Игорь Евдокимов

Смерть в губернской гимназии

Действующие лица:

Константин Андреевич Черкасов – коллежский регистратор, помощник пристава 1-ой полицейской части.

Павел Сергеевич Руднев – преподаватель гимназии, друг Черкасова.

Николай Михайлович Нехотейский – покойный.

Сергей Иванович Богородицкий – пристав 1-ой полицейской части.

Юрий Софронович Гороховский – квартальный надзиратель.

Прокофий Петров – городовой.

Перекопов – городовой.

Семен Владимирович Василисов – чиновник особых поручений.

Федор Михайлович Керенский – директор гимназии.

Иван Степанович Снегирев – преподаватель гимназии.

Владимир Амплеевич – классный надзиратель.

Дима Заварзин – ученик гимназии.

Филипп Заварзин – инженер на железной дороге.

Наталья Андреевна Заварзина – его жена.

Иван Сидорович Покровский – врач.

Василий Семенов – дворник.

Дмитрий – слуга покойного.

Волынкин – редактор губернской газеты «Ведомости».

Братья Жихарёвы – бандиты.

Место действия:

Губернский город С.

Годъ отъ Рождества Христова: 1879.

Отъ сотворенiя мiра: 7387.

Отъ основанiя Россiйскаго Государства: 1017.

Отъ основанiя города С.: 231.

Глава первая

«Покойник на берегу»

Началась описываемая нами история в пятницу, третьего августа. День был тихий и спокойный. Солнце только-только показалось на небе, освещая буйную, но уже успевшую потускнеть, листву на деревьях. Над речкой Свиягой висели последние клочки утреннего тумана. Дни становились короче, а ночи – холодней, вот и сегодня чувствовалась в воздухе некоторая зябкость. Обитатели Богоявленского спуска уже просыпались, скидывая с себя дремоту. Время было радостное – только-только отметили первого числа день во имя происхождения честных древ Креста Господня в церкви, стоящей в самом верху улицы, как почти пришла пора чествовать Двунадесятый праздник – Вознесенье Господне.

Люд на Богоявленском жил, по большей части, простой, и чем ближе к реке – тем проще он становился: мещане, отставные солдаты, рабочие с винокуренного завода купца Сусоколова, стоящего тут же, но чуть поодаль, у водозабора. При том – народ тихий, незлобивый, особенно если сравнивать с обитателями Конных улиц, что за оврагом другой речки, Симбирки. Там район был откровенно нехорошим и люди пришлые старались там без надобности не появляться. Да и не до прогулок было работягам – рабочий день на заводе шел в две смены, без остановки. Дневная начиналась в 6 утра, затем, в 12, делался перерыв, и к 6 часам вечера работа продолжалась. С 12 ночи до 6 утра и с 12 дня до 6 вечера работала смена ночная. В перерывы рабочие успевали немного поспать и поесть, но свободно шататься им было некогда. Именно поэтому ни один из проходивших вдоль берега работяг не обратил внимание на тело, прибитое к берегу течением Свияги.

Обнаружил его отставной солдат Архип Иванов, спустившийся к реке половить рыбу. С годами зрение стало его подводить, поэтому он не сразу понял, что вынесло к прибрежным камышам. Пригляделся – и, на мгновение, обомлел. Но этот покойник был далеко не первым, виденным Ивановым – старик прошел две войны, Крымскую и восстание панов в 1863. Так что ни испуга, ни даже просто нервической дрожи он рыбак не испытал. Он просто сноровисто вытянул труп из воды и кликнул заводских сторожей, чтобы бежали за городовым.

***

Город С. делился в то время на три полицейских части, для простоты именуемые «Дворянской», «Торговой» и «Мещанской» соответственно. Несмотря на то, что дворян в здешних местах не водилось, берега Свияги до уже упомянутого оврага относились к I-ой части, приставом в которой служил надворный советник с красивой фамилией – Богородицкий. Был он, однако, человеком неприятным – себе на уме, злопамятным и бумажной душой. Любое происшествие в вверенной ему части Сергей Иванович воспринимал, как афронт лично себе. Влетало всем подчиненным, от рядового будочника до помощников пристава. Личный состав развивал, в меру своих способностей, бурную деятельность, дабы схватить возможного злоумышленника по горячим следам. Или, чего уж греха таить, найти какого-нибудь беспаспортного бродягу и назначить виновным его, не особо разбираясь в обстоятельствах. Таков был, к примеру, титулярный советник Шалыгин, Игнатий Иванович, первый помощник частного пристава, наизусть знавший пристрастия своего шефа, и беззастенчиво этим пользовавшийся. Именно его хотел было отправить Сергей Иванович разбираться с трупом, когда получил весть от посланного квартальным надзирателем Гороховским дворника (тот не побоялся рискнуть и разбудить начальство в 7 утра). Но, как назло, укатила правая рука Богородицкого в деревню на две недели, якобы – поправлять здоровье, а на самом деле предаваться греху винопития.

Пришлось посылать все того же дворника за вторым помощником, коллежским регистратором Черкасовым. Был тот молод и сделан из совсем другого теста, нежели Богородицкий с Шалыгиным. В отличие от многих других чиновников, начавших «с низов», работать в полицию он пришел не ради продвижения по службе, а с наивной целью помогать людям. Со свойственным ему ехидством, отец Черкасова винил в этом жену. Матушка коллежского регистратора происходила из семьи священника, и к христианским добродетелям относилась ответственно и строго. Надо ли говорить, что сыну она постаралась привить те же ценности? Отчасти поэтому, а отчасти из-за того, что гимназическое воспитание семья позволить не могла, Черкасов был отправлен на учебу в духовное училище, а оттуда – в семинарию. К немалому неудовольствию матушки (и ироничному удивлению отца), окончив учебу молодой человек объявил, что духовная стезя его не привлекает, а для отстаивания привитых годами воспитания добродетелей считает необходимым поступление на службу в министерство внутренних дел. Вышел небольшой скандал, но Черкасов-старший ничего постыдного в выборе такой карьеры не видел, и встал на сторону сына. Окончание семинарии дало нашему герою право поступить на гражданскую службу в чине XIV класса, чем Черкасов и воспользовался, заняв освободившуюся должность «подчаска» – помощника частного пристава – после перевода своего предшественника на службу в Калугу.

За любое порученное ему дело, сколь бы мало оно ни было, Черкасов брался с истинно мальчишеским энтузиазмом и горячностью. Причем каждый раз рыл носом землю на совесть, не удовлетворяясь простыми объяснениями. Приставу сие причиняло изрядный дискомфорт – вместо того, чтобы закрыть вопрос в кратчайшие сроки, регистратор c упорством, достойным, по мнению начальства, лучшего применения, искал истинного виновного. Пока парень сталкивался только с кражами да поджогами, и выловленный отставным солдатом труп стал первым покойником в его карьере. Богородицкий бы оставил дело первому помощнику, или, на крайний случай, околоточному, но потом подумал – мало ли, кем там окажется утопленник. Береженного Бог бережет, пусть Черкасов сбегает, проверит, что там и как, отчитается перед приставом, а там уже видно будет, что делать с находкой.

Известие об обнаружении тела коллежский регистратор встретил за своим рабочим местом, в здании полицейской части – он завел себе привычку появляться чуть ли не раньше всех прочих служащих. Общий зал был невзрачным и тесным – явно недостаточным для самого большого в городе отделения полиции. И добро еще, что на дворе лето – в любое другое время года к неудобствам добавлялась грязь. Столы в зале и кабинетах были расставлены впритык, пробираться между ними приходилось боком, стараясь не скинуть на пол громоздившиеся на них пачки бумаг, лампы, письменные принадлежности и прочую мелочь. Более-менее свободным был только прилегавший к служебной квартире кабинет самого пристава на втором этаже – с окном почти во всю стену и даже собственным балконом. Там-то Богородицкий и наказал своему «подчаску» разведать, что да как с выловленным утопленником.

Несмотря на то, что высокие амбиции были Черкасову чужды, он нет-нет, да представлял себя лет через 10-15 сидящим в этом кабинете, за собственным (отдельным!) столом, в солидной должности частного пристава. И чтобы подчиненные обращались к нему «Ваше Высокоблагородие», а то и «Ваше Высокородие». За этими нехитрыми мыслями, Константин вышел на крыльцо полицейской части. Здание было деревянное, с мезонином и колоннами, и ничем особенным среди других домов на улице не выделялось. Разве что изношенностью – несмотря на проводившиеся то и дело ремонтные работы, дом поизносился за почти 50 лет, прошедших с момента постройки.

I-ая часть располагалась на улице Московской, которая своим началом упиралась в Богоявленскую церковь и одноименный спуск. Глаз прохожего, спускающегося к реке по бойкой малоэтажной улице, привлекали храмовая колокольня и высокая деревянная каланча, словно растущая из недавно пристроенного к полицейской части краснокирпичного здания пожарного обоза. Московская была официально «второй» главной улицей города, после, конечно же, Дворцовой. Подобная иерархия, правда, не сильно влияла на устроенность – ни та, ни другая особых благ от статуса своего не получали. Полностью шоссированной была только самая людная улица, Большая Саратовская, также украшенная бульварами, самыми красивыми зданиями и самым большим числом фонарей в темное время суток. Большинство же других улиц города С. не могли похвастаться и этим, поэтому в распутицу превращались в непроходимую грязную жижу. К счастью, дождей за последние несколько дней не было, так что перемещаться по городу можно было беспрепятственно. Солнышко светило, и, несмотря на мрачное поручение, Константин чувствовал бодрость и душевный подъем, звонко стуча каблуками о деревянный тротуар.

***

На берегу уже собралась небольшая группа зевак, а с трупом возился вызванный из дома врач Иван Сидорович Покровский. Это был невысокий, чуть полноватый мужчина лет сорока, со слегка вытянутым добродушным лицом. Покровский был известной фигурой в городе по двум причинам – во-первых, сложно было найти детского врача лучше, чем Иван Сидорович. А во-вторых (и это не было особым секретом) – доктор был отъявленным вольнодумцем, возмутителем спокойствия и автором злободневных эпиграмм на власть предержащих. На казенной службе он держался лишь благодаря своим бесспорным познаниям в медицине, однако в последнее время не спасали даже они – Покровского только что «понизили» в должности, переведя из ординаторов губернской больницы в младшие врачи военной гимназии. Сдавало и здоровье – Иван Сидорович все чаще подслеповато щурился и вполголоса ругал ухудшающееся зрение. Но военный стаж и сопутствующее знакомство со всевозможными травмами делали его исключительно полезным «знающим лицом», привлекаемым для медицинской экспертизы.

Над врачом, заглядывая тому через плечо, навис квартальный надзиратель 8-го участка Гороховский – бритый налысо и загорелый до черноты крепыш неопределенного возраста с лихо подкрученными усами. Рядом, лениво отгоняя слишком уж любопытствующих обывателей, прохаживался гигант Прокофий Петров, здешний городовой. К нему сразу же и направился Черкасов.

– Какие вести?

– Да какие тут вести, вашьбродь? – чуть снисходительно улыбнулся более молодому, но все-таки старшему по званию коллеге городовой. – Все тут понятно – полез купаться, да еще и пьяный небось, и утоп. До конца лета еще пару таких выловим, будь они не ладны, прости Господи!

Черкасов вгляделся в покойника, вокруг которого продолжал суетиться врач, и недоверчиво покачал головой.

– Так-таки и купаться полез? В полной одежке? Да еще и не из дешевых?

На покойнике и вправду был надет сюртук, пострадавший от долгого нахождения в воде, но явно сшитый по последней моде.

– Если пьяный был – мог и в одежке, – невозмутимо парировал Петров.

– Любопытно! Это с утра что ли? Или ночью еще? Если бы он полез купаться так вчера днем, его бы нашли раньше.

– Ну, эт смотря как тонул! – глубокомысленно почесал затылок городовой.

– Молодой человек прав, – подал голос Покровский. Он встал, отряхнул руки и кивнул Черкасову. – Доброе утро, Константин Алексеевич. Я, конечно, проведу вскрытие и смогу сказать точнее, но уже сейчас могу сказать, что данное тело пробыло в воде не более суток. Более того, на голове у него рана, и я сомневаюсь, что он мог заработать такую, случайно упав.

– Может, ударился обо что-то? Когда свалился в воду по пьяной лавочке и течением понесло? – предположил дотоле молчавший Гороховский.

– Ну, в этом мире случались вещи и более странные, но, повторюсь, я в этом очень сомневаюсь.

– То есть, это убийство? – чуть осипшим от волнения голосом спросил Черкасов.

– Это уже вопрос по вашему ведомству, Константин Алексеевич, – сказав это, врач повернулся к квартальному. – Юрий Софронович, распорядитесь, пожалуйста, чтобы покойного доставили в губернскую больницу, я договорюсь, чтобы меня допустили к осмотру. Может быть по итогам вскрытия смогу сообщить вам что-то еще.

– Будет сделано, Иван Сидорович! – кивнул Гороховский.

– Кстати, покойный мне знаком. Да и вы могли его видеть – это Нехотейский, преподаватель словесности из губернской гимназии.

Глава вторая

«Скверный барин»

Дав указание доставить покойного в Александровскую больницу, Гороховский вызвал в подкрепление Петрову еще двух городовых и приказал внимательно пошерстить вокруг места, где был найден Нехотейский. Затем им предстояло подняться вверх по течению реки по правому берегу. Самому Прокофию квартальный дал задание опрашивать по дороге дворников и жителей домов – не видали они чего прошлым вечером. Особых успехов от этих действий Черкасов не ждал – скорее всего, в воду преподавателя скинули не здесь, а значит в поисках улик можно уповать только на необыкновенное везение. Слишком уж большая территория получалась. Однако, одна надежда у коллежского регистратора все же была – Нехотейский был явно одет для более-менее торжественного случая, а значит пределов города, скорее всего, не покидал. Еще больше круг поисков сужало само расположение городских улиц – на другом берегу Свияги преподавателю делать было нечего, там пусто и никто не живет. Совсем на юг забираться – тоже не резон, значит, Инвалидную слободу можно исключить. Завод – тоже, вряд ли бы покойник отправился туда гулять при параде. А что остается? Улицы Сиротская, Солдатская, да Александровская – на одной из них, в укромном месте, поближе к берегу, Нехотейского ударили по голове и скинули в воду. Окрыленный этой догадкой, он, с позволения Гороховского, раздал дополнительные указания городовым. Затем Черкасов и квартальный вернулись обратно, в полицейскую часть, докладывать начальству, которое изволило приступить к исправлению своих обязанностей.

Известие о том, что на вверенной ему части произошло убийство, Сергей Иванович, как и ожидалось, воспринял в свойственной ему манере – громкой нецензурной бранью, в которой поименовал нехорошими именами и коллежского регистратора, и врача Покровского, и неизвестного убийцу, и (менее грубо и перекрестясь) незадачливую жертву. Потом поостыл и задумался. Ничего не попишешь: Нехотейский – не безродный крестьянин, труп которого, по предложению городового Петрова, можно было списать на утопление по пьяной лавочке. Гибель преподавателя гимназии, да еще и равного по чину самому приставу – аж целого надворного советника – можно сказать, столпа городского общества, нужно было раскрыть быстро. Да так, чтобы у губернатора и полицмейстера не осталось ни малейших сомнений: Богородицкий свое дело знает. А чтобы было на кого, в случае чего, свалить неудачу, пусть молодой Черкасов побегает, поразнюхивает, может – и найдет чего.

– Итак, Константин Алексеевич, – перешел от крика к опасно-ласковому мурлыканью Богородицкий. – Вот вам и подвернулась возможность проявить себя. Облекаю вас полным своим доверием и поручаю дознание гибели надворного советника Нехотейского. Как планируете действовать?

– Хм… – чуть стушевался Черкасов, бросил быстрый взгляд на Гороховского, но затем прокашлялся и начал. – Мне кажется разумным, в ожидании результатов осмотра тела и поисков городовых, обыскать дом Нехотейского, опросить его слуг, если таковые есть, и соседей. Также стоит наведаться в гимназию и поговорить с коллегами покойного. Возможно, это позволит восстановить его перемещения, и даст какую-то зацепку для раскрытия убийства по горячим следам. Если же нет – то будем отталкиваться от заключения врача и собранных показаний.

– Хорошо, Константин Алексеевич, вижу, что я не ошибся в своем выборе. Занимайтесь расследованием, а я пока доложу господину полицмейстеру. Юрий Софронович, помогите нашему молодому коллеге.

– Будет исполнено, Ваше Высокоблагородие! – вытянулся перед начальником Черкасов. Гороховский просто кивнул.

– Ну-ну, будет вам, Константин Алексеевич. Ступайте.

***

Черкасов проверил адрес-календарь и выяснил, что надворный советник Нехотейский Николай Михайлович проживал на Покровской улице, недалеко от дома своего бывшего патрона, директора гимназии Виноградова, отставленного от должности этой весной. Учитель занимал второй, верхний, этаж в симпатичном деревянном флигеле, входящем в усадьбу отставного полковника С. Туда-то и направились Черкасов и Гороховский. Квартальный надзиратель был человеком противоречивым. С одной стороны – хитрый, себе на уме, не упускающий шанса поживиться. С другой – дело свое он знал на совесть, за спокойствие своего участка ратовал без устали, и жители его любили. К Черкасову он относился чуть снисходительно, но с некоторой грубоватой симпатией. Самого коллежского регистратора несколько пугал грозный вид квартального и его привычка к месту и не к месту сыпать цитатами из Писания, но наличие рядом опытного квартального действовало на Константина успокаивающе. А спокойствие – это как раз то, чего неопытному коллежскому регистратору, впервые взявшемуся за расследование настоящего убийства, не хватало.

Помимо учителя, под его крышей проживали: молодой, франтоватый слуга (более подходивший для службы у какого-нибудь банкира и фабриканта, но никак не у преподавателя губернской гимназии), кухарка (деревенская баба, средних лет) и дворник, конечно же, из бывших солдат, следивший за порядком на всей усадьбе. Он, как и положено по должности, знал о жильце много чего, и рад был своими знаниями поделиться с полицейскими. Гороховский оставил беседовать с ним коллежского регистратора, а сам отправился допрашивать кухарку.

– Неприятный он был, Николай Михалыч-та, – сходу заявил дворник. – Вроде, детишек учит, а поди ж ты – то выпьет, то с нехорошими мужиками знакомство водит, то вообще ночевать не приходит.

– Да ладно тебе! – удивился Константин. – И его терпели?

– Ну, со старым директором-то они на короткой ноге, говорят, были. Да и не позволял он себе настолько открыто буянить – все за закрытыми дверями, только я, вон, да слуги об этом знали. А они чего? Он им платил, хоть и с опозданием, иногда. Чего ж хозяину косточки перемывать с пришлыми? Но, сдается мне, недолго бы такое продлилось. Помню, был Петров день, приезжает на извозчике Николай Михалыч, сам черней тучи. Я спрашиваю, «Вашбродь, случилось чего?». А он не слышит, знай, себе под нос бормочет. Я только краем уха слышу: «Ну, они тогда у меня попляшут, сами будут обратно просить!». А в другой раз пришел к нему посыльный, поговорили они о чем-то, а потом вылетает тот посыльный, а за ним жилец, злой, как черт, и кричит: «Поди прочь, и передай Федору Михайловичу, что на таких условиях я с ним говорить отказываюсь!». А я ж грамотный. Газеты, если достаются, читаю. Знаю, что Федор Михайлович – это директор их новый, гимназии-то. Вот, думаю, не все коту масленица, и за барина взялись!

– А что за мужики такие, нехорошие? – продолжил расспросы Черкасов.

– Да не знаю. С виду вроде приличные, не оборванцы, но на рожи взглянешь – перекреститься захочется. Я уж встал, как есть, в калитке, говорю – не пущу, шли бы вы отседова. А тут выходит Николай Михалыч, говорит – пусти. Я ему – как же я пущу-то, вы на них гляньте, вашбродь! А он меня дураком обозвал, говорит – то знакомцы мои, пусти. Вот так вот.

– И часто они ходили?

– Да, нет! Раза три-четыре всего и видел.

– А вчера?

– Нет, вчера не приходили.

– И рядом не крутились?

– Нет, что вы, я б заметил, у меня тут даже муха без спроса не пролетит, уж улицу свою я знаю.

– А вчера что Николай Михайлович весь день делал?

– Эт не скажу, я ж все во дворе больше, так что что он там дома делал не знаю. Забегал к нему днем паренек какой-то, с запиской. Сам Николай Михалыч сидел весь день у себя, а ближе к вечеру, как солнце уже садиться начало, выходит, весь разодетый, такой. Извозчик его уже ждал у ворот. Николай Михалыч сел и уехал. Я уж не стал спрашивать, куда – отучился. А то пару раз, вишь, пытался, да по шапке получил. С тех пор и не видал.

– А что за паренек?

– Да не знаю. Говорит: «Дяденька, а здесь учитель Нехотейский живет? Меня записку ему передать послали». Безобидный малец. Я позвал слугу учительского, тот забрал записку и унес наверх. Больше ничего не знаю.

– А на записке не было указано, от кого она? И была ли она запечатана?

– Нет, ничего не написано, и печатей никаких не было. Так, сложенный пополам лист.

– Спасибо за помощь! А звать-то тебя как?

– Василием, вашбродь, Семенов сын я.

– Спасибо еще раз! Если вспомнишь еще чего – найди меня в 1-ой части, а если я уйду куда-то – оставь весточку. Спроси Черкасова, Константина Алексеевича.

– Будьсделано! – браво отрапортовал дворник.

Гороховский, к этому времени, закончил допрос кухарки, и, судя по взглядам, которые на него кидала баба, оставил о себе неизгладимые впечатления. Ничего толкового, к сожалению, она добавить к рассказу дворника не смогла – да, барин был грубый, капризный, скаредный, и пропадал иногда ночами. Дальше настал черед слуги. Парня звали Дмитрием. От Черкасова не укрылись его хитрые, бегающие глаза и некоторая развязность манер. Константин опять отметил про себя, что парень не похож на слугу в учительском доме. Голос у Дмитрия оказался на удивление басовитым.

– Чем вчера Николай Михайлович занимался?

– Да ничем таким особенным. Они-с проснулись поздно, когда уже совсем рассвело. Потребовали завтрак. Манька-то уже сготовила, я просто поднял и стол накрыл.

– Манька – это кухарка?

– Она самая.

– Хорошо. А дальше?

– А дальше они-с работали. Закрылись в кабинете, велели не беспокоить.

– А ты?

– А мне сказали: «Не беспокоить», я и не беспокоил.

– А как же записка?

– Какая записка? – притворно удивился Дмитрий.

– Которую ты у мальчишки забрал, когда тебя дворник кликнул.

– Ах, это! Да-с, забрал.

– И?

– Что «и», ваше благородие?

–И что дальше с запиской? – Гороховский, доселе по привычке молчавший, начал терять терпение. – Мне из тебя клещами слова вытягивать?

– Отдал Николаю Михайловичу, – пробасил Дмитрий и замолчал. Константину хотелось зарычать.

– А он что?

– Прочел, думаю. Он, как записку забрал, сразу меня отпустил.

– Ты не видел, как он ее читал?

– Нет.

– И не видел от кого записка?

– Нет, – слишком уж притворно замотал головой слуга.

– Да ладно тебе, – нехорошо усмехнулся Черкасов. Несмотря на молодость и некоторую наивность, он уже понял, каким любой полицейский чин предстает в глазах обывателя. Обычно его это скорее печалило. Однако, для пользы дела, он мог и подыграть – изобразить эдакого беспринципного молодого рвача, в погоне за продвижением по службе готового «перемолоть» любого мелкого человечка, попавшегося на пути. – Я же вижу глаза твои хитрые. Вот ни за что не поверю, что ты удержался и не прочитал незапечатанную записку!

– За что вы на меня напраслину возводите? – ненатурально оскорбился Дмитрий.

– Напраслину? А давай мы с тобой не здесь потолкуем, а в участке? – разгадал настроение Черкасова квартальный и скорчил свирепую рожу, что, с его бритой головой и загорелым лицом, было несложно. – Упрячу тебя в «холодненькую» на денек, сразу станешь разговорчивым.

– Не за что меня прятать, ваше благородие! – возмущенно пробасил Дмитрий, но глаза его испуганно заблестели.

– Думаешь, я не найду? Всякий, делающий грех, делает и беззаконие; и грех есть беззаконие! Ибо нет различия, потому что все согрешили и лишены славы Божией! – угрожающе повысил голос Гороховский, не сводя глаз со слуги. Этого хватило – тот сник, потупил взгляд и начал говорить.

– Ну, прочитал. Женский там почерк был. «Буду ждать в назначенный час». И все.

– А что хозяин?

– Я, когда уходил, видел, как он открывает записку. Лицо у него довольное было.

– И не знаешь, от кого записка?

– Не знаю. Не было у хозяина женщины постоянной.

– А непостоянной?

– Может, и была. Он раз или два в неделю уходил и на ночь домой не возвращался.

– Куда?

– Точно не знаю.

– А не точно?

– Думаю, на Солдатскую.

– Да ладно! – опешил Черкасов. Солдатская улица, особенно в той части, которая прилегала к реке, была мерзким местечком. Там находилось сразу несколько домов терпимости, как официальных, так и подпольных, а «безбилетных» девок так вообще не счесть. Бывали места и похуже, конечно – номера «Китай», например, но бывали и значительно лучше. Представить себе учителя гимназии, скрытно спешащего на встречу с продажными девками на Солдатской улице Константин мог с трудом.

– Он ездил к Банцекову, одно время, – назвал Дмитрий относительно роскошный для губернского города «кафе-шантан» у волжских пристаней. – Потом поиздержался, и более его туда не пускали. Но он продолжал пропадать куда-то по ночам, поэтому, думаю, нашел место по карману.

– Очаровательно, – покачал головой Черкасов. – А что можешь сказать про мужиков, которые к твоему хозяину приходили?

– Ничего, он всегда меня из комнаты выгонял, – поймав взгляд Черкасова, он быстро добавил. – И говорили они тихо, из-за двери не слышно. Но думаю, что они тоже оттуда, с Солдатской. Или еще из какого-нибудь веселого заведения, из тех, где девки есть, и в карты играют.

Глава третья

«В губернской гимназии»

Обыск, проведенный Черкасовым и Гороховским, особых результатов не дал. Записки, принесенной мальчишкой, не нашлось. Определенные надежды Черкасов возлагал на найденную записную книжку, но Нехотейский и тут оказался скрытным – она содержала только инициалы и суммы. Больше ничего, представляющего интерес, в доме не нашлось. Разве, что у Дмитрия обнаружилось под матрасом несколько серебряных ложек и ассигнаций, но тот, пряча глаза, уперся, и говорил, что это фамильные ценности и его содержание соответственно.

Сыщики разделились. Гороховский отправился в больницу, наблюдать за вскрытием и составлять опись найденных при Нехотейском вещей, а Черкасов отправился в гимназию. Занятия начинались только 16 августа, однако многие преподаватели уже начинали готовиться к новому учебному году, а ученики, проживающие в пансионе при заведении, уже съезжались с летних каникул. Путь коллежского регистратора пролегал через Большую Саратовскую. Черкасов шел по проложенному в центре улицы бульвару, обсаженному акацией – чудесной в весеннюю пору цветения, однако к августу ставшей пожухлой и пыльной. Несмотря на это, Большая Саратовская оставалась главным украшением города. На ней находились самые крупные банки и самые роскошные магазины. До недавнего времени в начале улицы находилось и деревянное здание старого театра, но совсем недавно его разобрали и продали на слом. За строительство нового, каменного, взялся гвардии штабс-капитан Прянишников, клятвенно уверивший общественность, что работы закончит к осени. Жители города были настроены скептически – новый театр обещали построить уже без малого 10 лет минимум трое достойных граждан, однако данного слова ни один из них так и не сдержал.

Вдоль улицы устроили свои биржи извозчики – ждали выходящих из магазинов покупателей, нагруженных тяжелым товаром, или состоятельных господ, считавших ниже своего достоинства передвигаться пешком. Самая большая стоянка располагалась на перекрестке Большой Саратовской и Дворцовой, где располагались гостиный двор и окружной суд. По дороге Черкасов не удержался и заглянул в булочную Михайлова, где купил вкуснейшую «грошовую» булочку за полкопейки, когда желудок напомнил коллежскому регистратору, что тот не ел с 5 утра.

Перед гимназией бывший семинарист Черкасов испытывал плохо объяснимый душевный трепет. Все в ней намекало на разницу в классе – от единообразных шинелей, выдаваемых ученикам, до роскошного здания, занимавшего, с пансионом, чуть ли не весь квартал, что резко контрастировало с училищем и семинарией. Те потеряли кров над головой в пожар 1864 года, и были вынуждены чуть ли не ежегодно скитаться от одного временного пристанища к другому. Умом коллежский регистратор понимал, что нисколько не проиграл от того, что учился в семинарии: правда, по математике и физике курс был меньше, чем в гимназии, но зато по гуманитарным предметам он получил знания ничуть не хуже. Трепет, однако, не унимался. Гимназия до сих пор представлялась ему настоящей обителью знаний, где мудрые преподаватели вкладывают в головы будущему цвету нации все необходимые знания для служения на благо отечества. Именно поэтому его столь неприятно поразил образ Нехотейского, нарисованный дворником и слугой. Как такой человек мог занимать такую важную должность?

Вошедшего Черкасова встретил классный надзиратель, сидящий за конторкой у лестницы. Несколько робеющим голосом, Константин осведомился, может ли его принять директор гимназии. Надзиратель смерил Черкасова ленивым взглядом и сообщил, что его высокоблагородие сейчас занят, и если «многоуважаемому» (произнесено это было крайне ядовито) господину коллежскому регистратору будет угодно сообщить о цели визита, то он всячески постарается назначить встречу на понедельник. В этот момент, на лестнице за спиной надзирателя раздались быстрые шаги, и по ней сбежал, напевая под нос незатейливую мелодию, довольно молодой человек, на пару лет старше Черкасова. Достигнув первого этажа, он картинно развернулся на каблуках и, увидев коллежского регистратора, расплылся в довольной улыбке:

–Константин! Что тебя привело в нашу скромную обитель?

***

Павел Сергеевич Руднев появился в губернском городе С. чуть меньше двух месяцев назад, но уже мог без тени сомнения назвать Черкасова своим другом. Его приезд был непосредственно связан с назначением Федора Михайловича Керенского новым директором Губернской гимназии. Их пути пересеклись в Казани, куда молодой преподаватель был принят на должность учителя истории – первую в жизни. Инспектором Казанской гимназии как раз и служил Федор Михайлович, который был приятно удивлен эрудицией и энтузиазмом молодого тверича. Павел, казалось, обладал природным талантом захватывать детское внимание и понятными словами объяснять самые запутанные исторические события, вызывая интерес у слушателей. Керенского затем перевели на должность директора гимназии в Вятке, однако и новый пост, и новое место не пришлись по душе ни ему, ни жене. Открывшаяся вакансия в городе С. и личное приглашение старого знакомого, директора народных училищ губернии, стали для него подарком судьбы и возможностью вернуться на волжские берега, по которым Федор Михайлович успел соскучиться. Керенский принял гимназию в запущенном состоянии – недостаток преподавателей, частая их смена, резко падающая успеваемость и растущее недовольство родителей, дети которых, несмотря на затраченные годы и деньги, выходили из стен заведения «полными недоучками» по желчному замечанию одного из дворян. Федор Михайлович задумал максимально обновить штат учителей, и Руднев, работавший в соседней Казанской губернии, стал главным кандидатом на пост нового преподавателя истории. После недолгих раздумий, связанных с переездом в еще более глубокую провинцию, Павел пришел к выводу, что работа под началом талантливого наставника и, чего уж греха таить, более солидный оклад, стоят риска. Не прошло и двух недель с момента официального вступления Федора Михайловича в должность директора гимназии, как Руднев был назначен учителем истории – первым «человеком Керенского» на новом месте.

В первые дни после переезда, Павла Сергеевича одолевали крайне смешанные чувства. После родной Твери и Казани город С. представлял уж совсем тихую заводь, общественная жизнь в которой практически остановилась. С одной стороны, когда приплываешь на пароходе – просто дух захватывает. Город стоит на холме, высотой около 70 саженей, и спускается к реке террасами, живописно утопающими в зелени садов. Его здания, на самой верхушке, почти не видны из-за буйной растительности. Пристань в будний день всегда шумная и многолюдная. Подниматься к центральной части четыре версты по Петропавловскому спуску в хорошую погоду было бы одно удовольствие, если бы не пыль. Она здесь повсюду. Спасают от нее только дожди, но приносят они свою напасть – распутицу, делающую нешоссированные улицы бурными потоками с грязью по колено. Прогуляться толком можно только по Венцу – тенистому бульвару на макушке холма, украшенному фонарями, лавочками и беседками. Сходить вечером особо некуда – даже театр аккурат к приезду Руднева снесли.

От уныния Павла Сергеевича, как ни странно, спасла любимая игра. «Как ни странно» потому, что обычно любителей шахмат ему приходилось искать очень долго. В небольшом губернском городке найти партнера он и не чаял. Но тут ему повезло. К концу десятилетия здесь собралась целая группа любителей шахмат, во главе с Рудольфом Степановичем Шифферсом, старшим братом Эммануила Шифферса – самого талантливого игрока империи. Большинство членов кружка, состоявшего, помимо прочих, из преподавателей и чиновников удельной конторы, были старше Руднева, и гораздо опытнее его в игре.

Черкасов в эту компанию попал случайно – к шахматам (как и к некоторым другим привычкам, вызывавшим матушкино неодобрение) его пристрастил дядя по отцовской линии, армейский капитан. Вернувшись с войны с турками, он даже привез племяннику подарок: доску с изумительной красоты фигурами. Досталась она ему как трофей после сражения под Филипполем. Игроком Черкасов был достаточно посредственным, однако члены кружка относились к нему снисходительно, и пытались обучить всем премудростям, присущим опытному шахматисту. Появление нового участника, практически сверстника, пусть более сильного, но не на голову, оживило успевшего приуныть коллежского регистратора. Молодые люди завели обычай встречаться каждое воскресенье во Владимирском саду на Венце за Черкасовской доской, обмениваясь новостями, прогуливаясь по городу и иногда захаживая в единственное приличное кафе на Большой Саратовской. Внешне они разительно отличались друг от друга – высокий, худой, светловолосый и чисто выбритый Черкасов резко контрастировал со среднего роста Рудневым, который успел, несмотря на возраст, несколько округлиться, а также щеголял роскошной гривой из темно-каштановых волос и бородой (Павел никому не признавался, но ее он отпустил с единственной целью – придать лицу некоторую солидность, иначе оно было неподобающе мальчишеским для преподавателя гимназии). Объединяла их общность душ: тот же заразительный энтузиазм, любовь к своему делу и острый ум. Более вальяжный и аристократичный Руднев оттенял порывистого и застенчивого Черкасова, в остальном они были ровней.

***

Узнав, что Черкасов пришел к Керенскому по официальному делу, Руднев на мгновение задумался, а затем объявил:

– Я только что от Федора Михайловича. Думаю, он не будет против с тобой побеседовать. Пойдем, я провожу!

– Но… – попытался возразить надзиратель. – Нельзя же! Вот ходют тут всякие, а потом из класса точных наук знаете, что пропадает? Гири! Для весов!

– Оставьте, Владимир Амплеевич, господин Черкасов служит по департаменту внутренних дел, и он абсолютно точно не будет красть наши гири, – рассмеялся Павел. – Думаю, этого достаточно, чтобы пропустить его тотчас же. Константин, за мной!

Поднявшись на второй этаж, Руднев вполголоса поинтересовался:

– Ну как тебе наш цербер?

– Гм… Внушает почтение, – попытался высказаться аккуратно Черкасов.

– А некоторым ребятам, судя по тому, что я тут слышал, внушает скорее ужас, – осуждающе покачал головой Павел. – Понимаю, что надзирательская должность обязывает, но Владимир Амплеевич, как мне кажется, слишком уж усердствует.

Они подошли к дверям кабинета Керенского. Руднев уже поднял руку, чтобы постучать, но Черкасов его удержал.

– Постой. Ты знаком с Нехотейским?

– Николаем Михайловичем? К сожалению, да. А что? Чем он тебя заинтересовал?

– Он умер. Вернее, убит. Скорее всего.

– О… – только и смог выговорить Руднев, застыв с удивленным выражением лица. – Ну, в таком случае тебе действительно лучше поговорить с Федором Михайловичем.

– А ты? Что ты можешь про него сказать?

– То же, что и любой уважающий себя человек на моем месте – de mortuis aut bene, aut nihil.

– Прости, что?

–Эх ты, семинарист! О мертвых – либо хорошо, либо ничего, – перевел Руднев и постучал в дверь.

Федор Михайлович Керенский оказался невысоким полноватым человеком со строгой стрижкой и аккуратными усиками. Когда Черкасов поблагодарил его за уделенное время и рассказал о смерти Нехотейского, на лице директора гимназии отразилась внутренняя борьба. Коллежский регистратор расценил эмоции Керенского, как смесь озабоченности и некоторого облегчения. Судя по всему, директор не был в восторге от Нехотейского.

– Ну, для гимназии это, безусловно, потеря, – сказал Федор Михайлович. – Боюсь, я не совсем понимаю, чем мог бы помочь вам в расследовании, но сделаю всё от меня зависящее. Располагайте.

– Федор Михайлович, – осторожно начал Черкасов. – Как бы вы охарактеризовали господина Нехотейского?

– Это был очень опытный, очень уважаемый педагог, – медленно, подбирая слова, выговорил Керенский. – К сожалению, я был мало с ним знаком. Сами понимаете, приступил к своим обязанностям только в июне, поэтому успел лишь начать знакомиться со своими новыми коллегами.

– Насколько я успел понять, вы планируете обновить штат преподавателей?

– Да. Боюсь, последние несколько лет гимназия показывала неудовлетворительные результаты. Определенные перестановки сейчас необходимы.

– Планировали вы оставить Нехотейского в должности преподавателя русского языка и словесности?

– Кхм, я, если честно, пока не имел окончательного мнения по этому поводу.

– Понятно, – кивнул Черкасов, затем набрался смелости и продолжил. – Федор Михайлович, вы сами сказали, что готовы помочь мне в расследовании. Я был бы вам премного благодарен, если бы вы не пытались… Как бы это сказать… Уберечь репутацию, гимназии ли или самого господина Нехотейского. Это сейчас не существенно. Я бы хотел, чтобы вы высказали свое частное, личное мнение об этом человеке. Вы понимаете меня?

– Пожалуй, – кивнул Керенский. – Что ж, хорошо. Как я уже говорил, Николая Михайловича я знал не очень хорошо, но до меня доходили слухи о его репутации. Он не был любим детьми, это я могу сказать точно. Иногда это свойственно строгим учителям, но в таком случае я бы ожидал хороших результатов от его учеников. Не в этом случае, к сожалению. К тому же, я не мог игнорировать истории о его, скажем так, внеклассном времяпрепровождении.

– А именно?

– Думаю, вы сами знаете, что я хочу сказать, – видно было, что Керенскому неприятно говорить на эту тему. – Алкоголь, карты, женщины. Николай Михайлович был дружен с моим предшественником на посту директора, поэтому, ему многое позволялось. Я всерьез раздумывал над тем, чтобы его отставить.

– Он был в курсе?

– Скажем так, по итогам нашей беседы у него могло сложиться такое ощущение.

– Что вы ему сказали?

– Сказал, что слышал о его эскападах. Сказал, что намереваюсь исправить бедственное положение гимназии. Что мне нужны опытные преподаватели – я же не могу набрать весь штат с нуля. К тому же помимо Николая Михайловича и меня в гимназии остался только один преподаватель русского языка, Иван Степанович Снегирёв. Я готов был дать ему возможность продолжить преподавание, при условии, что он подойдет к своей работе ответственно и откажется от своих наклонностей, недостойных для человека его статуса.

– И что Нехотейский?

– Побагровел. Сказал, что это клевета, и если я продолжу разговаривать в таком тоне, то он найдет, кому пожаловаться. Пригрозил, что мой срок в должности директора будет коротким. После развернулся, и вышел из кабинета, хлопнув дверью.

– Вы разговаривали с ним после этого случая?

– Нет. Я посылал к нему воспитателя пансиона, сказать, что мое предложение все еще в силе. Нехотейский прогнал его в довольно грубой форме. После этого я начал поиски нового преподавателя.

– Нашли?

– Пока нет, иначе бы уже ходатайствовал перед инспектором гимназии и директором народных училищ об отставке Нехотейского.

– Спасибо за откровенность, Федор Михайлович. Как думаете, имелись ли у кого-то основания желать Нехотейскому смерти?

– С таким характером, как у него, сложно не иметь врагов. Но убивать… Тут не могу сказать. Я о таких людях не знаю.

– В каких отношениях Николай Михайлович находился с другими преподавателями?

– Опять же, я не успел познакомиться со всеми. Насколько я понимаю, часть преподавателей воспринимала его выходки, как данность. Кто-то, конечно же, был недоволен. Снегирёв, второй преподаватель словесности, как мне показалось, боялся его до чуть ли не до смерти.

– Почему?

– Не могу сказать. Иван Степанович вообще произвел на меня впечатление крайне робкого человека, так что возможно причина в этом.

– Понятно, – вопросы у Черкасова закончились. – Еще раз спасибо вам большое за помощь!

– Могу ли я рассчитывать на вашу рассудительность при проведении расследования, Константин Алексеевич? Видит Бог, гимназии сейчас меньше всего нужен очередной скандал.

– Я сделаю все от меня зависящее, Федор Михайлович. Боюсь, что большего пообещать не могу. Сами понимаете, расследование убийства – дело очень сложное.

– Хорошо. Спасибо и на этом.

***

Выйдя из кабинета, Черкасов увидел с Рудневым. Тот с преувеличено скучающим видом подпирал собой стену.

– Узнал, что хотел? – поинтересовался учитель.

– Отчасти. Ты, полагаю, мало что можешь добавить?

– Правильно полагаешь. Я Нехотейского встречал от силы раза два, так что кроме поверхностных впечатлений предложить тебе не могу.

– А кто его хорошо знал?

– Гм… Ну, если хочешь получить исключительно восторженное мнение о покойном, то на выходе пообщайся с Владимиром Амплеевичем. А потом попробуй разговорить Снегирёва – он человек излишне вежливый и, как бы это сказать… боязливый. Но их отношения с Нехотейским были далеки от идеальных, поэтому он сможет дать тебе пищу для размышлений.

– Спасибо, Паша, ты мне очень помог. В воскресение как условились?

– Конечно, в 10 утра в беседке, – речь шла о еженедельной шахматной партии.

Цербер на входе в гимназическое здание, действительно, был крайне высокого мнения о Николае Михайловиче. Он вообще полагал, что пренепременнейшим качеством учителя должна быть строгость, а все остальное (мелочи, вроде умения ладить с учениками или заинтересовать их в предмете) – опасный либерализм. Когда Черкасов имел неосторожность упомянуть о слухах, ходивших вокруг Нехотейского, Владимир Амплеевич гневно объявил их наветами завистников, замкнулся и до конца разговора отвечал исключительно кратко и односложно, всем видом показывая, как ему противен коллежский регистратор.

Глава четвертая

«Новые подробности»

День клонился к вечеру. Черкасов решил отложить беседу со Снегирёвым, и отправился в обратно в полицейскую часть, докладывать приставу. С этим ему пришлось подождать – придя в дом на Московской, Черкасов выяснил, что у Богородицкого настало время его нерегулярного «получасового перерыва». Означало это, что господин пристав спать изволят, причем получасом, обычно, Сергей Иванович не ограничивался. Черкасов был вынужден сесть за свой стол и ждать, когда начальство изволит его принять. Ждать пришлось чуть больше часа, и коллежский регистратор успел весь известись от голода – гипертрофированное чувство долга не позволяло ему просто сбежать и перекусить. Зато подошел Гороховский, с которым удалось обменяться новостями и подготовить совместный доклад для пристава.

– Итак, Константин Алексеевич, что удалось установить? – первым делом спросил Богородицкий, когда регистратор и квартальный поднялись к нему на квартиру.

– Во-первых, мы действительно имеем дело с убийством. Юрий Софронович присутствовал на вскрытии, и доктор Покровский свидетельствует, что в легких у покойного воды не обнаружено. Значит он попал в реку либо без сознания, либо уже бездыханным. Причиной смерти, скорее всего, является травма головы в области виска.

– Но зачем кому-то понадобилось убивать учителя? – недоуменно развел руками Богородицкий. – Столп общества, выдающийся преподаватель…

–Боюсь, что господин Нехотейский мог заработать себе достаточно врагов, – аккуратно выбирая слова начал Черкасов. – Опрос свидетелей указывает на то, что Николай Михайлович пользовался не очень хорошей репутацией среди коллег и учеников, а также был подвержен, скажем так, нескольким пагубным привычкам. Он мог быть завсегдатаем притонов на Солдатской улице.

– Даже так? Вот негодяй! – пристав внушительно хлопнул кулаком по столу, не очень убедительно демонстрируя своим подчиненным свое возмущение моральным обликом учителя. – С другой стороны, это ведь нам даже на руку! А ну как поехал он вчера ночью на Солдатскую, нарвался на лихих людишек, они его по голове огрели, обчистили, а концы в воду?

– При покойном было обнаружено 20 рублей «красными» во внутреннем кармане, Сергей Иванович, – вступил в разговор квартальный. – Если бы его ограбили и убили, то деньги бы забрали. А еще во внешнем кармане сюртука мы нашли небольшую брошь, на вид – дорогую. Ума не приложу, как она там оказалась. Может быть, он хотел сделать кому-то подарок?

– А если они случайно ударили, испугались и поспешили избавиться от тела? – не унимался пристав, полностью игнорируя часть про брошь. Видимо, идея поймать каких-нибудь бродяг, ошивающихся в трущобах, и повесить на них мертвого учителя не давала ему покоя.

– Все может быть, конечно, но, по моему опыту, карманы они бы все равно обшарили.

– А больше ничего не пропало, никаких, скажем, ценностей?

– Согласно показаниям слуги, у покойного была трость и дорогой портсигар, украшенный драгоценными камнями, но ни дома, ни на теле они обнаружены не были, – доложил Гороховский.

– Вот! Нашли в кармане портсигар, обрадовались, и не стали до конца обыскивать! – обрадовался открывшимся фактам Богородицкий и тут же начал планировать розыскные мероприятия. – Давайте-ка вот что – пройдитесь по знакомым «барыгам», не пытался ли кто продать портсигар, схожий по описанию с учительским. Брошку тоже покажите, может, опознают. Вдруг получим описания душегубов. Если нет – устроим облаву, перевернем вверх дном пару притонов, тут-то уж точно след найдется!

– А как быть с его школьными конфликтами? А с брошью? – неуверенно поинтересовался Черкасов.

– Ой, да что вы мне голову морочите! – вспылил пристав. – Мальчишка! Никакого опыта, а туда же! Ну какие, прости Господи, школьные конфликты?! Брошь он в подарок какой-нибудь девке преподнести хотел! – он продолжил, не обращая внимания на абсурдность предположения. – Что, его коллеги-учителя порешили и в речку скинули? Или, может быть, устроим облаву на гимназистов? Да вы отдаете себе отчет, насколько это смехотворно?

Черкасов густо покраснел и не нашелся с ответом. В изложении пристава такие версии и впрямь казались глупыми.

– Вот то-то же! – сменил гнев на милость Богородицкий. – Поиски портсигара поручаю Юрию Софроновичу, у него больше опыта в таких делах. А вы, Константин Алексеевич, помогите ему, посмотрите, как опытные сыскари работают, вам полезнее будет. Завтра с утра приступайте. Свободны, оба.

***

Всю субботу пристыженный Черкасов потратил на обход известных полиции скупщиков краденного в компании Гороховского. Он в очередной раз обратил внимание на странные взаимоотношения квартального и «барыг». Юрий Софронович болтал с ними, как с добрыми знакомыми – шутил, справлялся о здоровье, о семьях, но при этом в блеске его глаз, в позе, в улыбке, во вроде бы дружелюбных вопросах проскальзывала угроза. Каждый торговец ясно понимал: сегодня квартальный пришел не по их душу, но они в его власти, и стоит Гороховскому рассердиться (или просто захотеть) – и беды они хлебнут по полной. Поэтому вели себя лавочники подобострастно, а отвечали, вроде бы, правдиво. Разумом Константин понимал, что такое «соседство», когда полиция закрывает глаза на преступную деятельность, творящуюся у них практически у нее под носом – мера вынужденная и оправданная, и если хватать каждого известного «барыгу» и волочь его на каторгу, то вскоре их заменят новые, которых поймать будет уже сложнее. Но все равно, привитые матушкой моральные устои давали о себе знать, и от осознания, что эти люди нарушают закон и им это сходит с рук кровь его кипела.

Обходы, однако, результатов не дали – ни у одного скупщика приметного портсигара учителя Нехотейского не нашлось. Гороховский оставил каждому из них описание вещицы, и получил клятвенные заверения, что если кто-то принесет её сдавать, то квартальный тотчас об этом узнает. По поводу броши удалось выяснить только её примерную стоимость – около 200 рублей, да то, что украшение не было новым – оценщики сошлись на том, что сделана она была лет 30 назад. Облаву на Солдатской решено было назначить на понедельник.

Поэтому в воскресение, пользуясь великолепной августовской погодой, Черкасов и Руднев, как и условились, встретились на бульваре. Опорой для шахматной доски стал бортик второго этажа резной деревянной беседки, утопающей в зелени на краю крутого берега. Вид отсюда открывался роскошнейший, солнце пригревало, а речной ветерок не давал приятному теплу превратится в зной. За ходом первой партии, Константин рассказал другу обо всех событиях двух прошедших дней.

– Да, я-то думал преподаватель гимназии – безопасная профессия, – не упустил возможности пошутить Руднев. – А тут по городу ходить страшно! Куда я попал?

– По городу ходить не страшно, но гулять по Солдатской улице я бы не рекомендовал, – в тон ему ответил Черкасов. – Не имел счастья лицезреть?

– Нет, – покачал головой учитель. – Хоть и погулял я после переезда изрядно, туда как-то не заглядывал. Там действительно так опасно?

– Не сказать, что опасно, но неприятно, и лицу твоего статуса там делать нечего. Сам понимаешь, Солдатской её назвали неспроста – селятся там преимущественно отставниики да соломенные вдовы. Публика, прямо скажем, не самая смирная – врагов бить научили, а мирно жить – нет. Вот и колотят почем зря друг-дружку, и чужакам достается.

– А чужаки туда продолжают ходить?

– Продолжают. Многие солдатки идут торговать телом от нищеты, так что домов терпимости там много, как зарегистрированных, так и подпольных. Гости к ним шастают соответствующие – лишь бы подешевле. До сих пор не понимаю, как туда заносило Нехотейского – видимо, совсем поиздержался… В общем, в лучшем случае попадешь на хипесников…

– На кого? – удивленно переспросил Павел.

– Хипесников, – довольно повторил Черкасов, гордый возможностью щегольнуть профессиональным жаргоном перед другом. – Это ворюги, которые обирают клиентов проституток. Могут накачать снотворным, а могут и просто, пока жертва занята… – тут Константин смущенно покраснел. – Ну, ты понял. Иногда просто дадут по голове зазевавшемуся ротозею, или ножом ударят.

– И твой пристав считает, что именно это с Нехотейским и случилось? – задумчиво спросил Руднев.

– Да, кто-то ударил его по голове и скинул в речку.

– Но ведь когда ты говорил со слугой Нехотейского, тот показал, что его хозяин туда наведывался неоднократно? Значит, знал о репутации Солдатской, и что там нужно держать ухо востро?

– Да, но мог и случайно нарваться на каких-то особо отчаянных бандитов.

– И ты сам считаешь также? – уточнил Руднев, меланхолично забирая пешку соперника и объявляя шах.

– Богородицкий прав – у меня нет опыта, чтобы считать иначе, – покаялся Черкасов. – Но, по-моему, нужно рассматривать все возможности, пока с момента убийства прошло мало времени и есть шансы быстро задержать преступников.

– Полностью с тобой согласен. Поэтому сейчас мы с тобой доиграем партию и пойдем навестим моего уважаемого коллегу Снегирёва. Он работал с Нехотейским дольше других, не имеет никаких причин питать к нему дружеских чувств, а значит, если кто и может рассказать нам что-то интересное – то это Иван Степанович. Тем более, что партию мы уже доиграли – тебе мат! – довольно объявил Руднев.

***

Взглянув на Ивана Степановича Снегирёва, Константин понял, почему директор гимназии Керенский описал его, как очень робкого человека. Учитель был феноменально неуклюж – в свои 50 с лишним он сохранил подростковую нескладность. Казалось, все его худое тело состоит из ломаных линий, соприкасающихся друг с другом под очень странными углами. Когда Снегирёв шел или жестикулировал, он делал это скованно, словно боясь, что его острые локти или плечи заденут какую-нибудь хрупкую вещицу поблизости – и в этом случае разобьется либо вещица, либо сам Иван Степанович. Волосы его были полностью седыми, но при этом пышными и не поддающимися расческе. Глаза его чуть испуганно взирали на собеседника то поверх стеклышек пенсне, то сквозь них.

Жил Иван Степанович один, поэтому, пригласив гостей устроиться за столом в гостиной, он ринулся на кухню, готовить чай. Обстановка в его одноэтажном домишке была спартанской. Снегирёв явно стремился к образу «благородной бедности» – несмотря на явную стесненность в средствах, порядок в его жилище царил идеальный.

– Итак, господа, чем обязан вашему визиту? – уселся напротив гостей учитель.

– Иван Степанович, я думаю, вы уже знаете о кончине Нехотейского, – аккуратно начал Павел.

– Да, увы, увы, бедный Николай Михайлович, – кивнул Снегирёв.

– Мой друг, Константин Алексеевич, сейчас участвует в дознании обстоятельств гибели господина Нехотейского. Насколько я понимаю, по долгу службы вы достаточно близко общались с Николаем Михайловичем. Прошу вас, расскажите, каким он был человеком.

– Ох, ну что вы, «довольно близко» – это не про наше общение с Николаем Михайловичем, – махнул рукой Снегирёв, но от Черкасова не укрылось, как нервно забегали глаза учителя. – Все наши сношения носили исключительно профессиональный характер. Боюсь, не смогу рассказать ничего, представляющего интерес для следствия.

– Полно вам, Иван Степанович, – чуть наклонился в сторону коллеги Руднев. – Никто в гимназии не прослужил дольше вас и нашего «цербера»-Амплеевича, но он ничего полезного нам не расскажет, ибо считает, что учитель, который кричит на учеников и угрожает им всеми карами небесными – это настоящий учитель. Он и мысли не допускает, что Нехотейский был, простите мне мою откровенность, неприятным и не совсем порядочным человеком. Я доподлинно знаю, что вы с Нехотейским не сходились во взглядах. Все, что вы можете нам рассказать о нём, никаким образом Николаю Михайловичу уже не повредит, но может помочь полиции изобличить убийцу. Прошу вас, Иван Степанович.

Снегирёв ссутулился и некоторое время молчал. Константин уже хотел предложить другу уйти, но тут преподаватель, не поднимая глаз, тихим голосом произнес:

– Вы не представляете, что за человеком был Нехотейский. Он не был всего лишь неприятным и не совсем порядочным, нет. Он был страшным человеком. Злым. Я не знаю, откуда взялась эта его черта, когда она появилась. Я просто знаю, что он ненавидел весь мир. Всех и каждого. Это какая-то иррациональная ненависть. Он был мертвецом внутри, понимаете? Он ненавидел окружающих потому, что они, в отличие от него самого, были живыми. Этот человек не знал любви, дружбы, привязанности, радости. У него была только ненависть. И пороки, которые он удовлетворял.

Голос Снегирёва окреп, он поднял голову и теперь смотрел прямо на сыщика и его друга, переводя глаза с одного на другого. В его взгляде был отчаянный блеск человека, смертельно напуганного, что его не поймут или не воспримут всерьез.

– Павел Сергеевич, я думаю, вы знаете, почему отставили предыдущего директора гимназии и пригласили вашего патрона. Результаты учащихся были удручающими. А знаете, почему? Потому, что Виноградову не было дела, до того, что творилось в гимназии, он был удовлетворен своей позицией, и теми благами, которая она давала. А всем заправлял Нехотейский. Вы понимаете? Как может быть учителем человек, который ненавидит детей? Как?! Половина учеников показывала дурную успеваемость потому, что этот человек не мог их ничему научить, да и не мог вызвать хоть малейшее желание учиться. А те, кто подходил к экзаменам с хорошими оценками, в подавляющем большинстве, были бездарями с богатыми родителями. Они с радостью платили Нехотейскому, а тот уже выбивал из других преподавателей хорошие баллы для нужных учеников. Те же, кто имел талант, но не имел денег, бесконечно третировались. Вы не представляете, чего стоило им пробиться и преуспеть в таких условиях. Лешенька Остроумов, например! Он окончил учебу в прошлом году и поступил в Казанский университет! Гениальный мальчик! Помяните мое слово, мы еще будем говорить о нем, как о выдающемся ученом! Но как же его ненавидел Нехотейский…

– То есть он обложил всех учеников поборами? – пораженно спросил Павел.

– Ну, не всех, конечно, – махнул рукой Снегирёв. – Николай Михайлович был еще и трусом – он никогда не пытался открыто третировать тех, кто мог за себя постоять. Не сам, так за счёт родительского влияния. Но если он чувствовал слабину, то не стеснялся нагло вымогать деньги.

– Которые он пускал… – аккуратно подсказал Константин.

– Которые он пускал на выпивку и продажных женщин. Он мог жить на широкую ногу. Только ничего не откладывал – все тратил.

– Но что же пошло не так? – спросил Черкасов. – Слуги говорят, что он начал задерживать им жалование, а также был вынужден сменить номера Банецкого на более… гм… скромные развлечения.

– А вы не понимаете? – грустно улыбнулся Снегирёв. – Уже зимой стало понятно, что дни Виноградова на посту директора сочтены. Окончательно решение было принято незадолго до присуждения ему звания почетного гражданина. Это был такой… утешительный жест. И люди поверили в перемены. Поверили, что новый директор, кто бы им не стал, не будет держать при себе такого отъявленного мерзавца, как Нехотейский, и не станет закрывать глаза на его проступки.

– И перестали платить, – заключил Руднев.

– Да. Те, кто платил добровольно, поняли, что никаких услуг более Николай Михайлович им не окажет. Те, кто был им принужден, воспряли духом и отказали ему. О, как я смеялся наедине с собой, когда узнал об этом. Нехотейский был уже настолько развращен, что его гимназического жалования ни за что не хватило бы ему на жизнь. А, как я уже говорил, экономить и откладывать впрок он считал ниже своего достоинства. Словно в басне Крылова, Ивана Андреевича – лето красное пропел, а тут пришла зима.

Снегирёв замолчал и снова уткнулся взглядом в колени. Прилив сил, рожденный возможностью наконец-то выплеснуть все внутренние переживания, покинул его.

– Значит, у него было много врагов, – протянул Черкасов.

– Да, его многие ненавидели. Ученики, родители, другие пре… – устало начал Снегирёв, но затем осёкся. – Погодите-ка! Вы что, думаете, что его мог убить кто-то, связанный с гимназией? – его глаза подозрительно вперились в лицо молодого сыщика.

– Нет, что вы! – зарделся Черкасов. – Я просто хотел понять, что он за человек… Чтобы лучше представлять, как подступить к расследованию… – вышло оправдание настолько ненатуральным, что сидящий рядом Руднев с трудом подавил желание закатить глаза.

– Не надо мне врать в глаза, молодой человек, поверьте, после 30 лет работы учителем я таких неловких лгунов вижу насквозь! – резко оборвал его Снегирёв. – Нет, я отказываюсь верить, что кто-либо из работников гимназии, её учеников или их родителей мог убить Нехотейского, каким бы негодяем он ни был! А вы злоупотребляете моим гостеприимством и моей откровенностью! Поэтому прошу покинуть мой дом. Павел Сергеевич, вас это тоже касается! Честь имею! – долговязый учить неуклюже, но с внутренним упорством, встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

***

Друзья вышли от Снегирёва несколько ошарашенными. По описаниям слуг и Керенского, Константин уже представлял, что Нехотейским являлся человеком нечистоплотным и неприятным, но рассказ тщедушного учителя выставил его в куда более мрачном свете.

– Думаешь, он говорил правду? – поинтересовался Черкасов у друга.

– Ну, причин врать нам в лицо у Ивана Степановича, на первый взгляд, нет. Поэтому, думаю он не лгал. Возможно, несколько сгустил краски – мне очень сложно поверить в настолько прогнившую систему внутри гимназии, когда все знали о поборах и ничего не предпринимали. Снегирёв явно боялся Нехотейского, поэтому в его глазах он обретал поистине демонические черты. В реальности, руки Николая Михайловича могли не простираться так далеко. Но, согласись, его рассказ объясняет, откуда у Нехотейского были деньги на удовлетворение своих низменных наклонностей, и почему их поток резко иссяк.

– Не говоря уже о том, что эта история, что бы там ни говорил Иван Степанович, очень расширяет круг лиц, которые могли желать Нехотейскому смерти, – кивнул Черкасов. – Нужно будет завтра доложить Богородицкому, хотя вряд ли он обрадуется таким новостям.

– А я продолжу готовиться к началу занятий, заодно поговорю с другими преподавателями и, может быть, с учениками, которые уже прибыли в пансион. Вдруг, они тоже что-нибудь интересное расскажут, – глаза Руднева азартно горели. После двух месяцев непрестанной скуки, ему подвернулся шанс напрячь интеллект и развить бурную деятельность. Упускать этот шанс молодой учитель не собирался.

Глава пятая

«Черкасов получает взбучку, Руднев наносит визит»

В понедельник утром Черкасов прибыл в полицейскую часть. В общем зале было пусто. Городовые, которых Гороховский и приданный ему в помощь другой квартальный, Чернов, отобрали для участия в облаве, начнут собираться ближе к вечеру – трясти «веселую» Солдатскую улицу днем смысла не имело. Несколько часов до пробуждения пристава, Константин потратил на разбор и оформление бумаг, а также на аккуратную запись открывшихся по итогам общения со Снегирёвым обстоятельств.

Как и ожидалось, новости о нечистоплотной деятельности Нехотейского и, как следствие, расширении круга подозреваемых, не встретили понимания со стороны Богородицкого.

– Опять вы со своей чушью! – закричал пристав. – Я вам ясно сказал, не смейте лезть в дела, в которых вы ничего не понимаете! Все улики указывают на то, что Нехотейский был убит при попытке ограбления! А вы мало того, что нарушаете мои указания, так еще и беспокоите уважаемых горожан, сеете панику и ненужные подозрения!

– Ваше Высокоблагородие, но нельзя же закрывать глаза на новые обстоятельства, – вопреки здравому смыслу попробовал отстоять свою точку зрения Черкасов. Новый взрыв ругательств со стороны пристава пресек на корню вкрадчивый голос со стороны входа в кабинет:

–Какие новые обстоятельства?

Богородицкий, открывший уже было рот для того, чтобы отчитать своего помощника, его машинально закрыл, потом снова открыл, и снова закрыл, напомнив коллежскому регистратору рыбу, выброшенную на берег и судорожно пытающуюся дышать.

Большинство людей, заходящих по какой-либо причине в кабинет пристава I-ой полицейской части, имели привычку перед этим стучать. Либо из страха перед грозным характером Богородицкого, либо из уважения к его чину, либо из обыкновенной вежливости. К меньшинству, себя не утруждавшему, относился титулярный советник Семен Владимирович Василисов. Происходил он из богатой и уважаемой дворянской семьи, что находило выражение в его костюме и манере держать себя. Одет он был всегда строго, «с иголочки», и до того шли ему черные сюртуки, подчеркивающие атлетическое телосложение, что не было в губернии более завидного жениха для молодых девиц. Брился Василисов чисто, волосы носил чуть длиннее принятых приличий, а заостренный нос придавал ему сходства с хищной птицей. Он смотрел на окружающих с высоты как своего роста, так и общественного положения, считая ниже своего достоинства скрывать откровенно презрительное отношение к собеседнику. Быть бы ему обыкновенным франтом-бонвиваном и прожигателем жизни, если бы не два обстоятельства. Первым были глаза, их взгляд – цепкий, колючий – и светившийся за ними могучий, хотя по большей части отнюдь не благожелательный ум. Вторым обстоятельством являлась его официальная должность. Степан Владимирович состоял младшим чиновником для особых поручений при господине губернаторе, командированным в помощь полицмейстеру. Обязанный по долгу службы взаимодействовать с частными приставами, он прекрасно представлял, что каждый из них собой являет, не скрывал раздражения от их не всегда профессионального исправления обязанностей, и, как следствие, а еще имел дурную привычку входить в кабинеты без стука и ставить чиновников в неудобное положение.

– В деле об убийстве господина Нехотейского появились какие-то новые обстоятельства? – с картинным выражением доброжелательного интереса повторил вопрос Василисов.

– О, Степан Владимирович, доброе утро! – слегка оправился от удивления пристав. Был он вежлив и елеен, несмотря на то, что, на бумаге, занимал более высокий пост, чем молодой чиновник особых поручений. – Не обращайте внимания, ничего важного, право слово!

– Но я решительно хочу их услышать, – в тон ему ответил Василисов. Он взял стул для посетителей, стоявший перед столом пристава и аккуратно развернул его так, чтобы видеть и сидящего Богородицкого, и вытянувшегося по струнке Черкасова. Затем чиновник уселся, положил ногу на ногу, и всем своим видом показал, что ждёт продолжения.

– Константин Алексеевич, поделитесь с господином Василисовым своими выводами, – скрепя сердце обратился к помощнику пристав. Черкасов, стараясь быть как можно более кратким и понятным, изложил свои выводы на основе показаний слуг, нового директора гимназии и учителя Снегирёва.

– Уверяю вас, Степан Владимирович, это всё мелочи, только отвлекающие нас от основного дознания, которое, я уверен, уже сегодня даст свои плоды, – подвел черту под рассказом Константина пристав.

– Отнюдь, Сергей Иванович, – говоря это, чиновник особых поручений смотрел не на Богородицкого, а внимательно, с интересом рассматривал Черкасова. Затем он повернулся к приставу. – Я нахожу сомнения вашего помощника вполне оправданными. Допускаю, что все произошло так, как считаете вы, и вечерняя облава докажет вашу правоту, но рассмотреть возможность того, что Нехотейского убили из-за его вымогательства в гимназии тоже необходимо. Пусть… Как вас зовут, молодой человек? – в устах ровесника эта фраза звучала несколько забавно, но коллежскому регистратору она таковой не казалась.

– Черкасов, Константин Алексеевич, Ваше Благородие, – хриплым голосом сообщил он.

– Очень приятно. Пусть Константин Алексеевич продолжит дознание в этом направлении. Однако, – тут голос Василисова стал резким, он смотрел Черкасову прямо в глаза. – сделать это нужно очень деликатно и осторожно. В гимназии учатся отпрыски лучших семейств губернии. Не беспокойте их, или, тем паче, их родителей, понапрасну. Если вы решите, что виновные могут быть среди них – не раскрывайте своих подозрений за пределами этой комнаты, сначала доложите Сергею Ивановичу или напрямую мне. Это понятно?

– Да! – чуть ли не хором ответили пристав и его помощник.

– Вот и славно. Что ж, господа, не смею вас задерживать и отвлекать от службы, – с этими словами, не утруждая себя дальнейшими объяснениями, чиновник для особых поручений покинул кабинет.

– Ну, Константин Алексеевич, – имя своего помощника Богородицкий процедил сквозь зубы. – Вы слышали господина титулярного советника, – свое отношение к Василисову он тоже выразил интонацией. – Вам и карты в руки. В облаве вы участия не принимаете, сосредоточьтесь на поиске улик, связанных с гимназией. Обо всех новостях докладывайте мне, – он помолчал. – И только мне. Я передам Степану Владимировичу то, что ему нужно знать. Свободны.

Хоть Черкасов был и не искушен в вопросах подковёрных махинаций, он ясно понял, как Богородицкий намерился разыграть эту ситуацию. Пристав по-прежнему был уверен, что обыск публичных домов и игорных заведений на Солдатской даст свои плоды. То, что он полностью передал коллежскому регистратору одно из направлений расследования, следовало расценивать не как знак доверия, а как стремление отлучить помощника от успешных результатов планируемой операции. Мол, вы, Константин Алексеевич, конечно, молодец, и важным делом занимались, но преступников изловили совсем другие люди, а вы лишь зря потратили время. На тот же маловероятный случай, если Черкасову удастся найти какой-то след в гимназии, то пристав планировал выслушать его выводы, а затем лично доложить о них Василисову, таким образом присвоив себе заслуги помощника. Уже успев узнать характер начальства, Константин четко уяснил, что за эту сцену в кабинете на глазах у чиновника для особых поручений, Богородицкий затаил на него зло, и не преминет воспользоваться любой возможностью отомстить. Черкасов понял, что служебное рвение и попытка отстоять свою точку зрения могут очень дорого ему аукнуться.

***

В то время, пока Черкасов впадал в уныние, Руднев, мурлыкая себе под нос легкомысленную мелодию, развешивал во вверенной ему классной комнате портреты исторических деятелей, перебирал книги в шкафах, смахивал пыль с карт и предвкушал начало учебного года на новом месте. В перерывах между заботами, он прогуливался по гимназическому зданию, представляясь коллегам, которые начали возвращаться после каникул. Разговоры между преподавателями то и дело сводились к Нехотейскому, однако ничего нового из них Павел не узнал.

Около двух часов пополудни, Руднев решил подышать свежим воздухом, и вышел на моцион во двор гимназии. За зданием располагался небольшой пансион для учеников, постоянно живших при школе. Он был стар, нуждался в ремонте и уже не мог вмещать всех желающих, зато выходил на огромную Соборную площадь, центральную в городе. Проходя мимо открытых настежь окон первого этажа, Руднев, внезапно, услышал знакомую фамилию, затаился и прислушался. Беседу, судя по голосам, явно вели двое учеников из старших классов.

– Слыхал про Нехотейского?

– Конечно слыхал! Туда ему и дорога! Надеюсь, с новым директором вздохнем спокойнее.

– Как думаешь, Димка теперь вернется?

– Заварзин-то? Не знаю. Вроде бы, только Нехотиха его и донимал. Если не будут больше трясти с его родителей, то на обучение хватит.

–Дай-то Бог, грустно будет без него.

В комнате завозились. Руднев отпрянул от окна и продолжил прогулку, удовлетворенно сделав пометку, что надо бы выяснить, кто такой Димка Заварзин, почему он покинул школу и что там за история с его родителями и Нехотейским.

***

С неохотной помощью классного надзирателя, Павел быстро узнал все интересующие его детали. Полное имя «Димки» было Дмитрий Филиппович Заварзин. Его отец происходил из старинной, но бедной семьи. Сейчас Филипп Заварзин трудился в качестве инженера на Моршанско-Сызранской железной дороге, поэтому постоянно находился в разъездах. Получал, судя по всему, немного, но достаточно, чтобы определить сына в гимназию. Семья не последовала за ним на работу, а оставалась жить в городе С., в домишке, располагавшемся как раз на Солдатской улице. Совпадение или?..

Предлог для визита к Заварзиным Руднев нашел быстро. Учитель сверился с картой города и пришел к выводу, что дорога до Солдатской пешком отнимет слишком много времени. Благо, ближайшая биржа извозчиков располагалась тут же, напротив гимназии, под стенами Спасского монастыря. Ожидавший после рассказов Черкасова какую-то невообразимую клоаку, Павел был даже несколько разочарован, когда экипаж высадил его на Солдатской. Верхняя её часть оказалась вполне приличной, обыкновенной улочкой губернского города, с одно- и двухэтажными домами, отделенными друг от друга заборами и садами. Погожим ранним вечером, на лавочках перед дворами собралось много народа. Жилище Заварзиных на фоне соседских ничем не выделялось – это был скромный одноэтажный деревянный дом, крепкий, хоть и с заметными следами, оставленными временем и непогодой.

Чего Руднев не ожидал, так это ослепительной красоты женщины, открывшей ему дверь. Внешность была ангельской: белокурые волосы, огромные голубые глаза и радушная улыбка – таким созданиям место на картинах итальянских мастеров, а не в унылых домишках провинциальных городов.

– Чем могу вам помочь? – осведомилось чудесное видение.

– О… Я… – дар речи на несколько секунд оставил Павла, но затем учитель собрался с мыслями, улыбнулся в ответ и представился. – Павел Сергеевич Руднев, новый преподаватель Губернской гимназии, честь имею!

– Ах, гимназии… – протянула женщина, и от глаз гостя не укрылось, как резко померкла ее улыбка. – И что же вам нужно, господин учитель?

– Осмелюсь предположить, что вы матушка Димы Заварзина? Боюсь, что до меня дошли не очень хорошие слухи об одном из моих коллег, бывших уже, – осторожно начал Руднев. – Согласно им, данный человек мог стать причиной того, что ваш сын покинул гимназию. Я хотел осведомиться, так ли это, и, если слухи правдивы, принести свои искренние извинения и исправить эту несправедливость.

Тирада была задумана и отрепетирована загодя, но, глядя на сказочной красоты женщину перед ним, Павел с удивлением отметил, что он уже действительно всей душой желает загладить вину Нехотейского перед чудесной (в этом он не сомневался) семьей Заварзиных.

– Какая неожиданность! – хозяйка дома растерялась, смутилась – и стала еще более прекрасной. – Да, я Димина мама, Наталья Андреевна. Проходите, прошу вас!

Глава шестая

«Заметка в газете»

– Сталкивался, конечно, я разными людьми, но такого мерзавца встречаю впервые! – Руднев, продолжая ругаться, расхаживал по гостиной. По прибытии в город С. он нашел себе комфортный флигель при усадьбе на Стрелецкой улице, неподалеку от Шатальной, где в отеческом доме жил Константин. Черкасов, приглашенный в гости ради обмена новостями, давно не видел друга в такой ажитации.

– Паша, он умер, – смутился сыщик.

– Туда ему и дорога! – топнул ногой Руднев. – Не собираюсь снисходительно относится к эдакой паскуде только потому, что он, видите ли, почил.

– Что тебя настолько поразило?

– Наглость! Невероятная, бесстыдная наглость! Видишь ли, он положил глаз на мать одного из учеников! Женщина прекрасная, неописуемо, но честная и добродетельная! Я не смею представить, что она испытала, когда этот… этот…

– Негодяй, – услужливо подсказал Черкасов.

– Он самый! Сначала он вымогал у Заварзиных денег, а затем, когда выяснилось, что они не смогут собрать запрошенной суммы, предложил Наталье Андреевне…

– Можешь не продолжать, – поёжился Константин.

– На продажных женщин ему, видите ли, денег перестало хватать! – все еще кипел учитель.

– Так, может быть… – аккуратно начал Черкасов.

– Не может! – безошибочно опознал интерес друга Павел и пресек дальнейшие расспросы. – Если ты хочешь спросить, не мог ли её муж разозлиться и стукнуть Нехотейского по голове – то нет, не мог. Он был в Сызрани, подвизается на строительстве чугунки. Вернется только завтра.

– Жаль, – пробормотал было Константин, но осекся, увидев гневный взгляд Руднева. – В смысле, это чудесно, конечно, но, сам понимаешь…

– Понимаю, – чуть успокоился его друг. – Ты надеялся, что нашел подозреваемого. А сам чем похвастаешься?

– Ничем, – грустно вздохнул Черкасов. – Гороховский сегодня устроит облаву на Солдатской, чтобы найти пропавший портсигар. Сам понимаешь, насколько важная это будет улика. У кого портсигар – тот и виноват. По крайней мере, в глазах пристава.

– А ты остаешься у разбитого корыта, и с рассерженным на тебя начальственным лицом. Хотя… Есть у меня одна идейка…

– Какая? – встрепенулся Черкасов.

– А какой сегодня день недели? Понедельник? – задумчиво уточнил Павел.

– Он самый!

– Тогда бегом за мной! – Павел внезапно вскочил и вихрем рванулся на улицу. Черкасову ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они вышли во двор усадьбы, открыли калитку в мощных резных воротах и оказались на улице. В столь поздний час прохожих было мало – большинство предпочитало оставаться дома, спасаясь от пыли и духоты. Поздние августовские сумерки оставляли достаточно света, что радовало – за пределами главных улиц фонари горели редко и на большом расстоянии друг от друга.

– А куда мы бежим? – поинтересовался едва поспевающий за другом Черкасов.

– К Волынкину, – пояснил Павел. – Помнишь, мы пересекались с ним у Шифферса?

Статского советника Волынкина, завсегдатая шахматного клуба, Константин помнил смутно, но почел за лучшее кивнуть.

– Сомневаюсь, что Павел Васильевич будет рад нас видеть в такой час, но куда деваться! – от азарта Руднев передвигался по улице чуть ли не прыжками.

– Зачем он нам?

– Как, зачем? Сей суровый старик заведует вторым отделом «Ведомостей», – назвал Руднев главную газету губернии. – И завтра как раз выходит новый номер! Нам нужно успеть дать объявление!

– Какое? – Черкасов не поспевал ни за шагом, ни за ходом мысли друга.

– Как, какое? – повторно удивился Руднев. – «Такого-то числа сего месяца там-то была найдена брошь»…

Он осекся, остановился посреди улицы и смерил Черкасова подозрительным взглядом:

– Описать украшение сможешь?

– Ой… – чуть не врезался в застывшего товарища сыщик. – Ну да, конечно!

– Отлично! – торжествующе тряхнул кулаком Павел и снова рванул вперед, параллельно объясняя план Черкасову. – Естественно, мы не скажем, что вещица была найдена на трупе! Нет, скажем, что нашлась в абсолютно другом месте, была доставлена неравнодушным обывателем в I-ую сыскную часть, и коллежский регистратор Черкасов с удовольствием вернет её хозяину! А! Каков я?!

Он явно ожидал восхищенного панегирика со стороны Константина, но тот был настроен скептически:

– А если убийца знает, что брошь осталась у Нехотейского?

– Тогда шиш тебе, а не лавры первого сыщика губернии! – обиженно проворчал Руднев. – Но я готов рискнуть, и даже ссудить тебя рублем на публикацию объявления в ближайших трех выпусках газеты!

Как Павел и предсказывал, редактор второго отдела «Ведомостей» не был в восторге от поздних визитеров. Но после того, как Черкасов объяснил ему важность и срочность их прошения, согласился опубликовать требуемое объявление, которое Руднёв и набросал максимально разборчивым почерком со слов друга. Волынкиин, старый вояка и обладатель медали за Крымскую войну, настолько проникся энтузиазмом молодых людей, что был готов самолично бежать в типографию, но им удалось убедить почтенного старца ограничится письмом для наборщиков. В результате, спать Черкасов улегся поздно, но в прекрасном расположении духа. А утром его ждал удар.

***

– А! – воскликнул Богородицкий, торжествующе потрясая драгоценным портсигаром. – Каков Гороховский! Каков орёл!

Юрий Софронович зря времени не терял. Задействовав всех доступных городовых, он устроил одновременную облаву на самые злачные притоны нижней Солдатской улицы. Удача улыбнулась ему в подпольном доме терпимости, который держали бывшие солдаты, братья Жихарёвы. Одного взгляда на их жуткие образины хватало, чтобы понять – лучших кандидатов на роль убийц учителя Нехотейского найти сложно. Работы Чезаре Ломброзо еще не достигли города С., но пугающе эрудированный Руднев успел просветить своего друга о новаторствах криминалистики. Черкасов был вынужден признать – узрев Жихарёвых, с их свирепыми, глубоко посаженными глазами, всех заросших рыжеватой шерстью, почтенный итальянец еще глубже уверился бы в правоте своей теории.

Жихарёвы, Сенька и Потап, в один голос божились, что Нехотейского и пальцем не трогали. Да, они были знакомы – оставшись без средств на арфисток Банцекова, учитель отправился утолять низменные страсти в заведения подешевле. Одним из таких оказался жихарёвский притон. Но, по словам братьев, им не было смысла убивать развратника. Напротив – сначала он платил исправно, затем влез в долги, и только-только начал их отдавать. Гулко постучав себя по могучей волосатой голове, Сенька объявил, что они-де с братом, не совсем остолопы, и разуменье имеют не резать золотую курицу. Портсигар им отдал сам Нехотейский, в уплату части долга.

Естественно, Богородицкий оправданиям закоренелых бандитов верить отказался. Для начала (по здравому предложению упавшего духом Черкасова, которое тот дал скрепя сердце) вызвали слугу Нехотейского и дворника Василия Семенова. Оба мгновенно опознали «нехороших мужиков», приходивших к их нанимателю. Обрадованный пристав велел запереть Жихарёвых в «холодненькой» и обеспечить чистосердечное признание. За это, свирепо ухмыльнувшись и хрустнув пальцами, взялся Гороховский. Богородицкий же умчался на доклад к полицмейстеру и Василисову.

Расстроенный Черкасов, понурив голову, слонялся по полицейской части, не находя себе места. Раз он сунулся к камерам, но оттуда раздавался жуткий хриплый бас Юрия Софроновича: «Помни, что гнев не замедлит, что наказание нечестивому – огонь и червь». Константин отпрянул и вернулся в общий зал. В помещении было душно и пыльно, что лишь усугубляло мрачное настроение молодого сыщика. Наконец, он решил выйти на крыльцо, в надежде, что относительно свежий воздух разгонит навалившуюся тоску.

На выходе из здания он столкнулся с симпатичным усатым господином в опрятном коричневом костюме.

– Ох, простите покорно! – отскочил в сторону визитёр. – Подскажите, пожалуйста, где я могу найти коллежского регистратора Черкасова.

– Вы его уже нашли, – печально объявил Константин.

– Какая удача! – не замечая мрачного расположения духа собеседника обрадовался симпатичный господин. – А я как раз к вам, по объявлению о найденной броши! Как прочитал утром в газете, так сразу понял, что жена потеряла! Ну, а я сразу к вам! Позвольте представиться – Филипп Заварзин, инженер Моршанско-Сызранской железной дороги!

Глава седьмая

«Тайна госпожи Заварзиной»

Как и не к ночи помянутые братья Жихарёвы, Черкасов себя за остолопа не держал. По крайней мере, желание вскочить и нестись арестовывать хозяйку украшения он подавил быстро. Вместо этого он условился с Заварзиным, что брошь принесет лично, вечером. Отпустив обрадованного инженера, он быстро переоделся в одежку попроще (такая всегда хранилась для агентов в специальном шкафу), надвинул на глаза кепку, и стремя голову помчался на Солдатскую.

Учитывая молодецкий темп, коллежский регистратор прибыл на место быстрее Заварзина. Ему повезло – будка городового на Верхней Солдатской располагалась буквально в трех домах от дома инженера, у шумной торговой Александровской площади. Вход отсюда был виден идеально. Городовой Черкасова сначала не признал и чуть было не прогнал молодого лоботряса, но вскоре понял, что имеет дело с «подчаском», и вытянулся во фрунт. Константин быстро дал будочнику необходимые инструкции: глаз с дома не спускать, подмечать, кто и когда приходит и уходит, излишнего внимания не выказывать, не препятствовать, но если Заварзины внезапно куда-то соберутся всей семьей – остановить, послав дворника в часть.

Следом Черкасов направился в гимназию, рассчитывая застать на месте Руднева. Бдительный Владимир Амплеевич коллежского регистратора не пустил, заявив, что историк сегодня не появлялся. Пришлось бежать дальше – во флигель на Стрелецкой. К приходу друга Павел как раз обедал (за символическую плату кухарка хозяев готовила три раза в день еще и на него).

– По какому случаю маскарад? – иронично оглядел конспиративное одеяние друга учитель.

– Хозяйка броши нашлась! – с порога воскликнул Черкасов.

– Да? И кто же она? Мадам какого-нибудь борделя? – снисходительно спросил Руднев.

– Заварзина!

Павел испустил фонтан только что прихлебнутого чая, поэтому сыщику пришлось сначала увернуться от могучей струи, а затем от стучать подавившегося друга по спине. С раскрасневшимся лицом, слезящимися глазами и отчаянным кашлем, Руднев растерял всю вальяжность.

– Как? – наконец прохрипел Павел.

– Её муж опознал брошь! Говорит, досталась ей от бабки. Фамильная драгоценность.

– Час от часу не легче. Что думаешь делать?

– Зайти к ним вечером. Пока – просто поговорить. Хотел позвать тебя тоже.

– Меня? – удивился Руднев. – А тебе от пристава не прилетит, что партикулярное лицо привлекаешь?

– Я же говорю – просто поговорить. Ты уже видел Заварзину. Понимаю, что очарован и мыслить здраво тебе тяжело, но ты с ней уже виделся. Мне нужно, чтобы ты был рядом, когда я буду задавать вопросы, и сказал, насколько её поведение отличается от твоего прошлого визита. Сможешь?

– Постараюсь, – кивнул Павел.

К Заварзиным они вернулись, когда колокола церкви на Смоленском спуске уже звенели на вечернюю службу. Чета встретила их в передней. Не доставало Димы – он убежал гулять с друзьями. Филипп был абсолютно спокоен, а вот Наталья настороженно переводила глаза с сыщика на учителя. Константин достал украшение из кармана и протянул в сторону Заварзиных на открытой ладони – достаточно близко, чтобы они могли его разглядеть, но достаточно далеко, чтобы быстро убрать руку.

– Господин Заварзин, прошу меня простить, но я не раскрыл обстоятельств, при которых эта брошь была найдена на самом деле, – начал Черкасов. – Её обнаружили в кармане убитого учителя гимназии Николая Михайловича Нехотейского. Я вынужден спросить у вашей супруги, как украшение оказалось у него?

Инженер пораженно взглянул на жену. Наталья Андреевна зябко поежилась, отвернулась и подошла к окну. Казалось, ей физически тяжело смотреть на мужа. Наконец, она тихонько ответила:

– Филипп, просто, я не говорила тебе. Не хотела, чтобы ты волновался, или… Или сделал что-то, о чем мы бы потом пожалели…

Она сбивчиво и откровенно стыдясь пересказала мужу и Корсакову историю, которую Руднев уже слышал. Сластолюбец Нехотейский, один раз увидев Наталью, безумно её возжелал. Зная, что инженера нет в городе, а семья Заварзиных и так не богата, в середине лета он вызывал её в гимназию и объявил, что Дима не пригоден для обучения в главном губернском учебном заведении. Чтобы не дать его исключить, Николай Михайлович потребовал деньги, уже зная, что сумма будет неподъемной. Услышав ожидаемый ответ, он предложил иное соглашение – Наталья становится его любовницей, а Дима остается учиться в гимназии. Несмотря на кроткий характер, Заварзина, увидев сальный взгляд Нехотейского и его руки, уже тянущиеся к ней, отвесила учителю хлесткую пощечину. Он взревел, схватил её за плечи и разразился отборной бранью.

– Я насилу вырвалась, и лишь дома выяснила, что бабушкина брошь, с которой я не расставалась, в пылу борьбы оторвалась от платья, – закончила она.

– И с тех пор вы не виделись с Нехотейским? – спросил Константин.

– Нет. Он прислал мне несколько писем. Угрожал. Но я скорее умру, чем соглашусь отдаться такому негодяю. Только… – она замялась. – Боюсь, я не все вам рассказала в ваш прошлый визит, Павел.

Руднев сохранял бесстрастное лицо, Черкасов заинтересовано подался вперед, а инженер бросил обеспокоенный взгляд на супругу.

Гимназическое образование Димы было для Заварзиных всем – скромные и небогатые, они мечтали о лучшей жизни для сына, и классическая гимназия должна была открыть для него множество дверей для дальнейшего устройства. Наталья Андреевна не собиралась сдаваться – все лето она копила требуемую сумму, занимая деньги и продавая немногочисленные драгоценности, оставшиеся от бабки-помещицы. Собрать всё так и не удалось, но Заварзина наивно полагала, что Нехотейский согласится и на меньшие деньги. Поэтому, когда мерзкий учитель прислал очередное письмо, Наталья ответила согласием на встречу.

– То есть вы все-таки видели Нехотейского?! – вскричал Константин.

– Нет! – покачала головой Заварзина. – Произошла поистине странная вещь!

Вскоре после того, как ответ был отправлен, ей пришла новая записка – на этот раз анонимная. Неизвестный доброжелатель сообщал, что Нехотейский в скором времени будет отставлен от должности и не сможет более угрожать дальнейшей учебе Димы. Обрадованная Наталья Андреевна не пошла на встречу.

– А вы не помните, где конкретно назначил вам свидание Нехотейский? – вступил в разговор Руднев.

– Да! – встрепенулся Константин. – У него, на Покровской?

– Нет, – удивленно покачала головой Заварзина. – Он велел прийти вечером в некий дом в нижней части Солдатской…

Руднев и Черкасов многозначительно переглянулись. Наталья Андреевна вышла, но вскоре вернулась с запиской Нехотейского. Хотя сам дом был Черкасову не знаком, по указаниям учителя он понял, что находится убежище развратника должно совсем недалеко от реки. Он передал записку другу.

– Благодарю за уделенное нам время! – Константин поднялся из-за стола. – Только разрешите последний вопрос – куда вы направили свой ответ и как?

– Попросила Диму отнести в гимназию. Пока вы не сказали, я и не знала, где жил Нехотейский. Дима сказал, что передал записку классному надзирателю…

Молодые люди откланялись и вышли от Заварзиных. На улице темнело. Фонарщики начали зажигать немногочисленные светильники. Улицы, и так немноголюдные, совсем опустели. Отойдя на несколько шагов от заварзинского дома, Черкасов спросил друга:

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Ну… – помедлил Павел. – Думается, Наталья Андреевна говорила правду. Если так, то у нас получается совсем другая картина. Ты сказал, что записку принесли Нехотейскому домой, верно?

– Верно!

– Тогда выходит, что некто перехватил записку в гимназии, прочитал её, направил анонимное послание Заварзиной, а сам…

– Передал её ответ Нехотейскому… – подхватил Константин.

– И стал ждать учителя в указанном месте, где убил его, и сбросил труп в реку! – закончил Руднев. – Ну что, пойдем?

– Куда? – опешил Черкасов.

– Как «куда»? – Павел помахал запиской. – Смотреть, что за домик себе нашел Нехотейский, и зачем?

– Ты не пойдешь никуда! Скоро совсем стемнеет, место там дикое, и без револьвера и пары городовых нечего туда соваться. Так что…

Договорить он не успел – к ним подбежал городовой, которого Константин днем просил присмотреть за домом Заварзиных.

– Беда, вашбродь! Пристав срочно к себе требуют! – выдохнул он.

– Какая беда?

– Жихарёвы утекли!

– Как?! Куда?! – третьим из уст Черкасова вырвалось слово, не делавшее чести выпускнику семинарии. – Я в часть! Павел! – он обратился к другу. – Иди домой! Встретимся завтра и продолжим!

Он побежал за городовым. Руднев остался один в сгущающихся сумерках. Он задумчиво посмотрел в сторону Большой Саратовской, которая вела к дому, а затем перевел взгляд убегающую вниз по холму Солдатскую.

Глава восьмая

«Дерзкий побег и опасная прогулка»

Крики Богородицкого были слышны еще с улицы. Черкасов аккуратно, стараясь не привлечь к себе внимание начальства, прокрался в общий зал и расположился за спинами городовых с таким видом, словно он с самого начала здесь стоял. В центре помещения бесновался пристав. Перед ним, понурив голову, стоял недавно поступивший на службу городовой Перекопов, бывший унтер. За спиной Богородицкого чуть более расслаблено расположился Юрий Софронович, и взгляд, которым он сверлил подчиненного, был страшнее всех кар и ругательств, которые изрыгал из себя пристав.

После пары минут выслушивания тирады Богородицкого, Черкасов составил картину произошедшего. Гороховский обрабатывал подозреваемых, притомился, и решил дать им небольшую передышку на обдумывание своей незавидной участи. Следить за ними был оставлен Перекопов. Через пару минут, Сенька начал жалостливо просить воды. Перекопов смилостивился, но, когда он подошел к заключенным, Потап схватил его за горло так, что немаленький полицейский и пикнуть не смог.

– Пасть откроешь – он те шею свернет! – грозно прохрипел Сенька. – Выпускай, живо!

Вырубив Перекопова, братья выбрались во внутренний двор, прилегающий к пожарной части, разжились там телегой, выехали за ворота – и ищи их свищи!

Выговорившись (а точнее – накричавшись), Богородицкий изрек сакраментальное «Из-под земли мне их достаньте!» и удалился на служебную квартиру. Перекопов так и остался стоять посреди зала. Гороховский шагнул вплотную к нему, продолжая сверлить подчиненного глазами. Хотя Юрий Софронович был наголову ниже городового, бывший унтер ощутимо оробел и не смел опустить взгляд.

– Опосля с тобой поговорим, агнец… – прошипел квартальный, а затем развернулся к собравшимся городовым. – Чего встали? Пристава слышали? Чтоб к утру нашли!

Прыть, с которой те бросились вон из части, при других обстоятельствах Черкасов нашел бы комичной. Они остались вдвоем с Гороховским.

– А, Константин Алексеевич, – кивнул ему квартальный. – Хотели что-то добавить?

– Ни в коем случае! – Константин решил, что озвучивать открывшиеся ему обстоятельства сейчас будет крайне несвоевременно. Вряд ли в части ему сейчас выделят провожатого в дом на Солдатской. – Чем-то могу вам помочь?

– Да чего там помогать… Одна надежда у нас – найти по горячим следам. «Ибо Господь – судия наш, Господь – законодатель наш, Господь – царь наш; Он спасёт нас», – он махнул рукой и вышел. Черкасову тоже не было смысла оставаться в части одному, поэтому он решил отправится домой, проведав по пути Руднева. Вдруг тот еще не спит…

***

Руднев не спал. Но и дома его не было. Конечно же любознательная натура не дала ему спокойно вернуться и лечь спать. Стоило другу убежать, как Павел отправился по указаниям из записки в поисках убежища Нехотейского.

В идее своей он быстро разочаровался. Уже стемнело. Фонари в нижней части улицы отсутствовали полностью. Редкие прохожие окидывали учителя подозрительными взглядами. Вонючий пьяница даже увязался следом, но быстро рухнул в канаву перед одним из домов. Где-то брехали собаки. Несмотря на теплую августовскую ночь, зубы Руднева начали нервно постукивать. Несколько раз он был готов повернуть назад, но азарт и стыд за собственно малодушие каждый раз гнали молодого учителя вперед.

Дом отыскался относительно быстро. Он действительно стоял последним на улице, в нескольких десятках шагов от речки. Домишка плохонький – почти врытый в землю, весь неказистый. «Несолидно как-то», подумалось Павлу. Не удивительно, что Нехотейский так бесился – от лучшего в городе кафешантана до такой вот развалюхи.

Как и ожидалось, в окнах не горело ни единого огонька. Ворота и забор были на удивление крепкими, поэтому во двор заглянуть не удавалось. Простояв у дома несколько минут, Павел уже собирался развернуться и пойти обратно (навыками взломщика он все-таки не обладал), как вдруг со двора послышался скрип открываемой двери. В два прыжка, Павел оказался у ворот, силясь разглядеть, кто вышел из дома. Не видно было ни зги. Внезапно, калитка распахнулась, огрев Руднева по лбу, а затем могучие руки втянули его во двор. Учитель попытался дать отпор, но после могучего удара кулаком обмяк и потерял сознание.

Павел очнулся в полной темноте. Лежал он на грубом полу, а руки были связаны за спиной. Крайне противная на вкус тряпка плотно затыкала рот. Руднев от испуга чуть не задохнулся, судорожно пытаясь дышать через нос. Наконец, паника прошла. Учитель пошевелился, пытаясь сесть, но получилось у него не слишком успешно. Зато его ерзанье привлекло чье-то внимание.

– Глянь-ка, очухался! – раздался грубый голос из темноты.

– Лежи, соколик, и не рыпайся. Вздумаешь кричать – мигом кончим, – присоединился к нему еще один обитатель теней. Говорил он спокойно, не повышая голоса, но Руднев ни капли не сомневался, что угроза будет приведена в действие. Раздался скрип половиц, после чего тряпку у него изо рта вытащили.

– Вы кто? – осипшим голосом спросил учитель.

– Нет, милчеловек, это ты нам ответствуй: чьих будешь? – продолжил тот, что грозил убийством. – На легавого ты, вродь, не похож. Можь, кадет?

– Кто? – не понял Павел. – При чем тут кадеты? Я, вроде, по возрасту не гожусь, да и не в форме…

– Вот артист! – хохотнул первый.

– Цыц, Потап. Ладно, не легавый. Чего ж тогда толокся у дома, а?

– Я… – замялся Павел. – Гулял. Заблудился немного.

Потап опять рассмеялся в темноте.

– Ты горбатого тут мне не лепи, гуляка, – не поддержал веселья собеседник. Руднев уже понял, что из двоих его тюремщиков этот был главным. – Тебя из окошка хорошо было видно, как ты тут ходил, разнюхивал. Так что, расскажешь? Аль помочь тебе?

«А что я теряю?» – подумал Руднев.

– Я здесь из-за Нехотейского. Я коллега его, из гимназии. Нашел записку, где он на этот дом указывает. Думал, может помогу чем расследованию?

– Вот, курва! – ругнулся Потап. – Слышь, Сенька, он даже дохлый продолжает гадить!

– Помолчи! – шикнул главарь. – Не верю я тебе, милчеловек, ну да не важно это. Слухай сюда. Крови на нас нет, и брать грех на душу мне не охота. Но будешь ерепениться – не обессудь. Коль жизнь дорога – делай, как я сказал. Посиди денек тут с нами, тихо. Потом отпустим. Понял?

– Предельно! – не покривил душой Руднев. Вновь раздался скрип половиц. Павел понял, что сейчас кляп вернут на место, и поспешно спросил: – Так вы братья Жихарёвы? О вас весь город гудит, что мол вы Нехотейского убили!

– Вот, значит, как? – голос Сеньки прозвучал недобро.

– Ага, – Руднев осознавал, что подбирать слова нужно очень аккуратно, поэтому продолжил. – Но вы сами мне только что сказали, что крови на вас нет. То есть, вы его не убивали?

– Вот те крест! – пробасил из темноты Потап. – Нам это ни…

– Пасть закрой! – рявкнул Сенька. – А чего такой любопытный, учитель?

– Да понять пытаюсь, как вы в его доме оказались?

– Не его это дом, а наш! – зло прошептал Жихарёв. – На шкиц тянуло твоего Нехотейского. Таких к себе домой солидный господин таскать не будет. Вот и башлял он, за хазу и девок. Должок за ним вырос. Так что сам покумекай, живой он нам нужен был. А теперь – цыц!

И кляп вернулся на место.

***

Руднев пытался дремать, но ничего из этого не вышло – мешали путы и кляп. Он не знал, сколько прошло времени, пока не увидел, как сквозь прикрытую дверь в соседнюю комнату начинает слабо пробиваться свет. Павел понял, что сидят они в сенях, чтобы не маячить перед окнами. Здесь все еще царил полумрак, но Руднев уже мог разобрать очертания Жихарёвых у противоположной стенки. Сенька дышал мерно, привалившись к углу – видимо, дремал. Глаза Потапа поблескивали в полутьме, значит учитель оставался под присмотром.

У Руднева было столько же оснований верить братьям, сколько у них – его истории. С другой стороны, врать братьям тоже было незачем. А вот в то, что его действительно отпустят, Павел не верил. В лучшем случае, оставят здесь, с кляпом и веревкой, а там уж выберется, или умрет от удушья или голода – уже не их забота. Значит, нужно было придумать, как бежать. К сожалению, все козыри были на руках братьев. В честной драке он их не одолел бы и один на один, а уж пытаться справится с двумя, пока руки связаны за спиной – и думать нечего. Перехитрить? Но как? Вряд ли они согласятся еще раз достать кляп, да и в голову ничего не шло. Оставалось рассчитывать либо на честность бандитов, либо на проведение.

Проведение, в лице квартального надзирателя Юрия Софроновича Гороховского, оказалось быстрее. Дверь в сени распахнулась после могучего пинка. На пороге возник Гороховский с револьвером в руке. Дремавший на лавке Сенька вскочил, заспано моргая, но Потап, зарычав, словно медведь, сразу же рванулся на полицейского. Однако Юрий Софронович не собирался деликатничать с Жихарёвыми. Револьвер рявкнул дважды – и Потап рухнул на пол, не добежав до квартального.

– За брата удавлю! – отчаянно крикнул Сенька. Он оказался в шаге от Гороховского, протягивая руки к горлу полицейского, но ствол револьвера уже уперся ему в живот. На мгновение они застыли так. Павлу почудилось, что в глазах Жихарёва мелькнуло понимание безвыходности его положения, и он даже, казалось, начал опускать руки. Но Гороховский хладнокровно нажал на спусковой крючок, выстрелив в упор. Сенька удивленно выдохнул и осел на пол. Юрий Софронович свирепо огляделся, водя револьвером в поисках новых противников, а затем увидел лежащего на полу Руднева. Он усмехнулся, опустил оружие и крикнул, обернувшись к распахнутой двери:

– Он здесь! Живой!

В дом ворвался Черкасов и обрадованно упал на колени перед Павлом.

– Паша! Ну ты меня и напугал!

Глава девятая

«Черкасов спешит на помощь»

Константин заподозрил неладное, когда не застал Руднева дома. У него не было ни малейших сомнений, что любопытный учитель, вопреки его просьбе, отправился-таки на Солдатскую, осматривать дом Нехотейского. Время было позднее, большинство городовых сейчас метались по городу в поисках Жихарёвых. Поэтому Черкасов решил самолично проверить дом на Солдатской. В отличие от Руднева, который в своей щегольской одежде выделялся в трущобах, как золотой зуб во рту, Константин прокрался к убежищу преступников аккуратно и незаметно. Естественно, к похищению друга он опоздал, и застал дом тихим и на вид пустым. Он и тут не стал повторят ошибок Павла, поэтому обошел здание так, чтобы изнутри его никто заметить не мог. Не увидев ничего подозрительного, он вернулся обратно на Стрелецкую, но Руднева, конечно же, вновь не оказалось дома.

Теперь Черкасов был уверен: друг либо нарвался преступных обитателей Солдатской, либо на убийцу Нехотейского, скрывающегося в заброшенном доме. У Константина кровь стыла в жилах от одной мысли, что его жизнерадостный друг мог встретить свою смерть в столь нелепых обстоятельствах. В отчаянье он бросился обратно в часть, будить пристава.

На счастье, юный сыщик до Богородицкого достучаться не успел. В общем зале его встретил хмурый Юрий Софронович, который всю ночь дежурил в ожидании вестей от городовых – те сбивались с ног в поисках бежавших Жихарёвых. Квартальный и выслушал сбивчивый рассказ Черкасова. Когда тот дошел до описания дома на Солдатской, на суровом лице Гороховского внезапно расцвела довольная улыбка.

– Вы что, Юрий Софронович? – удивленно замолчал коллежский регистратор.

– А то, что, кажется, вы с другом нашли окаянных беглецов! – Гороховский вскочил и подошел к плану расположения города С. на стене. – Смотри! Наши олухи нашли телегу пожарных, на которой утекли Жихарёвы, вот здесь, на Николаевской площади. Братья её бросили – и правильно. Извозчики у монастыря видели, как эти образины бросились дальше, к речке. Мы-то думали, они переправились и подались в заречные слободы, а Жихарёвы умнее оказались! Залегли себе на Солдатской, в тишине, и ждут, пока мы бросим прочесывать город, а потом тихой сапой совсем в другую сторону отправятся!

– А если это не они? Если Руднева на Солдатской того… – начал было Черкасов.

– Не того! – отрезал Юрий Софронович. – Народец там лихой, но с разумением. Все же видят, какой шум подняли из-за Нехотейского! Думаешь, на всей Солдатской сыщется хоть один мазурик, который осмелится еще одно благородие пристукнуть? Не-е-ет, Константин Алексеевич, на Жихарёвых друг твой наткнулся. Не спеши радоваться, этим разбойникам терять уж нечего, вот они-то могли и второго учителя под шумок порешить…

– И что же нам делать? – чуть ли не пискнул Черкасов.

– Что делать? Подмогу бы собрать… – задумался было Гороховский, но тут же лихо махнул рукой. – А, где наша не пропадала! Пойдем, Константин Алексеевич, раз время не терпит, друга твоего вызволять! Надеюсь, успеем!

***

И действительно – успели! Спросить у Жихарёвых, что они собирались сделать с учителем перед тем, как навострить лапти из города, уже не представлялось возможным, но Руднев отчетливо понимал, что расторопность друга и Гороховского спасла ему жизнь. Хотя хладнокровная жестокость Юрия Софроновича и поразила Павла – на его глазах только что расстались с жизнью два человека…

Привалившись к ограде во дворе, впитывая теплые лучи встающего солнца, Руднев рассказывал спасителям подробности своего плена.

– Еще они сказали, что Нехотейский у них в долгу был, а дом ему понадобился потому, что его потянуло на… – Павел защелкал пальцами, пытаясь вспомнить незнакомое слово.

– Профурсеток? – услужливо подсказал закуривший Гороховский.

– Нет! Как-то на «ш»… – и, прежде, чем Юрий Софронович предложит еще несколько цветастых вариантов, воскликнул: – Вспомнил! На «шпиц»!

Черкасов и Гороховский недобро переглянулись.

– Вы что? – удивленно посмотрел на них Руднев. – Что это слово значит?

– Значит, что Жихарёвы, сукины дети, услугу обществу оказали с этим Нехотейским! – квартальный сплюнул и отошел, бормоча под нос ругательства.

– Костя, ну хоть ты-то объясни, в чем дело! – попросил Павел.

– «Шкицы», не «шпицы», это несовершеннолетние проститутки…

– А-а-а… – протянул Руднев. – Подумаешь, что человеку ниже падать некуда – и на тебе!

– Я сам не понимаю, – мрачно поддакнул Черкасов. – Как? Он же был видный человек, уважаемый! Как он мог?

– Думаю, на него так подействовал ультиматум Керенского. Пользуясь властью и деньгами, он еще хоть как-то держал свои низменные инстинкты в узде. По крайней мере, достаточно, чтобы умеренно скрывать свою натуру и оставаться принятым в обществе. Особенно с таким-то покровителем. Но оставшись без поддержки, без взяток, практически оставленный от должности – он потерял голову! Тут и наглое вымогательство, и его страсть к Заварзиной, и вояжи к Жихарёвым. Нехотейский обезумел. Прав твой квартальный, как бы грубо это не звучало – не знаю, кто убил Нехотейского, но обществу он действительно оказал услугу…

– «Кто»? – не понял Черкасов. – То есть, ты думаешь, что Жихарёвы…

– Вот вы где! – во дворе появился сияющий пристав. – Константин Алексеевич, добрейшего вам утречка! И, Павел Сергеевич, позвольте представиться – пристав I полицейской части Богородицкий, Сергей Иванович. Наслышан о ваших злоключениях! – он кивнул на бесшумно следующего за ним Гороховского. – Юрий Софронович рассказал мне все о ваших злоключениях. Слава Богу, что вы остались в живых! – пристав перекрестился. – И, конечно же, благодарность вам за помощь в поимке беглых убийц. Но больше так не рискуйте! Не дело, когда партикулярное лицо берется полиции помогать.

– Сергей Иванович, осмелюсь сказать, что Жихарёвы… Ой! – Черкасов остановился, когда друг незаметно, но болезненно наступил ему на ногу.

– Что «Жихарёвы»? – недобро сощурился пристав.

– Он хочет сказать, что Жихарёвы были, безусловно, опасны, и Юрий Софронович, не побоявшийся встретиться с обоими лицом к лицу, заслуживает отдельной похвалы и награды! – ответил за коллежского секретаря Руднев. – Если потребуется, я готов засвидетельствовать и, конечно же, внести скромный вклад в наградной фонд!

– А! Да-да! Конечно же! – благосклонно кивнул Богородицкий и направился осматривать дом, где нашли свой конец преступники.

– Ни слова! Никому! – настойчиво прошептал Руднев на ухо другу. – Встретимся вечером, в беседке. Я все объясню!

Глава десятая

«Истинный убийца»

Солнце уже начинало клониться к закату, удлиняя тени деревьев и украшая бульвар нежным золотым светом. Внизу, под холмом, нетороплива текла Волга. В кронах пели птицы, а вдоль аллей прогуливались достопочтенные горожане, раскланиваясь или останавливаясь поболтать друг с другом. В любой другой день, Павел получал бы несказанное удовольствие от этой картины. Но сейчас его мысли были заняты другим.

Собственно, в таком задумчивом состоянии его и застал Черкасов, усевшийся на соседнюю лавку.

– Богородицкий второй раз отчитался полицмейстеру об успешном закрытии дела, – вместо приветствия начал он. – Надеюсь, ты понимаешь, что начнется, если мы попытаемся доказать невиновность Жихарёвых?

– Мы не попытаемся, – покачал головой Руднев. – Я навел кое-какие справки и теперь берусь с уверенностью утверждать, что знаю, кто убил Нехотейского.

– Но!.. – взвился Константин.

– Но не намерен наблюдать, как невиновный, по сути, человек пойдет на каторгу, – спокойно закончил мысль Павел. – Поэтому прошу тебя – дай слово чести, что, если я раскрою тебе имя, ты не попытаешься сразу же его арестовать.

– Паша, ты понимаешь, что я не могу тебе этого обещать!

– Тогда хотя бы выслушай меня, прежде, чем принимать решение. Хорошо?

– На это я согласен.

Руднев замолчал и несколько томительных минут смотрел на Волгу, снующих над рекой птиц и надвигающиеся с востока тяжелые тучи, которым вскоре предстояло нарушить идиллию золотого августовского вечера.

– Давай начнем сначала, – наконец сказал Павел. – Есть лишь одна зацепка, прямо указывающая на невиновность Жихарёвых. О ней знают четверо – ты, я и Заварзины. Наталья Андреевна послала ответ на последнее письмо Нехотейского, согласившись на встречу с ним в доме на Солдатской, где тот и будет впоследствии убит. Я опросил Владимира Амплеевича, и он помнит, что в день убийства Дима Заварзин действительно принес ему записку. Значит Наталья Андреевна не врёт. Наш цербер, не читая, положил записку на стол Нехотейского. Но мы-то с тобой знаем, что в тот же день она каким-то образом окажется у Николая Михайловича, а Наталья Андреевна получит ответ, отговаривающий её идти на встречу. Это сужает круг подозреваемых до тех, кто в тот день был в гимназии. Значит, под подозрением четыре человека. Их имена я тоже уточнил. Во-первых, это твой покорный, – он коротко улыбнулся. – Надеюсь, меня мы исключим. Во-вторых, директор, Федор Михайлович Керенский, но ему нет смысла убивать Нехотейского. Они едва знакомы, более того – директор намеревается и так в ближайшее время отставить наше чудовище от должности. В-третьих, классный надзиратель, Владимир Амплеевич, но, опять же, он не годится в убийцы. Цербер Нехотейского просто боготворил и считал образцом строго обращения с несносными детишками. Остается лишь один человек…

***

– С того самого дня, как вы пришли ко мне с расспросами, я знал, что рано или поздно вы вернетесь…

Болезненно-худой, нескладный и рано постаревший, Иван Степанович Снегирёв принимал гостей в той же скромной гостиной, что и в прошлый раз.

– Слышал, вы подали Федору Михайловичу прошение об отставке, – начал Павел.

– Да, – кивнул Снегирёв. – Я больше не считаю себя вправе учить детей. После… После того, что я сделал…

– А что вы сделали?

– Оставьте, Павел Сергеевич, я же знаю, зачем вы вновь явились сюда со своим другом!

– И все же, – был непреклонен Руднев. – Скажите нам, прошу.

– Я убил его, – горько промолвил Иван Степанович. – Я убил Нехотейского! Изволите знать, как я это сделал?

– Лучше я расскажу, а вы поправите, – ответил Павел. – Вы прочли записку, которую Дима Заварзин передал в гимназию. Что уже несколько забавно – вечно любопытствующий Владимир Амплеевич этого не сделал, предположу, что из уважения к Нехотейскому, а вот вы не удержались… Ну, да не суть! Прочитав записку, вы сделали две вещи – написали ответ Заварзиной, чтобы она не вздумала идти на встречу с Нехотейским. Её же послание вы направили Николаю Михайловичу домой. Не зная, о каком условном месте идет речь, вы проследили за ним тем вечером до Солдатской улицы. Затем, улучив момент, ударили Нехотейского по голове и под покровом ночи сбросили его тело в реку. Я что-то упустил?

– Нет, – покачал головой Снегирёв. – Все так и было.

– Упустил, Иван Степанович, – мягко сказал дотоле молчавший Черкасов. – Вашу сторону истории. Почему вы это сделали?

– Почему? – рассеяно переспросил Снегирёв. – Представьте, что вы живете в кошмаре. Изо дня в день. Вы видите человека, которого нельзя подпускать к детям на пушечный выстрел, но который, вместо этого, работает учителем. Вы не знаете, какой властью обладал этот человек. Над своим патроном, директором. Над запуганными учениками. Над их родителями. Он продвигал вперед богатеньких ничтожеств и закрывал дорогу в жизнь для талантливых, но бедных ребят. Я видел это, каждый день. Видел – и ничего не мог поделать. Ведь я слаб. Слаб душой и телом. Знаете, когда я прочитал статью господина Белинского, где он говорит о «маленьком человеке» – я узнал себя. Каждый день я корил себя за то, что даю Нехотейскому вертеть человеческими судьбами – и ничего не делаю, чтобы этому помешать. Но вдруг – избавление! Виноградов отставлен! Пришел новый директор – и он не готов терпеть Николая Михайловича! Ох, как я был счастлив этим летом! Как я надеялся, что теперь все будет по-новому! Как я надеялся, что это чудовище никогда больше не появится перед классом!

От внимания Черкасова не укрылось, что маленький преподаватель использовал то же самое слово, что и его друг часом ранее – «чудовище». Вот кем для них, настоящих учителей, был Нехотейский.

– И вот, зайдя в однажды в гимназию и увидев записку на столе Николая Михайловича, я понял, что даже после всего произошедшего он продолжает отравлять единственное место, которое я считаю домом. Смешно! Я спросил у Владимира Амплеевича, не заходил ли кто из учеников, и тот ответил, что только был Дима Заварзин. Любимая жертва Нехотейского! И, раз письмо написано женской рукой, то это чудовище протянуло свои грязные руки к его матери! Никогда в своей жизни я не был так зол! Не испытывал такую лихорадочную, маническую, силу и уверенность! Я написал ей, чтобы она не отвечала на угрозы Нехотейского, а её ответ направил Николаю Михайловичу.

Он рассмеялся нервным, прерывающимся смехом.

– Ах, видели бы вы лицо Нехотейского, когда он открыл дверь на стук, думая, что там стоит Заварзина, а вместо неё встретил меня! Он открыл рот. Кажется, собирался накричать на меня, но… Я слишком долго терпел! Я слишком долго ждал и надеялся, что кто-то избавит гимназию от Нехотейского, чтобы дать ему хоть малейший шанс продолжать мучить учеников! Я позаимствовал в гимназии гирю, на десять фунтов. Самое тяжелое, пожалуй, что держал в жизни. Как вам такой Геркулес? – он грустно рассмеялся. – Не дав ему вымолвить слово, я ударил его в висок. Нехотейский упал, я поспешно зашел внутрь и закрыл за собой дверь, надеясь, что меня никто не увидел. Сел ждать, чтобы полностью стемнело. Думал, с ума сойду. Я с ним даже разговаривать начал. С Нехотейским-то. Чудилось мне, что встал он и начал отвечать. Жутко стало. Но, благо, за окном совсем темно стало. Весил покойник столько, что даже и не ведаю, каким чудом смог его до реки дотащить и столкнуть. А дальше… Дальше вы сами все знаете. Откровенно говоря, какое-то время я пребывал в грезах, что смогу забыть все и не вспоминать. Жить дальше. Но… Я же человека убил! Как мне теперь смотреть ученикам в глаза и скрывать в себе эту темную тайну? Когда вы с господином коллежским регистратором явились – даже облегчение почувствовал. Чуть не рассказал все, как на духу. Да смелости не хватило. Ха! Убить – хватило, а признаться – нет! Но понял, что раз вспомнили про меня, то недолго мне осталось. Пошел к Федору Михайловичу, сказался больным и, по состоянию здоровья, попросил отставки. Умоляю, только, если это в ваших силах – не позвольте, чтобы тень моего поступка легла на гимназию?

– Иван Степанович! – вскричал Павел. – На гимназии столько лет лежали тени Виноградова и Нехотейского, а вы…

– Полно вам! – махнул рукой учитель. – Что мне грозит, Константин Алексеевич? Каторга?

Руднев тоже выжидающе повернулся к другу. Черкасов молчал. Внутри него шла отчаянная борьба – между долгом исполнять закон, как бы строг тот ни был, и пониманием, что этот нелепый человечек, измученный годами бессильного ужаса и слабости, не заслужил столь сурового наказания.

– Знаете, – наконец сказал он хриплым от волнения голосом. – Юрий Софронович Гороховский очень любит цитировать Писание. Я этой его привычки не разделяю, но в силу образования тоже помню кое-что наизусть. И, выбирая между «Уложением о наказаниях» и Евангелием, пожалуй, скажу просто: «Я не осуждаю тебя. Иди и впредь не греши».

***

– Константин, я понимаю, в твоей голове это звучало красиво и уместно, но… – Руднев не выдержал и расхохотался в голос.

Они шагали по спящему городу, наслаждаясь ночной прохладой. Непогода, которую обещали тучи на востоке, все же прошла стороной. Тепло горели немногочисленные окна домов в Дворянской части города. Беззаботно стрекотали сверчки. Шаги друзей по пыльной немощеной улицы были почти неслышными.

– Видел бы ты свое лицо! – продолжал смеяться Павел. – Не пойми меня превратно, я безмерно благодарен, что ты не стал арестовывать Снегирёва, он и так настрадался, но… «Иди и впредь не греши»? Аллилуйя, Ваше Преосвященство!

– Закончил зубоскалить? – недовольно поинтересовался Черкасов, на самом деле ощущавший несказанную легкость на душе.

– На сегодня, пожалуй, да! – вытирая слезы заверил его Павел. – Но оставляю за собой право напоминать тебе об этом при малейшем поводе!

– Зная тебя, ты и без повода напомнишь.

– Каюсь, грешен, Ваше Преосвященство! – Руднев заложил руки за спину, беззаботно откинул голову назад и продолжил прогулку, любуясь ночным небом. – Эх, единственное, о чем жалею – рассказать бы Василисову, что ты нашел настоящего убийцу, а Богородицкий сел в лужу. Увы, но всем будет легче от того, что вину повесили на ныне покойных Жихарёвых. Слушай, а интересное у тебя призвание, право слово!

– Интересное? – опешил Черкасов. – Чем же это?

– Ну, как же! Все эти подозрения, улики, задачки на логику! Увлекательно!

– Паша, ты понимаешь, что если бы не Гороховский, тебя бы уже убили скорее всего?

– Это частности! – отмахнулся Руднев. – Мне кажется, из меня бы получился отличный сыщик, как ты думаешь?

– Я думаю, что ни за что не подпущу тебя к ни к одному преступлению, которое случится в нашем городе! – уверенно заявил Константин.

Коллежский регистратор Черкасов, конечно же, глубоко заблуждался, но простим ему эту юношескую привычку! История наша закончилась, а посему – давайте оставим друзей сейчас, на этой счастливой ночной прогулке. Что же касается других тайн губернского города С., которые господам Черкасову и Рудневу еще предстоит разгадать – что ж, может статься, однажды настанет время рассказать и о них!

Content

Игорь Евдокимов
Смерть в губернской гимназии

Действующие лица:

Место действия:

Глава первая «Покойник на берегу»

Глава вторая «Скверный барин»

Глава третья «В губернской гимназии»

Глава четвертая «Новые подробности»

Глава пятая «Черкасов получает взбучку, Руднев наносит визит»

Глава шестая «Заметка в газете»

Глава седьмая «Тайна госпожи Заварзиной»

Глава восьмая «Дерзкий побег и опасная прогулка»

Глава девятая «Черкасов спешит на помощь»

Глава десятая «Истинный убийца»