Игорь Евдокимов

Смерть в губернском театре

Действующие лица:

Константин Андреевич Черкасов – коллежский регистратор, помощник пристава I-ой полицейской части.

Павел Сергеевич Руднев – преподаватель гимназии, друг Черкасова.

Сергей Иванович Богородицкий – пристав I-ой полицейской части.

Игнатий Иванович Шалыгин – помощник пристава I-ой полицейской части.

Юрий Софронович Гороховский – квартальный надзиратель.

Семен Владимирович Василисов – чиновник особых поручений.

Иван Сидорович Покровский – врач.

Митрофан Федорович Прянишников – хозяин театра, антрепренёр, мировой судья.

Осип Эдмундович Вайс – режиссер.

Елизавета Михайловна Костышева – актриса, предмет воздыханий Руднева.

Татьяна Георгиевна Филимонова – ее подруга, актриса.

Родион Герасимович Сурин – актер.

Василий Анатольевич Безуцкий – его друг, актер.

Григорий Никифорович Селезнев – актер.

Аграфена Игоревна Остапова – актриса, ветеран театральной сцены.

Марья Николаевна Остапова – ее дочь, актриса.

Место действия:

Губернский город С.

Годъ отъ Рождества Христова: 1879.

Отъ сотворенiя мiра: 7387.

Отъ основанiя Россiйскаго Государства: 1017.

Отъ основанiя города С.: 231.

Глава первая

«Два предложения коллежского регистратора Черкасова»

Хватит ли слов, дабы описать всю красоту погожего дня, когда губернский город С. нежится в объятьях дивной золотой осени? Скоро, скоро придут уже дожди, облетит разноцветье листвы на деревьях, а жизнь обитателей замрет до весны. Но пока улицы и бульвары полны народом, и даже самый угрюмый бирюк нет-нет, да зажмурится на солнышке, ловя последние теплые деньки.

Одному человеку сейчас не до радости: юному коллежскому регистратору Черкасову, что трудится на должности «подчаска» – помощника пристава Первой полицейской части. Перед нами совсем юный человек, недавно разменявший третий десяток, высокий и в меру симпатичный, с вихрастыми светлыми волосами и немного простоватым лицом, которое сейчас выражало печаль и грусть. Да и есть, отчего пригорюниться – буквально два месяца назад волею судеб Константин Алексеевич оказался во главе расследования убийства преподавателя губернской гимназии. Завидный успех для столь молодого человека! Да только дело завершилось совсем не так, как рассчитывал Черкасов. Всю славу и внимание от раскрытия столь громкого прибрал к рукам пристав Богородицкий, человек тщеславный и злопамятный. А обиднее всего жгло сердце знание, что лишь Константину и его другу, учителю Павлу Рудневу, было известно имя настоящего преступника…

Но – ничего не попишешь! Расследование закончилось, потянулись тусклые трудовые будни, заполненные бумажной работой и печальными мыслями о состоянии дел в полицейской части. Волокиты на Черкасова навалилось за двоих – из запойного отпуска вышел друг и конфидент пристава, Игнатий Иванович Шалыгина, который хоть и числился номинально в одной должности с Константином, на деле молодого человека ни в грош не ставил. Вместо работы Шалыгин просиживал штаны, гоняя квартальных да городовых трясти подношения с купцов и лавочников.

Одним словом, незавидна была участь юного Черкасова. Да настолько, что все чаще посещали его мысли бросить службу в полиции, да перевестись куда-то, где его порядочность и стремление к справедливости принесли бы больше пользы. Вот хоть даже в учителя, как друг-Руднев! Только… Чему он детей-то научит, бывший семинарист и мелкий чиновник МВД? Закону Божию или законам светским? Подумать смешно!

В таких мрачных думах и застал его посыльный из губернаторского дома, что несказанно молодого человека удивило. Еще более его удивило содержание переданной записки:

«Прошу немедля явиться. Василисов»

Подпись принадлежала чиновнику особых поручений при губернаторе. Семена Владимировича Василисова командировал в помощь полицмейстеру сам хозяин губернии. На деле это означало, что чиновник служил начальственными глазами и ушами, приглядывая за деятельностью приставов, а подчас даже вмешиваясь в расследования. Делал он это, впрочем, лишь в двух случаях – если считал, что сыщики ведут дело из рук вон плохо и следует напомнить им, от кого зависит их дальнейшая карьера, либо если дознание затрагивало интересы лиц, приближенных к губернатору, а значит следовало проявлять осторожность, избегать скандалов и убедиться, чтобы покой важных персон не был потревожен. Человеком Василисов слыл умным, опасным, но по-своему справедливым. Черкасов не знал, чем вызвано приглашение столь важной особы, но не в его интересах заставлять Семена Владимировича ждать.

Коляска посыльного стояла у двухэтажного особняка с мезонином, служившего домом для I-ой части, поэтому Константин быстро занял место рядом с лакеем. Кучер щелкнул вожжами, и справная лошадка потянула их вверх по улице Московской, укрытой в этот октябрьский день ярким ковром из опавших листьев. На перекрестке у дома, где некогда родился знаменитый писатель, прославивший губернский город С. (таковых, на самом деле, хватало, но что-то все из них почитали своим долгом сбежать от малой родины подальше), коляска повернула на самую главную улицу города, Большую Саратовскую. По левую руку осталась старая Вознесенская церковь, за спиной – высоченная колокольня Троицкой. С Саратовской, у суда, кучер свернул на Дворцовую, объехал Карамзинский сквер напротив губернской гимназии, и остановил коляску у главного входа в губернаторский дом.

Жители города называли его не иначе, как дворцом. Действительно, длинное двухэтажное здание располагалось в самом авантажном месте, выходящем на бульвар вдоль обрыва. Портил его только чуть странноватый балкон, несимметрично нависший над дверью и одним из окон первого этажа.

– Прошу за мной, – солидно протянул посыльный. Он провел робеющего Черкасова через парадные двери в холл с роскошной лестницей, но наверх подниматься не стал, а вместо этого нырнул в неприметную арочку справа. Так Константин оказался в кабинете чиновника особых поручений.

Василисов сидел за столом, обитым зеленым сукном, и что-то писал. Не поднимая глаз от документа, он бросил Черкасову:

– Присаживайтесь, я сейчас.

Предложение оказалось весьма кстати, потому что ноги Константина и так уже стали нетвердыми от волнения. Он примостился на краешке стула и с нервозным любопытством оглядел кабинет. Центром его служили два стола, составленные буквой «Т». За широкой частью разместился сам чиновник особых поручений. По обе стороны от длинной стояли два стула для гостей, один из которых и занял Черкасов. Противоположная от окна стена была закрыта длинным шкафом с книгами и документами, расставленными в идеальном порядке, корешок к корешку. Вообще, именно словами «идеальный порядок» стоило описать кабинет в целом. Даже внимательный наблюдатель не нашел бы здесь ни одной лишней вещи, предмета не на своем месте, или просто сентиментальной личной безделушки. Все сухо, серьезно, по-деловому.

– Итак, Константин Андреевич, – отвлек его голос Василисова. Чиновник вернул перо в гнездо чернильницы и теперь внимательно рассматривал гостя. – Вы, верно, недоумеваете, зачем я вас вызвал?

Черкасов почувствовал, что голос готов ему изменить, и, не желая пищать или хрипеть, просто кивнул. Хоть это и выглядело невежливо, Василисов вида не подал, а продолжил.

– Должно быть вы в курсе, что чуть более десяти лет назад, Государь повелел создать в столице так называемую сыскную часть. Слыхали о такой?

– К-конечно, – выдавил из себя Черкасов, чтобы не молчать. О петербургской сыскной полиции он, конечно же, слышал. Не меньшей славой было овеяно имя ее первого главы, Ивана Дмитриевича Путилина, грозы преступного мира.

– Из достоверных источников мне известно, что подобное отделение планируется открыть и в Первопрестольной, а там и черед других крупных городов настанет. Вот только до нашей тихой заводи прогресс докатится не скоро. Министерство, как всегда, не готово тратиться на провинцию, и обосновать создание сыскной части в столь небольшом городе, пусть и губернском, невозможно. Однако…

Василисов встал из-за стола и принялся расхаживать взад-вперед по кабинету. Каблуки его дорогих ботинок звонко отстукивали ритм по паркетному полу.

– Однако саму идею наличия полиции, предназначенной не для поддержания порядка, а непосредственно для расследования особо деликатных уголовных дел я нахожу весьма полезной. И Николай Петрович, – тут Василисов стрельнул глазами вверх, имея в виду губернатора. – со мной в этом вопросе согласен, а посему принял решение удовлетворить мою блажь. А именно – создать при городском управлении небольшую группу из отобранных мною лично сотрудников, в задачи которой войдет дознание по происшествиям, что привлекут внимание Его превосходительства. Или мое. Участником этой группы я и предлагаю вам стать. Что скажете?

Сказать Черкасов мог много чего, и одновременно – не смел вымолвить и слова. В его голове роились сотни вопросов, хотя ни один из них коллежский регистратор не мог до конца сформулировать. Василисов, видимо, истолковал его молчание по-своему, и добавил:

– Увы, обещать вам солидной прибавки к жалованию не смогу, но лишние пять рублей в месяц вы иметь будете. К тому же, хорошо знакомый вам надзиратель Гороховский уже ответил согласием. По большей части ваши обязанности останутся неизменными, но на время расследований вы будете освобождаться от деятельности помощника пристава, дабы сосредоточиться на поиске преступников. Мне кажется, условия более чем хороши…

Чиновник особых поручений замолчал и выжидательно взглянул на Черкасова. Тот понял, что ответа от него ждут здесь и сейчас, поэтому заставил себя открыть рот и произнести:

– Семен Владимирович, ваше предложение делает мне честь, но позвольте лишь один вопрос: почему я? Я же всего лишь коллежский регистратор, без опыта и особых умений…

– Ну, во-первых мне понравился ваш нетривиальный ход мыслей в деле Нехотейского, – пояснил Василисов. – Пусть большинство ваших догадок оказались ошибочными, но иметь при себе человека, способного взглянуть на расследование под другим углом может оказаться полезным. К тому же, именно вы с Гороховским в результате нашли дом, где скрывались убийцы. Во-вторых же, я навел о вас справки среди ваших коллег…

– И они оказались положительными? – удивился Черкасов. Богородицкий и Шалыгин его откровенно недолюбливали, рядовые чины – сторонились.

– В некоторой степени, – усмехнулся Василисов. – Они все отмечают одну вашу особенность… Мне в память запала цитата, позвольте поделиться, – чиновник особых поручений закрыл глаза и приготовился декламировать, но вместо этого тряхнул головой. – Нет, это необходимо читать! – он прошествовал к столу, извлек из вороха бумаг нужную и громко прочел – «Этот (в данном случае – вы, Константин Андреевич) подношение от народца если и возьмет, то либо в церковь отнесет, либо сразу нищим на паперти раздаст».

Черкасов почувствовал, как его щеки наливаются ярко-алым румянцем.

***

Хохот Павла Руднева перешел в отчаянный кашель, когда пирожное попало ему не в то горло. Сопровождаемый осуждающими взглядами посетителей кафе на Большой Саратовской, он принялся стучать себя по спине. Откашлявшись и вытерев навернувшиеся на глаза слезы, учитель объявил:

– Вынужден признать, наши блюстители благочиния оказались более тонкими знатоками человеческой натуры, чем мне казалось! На твоем месте, я заранее составил бы завещание и потребовал, чтобы эти слова обязательно выбили на твоем надгробии!

Черкасов вновь покраснел и укорил себя за то, что дословно пересказал разговор с Василисовым. Руднев за прошедшие полгода успел стать ему настоящим другом, готовым помочь и поддержать при любых обстоятельствах, но присутствовала у него одна раздражающая привычка – он никогда не мог отказать себе в удовольствии съехидничать. Особенность эта нашла теплейший отзыв среди учеников гимназии, ведь легкая и ироничная натура и манера держаться выгодно отличали его большей части преподавателей. Но Черкасов принимал все близко к сердцу, и беззлобные, в общем-то, шуточки Руднева временами больно задевали его.

Вот и сейчас коллежский регистратор неуклюже встал из-за столика, чуть не опрокинув его, и попытался ринуться к выходу из кафе, но Павел ловко вскочил, приобнял друга, и усадил обиженного молодого человека обратно.

– Ваше преосвященство, ну простите дурака! И вообще, воспринимай это, как комплимент!

– Павел, я могу свыкнуться с тем, что городовые шушукаются и перешучиваются за моей спиной, но ты-то меня знаешь…

– Да-да, – замахал руками учитель. – Прости великодушно! Вот знаю же, что язык мой – враг мой, а все туда же! Ну, что мне сделать, чтобы загладить вину?

– Для начала – не отпускать подобные шутки за мой счет, – мрачно отрезал Черкасов.

– Сам знаешь, пообещать-то я могу, но вот на практике… Нет уж, друг мой любезный, есть у меня предложение любопытнее! Ты когда-нибудь бывал в театре?

Константин опешил. Как и многие другие аспекты общественной жизни привилегированного общества, театр его интриговал и очаровывал. Несмотря на это, собственно, на представление он ни разу в своей жизни так и не попал – семья Черкасова жила не сказать, что бедно, но в средствах была стеснена, и билеты на спектакль стали бы лишней, ничем не оправданной тратой. Еще больше его удивил вопрос Руднева потому, что этим летом старое здание театра, стоявшее в начале Большой Саратовской, закрыло свои двери по окончании сезона и пошло на слом. Сей прискорбный факт стал еще одним напоминанием о скудности общественной жизни губернского города С., на что Павел не переставал жаловаться. Когда Черкасов напомнил другу об этом, тот лишь отмахнулся:

– Поверь мне, скоро все изменится! Ты, должно быть, обращал внимание на строительство на Спасской, за «Троицкими номерами»?

Константин кивнул. «Троицкие» считались самой новой и самой фешенебельной гостиницей в городе, расположенной в свежем, только что построенном двухэтажном кирпичном здании. Рудневу тоже знал о них не понаслышке. Именно здесь остановился учитель только приехав в город, и в целом остался доволен, хотя претензии на «европейский манер» и находил излишне оптимистичными. Вскоре он нашел уже ставший милым сердцу флигель на Стрелецкой, однако знакомство с хозяином номеров, штабс-капитаном Прянишниковым, почел за лучшее продолжить.

– Да будет тебе известно, что в пристрое планируется открыть театр! Любезный штабс-капитан оказался заядлым театралом и всерьез намерен начать сезон буквально к ноябрю. Здание почти готово, и даже труппа начала репетиции. Так получилось, что твой покорный слуга уже успел побывать на паре репетиций, и, если тебе интересно, готов взять тебя на третью. О билете на открытие я даже упоминать не буду – это само собой разумеется! Не все же нам в шахматы играть, право слово… Ну, что скажешь, я прощен?

Энтузиазм Руднева оказался столь заразителен, что Черкасов не нашел в себе сил долго злиться на друга. Улыбка сама собой осветила лицо коллежского регистратора.

– Ладно, будем считать, что твои извинения приняты! Когда планируется следующая репетиция?

– Вечером в субботу. И учти, общество театралов в вашем скромном городке оказалось довольно обширным, поэтому никогда не знаешь, кто будет приглашен или решит заявиться самостоятельно. Так что будь любезен, подбери приличествующий случаю гардероб. Не столь формальный, как на премьеру, но все-таки… Солидный, скажем так.

– Павел, мой мундир – самое солидное, что есть в моем гардеробе, – указал Константин на свой форменный сюртук.

– Боюсь, это будет излишним! – покачал головой Руднев. – Еще, чего доброго, примут тебя за цензора от МВД… Ладно, смотри сам, как себя подать, но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Надо ли говорить, что тем вечером, после бесед с Василисовым и Рудневым, Павел чувствовал себя куда более счастливым человеком, и даже позволил себе немного порадоваться изумительной погоде.

Глава вторая

«Труп в театре»

В награду за успешное раскрытие убийства учителя Нехотейского, а в особенности – за смелость, с которой тот вступил в схватку с опасными беглецами, надзирателю Гороховскому подобрали квартал приличнее, чем его предыдущая вотчина у речки. Ныне Юрий Софронович патрулировал исключительно бонтонный район в самом центре губернского города С. Предыдущий квартальный как раз выслужил себе пенсион и спокойно ушел на покой. Место разительно отличалось от 8-го участка, где грозный пристав правил железной рукой. Скромных мещан да лавочников сменили солидные господа и городские обыватели. Первое время публика дичилась нового квартального, щеголявшего внешностью сущего башибузука – роскошные завитые усы и бритая налысо голова (над ее ослепительной гладкостью раз в несколько дней корпела супруга полицейского чина). Однако за месяц Гороховский навел на вверенной ему территории такой железный порядок, о котором при его предшественнике и мечтать не приходилось. Пропавшие вещи находились споро, в целости и сохранности. Злостные нарушители, зная крутой нрав и тяжелый кулак Юрия Софроновича, обходили его квартал стороной. Гороховский знал в лицо и по имени всех – от малого ребенка до последнего нищего на паперти. Горожане резко переменили свое отношение к суровому квартальному, а некоторые кумушки дошли до того, что признавали пугающий внешний вид надзирателя по-своему привлекательным.

В описываемый нами субботний вечер, Юрий Софронович с супругой, Меланией Никитичной, как раз собирались чаевничать. Надо признать, что стол квартального надзирателя на новом месте стал куда более обильным и богатым, чему госпожа Гороховская не могла нарадоваться. И вот только Юрий Софронович поднес ко рту блюдечко с чаем, только-только сложил губы в трубочку, дабы охладить круто заваренный кипяток, как входная дверь казенной квартиры с грохотом распахнулась. Рука квартального надзирателя дрогнула и обжигающе горячий напиток вылился ему за воротник рубахи, отчего Гороховский рявкнул такое, что даже его кроткая и многострадальная жена перекрестилась.

На пороге стоял, тяжело дыша, учитель Павел Сергеевич Руднев, коего Юрий Софронович не далее, как два месяца назад спас из лап опасных преступников. Лицо молодого человека раскраснелось, по лбу струился пот – явно до квартиры надзирателя он добирался бегом. Павел попытался что-то сказать, но дыхание перехватило, в результате из горла вырвалось только гусиное шипение.

– Ну?! – рявкнул квартальный и грозно поднялся из-за стола.

– Беда, Юрий Софронович, – наконец-то отдышался Руднев. – Покойник у нас!

***

Тем же вечером, только чуть ранее, Руднев и Черкасов, как и договаривались, встретились на соборной площади. Местом этим жители города С. несказанно гордились – и за дело! Летний кафедральный собор, Троицкий, мог бы, по мнению обывателей, посостязаться в красоте и правильности форм со столичным Казанским собором (что, откровенно говоря, было преувеличением) или хотя бы со знаменитым Староярмарочным собором в Нижнем Новгороде (а вот это уже вполне). Зимняя, Никольская, церковь на его фоне несколько меркла, но построена на несколько десятков лет раньше, а патриархальные городские купцы так вообще считали, что ее более скромные очертания куда как благообразнее огромного соседа. Оба храма стояли посреди огромной площади на крутом берегу реки Волги, и представали во всей красе всем проплывающим мимо города С. пассажирам пароходов.

Дальнюю часть площади как раз занимал недавно отстроенный комплекс зданий гостиницы штабс-капитана Прянишникова. К нему-то друзья и направились. Павел строго осмотрел внешний вид Черкасова, и нашел его скромным, но опрятным. А значит – приличествующим походу в театр, пусть и на репетицию. Сам он, с прицелом на приближающийся вечерний холод, облачился в щегольский костюм-тройку, плащ и цилиндр. Все это вместе придавало молодому учителю необходимую внешнюю солидность. По крайней мере, так Рудневу думалось.

В здание театра молодые люди прошли через черный ход – главный фасад все еще скрывался под строительными лесами. Внутри тоже царили шум и гам – стучали молотки, скрипели пилы, слышались грубые мужские голоса, а по коридорам то и дело тяжело топали строители. Павел, бывавший здесь не первый раз, безошибочно вел друга по лабиринту подсобных помещений, пока они не очутились в зрительном зале.

Помещение представляло собой громадную каверну, внутри которой поместился бы губернаторский дом целиком – по крайней мере так казалось. Во все стороны, насколько хватало глаз, расходились ряды обитых бархатом кресел. Вверх вздымались несколько ярусов, где размещались бельэтаж и ложи, а сверху этажи увенчивались галеркой. По крайней мере, так ему сказал Павел – светильники в день репетиции горели только на сцене и в зрительном зале, поэтому верхняя часть помещения оставалась погруженой в таинственный мрак. В свете нескольких софитов, направленных на сцену, кружилась пыль, а в воздухе повис явственный запах свежей стружки.

За исключением нескольких рабочих, молча снующих дальним закоулкам зала, вся жизнь сосредоточилась на сцене. Там, неловко перемещаясь, перебрасывались репликами актеры и актрисы – причем женщин было больше. Вдоль сцены прохаживался тщедушный седовласый человечек. Время от времени, слыша нужную фразу, он останавливался, согласно кивал, и возобновлял свой моцион.

Павел тихонько, чтобы не привлекать к себе внимания, опустился на одно из литерных кресел в партере. Черкасов последовал его примеру. Все в этом театре для него выглядело новым и любопытным, поэтому коллежский регистратор без устали крутил головой. От созерцания его отвлекло истошное завывание, заставившее Константина вздрогнуть. Рядом поморщился, словно от зубной боли, Павел.

Один из актеров надрывно выводил псевдонародную песню. Старание, с которым он выталкивал из себя слова, увы, никакого положительного влияния на его вокальные данные не оказывало.

– Как все венки поверх воды, а мой потонул… – патетично взвыл актер, но его прервал вопль из ложи:

– «По сверх воды», ну Боже ж ты мой, в пьесе черным по белому написано – «По сверх!»

Черкасов перевел взгляд на ложу. Там, эмоционально взмахивая руками, стоял мужчина средних лет с тщательно причесанными волосами и пышными бакенбардами, переходящими в роскошные усы.

– Помилуйте, но это же неправильно! – ответил незадачливый певун. – «По сверх»! Тьфу ты! Да это выговорить невозможно!

– То есть вы, Григорий Никифорович, беретесь утверждать, что обладаете достаточным литературным талантом, чтобы поправлять Александра Николаевича Островского?! – взревел господин в ложе.

– Считайте как угодно, но позвольте уж мне самому определять манеру речи своего героя, – гордо вскинул голову актер.

– Ах так! – топнул ногой господин с гусарскими усами и повернулся к тщедушному человечку у сцены. – Осип Эдмундыч, ну скажите ему… Хотя нет, погодите, погодите, уж я к вам сейчас спущусь!

С этими словами он молниеносно вылетел из ложи. Несмотря на царивший в здании постоянный шум строительных работ, Черкасову показалось, что он отчетливо слышит гневный топот, приближающийся к залу.

– Господа, – с тяжким вздохом обратился к актерам человечек у сцены. – Перерыв, пять… – он бросил взгляд на опустевшую ложу, покачал головой и продолжил: – Нет, положим, десять минут. Будьте так любезны, не расходитесь далеко…

Двери в конце зрительного зала распахнулись, не в силах сдержать напора усатого господина. Он несся по проходу меж кресел, сотрясая воздух громкими воплями:

– Подать мне этого Гуслина!

Когда он пробежал мимо сидевших Черкасова и Руднева, Константину показалось, что их сейчас сдует ураганом, который оставлял за собой разгневанный зритель.

– Ты только что имел счастье видеть главного благодетеля городских театралов, штабс-капитана Прянишникова – со смешком прошептал ему Павел. – Его сейчас лучше не беспокоить, поэтому пойдем, я познакомлю тебя с актерами.

Действительно, актеры, по-видимому, привычные к эмоциональным всплескам хозяина театра, спустились в зрительный зал и разбрелись маленькими группками. Прянишникова, своевольного Григория Никифоровича и режиссера Осипа Эдмундовича они старательно огибали.

Павел подвел друга к двум молодым женщинам, что устроились на первом ряду.

– Бетси, вы как всегда блистательны! – первым делом объявил Руднев.

– Павел, в сцене, на которой вы появились в зале, я успела сказать лишь «Сядемте», поэтому не надо мне льстить! – отмахнулась очаровательная блондинка, но Черкасов успел заметить, что внимание Руднева она находила приятным.

– Мне не обязательно видеть вашу игру, чтобы быть в этом уверенным, – улыбнулся Павел. – Позвольте отрекомендовать моего доброго друга, коллежского регистратора Константина Андреевича Черкасова. Бетси, этот тот самый молодой человек, благодаря которому я спасся из лап отъявленных душегубов и теперь имею счастье вас лицезреть. Константин, представляю тебе будущих цариц театральной сцены, Елизавету Михайловну Костышеву и Татьяну Георгиевну Филимонову.

Блондинка, названная Бетси, обворожительно улыбнулась и протянула руку для поцелуя:

– Так вот значит, кто не дал Пашеньке погибнуть лютой смертью? Скажите, все произошло так, как он рассказывает, или же господин Руднев, по своей всегдашней привычке, приукрашивает события?

– Я уверен, что Павел Сергеевич говорил правду и ничего, кроме правды, – дипломатично ответил Черкасов и, робея, приложился к протянутой ручке.

– Вы служите в полиции? – недоверчиво переспросила ее спутница, очевидно – Татьяна Георгиевна.

– Да, но случай, о коем рассказывал Павел Сергеевич, является скорее исключением из правил, ибо должность моя, большей частью, кабинетная и подвигов не предполагает, – скромно пояснил Константин.

– Прошу меня извинить, но мне необходимо похитить Павла буквально на минутку, – объявила Елизавета и, взяв Руднева под локоть, увлекла его в сторону. Константин остался наедине с Татьяной. Дама принялась пристально его рассматривать. От подобного внимания Черкасов несколько стушевался, но, дабы не терять лица, обратился к актрисе с выражением вежливого интереса.

Филимонова отличалась внешне от своей подруги – волосы у нее темные, лицо – бледное, а манеры лишены кокетства. Сейчас, приглядевшись, Константин понял, что выглядит она несколько нервозной.

– Я могу вам чем-то помочь? – неуверенно спросил он.

– Возможно… – осеклась было Татьяна, но все же продолжила. – Возможно, именно вы-то мне и нужны. Но вы должны поклясться, что без моего разрешения не расскажете об услышанном ни одной живой душе!

– Позвольте, но я же еще ничего не услышал, – чуть улыбнулся Константин. – О чем идет речь?

– Быть может, о сущей нелепости, но может и вопросах жизни и смерти, – обтекаемо ответила Татьяна. – Скажем так, я… – она внезапно закашляла и поправилась: – Одной моей знакомой стали приходить записки. Комплиментарного содержания, но назойливые, и на грани приличий. Понимаете, меня терзают опасения…

– Какого рода? – подался вперед Константин.

Татьяна собралась ответить, но в этот момент Прянишников, видимо удовлетворившись результатами беседы с актером, пророкотал на весь зал:

– Так, драгоценные мои жрецы и жрицы Мельпомены, перерыв окончен, прошу вернуться на сцену и продолжить репетицию!

Татьяна схватила Черкасова за руку, приблизилась и прошептала на ухо:

– Умоляю, дождитесь меня после окончания репетиции!

С этими словами она последовала за Бетси – вторая актриса уже поднималась на сцену. К Черкасову же присоединился улыбающийся Павел.

– А я, оказывается, тебя недооценивал! Надо же, пары минут не прошло, а вы с Татьяной Георгиевной уже перешептываетесь. В чем секрет твоего мужского магнетизма?

– Ты опять вознамерился со мной поссориться? – недовольно проворчал Константин, кинув на Руднева мрачный взгляд.

– Простите, Ваше Преосвященство, уже умолкаю!

Черкасов не хотел рассказывать другу о разговоре с актрисой. Хоть он и не успел дать согласие на просьбу держать услышанной в секрете, Константин все же опасался преждевременно вовлекать учителя в обсуждение чужих тайн. Взгляд его упал на фотографию, почетно висящую в центре грифельной доски справа от сцены.

– О, ничего себе! – указал Черкасов на снимок.

– Да, Прянишников хвастался, что после первой репетиции они с труппой направились в «Американскую фотографию» Антона Шоази, запечатлеть исторический момент, так сказать, – пояснил Руднев. – Как видишь, он буквально помешан на театре. Кстати, легок на помине!

Хозяин театра закончил разнос актеров и, заметив Павла, как раз направлялся к ним. Походкой и всем своим видом Прянишников смахивал на добродушного косолапого медведя.

– Павел Сергеевич, всегда рад вас видеть! – пробасил штабс-капитан.

– Здравствуйте, Митрофан Федорович! – поприветствовал его Руднев. – Право слово, вы с актерами ведете себя аки дрессировщик в цирке!

– А с ними иначе и нельзя! Вы посмотрите на Григория Никифоровича – ни одной значимой роли за плечами, а гонору столько, словно он ждет приглашения от Дирекции императорских театров. При других обстоятельствах я бы не стал иметь с ним дела, но деньги…

Прянишников недоговорил, только расстроено махнул рукой.

– Да, строительство театра – дело недешевое! – сочувственно покачал головой Руднев.

– Вы не представляете, насколько! – обрадовался реакции собеседника Митрофан Федорович. – Я уже вложил в это здание 100 000 целковых, и, чую, что придется вложить еще! В таких обстоятельствах и думать нечего о том, чтобы переманивать именитых актеров! Вот и работаю с тем, что есть… О, а вас, молодой человек, я вижу впервые!

Он повернулся к Константину.

– Черкасов, Константин Андреевич, честь имею, – отрекомендовался коллежский регистратор.

– Прянишников, Митрофан Федорович, владелец и антрепренёр сего вертепа. Вас, должно быть, Павел привел! Умоляю, не делайте поспешных выводов, к премьере все будет готово наилучшим образом. Как вы могли понять, ставим мы господина Островского, «Бедность не порок». Приходилось уже видеть?

– Боюсь, что нет, – смущенно ответил Черкасов.

– Поверьте, к премьере все будет идеально! Город и вспоминать не будет про старый театрик. Ну, разве что при виде костюмов… – Прянишников заговорщицки понизил голос. – Знаете ли, скупил весь их старый гардероб по дешевке. Стоящих вещей там не столь много, увы, а занимает он теперь целую комнату, ну да ладно! Обязательно пристрою к делу! Правда ох уж и морока вышла, когда слуги перешивали к ним новые бирки…

Актеры, меж тем, вернулись на сцену и заняли свои места. Сухонький Осип Эдмундович надтреснутым голосом постарался привлечь всеобщее внимание:

– Господа… Господа! Давайте продолжим, господа!

Окружающий шум не сильно проникал в зал, но тихое обращение режиссера все равно умудрилось в нем утонуть. На выручку ему пришел Прянишников, командным голосом рявкнувший:

– Внимание! Действие второе, явление пятое! По местам! С самого начала! Продолжили!

Репетиция возобновилась. Константин смог уловить, что действие происходит в купеческом доме на какой-то праздник. Реквизит, правда, на сцене практически отсутствовал, кроме заставленного бокалами массивного ящика, служившего столом. Когда Бетси вновь сказала: «Сядемте», все актеры остались стоять. Следом уши Константина и Павла вновь подверглись кавалерийскому наскоку ужасного пения Григория Никифоровича.

Черкасов внимательно разглядывал Бетси и Татьяну и поразился произошедшей в них переменой. Царственная Елизавета Михайловна, которой досталась роль юной купеческой дочери, выглядела скромно и понуро (хотя и угадывалось, что такое поведение ей непривычно). В манере Филимоновой же, наоборот, не осталось и следа неуверенности и нервозности – Руднев пояснил другу, что она играет молодую веселую вдову, и метаморфоза Татьяны Черкасова поразила куда сильнее.

– Здесь на сцене появляется нянечка и раздает бокалы с мадерой, – проскрипел Осип Эдмундович. – Господа, берем бокалы, не стесняемся!

Актеры подошли к ящику.

– Аннушка, поди выпей винца. Выпьешь, что ли? – обратилась к Филимоновой средних лет дама, исполнявшая роль матери Бетси.

– Вота, что ж не выпить! – отвечала ей Татьяна с самым что ни на есть разбитным видом. – Говорят, без людей не пей, а при людях нужды нет.

Она взяла бокал с ящика и, красуясь, пригубила его содержимое. Внезапно лицо ее перекосилось. Актриса выронила бокал, закашлялась и схватилась за живот.

– Это что еще такое?! – рявкнул вернувшийся в ложу Прянишников. – Татьяна Георгиевна, вы играете Анну Павловну, молодую купеческую вдову! Прекратите мне тут Гертруду изображать!

Филимонова, однако, не послушала антрепренёра – она упала на сцену и забилась в конвульсиях. Актеры в ужасе расступились. Понимая, что на сцене происходит что-то ужасное, Константин рванулся вперед. В один прыжок он забрался на подмостки, подбежал к актрисе и опустился перед ней на колени.

– Татьяна Георгиевна, что с вами? – спросил коллежский регистратор.

Актриса затуманенным взором обратилась к нему и, кажется узнав, попыталась ответить. Вместо слов изо рта Филимоновой выплеснулся сгусток кровавой рвоты.

Первой завизжала Бетси. Следом в криках и суматохе утонул весь зрительный зал.

Глава третья

«Расследование начинается»

– Как пить дать, девка руки на себя наложила! – безапелляционно заявил помощник пристава Шалыгин, разглядывая лежащее на сцене тело.

После того, как зал превратился в бедлам, Константин вынужденно принял на себя ответственность за дальнейшие события. Первым делом он с непривычной для себя громкостью и резкостью потребовал от всех присутствующих оставаться на своих местах. Упавшая на колени перед подругой Бетси попыталась спросить, нужен ли Татьяне Георгиевне врач, но Черкасов, уже проверивший пульс и дыхание лишь покачал головой. Затем он подозвал к себе Павла и попросил его оповестить Гороховского, отвечавшего за квартал, где располагались номера и театр. Сам он остался следить, чтобы деятели театра не покинули зал и не трогали реквизит, ведь среди предметов на сцене могли оказаться важные улики.

Деятельность же полиции имела характер бурный, но по большей части бестолковый. Претензии не касались квартального – Юрий Софронович Гороховский тотчас же после явления Руднева прервал чаепитие, кликнул дворника и наказал ему оповестить сначала пристава, а затем доктора губернской больницы Ивана Сидоровича Покровского, регулярно привлекаемого в качестве «знающего лица». Дворник, однако, после доклада приставу (который, естественно, был вне себя от ярости, что на территории его части опять произошло убийство), направился к помощнику Богородицкого, Шалыгину. Сергей Иванович, хоть и знал, что на месте уже находятся Черкасов и Гороховский, не доверял молодому коллежскому регистратору, да и к квартальному начал относиться с подозрением после того, как того затребовал в свою группу Василисов. Сам пристав счел излишним ехать в театр на ночь глядя, поэтому потребовал найти Шалыгина, дабы тот служил глазами и ушами Богородицкого.

Бедный дворник отправился на квартиру к «подчаску», но Игнатия Ивановича на месте не обнаружил – тот отправился по случаю субботы инспектировать кабаки. В другой день посыльный только обрадовался бы задаче искать помощника пристава по заведениям, потихонечку отведывая щедрот каждого, но памятуя о крутом нраве и тяжелых кулаках квартального оказался вынужден искать Шалыгина со всей возможной скоростью. Игнатий Иванович обнаружили на Большой Саратовской – и обнаружению своему он отнюдь не обрадовался. Лишь после пятиминутных уговоров соизволил Шалыгин отправиться на место преступления, а дворник смог метнуться на другой конец города за врачом.

Вот и стоял теперь помощник пристава Шалыгин над телом актрисы, озвучивая свои, безусловно поддержанные наукой, выводы о причинах ее смерти.

– Позвольте заметить, – подал голос Черкасов с края сцены. – Что для самоубийства выбран очень уж странный способ.

– Я бы на твоем месте, Константин Андреич, начальству не перечил, особенно с такими глупостями, – вальяжно, но со скрытой угрозой ответил Игнатий Иванович. – Внимай опыту! Покойная же актрисой была? Вот и решила уйти по театральному, чтоб надолго запомнили.

– Но это же первостатейная чушь! – резко вклинился в разговор дотоле молчавший Митрофан Федорович. Из всей труппы он один остался в зале – актеров и режиссера под присмотром будочника Петрова отправили в закрытый по такому случаю гостиничный ресторан, ожидать беседы с полицией. Штабс-капитан поднялся на сцену и теперь с вызовом глядел на помощника пристава.

– А вы, простите, кто будете? – прищурил и без того маленькие и порядком заплывшие глазки Шалыгин.

– Прянишников, Митрофан Федорович, хозяин данного театра…

– Ах вот оно как! – хищно улыбнулся помощник пристава, но антрепренёр продолжил:

– А еще имею честь служить мировым судьей, поэтому о вас, Игнатий Иванович, я наслышан, хотя и не имел удовольствия быть знакомым лично.

От Черкасова не укрылось, как ненавязчиво Прянишников поставил Шалыгина на место. Улыбка мигом увяла на лице помощника пристава, превратившись в кислую маску подобострастности. Шалыгин мог бы орать на какого-то там хозяина театра, но вот ссориться с мировым судьей в его планы явно не входило.

– Осмелюсь заметить, что эта, как вы выразились, «девка», которую вообще-то зовут… – штабс-капитан осекся. – Звали Татьяной Георгиевной, являлась моей актрисой, поэтому покойную я знал очень хорошо, и никаких указаний на ее душевное неспокойствие или самоубийственные наклонности я не припомню. Уверен, другие члены труппы скажут вам то же самое, когда вы найдете время с ними переговорить.

– Всенепременно, – протянул Шалыгин, и повернулся к Черкасову. – Значит, ты все видел своими глазами? Из какого бокала она пила?

– Вот, – Константин указал на единственный валявшийся на полу. Игнатий Иванович подошел, поднял бокал и принюхался:

– Что за пакость?

– Думаю, травяной чай, – вновь вступил в разговор Прянишников. – Очень полезная вещь для горла, учитывая, что актеры вынуждены все время говорить на повышенных тонах. Аграфена Игоревна, исполнительница роли Пелагеи Егоровны, заваривает его на каждой репетиции, а в данной сцене как раз необходимо изображать застолье, так что…

– И у каждого актера свой бокал? – спросил его Черкасов, не дожидаясь реакции Шалыгина. – Или же они общие и отпить мог любой из находившихся на сцене?

– Хм… – штабс-капитан задумался. – Вот этого не скажу. Спросите сами у актеров.

В этот момент двери зала распахнулись и вошел доктор Покровский в сопровождении Юрия Софроновича. Врач, которому в этом году исполнилось 40 лет, благодаря коротким волосам и бородке выглядел моложаво, но шел медленно, шаркающей стариковской походкой. Объяснялось это просто – по болезни зрение Ивана Сидоровича продолжало ухудшаться, поэтому в потемках он старался ступать аккуратно, дабы не налететь на препятствие. Взойдя на сцену, он подслеповато сощурился и внимательно осмотрелся. Взгляд его скользнул с тела на Игнатия Ивановича, затем – на Черкасова.

– А, Константин Андреевич, мой юный друг! – мягко сказал врач. – Всегда рад вас видеть, хоть и в подобных печальных обстоятельствах.

Шалыгина он демонстративно проигнорировал. Помощник пристава, впрочем, отплатил ему той же монетой, еще и повернулся спиной. Полицейское начальство Ивана Сидоровича не уважало, а терпело – благодаря его безусловно полезному опыту. Покровский им задачу не облегчал. Доктор был крайне остер на язык и непримирим в социальных вопросах, поэтому и Богородицкий, и Шалыгин (без указания фамилий, но узнаваемые) неоднократно становились героями его острых эпиграмм.

Покровский проследовал к телу Татьяны Георгиевны, опустился на колени и принялся за осмотр. Черкасов же вновь обратил внимание на хозяина театра:

– Митрофан Федорович, подскажите, пожалуйста, сколько человек сегодня участвовало в репетиции? Я насчитал девятерых, включая вас и режиссера.

– Дайте подумать… Репетировали мы отдельные сцены, не полной труппой. В явлении, что окончилось трагедией, участвуют, – он начал загибать пальцы, на память восстанавливая текст пьесы. -Пелагея Егоровна, Любовь Гордеевна, Маша, Лиза, Анна Ивановна, Разлюляев, Митя, Гуслин и две гостьи-старухи. Но у нас получилось меньше – двух актрис на грошовые роли нанимать было расточительством, так что у нас осталась только Маша… Двух старух потом найдем… Получается, что вы правы – девять человек, считая меня, Осипа Эдмундовича и несчастную Татьяну Георгиевну.

– А рабочие могли…

– Абсолютно нет! – отрезал Прянишников. – Им я запрещаю подниматься на сцену, когда идут репетиции.

Константин задумчиво кивнул. Предстояло еще опросить актеров и режиссера. Те дожидались полицию в ресторане, но предварительная картина для него стала понятной – если Филимонова не покончила с собой, то ее убийцей, вероятнее всего, является один из девяти людей, принимавших участие в репетиции.

– Боюсь, я мало чем буду полезен сейчас, – тем временем поднялся с колен доктор Покровский. – Все, что могу сказать сейчас, вы знаете и сами – смерть несет все признаки отравления. Увы, жидкость в бокале расплескалась и провести ее анализ не представляется возможным, но рискну предположить, что смогу дать более подробное заключение после тщательного осмотра покойной. Константин Андреевич, попрошу вас убедиться, что тело доставят в анатомический театр и уберут на ледник. Я займусь ей утром.

Константин повернулся к Гороховскому, тот понимающе кивнул. Однако в разговор вступил заскучавший, видимо, без внимания Шалыгин:

– Нет уж, доктор, мы не для того вам приплачиваем, чтобы ждать, когда вы соизволите приступить к своим обязанностям! Покойницу режьте сегодня же, чтобы завтра утром доклад был готов.

Черкасов поморщился. Иван Сидорович хронически бедствовал, даже совмещая одновременно работу в ординатуре, военной гимназии и частную практику. Работал, что называется, на износ. Заставлять доктора делать вскрытие ночью, да еще зная о его проблемах со здоровьем, являлось настоящей пыткой. И все присутствующие об этом знали. Однако Покровский только кивнул и своей вечной шаркающей походкой направился к выходу, бросив через плечо:

– Константин Андреевич, тогда попрошу найти меня утром в больнице.

Черкасов вызвался проводить врача до дверей, бросив неприязненный взгляд на Шалыгина. Старший помощник пристава остался невозмутим.

Выполнив скорбный долг по отправке тела погибшей, сыщики в сопровождении Прянишникова проследовали в ресторан, где уже несколько часов томилась труппа. Располагался он на втором этаже номеров, нося гордое и непривычное для уха Черкасова название – «табльдот». Константин с порога осмотрел помещение и людей. Ресторан обставлен был со всей возможной для провинции роскошью, что называется – на европейский манер. В зале с левой и правой стороны стояли столики на 3-4 персоны, а в центре находился банкетный стол на 12 персон. У южной стены стоял большой черный буфет с часами. В нем выставлялись различные горячительные напитки: коньяки, шампанское, бордосские вина, ликёры, мадера, русская водка разных производителей. Перед буфетом находился небольшой прилавок, на котором размещались закуски и вазы с фруктами. Посреди зала висела огромная черная люстра, также помещение освещали небольшие светильники вдоль стен. Паркет блестел так, что на мгновение Константину померещилось собственное отражение.

Труппа разместилась здесь, разбившись на маленькие группы. Первым делом бросились в глаза, конечно же, Павел и Бетси – учитель накинул на плечи заплаканной актрисы свое пальто и ободряюще держал ее за руку. Увидев вошедшего друга, Руднев лишь кивнул, понимая – коллежскому регистратору сейчас не до него.

Чуть в стороне сидели две женщины, постарше и помоложе. Первой была, несомненно, Аграфена Игоревна, приготовившая чай. Имени ее спутницы Константин не знал, но предположил, что это та самая «Маша», девушка из эпизодической роли.

Еще одну пару составили двое молодых людей, настороженно поглядывающих на сыщиков. Один из них, чернявый парень с острыми чертами лица, даже попытался встать, но его светловолосый спутник дернул его за руку и заставил сесть на место.

Отдельно ото всех на разных концах обеденного зала сидели режиссер и Григорий Никифорович. Хрупкий Осип Эдмундович, казалось, дремал, уронив голову на грудь, и не обратил внимания на вошедших. Ужасно поющий актер, наоборот, всем своим видом демонстрировал, насколько его утомляет необходимость ждать. Он развернул стул так, чтобы удобнее закинуть ногу на ногу, надменно надул и без того пухлое лицо, а пальцы его правой руки нетерпеливо постукивали по столешнице.

– Господа, прошу внимания! – громко обратился к труппе Прянишников. – Все здесь присутствующие являются свидетелями трагической гибели нашей соратницы, Татьяны Георгиевны Родионовой. Наш долг перед ней – рассказать полиции все, что мы видели в этот вечер, без утайки. Поэтому прошу вас быть откровенными и помощь господам из полиции.

С этими словами он отошел в сторону и занял место рядом со встрепенувшимся Осипом Эдмундовичем. Шалыгин обвел присутствующих мрачным взглядом, затем обернулся к ним спиной и поманил к себе Гороховского и Черкасова.

– Значится, так. Я по-прежнему уверен, что девка наложила на себя руки. Но работа есть работа. Поэтому собираем имена, род занятий и место жительства, быстренько опрашиваем – и отправляем восвояси. Я займусь хозяином, еврейчиком и наглым типусом за отдельным столом. Черкасов, ты у нас нежный и обходительный, так что опрашиваешь дам. Гороховский – оставшихся актеришек и учителя. Приступайте!

Константин вздохнул и направился выполнять указание. Увидев приближающегося друга, Руднев начал подниматься из-за стола, но Черкасов лишь стрельнул глазами в сторону квартального. Вместо этого он обратился к Бетси:

– Сударыня, уделите мне несколько минут…

Глава четвертая

«Один из них врет»

В своей скаредности, пристав Богородицкий не считал нужным пускать по назначения средства, выделяемые по штату на письмоводителя. Аргументировал он это просто: зачем разбрасываться деньгами, когда у него есть в подчинении Черкасов? Коллежский регистратор обучен грамоте поболее всех обитателей полицейской части вместе взятых, в письме прилежен и аккуратен, а главное – лишних денег не просит.

Несла эта неправедная экономия для Константина как горести, так и небольшие радости. К первым относилась, безусловно, необходимость засиживаться допоздна и писать-писать-писать ненавистные бумажки. Комкать те, что запачканы чернилами, швырять в корзину – и снова писать. Щуриться в тщетных попытках разобрать неряшливый почерк Шалыгина (а когда у того с похмелья руки тряслись – и подавно!) или безграмотные каракули какого-нибудь будочника – и опять писать, чисто и разборчиво. Единственным светлым пятном в этой беспросветной трясине бумажной волокиты было то, что ни один документ I-ой полицейской части (за редким исключением) мимо коллежского регистратора не проходил. Поэтому к утру понедельника, когда закончились опросы труппы, друзей и знакомых Татьяны Георгиевны, а сам Черкасов перевел их в сухой и строгий язык официальных донесений, именно ему открывалась наиболее полная картина следствия по убийству актрисы.

Именно убийству – и в этом тоже была заслуга Константина. Шалыгин отчаянно хотел объявить, что актриса наложила на себя руки, и пристав с ним почти согласился. Ведь о смерти Татьяны Георгиевны интересовался сам губернатор – он ожидал открытия нового театра и как высший чин (все-таки статус города с театром существенно поднял бы престиж вверенной ему губернии), и как частное лицо. Павел Руднев нашел бы забавным тот факт, что Николай Павлович Долгово-Сабуров полностью разделял его печали по поводу застывшей в многолетней спячке общественной жизни. Теперь же трагедия грозила бросить тень на предприятие штабс-капитана Прянишникова. «Списать бы все на экзальтированную девицу, отравившуюся от несчастной любви – и дело с концом». Так размышлял пристав, ведь пристальное внимание губернатора и полицмейстера порядком действовало ему на нервы.

Так бы оно и случилось, если бы не история Черкасова о смутных подозрениях Татьяны Георгиевны, коими та поделилась перед смертью. И если Шалыгин поспешил от них отмахнуться (бросив только: «Интересничала девка!»), то Богородицкий всегда исходил из того, что береженого Бог бережет. Вот закроет он сейчас дело, а Василисов заинтересуется, начнет рыть сам – и мало ли, до чего дороется. И не видать приставу государственного пенсиона и медали за непорочную службу. Так что за расследование он велел взяться со всей строгостью. А с лентяев, добавил пристав, он лично спустит шкуру.

Тем же утром Черкасов и Гороховский заглянули в Александровскую больницу. Иван Сидорович, как и обещал, закончил тщательный осмотр тела и готов был дать сыщикам первую зацепку. Покровский выглядел бледным и изможденным, но речь его оставалась четкой, даже с нотками ехидства. Константину оставалось только в очередной раз поразиться профессионализму подслеповатого врача.

– Передаю вам свое заключение, – Покровский протянул коллежскому регистратору папочку с несколькими рукописными листами. – Рекомендую оставить ваше начальство с ним наедине, им полезно иногда поломать голову. Вас же, друзья мои, мучать не буду. Могу с уверенностью утверждать, что смерть жертвы наступила от отравления, что подтверждается и симптомами, и проведенным анализом.

– Что за яд удалось установить? – спросил Черкасов.

– Да, я применил метод Марша…

– Который определяет наличие мышьяка? – не утерпел Константин.

– Именно. За знание предмета вас хвалю, но впредь старших не перебивайте, уж будьте добры.

Константин смущенно потупился.

– Но вы правы, метод Марша используется для обнаружения мышьяка. Испытания подтвердили мою гипотезу. Доза, следует признать, оказалась крайне значительной. Обычно мышьяк убивает за несколько часов, а то и за сутки. В случае госпожи Филимоновой смерть наступила в считанные минуты, значит доза составила более 500 миллиграммов. Ваш убийца действовал наверняка.

– И открыто, – добавил Константин.

– А как еще можно кого-то отравить? – не понял Гороховский.

– Ваш юный коллега верно подметил, – ответил ему Покровский. – До изобретения процедуры Марша, мышьяк в малых дозах использовали, чтобы создать видимость хронической болезни, каковая, якобы, и сводила жертву в могилу. Сейчас таких случаев стало меньше, но они есть.

– А наш убийца использовал убийственную дозу, чтобы смерть наступила здесь и сейчас, – продолжил Черкасов. – Такое не скроешь.

– Теперь понятно, – заинтересованно кивнул грозный квартальный.

Из больницы они направились в дом актрисы. Черкасов поразился, узнав, что она жила буквально в двух шагах от полицейской части, на улице Панской (названной так из-за большого числа поляков, селившихся здесь когда-то). Филимонова переехала в город С. этим летом из Костромы, откликнувшись на одно из разосланных по всей империи приглашений Прянишникова. Жила одна во флигеле у пожилой вдовы Куплиновой. Домик стоял на самом краю оврага, но выглядел крепким и опрятным. У дверей их уже ждал Шалыгин, волком глядевший на молодого коллежского регистратора.

– Явились? – проворчал он. – Ну, что, пойдемте домик обыщем?

Гороховский открыл дверь ключом, взятым у хозяйки (Шалыгин не утрудил себя даже этим) и прошел внутрь. Константин попытался последовать за ним, но старший помощник пристава перегородил ему путь рукой, словно шлагбаумом, и прошипел, придвинувшись:

– Что думаешь там найти? Записочки, о которых тебе артистка наплела? Я тебе так скажу – записочку мы найдем, но другую, предсмертную. А то и яд, что она себе в бокал сыпанула. Тогда-то и попляшешь.

Отодвинув Константина плечом, Шалыгин вторым зашел во флигель.

Домик делился на две комнаты – сени и жилую. Вторую актриса дополнительно разделила ширмой, чтобы создать из нее импровизированный кабинет и спальню. Окна были закрыты тяжелыми старыми портьерами. Угадать по обстановке характер постоялицы оказалось сложно – вся мебель досталась ей от хозяев дома, поэтому соответствовала, скорее, моде двадцатилетней давности.

На столе в глиняной вазе стоял букет цветов. Свежий, судя по тому, что они успели завянуть. Чуть правее стоял блестящий поднос с чашками, по виду – серебряный. На нем обнаружилась горстка пепла. Актриса что-то жгла, причем, похоже, вчера. Понять, что из себя представляла сожженная бумага не представлялось возможным. Даже самые большие из сохранившихся кусочков готовы были рассыпаться в труху от одного прикосновения.

– Похоже, это записка, – указал на поднос Константин.

– Только этого уже не докажешь, – мстительно отметил Шалыгин. – А даже если это и была записка, то нужно знать, какая. А то мало ли, решилась сама себя того… – он опрокинул воображаемую рюмку с ядом. – Потом передумала, сожгла записку, а на репетиции опять втемяшилось ей что-то в голову – и все, не дышит.

– Больше похоже на то, что бумагу прикололи к букету, – стоял на своем Константин. – Юрий Софронович, а можете пригласить хозяйку. Может, она подскажет, что изменилось или даже пропало в комнате.

Гороховский дипломатично перевел взгляд на Игнатия Ивановича. Шалыгин лишь раздраженно махнул рукой. Квартальный кивнул и вышел. Вернулся он в сопровождении хозяйки, тщедушной старушки, похожей на воробушка.

– Ох, даже не знаю, чем вам помочь, – объявила вдова Куплинова, выслушав вопрос Черкасова. – Танечка держалась особливо. Вежливая была, тихая. Когда я зазывала, заходила на чай, но сама чтобы навязывалась – ни-ни. Гляжу – и будто бы не жила она здесь. Все почти так, как я ей летом оставила. Там вон – шкаф, одежду она в нем хранила. Остальное все на своих местах.

– А не замечали вы гостей, которые к ней ходили?

– Да каких гостей, Господь с вами! Говорю же вам, тихо жила Танечка, никаких забот мне не доставляла. Единственно пару раз ее домой провожала подруга. Красивая такая девочка, только сразу видно, не скромна! – старушка-воробушек осуждающе покачала головой. – Но я ведь в театральных их делах не разбираюсь, может, все актрисы такие, а Танюша одна такая… Была.

– То есть, никаких мужчин вы не видели? – упорствовал Константин, не обращая внимания на скептическую ухмылку Шалыгина.

– Нет! Барышням, что кавалеров водят, я флигель не сдаю! – отрезала хозяйка, но затем задумалась. – Хотя… Был один, но его гостем даже не назовешь. Пожилой такой господин, неприметный. Худющий, что спица. Он справлялся, не здесь ли Танечка живет. И букет ей оставил.

– Букет? – подался вперед коллежский регистратор.

– Да. Я потому и вспомнила, что Танюши дома не было, а когда вернулась и взглянула на цветы – так сразу сникла вся, пригорюнилась. Я спросила голубушку, что с ней, но она только сказала, что голова разболелась.

– И больше вы этого пожилого господина не видели? – спросил Константин, с внутренним злорадством наблюдая, как тает улыбка на лице Игнатия Ивановича.

–Нет, не видала.

– А если встретите еще раз – узнаете?

– Юноша! – оскорбленно поджала губы Куплинова. – Я хоть и немолода, но на ясность ума и глаз пока не жалуюсь! Конечно, узнаю!

Разговора со старушкой оказалось достаточно, чтобы вечером Черкасов пребывал в приподнятом настроении. Пусть слова Куплиновой пока ничего не доказывали, но уже поддерживали версию о том, что некто слал Филимоновой, как минимум, цветы, а возможно и записки. И актриса явно была не рада такому поклоннику. Пока других зацепок у него не было.

Второй уликой мог стать сам яд. По указанию пристава, городовые обходили городские аптеки и склады, но пока безуспешно. Мышьяк являлся отравой распространенной, с его помощью боролись с вездесущими крысами, поэтому покупали его часто и охотно.

Вот и сидел ночью Константин, переписывая начисто показания свидетелей. А если уж откровенно – то и подозреваемых. Коллежский регистратор был убежден – лишь находившиеся на сцене и рядом с ней в тот вечер могли подсыпать яд Татьяне Георгиевне. А значит и искать убийцу надо среди них. Читая скупые строки допросов, Константин пытался мысленно представить, кто из них годился на роль душегуба.

Первым кандидатом выглядел, конечно же, Григорий Никифорович Селезнев, отвратительный певец и обладатель гигантского самомнения. Абсолютно все участники труппы описывали его, как человека капризного и злопамятного. Его собственные слова, записанные Шалыгиным, только подтверждали эту картину. Хозяин театра, в его описании, был «жмотом, который за каждую копеечку удавится», неспособным, к тому же, разглядеть настоящий талант (понятно, чей талант имел в виду Селезнев). Осипа Эдмундовича он охарактеризовал так – «хоть и выкрест, а иудина кровь себя выдает». Подобного же невысокого мнения Григорий Никифорович пребывал и об остальных актеров. Смерть Филимоновой также его скорбеть не заставила – «неприятная была, да много о себе воображала». Складывалось ощущение, что Селезнев ненавидел всех вокруг, кроме себя самого. Уже неприятная черта, но достаточная ли для того, чтобы стать убийцей. И главное – зачем? Да и не подходил моложавый Георгий Никифорович под описание, данное вдовой.

Кто под него подходил – так это Осип Эдмундович Вайс, режиссер, время от времени работавший еще в старом деревянном театре на Большой Саратовской. Но тщедушный пожилой режиссер столь открыто печалился о судьбе актрисы, что Константин слабо представлял его подсыпающим яд, дабы Филимонова умерла в страшных муках. Вайс утверждал, что у покойной просто не могло быть врагов – она была исключительно доброй и чуткой женщиной, да еще и с несомненным талантом. Что ж, мнение Селезнева могло бы его удивить.

Из списка подозреваемых хотелось также исключить Прянишникова. Штабс-капитан, он же антрепренер, он же мировой судья печалился по Филимоновой, но печаль эта обретала более меркантильную форму. До спектакля оставалось меньше месяца, и необходимость искать замену покойной погружала Митрофана Федоровича в глубокое отчаянье. Со стороны он мог показаться бесчувственным, но Константин успел понять, сколь важным был театр для Прянишникова. Штабс-капитан буквально жил и дышал только своим прожектом и на другие мысли и заботы его просто не хватало. В столь важный момент поставить под удар свою мечту, убив одну из центральных актрис? Нет, вряд ли Митрофан Федорович на такое бы пошел.

Следом Константин принялся за допрошенных Гороховским. С Рудневым все оказалось более, чем понятным – на сцену он не поднимался, соответственно лишен возможности подсыпать яд. В качестве свидетеля его друг тоже оказался бесполезен – на сцене он видел только одну женщину, ловя каждый ее жест и каждую фразу.

Родион Сурин, темноволосый исполнитель главной мужской роли, приказчика Мити, отвечал на все вопросы квартального четко и односложно. Да, он был знаком с Татьяной, но только в рамках театра. Нет, она не говорила ничего о странных записках. Нет, он не знает, кто мог бы желать ей зла. И Гороховскому, и Константину эта деталь не понравилась. Актер казался слишком спокойным для человека, только что ставшего свидетелем страшной смерти. До перехода в театр Прянишникова он уже играл на городских подмостках, но в основном на вторых ролях.

Василий Безуцкий, его более молодой коллега, которому достался образ молодого купчика Разлюляева, напротив – бледнел, краснел, то пускался в длинные объяснения, то запинался и умолкал. Юноша был полным антиподом Селезнева – казалось, он искренне восхищался другими актерами, режиссером и хозяином театра. Из всей труппы он единственный не имел никакого опыта на подмостках, пройдя по рекомендации Сурина, его друга детства. На прямой вопрос Гороховского о недоброжелателях Филимоновой Василий потряс головой столь решительно, что чуть не потерял равновесие.

Что подводило Константина к собственным заметкам. Первой он опрашивал Елизавету Михайловну Костышеву, или Бетси, как ее называл Павел. Черкасов буквально ощущал буравящий взгляд друга на протяжении всего разговора с актрисой. Впечатления у него остались смешанными. Коллежский регистратор ни на секунду не усомнился, что Бетси переживает из-за смерти Татьяны, своей самой близкой подруги в театре. Они были погодками, обе переехали в город С. этим летом по приглашению Прянишникова: Татьяна – из Костромы, Бетси – из Самары. Несомненно, именно она была той подругой, что провожала Филимонову домой по словам вдовы Куплиновой.

Вместе с тем Константину чудилась в поведении и речи Костышевой какая-то двойственность. Он не мог понять, в чем дело – возможно, Бетси просто было свойственно излишнее кокетство. Но сыщика не покидало ощущение, что за всеми ее грустными улыбками, сдерживаемыми слезами и томными взглядами актриса прячет что-то действительно важное.

По сравнению с ней общение с двумя последними свидетельницами прошло исключительно прямолинейно. Аграфена Игоревна Остапова перешла к Прянишникову по наследству от старого, закрывшегося, театра. Пожилая дама охала и ахала, хваталась за сердце, закатывала глаза, а ее речь сливалась для Константина в сплошное кудахтанье. Выцедить из подобного потока мыслей хоть что-то полезное представлялось невозможным. К концу разговора, ценой разыгравшейся мигрени, Черкасов смог-таки уяснить, что Аграфена Игоревна воспринимала всю труппу (за очевидным исключением Селезнева), как своих подопечных. Она заваривала им травяные чаи, таскала угощения из дома, давала ценные (как ей казалось) советы, и бросалась мирить актеров при малейшей вспышке творческих разногласий. Именно ей было проще всего подлить яд в напиток Филимоновой, но, как и в случае с Осипом Эдмундовичем коллежский регистратор не мог представить, как Остапова украдкой вливает Татьяне страшный яд.

И если Аграфена Игоревна оставила после себя образ клуши-наседки, то ее дочь Марья явственно напоминала другое животное – невыносимый Руднев обязательно назвал бы наблюдения друга «анималистическими метафорами». Константин ничего не мог с собой поделать – на лице Марьи застыло столь благостное выражение круглого румяного лица и глаза, отражающие полное отсутствие представлений об окружающем мире, что в голову сам собой лез образ молодой буренки. Только юная коровка почему-то приняла облик человека и обрядилась в поношенное, но все еще опрятное зеленое платье. Единственная мелочь бросилась коллежскому регистратору в глаза перед самым окончанием опроса, когда Шалыгин разрешил свидетелям разойтись по домам. Пользуясь временным отсутствием опекающей маменьки, Марья подошла к красавцу Сурину и робко что-то спросила. Родион лишь смерил ее презрительным взглядом и отвернулся, не сказав ни слова.

И все же у всех этих поразительно отличных друг от друга людей объединяло нечто общее. Каждый из них – и антрепренёр, и режиссер, и актеры – утверждал, что не видел этим вечером ничего подозрительного. За исключением Аграфены Игоревны, заварившей чай, к бокалам никто не приближался до момента, когда они понадобились на сцене. Однако верно было и обратное – и во время репетиции, и в перерывах между сценами каждый из присутствовавших имел шанс незаметно отлучиться и сделать свое черное дело. Для Черкасова это означало лишь одно – один из них врет. Под маской живого участия, заботы, надменности или безразличия скрывалась жгучая ненависть. И сорвать эту маску со служителей театра, для которых изображать чужие мысли и желания подобно второй натуре, будет очень и очень сложно.

Глава пятая

«Руднев берет след»

Пока Константин, не поднимая головы, корпел над документами, жизнь Павла Руднева текла размеренно и благообразно. Воскресенье ничем особым не запомнилось, да и понедельник начался привычно. Тут стоит сделать паузу и поделиться с читателями обыкновенным распорядком дня нашего героя.

Просыпался Павел довольно поздно, перед самым рассветом. Шлепая босыми ногами по полу, доходил до окна, впускал в застоявшуюся за ночь комнату холодный осенний воздух и опрометью бросался обратно на перину, под теплое одеяло и лежал так еще минут десять. Затем в дверь флигеля стучала хозяйская служанка. Сначала она приносила горячей воды для умывания (занимаясь этим процессом Павел довольно фырчал, уделяя все приличествующее внимание своей роскошной бороде), а следом – и горячий завтрак. После завтрака следовало аккуратно одеться и отправляться в гимназию.

За час до начала занятий Руднев выходил из ворот дома на улице Стрелецкой, по-кошачьи жмурился на раннем осеннем солнышке (а светило в описываемые дни еще пригревало), ежился от налетающего волжского ветра (который уже нес дыхание будущей зимы) и пешком шел на работу, постукивая тросточкой о редкие булыжники немощеной в остальном улицы. У губернаторского дома он сворачивал направо и всенепременно проходил сквозь Карамзинский сквер, устланный ковром из опавших листьев. Легко взбежав по ступенькам крыльца, Павел входил в двери гимназии, вручал трость и шляпу классному надзирателю и поднимался по ажурной лестнице с кованными перилами в форме ключей в свой кабинет. Его он тоже проветривал, перелистывал классный журнал и освежал в памяти нужные темы. В 8:30 присоединялся к другим преподавателям и ученикам на утреннем молебствии, откуда с первой группой гимназистов возвращался в класс.

Преподавание Руднев любил, учеников своих – тоже, а те отвечали историку взаимностью. Он стал самым молодым из преподавателей гимназии и уроки свои, к вящему удовольствию слушателей, вел бодро и увлеченно. Не засыпая гимназистов сухими датами и описаниями событий, Павел рассказывал о делах давно минувших дней в красках, стараясь каждый эпизод, будь то эпоха князя Владимира или взятие Казани, дополнить интересной деталью. А учитывая, что в губернской гимназии учились дети лучших семейств города, то принесенные детьми рассказы о молодом и оригинальном преподавателе, да еще и нездешнем, привлекли к нему доброжелательное внимание общества. Руднев неоднократно приглашался званые вечера и просто добрососедские посиделки в гостиных на Дворцовой. А некоторые семейства с девицами на выданье даже начали проявлять к Павлу совсем уж предметный интерес, каковой ему льстил и даже мог бы возыметь определенные последствия, но… В конце сентября по приглашению Прянишникова он заглянул на репетицию театра, увидел Бетси – и дворянско-купеческие дочки перестали его интересовать…

Обедал Павел в компании других преподавателей в столовой гимназического пансиона после окончания уроков. Если обязанности не требовали от него задержаться, он пешком отправлялся в Карамзинскую библиотеку при дворянском собрании (хотя найм экипажа и не требовался – здание располагалось за все тем же губернаторским домом). Там Павел несколько часов проводил в читальном зале, иногда изучая литературу по учебной части, иногда – читая беллетристику в свое удовольствие.

Когда солнце начинало клониться к закату, Руднев выходил из библиотеки на бульварный променад, вытянувшись вдоль края холма, и не спеша отправлялся в сторону дома. Эти постоянно сокращающиеся сообразно осеннему календарю минуты были его любимым временем дня. Он брел по аллеям, любуясь игрой солнца на разноцветных листьях и удлинившимися тенями, раскланивался с новыми знакомцами, тоже вышедшими на вечерний променад, мальчишески пинал упавшие на землю каштаны, и уже в сумерках приходил домой. Тут его планы менялись изо дня в день. Он мог остаться дома, или отправиться по приглашению в гости, или даже навестить ресторацию Прянишникова, в надежде застать после репетиций Бетси.

Собственно, в вечер понедельника Руднев и планировал набраться смелости и навестить Костышеву, ради чего даже пожертвовал всегдашним променадом. Репетиции в театре официально остановились на время поиска замены Татьяне. Неофициально – после убийства актеры крайне сомнительно относились друг к другу, как бы они не уверяли полицию в том, что не питают подозрений к коллегам. В результате Бетси закрылась в своих мебелированных комнатах на втором этаже дома по Московской улице. Павел отправил ей записку в воскресенье, но она остались без ответа. Теперь же Руднев имел два важных козыря: он намеревался явиться лично, а с собой нес восхитительно ароматный пирог с осенними яблоками, испеченный матерью гимназиста Димы Заварзина – Наталья Андреевна была безмерно благодарна за то, что ее сына восстановили в школе. Хотя Павел объяснял, что его помощь в данном вопросе оказалось незначительной: когда директор узнал от него, что мальчика исключили из-за козней покойного преподавателя Нехотейского, то сразу же принял Диму обратно. Однако в семействе Заварзиных за молодым учителем теперь закрепился поистине героический образ, в результате чего ему регулярно перепадало от кулинарных щедрот Натальи Андреевны.

С пирогом подмышкой, Павел двинулся в гости. Сначала он спустился по Чебоксарской до Большой Саратовской, прошелся по бульвару (куда более приятственному на вид, по сравнению с пыльным унынием лета), и свернул направо у Вознесенского собора, когда часы на колокольне прозвенели четыре пополудни. Затем он миновал огороженный деревянным забором сад и пришел к деревянному дому по соседству с торговой лавкой. Тут-то на втором этаже и квартировала Бетси.

Хозяйская служанка, открывшая дверь, попыталась объяснить, что гостья не принимает, но Рудневу не составило труда убедить ее подняться и доложить о его визите.

К его удивлению, вместо служанки по лестнице практически слетела сама Бетси, схватила его за руку и выпалила:

– Я буду считать это знаком! Пойдем!

Костышева потянула его за собой, бросив попавшейся по дороге служанке, чтобы та подала чай. Вслед за Бетси Павел оказался в небольшой, но со вкусом обставленной гостиной. У окошка стоял накрытой белой ажурной скатертью стол и два стула. Часть комнаты отгораживала ширма, за которой, видимо, располагался импровизированный дамский будуар. Осмотреться дальше ему не дали – актриса практически силой усадила его на стул, устроилась напротив и заявила:

– Мне нужна твоя помощь, иначе я сойду с ума!

– Ой! – только и смогу выдавить от неожиданности Руднев, вжавшись в спинку стула. – То есть, конечно! Всем, чем смогу!

– Нам нужно найти убийцу Танечки! – тон Бетси явно не терпел возражений.

– Послушай, этим занимается полиция…

– Во-первых, им веры нет! – отрезала актриса. – Во-вторых, они этим заниматься могут долго, а нам надо торопиться, иначе спектакль сорвется, и плакала моя главная роль! В-третьих… Ты же понимаешь, что Таню убил кто-то из театра? Как ты думаешь, могу ли я сейчас спокойно играть с ними на одной сцене, держа в уме, что среди них душегуб?!

Опешивший от напора Руднев был вынужден признать, что аргументы смотрелись убедительно.

– Но почему мы?

– Потому, что я знаю каждого человека в театре. Причем так, что полиции не узнать никогда. А ты мне рассказывал, как помог своему другу раскрыть убийство в гимназии, – она взглянула прямо на Павла и подозрительно сощурилась: – Или это была всего лишь ложь, чтобы меня заинтриговать?

– Нет, что ты! Но… – замотал головой Руднев. Вошедшая с подносом служанка, к счастью, не дала ему продолжить мысль, что в конце предыдущего расследования он, связанный, оставлся на милость двух безжалостных бандитов, и повторять этот опыт ему не хотелось.

– Никаких «но»! – отрезала Бетси. – Как ты думаешь, кто убийца?

«Я об этом вообще не думаю!» хотел было сказать Павел, но природная тактичность взяла верх и помогла сформулировать ответ иначе:

– Ты сама сказала, что знаешь каждого человека в театре. Мне было бы интереснее выслушать тебя.

– Ах, не спрашивай! – Бетси картинно запрокинула голову и прикрыла глаза рукой. – Я боюсь даже подумать о том, что кто-то способен на подобное.

Павла этот перепад эмоций начинал раздражать, и он уже готовил саркастичный комментарий, но Бетси заговорщицки наклонилась к столу и зашептала:

– И одновременно – каждый! Не знаю, что там они рассказывали на опросах, и как себя представляли, но ты бы поразился, узнав их поближе!

– Например, Селезнева?

– Да хотя бы и его! Он, конечно, болван, но в нем столько яда, что он мог бы сцедить собственный вместо того, чтобы покупать мышьяк! Он же ненавидит всех, кто отказывается пасть ниц перед его талантом. Ну, то есть, вообще всех, в таком случае.

Павлу подумалось, что комментарии Бетси сами были достаточно ядовитыми, но он просто дал ей продолжить. Похоже, Костышева долго вынашивала этот монолог.

– Он постоянно ссорился с Таней! Я сама слышала, как он кричал: «Жаль, что мы играем не «Отелло», а то я знаю, кого хотел бы видеть в рои Дездемоны». Подозрительно?

– Немного, но исходя из твоего описания, он ведет себя так постоянно. Да и убийца использовал яд, а это больше в духе Яго. Или Ромео и Джульетты. На кого еще думаешь?

– Как тебе Аграфена Игоревна? Из нее такая же добрая нянюшка, как из меня. Я слышала, что раньше она считалась примой вашего старого провинциального театрика, но годы взяли свое. Уверена, она до смерти завидует мне и Тане… – она осеклась. – То есть, завидовала… Да еще и надеется пропихнуть на первые роли свою дочурку! Сурин вспыльчив, горд и ревнив, как кавказский князь. Безуцкий в нем души не чает. Носится, как собачка. Что ни попросит – все выполнит.

– Хорошо, я поверю, что твои соратники по сцене не самые приятные люди. Но какой им резон убивать Татьяну?

– Это ты мне скажи! Ты же нашел убийцу учителя?

– Да, но это была задачка на логику, и у меня на руках оказались все обстоятельства. А здесь кроме тела, способа убийства и подозреваемых я ничего не знаю. И потом, ты описала только актеров. Думаешь, Прянишников и Вайс тут ни при чем?

Костышева задумалась.

– Осип Эдмундович точно не виноват. Это милейший человек, мухи не обидит, голос не повысит. Для режиссера это не очень хорошие качества, уж поверь мне, но убить он не способен. Митрофану Федоровичу тоже не резон – состояние зависит от успеха театра!

– Допустим, но… – теперь уже Павел чувствовал, как его мысли работают, словно шестеренки часов. – Прянишников сказал мне, что вложил невероятные суммы в этот проект. А что, если он понял, что вернуть 100 000 не выйдет, и испугался? Ведь если спектакль провалится, и затея с театром не выгорит, он останется без денег, да еще и в долгах. А вот если театру не дадут открыться по какой-то причине губернские власти…

– То он сможет подать в суд, передать им долги, и остаться при своем! – закончила за него Бетси. Ее глаза азартно горели. – Я в тебе не сомневалась! Ты невероятно умен! Так бы и расцеловала!

Руднев гордился своей рациональностью и рассудочностью, умением сохранять холодную голову и трезво оценивать обстановку. Наблюдай он за это сценой со стороны – от души посмеялся бы, насколько подобная лесть способна затуманить разум. Но, как понимает драгоценный читатель, сейчас все эти, безусловно важные и полезные черты характера, покинули Павла, оставив его нежно покачиваться на волнах девичьей похвалы. Руднев решил выждать солидную паузу, деликатно отправил в рот кусочек ароматного яблочного пирога, сопроводил его глотком чая, а затем гордо приосанился и объявил:

– Я с тобой, Бетси! Не знаю, кто убил Татьяну, но теперь я уверен, что вместе мы сможем его схватить!

Глава шестая

«Арест на похоронах»

Благодаря расторопности доктора Покровского, с похоронами Татьяны затягивать не пришлось, поэтому состоялись они лишь чуть позже положенного, на четвертый день. Погода, как назло, испортилась. Вчерашний теплый и солнечный вечер под утро сменили тяжелые свинцовые тучи, извергнувшие на опечалившийся город потоки дождя. Немощеные улицы покрылись вязкой и липкой грязью. Опавшая листва, столь живописно укрывавшая бульвар над рекой, размокла и неприятно хлюпала под ногами. Горожане, имевшие возможность остаться в этот день дома, так и сделали. Имевшие возможность нанять для передвижения крытый экипаж также ею не манкировали. По сырым улицам сновали лишь одинокие фигуры, стремившиеся как можно быстрее скрыться от неумолимого ливня.

Как ни странно, именно в такой день Черкасову улыбнулась удача. Он посовещался с Гороховским и испросил разрешения у Василисова (оба вставали и начинали работать рано), поэтому не стал ждать одобрения пристава (который продолжал сладко спать в казенной квартире, убаюканный стуком дождя по карнизу) и разослал по городовым новое указание. Всю ночь он писал и копировал списки подозреваемых в должном количестве, а утром передал их будочникам. Тем полагалось обойти все городские аптеки (благо их было всего три) и торговые лавки, где можно купить мышьяк, и расспросить владельцев и приказчиков. Коллежский регистратор надеялся, что хоть отследить продажу яда и не представилось возможным, сузив круг покупателей им удастся наткнуться подстегнуть память продавцов. Как ни странно, эта его идея быстро принесла свои плоды. Весть прислал городовой, зашедший в аптеку Филиппа на Покровской. Черкасов и Гороховский немедля прыгнули в казенный экипаж и выехали туда.

Аптеку на Покровской из покон веков называли «Старой». Открылась она еще в прошлом столетии во исполнение указа императрицы Екатерины Великой. Аптека неоднократно меняла владельцев, но предназначение свое сохраняла. Относительно недавно ее хозяином и управляющим стал Эдуард Егорович Филипп. Изначально он просто служил провизором. После того, как владелица, Матильда Оттовна, разорилась в 1873 году, Филипп выкупил и аптеку, и само здание. Хотя к этому моменту пальму первенства перехватила «Новая аптека», на углу Большой Саратовской и Московской, Эдуарду Егоровичу удалось добавить предприятию респектабельности. Во флигеле он даже устроил лабораторию по производству минеральных вод.

Аптека располагалась в красивом одноэтажном особняке. Когда-то, еще в бытность дворянской усадьбой, двор планировался, как каретный полукруг, пригодный для подъезда экипажей перед зваными ужинами. Однако сим масштабным намерениям не суждено было сбыться и за ненадобностью его превратили в небольшой сад, закрыв кованой оградой. Посреди него, разделяя участок на две половины, расположилась парадная каменная лестница, ведущая к парадному входу.

По ней, шлепая сапогами, и взбежали Черкасов и Гороховский. Гостей встретил сам Эдуард Егорович – серьезного вида мужчина средних лет с позолоченным пенсне на кончике длинного носа.

– Право, вам не стоило торопиться, – сконфуженно произнес аптекарь. – Я не смогу рассказать вам ничего такого, что уже не передал городовому.

– Простите покорнейше, Эдуард Егорович, – сказал Черкасов. – Сами понимаете, в нашей работе важна точность.

Он извлек из-за пазухи список и положил на конторку перед Филиппом.

– Прошу вас, еще раз укажите на имя человека, что покупал у вас мышьяк.

– Вот, извольте, – не задумываясь выполнил его просьбу Эдуард Егорович.

– Вы уверены?

– Конечно. Он регулярный покупатель. Столько болячек у человека, вы удивитесь…

– То есть вы сможете опознать его при встрече и готовы подтвердить сказанное на суде?

– Да, конечно. Но позвольте, неужели вы подозреваете его в смерти актрисы, о которой судачит весь город? Этого не может быть!

– Эдуард Егорович, пока мы никого ни в чем не обвиняем, – примирительно произнес Константин. – Мы не позволим себе наказать невиновного, так что если он предоставит доказательства своей непричастности, то после беседы сразу же будет отпущен. Но пока я вынужден просить вас проследовать за Юрием Софроновичем.

Однако дома у покупателя мышьяка сыщиков ждало разочарование – он уже отправился на похороны Татьяны.

– Странно, – пробормотал Константин, возвращаясь в экипаж. – Это что же, убийца отправился на погребение жертвы? Непохоже на него…

– Скоро узнаем, – мрачно произнес Гороховский. – И если у него не найдется объяснений… Горе вам, фарисеи, ибо внутренность ваша исполнена хищения и лукавства!

Черкасов в очередной раз подумал, что у квартального надзирателя припасена угрожающая библейская цитата на любой случай жизни. Но даже привыкнув к этой черте Гороховского, Константин ловил себя на том, что спина его каждый раз холодеет от низкого хриплого рыка Юрия Софроновича. В такие моменты свирепый квартальный напоминал ветхозаветного ангела-истребителя.

У Татьяны Георгиевны Филимоновой не осталось родственников и близких в Костроме, что могли бы забрать ее тело домой. Поэтому губернские власти приняли решение похоронить ее в городе С. Роду актриса была незнатного, и места на погостах при монастырях ей не нашлось. Сыщикам и пожелавшим проститься коллегам пришлось ехать за город, на Новое кладбище. Лежал некрополь на выселках за Заводским переулком и Черным ручьем у деревни Куликова. Позади кладбища начинался крутой овраг, уводящий к реке. Место и в погожий день нерадостное, а под проливным дождем поздней осени – и подавно.

Экипаж проехал через кладбищенские ворота, по главной аллее, описал полукруг мимо скромной часовенки для отпевания и остановился. Сыщики попросили аптекаря остаться внутри, а сами вышли в непогоду. Сапоги увязли в сырой кладбищенской земле, а ливень в мгновение вымочил до нитки. Но Гороховский не выказывал ни малейшего недовольства погодой, а Черкасов, несмотря на неудобства, посчитал стояние под дождем своим долгом перед погибшей.

Чуть поодаль стояло несколько крытых повозок, на которых приехали гости. Могилу выкопали недалеко от главной аллеи, поэтому со своей позиции сыщики хорошо видел открывающуюся картину. Гроб с Филимоновой уже опускали в могилу. Вокруг сгрудилась маленькая группка людей, пришедших проводить ее в последний путь. Первой бросалась в глаза Бетси, поразительно прекрасная в своей печали. Черное траурное платье лишь подчеркивало фарфоровую белизну ее кожи. Рядом, держа над девушкой зонт, застыл Руднев. Он заметил друга и поприветствовал его коротким кивком. Чуть правее стояли Прянишников и Вайс, неуловимо похожие на осиротевших родителей. Под зонтиком прятались и Аграфена Игоревна с Безуцким. Молодой актер с потерянным видом взирал на друга – а Сурин, печально склонив непокрытую голову, словно статуя возвышался у разверстой могилы. Больше на прощание никто не пришел.

Церемония подходила к концу. Пришедшие по одному бросали горсть земли на гроб. Недвижимым оставался только Сурин. К нему приблизился директор театра и сочувственно положил руку на плече актера, что-то зашептав на ухо. К удивлению сыщиков, Родион взвился и раздраженно отмахнулся от Прянишникова. Он обвел собравшихся разъяренным взглядом и прокричал так, что услышал даже Черкасов, несмотря на льющий дождь:

– Вы все проклятые лицемеры! Никто из вас не любил Таню! Никто! Вы либо рады ее смерти, либо скорбите не об ушедшем человеке, а о работнице, которую нужно заменить до премьеры! Вы мне противны! Противны!

Он топнул ногой, разбрызгав вокруг капли грязной воды, и устремился к выходу. Проходя мимо сыщиков, он толкнул Константина плечом, словно не заметив. Черкасов непонимающе посмотрел ему в след, а затем перевел взгляд на Гороховского. Тот лишь недоуменно пожал плечами.

– Приведите аптекаря, пожалуйста, Юрий Софронович, – попросил его коллежский регистратор. Гороховский кивнул и направился к экипажу. Работники театра потихоньку потянулись к ожидающим их извозчикам. Руднев оставил Бетси зонт и встал рядом с Константином.

– Пришли проститься?

– Не только, – покачал головой Черкасов. – Боюсь, у нас появился подозреваемый.

– Правда?! – удивился Павел. – Кто?!

В этот момент с ними поравнялся Гороховский, поддерживающий под руку аптекаря, который явно был одет не по погоде и норовил поскользнуться и рухнуть на землю.

– Эдуард Егорович, – обратился к нему Черкасов. – Вы видите здесь человека, купившего у вас мышьяк?

Филипп кивнул и поправил сползшие на кончик носа пенсне.

– Можете на него указать?

Эдуард Егорович неохотно, но, как и в аптеке, уверенно и не раздумывая вытянул руку. Его указующий перст остановился на одном из уходящих. Рядом охнул Руднев. Человек, на которого показал Филипп, увидел аптекаря в окружении сыщиков, и как-то резко сник. Он не сделал ни малейшей попытки бежать, когда Черкасов подошел к нему и тихо попросил:

– Осип Эдмундович, прошу вас пройти со мной…

Режиссер лишь кивнул и покорно поплелся к экипажу. Прянишников, уже подошедший к своему вознице, оглянулся в поисках Вайса и увидел, как его уводит Гороховский. Опытный судья сразу все понял, но все равно рванулся к ним, потрясая воздух голосом пострашнее грома:

– Что здесь происходит?! Как это понимать?! Куда вы уводите Осипа Эдмундовича?!

На его грозный бас обернулись все остальные участники похорон, недоуменно провожая владельца театра взглядами. Прянишников, казалось, готов подойти к экипажу и отбить Вайса у квартального, однако Константин вежливо, но твердо встал у него на пути.

– Константин Андреевич, спрошу у вас? Что сие означает?

– Боюсь, у нас появились основания задержать Осипа Эдмундовича для формального допроса.

– Я хочу присутствовать! – заявил Прянишников.

– Это не в ваших полномочиях, Митрофан Петрович, – покачал головой Черкасов. – Но если хотите совет, то найдите своему коллеге хорошего присяжного поверенного. Он ему пригодится.

Глава седьмая

«Не все так просто»

На следующее утро, как по мановению руки, непогода улеглась и тучи рассеялись, вернув в город С. теплую пасторальную осень. На ясном небе сияло солнце, но ярче светила сияло лицо пристава Богородицкого. И было чему радоваться – его подчиненные в кратчайшие сроки раскрыли жестокое убийство, которым заинтересовался лично губернатор! Оставалась лишь самая малость: добиться признания. И тут нашла коса на камень.

Осип Эдмундович Вайс наотрез отказался признавать свою вину. Тщедушный режиссер неожиданно проявил железную волю и стоял на своем. Тихим, но уверенным голосом он раз за разом повторял: «Я не убивал Таню».

Улик, указывающих на причастность Вайса, набралось достаточно. По крайней мере, так казалось. Аптекарь Филипп подтвердил, что за два дня до убийства Осип Эдмундович приобрел у него мышьяк, якобы для потравы крыс. Во время обыска в доме режиссера удалось найти ровно половину от купленного количества – пропавшей части было достаточно, чтобы отравить Татьяну. Но Осип Эдмундович продолжал твердить, что яд он использовал как раз на то, чтобы избавиться от грызунов.

Приглашенная в часть вдова Куплинова узнала в Вайсе пожилого господина, что принес Филимоновой цветы. Сыщики пытались добиться от режиссера признания, что именно он посылал Татьяне записки, столь ее взволновавшие. И опять Осип Эдмундович лишь поднял на полицейских глаза и произнес:

– Да, Татьяна Георгиевна была мне очень дорога, и я, забывшись, позволил себе подарить ей букет, несмотря на разницу в возрасте и положении в обществе. Но она, святой человек, встретилась со мной на следующий день и объяснила, что не может принять моих ухаживаний. Причем сделала это так, чтобы не ранить стариковских чувств, – он растроганно шмыгнул носом. – Мы расстались в дружеских отношениях. Но это был единственный раз, когда я послал ей цветы. Если кто-то дарил ей букеты с записками – мне об этом неизвестно. Это точно не я.

Следом вновь опросили актеров и Прянишникова. Помявшись, все они подтвердили, что Осип Эдмундович мог подняться на сцену и незаметно подмешать яд в бокал Филимоновый. Однако верно и обратное – никто из них не мог показать с уверенностью, что режиссер вообще приближался к закулисью. В это легко можно было поверить – Вайс выглядел настолько скромным и миниатюрным человечком, что казался абсолютно незаметным.

В результате сложилась неприятная ситуация. По мнению полиции, Осип Эдмундович имел мотив (отвергнутые чувства), средство (мышьяк) и возможность (находился в театре в момент убийства), а также слал жертве букеты (или хотя бы один), возможно – с записками, которые ее пугали. Но при этом улики, неопровержимо доказывающие вину Вайса, отсутствовали. Несмотря на все недостатки, пристава Богородицкого отнюдь нельзя было назвать дураком. Он прекрасно понимал, что имеющихся аргументов хватит для судебного следователя, чтобы взять Вайса под стражу. Но на суде любой мало-мальски хороший присяжный поверенный не оставит от них камня на камне. Поэтому весь доступный штат I-ой полицейской части был поставлен в ружье с указанием найти доказательства. Жилища Филимоновой и Вайса подверглись повторному обыску, то же самое касалось театра, а труппа прошла через новые допросы.

В бурной деятельности не принимал участия Черкасов. Стояние под дождем на похоронах и умственное напряжение последних нескольких дней подорвали-таки его здоровье, поэтому вскоре после первых допросов Осипа Эдмундовича Константин свалился с жаром и кашлем, а поток соплей из носа коллежского регистратора грозил потягаться со стихией за окнами. В результате, волевым решением Богородицкого молодой подчасок отправился домой с наказом не появляться на службе до выздоровления. Не знавший пристава человек мог списать это на почти отеческую заботу, но на самом деле Сергей Иванович лишь убирал подальше с глаз подчиненного, практически раскрывшего дело, чтобы самолично расколоть преступника и привычно присвоить себе все лавры.

Ночь Константин провел в горячечном бреду, в неуловимом (и крайне неприятном) пограничном состоянии между бодрствованием и забытием. Утром, после потчевания матушкиным чаем с медом и ягодами, Черкасову стало немного полегче. Он даже порывался отправиться в часть, но при попытке встать с кровати у него закружилась голова, от чего больной рухнул обратно.

В обед его навестил Гороховский, неуклюже пожелавший молодому коллеге скорейшего выздоровления.

– Я, на самом деле, вот что хотел сказать, – уже засобиравшись добавил Юрий Софронович. – Свидетель, значит, нашелся. Говорит, что видел, как Вайс подходил к столу, где стоял бокал Филимоновой.

– Свидетель? – Константин попытался вскочить, но ему не хватило сил. – Кто?!

– Один из актеров. Большего сказать не могу. Итак Сергей Иванович будет зол, если узнает, что я с вами поделился. Но раз уж это вы придумали, как злодея поймать, я решил, что не гоже от вас скрывать. Думал, порадуетесь.

Когда квартальный ушел, Константин не порадовался, а наоборот, погрузился в печальную задумчивость. Несмотря на то, что именно его следствие привело к Вайсу, он так и не убедился до конца в виновности режиссера. Наличие свидетеля должно было подтвердить его правоту, но уж больно неожиданно он объявился. Все, присутствовавшие в театре, уже опрошивались, причем неоднократно, и ранее никто подобных показаний не давал. Откуда же взялся очевидец, причем из актеров?

Его любопытство смог удовлетворить пришедший вечером Руднев. Уже по лицу друга и азартно горящим глазам Константин понял, что учителя просто распирает от новостей. Павел упал на стоящий у кровати больного стул, отчего колченогая конструкция жалобно скрипнула. Кажется, щедрая провинциальная кормежка начинала сказываться на стати заезжего преподавателя.

– Я знаю, что ты хочешь рассказать, – не дал Рудневу начать коллежский регистратор. – Один из актеров утверждает, что видел Осипа Эдмундовича у стола с напитками. Мне важно знать, кто?

Павел, уже открывший рот, чтобы начать рассказ, закрыл его обратно, а затем снова растерянно открыл, напомнив Константину большую сухопутную рыбину. С бородой, как ни странно. Лицо учителя приняло вид крайне расстроенный, но он быстро взял себя в руки.

– Не знаю, кто тебе уже успел рассказать, но я не позволю тебе лишить меня удовольствия, – сварливо заявил Руднев. – Поэтому уж изволь выслушать историю с самого начала!

***

Несмотря на то, что труппа лишилась режиссера и одной из ведущих актрис, назначенный день открытия театра неумолимо приближался. Поэтому штабс-капитан Прянишников, озаботившись по совету Черкасова хорошим адвокатом для Осипа Эдмундовича, постановил возобновить репетиции. Бремя режиссуру на время отсутствия Вайса он взял на себя. В результате все актеры были вновь вызваны в театр. Надо ли говорить, что компанию Бетси Костышевой составил Павел?

В зале повисла тяжелая атмосфера. Актеры прибывали с опозданием и рассаживались в зале как можно дальше друг от друга. Держались они парами. Бетси и практически прописавшийся в театре на птичьих правах Павел. Аграфена Игоревна чинно сидела с дочерью-буренкой во всегдашнем зеленом платьице. В углу, куда девица украдкой бросала томные взгляды, угадывался красивый профиль Сурина. При актере, конечно же, состоял верный оруженосец Безуцкий. Дольше других задерживался Селезнев, однако наконец появился и он. Вид Григорий Никифорович имел еще более лоснящийся и самодовольный, чем обычно.

Прянишников пригласил всех актеров на сцену, а сам начал прохаживаться между ней и первым рядом кресел. Своим хорошо поставленным военным голосом он принялся за воодушевляющую речь о волшебной силе искусства (не забыв, однако, порекомендовать актерам ничего не пить на репетициях). В конце выступления штабс-капитан добавил:

– Я очень надеюсь, что мое пребывание в качестве режиссера будет кратковременным, это недоразумение быстро разрешиться и Осип Эдмундович вернется к нам.

– Я бы не был в этом так уверен! – ехидно заметил Селезнев.

– И откуда у вас такие мысли, Григорий Никифорович? – раздраженно поинтересовался Прянишников.

– Видите ли, не далее, как час назад я присутствовал в полицейской части и дал показания, что отчетливо помню, как в момент перерыва (вы меня тогда еще прервали, Митрофан Федорович) господин Вайс поднялся за кулисы и проводил некие манипуляции рядом со столом, где стоял бокал покойной Татьяны Георгиевны.

По труппе пролетел пораженный вздох, а Павел от неожиданности вскочил со своего кресла и подался вперед.

– Но этого не может быть! – наконец опомнившись сказала Бетси. – Нас же всех опрашивала полиция! Ни один из нас не вспомнил, чтобы кто-то подходил ко столику с напитками.

– Отнюдь! После того, как наша доблестная полиция арестовала Осипа Эдмундовича на кладбище, я явственно вспомнил, что видел именно его и именно здесь, – широким жестом Григорий Никифорович указал на закулисье.

– Врешь, – глухо пробормотал под нос Родион Сурин так, что его расслышала только рядом стоящая Бетси.

– Что, простите? – переспросил Селезнев.

– Я сказал, что ты врешь! – рявкнул Сурин. – Ты мерзкое зловредное ничтожество! Ты ничего не видел, и видеть не мог! А «показания» свои дал только из неприязни к Вайсу!

– Да, этот перекрест мне не нравился, но вы не смеете утверждать…

– Я смею утверждать все, что вздумаю! – Родион подошел вплотную к Селезневу, удовлетворенно наблюдая, как бледнеет самодовольная физиономия собеседника. – И если бы у тебя осталась хоть крупица чести, то ты либо не посмел возводить напраслину на Осипа Эдмундовича, либо уже вызвал бы меня на дуэль. Но, как мы видим, у тебя для этого духу не хватит. Или нужен более весомый повод? Что ж, вот он!

И он от души влепил Григорию Никифоровичу пощечину. Селезнев в ужасе отшатнулся.

– Своим враньем ты ставишь под угрозу розыск настоящего убийцы Татьяны, – процедил Сурин. – И этого, собака, я тебе не спущу!

– Вот уж… – Селезнев пораженно тряс головой, постепенно успокаиваясь. Его лицо искривила яростная гримаса. – Я такого тоже прощать не намерен! Желаете дуэль, щегол?! Я к вашим услугам!

– Прекратить! – перекрыл их ссору грозный рев. На сцену, раскрасневшись от гнева, поднялся Прянишников. – Я подобных сцен у себя в театре не потреплю! Вернее, потреплю, но только если они написаны для пьесы… Вы оба – возьмите свои слова назад и извинитесь!

– Прошу меня простить, Митрофан Федорович, но, увы, я сказал истинную правду, и не намерен приносить за нее извинения господину Селезневу, – голос Сурина был вежлив, однако он даже не повернулся к Прянишникову, продолжая буравить взглядом соперника.

– В таком случае и я не могу простить нанесенное мне оскорбление, – упрямо покачал головой Селезнев.

– Господа, я напомню, что вы собираетесь совершить преступление[1]! – неуверенно вступил в разговор Безуцкий, попытавшись встать между мужчинами.

– Не волнуйся, Василий, секунданты неподсудны, а я хотел бы видеть тебя в этом качестве, – обратился к другу Сурин.

– Никаких дуэлей! Никаких секундантов! Уж поверьте, на военной службе я такого насмотрелся! – отрезал Прянишников. – Я вижу, что сегодняшняя репетиция уже сорвана. Поэтому сейчас вы оба отправитесь домой. Порознь! – это слово он произнес по слогам. – Так, Родион Герасимович, вас провожу я. Господин Безуцкий, попрошу составить компанию Григорию Никифоровичу. А вам, господа, – он обвел спорщиков гневным взглядом. – я запрещаю… Повторюсь – запрещаю! – обсуждать условия дуэли. Вы остынете, успокоитесь, возьмете себя в руки – и завтра мы встретимся снова и уладим наши разногласия. Все! И показаний против Осипа Эдмундовича это тоже касается.

И Сурин, и Селезнев открыли рты, чтобы возразить, но штабс-капитан лишь топнул ногой и еще раз повысил голос:

– Это не обсуждается! – он повернулся к Безуцкому. – Василий Анатольевич, рассчитываю на вас.

Тот нервно кивнул. Соперники, продолжая кидать друг на друга яростные взгляды, были вынуждены разойтись, сопровождаемые Прянишниковым и Безуцким.

– Надеюсь, к утру они остынут, – Бетси подошла к Павлу, обвила его руку и поежилась. – Дуэль может окончательно поставить крест на нашем спектакле.

– Он настолько важен для тебя? – вскользь поинтересовался Руднев, провожая взглядом Аграфену Игоревну и Марью. Девушка, кажется, пребывала в легком шоке после разыгравшейся сцены, и мать заботливо ее приобняла, шепча что-то на ухо.

– Конечно! – Бетси отстранилась и недовольно взглянула на Павла. – Ради чего еще я переехала в ваш город? Если я хочу чего-то добиться на сцене, мне нужен успех и восторженная критика. Поэтому спектакль должен состояться! Любой ценой!

Она раздраженно развернулась и направилась к выходу, оставив Павла одного. Тот заторопился следом, но споткнулся о кресло и чуть не растянулся на полу. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться на грифельную доску. Та протестующе скрипнула, но выстояла. Павел бросился за Бетси, рассеяно отметив, что с доски исчез снимок, на котором вся труппа собралась в ателье Антона Шоази.

***

– Оригинальная сцена, надо сказать, – закончил свой рассказ Руднев. – Зайди я чуть попозже, решил бы, что они спектакль так репетируют.

– Да уж, – задумчиво протянул Константин.

– Знаю я это выражение лица! – ухмыльнулся его друг. – Давай, признавайся, о чем думаешь? Хотя нет, погоди, угадаю… Сомневаешься в виновности Вайса?

– А тебе-то что с того?

– Считай это вопросом заинтересованной городской общественности!

– Уж не собрался ли ты опять влезать в расследование? – прищурился Черкасов. – Ты же обещал больше так не поступать!

– Насколько мне помнится, ты пытался вытянуть из меня это обещание, но вот чтобы я его дал – такого не было, – лукаво парировал Павел. – Тем более, согласись, эпизод более, чем странный.

– И что же в нем кажется странным тебе?

– Ну, начнем с того, что память господина Селезнева как-то очень резко и неожиданно улучшилась, причем сразу же после появления официального подозреваемого.

– О чем это нам говорит? – несмотря на недавнее недовольство включился в игру Константин.

– Возможно, дело действительно в гнусном характере Григория Никифоровича, и его неприязни к Вайсу. Внезапно представилась возможность хорошенько насолить предмету ненависти, и Селезнев просто не смог пройти мимо…

– Но по твоему тону заметно, что ты не очень в это веришь.

– Учитывая, что ты тоже не выглядишь довольным от того, что нашелся свидетель, подтверждающий виновность твоего подозреваемого – это же можно сказать и о тебе. А теперь позволь кое-что добавить. Как утверждает уже мой свидетель, на одной из репетиций Селезнев, в шутку, естественно, угрожал смертью Татьяне Георгиевне. Посему – не является ли внезапное прозрение Григория Никифоровича попыткой отвести от себя подозрения и свалить вину на столь удачно подвернувшегося Вайса?

– Если не считать того, что мы не можем связать его с ядом или записками комплиментарного содержания, но на грани приличий.

– Ну, господин Селезнев очень высокого мнения о своей персоне, так что я могу представить его навязчивые ухаживания. Как и ярость, когда его отвергли.

– То, что ты можешь представить, и то, что ты можешь доказать – очень разные вещи, – устало потер виски Черкасов.

– Как скажешь. Но не показалась ли тебе также подозрительной реакция Сурина?

– А с ним-то что не так? – удивился Константин.

Павел вскочил со стула (бедняга опять печально всхлипнул) и принялся ходить по комнате больного взад-вперед.

– Родион Герасимович у нас натура страстная и вспыльчивая, как доказывают его сольные выступления на кладбище и в театре. Более того, в обоих случаях он крайне чувственно упоминал Татьяну. Сурин – чистый дикий мавр! Его ненависть как раз должна быть направлена на Осипа Эдмундовича. Но нет! И откуда ему, кстати, знать, что Вайс не мог отравить Татьяну? Что если подозрения полиции и неудачное бахвальство Селезнева раздражают его именно потому, что он убил Филимонову в порыве ревности и невольно считает, что любые иные версии бросают тень на столь красивую драму?

– Ну, это ты уже хватил! – фыркнул Константин.

– Я бы сказал, что оба этих господина куда больше похожи на отравителей, чем несчастный Осип Эдмундович.

– Напомнить тебе, как выглядел предыдущий убийца, которого мы нашли? – осадил друга Черкасов. Действительно, убийцей преподавателя гимназии оказался самый неподходящий с виду субъект.

– Будь по-твоему! Но не думается ли тебе, что нам стоит, как минимум, побеседовать с Селезневым и Суриным первым делом завтра с утра?

– Нам? – вскинул брови Константин.

– Ой, умоляю, не заводи речь про партикулярное лицо! Если бы не я, ты бы до сих пор томился в неведении! Мне кажется, я заслужил присутствовать при разговоре, – Павел хитро улыбнулся. – Тем более это не допрос, мы просто собираемся поговорить с ними самым что ни на есть партикулярным порядком, ведь так?

Глава восьмая

«Время не ждет»

От Бетси Павел знал, что Селезнев и Сурин не любят выходить из дома до обеда. Из-за этой их привычки первые несколько попыток Митрофана Федоровича назначит репетиции на утро пошли прахом. Именно поэтому решено было навестить обоих, как только начнет светать – не пустить полицейского чиновника, пусть даже с частным визитом, они не посмеют, а ранний визит застанет их врасплох и не даст времени собраться с мыслями. По крайней мере именно такие аргументы привел Руднев, и Черкасов нашел их убедительными. Про то, что утро у него выдалось абсолютно свободным, а вот к полудню начинались уроки, Павел дипломатично умолчал.

Жили несостоявшиеся дуэлянты сравнительно недалеко друг от друга: Сурин в родительском доме на Дворцовой, между Карамзинским садом и окружным судом, а Селезнев – чуть дальше, уже за торговыми рядами, на перекрестке более шумной, ярмарочной, части Дворцовой и Лосевой, где селились преимущественно купцы.

Руднев с вечера сговорился с извозчиком, и «ванька» чуть свет ждал его у ворот. Оттуда они заехали за Константином. Несчастный коллежский регистратор чувствовал себя получше и держался молодцом, но при этом не переставал трубно сморкаться и оглушительно чихать. Павел морщился. Возница вздрагивал. Лошадь сбивалась с шага. Звонкое «а-а-апчхи» отражалось от стен домов на пустых с утра улицах.

Дома у Сурина друзей ждала неожиданность – заспанный слуга, напуганный полицейским визитом, отправился будить молодого барина, но уже спустя минуту вернулся обратно. Он удивленно сообщил, что постель Родиона была пуста, а куда он мог уйти в такую рань никто не знал. Павел и Константин мрачно переглянулись. На шум в прихожую спустился отец Сурина, Герасим Михайлович, в богатом теплом халате. Узнав о пропаже сына, он не на шутку взволновался.

– Да, Родион пришел вчера в крайне мрачном настроении. Закрылся в своей комнате сразу же, и не вышел даже на ужин. Ума не приложу, куда он мог отправиться…

– Герасим Михайлович, – повинуясь интуиции решил спросить Черкасов. – А нет ли у вас дома дуэльных пистолетов?

– Дуэльных пистолетов? – удивленно переспросил Сурин. – Отчего же, есть. Красивые, французские, еще от деда остались. А почему вы… – он осекся. – Уж не думаете ли…

– Прошу вас, со всей возможной скоростью проверьте, лежат ли они на своем месте, – прервал его Константин. Они с Рудневым проследовали за хозяином дома в его кабинет. Там Герман Михайлович долго искал ключ, но в итоге все-таки открыл секретер.

– Черт меня раздери! Футляр всегда лежал здесь!

Не сговариваясь, Константин и Павел развернулись и бросились назад, к вознице. Тот щелкнул кнутом. Экипаж на полной скорости полетел на Лосевую. Однако и здесь их ждала неудача – Селезнев также отсутствовал дома. Уже проснувшийся дворник смог сказать, что Григорий Никифорович ушел пешком не более десяти минут назад.

– Проклятье! Значит, они все-таки сговорились стреляться! – раздраженно тряхнул головой Константин. – Если их не остановить, эти остолопы убьют друг друга! Но где их искать?

– Не знаю, – сокрушенно ответил Павел. – Может, на кладбище? Или в лесу каком-нибудь…

– Ты сам понимаешь, насколько это расплывчато. Мы даже не успеем разослать городовых.

– Постой! Безуцкий может знать! – осенило Руднева. – Родион вчера пытался записать его в свои секунданты. Быстрее, нужно ехать к нему!

И снова понеслась дикая гонка. Экипаж нещадно подбрасывало и качало на ухабах, пока они летели в дом Безуцких в начале Большой Саратовской. Там они чуть не столкнулись с другой коляской, как раз выезжавшей из ворот. В ней сидела наскоро одетая пожилая уже женщина, оказавшаяся матерью Василия. Узнав, что Константин из полиции, она чуть не бросилась ему на грудь.

– Прошу вас, остановите это безумие! – объявила дама, протянув гостям записку. – Я услышала, как хлопнула входная дверь и пошла проверить сына, но нашла это на письменном столе в его комнате!

На листке бумаги торопливым юношеским почерком было выведено:

«Матушка! Покорнейше прошу Вашего прощения. Мой друг, Родион Сурин, сегодня стреляется на дуэли с поистине подлым и бесчестным человеком. Простить такого нельзя! Если Родион будет ранен или убит, я намереваюсь занять его место. Да рассудит нас Бог! Если я не вернусь – ищите мое тело на холме у Смоленской церкви. Прошу лишь об одном – не корите себя. Вы воспитали человека чести. Ваш любящий сын, Василий»

– Только этого не хватало! – в сердцах ругнулся Константин.

– Зато теперь мы знаем, где их искать! – ободряюще хлопнул его по плечу Павел и повернулся с матери Безуцкого. – Сударыня, прошу вас, вернитесь домой. Мы обязательно доставим вашего сына обратно, живым!

Возница вопросов не задавал, он просто щелкнул кнутом и лошадь понесла со всей возможной споростью. Ехать было далеко – Смоленская церковь располагалась в самой северной части города, на одноименном спуске к пристаням. Являла она собой красивый силуэт на фоне косогора, покрытого леском и садами. Даже в историю немного вошла: погостив в городе С., светило отечественной поэзии Александр Сергеевич Пушкин изволил зарисовать церковь в ожидании переправы через Волгу. А сейчас на ее фоне грозила разыграться драма как раз в духе «Евгения Онегина».

На спуске извозчик вынужденно притормозил – уж больно извилистой была дорога вниз. Но и с вершины кручи в лучах восходящего солнца оказались видны дуэлянты. Они выбрали небольшой лысый бугор через дорогу от колокольни, рядом с деревянной лестницей и мостками, также ведущими к реке. Разобрать, кто есть кто не представлялось возможных – лишь две фигуры, застывшие друг против друга, и еще пара стояла чуть поодаль. Очевидно секунданты.

Как раз в тот момент, когда экипаж начал спускаться по дороге, один из дуэлянтов вскинул руку. Раздался громкий хлопок, его силуэт мигом окутался дымом – в отличие от современных револьверов, старые дуэльные пистолеты оставляли вокруг себя натуральные облака. Даже издалека было видно, как соперник стрелявшего вздрогнул, чуть пошатнулся, но остался стоять.

– Промахнулся! – радостно воскликнул Руднев.

– Давай постараемся успеть, пока второй участник не выстрелит, иначе радоваться рано!

Коляска обогнула последний крутой поворот, Константин и Павел спрыгнули с подножки еще до того, как она остановилась, и бросились к дуэлянтам. Приближаясь, они смогли разглядеть, что стрелявшим оказался Селезнев. Родион Сурин возвышался напротив.

– Остановитесь! – крикнул Черкасов. – Не делайте этого?

Сурин на мгновение кинул взгляд в сторону бегущих, но тут же обратил все внимание к Селезневу. Тот стоял спиной к Константину и словно бы окаменел от страха. Наслаждаясь паникой соперника, Сурин медленно поднял пистолет, но не остановил его на Селезневе, а направил дулом вверх. Григорий Никифорович резко выдохнул, и даже Константин успел подумать: «Слава Богу, он выстрелит в воздух!». Согласно традиции, подобный жест означал бы примирение. Вместо этого, Родион резко навел пистолет на соперника, прицелился и спустил курок. Грохнул выстрел. Селезнев болезненно вскрикнул, схватился за предплечье и грузно осел на землю.

Константин рванулся к Сурину, вырвал у него пистолет и заломил руки за спину. Павел опустился на колени перед упавшим Селезневым, осматривая его рану. Туда же побежал неизвестный секундант актера. Безуцкий (а Сурина, конечно же, представлял он) остался стоять с растерянным видом.

– Кончайте спектакль, Григорий Никифорович, – хрипло рассмеялся Сурин, словно не замечая неудобств. – Я стреляю с самого детства. Пулей вас всего лишь ожгло, это царапина. Вы даже сможете пользоваться рукой еще до обеда.

***

Дуэлянтов увезли – Селезнева в Александровскую больницу, осмотреть рану, а Сурина в полицию. Формально, эта часть города находилась в ведении III-ей части, но так как дело об убийстве вели подчиненные Богородицкого, то и Родион отправился на Московскую. Там пристав встал перед непростой дилеммой. С одной стороны, дуэли действительно карались законом, и актера могли ждать шесть лет заключения. С другой, на дуэли никто не погиб, рана Селезнева действительно оказалась лишь царапиной, а семейство Суриных пользовалось в городе определенным влиянием.

Черкасова с его просьбой допросить Родиона по делу об убийстве Филимоновой пристав очень хотел бы отправить домой. Тем более, что мальчишка продолжал практически безостановочно утирать нос рукавом шинели и чихать так, что в общем зале подпрыгивали чернильницы на столах. Но Черкасов не отставал и умолял дать ему хотя бы десять минут для беседы с задержанным. Времени на раздумья было в обрез – Сурины обивали порог губернатора, а значит скоро в часть мог прибыть либо Василисов (если Долгово-Сабуров примет решение отпустить молодого актера), либо адвокат Родиона (если дело все-таки будет рассматриваться в суде). В конце концов, Богородицкий махнул рукой и разрешил Константину переговорить с Суриным.

– Пришли нотации читать? – с усмешкой спросил Родион у вошедшего коллежского секретаря.

– Нет, на самом деле поговорить о Татьяне Георгиевне, – Константин уселся напротив и вгляделся в лицо собеседника. С того мигом слетела ухмылка и он зло зыркнул на сыщика в ответ. Не обращая на это внимания, Черкасов продолжил. – Судя по вашему поведению, госпожа Филимонова была вам очень дорога.

– Предположим.

– Но при этом на вопрос о ваших отношениях с Татьяной вы ответили, что они были исключительно профессиональными.

– Не вижу противоречий, – так же коротко ответил Сурин.

– Что же это, вы столь высоко цените своих коллег, что ради, скажем, Митрофана Федоровича устроили бы скандал на кладбище или вызвали человека на дуэль?

– Если вы планируете и дальше задавать подобные дурацкие вопросы, то я лучше помолчу, – откинулся на спинку стула Родион.

– А и молчите себе на здоровье, Бог с вами, – повторил его позу Черкасов. – Давайте-ка лучше расскажу, что я думаю по этому вопросу, а вы меня поправите, если я ошибаюсь. Думается мне, что Татьяна Георгиевна была для вас не просто партнером по спектаклю. По всему видать, вы человек пылкий, темпераментный. А покойная, чего уж греха таить, была очень красива.

Константин вновь подался вперед и теперь, не мигая, смотрел на Сурина. Вид у него оставался по обыкновению чуть растерянным, голос – мягким, и шмыгающий нос он все так же вытирал рукавом. Но Родион скорее почувствовал, чем увидел, что в поведении молодого коллежского регистратора что-то переменилось. А Черкасов меж тем продолжал.

– Вы уж меня простите, я в театре никогда не бывал, но кажется, что для актера вы не очень хороши в сокрытии собственных чувств. Смерть Татьяны стала для вас настоящим ударом. Вы искренне скорбели. А что остальная труппа? Митрофан Федорович думал лишь о том, чтобы вовремя открыть театр. Другие актеры недостаточно скорбят. Селезнев – так вообще отвратителен. А тут еще и арест Осипа Эдмундовича…

Константин печально цокнул языком.

– Будьте откровенны, Родион Герасимович. Вы же не считаете, что господин Вайс убил Татьяну, ведь так?

Сурин попытался что-то ответить, но вместо этого уронил подбородок на грудь и отрицательно покачал головой.

– Именно это вас так разъярило! Вы уверены, что Осип Эдмундович невиновен. Что Селезнев оговорил его. А это значит, что дело будет закрыто, в тюрьму отправится безвинный человек. Но – и для вас это самое страшное – настоящий убийца Татьяны останется на свободе.

Родион кивнул. Его плечи легонько подрагивали от рыданий. А Константин вкрадчиво продолжил.

– Открою вам секрет. Только вам. Это останется строго между нами, – он доверительно придвинулся еще ближе. – Я тоже не верю, что Осип Эдмундович – наш убийца. Но для того, чтобы это доказать, мне нужна ваша помощь. Вы должны быть откровенны со мной. Кристально чисты. Рассказать все, что вы знаете. Что думаете. Ради Татьяны. Вы готовы на это пойти?

Родион поднял на сыщика мокрые от слез глаза и вновь кивнул, на этот раз более уверенно.

***

Если Павел Руднев чего и не любил, так это безделья и ожидания. Вернее, не так – побездельничать он любил, но это тоже было своего рода занятие. Посидеть в беседке с книгой. Меланхолично попить чаю. Полежать с утра в постели, никуда не торопясь. Но вынужденное безделье? Нет, от этого его тело буквально зудело, ноги нетерпеливо притоптывали, а руки не находили себе места.

После дуэли ему-таки пришлось вернуться в гимназию и отвести положенные уроки. Даже не самые внимательные ученики заметили, что в этот день всегда собранный и увлеченный учитель вел занятия вяло, словно по инерции. Его мысли явно витали где-то в другом месте.

Стоило последнему уроку закончиться, как Павел быстро собрался и отправился в Александровскую больницу, где рассчитывал застать Селезнева. Однако там ему сказали, что актеру просто перевязали руку и отправили домой. Это несколько сбило его планы. Заявиться к Селезневу домой? Одному? Без полицейского сопровождения?

«Почему бы и нет?» подумал Руднев. В конце концов, он же поучаствовал в спасении жизни актера. А значит ничего не мешает ему нанести дружеский визит и справится о здоровье!

Именно так Павел и оказался вновь перед доходным домом на Лосиной. И если в первый раз солнце еще только вставало, то на этот раз улицу уже окрашивал оранжевый закатный свет. Терпко пахнущий керосином фонарщик, не торопясь, разжигал фонари, стоящие, на вкус Руднева, слишком далеко друг от друга. Павел справился у дворника, сидящего в своей каморке на цокольном этаже, дома ли Селезнев. Получив утвердительный ответ, учитель поднялся на второй этаж и постучал в дверь. К его удивлению, от несильного удара та отворилась. Руднев нерешительно застыл на пороге.

– Григорий Никифорович, вы здесь? – спросил он. Из темной квартиры не донеслось ни звука. И что-то подсказывало Павлу, что актер не просто так забыл закрыть дверь. Любопытство со страхом вновь начали привычную борьбу. Страх победил. Хотя Руднев и решил для себя, что руководствовался он исключительно благоразумием. Поэтому Павел спустился обратно, предупредил дворника, кликнул городового на углу с Дворцовой, и втроем они вернулись обратно к квартире Селезнева.

В коридор троица вошла осторожно, с опаской. Путь им освещала принесенная дворником керосиновая лампа. Гуськом они прошли в гостиную, где в оранжевом свете им предстало лежащее на полу тело хозяина. Остекленевшим взглядом Селезнев смотрел куда-то под потолок. Из его груди слева торчала рукоять ножа.

Глава девятая

«Военные советы»

– Итак, буквально за один день мы проделали путь от практически раскрытого убийства до второго покойника, – чиновник особых поручений Василисов оперся кулаками о стол и мрачно взирал на вытянувшегося по струнке перед ним Черкасова. – Не говоря уже о дуэли. И его превосходительство желает знать, как такое могло произойти.

Под «его превосходительством», конечно же, подразумевался непосредственный патрон Василисова, губернатор Долгово-Сабуров. А раз уж делом заинтересовалось столь высокое начальство, то дела сыщиков были плохи. Василисов тем временем уселся и уже более спокойным голосом продолжил:

– Пристав Богородицкий уже представил свой доклад полицмейстеру. В моем присутствии, конечно. Сергей Иванович утверждает, что смерть Селезнева никак не связана с убийством актрисы Филимоновой, а явилась прискорбным следствием конфликта или неудавшегося ограбления. Очень удобная версия для господина пристава. Ведь основания желать смерти Селезневу были у Вайса и Сурина, а оба указанных лица находились в момент убийства находились под присмотром полиции. Вместе с тем имеется нежелательное последствие. Обвинение в адрес Осипа Эдмундовича Вайса строилось, во многом, на наличии свидетеля, но сейчас этот свидетель мертв. Лично я Богородицкому не доверяю, иначе бы не выделял вас и квартального Гороховского. Но Юрий Софронович кажется мне скорее человеком дела, чем мыслителем. А посему мне крайне интересно услышать вашу версию произошедшего.

И он принялся выжидающе разглядывать пришедшего на доклад коллежского регистратора.

***

Новости о новом убийстве застали Константина совсем недалеко от дома Селезнева. Он как раз заехал в тюремный замок на Ярмарочной площади чтобы проведать Вайса. Встреча состоялось в промозглой подвальной камере с окошком на одном уровне с землей. Режиссера определили в одиночный каземат. Отчасти чтобы способствовать раскаянию, отчасти – из жалости, ведь Осип Эдмундович явно не вписывался в общество, занимающее общие камеры.

Состояние Осипа Эдмундовича крайне опечалило коллежского регистратора. Щупленький режиссер выглядел еще более исхудавшим и изможденным, постоянно заходился в приступах хриплого кашля, а на под глазом у Вайса красовался внушительного вида синяк.

– Бог мой, кто это вас, Осип Эдмундович?

– Упал, – ответил Вайс, пожав плечами.

– Полно вам!

– Упал, – упрямо повторил режиссер, но затем позволил себе чуть лукавую улыбку, осветившую его лицо. – Упал, а ваш коллега Шалыгин помог мне подняться.

Константин только поморщился, уловив намек Вайса. Он мог бы попытаться устроить разнос тюремной охране, но как-то повлиять на главного помощника пристава было не в его власти.

– О чем он вас спрашивал?

– Ничего оригинального. Утверждал, что у вас появился свидетель, который докажет мою вину. Требовал признаться. Но я не вижу в этом ни малейшего смысла. Понимаете, кто бы ни был этим свидетелем – он врет. И я знаю это потому, что не совершал того, в чем меня обвиняют. Помешать этому господину оболгать меня под присягой я не могу, а мы с вами оба знаем, к чему слову прислушается суд. Но подтверждать эти наветы самому – последнее дело.

– Осип Эдмундович, я вам верю. Более того, нам удалось найти автора записок, что так волновали Татьяну. Поэтому я предприму все от меня зависящее, чтобы вас выпустили отсюда как можно скорее.

– О, я буду премного благодарен, – сказал Вайс с теплотою в голосе. – Только, боюсь, вы слишком молоды, и еще не ощутили все тяготы вашей работы. Поверьте старику, я на своем опыте представляю, что ваше ведомство с обязанностью карать справляется куда лучше, чем с обязанностью защищать. Поэтому не корите себя слишком сильно, если исполнение вашего обещания затянется. А я, в свою очередь, не буду ловить вас на слове. Главное – найдите убийцу Танечки.

– Именно это я и намереваюсь сделать, – пообещал Черкасов. – Но, может быть, в заключении вам все-таки пришла в голову мысль о том, кто мог бы настолько желать ей зла, чтобы убить?

– А я смотрю, вы тоже принадлежите к числу служителей благочиния, кои считают, что сидение в темнице благотворно влияет на умственную деятельность, – нашел в себе силы на иронию Вайс. – Боюсь, что нет. Могу лишь предположить – и это не утверждение, а лишь мысли в слух – что никто из мужчин в театре не имел причин ее ненавидеть. Господин Сурин ее боготворил, ценил больше, чем свою непосредственную партнершу. Господин Безуцкий не позволил бы пойти наперекор воле старшего товарища. Селезнев… – тут Осип Эдмундович поморщился. – Это человек мелочный, неприятный, но если не загонять его в угол – трусливый. Ему не хватило бы духу. Поэтому, могу лишь процитировать многоуважаемого автора «Могикан Парижа» – ищите женщину.[2]

В этот момент в камеру заглянул охранник:

– Константин Андреевич, ищуть вас там! Покойника нашли навроде!

***

– Значит, вы мало того, что остались без свидетеля, – продолжил Василисов. – но еще и нашли настоящего автора записок, что снимает часть подозрений с режиссера. Поклонником эпистолярного жанра оказался Родион Сурин, а не Осип Вайс, правильно?

– Верно, ваше высокоблагородие, – подтвердил Константин. – Господин Сурин, будучи человеком страстным, без памяти влюбился в Татьяну Георгиевну. Однако она, будучи молодой женщиной скромной и приличной, его навязчивые ухаживания отвергла. Поклонника это не остановило, и, хотя на людях он держался вежливо и отстраненно, каждую неделю отправлял ей букеты с записками… Скажем так, все более экстатического содержания. Перед последней репетицией в записке было сказано, что Сурин не мыслит без любимой жизни и наложит на себя руки если она не ответит на его чувства.

– Какой сюжет для грошовой оперетки пропадает, право слово, – скривился чиновник особых поручений. – Но такой горячий молодой человек невольно тоже попадает под подозрение, не находите?

– Нахожу, ваше высокоблагородие. Но, к сожалению, мы никоим образом не смогли установить, где он мог бы добыть яд. Да и дальнейшие его действия не вписываются в эту версию. Такой человек должен либо покончить с собой вслед за возлюбленной, либо удовлетвориться местью. Если Сурин убийца, то ему не имело никакого смысла публично сомневаться в показаниях Селезнева и, тем более, вызывать того на дуэль. Ведь Григорий Никифорович невольно отводил от него все подозрения.

– И явиться к обидчику дабы закончить начатое он тоже не мог, так как в момент убийства Селезнева находился у вас в части, – констатировал Василисов.

– Именно так. Секундант Сурина, господин Безуцкий, также из дома не выходил, это подтверждают его слуги и матушка.

– И какова ваша версия?

– Я не сомневаюсь, что убийства Филимоновой и Селезнева связаны между собой, – постарался как можно увереннее изложить свою точку зрения Константин. – Думаю, ссора в театре спугнула настоящего преступника. Ведь если Сурин публично бросил тень на правдивость показаний Григория Никифоровича, то его могли начать допрашивать с большим пристрастием. А что, если бы он под давлением действительно вспомнил что-то полезное для следствия и указал на истинного убийцу? Поэтому злоумышленник подкараулил его после возвращения из больницы и зарезал. Хотя, простите, подкараулил немного неправильное слово…

– Почему же? – сложил пальцы домиком Василисов.

– Видите ли, Селезнева нашли в своей спальне. На входной двери нет следов взлома, также нет следов борьбы в коридоре. Похоже, что Селезнев сам впустил своего убийцу. Значит, они были знакомы, и покойный доверял преступнику в достаточной мере, чтобы открыть ему дверь и провести в комнату.

– Интересно… А что, кстати, говорит ваш медик? Этот, как его… С дурацкими стишками…

– Доктор Покровский. Он указал на любопытственную деталь. Меня очень удивил нож, торчащий из груди. Ведь нанести удар в сердце не так просто, как может показаться.

– Ну да, – кивнул Василисов. – Для этого требуется либо умение, либо удача.

– Эта мысль и пришла мне в голову. Уважаемый Иван Сидорович утверждает, что убийца не обладал ни тем, ни другим. Прежде, чем вонзить нож в сердце, преступник нанес несколько ударов в живот. Также у Селезнева есть многочисленные раны на руках.

– Он защищался.

– Именно. Все раны неглубокие, но их очень много. Это может свидетельствовать об их малой силе, но большой аффектации. Финальное положение ножа с большой вероятностью является случайным. Предположу, что Селезнев упал, убийца навалился на него сверху, в результате чего орудие плотно засело в грудной клетке, меж ребер. У преступника не хватило сил извлечь его обратно.

– А это, в свою очередь, означает, что преступник испачкался в крови жертвы, – подхватил Василисов.

– Да. К сожалению, дворник не видел посторонних до вечера, когда к нему подошел Павел Сергеевич Руднев…

– Ах да, учитель ведь тоже, по странному стечению обстоятельств, присутствовал и в театре, и в квартире Селезнева…

– Это не совсем так, – постарался защитить друга от подозрений Константин. – В театре он не поднимался на сцену, а потому не мог подсыпать яд. Это подтверждаю и я, и актриса Костышева. А Селезнев был мертв уже минимум час к моменту визита Руднева.

– В таком случае, намекните уважаемому господину учителю, что пока я смотрю на эти совпадения сквозь пальцы. Но если Павел Сергеевич продолжит, абсолютно случайно, конечно же, крутиться вокруг подозреваемых, свидетелей, следователей и прочих участников расследования, то мне придется принять меры. Надеюсь, я ясно выражаюсь.

– Безусловно, – Черкасов поспешил перевести тему, внутренне ругая Павла за излишнюю любознательность, которая уже привлекла внимание чиновника особых поручений. – Как я уже говорил, дворник посторонних не видел, а от публики, сами понимаете, не поступало заявлений об окровавленных субъектах, прогуливающихся по Дворцовой улице. Мы также продолжаем поиски, но одежды с пятнами крови поблизости от дома Селезнева также пока не было найдено.

– И что же вы предлагаете, в таком случае? – спросил Василисов.

– На мой взгляд, необходимо обыскать дома оставшихся участников труппы, о нахождении которых в момент убийства Селезнева мы ничего не знаем. Это сам антрепренер, Митрофан Федорович Прянишников, а также актрисы – мать и дочь Остаповы… – Константин помедлил, осознавая, как на это отреагирует Руднев, но все же закончил. – И, конечно же, Елизавета Костышева.

– Эк вы хватили, однако, – скорчил недовольную гримасу Василисов. – Прянишникова трогать запрещаю. Он уважаемый член общества, мировой судья. Я не вижу достаточных оснований, чтобы обыскивать его дом и раздувать скандал. Что касается актрис… Черт с вами! Думаете, это дело женских рук?

– Боюсь, что сейчас ничего нельзя исключать.

– Хорошо. Я вызову к себе судебного следователя и велю ему заняться следствием в указанном направлении. Он передаст мои пожелания приставу, чтобы не ставить под удар вас.

– Премного благодарен, – с чувством кивнул Константин.

– Что-то еще?

– Да, всего одна просьба. Раз Осип Эдмундович больше не является основным подозреваемым, можно ли ходатайствовать о его освобождении?

Василисов не стал отвечать сразу. Вместо этого он встал, прошелся по кабинету и остановился у окна, погруженный в свои мысли. Наконец, он вновь повернулся к Черкасову.

– А не приходило ли вам в голову, что у режиссера Вайса может быть сообщник? Человек, который убил сразу двух зайцев, да проститься мне сей каламбур: лишил нас свидетеля, что мог бы подтвердить виновность Осипа Эдмундовича, да еще и пока сам возможный преступник сидит под арестом, тем самым отводя от него подозрения.

– Мне кажется это маловероятным, – честно ответил Константин.

– Сколь бы ни было это «мало», но вероятность все же остается. Убийство Филимоновой вызвало в городе недовольство. Вчерашняя гибель Селезнева его усугубит. В таких обстоятельствах я не вижу возможности отпускать единственного подозреваемого. В конце концов, наличие у него дома яда никто не отменял.

– Но…

– У вас есть доказательства – и я имею в виду неопровержимые – его невиновности? – оборвал его чиновник.

– Нет, – понуро констатировал Черкасов.

– Тогда идите и занимайтесь расследованием, – Василисов сел за стол и открыл папку с документами, давая понять, что аудиенция закончена.

***

Тем же вечером Павел и Константин встретились во флигеле у учителя за традиционной игрой в шахматы. Этому их распорядку могли помешать только самые экстраординарные обстоятельства. Единственная уступка, на которую пошли игроки – это перенесли в свои вечерние встречи домой или в кафе, ибо темнело все же раньше, а вечерний холод не позволял привычно провести несколько часов в беседке на бульваре.

Именно поэтому, вздумай кто заглянуть в уютно горящее теплым светом окошко флигеля на Стрелецкой улице, нашел бы он наших героев задумчиво склонившимся над шахматной доской. Константин был заметно угрюм и несколько рассеян. Он уже успел пересказать другу беседу с Василисовым, не забыв упомянуть и о не самой прозрачной угрозе. Единственное, о чем коллежский регистратор предпочел промолчать – это о грядущих обысках. Но даже выговорившись, Черкасов оставался печален.

– Знаешь, – задумчиво сказал Павел. – если мой ученик начинает мне жаловаться на что-то, я обычно задаю вопрос: «А что вы можете с этим поделать?». Потому – Константин, что ты можешь с этим поделать?

– Ничего, – мрачно ответил друг. – Невиновный сидит в тюремном замке, а я ничего не могу с этим поделать. Я думал, что хотя бы при поддержке Василисова я смогу что-то сделать с этой порочной практикой, но… Завтра я пойду к нему на прием и попрошу исключить меня из этой его группы!

– И сделаешь большую ошибку, – покачал головой Павел. – Сейчас в тебе говорят чувства, а они – дурные советчики. Тут нужна холодная голова.

– И что мне она даст?

– Не тебе. Сейчас мы говорим не о тебе. И даже не об Осипе Эдмундовиче. Мы говорим о десятках таких людей, как он. Мы говорим обо всем городе, если уж на то пошло. Как ты думаешь, сколько человек в твоей полицейской части сейчас мучаются угрызениями совести от того, что, возможно, в тюрьме находится невиновный человек?

– Думаю, ни одного.

– И какой у этого невиновного шанс на справедливость, если ты отказываешься за него бороться?

– Я не отказываюсь! – вскинулся Константин. – Но…

– Нет, именно это ты и делаешь. Можешь упрекнуть меня в цинизме, но скажи-ка, кто тебе более выгоден в качестве начальства, Богородицкий или Василисов?

– Они оба хороши…

– Э, нет, брат, – усмехнулся Руднев. – Из того, что я знаю о Богородицком, можно сделать простой вывод – ему осталось недолго. Либо его помощник окончательно пропьется и проворуется, либо он сам, либо его просто уберут, ибо мужчина уже немолодой. На его место придет новый человек, и далеко не факт, что он будет лучше. Но, скорее всего, он приведет с собой своих людей и расставит их на нужные должности. И ты ему будешь не нужен.

Словно бы в доказательство этого заявления, Павел нагло съел у друга слона и объявил шах.

– Теперь давай посмотрим на Василисова. Это птица совсем другого полета. Он стоит над всем полицейским управлением. Отвечает перед губернатором лично. Семен Владимирович далеко пойдет. И ты, мой друг, его чем-то заинтересовал. Если ты не разочаруешь чиновника особых поручений при губернаторской особе, а наоборот, оправдаешь его доверие, то он этого не забудет. И в случае смены власти в I-ой полицейской части явно не даст тебя в обиду. А учитывая твою пугающую многих честность и ответственность, это поможет тебе оказаться в должности, куда ты, при обычных обстоятельствах, никогда бы не попал. И где ты, с твоими качествами, что делают тебя таким неудобным для полицейского управления, но таким нужным нашему городу, сможешь помочь людям, вроде Вайса.

В ответ на рокировку Константина Руднев двинул вперед свою пешку. Та достигла 8-й линии, где ловким движением руки учитель превратил ее во второго ферзя.

– Тебе мат, кстати, через два хода, но ты не расстраивайся, а послушай умного человека.

– Это тебя что ли? – невольно улыбнулся Константин.

– Нет, это Василисова. Говоришь, его напутствием было пойти и заняться расследованием? Вот и вперед!

Довольный Руднев протянул другу руку, обозначая конец партии. И Константин, с куда более легким сердцем, чем пять минут назад, с удовольствием ее пожал.

Глава десятая

«Круг сужается»

Как и обещал Василисов, на следующее утро судебный следователь рекомендовал приставу провести обыски у актрис. Богородицкий, в свою очередь, передал приказ своим помощникам. Шалыгин сразу же объявил, что отправиться к Бетси Костышевой. С одной стороны, Константин почувствовал облегчение, что не ему придется обыскивать квартиру подруги Руднева. С другой – доверять такое дело Шалыгину, с его ужасными манерами и отсутствием профессионализма, было неразумно, поэтому Черкасову удалось уговорить коллегу взять с собой Гороховского. Сам же коллежский регистратор отправился к Аграфене Игоревне.

Неожиданностью для Константина стало то, что мать и дочь Остаповы жили в не самом благополучном районе города, в конце Шатальной улицы. Когда Аграфена Игоревна вышла к калитке, чтобы встретить коллежского регистратора и приданных ему для обыска полицейских, Черкасов был готов провалиться под землю от стыда. Остапова ничем не выдала своего недовольства, напротив, оставалась как всегда вежлива и приветлива.

– Конечно, голубчик. Если это нужно, дабы поймать душегуба, что посмел забрать у нас Танечку и Григория Никифоровича – делайте, что требуется.

– Благодарю, – благодарно кивнул Черкасов. – Не подскажете, куда делась ваша дочь?

– Да вон она уже, возвращается с прогулки, – указала ему за спину Аграфена Игоревна. Марья, сменившее всегдашнее зеленое платье на более старомодное коричневое, действительно как раз показалась из-за дома. Девушку сопровождал очаровательный лопоухий щенок с толстыми мохнатыми лапами.

– Они ходят прогуливаться в рощу за домом, – пояснила Остапова.

Константин попросил Аграфену Игоревну и Марью подождать с ним на крыльце, пока сотрудники проводили обыск. Дамы уселись на скамейку. Старшая Остапова, несмотря на внешнее благодушие, настороженно поглядывала на снующих туда-сюда полицейских, будто беспокоилась о наводимом беспорядке. Марья же просто держала щенка на руках – барбос занимал ее куда больше, чем заявившиеся незнакомцы.

Черкасов обратил внимание, что дом актрис выглядел самым приличным на улице – опрятный, свежеокрашенный, с маленьким садом на задах, поддерживаемом в идеальном порядке. За садом виднелась еще одна калитка, выходящая в рощицу, а дальше, в полуверсте, начинался обрыв над рекой. Домик выглядел излишне скромно и казался слишком маленьким для двух женщин, тем более на окраинной улице. Этими наблюдениями коллежский регистратор и поделился с Остаповой.

– О, когда-то мы жили на Лисиной улице, близко к Большой Саратовской, – с застарелой печалью ответила Аграфена Игоревна. – Но тогда я была молода и успешна в старом театре, да и супруг мой еще был жив. А дальше… История не оригинальна и знакома даже такому молодому человеку, как вы. От Николая остались долги, я, увы, перестала получать главные роли. Старый дом мы содержать оказались не в силах…

– И не боязно вам вдвоем тут жить?

– Публика тут, конечно, не самая благонравная, – улыбнулась Аграфена Игоревна. – Но нас все знают и уважают. Присматривают даже, сердечные, чтобы пришлым в обиду не дали. К тому же жил у нас пес, Дунька. Дунай. Настоящий волкодав. Да только вот издох недели две как. Старый был, болел. Марья вот нового нянчит, но пока подрастет…

– Быстро подрастет, маменька, – успокаивающе положила ей на плечо руку дочь. – Будет еще более верным защитником.

– Скажите, Аграфена Игоревна, – сменил тему Константин. – А вы не думали на досуге, кто же все-таки мог желать зла Татьяне?

– Танечка была практически святой, господин Черкасов, – ответила Остапова. – Вопреки здравому смыслу, именно у таких людей часто бывают враги и завистники. Таня относилась к сорту очень тихих, добрых и светлых людей. А театральное закулисье – не место для таких. У нас, знаете ли, все больше зависть и двуличие в чести. Теперь-то я могу говорить это не таясь, после стольких лет. Сама такой была. Сейчас стыдно даже немного. Но театральные интриги – это одно. Чтобы кто-то решился на убийство – для меня немыслимо.

– Но может быть вспомните все-таки конфликт какой-то…

– Сурин за ней хвостиком вился… – актриса увидела, как Константин кивнул. – Но это, вижу, вы и без меня выяснили. Селезнев, упокой Господи его душу грешную, с ней ссорился постоянно, хотя они практически партнерами были в некоторых сценах. Но вот… – она замялась.

– Что? Не томите, Аграфена Игоревна, ей это уже не повредит!

– Ей-то нет, – согласилась Остапова. – Танечке уже ничего не повредит. А вот… Смотрите, за исключением моего собственного опыта у меня никаких доказательств нет, но… Они с Бетси Костышевой казались лучшими подругами. Обе приезжие, одного возраста, почти всегда неразлучны. Но по характеру сложно представить более непохожих девушек. Танечка спокойная, рассудительная. Бетси – яркая, эмоциональная. И себе на уме. Напомнила мне меня в молодости. И думается мне, что она Таню побаивалась.

– Побаивалась? – не понял Черкасов. – В каком смысле?

– Бетси приехала в театр Прянишникова для того, чтобы стать примой, самой яркой актрисой, собрать приличную критику, заработать репутацию – и перебраться в театр побольше уже с таким багажом. В Самаре она оставалась одной из многих, здесь же на конкуренцию не рассчитывала. Но появилась Таня. У нее был настоящий талант, господин Черкасов. Бетси в роли Любви Гордеевны, девушки скромной и тихой, все равно выдавала нотки своего неуместного кокетства. А Танечка просто растворялась в роли веселой вдовы, с которой у нее не было ничего общего. Бетси это видела – такое невозможно не заметить…

Аграфена Игоревна замолчала, грустно глядя перед собой. Казалось, поток мыслей унес ее куда-то далеко, в прошлое, одновременно притягательное и горькое. Марья уловила материнское настроение, и приобняла ее за плечи. Пожилая актриса встрепенулась и благодарно посмотрела на дочь. Затем она перевела взгляд на Черкасова.

– Да простит меня Господь за такие слова, но да, Константин Андреевич, я уверена, что Бетси Костышева далеко не столь опечалена гибелью подруги, как хотела бы это показать. Таня могла, сама того не желая, стать для нее соперницей и забрать все, ради чего Елизавета приехала в наш город.

***

Учебный день в гимназии закончился. Одни ученики, разобрав с вешалок единообразные шинели, разошлись по домам. Кто-то сделал это даже в сопровождении родительских слуг, присланных присмотреть за хозяйскими чадами. Другим далеко ходить не требовалось – достаточно было просто пересечь двор и разойтись по комнатам пансиона. Примеру подопечных последовали и учителя.

Павел спустился по лестнице, намереваясь отправиться к себе на Стрелецкую, когда его перехватил суровый Цербер гимназии, классный надзиратель Владимир Амплеевич. Нового учителя он почитал излишне либеральным и на дух не переносил, поэтому просто буркнул «Вам передали», оставил Рудневу записку и исчез в своей каморке.

От бумаги слабо пахло знакомыми духами. Их аромат Павел определил бы из тысяч. Записку оставила Бетси. Чувствуя, как быстрее забилось сердце, учитель развернул листок бумаги. Но улыбка быстро сошла с его лица, уступив место обеспокоенности. Сжав в руке трость, он поспешно шагнул на улицу.

В доме, где снимала комнаты Бетси, его встретила давешняя служанка. Лицо у девушки было испуганным. У лестницы на второй этаж стояло наполненное водой ведро – служанка пыталась отмыть затоптанные грязными сапогами ступеньки.

Бетси сидела за столом, где меньше недели назад они обсуждали планы по поимке убийцы. Впервые Павел застал ее такой – растерянной, растрепанной, растерявшей привычную бойкость и напористость. Увидев вошедшего Руднева, актриса бросилась ему на шею и разрыдалась.

– Прости, я пришел сразу же, как только мне передали записки, – выдавил из себя Павел.

– Не важно, главное, что ты здесь, – прошептала Бетси, уткнувшись ему в грудь. – Это было просто ужасно! Они заявились ко мне утром. Вели себя так, словно убийца – это я! Искали какую-то кровавую одежду…

– Да, – понял Павел. – Это из-за того, как погиб Григорий.

– Неужели, они думают, что я могла отравить Таню и зарезать Селезнева?! – вместо жалостливых ноток в голосе Бетси зазвучало возмущение. – Нет, он, конечно, был форменным мерзавцем, уж прости мне мою несдержанность, но зачем мне его убивать?

– Полагаю, убийца опасался, что если Селезнев действительно оболгал Осипа Эдмундовича, то на допросе мог случайно оговориться и чем-то выдать настоящего преступника, – пояснил Руднев.

– Как интересно… – протянула Бетси. – Но если Родион с Василием вне подозрений, то остаемся только мы с Остаповыми?

– Выходит, что так…

– Павлуша, – актриса схватила Руднева за руку, заглянула прямо в глаза и зашептала. – Ты же понимаешь, что это кто-то из них? Аграфена или Марья! Ты же не думаешь, что я могла…

– Конечно, нет! – оборвал ее Павел. – Но, согласись, Остаповы тоже не очень подходят на роль хладнокровных убийц.

– Не скажи! Театральное закулисье – мир настоящих хищников. Аграфена хитра и коварна! Ей карьера уже не светит, но что, если она расчищает путь для дочки? Ведь травяной отвар – ее рук дело. Таня в могиле, на меня можно натравить полицию… – Бетси замолчала и побледнела.

– Что такое? – настороженно спросил Руднев, вглядываясь в ее застывшее лицо.

– А если не удастся избавиться от меня таким образом, то, как думаешь, кто станет следующей жертвой? – тихим дрожащим голосом произнесла Бетси.

***

– Я смотрю, Ваше Преосвященство оказались настоящим Иудой! – вместо приветствия сказал Руднев. Он ждал друга за столиком в ресторане Прянишникова. Нож учитель держал довольно угрожающе, что лишь подтверждали варварски разделанные остатки перепелки на тарелке перед ним.

– Павел, я… – попытался начать Черкасов, усевшись напротив, но Руднев не дал ему продолжить.

– Да уж, объяснись! То есть, я проявляю участие. Спасаю тебя от, возможно, самой большой ошибки в твоей жизни. Убеждаю бороться. А ты вместо благодарности натравливаешь на Бетси этого мерзавца Шалыгина?!

Константин никогда не видел друга настолько злым. Руднев говорил спокойно, негромко, даже с улыбкой, но все равно казался готовой разорваться бомбой.

– Четыре часа! Четыре! Они перевернули вверх дном всю ее квартиру! Ее домовладельцы после такого визита уже раздумывают, а не выселить ли ее от греха подальше! Потому, что уже вся Московская судачит о том, что к актрисе наведалась полиция и учинила обыск!

– Это было необходимо…

– Необходимо? Для чего?! Твои орлы все равно ничего не нашли! И не могли найти, потому что Бетси невиновна!

– Павел, – мягко сказал Черкасов. – Ты вчера сам мне говорил, что нельзя идти на поводу у чувств. Особенно в расследовании.

– Да, я зол! Но имею на это право, черт возьми! – учитель стукнул кулаком по столу, отчего приборы на нем подпрыгнули, жалобно звякнув.

– У меня не было другого выхода! – повысил голос в ответ Константин. – Я не могу исключать человека из списка подозреваемых только на том основании, что тебя с ней что-то связывает!

– Ты мог спросить у меня! Или хотя бы, ради приличия, предупредить, чтобы я пришел ее поддержать, и ей не пришлось вытерпеть обыск одной!

– Будем откровенны: в том, что касается Елизаветы ты не способен мыслить здраво. Предупреди я тебя заранее – ты бы первым дело разболтал ей все, сделав обыск бесполезным.

– Ах так! – вскочил из-за стола Павел. – Повторю тебе еще раз: Бетси не виновна! А знаешь почему? Потому, что она сама просила меня помочь найти убийцу своей подруги! Вашему брату-полицейскому она не доверяет. А я еще пытался убедить ее, что она не права! Ха!

– Да неужели? – вскипел Константин. – Скажи-ка, ты видел Бетси в день убийства Селезнева? Можешь с уверенностью сказать, где она находилась тогда? А тебе вообще не приходило в голову, что Бетси всего лишь водит тебя за нос, чтобы ты своим вмешательством запутал расследование?

– Ну да, конечно. У тебя же без моего вмешательства так замечательно все получается! Это ведь ты узнал про дуэль! Ты нашел тело Селезнева! Что ж, удачи! Больше ты от меня помощи не дождешься! Честь имею!

Он бросил на стол несколько ассигнаций, рассчитавшись за ужин, и вылетел из ресторана. Первой реакцией Константина было выбежать следом за ним и продолжить скандал, но он все же остался стоять на месте. Ссора с лучшим другом оставила его опустошенным и обессиленным. А вдвойне обидным стало то, что он оказался не прав – ни в доме Костышевой, ни у Остаповых полицейским не удалось найти ничего, что могло бы указать на вину одной из женщин.

Шалыгин воспринял неудачу младшего коллеги с превеликим удовольствием – его полноватое лицо просто лучилось счастьем, когда помощник пристава во всех подробностях расписывал проведенный обыск, оказавшийся абсолютно безрезультатным. Заглянувший в полицейскую часть после обеда Василисов уединился с приставом и судебным следователем, а Черкасова удостоил лишь брошенной уже на выходе фразой:

– Я разочарован.

От мрачных мыслей Константина отвлек внезапно подошедший Прянишников, который мягко осведомился:

– Позвольте присоединиться?

Константин лишь вяло махнул рукой.

– Я хотел полюбопытствовать, как проходит расследование, но видя ваше печальное лицо, пожалуй, не стану, – антрепренёр щелкнул пальцами, отчего рядом с ними мгновенно возник официант с графином коньяка, двумя рюмками и кофейником с двумя чашечками. – Время позднее, Константин Андреевич, так что уверен, что вы уже не на службе и можете составить мне компанию.

– Пожалуй.

– Ваше здоровье! – Митрофан Федорович ловко опрокинул рюмку и блаженно зажмурился. – Скажите, пожалуйста, когда выпустят Осипа Эдмундовича?

– Боюсь, на данном этапе у нас нет оснований для этого, – покачал головой Черкасов.

– Очень жаль, – Прянишников проводил рюмку посыпанной сахаром долькой лимона. – Да будет вам известно, что я сам планирую представлять его в качестве адвоката. Сдается мне, что обвинение ждет довольно позорный финал. Не говоря уже о том, что Осип Эдмундович срочно нужен мне на своем месте.

– Вы все еще планируете постановку? – удивился Константин.

– Конечно! Во-первых, я обещал городу театр, и слово свое я держу. Во-вторых, я вложил в сей проект столько сил и средств, что его неудача разобьет меня, что финансово, что морально.

– Но ведь это чистейший форс-мажор!

– О, моим кредиторам, увы, это не важно. Деньги брал я, не театр. Можно, конечно, запросить помощь у городских властей, но надеяться на их участие глупо. Так что, нет, любезный Константин Андреевич, театр должен открыться и должен принести прибыль.

– Но вы же понимаете, что если Вайс невиновен, то убийца – один из ваших актеров. Это единственная возможность.

– Да, – просто ответил Прянишников, пригубив кофе. – Завтра соберу их, девять дней Татьяне Георгиевне, все-таки… И предупреждая ваш вопрос – нет, я никого не подозреваю. Потому, что иначе мне пришлось бы подозревать всех. Это ваша работа, уж простите. Так что, прошу вас, Константин Андреевич, вы уж поймайте убийцу побыстрее. А то ведь мне труппу заново набирать нужно!

– А успеете? – невольно улыбнулся энтузиазму собеседника Константин.

– Чтоб мне провалиться, успею! – бодро рявкнул Митрофан Федорович. – Даже, если придется половых привлекать! Тем более, что опыт, можно сказать, имеется!

– Это в каком смысле? – удивленно посмотрел на него Черкасов. И пока штабс-капитан подробно объяснял курьезный случай, Константин понял, что кусочки головоломки наконец-то начали складываться в единый узор.

Глава одиннадцатая

«Недостающие улики»

Аграфена Игоревна очень удивилась, увидев на утро перед поминками у своей калитки молодого сыщика. Константин Черкасов неловко переминался с ноги на ногу, словно не решаясь зайти. Она задернула занавеску, открыла дверь, предварительно отодвинув ногой щенка, пытавшегося прорваться наружу, и вышла во двор.

– Константин Андреевич? Чем могу быть полезной?

Черкасов смущенно улыбнулся, приоткрыл калитку и протиснулся внутрь.

– Аграфена Игоревна, прошу меня простить за беспокойство, особенно после вчерашнего. Должно быть, вы не желаете меня видеть…

– Чепуха! Что вы! Но мне все же интересно, зачем я вам снова понадобилась.

– О, да пустяк, право слово. Но наш вчерашний разговор не выходит у меня из головы.

– Неужели? – удивилась Остапова. – Отчего же?

– Видите ли… – начал было Черкасов, но осекся. – Простите, а Марьи нет?

– Нет, она ушла пораньше, помочь Митрофану Федоровичу с поминальным обедом. Вы хотели и с ней поговорить?

– Нет-нет, только с вами, – отмахнулся Константин. – Во-первых, я хотел сказать, что никаких улик, указывающих на причастность Елизаветы Михайловны, обнаружить не удалось. Ваши подозрения, боюсь, оказались беспочвенными, поэтому будьте на ее счет спокойны.

– Это уж позвольте судить мне самой, – недовольно ответила Аграфена Игоревна, зябко поежившись.

– Безусловно! Вам холодно? Может быть, пройдем в дом?

– Нет уж, увольте! Простите за резкость, но вы и так там беспорядок вчера навели, – отказалась Остапова, плотнее закутываясь в шаль.

– Конечно, еще раз приношу свои глубочайшие извинения! – кивнул Черкасов. – По поводу вчерашнего разговора… Мне сразу в голову не пришло, но чем больше я об этом думал, тем больше мне хотелось задать вам вопрос. Вот вы описывали театрально закулисье. Очень, простите, горько, в черных красках. И я понимаю, что это ваша профессия, поэтому не подвергаю сомнению ваше желание участвовать в спектакле, но… Вы правда желаете, чтобы ваша дочь тоже стала актрисой? Почему?

– Вот вы о чем… – протянула Аграфена Игоревна. – Посмотрите вокруг, Константин Андреевич.

Она обвела рукой дом и двор.

– Это все, что я смогу ей оставить. На гимназическое образование после смерти мужа денег не хватило. В приличные дома мы не приглашены, так что выгодного замужества ожидать не следует. Да и, чего уж греха таить, не красавица моя Марьюшка. Как, по-вашему, какая жизнь ее ждет?

– Не знаю, – честно ответил Черкасов.

– Вот и я не знаю. Кем она у меня будет работать? Швеей? Посудомойкой? Служанкой? Нет уж, спасибо. Проходили. Знаем. Театральный мир жесток, но не более, чем любая другая стезя. И здесь, хотя бы, у нее есть я. Чтобы направлять, наставлять, поддерживать. Подумайте теперь, так ли уж странно, что я хочу для дочери лучшей жизни? Надеюсь, что с моим опытом она сможет достичь большего, нежели досталось мне?

Она смотрела на Константина со странной смесью грусти и вызова, словно приглашая сыщика начать спор, усомниться в ее словах. Но Черкасов лишь молча кивнул.

– Надеюсь, я ответила на ваш вопрос. Это все?

– Пожалуй, да. Еще раз простите великодушно за беспокойство.

– Провожать вас не буду, калитку вы видите, – Аграфена Игоревна развернулась и направилась к сеням. – Мне пора собираться.

Она распахнула дверь, совсем забыв про щенка. Маленький пес пушечным ядром вылетел из дома, азартно прижав уши к голове. Первым делом он метнулся к Черкасову, деловито втянул воздух ноздрями, звонко тявкнул, а затем бодрыми прыжками бросился вокруг дома.

– Константин Андреевич, – воскликнула Остапова. – Хватайте, убежит же!

Черкасов послушно кинулся в погоню. Щенок пришел от этого в еще больший раж и побежал по тропинке через сад.

– В рощу! – крикнула Аграфена Игоревна. – Сейчас в рощу кинется! Они с Марьей туда ходят на прогулки!

И действительно – пес миновал калитку и, продолжая звонко тявкать, поскакал в украшенный золотой листвой лесок за домом. Черкасов, ругаясь вполголоса, бежал за ним. Щенок нырнул под кусты, Константину же пришлось продираться сквозь них. В роще он потерял барбоса из виду, ориентируясь только по доносящемуся из зарослей лаю. Ребяческое тявканье становилось все ближе. Спустя пару минут Константин оказался на маленькой полянке. Пес сидел в ее центре. Увидев Черкасова, он склонил голову в бок, пытаясь понять, намеревается ли незнакомец еще за ним погоняться или нет.

– Тихо, тихо, – прошептал Константин, медленно приближаясь к щенку. Сыщик шарил по карманам в надежде, что в них найдется что-то съедобное. Поиск оказался безуспешным, но внимание барбоса привлек. По крайней мере, тот начал активно вилять хвостом. Ободренный, Черкасов присел на корточки, запустил руку в пустой карман, сделал вид, что достает оттуда что-то вкусное, и протянул зажатый кулак к щенку. Тот, втягивая носом воздух, осторожно приблизился к сыщику и обнюхал его ладонь. Константин мигом подхватил его второй рукой под живот и прижал к себе. Пес не стал лаять и отбиваться – он полез восторженно облизываться. Насилу отбившись от щенячьей привязанности, Черкасов поднялся и уже направился было обратно, когда его внимание привлекло упавшее старое дерево на краю поляны. Прищурившись, Константин подошел поближе и обомлел.

К стволу дерева были приколоты листки бумаги. Чернила на них выцвели и оплыли, но некоторые слова можно удалось-таки разобрать. «Единственная». «Моя любовь». «Жизнь не мила». Над записками висела фотография, что Константин уже видел чуть больше недели назад в театре. Труппа собралась в фотографической мастерской Шоази после первой репетиции. Вот Прянишников. Вайс. Бетси кокетливо наклонила голову. Селезнев напыжился, словно павлин. Сурин и Безуцкий стоят спиной к спине, весело улыбаясь. Аграфена Игоревна чуть приобняла Марью, а девушка смотрит на молодых людей. И Татьяна. Вернее, ее тело, потому что на месте головы зияет прожженная дыра.

***

Поминальный обед по Татьяне Георгиевне штабс-капитан также организовал в ресторане «Троицких номеров», ненадолго закрыв его от публики. Прянишников изменил европейскому уклону, поэтому печальная трапеза оказалась вполне традиционной. На центральный стол официанты поставили обязательное блюдо с кутьей, окруженное блинами, пирогами и рыбными закусками. Из горячего подавалась лапша со свининой и птица с картофелем. Пили гости чай с медом, но по традиции финальным напитком до.

Обед проходил в тягостном молчании. Присутствовала вся труппа, включая актеров, не задействованных на злосчастной репетиции. Прянишников попытался рассадить всех так, чтобы очевидцы трагедии не чувствовали себя париями, но соседи по столу все равно дичились их. Да и сами актеры мрачновато поглядывали друг на друга, словно ожидая очередного подвоха. Единственным не театралом за столом оказался Павел. С одной стороны, его отдельно пригласил Прянишников. С другой, он и сам бы не отпустил Бетси на поминки одну. Тишину и скрип столовых приборов по тарелкам осмелился прервать Безуцкий, неуверенно спросивший:

– Павел Сергеевич, вы же дружите с чиновником из полиции? Есть ли какие-то новости о поиске убийцы?

– Увы, ничего не могу сказать, – мрачно ответил Руднев. Ссора с другом тяжким грузом висела у него на сердце, но идти мириться он не намеревался.

– Этот юноша? Черкасов? – переспросила Аграфена Игоревна. – Он сегодня опять заявился ко мне с расспросами. Очевидно, полиция блуждает в потемках.

– Да неужели? – ядовито поинтересовалась Бетси. – А может быть все наоборот? И они напали на верный след?

– Это вы мне скажите, голубушка, – парировала Остапова. – Я слышала, полиция вчера перетряхнула мебелированные комнаты, что вы снимаете. Говорят, ваши квартирные хозяева не в восторге и задумываются о выселении.

– В отличие от вас, Аграфена Игоревна, я найду новые. И уж поверьте, не на окраине.

– Дамы, прошу вас! – вежливо, но сурово прервал их Прянишников. – Кажется, вы забылись…

– Да, простите, – тут же смущенно потупила взор Бетси. Аграфена Игоревна просто замолчала. Но Павел заметил, как женщины бросили друг на друга злобные взгляды. Обед продолжился. Участники разбились на мелкие группки, беседуя вполголоса. Причем добрая память Татьяны занимала их не в первую очередь. В результате Родион Сурин сидел мрачнее тучи, а Митрофан Федорович скорее приходил в раздражение от неудавшегося обеда. Подозвав официанта, он что-то прошептал тому на ухо. Юноша исчез на кухне и спустя несколько минут вернулся, с видимой натугой держа поднос, уставленный большими кружками. В зале повис запах меда. Официант оставил поднос за соседним столиком.

– Господа, – Прянишников поднялся со своего места во главе стола и откашлялся. – Прошу по традиции выпить сыта за упокой души Татьяны Георгиевны.

Заскрипели отодвигаемые стулья. Казалось, все собравшиеся обрадовались, что печальная повинность подходит к концу. Двинулись к столу с сытом и Бетси с Павлом, однако на их пути возникла Аграфена Игоревна. В руках она держала две кружки.

– Елизавета, голубушка, – обратилась она к Бетси. – Прошу, простите меня. Сегодня я повела себя неподобающим образом. Мне горестно от того, что на обеде в честь Танечки из-за меня произошла подобная ссора. Я не считаю, что вы в малейшей степени виновны в произошедшем. Прошу вас, выпьем, в знак примирения и в память о нашей доброй знакомой.

С этими словами она протянула Бетси одну из кружек. Павел, придерживавший Бетси под локоть, почувствовал, как девушка напряглась. Она перевела взгляд с протянутого напитка на застывшее в преувеличенно-радушной улыбке лицо Остаповой.

– Да вы в своем уме? – дрогнувшим голосом спросила Бетси. – Таня умерла в страшных муках, отведав вашего травяного чая. И вы считаете, что я приму питье из ваших рук?!

Она с отвращением оттолкнула от себя протянутую кружку. Даже несколько часов спустя в разговоре с Черкасовым Павел не смог бы с уверенностью утверждать, что произошло дальше. Со стороны могло показаться, что пораженная Аграфена Игоревна оступилась, сделав шаг назад, и неловко махнула рукой. Но Рудневу показалось, что в это мгновение в глазах пожилой актрисы мелькнул мстительный огонек, что совсем не вязался со случайным движением. Как бы то ни было, но густой горячий медовый напиток выплеснулся из кружки и окатил Бетси. Девушка взвизгнула и отпрянула. В ресторане повисла звенящая тишина. Все присутствующие обернулись и уставились на разыгравшуюся сцену.

Первым молчание нарушил Прянишников, шагнув к женщинам:

– Аграфена Игоревна, что здесь произошло?

– Ох, Митрофан Федорович, простите неловкую старуху, – повернулась к нему Остапова. – Боюсь, я…

– Она облила меня! – вскричала Бетси. – Старая ведьма!

Она всхлипнула, в ужасе разглядывая перед платья, весь залитый горячим сладким сытом. Павел кинулся к ней, держа в руках салфетку, но девушка лишь отмахнулась от его помощи и с угрожающим видом направилась к Аграфене Игоревне. На её пути встал Прянишников.

– Елизавета Михайловна, держите себя в руках!

– Я держу себя в руках, Митрофан Федорович, – отчеканила Бетси. – Но с ней я не то, что на одной сцене, а в одной комнате находиться отказываюсь! – она поморщилась. – Господи, как горячо!

– Скорее ступайте в театральный гардероб, – решительно сказал Прянишников. – Там найдете, во что переодеться.

Бетси порывисто кивнула и бросилась к выходу. Павел последовал за ней.

Номера и театр связывало две неприметных дверцы в конце коридоров, поэтому на улицу выходить не пришлось. Всю дорогу Бетси шипела, словно рассерженная кошка.

– Ты видел это?! Она пыталась и меня отравить!

– Прости, Бетси, но я в этом не уверен, – Руднев еле поспевал за актрисой. – Не у всех же на виду.

– Убить Татьяну ей это не помешало! Она тоже умерла у всех на глазах!

– Да, но есть разница между тем, чтобы подсыпать яд тайком и протянуть отравленный бокал, не находишь?

– Ты что, ее защищаешь? – пораженно застыла Бетси.

– Нет, я просто пытаюсь быть голосом разума, – успокаивающе произнес Павел. – Давай поспешим!

– Сыто уже остывает, – двинулась дальше девушка, добавив плаксивым голосом: – Но ожог будет! Какой кошмар!

Они достигли двери гардероба. Подразумевалось, что помещение будет закрываться на ключ, но замок врезать пока не успели. По обе стороны от двери висели тусклые керосиновые лампы. Павел снял со стены одну, потянул на себя дверь и пропустил Бетси вперед.

Внутри их встретили спертый воздух и кружащаяся в свете лампы пыль. Тесное помещение было заставлено рядами напольных вешалок. Одежда на них располагалась в строгом порядке: мужские костюмы, женские платья, летние и зимние наряды.

– Какой ужас, – протянула Бетси. – Боюсь это на себя натянуть, даже на полчаса… Отвернись!

Она пошла вдоль рядов одежды, скользя рукой по платьям, пока не скрылась из виду. Раздался шелест снимаемого платья. Павел подавил в себе желание обернуться. Вдруг Бетси взвизгнула.

– Что такое? – рванулся к ней Руднев.

Актриса стояла посреди вешалок, у ее ног валялось зеленое платье. Мелко дрожа, Елизавета пятилась от него, словно от змеи.

– На нем… – пробормотала она. – Кажется, на нем кровь!

Павел поднес лампу поближе. Действительно, на ткани виднелись красные разводы, смахивающие на запекшуюся кровь.

– Может, бутафория? – неуверенно предположил он.

– Мне показалось, что оно новее, чем весь остальной хлам, – дрожащим голосом пояснила Бетси. – Но, когда я взяла его, оно… Хрустнуло! Это не бутафорская кровь!

– И платье знакомое… – прошептал Павел, присмотревшись. – Ну-ка, пойдем!

– Что, вот так?!

И Павел первый раз заметил, что Бетси застыла перед ним практически в неглиже, если не считать корсета и нижней юбки. Он смущенно отвернулся, снял сюртук и, не глядя, протянул актрисе.

– Накинь, пожалуйста, но нам правда нужно идти.

На выходе их ждал неприятный сюрприз. Руднев толкнул дверь, но она отказалась открываться.

– Да что такое? – удивленно вопросил учитель и налег посильнее. Дверь по-прежнему не поддавалась. А снаружи раздался звук бьющегося стекла.

– Эй! – крикнул Павел. – Кто там? Помогите открыть дверь!

Ответа не последовало. Вместо него щель сквозь щель под дверью пробились отблески пугающего красного света. От нехорошего предчувствия у Павла похолодели руки, а сердце будто ухнуло куда-то вниз.

– Что это? – испуганно спросила из-за спины Бетси.

– Пожалуй, лучше тебе об этом не знать… – пробормотал Руднев и с удвоенной силой навалился на дверь. Когда не помогло и это, он принялся бить ногой туда, где должен был располагаться замок. Дверь жалобно скрипела, вздрагивала, но не поддавалась. Сквозь щель потянуло запахом гари.

– Нас что, пытаются сжечь?! – вскрикнула Бетси.

– Боюсь, что так! – процедил сквозь зубы Павел. – Отойди, пожалуйста, с дороги.

Он отошел назад, взял разбег и со всей силы врезался в дверь плечом. Та крякнула и чуть приоткрылась. Окрыленный успехом, Руднев начал бить в нее снова и снова, пока дверь с треском не распахнулась. Павел на вылетел следом и ударился в противоположную стену. Увиденное в коридоре его не обрадовало. У стены валялась разбитая керосиновая лампа. Язычки пламени охватили пол и уже начали забираться вверх по стенам. Выбежавшая следом Елизавета испуганно всхлипнула.

– Бетси, срочно за Прянишниковым! – решительно сказал учитель. – Нам нужны пожарные. А пока они едут – ведра с водой.

Они побежали по коридору в противоположную сторону от пожара. Однако стоило им завернуть за угол, как они столкнулись со спешащим навстречу Константином Черкасовым. Тот удивленно взглянул на раскрасневшегося Руднева и полураздетую Бетси.

– Дружище, я рад тебя видеть! – не дал ему опомниться Павел. – Боюсь, у нас тут небольшой пожар. Зато я знаю, кто убийца!

– Я тоже, – ответил Константин. – Только давай сначала потушим огонь, ладно?

Глава двенадцатая

«Истинный убийца»

К счастью для Павла и Константина, пламя не успело толком разгореться. Перепуганный пожаром в любимом детище, Митрофан Федорович развил бурную деятельность, подключив официантов и всю имеющуюся в ресторане глубокую посуду к тушению огня. Он хотел было подтянуть еще и актеров, но Черкасов не дал этого сделать. Тех, кто не присутствовал в трагический день репетиции, отпустили по домам, а оставшиеся остались в обеденном зале под бдительным присмотром двух городовых. Несмотря на это, пожар удалось потушить еще до приезда пожарной команды. Константин попросил Руднева и Прянишникова побыть с актерами, а сам куда-то исчез. Вернулся он несколько часов спустя в сопровождении Гороховского.

История заканчивалась там же, где и началась – в зале театра. На сцене собрались все участники драмы, к которым присоединились пристав Богородицкий и Семен Васильевич Василисов. В театр также попытался пройти Шалыгин, но чиновник особых поручений презрительно зыркнул в его сторону и бросил, что в услугах помощника пристава они не нуждаются. И как ни старался укорить себя за это Константин, вид растерянного Игнатия Ивановича доставил ему беспримерное удовольствие.

Труппа разделилась. Прянишников, его актеры и примкнувший к ним Руднев, так и не сменивший перепачканную сажей одежду, расселись на принесенных стульях. Еще трое расположились поодаль. Гороховский мрачной тучей нависал над Марьей. Девушку держала за руку мать, кидающая гневные взгляды на полицейских. Присутствовавшие как-то незаметно расположились полукругом, а в центре внимания оказался Черкасов.

– Итак, Константин Андреевич, – обратился к нему чиновник особых поручений. – Полагаю, на этот раз вы уверены в своих выводах и готовы неопровержимо доказать нам, что девица Остапова является той самой убийцей, за коей все это время охотилась полиция?

– Да, Семен Васильевич, на этот раз результаты несомненны, – со всей возможной уверенностью ответил коллежский регистратор. – Я прошу у присутствующих прощения за те несколько часов ожидания, что вам пришлось провести, но они были необходимы для того, чтобы закончить расследование. И, если позволите, я продемонстрирую ход моих мыслей и приведу необходимые доказательства.

– Доказательства?! – фыркнула Аграфена Игоревна. – Да как вам вообще могло взбрести в голову такое? Моя дочь никого не убивала! Зачем ей это вообще?! Скажи им, Марья!

Но девушка лишь понурилась и покачала головой.

– Действительно, вопрос «Зачем?» оставался главным на протяжении всего следствия, – подтвердил Черкасов. – И ответ на него мне удалось получить лишь этим утром, когда я отправился в погоню за вашим щенком. Не сомневаюсь, что мы смогли бы найти улики и доказать причастность Марьи в любом случае, но это значительно упростило нам задачу. Так вот, отвечая на ваш вопрос… К концу расследования вы и Бетси… То есть, простите, Елизавета Михайловна… Практически в открытую обвиняли в убийстве друг друга. Что забавно, основной версией оставалось театральное соперничество. Костышева полагала, что вы расчищаете дорогу своей дочери. Вы – что сама Елизавета избавилась от соперницы. По сути, вы, не сговариваясь, решили, что мотивом является ревность. И это действительно так. Только ревность не к театральному успеху, а ревность любовная.

– Что?! – пораженно вскричала Аграфена Игоревна.

– Как?! – вторила ей Бетси.

– Очень просто. Сегодня утром щенок Марьи привел меня на лесную поляну за домом…

При этих словах дочь Остаповой шумно вздохнула и побледнела пуще прежнего.

– Где мне открылась несколько пугающая картина. Своего рода алтарь, на котором Марья хранила дорогие сердцу предметы. А именно – любовные записки, написанные Родионом Герасимовичем Суриным!

– Чушь! – аж подскочил на месте молодой актер. – Я ничего подобного не писал!

– Писали, – покачал головой коллежский регистратор. – Только не ей. Эти записки адресовались Татьяне Георгиевне Филимоновой. Поначалу она их просто выбрасывала. Затем, насколько я понимаю, начала сжигать. Но первые записки спасла из мусора Марья.

– Зачем ей это? – удивился Сурин.

– А вы не заметили? – спросил его вместо ответа Черкасов. – Марья влюблена в вас, истово, но, увы, безответно.

– Марьюшка, это правда? – повернулась к дочери Аграфена Игоревна. Но девушка продолжала хранить молчание.

– Думаю, в фантазиях Марьи эти записки были адресованы ей. Но, к сожалению, безответная любовь очень часто уступает место гораздо более темному чувству. И если ненавидеть Родиона она не могла, то вот к Татьяне это не относилось…

– Но ведь Таня же отвергла меня? – воскликнул Сурин.

– Для Марьи важно то, что вы любили Татьяну, а уж отвергла или нет… – пожал плечами Черкасов. – Хотя, возможно, это лишь подстегнуло ее ненависть. «Как она посмела отвергнуть такого человека?» В результате, чем больше вы, Родион Герасимович, распалялись, тем больше за вас беспокоилась Марья. В ее голове созрел план – чтобы спасти вас и добиться вашей любви, соперница должна умереть…

– Да неужели? – снова вступила в разговор Аграфена Игоревна. – А как, в таком случае, вы объясните смерть Григория Никифоровича?! Он тоже претендовал на господина Сурина?!

Она искусственно расхохоталась. Константин, однако, сохранял каменное спокойствие. Он был абсолютно уверен в себе и своих выводах.

– Действительно, убийство Селезнева еще больше запутало расследование. Но одновременно оно стало главной ошибкой Марьи. Ведь время смерти актера позволило снять подозрения и с Вайса, и с Сурина, и с Безуцкого. А значит, круг сузился до вас с Елизаветой Михайловной. К сожалению, мы с самого начала неправильно предположили мотив. Нам казалось, что убийца расправился с Григорием Никифоровичем испугавшись, что на допросе он может случайно навести полицию на истинного преступника. Однако, все оказалось намного проще. Для Марьи новость о том, что Селезнев стрелялся с Родионом и мог даже убить любимого человека стала настоящим ударом. И если Татьяна заслужила смерть лишь за то, что завладела сердцем ее ненаглядного, то чего уж говорить о негодяе, который чуть не отнял его жизнь? Стоило Селезневу выписаться из больницы, как Марья приехала к нему. Должно быть, Григорий Никифорович несколько удивился ее визиту, но впустил в квартиру. А в ней девушка уже схватила нож и ударяла им Селезнева, пока оружие не застряло между ребер.

– Но постойте! – подал голос Прянишников. – Ведь дворник сказал, что посторонних в тот день не видел!

– Именно! – подтвердил Константин. – Это абсолютно верное замечание! «Посторонних»! Митрофан Федорович, сами того не подозревая, вы помогли мне с этой загадкой, сказав, что у вас имеется опыт привлекать прислугу. И это же окончательно пролило свет на то, как Марья смогла получить яд для первого убийства.

– Да, вот с этого места поподробнее, пожалуйста! – ворчливо попросил пристав Богородицкий. Его здорово задевало, что молодой подчасок получает всю славу от раскрытия преступления, однако поделать ничего не мог.

– Видите ли, Осип Эдмундович служил режиссером еще в старом, снесенном театре. Там он и познакомился с Аграфеной Игоревной. Когда она перестала блистать в главных ролях, а ее муж скончался, их с дочерью финансовое положение стало бедственным. Осип Эдмундович, как мог, помогал им, но просто жить на подачки Остаповы не могли. Поэтому Марья раз в неделю работала приходящей служанкой в доме Вайса. А когда Митрофан Юрьевич начал готовить постановку в новом театре, то Осип Эдмундович предложил взять на соответствующие роли Аграфену Игоревну и Марью. После этого Вайс отказался от услуг девушки, так как у нее появился другой источник дохода. Но Марья продолжила подрабатывать. Причем, благодаря театру она нашла еще одного работодателя.

– И им оказался Селезнев?! – охнул Павел.

– Конечно! Убираться в комнатах самостоятельно он считал ниже своей артистической натуры, а денег нанять полноценный штат у него не было. Поэтому он с радостью свалил хлопоты по дому на Марью, платя ей сущие копейки. Когда я повторно допросил дворника, упирая уже не на «посторонних», а просто сказал упомянуть всех, кто входил в тот день в здание, он вспомнил про девушку, которая дважды в неделю приходила убираться. Это стало настолько привычным явлением, что старик просто не придал ее визиту значения. Ну, а объяснять происхождение яда, думаю, совсем уж излишне. Его действительно приобрел Вайс, но использовала в своих целях Марья, ведь у девицы осталась копия ключа дома режиссера.

– Но это же домыслы! – возмущенно вскричала Аграфена Игоревна, закрывая собой дочь. – Как вы можете это доказать?

– Очень просто. Вы сказали, что ваш сторожевой пес недавно умер. Вроде бы, от старости. К счастью для нас, мышьяк – яд очень интересный. Он накапливается и довольно долго сохраняется в человеческих ногтях и волосах. С собачей шерстью та же история. Когда вы уехали в ресторан, городовые выкопали бедного пса, а доктор Покровский провел соответствующий анализ, показавший, что животное было отравлено.

– Какой ужас! – зажала рот руками Бетси.

– Увы, любовь требует жертв, по крайней мере в глазах Марьи. Но вернемся к убийству Селезнева. Итак, на ней окровавленное платье. Его надо спрятать. На месте преступления это сделать нельзя, на улице тоже не раздеться, а дом на окраине города. Зато рядом есть театр. Она накидывает на себя плащ и спешит сюда. Ведь Марье, как и всем актерам, известно, что Митрофан Федорович выкупил костюмы из старого театра, но при этом пока ими никто не пользуется. Марья проникает в театр, оставляет кровавое платье и надевает на себя подержанное из гардероба. Юрий Софронович, извольте. Это также было найдено при повторном обыске дома. В первый раз оно не привлекло внимания. Но после обнаружения окровавленной одежды мы искали уже куда пристальнее.

Гороховский извлек из-под мышки бумажный сверток и протянул его Прянишникову. Пока хозяин театра разворачивал его, все сидящие в ресторане завороженно вытянули шеи, пытаясь разглядеть содержимое. Внутри оказалось старомодное коричневое платье.

– Митрофан Федорович, вы, давеча, сказали, что нашивали на костюмы бирки, чтобы пометить принадлежность вашему театру, – обратился к антрепренёру Константин. – Будьте любезны, проверьте.

Прянишников кивнул, вывернул платье наизнанку и продемонстрировал бирку. На ней явственно читалось: «Театр М.Ф.П.»

– Решение, по-своему, гениальное! Спрятать платье среди сотен других! Подождать пару месяцев – и никто уже не вспомнит, что это платье принадлежало Марье. Все подумают, что засохшая кровь бутафорская, необходимая для какого-то образа. Но столкновение с Елизаветой Михайловной и предложение Митрофана Федоровича повергло Марью в ужас. Ведь пока память свежа, они могут опознать ее платье. Воспользовавшись перерывом, она следует за Елизаветой и Павлом Сергеевичем, подпирает дверь и устраивает пожар с помощью разбитой лампы. Если бы мы не подоспели вовремя, то окружающие опилки и строительная древесина вспыхнули бы в мгновение ока. Театр сгорел бы, а вместе с ним – и свидетельства вины Марьи Остаповой.

Константин замолчал и обвел глазами собравшихся, словно ожидая вопросов. Однако на сцене повисла тишина. Наконец, ее нарушил Василисов, обратившийся к Марье:

– Сударыня, вам есть, что сказать?

– Это наветы… – начала вместо нее Аграфена Игоревна, однако чиновник особых поручений резко оборвал ее.

– Я обращаюсь к вашей дочери. Извольте замолчать и дать слово ей.

Марья впервые за все время подняла голову. Но смотрела она не на Василисова, который ждал ее ответа. Не на Черкасова, который доказал ее виновность. Не на матушку, которая готова была закрыть ее собой от всего мира. Девушка видела только одного человека.

– Родион, пожалуйста… – выдохнула Марья.

Сурин пораженно уставился на неприметную девушку, что ради любви к нему убила двух человек, и чуть было не сожгла еще двоих вместе с театром.

***

– Знаешь, дружище, после таких речей тебе нельзя прозябать в полиции, – иронично прищурился Павел, стоя у дверей театра.

– Да? И куда же, позволь поинтересоваться, ты меня направляешь?

– Ну, либо в актеры, на сцене ты держался очень уверенно. Либо в прокуратуру, там тоже ценят красивые обличительные речи.

К театру подъехала тюремная карета. Гороховский с одним из городовых вывели на улицу Марью Остапову. После своих слов на сцене она замкнулась в себе и, казалось, не замечает ничего вокруг. С отсутствующим и безразличным видом она подошла к карете, забралась внутрь и не повернулась даже когда тяжелые зарешеченные двери замкнулись за ней. Черкасов грустно проводил экипаж взглядом.

– Нет уж, Павел. Моя задача – искать преступников. Забивать им гвозди в крышку гроба на суде, убеждая публику в их виновности, все же не по мне.

– А так сразу и не скажешь. Что ей грозит?

– Думаю, каторга. Вряд ли кто-то сможет оспорить, что она умышленно убила двоих людей, и покушалась на вас с Бетси. Разве только защита станет настаивать на умоисступлении или беспамятстве…

– Слушай, Константин, – остановил его Руднев. – Я должен извиниться перед тобой. Ты прав, из-за Бетси я теряю голову. У меня не было права срываться на тебя вчера вечером.

– И ты меня прости, – ответил Черкасов. – Твоя помощь в расследовании действительно оказалась неоценимой. И мне стоит больше доверять твоим суждениям.

Вместо ответа, Павел протянул ему руку, и Константин с радостью ее пожал. Следом из театра начали выходить остальные. Пристав Богородицкий, прошествовав мимо, только процедил сквозь зубы что-то, отдаленно напоминающее благодарность. Василисов был более вежлив.

– Беру свои слава назад, господин Черкасов, – сказал он, пожимая руку коллежского регистратора. – Не дурно, совсем не дурно. Поздравляю с поимкой злоумышленника. Я передал приставу, чтобы Осипа Вайса немедленно освободили. Честь имею.

Затем настала пора принимать и вовсе восторженные поздравления. Бетси выпорхнула на крыльцо, повисла на шее Руднева и наградила его поцелуем.

– Пашенька, – радостно прощебетала она. – Ты спас мне жизнь и помог найти убийцу Тани. Я не сомневалась в тебе, но такого не ожидала!

Черкасову достались лишь немногим более сдержанные похвалы Прянишникова. Штабс-капитан тряс руку Константина с таким энтузиазмом, что грозил ее оторвать.

– Константин Андреевич, блестяще! Я так рад, что эта ужасная трагедия осталась в прошлом. Какое счастье! То есть, очень жаль Татьяну и Григория, конечно же. Да и Марью, если уж на то пошло, тоже. Но все же! Преступник пойман, а значит можно открыть-таки театр вовремя!

Он повернулся к Бетси, которая что-то жарко шептала на ухо Рудневу.

– Елизавета Михайловна! Завтра к полудню жду на возобновление репетиций!

– Конечно, Митрофан Федорович, – не мгновение отвлеклась от спутника актриса. – Можете на меня рассчитывать.

Черкасов усмехнулся про себя, подумав, что уж Бетси-то получила все, что хотела, оставшись главной актрисой будущего театра.

Последней на крыльцо вышла Аграфена Игоревна. И без того немолодая женщина за час, казалось, постарела еще на десяток лет. На смену правильной осанке пришла согбенная спина, а шаг стал шаркающим. Проходя мимо Черкасова она не сказала ни слова, лишь ожгла его ненавидящим взглядом. Константин хотел было что-то сказать, но не нашел нужных слов. Он хотел поговорить с Павлом, но посмотрев на воркующую парочку решил оставить его с Бетси в покое. Он задумчиво двинулся прочь от театра, мимолетом обратив внимание, что осенняя листва практически облетела, оставив голые ветви ожидать зимы. Небо на севере хмурилось, обещая дожди.

Эпилог

Свежий номер «Губернских вестей» сообщал:

«23 ноября во вновь отстроенном театре г. Прянишникова труппою русских драматических артистов открылся зимний сезон. Игралась комедия Островского «Бедность не порок». В продолжение сезона, до Великого поста, спектакли будут даваемы по воскресеньям, понедельникам, вторникам, четвергам и пятницам. Всего в зимний сезон будет дано не менее 75 спектаклей»

Иначе, как чудом объяснить это не удастся, но после всех ужасных и трагичных событий, выпавших на долю театра, Митрофану Федоровичу удалось-таки открыться в срок. От первоначальной труппы на сцене остались лишь Бетси, Сурин и Безуцкий. Оставшиеся роли пришлось закрывать бывшим актерами труппы старого театра и просто любителями – вновь выписывать иногородних талантов у Прянишникова не было ни времени, ни денег. Однако все от него зависящее антрепренер сделал. Вновь напоминая укротителя в цирке (не хватало лишь хлыста), он за месяц заставил новую труппу выучить не только «Бедность не порок», но и закончить вечер второй комедией, «Кри-Кри». К вящему неудовольствию Руднева (ведь ему приходилось видеться с Бетси куда реже, чем хотелось бы), Митрофан Федорович устроил премьерный марафон – уже 25 ноября дал «Блуждающие огоньки», комедию Антропова, и комедию «Знакомые незнакомцы». 26 ноября – еще два спектакля: «Приемыш» князя Кугушева и водевиль «Любовь и кошка».

Представления пользовались успехом, собрав всю интеллигентную публику города. Но ни один из последующих спектаклей не превзошел премьеру. Аншлаг! В зале яблоку негде упасть! Но лучшие места все равно были зарезервированы за тремя сыщиками, раскрывшими запутанное дело: Черкасовым, Рудневым и (к удивлению последнего) Юрием Софроновичем Гороховским.

Когда труппа закончила играть «Бедность не порок», их трижды вызывали на бис. Бетси получила два огромных букета. Тот, что вышел чуть скромнее, оказался от Руднева. Более роскошный преподнес чиновник особых поручений Василисов. Надо ли говорить, что, если бы взгляды могли метать натуральные громы и молнии, при встрече с Рудневым Семен Владимирович обратился бы в горстку пепла?

Повторный шквал аплодисментов обрушился, когда на сцене сошлись две половинки занавеса. На них красовались вышитые золотыми буквами строки на латыни: Feci quod potui faciant meliora potentes – «Сделал, что смог; кто может лучше – пусть сделает». Свет софита выхватил стоящего в ложе штабс-капитана Прянишникова. Митрофан Федорович смахивал скупые слезы счастья, кланяясь почтеннейшей публике.

По окончании спектакля, в ресторане «Троицких номеров» был дан роскошный ужин. Его почтили своим присутствием даже губернатор Долгово-Сабуров и полицмейстер. Меж гостями сновали официанты, одетые в строгие черные пиджаки, белоснежные манишки и белые фартуки ниже колен. Черкасов и Гороховский переминались с ноги на ногу в уголке обеденной залы, чувствуя себя не в своей тарелке посреди столь знатного общества. Бетси неоднократно порывалась пообщаться с загадочно улыбающимся Василисовым, но рука ее оставалась прочно зажата под локтем Павла Руднева.

В разгар празднества Прянишников постучал ножом по бокалу с шампанским и прочистил горло. Щебет гостей утих, все взгляды обратились на героя вечера.

– Господа, я счастлив видеть сегодня столь высоких гостей, почтивших своим присутствием мой скромный театр. Хотя… Позвольте уж отринуть эту скромность! Я выстроил в нашем великолепном городе первый каменный театр. Он обошелся мне более 110 тысяч рублей. Не говоря уже обо всех трагических перипетиях, что выпали на нас за прошедший месяц. И все же я спокоен! Если я потеряю его и все свое состояние, то город во всяком случае имеет уже театр! Хотя, уверен, этого не произойдет, и театр Прянишникова ждет долгая и успешная история, а слава его однажды не уступит столичным! Долгая лета!

– Долгая лета! – подхватили гости, подняв бокалы.

Пророчеству Митрофана Федоровича не суждено было сбыться. Запасы денег его суровой супруги оказались не бесконечными, а прибыль от театра – значительно ниже, чем он рисовал в своих радужных фантазиях. Провалив два следующих сезона, в 1881 году, штабс-капитан был вынужден пустить с молотка и «Троицкие нумера», и «Театр Прянишникова». Городские театралы (в число которых входили и Руднев, и Черкасов, и даже внезапно пристрастившиеся Юрий Софронович с Меланией Никитичной) оказались очень обеспокоены тем фактом, что новые владельцы могут обратить здание для других целей. К счастью, выкупившая у Прянишникова весь комплекс из гостиницы, ресторана и театра купеческая чета Булычевых не оставила горожан без любимого досуга. В их руках дела заведения пошли удачнее и губернский театр провел десятки вполне успешных сезонов. Хотя стоит отметить, что, Булычевых интересовал лишь доход от сдачи театра в аренду, буфета, ресторана и «номеров». Рулили всем заезжие антрепренеры. А вот Митрофан Федорович, увы, остался в долгах, как в шелках, и умер в нищете в 1891 году.

Дабы не заканчивать рассказ на столь печальной ноте, можно было бы рассказать о том, каким курьезом окончатся вспыхнувшие между Павлом и Бетси нежные чувства, но… Это уже, как вы понимаете, история для совсем другого разговора. Ведь в губернском городе С. осталось столько неразгаданных тайн и нерассказанных историй, что выбалтывать их за один присест, согласитесь, будет пустым мотовством. А значит с застенчивым сыщиком Черкасовым и любопытным учителем Руднев мы еще, даст Бог, свидимся!

От автора

Митрофан Федорович Прянишников – действительно подарил губернскому городу С. его первый каменный театр. К сожалению, ни о его внешности, но о его характере мы не знаем практически ничего, только послужной путь, закончившийся, как уже известно дочитавшим повесть, довольно печально. Поэтому я постарался с максимальным уважением (и немножечко с юмором) воссоздать образ бывшего военного, адвоката и невероятного энтузиаста театра, который вложил в этот проект все свои деньги. Фраза «Сделал, что мог; кто может лучше – пусть сделает» действительно украшала собой занавес, так что все другие слова, как говорится, излишни.

Вся без исключения труппа театра была выдумана для данного детектива, поэтому любые совпадения с артистами той эпохи если и присутствуют, то исключительно случайно и не намеренно. Аналогично с главными героями и доблестными правоохранителями из I-ой полицейской части и круга губернатора. Я постарался сохранить им имена, похожие на те, что указаны в адрес-календаре за 1879 год, однако ничего общего с реальными людьми данные господа не имеют.

А вот первым спектаклем, поставленным на сцене губернского театра, действительно была пьеса «Бедность не порок» Островского, хотя (насколько мне известно) ни один из актеров труппы не был перед ее премьерой отравлен или зарезан. Само здание каменного театра и «Троицких номеров» вы до сих пор можете увидеть, если вдруг решите посетить бывший город С. Также внимательный и заинтересованный читатель сможет найти историю «Американской фотографии» Антона Шоази; прогуляться по коридорам гимназии, где преподавал Павел Руднев; заглянуть в каретный дворик «старой аптеки» Филиппа. Не увидит он, к сожалению, ни прекрасных соборов, ни ажурных церквей.

С удовольствием бы сказал, что продолжение следует совсем скоро, но учитывая, что мировые события не в лучшую сторону влияют на мою продуктивность, такого обещания я дать не смогу. Вместо этого, пожалуй, несколько нагло предложу ознакомиться с первой повестью о Черкасове и Рудневе, «Смерть в губернской гимназии», или бесплатно почитать серию «Архивы Корсакова», ведь за их четвертую часть я и засяду как-только опубликую книгу, которую вы дочитываете. Это тоже детективы в декорациях XIX века, но куда более мистические и мрачные. Зато бесплатные!

А до Константина и Павла я еще доберусь, тем более что один из исторических трудов, посвященных губернскому городу С., сообщает нам следующее:

«В числе душевно больных содержится интересный старик, дворянин Шабловский, находящийся в больнице более 50 лет. В 1847 году он, в припадке сумасшествия, зарезал отца и мать и двух человек из прислуги. В то время это страшное преступление взволновало весь город».

Не знаю, как вам, а мне невероятно любопытно, что толкнуло данного господина на столь жуткое преступление!

Примечания

1

Несмотря на то, что николаевское «Уложение о наказаниях уголовных» 1845 года снизило ответственность за дуэли, введенную Екатериной II, дуэли официально разрешил только Александр III в 1894 году.

2

Крылатая фраза «Cherchez la femme», предположительно, принадлежит перу Александра Дюма-отца и появилась в одноименном романе и пьесе.

Content

Игорь Евдокимов
Смерть в губернском театре

Действующие лица:

Место действия:

Глава первая «Два предложения коллежского регистратора Черкасова»

Глава вторая «Труп в театре»

Глава третья «Расследование начинается»

Глава четвертая «Один из них врет»

Глава пятая «Руднев берет след»

Глава шестая «Арест на похоронах»

Глава седьмая «Не все так просто»

Глава восьмая «Время не ждет»

Глава девятая «Военные советы»

Глава десятая «Круг сужается»

Глава одиннадцатая «Недостающие улики»

Глава двенадцатая «Истинный убийца»

Эпилог

От автора

Примечания