Вячеслав КРАШЕНИННИКОВ

МАЛЬТИЙСКИЙ КРЕСТ

Повесть[1]

Андрей Князев, помощник месье Ремо, московского лекаря из Немецкой слободы, мечтает сам выучиться на медика. И все как будто бы идет к этому. Вместе с месье Ремо он участвует в походе на Азов. Случайная встреча с царем Петром обнадеживает Андрея: тот обещает направить его за границу, на Мальту. Там лучшая в Европе медицина. Отрок неплохо говорит по-французски, что немаловажно. Пускай выучится на лекаря! Но события следующих дней круто меняют судьбу Андрея. Русская армия отступает (то был неудачный первый поход на Азов 1695 года); Андрей и его случайный спутник казак Степан попадают в татарский полон. Рабство. Кафа — центр работорговли в Крыму. Казалось бы, прощай все надежды и мечты…

Глава,

В КОТОРОЙ АНДРЕЮ И СТЕПАНУ ВЫПАДАЕТ ТЯЖКАЯ ДОЛЯ

В Кафу прибыли из-под Азова последние турецкие галеры. Они сильно задержались из-за осенних штормов. Сошли на берег янычары. Забили барабаны, заревели трубы.

— Аллах даровал нам победу!

На галерах султана вечно не хватает гребцов. И ожил невольничий рынок. Были выставлены на продажу пленные русские солдаты и казаки, пахари, священники, монахи.

Перекупщик Медхат велел Степану и Андрею раздеться почти догола. Усадил прямо на землю. Приманивал начальников с турецких галер. Наконец, приостановился сивобородый великан, явно обасурманенный славянин, которого сопровождала дюжина янычар.

— Сколько просишь за обоих, Медхат?

Перекупщик назвал цену.

— За эти-то ходячие кости? На галере нужны крепкие плечи, руки и ноги, чтоб удар весла был как сталь!

— Зря говоришь такое, Кара Мустафа, — обиделся перекупщик. — Чем плох этот казак? Жилист, крепок. И этот молодой не хуже. Он еще и лекарь. При нем вон сумка лекарская.

Сторговались. Медхат уложил деньги в котомку. А Кара Мустафа отправился к своей галере. Следом за ним янычары гнали, будто овец с ярмарки, новых галерников.

Издали турецкие галеры показались Андрею даже красивыми. Они стояли рядком, кормой к берегу. На мачтах — громадные, косо поставленные реи со свернутыми парусами. Вдоль красно-зеленых бортов — спущенные на воду весла. Корма у каждой в позолоте, резьбе. Но подошли поближе, и померкла красота. От галер несло живым нехорошим духом. Борта обгажены, вокруг плавает дерьмо.

У галеры, к которой пригнали Андрея и Степана, царила суета. Рабы тащили на нее по трапу вязанки хвороста, мешки с зерном и овощами, бурдюки с водой. Кара Мустафу осадили купцы-татары, привезшие на арбах овечьи и козьи туши.

— Почему не велел принимать наш товар, Кара Мустафа?

— Какой это товар? Мясо завоняло.

— Не без того, — соглашались татары. — Есть душок. Но ведь и запрашиваем пустяк. Сам же говорил, что, мол, на галере и не такое сожрут. Вот, возьми-ка от нас подарочек…

— Ладно! А ну, гяуры, вперед!

Кара Мустафа погнал Андрея и Степана вверх по трапу. Схватив железными пальцами за локти, представил рэйсу — капитану. Рэйс — толстый чернобородый турок, восседал на ковре под парусиновым навесом, отхлебывал из чашечки кофе.

— Новые гребцы, эфенди, — доложил Кара Мустафа. — Вместо тех двух, которых задавила упавшая рея.

Рэйс, мельком глянув на Андрея и Степана, махнул рукой. И Кара Мустафа велел отвести их к веслу.

С высокой кормы Андрей, холодея душой, увидел нутро галеры. Страшная картина! По обе стороны невысокого, узкого деревянного помоста, который тянулся посреди галеры, сидели сотни две кое-как одетых гребцов.

Помощник Кара Мустафы указал Андрею и Степану на одну из скамей левого борта, где сидели лишь трое.

— Ваши места, гяуры. Слезайте, живо!

Новые галерники спустились в деревянную клетку. Сели на скамью, обитую изодранным холстом. Их кандалы были прим кнуты к общей цепи, протянутой вдоль помоста.

— Тут и локтей не раздвинешь. Как же грести? — спросил Андрей. — И где спать? А, Степан?

Казак отвечал невесело:

— Грести — на вытянутых руках. А спать? Выбирай доску помягче.

Сверху кто-то бросил им на головы мятые кафтаны и шаровары, войлочные колпаки со словами:

— Бочонки с водой под скамьей.

Андрей нащупал ногой бочонок. Вытащив наполовину, прочитал нацарапанное неумелой рукой имя: Игнат.

Галерники были все больше болгары, сербы, хорваты, русские и поляки. Кругом славянский говор. Сквозь кандальный звон до слуха Андрея и Степана донеслись слова:

— Еще двое русских, где Игнат сидел. Сколько же нас раскидано по турецкому царству, ребята? Да и остались ли на Руси еще люди?

— Остались, — отозвался казак. — Русский корень из земли так просто не выдрать…

Возвратились на галеру турецкие начальники и янычары.

Пыхнула сизым дымом пушка. Раздался переливчатый свист. И Андрей со Степаном по примеру соседей взялись за длинную дубовую скобу, прибитую к вальку весла. Галера брала курс на юго-запад. Море било в борта несильной волной. Звенели цепи. Каждый удар весел сопровождался не то криком, не то стоном: «Э-а-а!»

Андрей со стесненным сердцем глядел на то, как отодвигаются, тают в синеве крепостные стены, минареты и колокольни Кафы. Равномерно, тоскливо скрипели уключины.

Галера шла на юг вдоль западного побережья Черного моря. Резала форштевнем свинцовую воду. При сильном волнении отстаивалась в бухтах. Осенью, когда погода неустойчива, уходить далеко от берега опасно. Вдруг да ударит с суши ветер, угонит мелкосидящую галеру в открытое море. Тогда гибель. На веслах оттуда не выгрести.

На передней боевой площадке кутались в кафтаны янычары. Передавали из рук в руки наргиле — кальян. Дремали у пушек топджи — пушкари.

Мерно, глухо гудел барабан. В такт его ударам взлетали и падали в воду громадные, до пяти сажен весла. Кара Мустафа — старший надсмотрщик, ключник галерский — управлял гребцами резкими, словно лай, командами и трелями свистка. Он и его помощники бегали по помосту, ударами бичей взбадривали усталых и ленивых. Такие бичи, толщиной в большой палец, мертвого подымут. Слышались вопли:

— За что бьешь?

— Чтоб ты сдох, недоверок христианский!

Соседями Андрея и Степана по скамье оказались венецианец Пьетро Зампатти — старший на весле, болгарин Тодор и француз Жан-Пьер Бастьен. Вот весло их случайно ударилось о соседнее, и сразу же на всех пятерых обрушились удары бича. Кара Мустафа рявкнул:

— Как весло держите, проклятые гяуры!

Андрей вскрикнул — на спине вздувался рубец. Сердце сжали обида, гнев.

— Потерпи, — негромко сказал Степан. — Скоро передых.

Бывалый казак знал, что говорит. Кара Мустафе приходилось думать о галерниках. Силы их не беспредельны.

— Ветер переменился, дует в корму, эфенди, — доложил он рэйсу. — Не прикажешь ли ставить паруса?

Азиз Ага, отвлекшись от Корана, покачал головой из стороны в сторону в знак согласия. И по помосту забегали босоногие матросы. Под скрип талей полезли вверх, наполнились ветром огромные треугольные паруса.

Когда галера идет под парусами, а вальки весел прижаты к скамьям, можно передохнуть, напиться из бочонка солоноватой воды, в которую добавлены уксус и оливковое масло. Кара Мустафа дает команду отцепить от скамей старших на веслах, и те приносят товарищам сухари, плошки со скудной едой.

Миновали Варну. Тодор не сводил глаз с родного берега. Говорил в тоске:

— Ах, Андрей! Знал бы ты, на какие муки обречен мой несчастный народ. Мы, болгары, который век платим султану налог кровью. Раз в пять лет турки отнимают у нас каждого десятого ребенка-малолетку. Мальчиков отправляют в Анатолию, отдают в турецкие семьи. Потом с десяти-одиннадцати лет учат в особых школах военному делу. Выходят из тех школ янычары, лютые враги христианства, стражи человечьего стада султанова.

— А ты, Тодор? Ты-то как очутился на галере?

— Случайно. Совсем случайно, — чуть не со слезами отвечал болгарин. — Азиз Ага шел на этой самой галере у наших берегов. У него умерли пятеро гребцов, и он высадил отряд янычар, которые схватили первых же попавшихся мужчин. И меня в их числе. Будь прокляты тот день и тот час! Глаза проглядел в надежде, что галеру перехватит какой-нибудь христианский корабль. Все напрасно! Три года, как я прикован к веслу…

— А я сижу на цепи пятый год, — вставил Пьетро Зампатти. — Угодил в тюрьму из-за злобного навета. Продали в рабство. О, святой Марк! Как истосковался я по Венеции!

Жан-Пьер Бастьен сидит за веслом у самого борта. На вид ему лет сорок. Крутой подбородок с ямкой. Он вечно хмур и немногословен. Гребет сильно, ровно. Хорошо говорит по-турецки. Оказалось, Бастьен — мальтийский рыцарь!

— Откуда это у тебя? — спросил он Андрея, увидав на сумке медную пластину с именем и адресом известного парижского лекаря.

Андрей объяснил:

— Вещь не моя, а месье Ремо. Ему подарил его учитель. А я был ассистентом у месье Ремо…

— Понятно теперь, почему ты говоришь по-нашему. Московскому царю служит мой брат Бартоломео Бастьен.

— Знаю такого! — обрадовался Андрей. — Бывал он у месье Ремо.

Это сразу же сблизило Андрея с суровым рыцарем, и он спросил:

— Говорят, на Мальте хорошая медицина. Это правда?

— Сущая правда, — кивнул Бастьен. — Кто на Средиземноморье не слыхал о нашем Святом госпитале.

— Царь Петр хотел послать меня туда учиться.

— Почему бы и нет? На Мальте постигают медицину юноши из многих стран. Но… прежде надо добыть свободу…

Рыцарь замолчал, приметив, что по центральному помосту к ним приближается грузная фигура в зеленом тюрбане и широкой хламиде — сам рэйс Азиз Ага, капитан галеры. Его сопровождал Кара Мустафа с неизменным бичом.

— Так как же с выкупом, рыцарь? — подойдя, спросил рэйс. — Решился? А коли решился, возьму с тебя дукатами. Люблю венецианские дукаты! Они не падают в цене. Поселюсь на Кипре. Там славная пшеница, добрые масло и мед. А кипрское вино! Это же нектар из нектаров!

Бастьен отвечал, хмурясь:

— Не много ли запрашиваешь, Азиз Ага? Такие деньги. Мне век не расплатиться с Орденом и ростовщиками.

— Ну и подыхай за веслом.

Рыцарь, обычно сдержанный, забыл о благоразумии.

— Гляди, как бы самому тебе не сесть за весло.

Благодушное настроение у рэйса мигом испарилось.

— Пес! Неверная собака! — заорал он. — Никто и никогда не увидит меня на скамье галеры. В плети его!

Янычары, содрав с Бастьена рубаху, бросили поперек помоста животом вниз. Галерникам по обе стороны помоста велено было держать рыцаря за руки и ноги. Дюжий усатый турок принялся с громкими выдохами хлестать бычьими сухожилиями по голой спине.

— Где же твой Христос, гяур? — злобно щерился рэйс. — И что он не спешит тебе на помощь? Мы все равно разорим Мальту, это гнездо гадюк и скорпионов! Выкурим вас оттуда. Перетопим в море…

Били, пока рыцарь не потерял сознание.

— Хватит, — сказал рэйс. — Не сдох бы. Тогда и выкупа не получишь.

Пнув напоследок обмякшее тело, рэйс вернулся на корму. Вслед ему молча глядели две сотни гребцов.

— Стаскивай его с помоста, — скомандовал Зампатти. — Мамма мия! Как отделали…

Андрей смачивал забортной водой окровавленную спину рыцаря. Тот наконец очнулся. Открыл глаза, застонал, заскрипел зубами.

Раздался переливчатый звук свистка Кара Мустафы — приказ браться за весла.

— Держись, Жан-Пьер, — сказал Андрей. — Держись ради Бога!

Работали вчетвером. Только бы не навлечь на себя гнев Кара Мустафы. Рыцарь бессильно мотался вслед за вальком весла, твердил будто в лихорадке:

— Еще сочтемся, Азиз Ага! Кровью Христа, ранами его клянусь…

От автора

Лет двадцать тому назад посетил я деревеньку Компезиер, что под Женевой. А там — старинную католическую церковь и шато, трехэтажный замок под черепичной кровлей. Второй этаж шато занимает просторный зал с красивой изразцовой печью, потолочными балками и оконными проемами в старинной росписи. По стенам развешаны шлемы, копья и алебарды. На стендах под стеклом — регалии, потемневшие от времени документы.

Посередине зала — длинный стол и стулья с высокими спинками. Когда-то, века назад, за этим столом сиживали, вершили дела суровые люди в париках и черных мантиях, с восьмиконечными крестами на груди.

Шато и его круглые башни с крышами-шлемами, с узкими окошками-бойницами походили на седых воинов, которые безнадежно отстали от своего отряда, заблудились во времени.

Это был музей Мальтийского ордена.

Из материалов музея я узнал о том, что церковь и шато с 1270 года принадлежали Ордену госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского. В Компезиере долгие годы было «коммандери» — одно из многочисленных имений Ордена, раскиданных по всей старой Европе.

Это посещение Компезиера и зародило во мне интерес к Мальтийскому ордену — так он стал называться с 1530 года, когда на два с половиной века обосновался на Мальте.

Мало что знал я тогда о мальтийцах. Видел когда-то портрет российского императора Павла Первого в роскошной мантии и при всех регалиях великого магистра Ордена. Читал в юности книжки о благородных рыцарях, об их сражениях с жестокими и коварными пиратами. Но, заинтересовавшись, стал мало-помалу накапливать материал. И оказалось, что Мальтийскому ордену посвящена обширная литература на многих европейских языках. Немало прекрасных статей и книг об Ордене принадлежат перу известной швейцарской писательницы Клэр-Элиан Энгель.

Многое дали мне и плавания на лайнерах по Средиземному морю с заходами в порты Турции, Греции, Италии, Франции и североафриканских стран. Они позволили познакомиться с традиционными районами действий мальтийцев.

Духовно-рыцарский Орден госпитальеров возник невообразимо давно — в 1099 году, в Палестине. Пешими и в седлах, а затем на своих быстрых галерах госпитальеры столетиями вели войны с «неверными», то есть турками, и берберо-арабами из Триполи, Алжира и Туниса, помогали сдерживать мощный натиск ислама на христианскую Европу.

В ту суровую пору резкие повороты в судьбах людей были обычным делом. Сегодня человек свободен, а завтра он мог попасть в рабство, потерять все. К примеру, будущий великий магистр Жан Паризо де ла Валлетт в 1541 году был взят в плен корсаром по имени Куст Али и целый год работал на веслах турецкой галеры. Обмен пленными помог ему выйти на свободу. А в 1554 году угодил в плен к де ла Валлетту сам Куст Али и вволю отведал бичей на галерах Ордена.

В XVII–XVIII веках в мире произошли огромные перемены. Главные торговые пути переместились из Средиземноморья в Атлантический и Тихий океаны. Океанские просторы бороздили могучие многопушечные корабли. Центрами международной торговли и политики стали Лондон, Париж, Амстердам. А Орден все вел «священную войну» против неверных. Рыцари захватывали ценные грузы, пленных. Их остров снискал мрачную славу величайшего невольничьего рынка Европы. Орден постепенно становился неким анахронизмом…

Однако он — в отличие от орденов тамплиеров и тевтонов — жив и поныне. С XI века не прерывается череда его великих магистров. Ныне резиденция их находится в Пьяцца ди Мальта, виа Кондотти, в Риме. Орден поддерживает дипломатические отношения с 38 государствами мира. Есть его постоянное представительство при европейском отделении ООН в Женеве.

Работая в Секретариате ООН, я часто выезжал в разные страны Западной Европы и «третьего мира», и почти всегда мне попадался на глаза мальтийский крест. Этот крест, который не спутаешь ни с каким другим, означал, что здесь — госпиталь, больница, странноприимный дом или лепрозорий. После того, как 1798 году великий магистр Фердинанд фон Хомпеш бесславно сдал Наполеону свою столицу Валлетту — сильнейшую крепость Европы, деятельность Ордена радикально изменилась. Им была создана сеть лечебных заведений. Он участвует в оказании помощи беженцам и жертвам военных конфликтов, эпидемий и природных катастроф, снабжает их продовольствием и медикаментами.

И в наши дни не редкость встретить людей, чьи далекие предки — мальтийские рыцари прославили свои имена в жарких сражениях на просторах Средиземного моря. Так, например, в секретариате Дворца наций в Женеве работал переводчиком один из потомков ранее упомянутого великого магистра Жана Паризо де ла Валлетт. Коллеги звали его Миша.

Право, удивительна судьба этой старинной провансальской семьи! В дни Великой Французской революции Валлетты, спасаясь от террора, эмигрировали в Россию. Здесь они обрусели, приняли православие. Но через сто двадцать с лишним лет грянула революция и в России, и Валлетты устремились обратно во Францию…

Мало-помалу у меня зрела идея написать повесть о мальтийцах. И оказалось совершенно необходимым ознакомиться с литературой о турках и арабах, вековечных врагах Ордена.

В ходе борьбы между христианскими и мусульманскими народами, населяющими Балканы, берега Черного и Средиземного морей перемешивались огромные людские пласты. Десятки тысяч славян попадали на невольничьи рынки Стамбула, Триполи, Туниса и Алжира. Множество турок и арабов бедовали на галерах и в портах христианских стран.

Не обошел этот трагический «обмен» и Россию. Крымские татары, нахватав по окраинам тогдашней Руси «русских ясырей», продавали их в мусульманские страны, главным образом в Турцию. И сколько удивительных историй выслушали российские послы в Стамбуле, Риме и Венеции о русских полоняниках, о смелых побегах и приключениях удальцов, сумевших вырваться на свободу!

Листая как-то на книжном развале в Женеве изданный во Франции старинный фолиант, я наткнулся на смутное упоминание о неком Андрее Князеве, русском человеке, который попал в плен к турками, затем оказался на Мальте. И я сказал самому себе: «Стоп! Это как раз то, что нужно». Вдруг четко возник план задуманной повести, словно я глянул на давние события глазами неведомого Андрея Князева…

Андрей Князев — образ, конечно, собирательный. Мой герой живет на рубеже XVII–XVIII веков — в ту пору, когда петровская Россия делала первые попытки пробиться в Черное и Средиземное моря, завязать отношения с Мальтийским орденом.

Надеюсь, что предлагаемые главы из повести «Мальтийский крест» помогут читателю узнать что-то новое о той далекой поре, о турках, мальтийских рыцарях, о жизни и страданиях русских людей, вопреки своей воле оказавшихся на чужбине.

Глава,

В КОТОРОЙ АНДРЕЙ ОСТАЕТСЯ В ОДИНОЧЕСТВЕ

Вот и Босфор. Холмистые берега пролива, через который перекликаются петухи Европы и Азии, были расцвечены яркими красками осени. Блестели медью, червонным золотом леса. В Босфоре сильное течение, особенно между крепостями Румели Хисар и Анадолю Хисар, и бич Кара Мустафы не знал отдыха.

Вместо убогих поселений рыбаков все чаще стали попадаться садовые кущи, сквозь которые проглядывали легкие, нарядные постройки.

— Ялы, загородные дома богатых стамбульцев, — пояснил Тодор.

Остались позади последние береговые укрепления, Топ-ханэ — Пушечный двор с его дымными литейными заводами.

— Истанбул! — ликовали янычары.

Улучив момент, Андрей оборачивался, глядел, как во всю ширь открывается взору Стамбул, столица Оттоманской империи. На пологом холме небывалое скопление построек — башни, разноцветные купола, минареты и колокольни, громада Айя-Софии.

Вот где живет султан турецкий, недруг России!

Галера вступила в Золотой Рог. Этот залив надежно защищен от штормовых ветров. Здесь корабли могут швартоваться прямо к берегу, что весьма облегчает их разгрузку. Но сейчас по заливу гуляла мелкая, злая волна. На причалах было пусто.

За Галатой с ее высокой башней начался огромный Военный порт. Поздняя осень — начало мертвого сезона, и на приколе стояло множество галер без экипажей и весел, со снятыми реями и парусами. Темнели суда-конюшни, карамурсали — транспорты для перевозки войск, пушек и провианта.

Наконец на северном берегу обозначился целый город за высокой каменной стеной. Город мрачный, суровый. Галерники примолкли, у них потемнели лица. Андрей спросил:

— Что за стена, Тодор?

— Морской арсенал Кассим-Паши, — не сразу ответил болгарин. — За этой стеной каторжная тюрьма. Нет страшней места на земле…

У самого берега Кара Мустафа дал команду гребцам левого борта табанить — грести в обратную сторону. Развернув галеру, подогнал ее кормой к берегу. Велел матросам сбросить на земную твердь сходни с поручнями. Доложил рэйсу:

— Милостью Аллаха мы благополучно прибыли к подножию трона!

— Воистину, ты мастер своего дела, Кара Мустафа, — похвалил рэйс. — Отведешь этот скот в тюрьму.

— Будет исполнено, эфенди!

Покинули галеру Азиз Ага и начальники. С веселым гомоном, тесня друг друга, протопали на корму янычары, пушкари. Затем Кара Мустафа скамья за скамьей поднял со своих мест галерников. Вместе со всеми сошли на берег Пьетро Зампатти, Тодор, Степан, Андрей и Бастьен. Гремя цепями, поплелись в общей колонне к воротам Арсенала.

Взору Андрея открылась огромная судоверфь. Желтели остовы вновь заложенных галер. На стапелях работали тысячи невольников. Стук топоров. Визг пил. Брань. Свист бичей. Вопли.

— О, Боже милостивый! — вздыхал Тодор. — Видишь ли ты все это?

Галерная тюрьма — огромное помещение с зарешеченными окнами, была до отказа набита людьми. Сдав галерников тюремным властям, Кара Мустафа свернул бич.

— Теперь и отдохнуть можно.

Вся пятерка была прикована к железным кольцам, вмурованным в стену у окна. Степан, ухватясь за решетку, выглянул наружу.

— Ну и стены! Кругом янычары. Не удрать.

— Не удрать, — подтвердил болгарин. — Полы и стены выложены из каменных плит. Пролома, подкопа не сделать. Выйти отсюда можно, лишь заплатив выкуп. Но откуда деньги у бедного человека?

— Эх, захромал Воронок! — в который раз пожалел казак. — Кабы не сурочья нора, в которую угодил он копытом, сидел бы я сейчас в своем курене…

Утрами галерников выгоняли на стапеля, где они работали под доглядом суровых стражей.

Чего только не приходилось делать Андрею! В паре еще с кем-нибудь он распиливал продольной пилой бревна на брусья и доски. Работал молотобойцем. Куда бить, указывал звонким молоточком мастер-турок в кожаном фартуке. По его команде Андрей подхватывал клещами горячую поковку, совал в кадку с водой, и из кадки подымался столб едкого пара. Трудней и опасней всего было у треног с черными котлами, в которых пузырилась смола. Чуть оплошал — и ужасная смерть. Стражи сатанели, когда на верфь являлся с инспекцией капудан-паша, адмирал турецкого флота.

В зените своего могущества Оттоманская империя ежегодно закладывала на стапелях Арсенала до сорока галер. Турки строили галеры, а это оборачивалось великой бедой для Украины, далекой Московии. В 1646 году султан Ибрагим, решив построить флот из ста каторг-галер, отправил к крымскому хану гонца с приказом немедля идти за полоном. И в Стамбул вскоре стали прибывать карамурсали, битком набитые полоняниками. Охотясь за людьми в чужих землях, татары добывали гребцов для турецкого флота.

Зачерствелые сухари и горсть сушеных фруктов, вода — весь дневной рацион. Поэтому Андрей и Степан с нетерпением ждали вторника. По вторникам иногда водили побираться по Сали пасари, большому рынку между Галатой и Топ-ханэ. Забывая о своей беде, дивился Андрей многолюдью на Сали пасари, горам сладких дынь и арбузов, обилию всевозможных фруктов, корзинам винограда. Кругом шум, галдеж. Зазывают клиентов приказчики. Вопят торговцы рахат-лукумом, халвой и кислым молоком. Их норовят перекричать водоносы с бурдюками. Густой кисеей висит пыль. В пестром людском водовороте будто плывут огромные тюки. В тюках — купеческие товары. Согнувшись в три погибели, их тащат с пристаней крючники.

— Позволь! Эй, позволь!

Движутся паланкины. Дорогу перед ними расчищают плетьми янычары. Бредут прокаженные. Дико вращают глазами полунагие, обросшие волосом факиры.

— Бахшиш!

С краю Сали пасари работают красильщики. Сушат на веревках только что вытащенные из котлов куски тканей ярких расцветок.

По соседству перестукиваются молоточками чеканщики. Лежат, пережевывают жвачку равнодушные ко всему на свете верблюды и волы. Суют головы под животы друг другу пыльные овцы с курдюками.

Стамбул не без добрых людей. Вот подошел местный славянин, сунул в руку Андрею лепешку: кушай, болезный! Да и сами турки не звери. Многие из них, кто побогаче, держат за свой счет имареты — бесплатные кухни для бедноты.

Рядом с колонной галерников долго шел седой усач.

— Есть ли тут свежий человек с Дону, ребятки?

— Земляк? — отозвался Степан. — Я с Маныча.

— А я с Черкасска. Говорят, взяли казаки Азов.

— Не слыхал. Такие вести до нас не доходили…

Такой поход в город — галернику что глоток воды. А потом опять беспросветные тяжкие дни… Неожиданно рассыпалась пятерка Пьетро Зампатти.

Турки ценят, берегут слаженные команды гребцов. Такие команды получаются лишь после многих месяцев работы на весле. Но загребной заболел, да так, что от него, видимо, решили избавиться. Когда согнутого болезнью Пьетро уводили из тюрьмы, он будто шел на казнь. Просил:

— Удастся кому-нибудь выйти на волю да побывать в Венеции, то ради Пресвятой Девы Марии расскажите родным о моей судьбе. Зампатти живут на канале Сан-Тровазо, у скверо, где строят гондолы. Там есть церковь Сан-Тровазо…

— Будем живы, сделаем, Пьетро, — заверил его Андрей.

Вскоре перевели в другую часть Арсенала Тодора и Степана.

— Давай-ка обнимемся да поцелуемся, Андрей, — сказал казак. — Прощай, Иван! — так звал он рыцаря.

Грустно терять друзей, с которыми столько пережито.

Рядом с Андреем и Бастьеном посадили на цепь черногорцев — отца и сына.

Вечера в тюрьме тянутся бесконечно. Воздух сырой, зловонный. Галерники, сломленные усталостью, спят беспокойным сном. Кое-кто сидит, обхватив колени руками, бездумно смотрит на закоптелый потолок или на стену, по которым блуждают тени от факелов.

Андрей и Бастьен проводят время в беседах. Рыцарю все больше по душе молодой любознательный русский. Вопросам его, кажется, не будет конца.

— Кто может стать членом Ордена, Жан-Пьер?

— Человек благородного происхождения, причем со стороны отца и матери, на протяжении четырех поколений, — поясняет Бастьен. — Как, впрочем, и любой храбрец, отличившийся в борьбе с неверными.

— А откуда взялся ваш Орден?

Рыцарь устраивается половчей на драной подстилке.

— О, это давняя история, Андрэ. Когда Гроб Господень захватили турки, в Палестину двинулись крестоносцы, чтоб изгнать их оттуда. Среди рыцарей и паломников были больные, раненые. И купцы из Амальфы и Салерно основали в Иерусалиме госпиталь во имя святого Иоанна Крестителя. Было это в 1099 году от Рождества Христова.

— Давно…

— Давно, — соглашается рыцарь. — С того госпиталя и ведет свое начало наш Орден. Монахов-воинов нашего Ордена в ту пору называли иоаннитами, госпитальерами. У Ордена свои святыни — мощи правой руки святого Иоанна Крестителя, чудотворная икона Девы Марии Филермской, щепа от креста, на котором был распят Христос…

Рассказ Бастьена нарушает то буйная потасовка игроков в кости, то вскрик соседа-галерника, которому привиделось во сне что-то страшное. Андрей слушает, стараясь не пропустить ни слова.

— Неверным удалось вытеснить христиан из Палестины. Иоанниты ушли оттуда последними и обосновались на острове Родос. Построили там город-крепость с надежной гаванью. Овладели морским делом. Два с лишним века держали турок в страхе…

— Но все же пришлось покинуть и Родос, — продолжает рыцарь. — Случилось это в 1552 году. Слишком неравны были силы. Орден тогда обосновался на Мальте, продолжил Священную войну с исламом. Сто тридцать лет назад монахи-воины выдержали страшную осаду, когда турки высадились на Мальте. Шестью годами позже приняли участие в разгроме турецкого флота при Лепанто. Христиане тогда вырвали из рук турок скипетр моря, которым те владели столетия. Европа увидела, что турок можно побеждать на море. А ныне Орден бьется с берберами — корсарами из Туниса и Алжира. С галерой под командой мальтийского рыцаря не сравнится ни одна другая на всем Средиземном море. Принимая рыцарский сан, мы клянемся в вечной ненависти к неверным. Клянемся преследовать их всегда и везде…

Бастьен темнеет лицом.

— Почему же тогда, спросишь ты, оказался я здесь, в этой мерзкой темнице? Меня атаковали в Эгейском море сразу шесть турецких и алжирских галер. Взорвать пороховой погреб не удалось…

Вот какие они, мальтийские рыцари! Андрей с уважением глядит на Бастьена. С крестом в одной руке, с мечом в другой, бьются с нехристями…

— Царь Петр строит российский флот, — повторил он слышанное им однажды в шатре генерала Лефорта. — Говорил, мол, без флота турок из Азова не выбить. А про Орден сказал, что такой союзник был бы очень ценен.

Рыцарь кивнул.

— О планах царя Петра надо бы сообщить великому магистру. Но как? Впрочем, я веду переговоры о своем выкупе…

Выкупными делами в Стамбуле занимались посредники — греки, армяне и евреи из Галаты. Без этих ловких, продувных людей никому не обойтись. Они и менялы, и переводчики, и лекари. Через них общаются с турецким правительством послы Голландии, Англии и Франции, негоцианты из Венеции и Генуи.

Бастьен вел переговоры о своем выкупе через Панайотиса — лысого, чернобрового и чернобородого грека. После встреч с ним говорил с брезгливой миной:

— Клянется Панайотис, что, мол, гребцы на галерах и рабы на стапелях султану нужней выкупных денег. Лжет ведь. Цену набивает. Выкуп, назначенный Азизом Агой, просто непомерен. Но не век же сидеть в этой дыре.

И все-таки выкуп состоялся. Рыцаря посетил генеральный писарь Арсенала. Кузнец сбил с ног Бастьена кандалы.

— Можешь убираться на свой проклятый Аллахом утес, гяур, — сказал писарь. — И впредь не попадайся на пути победоносных галер ислама.

Рыцарь проворчал:

— Там видно будет.

Собирая пожитки, Бастьен сказал:

— Рад был бы облегчить твою судьбу, Андрэ. Но, увы, сделать ничего не могу. А о том, что ты сделал для меня, не забуду до конца жизни. Прощай!

Андрей глядел вслед рыцарю, и к горлу у него подступал комок. Один. Теперь совсем один в каменном мешке, где ни днем ни ночью нет покоя, где не смолкают кандальный звон, свист бичей, проклятия и богохульства. Где душит вонь. И откуда утрами выволакивают посинелые трупы.

Старший из черногорцев, видя слезы на его глазах, сказал:

— Не падай духом, Андрей. Найдешь новых друзей. И все может перемениться в одночасье.

Андрей вытер насухо глаза. И правда. Надо держаться. Держаться изо всех сил!

А черногорец будто в воду глядел.

Глава,

В КОТОРОЙ АНДРЕЮ ПРИВАЛИЛА УДАЧА

Кара Мустафа, потряхивая бичом, расхаживал по понтону. Подгонял узников, занятых очисткой днища большой галеры. С помощью заведенных на мачты канатов она была положена круто набок, так что выступила из воды добрая половина подводной части.

Это была галера самого капудан-паши. Корпус ее сработан из благородной смоковницы. Корма в золоченой резьбе. К понтону ее пригнали двести молодых гребцов в красивых куртках и колпаках — вольные люди. На ее мачте развевалось окантованное желтым шелком красное полотнище с сурами из Корана и именем султана Мустафы Второго над скрещенными ятаганами.

— Шевелись!

Рука у Кара Мустафы тяжела. Бил он хлестко, с оттяжкой.

На понтоне работал и Андрей. Ножные кандалы, чтобы не мешали, он повесил на крюк у пояса. Велено было соскребать с днища наросты из водорослей и ракушек — они сильно замедляют ход судна, оттертые добела места смазывать разогретым салом. До этого пришлось вместе с другими галерниками вытащить из трюма и отнести на берег балласт — корзины с камнями, пушечные ядра. Тяжелые, в семь-восемь пудов весла снимали с уключин командами в несколько человек.

Наконец Кара Мустафа дал знак кончать работу, и Андрей устало опустился на бревно. Бездумно глядел на то, как неподалеку идет развод караула. Гремел, подымая великий шум, оркестр из медных труб и тарелок. Под эту музыку отправлялись за разводящим по постам янычары — смуглые молодцы в шрамах, с лихо закрученными усами.

Вскоре вернулись отстоявшие смену, разговаривая, смеясь, прошли мимо понтона. Позади, заложив руки за спину, шел их начальник. Андрей глянул мельком, и его словно обожгло. У янычара рассечена левая бровь, двойная родинка на щеке. Да это же внук того старика запорожца, что бродил по улицам Кафы и все рассказывал о своем внуке Грицько, ребенком проданном туркам… Точно, он — все приметы сходятся. Кликнуть или нет? Может, никогда больше его и не увидишь…

— Грицько!

Янычар дрогнул. Замедлил шаг.

— Эй, Грицько!

Обернулся наконец. Поглядел. Странные у него были глаза. Вроде бы светлые, славянские, но какие-то дикие, чужие. Подойдя, сказал с натугой:

— Я… Мехмет…

— По тебе дед горюет.

— Кто ты?

— Русский. Попал в плен к татарам.

Янычар все глядел да глядел. Не говорил ни слова.

— Видел в Кафе твоего деда. Он о тебе рассказывал. Как тебя лошадь лягнула…

И затуманился взор у янычара. Он поник головой. Видно, всплыли в памяти полустертые временем картины детства…

Привалила удача Андрею. Да еще какая! Его взяла к себе в услужение община янычар холостяков.

Сбиты с ног ненавистные кандалы.

— Вот, видишь, и пришло избавление, — сказал старший из черногорцев. — Рады за тебя. А нам отсюда уже не выйти.

Сын его харкал кровью, слабел с каждым днем.

Армия Оттоманской империи состоит из пяти одьяк — родов войск. Одьяк янычар включает в себя 229 орта, отрядов, причем 77 из них постоянно расквартированы в Стамбуле. Холостяки живут в казармах. Каждая казарма поделена на комнаты-общежития. Группа янычар, проживающих в такой комнате-общежитии, называется ода. У каждой ода свой знаменосец, свой повар, свой водонос, свои слуги.

Начальником такой ода был Мехмет.

Для Андрея началась новая жизнь. Чуть свет он бежал по соседним лавкам. Наведывался к армянину за заказанной янычарами пастурмой — копченой, густо начесноченной говядиной, или за шиш-кабабом — бараниной с зеленью и злым перцем. Потом в башанэ — харчевню, где готовят блюда из риса, овечьих ног и голов. Забирал у муаллеби джи — молочника — сметану, кислое молоко. Покупал чеснок, лук и всяческую зелень, которую так любят турки.

Свертывал, рассовывал по углам, распихивал по шкафам матрацы янычар.

Вооружившись ятаганами и дубинками, янычары отправлялись во главе с Мехметом на дежурство в Арсенал, или на охрану резиденций иностранных послов, или на обход площадей и улиц Стамбула. Андрей тогда должен был вымести спальню, наполнить водой кувшины.

Если янычары обедали дома, то, совершив намаз, усаживались на полу за дастарханом или вокруг тепси, большого медного подноса на подставке. Кусочками лепешки подхватывали из блюда плов, доставали руками мясо. Угощались арбузами и дынями. Пили разбавленное холодной водой молоко. Пообедав, мыли руки в лохани. Все это нужно было убрать и вымыть. Вечерами Андрей зажигал масляные светильники, свечи. Дел много. Но разве сравнишь их с работой в тюрьме?

Мехмет не раз и не два расспрашивал о своем деде. И Андрей повторял то, что слышал от старика в Кафе. Как татары разграбили станицу. Как были зарублены отец и мать Грицько.

— Старый уже твой дед, Грицько. А помирать, не увидавшись с тобой, не хочет.

Янычар вздыхал.

— Большой… усы. Во сне приходит. Говорит…

Когда Мехмет не понимал что-нибудь, он звал на помощь своего приятеля Масуда. Масуд говорил по-русски куда лучше. Татары поймали его на околице деревни, когда ему было десять лет. Масуд, как и многие в ода, держал в городе лавчонку на подставное лицо, приторговывал фруктами[2].

Однажды Масуд зазвал Андрея в кава-ханэ, которых было множество на берегу Золотого Рога. Они сидели на низких деревянных скамьях, покрытых циновками. Пили йеменский кофе. Разглядывали прохожих. В кава-ханэ никому дела нет до того, кто в какого бога верует. Здесь встречаются друзья поиграть в сатрандж — шахматы, подымить чубуками, добавив в табак алоэ и мускус. Звучат восточные мелодии. Танцуют цыганки и черкешенки.

Разговор получился откровенный. Масуд словно исповедовался.

— Михаилом, Мишкой меня звали. Это помню. Отца, мать — помню. Медный крест носил — помню. А откуда родом — не знаю. И никто мне это не скажет…

Рассказывал Масуд, что из славян не только они — янычары, но и многие вазиры, большие начальники, их жены и слуги. Кровь турок разбавлена славянской кровью. Семь лет он провел в аджеми-оглане, корпусе детей-варваров. Там его учили не знать ничего и никого, кроме ятагана, своего аги — командира и кази — судьи. И все-таки не смогли убить чувство родины…

— Не забыл ты русский язык, Масуд, — признал Андрей. — Как это тебе удалось?

— Да как. Говорил сам с собой: вот это дом, а это дерево. Вон человек идет. Вон лошадь бежит. Говорил с друзьями. Тайком. Наказывали за это строго. А потом, мало ли в городе русских?

— Кто же ты? Христианин? Магометанин?

Янычар отвечал задумчиво.

— Не знаю. Турки мы с Мехметом. И зови ты Мехмета Мехметом, а не Грицько. Не нравится это нашему аге…

Андрей с любопытством приглядывался к янычарам. Басурмане, а все родом из завоеванных турками христианских стран на Балканах, из Польши и России. Не дураки выпить.

Янычары гордились тем, что, мол, каждый из них стоит семи врагов. Потому именовали себя убийцами семи. Жили на жалованье из казны. Раз в год, в Святую ночь, получали голубую салоникскую ткань на одежду по десяти аршин на брата, отрезы муслина на тюрбаны и рубахи. Когда жалованье задерживали слишком долго и жить становилось не на что, подымали мятеж. В последний кровавый мятеж 1687 года янычары разбили дворец самого султана, разграбили половину Стамбула.

Искреннее изумление вызвали у Андрея яялары. Ну и народ! Свою и чужие жизни они не ставят ни в грош. На теле у многих особая татуировка — суры Корана. С врагами султана яялары бьются, прикрывшись шкурами диких зверей. При осаде вражеских крепостей яяларов первыми бросают на приступ. И эти смертники, одурманенные гашишем, заваливают своими телами рвы, открывая путь янычарам, которые следуют за ними с диким обвальным воплем: «Алла!»

Частыми гостями в казарме были факиры из секты бек-ташей, «крутящиеся дервиши» из секты мевлеви.

Ах, как пригодились знания и опыт, обретенные в доме месье Ремо! Стал Андрей у янычар домашним лекарем. Между дел учился говорить по-турецки. В свободные часы с интересом заглядывал в соседнюю Галату. Галату турки называют городом неверных. Там хозяева — иноземные купцы. Ходил Андрей по пристаням, глядел, как разгружаются корабли из Генуи, Лондона, Марселя, Бреста и Амстердама. В Галате живут вокруг своих церквей и синагог армяне, греки, евреи. В ее тесных кварталах обитают люди, связанные с морем, — таможенники, агенты купеческих домов и иностранных посольств, писари, матросы, грузчики, сторожа судов и складов. Лепятся матросские кабаки, скандально известные на всем Востоке.

Иногда Масуд или кто-нибудь из янычар давали поручение съездить в город, и Андрей, уплатив пару монеток каикджи — перевозчику, переправлялся на южный берег. На южном берегу — главные склады Стамбула. Сюда прибывают турецкие и греческие суда со строевым лесом и дровами с берегов Черного моря, с зерном из Крыма, Румынии и Болгарии. Отсюда купцы снабжают всем необходимым дворец султана, богатые кварталы Эминеню, Махмуд Паша, Баязид, городские рынки и караван-сараи.

Выполнив поручение, Андрей спешил на Большой базар — один из величайших базаров Ближнего Востока. Войдя в него одними из восемнадцати ворот, он подолгу бродил по тесным улочкам, забитым народом. На Большом базаре таких улочек 67, кроме того, есть еще несколько площадок для общих молитв, пять мечетей и семь фонтанов. Интересно было потолкаться у купеческих лавок, где торгуют парчой, бархатом, узорчатыми шелками. Едва стемнеет, купцы зажигали на прилавках большие свечи в серебряных канделябрах. В районе ювелиров — бесконечные ряды поставленных друг на друга сундуков и сундучков. Богатые стамбульцы покупают здесь драгоценные камни, красивые изделия из фарфора, серебра и золота. Есть ряды, где торгуют коврами. Высоко ценятся здесь русские меха. Да мало ли что еще могут предложить стамбульские и иноземные купцы!

Всегда много народа у мечетей Айя-София, Нур-и-Османия, Сулеймания, Фатиха-Ахмад. Однажды Андрей видел самого султана. Тот ехал верхом на аргамаке. На султане были просторные белые одеяния, хохол на тюрбане сверкал драгоценными каменьями. За султаном маршировали янычары — вооруженные до зубов бородатые великаны. На шапках у них — пучки из конских волос, крохотные галеры с мачтами, реями, веслами и флагами, судовые мельницы.

Народ падал ниц.

На окраинах Стамбула жили арабы, грузины, иранцы, египтяне и курды. Из поколения в поколение кормились дедовскими ремеслами. Смешавшись с толпой, Андрей не без интереса глядел на то, как веселят народ акробаты и канатоходцы, цыгане с учеными медведями, как борются пахлаваны. Любители стравливали на спор мелкую боевую птицу, петухов, баранов и верблюдов.

Любимым развлечением янычар была стрельба в цель из мушкетов и луков. Стрельбища проходили на Ок Майдане — обширном поле среди зеленых холмов за Арсеналом. Мехмет и его люди готовились к ним загодя. Как-то, проверяя лук и стрелы, Масуд сказал Андрею:

— Оттоманский лук бьет не хуже мушкета. Ловкий стрелок за одну минуту выпустит двенадцать стрел, сразит двенадцать врагов на расстоянии шестидесяти шагов.

Сам Масуд был стрелок хоть куда.

На Ок Майдане Андрей видел однажды великого вазира. Тот прибыл с батальоном аджеми-огланов, кандидатов в янычары. На красивых отроках — обшитые черными галунами голубые куртки, сужающиеся к голеням красные штаны, туфли без каблуков и задников. У них свои трубачи и барабанщики, свое знамя.

При каждом удачном выстреле раздавались ликующие возгласы. Отличился Масуд. Вазир вручил ему награду — лук из тиса.

Не хуже стреляли янычары и из мушкетов. Сколько русских солдат погибло под Азовом от их метких пуль!

Однажды ноги сами занесли Андрея на Есир пасари — невольничий рынок, что близ Скотного двора. Пыльная площадь Есир пасари была забита народом. Андрей прошелся по рядам выставленных на продажу невольников. Те сидели на скамьях, повеся головы. Их разглядывали со всех сторон, ощупывали. Состоятельные хозяева из Анатолии командовали:

— А ну-ка встань, гяур! Повернись. Руки покажь.

— Что делать умеешь?

Жались друг к другу укутанные в паранджи русские девушки и юные черкешенки. Тут было особенно много покупателей. Седоусый турок в красной феске, облюбовав товар, спрашивал продавца:

— Красива она?

— Красавица. Доволен будешь.

— Поглядеть надо. Деньги-то ведь свои.

Турок повел рабыню к приземистой арчатой постройке с краю базара. Вернулся оттуда красный от негодования.

— Какая там красавица? И зачем подкрасил ее да подрумянил? Вот пожалуюсь мухтесипу.

Хозяин товара юлил, просил извинить. Связываться с мухтесипом, главой местной власти, кому охота. Такой штраф накинет.

До слуха Андрея донеслась негромкая мольба.

— Вижу, ты русский. Выкупи меня. Век тебе буду благодарна. — Сквозь сетку паранджи из черных конских волос на Андрея глядели огромные глаза на почти детском лице. — Выкупи, молодец! Татары меня украли.

— Не могу, девушка. Я такой же раб.

— Ой, мама-маменька! Зачем на свет родила. Руки на себя наложу…

Русские люди встречались в Стамбуле на каждом шагу. Однажды вечером шел Андрей по пустынной улочке следом за согнутой годами женщиной с кувшином в руке. И вдруг вздох, жалоба:

— О, господи! Когда избавишь от этих мук…

— Откуда ты, мать? — догнав ее, спросил Андрей.

Старуха чуть не выронила кувшин.

— Ай, батюшки! Кто такой?

— Из России я. В аркан татарский угодил.

— Из России…

Поминутно оглядываясь, старуха поведала скорбную историю своей жизни. Во младости украли ее татары. Попала в Стамбул. Учили рукоделию, танцевать, чтоб продать подороже. Выдали замуж. А муж вскоре умер.

— Так и мыкаюсь в неволе. Теперь вот служанка в богатом доме. Ах, будь они прокляты, земля турецкая, вера бусурманская, разлука христианская!

Рассказывала старая взахлеб. Изливала душу.

— Как звать-то тебя, голубок?

— Андреем.

— Молиться буду, Андрюшенька, чтоб вернулся ты на милу родину, в мир крещеный, на ясны зори, на тихи воды. Ступай с богом!

В казарму Андрей возвращался задумчивый, печальный. Андрюшенька — так звала его мать. В казарме его ждала недобрая весть.

— На галерах падишаха не хватает гребцов, — сказал Масуд. — Как бы не пришлось тебе вернуться в галерную тюрьму.

У Андрея захолонуло на сердце. Опять цепи, бичи! Увидав, как он переменился в лице, Масуд добавил:

— Не сейчас. Нам велено грузиться на корабль. Поедешь с нами. Лекарем.

Глава,

В КОТОРОЙ КОЛЕСО СУДЬБЫ СОВЕРШАЕТ ПОЛНЫЙ ОБОРОТ

«Ятаган» стоял под погрузкой. Готовился в дальнее плавание. Перекликаясь, бегали вверх-вниз по сходням грузчики в выцветших тюрбанах и рваных рубахах. Тащили на спинах мешки с зерном и овощами, картусы пороха, пушечные ядра, бочонки и бурдюки с питьевой водой. Тянули упирающихся овец и коз.

Поднялись на борт янычары во главе с Мехметом.

Сейчас бы радоваться прохладному северному ветерку. Глядеть на то, как по Золотому Рогу снуют парусные шаланды, каики с грузом и пассажирами. Удивляться бы красоте турецкой столицы. А в голове у Андрея гвоздем сидела мысль: опять на галеру!

Подошел Масуд. Сказал:

— Ждем Нур-эд-Дина, шурина великого вазира. Он повезет паше Александрии письма и подарки. По пути заглянем на Кипр.

— Далеко это? — вяло поинтересовался Андрей.

— Недели полторы плаванья. Вон и сам Нур-эд-Дин.

Арабаджи — возчик подогнал к трапу воловью повозку с сундуками и узлами. На борт «Ятагана» поднялся важный турок в огромном тюрбане и бархатной куртке. За ним телохранители — десятка полтора скуластых воинов-татар. На глаза надвинуты меховые шапки. Рубахи из плотной ткани заправлены в кожаные штаны. Большие сапоги. Сабли на перевязи. Ярко-красные пики в руках.

Последним ступил на палубу «Ятагана» чернобородый толстяк. Андрей удивился — Азиз Ага! Это ради него, наверное, зайдет корабль на Кипр.

«Ятаган» покинул Стамбул чуть свет. Без прощального пушечного салюта, чтоб — упаси Аллах! — не нарушить сон султана Мустафы Второго и его жен.

Прошли Мраморное море, вступили в Эгейское. Жизнь на «Ятагане» шла своим чередом. Трижды на день турки и татары, расстелив молитвенные коврики, отбивали поклоны в сторону Мекки.

Андрей целыми днями слонялся по палубе. Глядел, как работают матросы. Слушал, как плещутся волны за бортом, как скрипят снасти и хлопают паруса, как кричат чайки.

Знатные пассажиры, сидя на коврах, кушали виноград, пили шербет. Их занимал беседой рэйс — капитан, бывалый моряк с седыми бровями на смуглом лице:

— Немилостив Аллах к нам, морякам! Недавно шел я на «Ятагане» у побережья Леванта. Так оно сплошь усеяно обломками кораблей. Морские птицы вьют в них гнезда. Из песка торчат мачты, словно похоронные кресты неверных. Когда там штормит, якоря ползут по песчаному дну, и корабли выбрасывает на берег…

Греческие острова были пустынны. Лишь кое-где торчали угрюмые сторожевые башни. Деревни теснились по холмам в отдалении от берега. Поля и пастбища были неухоженны. Ни людей, ни скотины.

— На этом вот острове было когда-то много народу, — рассказывал рэйс. — Сейчас ни души. И все из-за пиратов. Для них тут самое место — всюду тайные бухты, пещеры. Недаром это море называют Пиратским озером. Слуги падишаха ловят пиратов, сдирают с живых кожу, а толку мало.

— А для меня это море счастливое, — Андрей узнал голос Азиза Аги. — Где-то здесь мы выследили и взяли на абордаж галеру мальтийцев. Славная была добыча — пушки, ценные грузы. По жребию мне достался капитан галеры, и я получил за него добрый выкуп…

Собеседники толковали о том, что морские пути к берегам Северной Африки небезопасны из-за мальтийцев. Их проклятый утес что барьер между Турцией и Триполи, Тунисом, Алжиром. Тысячи слуг падишаха гниют в застенках Валлетты. Правоверных хлещут бичами на галерах Ордена.

— Рыцари — всего лишь жалкие слепни, беспокоящие льва, — вставил веское слово Нур-эд-Дин. — Карающий клинок падишаха да обрушится на их головы.

— Истинно так! — воскликнули участники беседы.

— А Родос уже недалеко, — заключил рэйс. — Там ходят суда родосского бея.

Масуд на расспросы Андрея о мальтийцах отвечал хмурясь:

— Мальтийцы — лютые враги падишаха. С этими детьми шайтана лучше не встречаться.

«Ятаган» все шел да шел на юго-восток. До Родоса уже было рукой подать, когда с бочки на марсе, заставив всех вздрогнуть, донесся протяжный возглас:

— Галера по правому борту!

В открытом море не сразу определишь, кто перед тобой — друг или враг. Рэйс и его пассажиры, экипаж «Ятагана», янычары с тревогой глядели на быстро приближающуюся галеру. Чья она? И вскоре все ясно увидели на мачте галеры алый стяг, а затем и белый крест на нем с четырьмя равновеликими концами в виде ласточкиных хвостов.

— Это они, рыцари, псы Иисуса! — сказал обеспокоенный рэйс. — Жаль, нет ветра. Сейчас шторм был бы бесценным даром пророка…

До «Ятагана» донесся устрашающий рев труб. А на нем повисли паруса.

— К бою! — скомандовал рэйс. — От них не уйти.

Забил тревогу барабан, запели рожки. Топчи — канониры — сорвали чехлы с пушек. Полезли на мачты стрелки, чтоб оттуда поражать противника. Расхватали тесаки матросы.

— Готовься принимать раненых! — приказал Андрею Мехмет. — Будет жаркое дело.

Взметнув над головой ятаган, он обратился к янычарам:

— Львы ислама! Не покажем врагу спины! Гнев Аллаха да поразит малодушных! Умрем, если надо! Здесь хорошее место…

«Турок. Настоящий турок, — глядя на него, думал Андрей. — А ведь в его жилах течет славянская кровь…»

Янычары набирались ярости перед схваткой. Мазали лица красным порошком, чтобы при ранении не видно было крови. Пробовали на палец лезвия ятаганов. Татары потрясали пиками и саблями.

— Аллах Йяр!

Мальтийцы были уже рядом, заходили спереди «Ятагана», где нет пушек. Воду пенили огромные весла с красными лопастями. Вот оно, преимущество гребных судов перед парусными, когда предательски стихает ветер!

Галера была нашпигована военным людом. На ее передней боевой площадке, за деревянным барьером с проемами для пушек, теснились рыцари с белыми крестами на левой стороне груди, солдаты в красных куртках. Вздымал высоко над головой распятие священник в черной рясе. Грозно сверкали на солнце сабли и палаши, дула мушкетов. Донесся усиленный рупором голос:

— Святой Иоанн! Сдавайтесь!

Искусный кормчий, уловив порыв ветра, сумел поставить «Ятаган» бортом к галере. Грянул залп. И когда поредел сивый пушечный дым, экипаж разразился ликующим криком:

— Аллах-о-акбар!

У мальтийцев была повреждена передняя мачта, в щепу разбита полдюжина весел. Картечь смела десятка два гребцов. Но вопли ужаса и боли вдруг разом смолкли. Описав полукруг, галера вновь стала приближаться к неподвижно застывшему «Ятагану».

Удар о скулу корабля. Треск проломленного борта, скрип дерева. На палубу «Ятагана» полетели «кошки». В него вцепились багры на длинных рукоятях. Галера по-бульдожьи крепко ухватила жертву. Дав из-за парапета мушкетный залп, двинулись на абордаж плотные колонны солдат во главе с рыцарями.

— Святой Иоанн!

— Аллах Йяр!

На палубе «Ятагана» закипела беспощадная рукопашная схватка. С галеры с воинственными воплями прибывали все новые бойцы. Янычар неумолимо оттесняли к корме. Отступая, они плескали на палубу масло, отчего скользили, падали обутые в холстинные башмаки мальтийцы. Но те, и упав, старались подрезать кинжалами ноги турок. Последний страшный натиск, и рыцари ворвались на корму «Ятагана». Были изрублены татары, взяты в плен рэйс и его пассажиры.

В схватке с мальтийцами погибла вся столичная ода. Пали под ударами палашей Мехмет и Масуд. Солдаты с галеры безжалостно вываливали тяжело раненных янычар за борт. Насмешливо кричали им вслед на манер арабов-водоносов:

— Воды! Свежей воды жаждущим напиться!

Андрей уцелел в этой резне каким-то чудом. Рыцарь и двое солдат подвели его к капитану галеры.

— Говорит, он христианин, фра Аллар.

У капитана были стальные глаза.

— Кто вы? Ренегат? С ренегатами у нас разговор короткий…

— Я из Московии. Слуга царя Петра.

— Из Московии? — переспросил капитан. — Слуга царя Петра? Впрочем, разбираться некогда. На «Глорьез» не хватает дюжины гребцов.

Колесо судьбы сделало полный оборот. Андрей вновь оказался за веслом вместе с матросами и пассажирами с «Ятагана». Прямо перед ним на темную от запекшейся крови скамью посадили Азиза Агу. Капитан Аллар приказал вывалить в море тела убитых, смыть с палуб кровь. Отправил на «Ятаган» часть экипажа.

К вечеру слабо подул северо-восточный ветер.

— Табань!

Усилием задних весел «Глорьез» медленно отвалила от захваченного ею корабля. Когда морские плотники заделали деревянной пробкой пролом в скуле «Ятагана», Аллар отдал приказ ложиться курсом на юго-запад. «Ятаган» двинулся следом. Над ним реял флаг Иоанна Крестителя.

Азиз Ага, работая на весле, вздыхал:

— О, Аллах! Чем я провинился перед тобой? За что такая кара?

На холеном теле рэйса видны были кровавые рубцы — следы ударов бичом. «Побудь и ты в шкуре галерника, — не без злорадства думал Андрей. — Это тебе за наши муки!»

И… бывает же такое. Откуда-то сзади, сквозь звон цепей, скрип уключин и щелканье бичей, сквозь хриплое дыхание и проклятия до слуха Андрея донеслось:

— Андрюха! Я гляжу-гляжу. Тебя и не узнать.

— Степан? — изумился Андрей.

— Он самый…

Через неделю рыцари с довольным видом указывали друг другу на серую линию, загородившую часть горизонта. Подошли ближе, и показались низкие, круто обрывающиеся в море берега. Из волн поднялся пологий каменистый остров. Лишь кое-где рощицы пальм, белые дома.

Мальта!

Всем до смерти надоела теснота на галере. Надоела прилипчивая галерная вонь, которую не отбить даже с помощью мускуса, понюшек крепчайшего табака и всевозможных благовоний.

— Наконец-то дома!

— Как там моя Марита Салиба?

На корме «Глорьез» был и Андрей. Захват «Ятагана» обошелся мальтийцам недешево: было много убитых и раненых. Судовой лекарь месье Блондель отчаянно нуждался в помощниках, и Андрея сняли с весла. Работать приходилось в тесном трюмном лазарете. Над головой звон цепей, топот ног. За бортом шум волн. А Андрей усердно помогал месье Блонделю. Чистые раны обрабатывал раствором уксуса и спирта. Гноящиеся обмывал теплой водой, отваром хины. Следил за тем, как рабы льют на раскаленную железную печку уксус, чтобы его парами убить вредные миазмы.

Больные и тяжело раненные рыцари предпочитали оставаться на корме. Там умирающие диктовали писарю свою последнюю волю. Капеллан отпускал грехи…

— Мой бог, как тесен мир! — воскликнул лекарь, увидав сумку Андрея. В самый последний момент удалось захватить ее с «Ятагана». — Так, говорите, хозяин ее Жильбер Ремо?

— Да, месье. Он очень ею дорожил.

— Но мы вместе с Ремо учились в Париже! И мэтр подарил мне точно такую же сумку с такой же медной бляхой…

Отдыхая в соседнем трюмном отсеке, где хранился его ларец с инструментами и лекарствами, месье Блондель дотошно расспрашивал Андрея о Москве, России.

— Любопытно! Очень любопытно! Такой город, такая страна! И есть желание выучиться на лекаря, молодой человек?

— Есть такое желание, месье.

— А как с грамотой?

— Читать-писать умею.

— Прекрасно! Учебу сможете начать у нас в Святом госпитале…

Андрей нашел, что порядки на «Глорьез» столь же суровы, как и на турецких галерах. Только здешний «ключник галерский» Маврос именовался комитом, а его помощники — сукомитами и аргузанами, то есть погонялами рабов. Команды Маврос подавал на жаргоне, принятом на всех флотах стран Средиземноморья, в котором смешались итальянские, арабские, испанские слова и, конечно, трели свистка. И так же беспощадны были удары бичей.

На галерах неизвестны были такие понятия, как жалость, сострадание.

Однажды вверху на палубе послышался грохот падения множества тел, треск сломанных весел, ругань, вопли. Негодовал капитан. Захлебнулся проклятиями Маврос. Галера дала сильный крен. И вскоре месье Блондель принимал в трюмном лазарете новых пациентов — галерников. Среди них был и Степан со сломанной рукой. Когда Андрей накладывал казаку лубок, тот ругался на чем свет стоит:

— Загребной-турок прозевал, будь он неладен. Задержал весло в воде. А галера шла быстро. Вальком нас и повалило на скамью. За нами полегла вся левая сторона. Руку вот повредил.

— Как же ты оказался на «Глорьез», Степан?

— Да как. В Стамбуле посадили на фюсту — малую галеру, а ее взял на абордаж этот самый капитан Аллар. Скажи, рука сильно попорчена? Поводья, саблю смогу держать?

— Сможешь…

Опершись на поручень, Андрей с бьющимся сердцем глядел на то, как открывается перед ним Мальта, остров мальтийских рыцарей. Сюда ведь хотел направить его на учебу царь Петр. Рядом с Андреем стоял его новый приятель — пятнадцатилетний кандидат в рыцари Николя Виньерон. Со знаменем святого Иоанна в руке Николя одним из первых взобрался на палубу «Ятагана».

Из обширного залива, деля его на две части, длинным языком высовывался полуостров, оконечность которого венчало мощное крепостное сооружение.

— Форт Сен-Эльмо, — сказал Николя. — Влево от него вход в Большой порт. Вправо — в порт Марсамксетт…

На баке «Глорьез» выстрелила пушка. В ответ вспух клуб дыма над Сен-Эльмо. Галера медленно, на половине весел, втягивалась в Большой порт. Волочила за собой по воде захваченные у турок знамена.

Николя перетащил Андрея на левый борт.

— Мыс виселиц, — указал он на низкую каменную гряду с виселицами. На них, чуть позванивая цепями, раскачивались под порывами ветра иссушенные солнцем человеческие тела. — Так мы наказываем пиратов, бунтовщиков и изменников. Забавно, не правда ли?

Ничего себе забава!

Большой порт оказался обширным темно-голубым заливом, который окаймляли могучие крепостные стены и бастионы. За ними громоздился ярусами большой город с башнями, куполами и колокольнями. Валлетта! Стояли заякоренные корабли под флагами Англии, Швеции, Генуи, Венеции и Рагузы. Особняком держались мальтийские галеры.

— О-ла-ла! Весь флот в сборе! — воскликнул Николя. — «Ла Курона», «Сен-Жан», «Сен-Пьер». И «Ла Виттория», — указал он на огромную черную галеру с раззолоченной кормой. — На «Ла Виттории» держит флаг наш адмирал. А знаешь, зачем у «Ла Виттории» фонарь на корме? Чтоб ночью за ней могла следовать эскадра. Днем поднимают длинное алое знамя. Его далеко видать…

Загремели цепи на кранбалках. Бухнулись в воду якоря. «Глорьез» застыла с поднятыми веслами посреди Большого порта, одного из самых надежных и удобных портов на Средиземном море. Рядом стал «Ятаган».

Андрей вспоминал, что слышал от Бастьена о флоте мальтийцев. Выглядел он куда как славно. Четко отражались в воде красно-белые корпуса галер, красные лопасти весел. Трепетали на реях разноцветные флаги. Были на своих местах экипажи.

Встречать «Глорьез» явилось, кажется, все население Валлетты. Набережные были черны от народа. В толпе много негров, левантийцев в бурнусах, вездесущих мальчишек. Приветственные клики. Колокольный звон.

Вот она какая, Мальта!

— Надеюсь, покажешь мне свой город, Николя.

— Охотно, — отвечал тот. — Задерживать нас на рейде вроде нет причины.

— А что? Строгие порядки?

— Видишь ли, лет двадцать назад какой-то иностранный корабль занес сюда из Африки чуму. Говорят, это был ужас. Чума унесла в могилы одиннадцать тысяч человек. Зараженные суда сжигали прямо на рейде. А тех, кто грабил чумные дома и продавал краденое на рынке, вешали на площадях. С тех пор и строгости. Чуть что, изволь в карантин дней на двадцать. Нарушители карантина имеют большие шансы попасть на виселицу. Ага, вот и комиссар!

К «Глорьез» шла на веслах шлюпка под мальтийским флагом. На носу у нее — подобие высокого деревянного гребня. На обоих скулах намалеваны глаза с черными бровями — символ древнеегипетского бога Гора с соколиной головой.

На борт поднялся рыцарь в мантии, с белым крестом на груди. Андрей взволнованно глядел на то, как он здоровается с рыцарями, поздравляет с успехом капитана Аллара. Это был тот, кого Андрей горячо надеялся увидеть.

— Жан-Пьер!

— О-ла-ла! — удивился юный кандидат в рыцари. — Ты знаком с ним?

— Знаком…

Глава,

В КОТОРОЙ ПРЕДСТОЯТ НОВЫЕ НЕОЖИДАННЫЕ ВСТРЕЧИ

Комиссар вышел из «дарохранительницы», так моряки-христиане Средиземноморья именуют матерчатые шатры на корме своих галер.

— Заразных больных нет, — сказал он, возвращая месье Блонделю бортовой журнал больных и раненых. — Экипаж может сойти на берег.

— Спасибо! — поблагодарил лекарь. И хлопнул себя по лбу. — Вот память! Мой новый помощник, о котором говорил вам, — из Московии. Он знаком с вами.

Комиссар наконец обратил внимание на Андрея, стоявшего у леерного ограждения. Суровое лицо его посветлело.

— Ба! Неужто Андрэ?

— Да, это я. Я, Жан-Пьер.

— Рад! Очень рад!

Они обнялись. Бастьен обернулся к удивленным рыцарям.

— Друг по несчастью, коллеги. Мы сидели за одним веслом на турецкой галере. Спали на одной скамье. По-братски делили скудную пищу.

— Степан тоже здесь, Жан-Пьер. Он в лазарете со сломанной рукой.

— Вот как? — удивился рыцарь. И продолжил: — Однажды, исхлестанный бичами, я едва держался за весло. А эти московиты спасли меня от гибели…

Сошли с галеры смуглые, широкогрудые солдаты, коренные жители Мальты. Они уносили с собой то, что удалось раздобыть на турецком корабле. Были отправлены на берег больные и раненые.

— Отметим удачную охоту, коллеги! — воскликнул капитан Аллар. — Традиции нарушать нельзя. У нас есть отличное сиракузское вино.

На корме «Глорьез» появились столы. На столах — бутылки с вином, закуски и сладости. Были обильные возлияния, цветистые тосты и крики «виват!».

Бастьен, выслушав рассказ Андрея о том, что ему довелось пережить в Стамбуле и на море, спросил:

— Видел Тодора, Пьетро?

— Нет, Жан-Пьер. Не видел их более.

— Славные, славные люди…

Рыцарь предупредил вопрос, который хотел задать Андрей.

— Тебе и Степану нечего тревожиться за свою судьбу. Фра Аллар мой давний компаньон. Мы вместе ходим в море биться с неверными. Сказал ему, что забираю вас. Пусть даже это несколько увеличит долг, который я выплачиваю казне Ордена по милости Азиза Аги. Надеюсь встретиться с этим шакалом в открытом море. Один на один.

— Он тоже здесь, на «Глорьез».

— Быть того не может!

Шиурма, так называют на христианских галерах команду гребцов-невольников, отдыхала после многочасовой трудной работы. Прикованные к скамьям турки, тунисцы, алжирцы и албанцы, глотая слюну, глядели на пир рыцарей. Ведь и сами они, бывало, сиживали за праздничными дастарханами…

У Азиза Аги густо поседела борода. Звеня цепью, он копался в швах потрепанной куртки. Страх исказил его лицо, когда по центральному помосту, перешагивая через свернутые паруса, к его скамье подошел Бастьен.

— Охотишься на блох, рэйс? — с сарказмом спросил рыцарь. — Полезное занятие. Помнишь, что я говорил: как бы самому тебе не оказаться за веслом. Так и получилось.

Азиз Ага, ежась и пряча глаза, пробормотал:

— Наши судьбы в руках Аллаха.

— Вот именно. А еще хвастал, что, мол, никто и никогда не увидит тебя на скамье галеры. Мстить я не буду. Теперь твой черед испить чашу рабства. А кипрское вино, нектар из нектаров, не для тебя.

— Как знать, — отвечал рэйс. — На море чего только не бывает, что только не случается…

Ближе к вечеру «Глорьез» двинулась на Галерную стоянку, в глубокую и узкую бухту между укрепленными городками Биргу и Сенглия. Миновала Великую цепь, оберегающую бухту. Эта цепь длиной во сто сажен была откована в знаменитых кузнях Венеции. Каждое ее звено обошлось Ордену в десять золотых дукатов. На стороне Сенглии цепь была намертво приклепана к громадному якорю с карраки «Святая Анна», флагмана орденского флота на Родосе. Заглубленный в гранит якорь был укреплен каменной кладкой, так что никакие силы не могли сдвинуть его с места. А на стороне Биргу цепь контролировал гигантский кабестан (ворот), установленный под стенами форта Сен-Анжело. Великая цепь лежала сейчас на дне, и галеры могли свободно проходить в бухту. В случае же опасности рабы, налегая грудью на брусья кабестана, приподнимали цепь над водой. Лодочники-мальтийцы подводили под цепь деревянные понтоны и намертво прикрепляли к ней на равных расстояниях. Образовывалась неодолимая преграда для непрошеных гостей со стороны моря.

На Галерной стоянке матросов «Глорьез» ожидали будничные дела — ремонт мачт и весел, починка такелажа, штопка парусов. А галерников — подземная тюрьма при форте Сен-Анжело.

Бастьен сошел с галеры не один.

— Раскидала нас судьба, и вот мы опять вместе, — сказал Андрей. — Спасибо, Жан-Пьер!

Рыцарь кивнул.

— Кандалы, случается, и роднят. А сумка, как вижу, все при тебе, Андрэ.

— При мне.

— Помню наши беседы в стамбульском арсенале, — сказал рыцарь. — О тебе весьма лестно отзывается месье Блондель. А это уже рекомендация. Кстати, Блондель влиятельный человек в Святом госпитале.

Валлетта начала строиться после «Великой осады», прославившей мальтийских рыцарей.

Сулейман Великолепный, который изгнал рыцарей с Родоса, через сорок два года, уже на склоне лет, решил окончательно разделаться с Орденом. Оттоманская империя была в расцвете сил и славы, а галеры Ордена, жаля словно злые осы, наносили турецкой морской торговле ощутимый урон. Сколько можно терпеть такое?

В середине мая 1565 года к Мальте прибыла турецкая армада почти в двести вымпелов. С кораблей сошли сорок тысяч янычар и солдат, были выгружены лошади, пушки, горы военного снаряжения. Турки осадили форт Сан-Эльмо, «старые города» Биргу и Сенглию. Осада длилась более трех месяцев и отличалась необычными упорством и жестокостью. В боях погибли триста рыцарей и семь тысяч мальтийских солдат. У турок потери были втрое больше. Узнав о прибытии с Сицилии крупного подкрепления рыцарям, турки спешно, почти в панике сняли осаду. Корабли Сулеймана скрылись за горизонтом.

Великий магистр гасконец Жан Паризо де Ла Валлетт и рыцари знали, что месть Сулеймана неотвратима. А оборонительные сооружения Мальты лежали в развалинах. Решено было строить новый город-крепость. Идеальным в стратегическом отношении местом рыцари посчитали пустынный мыс Скиберрас, что оплывшей дельфиньей тушей лежит меж двух глубоких естественных гаваней.

28 марта 1566 года, через полгода после изгнания турок, вновь загремели пушки Ордена, зазвонили колокола, извещая о закладке первого камня. Местная знать, духовенство и состоятельные рыцари начали наперебой застраивать девять продольных и двенадцать поперечных улиц, которые расчертил военный архитектор Франческо Лапарелли, ученик Микеланджело. Как грибы после дождя стали расти дворцы, церкви, гостиницы, частные жилые дома. Одним из первых был выстроен дворец великого магистра. На Родосе даже «большие кресты» — старшие рыцари, жили в коллачиуме — монастырском квартале, отгородясь высокими стенами от мирских соблазнов. На Мальте же они возводили просторные каменные особняки. Специальная комиссия следила за тем, чтобы жилые строения были примерно одинаковой высоты. В городской черте не разрешалось разбивать парки и скверы. Плодородную почву, которой так мало на острове, предписывалось бережно снимать и использовать под сады и огороды.

Престиж Ордена в ту пору был необычайно высок. Великий магистр Ла Валлетт, организатор обороны Мальты, единодушно признавался спасителем христианства. И на помощь ему пришла вся католическая Европа. В короткие сроки на мысе Скиберрас возник город в две с половиной тысячи строений, где, по словам современника, «что ни дом, то особняк, что ни особняк, то дворец». Он был, словно обручем, стянут кольцом мощнейших укреплений. Крепостные стены, сложенные из известняковых блоков, были усилены в узловых местах двух- и трехэтажными кавальерами. На бастионах установлены полтораста бронзовых пушек художественного литья. Были построены красивые ворота Порта-Реале, Морские и Бомбовые ворота, ворота Марсамусчетто…

Архитектор Джероламо Кассар, завершивший строительство в 1571 году, мог с полным правом сказать, что во всем мире не найти другого города, кроме, может быть, Александрии, который был бы целиком возведен на совершенно пустом, необжитом до того месте.

К концу века в новом городе, ставшем столицей Мальты, насчитывалось более двенадцати тысяч жителей. В случае опасности за его стенами могло укрыться все население острова со скарбом и домашними животными.

Город получил название Валлетта.

Глава,

В КОТОРОЙ АНДРЕЙ ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ВОЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ

Повезло Андрею с жильем. Его приютил у себя Жозеф Спиттери, солдат с «Глорьез». А уже следующим утром на пороге скромного жилища появился Николя:

— Бон жур, Андрэ! Добрый день! Может, посмотрим город?

— Я готов!

И вот они уже шли по прямой как стрела Страде Реале, главной улице Валлетты. Город сразу же понравился Андрею. Его трех- и четырехэтажные дома были серо-желтого цвета, под плоскими кровлями, с окнами в оправе деревянных балконов. В нижних этажах — магазины и лавки. Тут и там католические рамы, особняки с богатой лепниной и геральдическими щитами. На углах кварталов — красивые статуи.

Валлетта жила будничной жизнью. Громко зазывали клиентов к выставленным наружу товарам хозяева лавочек и магазинов, торговцы рыбой, апельсинами и абрикосами. Среди прохожих было много солдат в треуголках, зеленых и белых куртках с красными отворотами. Шли куда-то женщины в черных длинных шалях, скрывающих их лица и фигуры. На балконах сохло белье. Перекликались через улицу соседки. Со стуком колес, цоканьем копыт проезжали коляски, кареты. Щелкали бичами кучера. Из окон карет выглядывали важные персоны в париках.

Николя, жестикулируя, рассказывал:

— Дома все как один — из известняка. Как добудут его из каменоломен, он сероватого цвета, податливый, а на солнце желтеет, становится цвета топленого масла и твердым как гранит. На дверях, заметь, — медные ручки в виде дельфинов. Ночью тронет такую ручку вор… и угодит в капкан. Здешние замки с хитринкой! А железные ограды перед дверьми — от коз. Чтоб в дома не лезли. Коз тут мильон…

На углу квартала, украшенном статуей Богородицы с младенцем Христом, Андрей увидел дородного священника. В черной шляпе и такой же черной сутане до пят. На груди медный крест. В руках Библия. Взгляд у священника был острый, цепкий. Местные жители низко ему кланялись. Многие, став на колени, припадали к руке.

— Отец Галеа, капеллан из туземцев, — почему-то усмехнулся Николя. — Здешние арабы большие католики, чем сам папа римский. Службы в церкви не пропустят. А бога величают как турки и арабы — Алла. Смешно, не правда ли?

На их пути попадались красивые дворцы, над которыми реяли незнакомые Андрею флаги. Николя подолгу задерживался у их подъездов, болтал со знакомыми. Потом объяснил:

— Все мы, и рыцари и кандидаты, делимся на «языки» — в зависимости от того, откуда прибыли. Это «языки» Прованса, Оверня, Франции, Италии, Арагона, Германии и Кастилии. Всего восемь, по числу концов у нашего креста. У каждого «языка» есть свой оберж-гостиница. Это и монастырь, и казарма, и крепость. В обержах мы обедаем, обсуждаем свои дела. Я и Бастьен, между прочим, из «языка» Прованса. Он самый старый, самый многочисленный.

— Говоришь, что у вашего креста восемь концов, Николя. А «языков» назвал только семь.

Николя рассмеялся.

— Верно подмечено. Восьмым был «язык» Англии. Но король Генрих Восьмой отобрал у Ордена его земли в Англии, изгнал из своей страны и казнил многих рыцарей, которые не захотели перейти в протестантство.

— А сам ты когда станешь рыцарем?

— Года через три, когда мне исполнится восемнадцать лет. Надо еще принять участие в трех «караванах» — морских экспедициях против неверных. И если не погибну от ятагана, пули или пушечного ядра, получу мантию, шпагу христианского рыцаря и… тонзуру.

— Монахом станешь? Не могу представить тебя монахом.

Николя вздохнул.

— Таков обычай. Принимая рыцарский сан, кандидат дает обет безбрачия, бедности и воздержания. У мальтийского рыцаря нет ни семьи, ни детей. Впрочем, настоящих-то монахов среди рыцарей почти не осталось. Таких, как Бастьен, можно по пальцам перечесть. Ныне иные времена. Что тонзура? Под париком кто разглядит, что у тебя макушка выбрита. Биться с турками и берберами это не мешает. Зато какой шанс устроиться в коммандери где-нибудь на юге Франции. Здесь все об этом мечтают. Жизнь есть жизнь.

«Ишь, как далеко заглядывает! — подумал Андрей. — Не споткнуться бы».

На тесной площади высилась простая и суровая на вид церковь.

— Церковь во имя нашего патрона Иоанна Крестителя, — сказал Николя. — Вон с того балкона над западным входом объявляют народу об избрании очередного великого магистра… через три дня после кончины предыдущего.

— Что-то больно быстро — через три дня, Николя.

— Так надо. Чтоб папа римский не успел выставить своего кандидата…

В просторной церкви не было ни души. Вся она блистала мрамором, бронзой, серебром и позолотой. Под высокими сводами с круглыми проемами шелестело эхо. Темнел трон великих магистров. С фресок на Андрея и Николя строго глядели темные лики святых. В глубине церкви виднелась дивная картина — «Усекновение главы» кисти Караваджо.

В сводчатом склепе таились саркофаги из яшмы, порфира и агата. Поверх саркофагов — лежачие мраморные статуи воинов с молитвенно сложенными ладонями. И повсюду барельефы, бюсты, статуи, гербовые щиты с латинскими письменами.

— Вот это саркофаг великого магистра Вилье де Л-Иль Адама, который привел Орден на Мальту, — почти шепотом объяснял Николя. — А в нише слева лежит Жан Паризо де Ла Валлетт. Всего тут двенадцать саркофагов…

Звенело в ушах от царящей в склепе мертвой тишины. В главном зале церкви Николя, облегченно вздохнув, продолжил рассказ:

— Когда в склепе не осталось более места, великих магистров стали хоронить в боковых приделах. И погляди на пол, Андрэ. Он весь устлан могильными плитами. Всего их четыреста. Тут много наших провансальцев… — переходя от плиты к плите, Николя читал эпитафии. — Вот здесь лежит рыцарь из семьи Вильнев. А дальше Симианы, Мирабо, Понтевэ, Сабраны, Вальбели…

Страда Реале завершалась анфиладой широких ступеней, которые вели к Сен-Эльмо, цитадели в виде пятиконечной звезды. Спускаться к ней Николя не захотел.

— Надоели эти лестницы! Скачешь по ним с утра до вечера. Святой Эльм, между прочим, заступник моряков-христиан. Прошлым летом «Глорьез» попала в шторм. Ну, думаем, пропали — перевернет галеру. Но на мачтах и реях заиграли голубые огоньки. Слышим — слабый треск. И у всех полегчало на душе: святой Эльм давал знать, что берет галеру под свою защиту. «Глорьез» тогда сильно потрепало, но мы остались живы. А у вас кто заступается за моряков?

— У нас? У нас Николай Угодник…

С восточных укреплений Валлетты перед ними открылся великолепный вид на Большой порт. На другой его стороне почти отвесно поднимались из воды стены фортов Сен-Анжело и Сен-Мишель. За ними видны были тесные кварталы «старых городов» Биргу и Сенглии, купола церквей.

— Надежный порт, — заметил Николя. — Но все же, когда подует северо-восточный ветер, вход в него и выход небезопасны.

Две галеры совершали непонятные маневры. Уйдя на веслах в дальний конец порта, возвращались на прежние места. Второй, третий раз. Слышны были команды, трели свистков.

— Учеба? — спросил Андрей.

Его юный гид неопределенно пожал плечами.

— Ни то, ни другое. Видишь ли, капитаны остерегаются оставлять галерников без дела. Они тогда начинают думать о побеге, о свободе. Туркам и берберам — этим канальям, нельзя давать ни отдыха, ни еды вволю.

— Но среди галерников есть ведь и французы, и испанцы, и итальянцы, Николя. Наконец, это живые люди.

На лице Николя появилась гримаса.

— Турки и берберы — люди? Или, думаешь, они лучше обращаются с нашими? Око за око, зуб за зуб! А французы, испанцы и итальянцы, о которых ты печешься, — это воры и убийцы, бродяги и нищие. Им самое место на галерах.

— У нас на веслах сидят солдаты.

— Странно! Или в Московии живут одни праведники?

Посетить Святой госпиталь Николя не захотел.

— Стараюсь бывать там пореже, — признался он. — Язвы, болячки. Фи! Недолго и заразу подхватить. Будешь учиться на медикуса, так встретимся в Святом госпитале еще не раз. Ведь «языки» по очереди дежурят в его палатах. Ну, все, Андрэ. Город мы с тобой поглядели. Побегу в таверну «Золотой петух». Там у меня рандеву с друзьями. Адье!

И Николя, насвистывая, отправился по своим делам.

Почему-то захотелось еще раз взглянуть на «Глорьез», и Андрей отправился в Галерную бухту.

Галера была пришвартована кормой к причалу. Капитан Аллар и рыцари давно разошлись по домам. Плотники ставили новую переднюю мачту взамен поврежденной турецким ядром. Гребцов поглотила утроба тюрьмы при форте Сен-Анжело. Окованный железом зев тюрьмы выходил прямо на причал.

При виде галеры в памяти Андрея, будто наяву, вновь ожили недавние события — кровопролитная схватка на палубе «Ятагана», яростные клики бойцов, сверкание ятаганов и палашей, груды мертвых тел. Не перехвати мальтийцы турецкий корабль, гнить бы ему в стамбульском Арсенале или на галере падишаха. И в то же время было чувство некой вины перед Мехметом и Масудом. Суровые это были люди, а относились к нему неплохо.

До чего же приятно ощущать, что ты вольный человек! Андрей отправился на городской рынок. Рынок был многолюден, но на нем царили порядок и чистота. На одном его краю продавали всевозможное добро, явно добытое мальтийцами в морских походах. Рядом работали кустари. Бородачи в тюрбанах и халатах раскатали на горячих каменных плитах персидские ковры, разложили цветастые восточные ткани, рассыпали на холстах золотые и серебряные кольца, браслеты, серьги. Тут же — корзины, полные изюма, фисташек и инжира, кувшины с оливковым маслом. Источали резкие запахи мешки с перцем, кардамоном, корицей и гвоздикой. Сидели менялы. Перед ними столбики монет. Совсем как в Стамбуле!

В зеленных рядах — дивные овощи и фрукты, горки кроваво-красных апельсинов. Тут же выставлена на продажу живность — овцы, козы. В руках у одного крестьянина корзина с кроликами. У другого — негодующий огненно-рыжий петух. Продавали лошадей, ослов.

Сладкий сытный запах привел Андрея к хлебному ряду. Хлеб! Пекари в чистых передниках разложили на досках хлеб, горячие пирожки с сырной начинкой. Пожилая мальтийка продавала румяные хлебцы, один красивей другого. По обе стороны прилавка и за ее спиной щебетали в клетках чижи и канарейки.

Эх, была не была!

Андрей достал одну из монеток — тари, которые дал ему Бастьен. Пышный хлебец принял обеими руками. Мальтийка, остановив его жестом, с улыбкой добавила немного меда. Хлеб оказался необыкновенно вкусным. У меда был запах аниса.

Спасибо тебе, добрая женщина!

На западной стороне Валлетты, прямо под крепостными стенами, жили рыбаки. Присев на раскаленный солнцем камень, Андрей долго глядел на то, как прибывают с моря голубые, зеленые и красные парусные шаланды. Их встречали женщины, дети. Рыбаки кидали им в корзины тунцов, макрель. Мелькали руки в блестящей рыбьей чешуе.

К вечеру Андрей вновь вышел на Страду Реале. Жара заметно спала, и улица преобразилась. В окнах жилых домов, магазинов и лавок приветливо мерцали свечи, лампы и цветные фонарики. Страду Реале заполнила пестрая шумная толпа. Там и сям собирался в заговорщицкие кружки местный люд. Не спеша расхаживали старики — в руках клетки с певчими птицами. Смех, оживленные разговоры на всех языках Европы. Фланировали рыцари в полной форме и при шпагах, щеголи в цветных камзолах, высоких чулках и башмаках. Знакомые обменивались церемонными поклонами. Приглашали друг друга к вынесенным наружу столикам. Угощались сладостями, пили кофе, сиропы со льдом.

«Лед! — удивлялся Андрей. — Откуда лед при такой жаре?»

Окна обержей были ярко освещены. Оттуда доносились разговоры, смех, звон посуды. Рыцари собирались на вечернюю трапезу.

На квартиру Андрей вернулся, когда уже стемнело. Красная куртка Жозефа Спиттери висела в углу на деревянном гвозде. Сам Жозеф, сидя у масляного светильника, приводил в порядок желтые остроносые чувяки. Чувяки эти были хорошо знакомы Андрею. Недавно они принадлежали янычару из стамбульской ода. На столе поблескивали начищенные ятаганы. Все это Жозеф готовил на продажу. Его жена Катлин обметывала края платков, вырезанных из алого шелкового тюрбана.

— Поглядел я Валлетту, Жозеф, — сказал Андрей. — Славный город построили рыцари.

Жозеф криво усмехнулся. Порозовел сабельный шрам у него на щеке. Он отложил чувяки в сторону.

— Славный город, не спорю. Он был построен нашими руками. А рыцарей, между прочим, никто не звал. Они пожаловали сюда без приглашения. Великий магистр клялся на Библии уважать наши законы и обычаи, но тотчас забыл о той святой клятве…

Жозеф неплохо говорил по-французски. Голос у него был глухой и низкий, как из бочки.

— Мы мореходы от рождения, Андрэ, — продолжал он. — Знаем море как ладонь своей руки. И нас заставляют служить на галерах Ордена. Рыцари смотрят на нас свысока. Мол, только они истинные христиане. А ведь веру Христову принес на Мальту сам апостол Павел. Об этом и в Библии сказано. Рыцари играют в карты, пьют и дебоширят в тавернах, бьются на дуэлях, совращают наших жен, сестер и дочерей. Куда это годится?

Накипело видно на сердце у старого солдата. Жозеф рывком поправил на предплечье повязку с бурым расплывшимся пятном. Эту повязку Андрей наложил ему еще на «Глорьез».

— При абордаже погибли восемь наших молодцов, Андрэ. После них остались вдовы, дети. А все ценное, что было на турецком корабле, пошло в казну Ордена. Впрочем, кажется, я наговорил лишнего. А у здешнего инквизитора длинное ухо.

— Я все понял, Жозеф, — успокоил его Андрей. — Буду молчать как рыба.

Катлин не знала французского. Обметать платок — работа на целый вечер. Голова у женщины была совсем седая, руки — будто каповые наплывы на старых деревьях. Но из них выходили прелестные вещи — вязаные шали, платки, кружева. Изделиями Катлин были украшены стены, подоконники и цветочные подставки из известняковых кирпичей.

Андрей ушел в отведенную ему каморку. Улегся на мягкой, чистой лежанке. Закинул руки за голову. Тишина, покой. За окном чуть шелестит листьями миндальное дерево. Слышны мирные голоса. Откуда-то издали доносится звон колокола. Ни скрипа уключин, ни звона цепей. Наконец-то можно отдохнуть душой!

С улицы кто-то окликнул хозяина. Разговор в несколько фраз. В каморку заглянул Жозеф:

— Не спишь, Андрэ? Доктор Блондель прислал мальчишку. Завтра утром тебе в Госпиталь.

Глава,

В КОТОРОЙ АНДРЕЙ УЗНАЕТ МНОГО НОВОГО

Чуть свет Андрей уже был у Святого госпиталя. Обошел кругом, дивясь его громадности. Главный корпус — каменный блок под двускатной крышей с окнами в два яруса, растянулся шагов на двести!

Госпиталь жил будничной жизнью. Звякал колокол церковки. У главного входа толпились больные. На открытой кухне дымили печи с вмазанными в них котлами. Поварята резали кур, разделывали овечьи и козьи туши. У медного котла толпились люди с посохами и котомками. Толстый повар разливал в миски горячий суп.

«Паломники к Святым местам», — решил Андрей.

У «черных дверей» служители раздавали калекам и нищим старые костыли, одеяла, простыни, полотенца.

Месье Блондель встретил Андрея с понимающей улыбкой.

— Давно наблюдаю за вами. Рано встали? Не спалось?

— Не спалось, — признался Андрей.

— Хочу представить вас протомедикусу. От него зависит все.

Кабинет протомедикуса находился в соседнем небольшом здании. Навстречу им, отложив гусиное перо, поднялся из-за заваленного бумажными свитками стола человек средних лет с лицом аскета, в парике, с большим крестом на груди. Протомедикус Джузеппе Заммит, главный врач Мальты, рыцарь Ордена и священник, возглавлял медицинскую и санитарную службы острова, принимал экзамены на звания лекаря и хирурга, выдавал дипломы и лицензии. Им была основана в 1676 году Школа анатомии и хирургии, заложен Ботанический сад.

— Кандидат в нашу гильдию, о котором говорил вам, фра Заммит, — представил Андрея месье Блондель. — Жаждет выучиться на лекаря. Работал ассистентом у нашего коллеги Ремо в Московии. Надеюсь, этому не помешает то обстоятельство, что он греческого вероисповедания.

Заммит, глянув на Андрея, ответил легким кивком на его поклон.

— Не помешает. Мне ли рассказывать вам, что на галерах Ордена вечно не хватает лекарей и хирургов. Главное — надо любить свое дело.

— На «Глорьез» он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны.

— И прекрасно! Зачислим его в нашу Школу. Положим 70 скуди[3] в год. Практика — в Госпитале и на галерах. Вы будете его шефом.

— Разумеется, фра Заммит.

— Через два года, после экзамена, выдадим аттестат. — Заммит поднялся из-за стола. — У меня сейчас обход. Можете присоединиться.

Протомедикуса уже ждали лекари, хирурги и аптекари. Следом за ними вступил в верхнюю палату и Андрей. Главная верхняя палата растянулась на всю длину Госпиталя. По ней могли бы свободно двигаться, взяв друг друга под руки, двенадцать человек! Высоченные потолки. Мраморные полы. Вдоль обеих стен между окон — ряды коек. На каждой койке один больной, и у каждого свой матрац, свое одеяло с вышитым на нем мальтийским крестом. У изголовий таблички с предписаниями врачей. Рядом табуреты с миской и салфеткой.

А месье Ремо говорил, что даже в лечебницах Парижа на койку приходится по два-три человека!

Заммит расспрашивал больных, как они чувствуют себя, назначал лекарства, давал разрешение подниматься с постели. Его распоряжения и рецепты записывали на латыни писари и аптекари.

Рабы-христиане и турки собирали посуду после завтрака, и Андрей поразился в очередной раз — тарелки-то серебряные! Обидно было вспомнить о русском лазарете под Азовом. Больные и раненые лежали чуть не на голой земле. Теснота. Грязища. Оттого и умирали многие.

В палате для мусульман, схизматов-греков и протестантов Андрей увидел Степана. Перекинулся с ним парой слов.

— Кормят отменно, — признал казак. — Не верится даже после галерских-то гнилых сухарей. Скорей бы рука зажила. Иван обещался пристроить к делу.

— К какому делу?

— После скажу. Не сглазить бы.

Вместе с протомедикусом и его свитой Андрей спустился в подземные палаты. Там содержались душевнобольные и галерники.

Закончив обход, Заммит направился в большой порт. Там на одном из прибывших кораблей были обнаружены больные галерной лихорадкой — тифом. Месье Блондель сказал:

— Ну вот. Поздравляю со вступлением в нашу Школу, молодой человек.

— Спасибо, месье! Я так вам благодарен. Есть же на свете добрые люди…

Дни наполнились работой, учебой. Андрей помогал месье Блонделю принимать больных, распределять их по палатам.

Дел сразу же становилось больше, когда форт Сен-Эльмо громом пушек извещал о прибытии галер Ордена. Те приходили порой залитые кровью. Андрей тогда встречал кортеж носилок с ранеными — их доставляли из Большого порта по подземному переходу. Тяжело раненые вскоре оказывались в операционных залах. Им предлагали взять в рот губку, пропитанную настоем мака, и наступало забытье. Брались за свои ножи хирурги.

Перед самой операцией хирургические инструменты в Госпитале держали в кипящей воде. Андрей спрашивал:

— А зачем, месье Блондель? Кипятить железо что толку?

— По нашим наблюдениям, это делает операции менее болезненными, — объяснял лекарь.

У месье Блонделя свой взгляд на лечение огнестрельных ран.

— Многие почему-то считают мушкетную пулю ядовитой. И, мол, вредное ее воздействие следует нейтрализовать раскаленным железом или кипящим маслом. Мой бог! Это же бесчеловечно! — рассуждал он. — Какая может быть ядовитость в пуле? Ее надобно просто удалить. При обработке раны следует применять разведенные спирт или уксус, но не малагу или аликанте.

— Так же считает и месье Ремо.

— Мы с ним одной школы, молодой человек. А эти повязки с мазями из терпентина, розового масла и яичного белка? Они едва ли способствуют процессу зарубцевания. Гораздо предпочтительней естественное излечение ран. Повязки следует пропитывать раствором соли, разведенной уксусом.

Андрей проникался все большим уважением к Блонделю. Тот рассказывал, что, заболев однажды галерной лихорадкой, в полубреду пытался проследить на себе течение этой опасной болезни, думал, как ее лечить.

Святой госпиталь был хорошо оборудован, в нем работали прекрасные специалисты. Поэтому в Валлетту наезжало множество больных из соседних стран. Широкой известностью пользовались хирурги Габриэль Энин, специалист по извлечению камней из почек и незаурядный офтальмолог, а также Мишель-Анж Грима — этот виртуоз в своем деле извлекал камни за две с половиной минуты, причем с наилучшими результатами. В помощи не отказывали никому. Лечили бесплатно, хотя протестантов, греческих схизматов и мусульман размещали отдельно. Принимали и рабов. Госпиталь располагал пятьюстами коек «с балдахинами и без оных», которые всегда были заняты больными. При необходимости число пациентов могло быть доведено до девятисот. Казна ежегодно выделяла на нужды Госпиталя 60–70 тысяч скуди, немалые по тем временам деньги.

Святой госпиталь заботился и о подкидышах. Ночами их подбрасывали в колыбельку у дверей, которая, раскачиваясь, заставляла звонить колокольчик в прихожей. Подкидышам ежегодно полагалось козье молоко за счет Ордена. Их опекали назначенные приемные матери. Мальчики-сироты шли затем служить на галеры или в мушкетерский полк Ордена. А девочки, повзрослев, могли рассчитывать на приданое в пятьдесят скуди. Если удастся найти жениха.

При кухне Госпиталя кормились больные в монастырях, нищие, прокаженные, слепые и золотушные. Орден содержал две богадельни, женскую больницу на две сотни пациенток. Больных венерическими болезнями лечили ртутными препаратами. За ними присматривали добровольцы-галерники за кружку вина, три белых хлебца и несколько тари в день. Неимущим выписывались рецепты на бесплатные лекарства. Одиноким больным присылали хлеба, немного денег. Их посещали на дому лекари, хирурги. И, по словам одного из сторонних наблюдателей, «никто на Мальте не опасался умереть в одиночестве среди равнодушного и жестокосердного мира».

Вместе с младшими лекарями и хирургами Андрей посещал лекции по анатомии и терапии. Их читали протомедику с Заммит, инфирмьер-шеф и другие опытные врачи. С увлечением постигал строение человеческого тела на разборном восковом муляже, части которого были окрашены в разные цвета.

Месье Блондель инспектировал зернохранилища. Сопровождая его, Андрей видел выдолбленные в толще известняка «колодцы», широкие на дне и узкие вверху. Их заполняли сухим зерном, а сверху надвигали каменные плиты. Щели тщательно замазывали смолой. Зерно в таких «колодцах» могло храниться бесконечно долго.

На галерах Ордена регулярно проверялось качество воды. Когда оно казалось месье Блонделю сомнительным, он велел добавлять уксус. Вода на острове была солоноватой. В Большой порт она поступала по акведуку откуда-то с середины острова.

Вместе с месье Блонделем Андрей посетил однажды подземную тюрьму при форте Сен-Анжело. Тюрьма была набита турками, арабами и неграми. Спертый воздух, теснота, звон цепей. Как все это знакомо!

— Жаль этих несчастных, — вздыхал месье Блондель. — Большинство страдает различными болезнями. Недолго живут они в этом аду.

Лекарь рассказывал, что в недавнем прошлом, когда эскадра Ордена возвращалась из экспедиции к Греческому архипелагу, галерной лихорадкой заболели сразу полторы тысячи человек. Всех их пришлось поместить в карантин на острове Маноэль. Было много смертей.

— А как на других флотах? — интересовался Андрей.

Месье Блондель безнадежно махал рукой.

— Везде плохо. Но у нас хоть не бывает скорбута — цинги. Мы все же заботимся о пище и воде. На галерах же — Венеции и, стыдно сказать, Святого отца, папы римского, смертность просто ужасна. И все из-за отвратительной пищи и безжалостного отношения к галерникам…

В той части подземной тюрьмы, куда комит Маврос загонял на ночь галерников с «Глорьез», Андрей увидел Азиза Агу. Бывший рэйс сидел вместе со всеми на цепи. Его трудно было узнать, так он постарел и ссутулился. В сердце Андрея шевельнулась жалость. Человек все же. Подойдя, протянул ему несколько тари.

— Возьми вот, рэйс. Купи себе хлеба.

Суровый страж заметил неодобрительно:

— Зря балуешь этот скот.

По его словам, в тюрьме недавно был раскрыт опасный заговор. Главарей казнили, разорвав между галерами.

Когда Андрей вернулся на квартиру, Жозеф сказал:

— Тебе завтра во Дворец…

Дворец? Андрей забеспокоился. Дворцом здесь именуют резиденцию великого магистра.

Глава,

В КОТОРОЙ АНДРЕЙ ВСТРЕЧАЕТСЯ С ВЕЛИКИМ МАГИСТРОМ И ПОСЛОМ МОСКОВИИ

— Зачем я понадобился великому магистру, Жан-Пьер?

— Видимо, вспомнил, что я говорил о планах твоего царя…

Когда они вышли на Страда Реале, Бастьен обменялся весьма нелюбезными взглядами с повстречавшимся им прелатом. Узкое лицо с холодными судачьими глазами и крючковатым носом, слегка согнутая фигура — прелат был похож на большую хищную птицу. Настроение у рыцаря заметно испортилось.

— Инквизитор. Плохая примета…

Андрей не удивился. По словам Николя, инквизитор изрядный плут. Патенты на рыцарское звание получают из его рук, а он вымогает взятки, якобы на нужды святой церкви. Инквизитора боятся. Заподозрив кого-либо в ереси, он может бросить в тюрьму с камерой пыток и змеиной ямой. На фризах его мрачного дворца в Биргу — гербы всех инквизиторов, представлявших в разные годы папу римского на Мальте.

— Редкий тип! — цедит сквозь зубы рыцарь.

В приемной Дворца ждать им пришлось недолго. Распахнулась массивная дверь. Нарядно одетый паж провозгласил:

— Фра Бастьен! Их высокопреосвященство ждут вас.

Рыцарь шагнул следом за пажем, сказав:

— Подожди здесь, Андрэ.

Рамон Переллос-и-Рокафуль, шестьдесят четвертый великий магистр Мальтийского ордена, как видно, решал важный вопрос. В его кабинете собрались «столпы» — главы «языков», адмирал галерного флота, казначей, влиятельные «большие кресты». Этот испанский вельможа, глава арагонского «языка», был избран на трон Мальты в феврале 1697 года после того, как все колокола Мальты пробили отходную французу Андриену де Виньякуру.

Переллос, как Андриен де Виньякур и большинство других его предшественников на троне, упорно противостоял инквизитору — шпиону папы римского, и епископу — шпиону короля Испании. Тот и другой были что колючки в боку великого магистра, и, по словам летописца Ордена, «старались сделать жизнь его бременем, в чем весьма преуспевали». Лишь лютая взаимная ненависть инквизитора и епископа несколько облегчала положение властелина Мальты. Переллос противился стремлению папы навязать ему своих братьев, племянников и кардиналов кандидатами на тепленькие местечки — коммандери в Италии. Он расширил Святой госпиталь, заказал великолепные гобелены для монастырской церкви святого Иоанна Крестителя, был щедр к бедным и нищим. Но увы! У каждого ведь свои слабости. Переллос жил на широкую ногу, любил женщин. Пренебрегая освященной временем традицией, не являлся по пятницам в Госпиталь в сопровождении «больших крестов», чтобы ухаживать за больными и ранеными. При Переллосе воинская дисциплина и боевой дух монахов-рыцарей сильно пошатнулись. Многие вовсе забыли об обете бедности, безбрачия и умеренности во всем. Впрочем, горделивый арагонец не был чужд новых идей, умел глядеть вперед. Вот и сейчас.

— Мы решили посоветоваться с вами, фра Бастьен, — сказал он рыцарю. — Ведь вы и Аллар опытнейшие наши капитаны. — Великий магистр порылся в деловых бумагах. С их помощью тайные агенты Ордена нередко лимонным соком меж строк передавали в канцелярию важные новости. — …Вот в этой накладной наш человек сообщает из Стамбула, что султан повелел заложить несколько 70-пушечных кораблей. Пора и нам обзаводиться парусным флотом. Наши галеры потрепаны в боях с неверными, расшатаны из-за небрежения экипажей. Да и вообще, как нам кажется, век галер подходит к концу. Что думаете на этот счет?

Бастьен отвечал с необычной для него горячностью:

— Галеры прославили флаг Ордена, ваше высокопреосвященство! Они особо эффективны в безветрие. Свидетельство тому — недавний успех капитана Аллара. К чему нарушать наши давние традиции?

— Не ждал от вас иного ответа, фра Бастьен, — кивнул Переллос. — Но традиции традициями, а без парусного флота не обойтись. На Сакро консильо решено обзавестись четырьмя сорокапушечными фрегатами. Стоить они будут недешево, но позволят успешней вести борьбу с неверными. С этим согласен и наш адмирал.

Рыцарь молча развел руками.

— Впрочем, от галер мы пока не отрекаемся, — продолжал великий магистр. — В Венеции заказана новая галера. Кстати, наш человек предупреждает, что великий вазир взбешен потерей «Ятагана». На корабле были перехвачены немалые деньги.

При слове деньги встрепенулся казначей.

— За вами числится должок, фра Бастьен.

— Напоминать мне об этом не надо, — сухо отвечал рыцарь. — Деньги, как известно, с неба не падают. И я бы просил ваше высокопреосвященство разрешить новую экспедицию к берегам Африки или к Греческому архипелагу. Уже сложилась конгрегация пайщиков.

— Разрешаю, — кивнул Перелдос. — Вооружение и солдаты, как обычно, за счет Ордена. Все остальное за ваш счет.

— Мы согласны. И еще вот что. Разрешите брать с собой в море молодого московита, о котором вы спрашивали. Как вы знаете, на галерах вечно не хватает медиков. Работа у них адски трудная, полна лишений и опасностей. А этот человек знает и любит свое дело, безотказен в работе.

— Не шпион ли это из Московии?

— Исключено, ваше высокопреосвященство. Пока мы сидели за одним веслом на турецкой галере, на цепи в стамбульской тюрьме, я узнал всю его подноготную. Известно, как он попал на турецкий корабль, взятый Алларом. Нет, это абсолютно исключено.

— Тем лучше, фра Бастьен. Используйте его как хотите.

— Если вы помните, он сообщал о том, что царь московитов ищет новых союзников в борьбе с Турком. Таким союзником, по его мнению, мог бы быть Орден.

Великий магистр в сомнении покачал головой.

— Я думал об этом. Царя можно понять. Он жаждет торговать с Европой. Однако появление флота Московии в Средиземном море может иметь самые нежелательные последствия для всех нас. Святой престол не очень-то жалует царя Петра. Словом, это большая политика, и не нам решать такие вопросы. Кстати, мы ожидаем вскоре прибытия царского посла…

В приемной Дворца ждали вызова к великому магистру люди с суровыми, решительными лицами. Из их разговоров Андрей понял, что это капитаны иностранных судов, которые явились за каперскими патентами, то есть разрешениями на вольную охоту под мальтийским флагом с правом на убежище в Большом порту. Десятая часть их добычи шла в казну Ордена.

Тот же паж ввел в кабинет Андрея. И он низко поклонился великому магистру.

— Ну, как идет учеба, молодой человек? — со снисходительной улыбкой спросил Переллос. — Что скажете о нашем госпитале?

Андрей отвечал вполне искренне:

— Мне ли судить о своих успехах, ваше высокопреосвященство? А Святой госпиталь — это чудо из чудес.

Переллос был вполне удовлетворен таким ответом.

Когда они вышли на Дворцовую площадь, Бастьен сказал:

— Будешь ходить с нами в море на «Глорьез». И новость для тебя: великий магистр ждет посла из Московии.

— Да ну? — обрадовался Андрей. — Когда же?

— Магистр сказал, что вскоре.

14 мая 1698 года в два часа ночи жителей Валлетты разбудил грохот канонады. Повскакав с постелей, они устремились на набережные. Что такое? Побежал и Андрей. Не посол ли это из России?

От причалов Большого порта катила среди толп любопытствующих золоченая карета великого магистра. Ее сопровождал почетный эскорт. Предчувствие не обмануло Андрея. Он слышал кругом:

— Посол! Посол из Московии.

— Откуда, откуда?

При свете смоляных факелов Андрей тотчас узнал человека, ехавшего в карете. Не раз видел его в Немецкой слободе. Высокий лоб, прямо нос, пытливый взгляд, упрямая складка губ. Воевода Шереметев!

Борису Петровичу Шереметеву в эту пору шел 47-й год. Закаленный воин, он участвовал во всех крымских походах. Собираясь вместе с Петром во второй азовский поход, Шереметев поклялся — будет взят Азов, а сам он, если останется жив, то непременно поклонится гробу принца апостолов — собору святого Петра в Риме. Азов был взят, и царь разрешил воеводе посетить Рим с условием, что он объездит часть Европы и, среди прочего, заглянет на Мальту, опытным глазом оценит укрепления и флот знаменитого острова.

Шереметев отправился в путь с письмами царя к папе римскому, государям Европы и везде был принят с «честью и достоинством».

Двумя днями раньше воевода встретился в Сиракузах на Сицилии с адмиралом Ордена и вместе со своим братом был переправлен на Мальту. Только что закончился рамадан — мусульманский пост, и галера, опасаясь встречи с берберами, шла так быстро, что воеводу свалила морская болезнь.

В полдень 14 мая великий магистр Рамон Переллос-и-Рокафуль принял посла из Московии. Принял по всей форме, со всеми должными знаками внимания. Сам магистр восседал в великолепных одеяниях на золоченом троне, под балдахином из темно-красного бархата. По обе стороны трона теснились «столпы» Ордена, адмирал, «большие кресты». Скрибы — секретари держали свитки бумаги и перья, готовые вести протокол переговоров.

Для многих рыцарей Шереметев был первым русским, которого им довелось увидеть. Изумленный двор выслушал 31 титул русского царя. Шереметев изложил суть послания Петра:

— Царь Петр наслышан о вековой борьбе Ордена с оттоманами. Одолеть турок можно лишь общими усилиями всех тех, кому они чинят обиды. И он предлагает совместную кампанию. Вниз по Дунаю сойдут армии Венгрии. Венгры с запада, флот России с Черного моря и флот Мальты с Эгейского моря ударят по оттоманам, и их сила будет сломлена.

Переллос, выслушав посла, заметил:

— Ходят слухи, будто царь Петр все еще выплачивает дань крымскому хану. Так ли?

Посол, внутренне поморщась, отвечал:

— Война татарская России более не страшна. Войска его царского величества путь к Перекопу и татарским кочевьям познали, и платить хану поминок мы более не будем. Да и туркам мы перцу на хвост насыпали. Азов в наших руках.

— План царя Московии весьма интересен, — кивнул великий магистр. — Но мы не можем ничего предпринять без благословения Святого отца, без согласия королей Франции и Испании.

Переллос был опытным политиком. Флот Московии в зародыше. А царь Петр, видимо, не вполне представляет себе реальную мощь Оттоманской империи. И увы! Как переменились времена! Священная война давно закончена, а с ней закончились былые привилегии и доходы Ордена. Денег в казне не густо. Франция, главная покровительница Ордена, — в несвятом союзе с турками. Людовик XIV терпит набеги мальтийских галер на турецкие владения, но не допустит сближения Ордена с Россией.

Шереметев видел, что Переллос отнюдь не горит желанием принять участие в предлагаемой кампании.

— Ну хорошо! Отложим этот вопрос до лучших времен. Тогда вот что. Царь Петр строит флот. Дело это для нас новое. Чтобы водить корабли, нужны опытные капитаны, морские офицеры. На ваших галерах постигают морские науки молодые французы, итальянцы, немцы, испанцы. Не примете ли вы и русских отроков?

Переллос не возражал. Однако добавил:

— Об этих планах царя Петра мы узнали от одного русского, который работает и учится в Святом госпитале.

— Кто бы это мог быть? — поднял брови воевода. — Государь никого не посылал на Мальту.

— Он находился на турецком корабле, взятом на абордаж нашей галерой…

Шереметев провел на Мальте шесть дней. Объездил весь остров. Дотошно осмотрел укрепления Валлетты.

— Вот так стены! Вот так рвы! — говорил он брату. — Тут никакие осадные лестницы, никакие фашины не помогут. И часовых ставить не надо. Галерный флот хоть и невелик, но, видать, боевой. А порт здешний! Славная была бы стоянка для государева флота.

За день до отъезда Шереметев принял в своей резиденции — дворце «Каса Котонер» Андрея. Выслушав историю его пленения под Азовом, о его жизни в Стамбуле, на Мальте, сказал:

— Татары и турки — беда для России. Государь наш полон решимости отомстить им за все обиды. Новые армию и флот строит. На иноземцев надежда плоха. Чужим умом ведь не проживешь. Недавно вот прислал в Венецию девятнадцать стольников учиться фортификации, морскому делу, артиллерии. Строго наказал, чтоб добыли аттестаты о пригодности к службе с подписями и печатями тамошних властей. И уж коли ты наперекор судьбе попал на Мальту, учишься нужному делу, это и тебя касается. Нам свои хирурги и свои лекари с аптеками надобны.

— Сделаю все как надо, боярин, — заверил Андрей.

— Вот и ладно. Без аттестата отсюда не уезжай. Отроков, которые из чужих краев возвращаются, государь сам экзаменует.

— К нему разве пробьешься, боярин.

— Пробьешься. Было бы дело в руках.

Отпустив Андрея, воевода сказал брату:

— Дельный, видать, малый. Смотрит смело, говорит вольно.

— Государю такие и любы, Борис.

19 мая Переллос устроил прощальный прием в честь российского посла. Состоялся акколад — обряд посвящения в рыцари. Великий магистр коснулся мечом плеча воеводы, ставшего на колени перед троном. Вручил ему Золотой крест верности со словами:

— Отныне вы член нашего братства, фра Шереметев. Разрешаем вам, воюя с турками, носить на своем знамени или на щите наш восьмиконечный крест.

Так Шереметев стал первым на Руси «большим крестом» Мальтийского ордена. В свою очередь, он одарил великого магистра собольими мехами, черно-бурыми лисами и горностаями.

Вечером того же дня Шереметев собрался в обратный путь. У трапа «Ла Виттории», распрощавшись с официальными лицами Ордена, сказал Андрею:

— А ты, брат, учись. Государь наш в великих трудах. И от нас того же требует. Прощай! Храни тебя Бог!

Прозвучали заливистые свистки комитов. Ударили по воде огромные весла. Андрей с тоской глядел вслед «Ла Виттории», пока в ночной темени не растаял ее силуэт, не погас огонек кормового фонаря. Уехать бы вместе с воеводой. Да нельзя. Дело делать надо.

Глава,

В КОТОРОЙ АНДРЕЙ БЕРЕТСЯ ЗА ПЕРО И ЧЕРНИЛА

— Идем к Триполи, — говорит Аллар. — Надо поглядеть, как там поживают берберы.

«Глорьез» покидает Большой порт. Капитан Аллар удачлив, редко возвращается без добычи. На юте галеры два десятка рыцарей. На баке сотня солдат. Еще полсотни их расположились по бортам, между уключинами. Здесь хорошо на холодке, хотя и опасно — того и гляди собьют веслом в воду.

Вся галера покрыта словно чешуей лоснящимися от пота спинами. Спины мерно сгибаются и разгибаются в такт ударам барабана. Густо звенят цепи.

До Триполи шесть-десять дней ходу.

Для Андрея такие экспедиции, или, как их называют рыцари, «караваны», обязательная практика. На «Глорьез» к Андрею привыкли. Его уважают рыцари, матросы, канониры и галерники.

Все Средиземное море, от Гибралтара до Леванта, — арена нескончаемой ожесточенной войны между турками и берберами с одной стороны, и румиями — так называют европейцев арабы — с другой. Берберы регулярно навещают берега Италии, Франции и Испании, Сицилию, Сардинию и Корсику, Балеарские острова. Их раззий до ужаса боятся христианские народы Средиземноморья. Раззия — это внезапная высадка с галер, быстрый рейд в прибрежное селение и бегство с добычей.

Капитаны мальтийских галер, в свою очередь, без страха ходят до низовий Нила, перехватывают турецкие и арабские суда, идущие из Александрии в Грецию, к Греческому архипелагу, в Стамбул. Добывают зерно, скот, сахар, пряности, кофе и лес. Не дремлют тайные агенты Ордена. Прекрасно работает морская разведка. И не раз бывало, что берберы на судах с награбленным добром уже видели берега Триполи, Туниса или Алжира, когда словно ниоткуда появлялись галеры под восьмиконечным крестом и они слышали древний боевой клич:

— Святой Иоанн!

Берберы бились свирепо. Случалось, рэйс решался поджечь пороховой погреб. И взлетали на воздух галеры. Горели заживо, тонули в море бойцы.

«Глорьез», ослепленная собственным могуществом, не спеша движется под лучами солнца в огромном голубом круге. Капитан Аллар, словно Зевс Громовержец, сидит в кресле на корме. Окидывает взором море в поисках подозрительного паруса. Вдруг да мелькнет он в лазури крылом белой птицы! Рыцари, юнги, капеллан, комит Маврос поглядывают на капитана. А тот ждет сигнала наблюдателя, который, скорчась, сидит на парусиновой крыше «дарохранительницы». Заметь наблюдатель чужой корабль позже Аллара, ему грозит жестокое наказание. И вот наконец:

— Парус прямо по курсу!

Вмиг оживает все на «Глорьез».

Воздух прорезают свистки. Маврос, сукомиты и аргузаны потрясают бичами. Галерники работают в чем мать родила. Одна нога на перекладине пола. Другая уперта в край соседней скамьи. Вальки весел ходят туда-сюда в опасной близости от спин тех, кто сидит перед ними… Погрузив весла в воду, галерники разом с огромным усилием откидываются назад, падают на скамьи, которые трещат под тяжестью тел.

— Это шебека! — объявляет капитан Аллар.

Берберы ставят все паруса, пытаются уйти. Но ветра мало, и «Глорьез» неумолимо настигает их. Аллар мешает команды с проклятиями:

— Комит, дьявол тебя побери! Или ты заснул? Ускорить ход!

Маврос и его помощники хлещут бичами направо и налево. Вдвое чаще бьет барабан. Галерники дышат с хрипом, стоном. Приблизились на расстояние голосовой связи.

— Святой Иоанн! Сдавайтесь!

На шебеке мечутся фигуры в тюрбанах. Сверкают клинки. Аллах-о-акбар!

— К абордажу готовсь!

«Глорьез» преследует шебеку, как ястреб королька. Рыцари, солдаты и матросы полны азарта. Шебека глубоко сидит в воде. Значит, будет чем поживиться! Аллар, рассчитав скорость и угол атаки, идет на сближение.

— Кляпы!

Галерники хватают зубами куски пробки, висящие у каждого на груди. А нет пробки, свой колпак. Нелишняя предосторожность. Гребцы первыми гибнут от ядер и пуль. Вопли ужаса и боли порой приводят в замешательство своих же солдат и матросов. Поэтому — кляпы.

Удар скулой о борт шебеки. На ее палубу летят «кошки». В дерево с хрустом впиваются крючья багров.

— На абордаж, ребята! Все, что на палубе, отдаю вам!

Капитан Аллар знает, как воодушевить экипаж. Кинжалы в зубах, пистолеты и тесаки наготове, солдаты и матросы во главе с рыцарями устремляются в атаку. Лезут на борт шебеки. Яростные крики: «Святой Иоанн! Аллах-о-акбар!» Смертные вопли. Звон клинков. Выстрелы. Через полчаса все кончено. Уцелевших берберов сажают за весла, заталкивают в трюм.

— Славно поработали, — отирает пот со лба Аллар. — Браво!

Захвачены полсотни берберов. Трюм полон зерна. Аллар принимает решение направить шебеку в ближайший дружественный порт. Там агенты Ордена продадут ее за хорошие деньги.

А в судовом лазарете хлопот по горло. Месье Блондель и Андрей, засучив рукава, оказывают помощь пострадавшим. У многих рубленые и пулевые ранения. Хрипят, просят воды умирающие. Месье Блондель поучает:

— Для истинного медика нет своих и чужих, молодой человек. Помощь должны получить все раненые, к какой бы вере они ни принадлежали…

— Не рыцари это, а разбойники! — перевязывая раны, негодует Андрей. — А еще такие кресты носят.

Но его не оставляет равнодушным великолепное зрелище, когда вся эскадра возвращается на Мальту. Впереди «Ла Виттория» с адмиралом на борту. Ветер раздувает ее сине-красные в полоску паруса с огромным алым крестом посередине. Под бушпритом сверкает омытая водой фигурина — деревянная скульптура. У «Ла Виттории» черный корпус, корма в позолоченной резьбе. Вольный экипаж ее — четыреста человек. На каждой скамье сидят по семь гребцов. Далее следуют в кильватерном строю сензиля, так рыцари называют свои рядовые галеры.

Вблизи Валлетты галеры стягиваются ближе друг к другу. Капитаны командуют убрать паруса. С «Ла Виттории» сигналят:

— Флаги расцвечивания поднять! Красные тенты на ют!

И экипажи расцвечивают галеры вымпелами, флажками. Эскадра облачается в темно-красный бархат, алые шелка. Рыцари щедро кропят парики и мундиры духами, натираются мускусом. Выстроены солдаты. На комитах и аргузанах коричневые плащи с длинными рукавами. На галерниках — красные колпаки и куртки.

— Суши весла!

И триста с лишним весел замирают на весу над водой. На марс «Ла Виттории» подымается рыцарь со знаменем святой Барбы, покровительницы пушкарей, саперов и пожарников. Резкий отмах вниз. И разом грохочут пушки. Трещат мушкеты. В канонаду вплетаются ликующие клики экипажей, голоса пушек форта Сен-Эльмо.

Под гром орудий, пение фанфар и пронзительный свист флейт галеры Ордена триумфально, парадным строем входят на веслах в Большой порт.

— Красота! — признается сам себе Андрей. — Ничего не скажешь.

Андрей раздобыл в типографии Ордена тетрадь с надежным переплетом, флакон чернил, коробочку с мелким песком. Наловчился расщеплять ножом вымоченные в уксусе концы гусиных перьев.

На серой картонной обложке смелыми штрихами изобразил мальтийский крест.

Ранними утрами, когда Жозеф и Катлин уходят в церковь, Андрей садится за стол. Перечитывает написанное ранее об Азове, Крыме и Стамбуле. Неплохо получается! Ему есть что рассказать и о мальтийских галерах.

«Глорьез» — старая, но еще крепкая галера, — пишет Андрей. — Длина ее двадцать две сажени, ширина четыре сажени. Осадка — полторы сажени. Корпус — вроде веретена. На нем сколочена деревянная прямоугольная платформа, края которой нависают над водой. Это-то и позволяет использовать длинные весла. По обеим сторонам галеры расположена пятьдесят одна скамья на пять человек каждая. Под скамьями галерники хранят одежду в парусиновых мешках, плошки, бочонки с водой. Слева, на месте девятой от кормы скамьи, находится фугон — судовая кухня. Это железная печка, поставленная на слой глины.

Трюм «Глорьез» разделен на отсеки. Передний треугольный отсек — склад дров и угля. Рядом толар — судовой лазарет, где месье Блондель принимает больных и раненых. В толаре душно, тесно. Работать приходится при свете фонаря и свечей, пригнувшись. За переборкой — отсек, где месье Блондель хранит баул с инструментами и лекарствами, бочонки с уксусом и спиртом. Далее склад для парусов, канатов и бегучего такелажа; пороховой погреб; винный погребок; провиантский склад и так далее. В кормовом отсеке — скандаларт — каюта капитана Аллара. Аллар хранит там личные вещи, судовые документы, карты и оружие. В отсеки спускаются через люки, которые в шахматном порядке размещены вдоль курсье — узкого деревянного помоста между носом и кормой галеры.

Для придания галере устойчивости по всему трюму размещены сотни корзин с морской галькой и полторы тысячи пушечных ядер.

При попутном ветре «Глорьез» ходит под двумя треугольными «латинскими» парусами. Маневры с ними — сложное и опасное дело. Часты аварии. Гибнут люди.

На баке, в носовой части «Глорьез», неподвижно установлены пять пушек. Самая большая мечет ядра весом в 35 фунтов. Ядра для остальных весят по 6–8 фунтов. Пушки пускают в дело с близкого расстояния, разом, целясь всем корпусом галеры. По бортам «Глорьез» размещены эспингары — камнеметы. Из них стреляют камнями весом в фунт.

«Глорьез» атакует противника на веслах. Единственно возможный вид боя для нее — абордаж».

Подумав, Андрей продолжает:

«Экипаж «Глорьез» — двадцать два рыцаря, дюжина морских офицеров разных специальностей, две сотни солдат, пушкарей и матросов. В движение галеру приводит шиурма — команда гребцов из 265 человек. Это по большей части рабы — турки, берберы и негры, а также форсаты — преступники христиане, приговоренные к работе на галерах. Их узнают по обритой голове, пучку волос на макушке. И тех и других держат прикованными к скамьям.

В шиурму входят также беневоли — добровольцы христиане, которые продают самих себя на галеры за двадцать пять экю. Орден одевает их и кормит. Голову беневолям бреют, но разрешают носить усы. Когда галера в море, добровольцев тоже сажают на цепь, чтобы «добрая воля не покинула их в решительный момент».

Есть еще пас-воланты, то есть вольные гребцы, нанявшиеся на определенный срок. На цепь их не сажают, к скамьям не приковывают. Во время сражений пас-волантам нередко раздают оружие, и они храбро бьются с противником.

Самые ценные гребцы — турки. Это сильные, выносливые люди. Их покупают и продают за немалые деньги на невольничьих рынках Средиземноморья, ставят старшими на веслах. Привилегия турок — носить усы и курить трубку.

Шиурмой управляют с помощью свистков. Услыхав команду капитана Аллара, комит Маврос дает условный свист. Его повторяют сукомиты, стоящие посредине и на баке галеры. Свистки бывают низкие по тону, высокие, переливчатые, прерывистые. Комит и его помощники — великие мастера по этой части. И вот уже паламанта — все весла галеры дружно бьют воду.

Весла на «Глорьез» длиной в шесть сажен. Они обиты над уключинами толстыми плахами. И служат не только для гребли. По наклоненным к воде веслам на галеру втаскивают каик — шлюпку. Это сложный и опасный маневр.

Судьбе галерников не позавидуешь. Кормят их скудно. Суп, рис или овощи раз в два дня. В остальное время сухари или черствый хлеб с подсоленной водой. Спят галерники на скамьях и на полу между скамеек, на веслах. Когда это можно, над шиурмой растягивают «для тепла» огромный парусиновый тент. А нет, так приходится ночевать под открытым небом, порой под ветром, дождем и градом. В море галерники долгими часами работают на веслах. А в порту бедняг заставляют выносить на берег балласт, промывать его и вновь спускать в трюм, таскать бурдюки и бочонки с водой, сушить и разминать канаты. Днем нет покоя от комитов и аргузанов, а ночью заедают блохи, клопы. И ни пошевелиться, ни почесаться. Звякнет цепь, разбудит рыцаря — и виноватому зададут такую порку, что он света не взвидит.

При заходе в порты Франции, Италии и Сицилии на галерах Ордена изредка устраивают приемы с буфетами, балы и концерты. Капитан, рыцари и офицеры встречают визитеров в парадной форме. Солдаты держат мушкеты «на караул». Едва дама или месье ступят на палубу, шиурма приветствует их заунывным хриплым возгласом. Важным персонам салютуют двойным возгласом: «Хо-хо!» А адмирала, герцога и короля встречают тройным возгласом «Х-хо-хо!» Рассыпают дробь барабана.

Осмотрев галеру, дамы и господа усаживаются в кресла. Слуги разносят сиропы и пирожные, а комит развлекает визитеров «маневрами» шиурмы. При первом его условном свистке галерники встают, при втором снимают колпаки, при третьим — куртки, при четвертом — рубахи. Далее ставят ногу на приступок, берутся за поручень весла, опускают лопасть в воду, подымают ее. Всего восемнадцать приемов. Затем все повторяется в обратном порядке.

За «маневрами» порой следует «обезьянья игра», которую особенно ненавидят галерники. Их заставляют спрятаться под скамьями, высунуть палец, руку, голову, ногу, обе ноги, встать разом на своих местах, открыть рты, кашлянуть, обняться, сесть друг на друга. Беднягам велят принимать множество нелепых и непристойных поз. Это веселит подгулявших визитеров, но приведет в ужас честного человека. На корме смех и веселые разговоры, льется вино рекой. Играют музыканты. И все это на виду у галерников. Хоть большинство их и бусурмане, не по-христиански все это».

Андрей захлопывает тетрадку. Пора бежать на галеру.

Комиты вывели из подземной тюрьмы при форте Сен-Анжело двё согни галерников, загнали их в трюмы готовой к отплытию «Глорьез». На палубе лишняя сотня солдат. Людей — как сельдей в бочке.

Покинув Большой порт, галера ложится курсом на северо-восток. Когда нет ветра, капитан Аллар пускает в дело паламенту — все весла галеры, и издали «Глорьез» может показаться пауком-водомеркой, скользящим по поверхности вод на полусотне ножек. А подует хамсин — жаркий ветер из пустынь Африки, Аллар велит ставить паруса. И «Глорьез» становится похожей на огромную морскую птицу, летящую вровень с волнами.

Андрей не отходит от Бастьена. С ним интересно. Всегда узнаешь что-нибудь новое.

— Идем в Венецию, — говорит рыцарь. — Примем галеру, которую купил Орден.

Горячее солнце соединяет воедино море цвета индиго с лазурным небом. Дует легкий ветер. На горизонте появляются, исчезают паруса. Вот слева по борту возник высокий косой парус.

— Кто это, Жан-Пьер? — спрашивает Андрей. — Берберы?

— Они самые.

— А как их распознать?

— Ну, по флагам прежде всего. Если флаг зеленый, значит, это галера из Триполи. Если красный, а на нем усатая белая голова в тюрбане — из Алжира. Потом у берберских галер более высокие борта, острые носовые обводы, сильно наклоненные вперед мизени — передние мачты.

— Отбитые у христиан парусные корабли берберы отбуксировывают в Оран, Алжир или Табарку, переделывают там на свой манер, — продолжает Бастьен. — Порой, чтобы надуть нас, они поднимают флаги христианских стран…

В проливе Отранто «Глорьез» повстречался морской караван. С севера словно бы начала наползать груда сороконожек, которые вблизи оказались галерами. За галерами шли низко осевшие парусники. Вились охряные хвостатые вымпелы.

— Венецианцы, — определил Бастьен. — Люди лагуны…

Обменялись пушечным салютом. Аллар через рупор спросил сопракомита, капитана передней галеры:

— Куда держите путь?

— Левант! — последовал ответ.

Бастьен, разглядывая проходящие мимо галеры, заметил:

— Честью клянусь — в трюмах у них железо, лес, стекло, порох и сукно для неверных. Впрочем, что еще можно ожидать от этого народа? Венецианцы сами говорят, что они прежде всего торговцы, а потом уже христиане. Но галеры у них хороши. Вон идет «Христос», далее «Мадонна», «Дориа»…

Даже не ответив на приветствие «Глорьез», не прошла, а проскользнула на юг галера под флагом с прямым католическим крестом. На ее корме в капитанском кресле сидел человек в златотканом клобуке, пурпурном одеянии.

— «Грифона», одна из галер святого отца, — проводив ее взглядом, сказал Бастьен. — Спешит в Чивита-Веччиа, где их логово…

В тоне Бастьена нет должного почтения к папе. Андрея это нисколько не удивляет. Однажды рыцаря будто прорвало:

— На Родосе, вдали от Рима, мы были сами себе хозяева. Воевали с неверными как истые христиане. А что на Мальте? Святой отец, инквизитор и епископ беспардонно лезут в дела Ордена. Между рыцарями склоки и распри. Многие ябедничают инквизитору на великого магистра. А тот держит наложниц. «Языки» не ладят меж собой. Мораль, воинская дисциплина в упадке. Орден слабеет. Будущее его окутано мраком…

«Глорьез» все шла да шла в глубь Адриатики. Работала, обливаясь потом, шиурма. Неумолчно звенели цепи. С кормы слетали отрывистые команды:

— Весла ровней!

— Так держать!

До Венеции было уже недалеко…

* * *

Дальнейшая судьба Андрея Князева также полна испытаний и приключений…

В Венеции он знакомится с техникой строительства галер. Движимый чувством сострадания, Андрей уговорил аргузанов не разлучать шейха, вожака пленных берберов, с его сыном. Шейх не забывает о добре. Вскоре, во время погони за алжирской галерой, на «Глорьез» случился кровавый мятеж. Галера переходит в руки шейха и его людей. Прибыв в Алжир, шейх отпускает Андрея на свободу. И тот через Марсель на голландском корабле возвращается в Россию. Царь Петр направляет нашего героя служить медиком в солдатский полк.

Примечания

1

Журнальный вариант. В оформлении использованы старинные гравюры и работы западноевропейских художников.

2

В конце XVII века дисциплина и боевой дух в корпусе янычар заметно ослабли. Оттоманская империя напрягала силы в войнах с Венецией, затем с Австрией, Венецией и Россией, и отбор в янычары был не слишком строгим. — Прим. автора.

3

Двенадцать скуди равны 1 фунту стерлингов.

Content

Вячеслав КРАШЕНИННИКОВ
МАЛЬТИЙСКИЙ КРЕСТ

Глава, В КОТОРОЙ АНДРЕЮ И СТЕПАНУ ВЫПАДАЕТ ТЯЖКАЯ ДОЛЯ

От автора

Глава, В КОТОРОЙ АНДРЕЙ ОСТАЕТСЯ В ОДИНОЧЕСТВЕ

Глава, В КОТОРОЙ АНДРЕЮ ПРИВАЛИЛА УДАЧА

Глава, В КОТОРОЙ КОЛЕСО СУДЬБЫ СОВЕРШАЕТ ПОЛНЫЙ ОБОРОТ

Глава, В КОТОРОЙ ПРЕДСТОЯТ НОВЫЕ НЕОЖИДАННЫЕ ВСТРЕЧИ

Глава, В КОТОРОЙ АНДРЕЙ ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ВОЛЬНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ

Глава, В КОТОРОЙ АНДРЕЙ УЗНАЕТ МНОГО НОВОГО

Глава, В КОТОРОЙ АНДРЕЙ ВСТРЕЧАЕТСЯ С ВЕЛИКИМ МАГИСТРОМ И ПОСЛОМ МОСКОВИИ

Глава, В КОТОРОЙ АНДРЕЙ БЕРЕТСЯ ЗА ПЕРО И ЧЕРНИЛА

Примечания