языке.

28

«История Расселаса, принца Абиссинского» (1759) — «восточная повесть» С. Джонсона.

29

The Rambler — журнал, который С. Джонсон издавал в 1750–1752 гг.

30

Сказочно-фантастические повести немецкого романтика Фридриха де Ла Мотт Фуке.

31

«Путешествие Пилигрима в Небесную Страну» — двухтомный роман Джона Баньяна 1678–1688 гг., христианская аллегория, проникнутая идеями протестантизма.

Content

МАЛЕНЬКІЯ ЖЕНЩИНЫ,
или
ДѢТСТВО ЧЕТЫРЕХЪ СЕСТЕРЪ
ПОВѢСТЬ ДЛЯ ДѢТЕЙ
Луизы Олькотъ

ПРЕДИСЛОВИЕ от издательницъ

ГЛАВА I Игра в странники

ГЛАВА II Рождество

ГЛАВА III Маленький Лоренц

ГЛАВА IV Житейские заботы

ГЛАВА V Джо вступает в права соседки

ГЛАВА VI Бетси находит свое счастье

ГЛАВА VII Эмми в юдоли слез и испытаний

ГЛАВА VIII Джо на скользком пути

ГЛАВА IX Мегги на ярмарке тщеславия

ГЛАВА X Пиквикский клуб

ГЛАВА XI Горький опыт

ГЛАВА XII Лагерь Лоренца

ГЛАВА XIII Воздушные замки

ГЛАВА XIV Секреты

ГЛАВА XV Депеша

ГЛАВА XVI Письма

ГЛАВА XVII Стойкая девочка

ГЛАВА XVIII Тяжелые дни

ГЛАВА XIX Завещание Эмми

ГЛАВА XX Призвания

ГЛАВА XXI Лори шалит, а Джо улаживает

ГЛАВА XXII Горизонт проясняется

ГЛАВА XXIII Тетушка Марч разрешает вопрос

Примечания