Кэмпбелл Джон Вуд

Гамильтон Эдмонд Мур

Брейер Майлз Джон

Ректор Чарлз

Бауэр Джордж Пол

Белл Эрл Листон

Сборник Забытой Фантастики №6 [другие иллюстрации] [ЛП]

Майлз Джон Брейер, Эрл Белл, Эдмонд Гамильтон, Чарлз Ректор, Джордж Бауэр, В. Дж. Кэмпбелл

Сборник Забытой Фантастики № 6

Эрл Листон Белл

РОКОВАЯ ЛУНА

Виновно отклонение луны:

Она как раз приблизилась к земле,

И у людей мутится разум.

(В. Шекспир. Отелло)

ГЛАВА I

Неладное в космосе

Земля столкнулась с непонятным — что-то было не так со временем!

В течение последней половины недели дни становились короче. Из двадцати четырех часов суток пропало около четверти часа.

Ученые, сбитые с толку, не могли дать этому научного объяснения. Было известно, что Земля ускоряет вращение вокруг своей оси. Одно это было несомненно. Что касается причины, то из множества источников была выдвинута тысяча и одна теория. Обсерватории по всему миру передавали отчеты настолько искаженные, что никто не мог их понять, и это была не вина беспроводной связи, поскольку помехи были устранены много лет назад. Астрономические наблюдения, в частности, была затруднены. Мир ускорялся вокруг своей оси. Это создавало мириады предположений, насколько мог понять человек с улицы. Что произойдет, если ускорение продолжится? "Хаос", — был ответ. Здесь у науки не было сомнений. Будет ли это продолжаться? Наука не могла сказать. "Сначала мы должны определить причину явления", — таково было несколько расплывчатое замечание профессора Джозефуса Сэйра из Йоркской обсерватории, признанного величайшим астрономом своего времени, от которого весь мир ожидал ответа. И знаменитый профессор был в неистовой ярости из-за своего бессилия в этой ситуации. Да и вся мировая наука словно сошла с ума.

Кроме сокращения продолжительности дней, особых изменений отмечено не было. На востоке все еще царило пробуждение Солнца, а на западе — его покой, хотя и дневного света, и темноты было немного меньше. Звезды не утратили ни капли своей светимости, и каждая сохранила свое место. Когда изменения были впервые замечены, астрономы направили свои телескопы на Луну, которая в течение многих лет вела себя странно, но спутник все еще висел высоко в небесах, очевидно, следуя по своей обычной орбите, хотя его движение, как и любого другого небесного объекта, казалось ускоренным в результате новой скорости Земли. Из Берлинской обсерватории Ховивер было объявлено, что Луна сияет с необычной яркостью. Болометр показал, что она отражала немного больше обычного — 600 000-ю часть полуденного солнечного света, но было решено, что это, вероятно, связано с тем, что атмосфера наконец практически освободилась от дыма.

В первое утро перемен, когда было объявлено, что солнце взошло с опозданием почти на три минуты, недоверчивый мир был склонен посмеяться над этим, и действительно смеялся, когда узнал, что новость пришла со станции Берк в Колорадо. Ибо это был не кто иной, как эксцентричный профессор Фрэнсис Берк, астроном, иероглифист и оратор, который предсказал, что хвост великой кометы 1999 года уничтожит всю жизнь на земном шаре. И мир засмеялся еще громче, когда вспомнил, что сегодня Первое апреля. "Великолепно!" — воскликнуло он. "Месть профессора Берка!", "Астроном-аристофан", — подколола редакционная статья в "Нью-Йорк Баннер". "Мистификация века!" — кричал лондонский "Инкуайрер", в то время как нашумевшая чикагская ежедневная газета опубликовала дополнительный материал, озаглавленный "Промах в Солнечной системе!" красным шрифтом. Степенная газета Вашингтон Сентинел в редакционной статье заявила, что "ищущий известности автор этой мистификации, который снова пытается встревожить мир, должен быть наказан в такой форме, которая соответствует чудовищности задуманной шутки, даже несмотря на то, что сегодня День всех дураков".

Итак, мир, мир ежедневных трудов, мир, любящий шутки, немного посмеялся и занялся своими делами, как обычно. Профессор Берк просто проспал, или его часы ошиблись.

Но позже утром, когда радиосообщения из Нью-Йорка, Парижа, Берлина и других центров астрономического сообщества подтвердили данные со станции Берк, мир проснулся.

Мир проснулся, но все еще был настроен скептически. Солнце пропустило расписание? Невозможно! Абсурд! Неужели все ученые присоединились к шутке Берка?

А потом наступила кульминация. Сам профессор Джозефус Сэйр объявил, что приборы Йеркса установили изменение солнца без всяких сомнений!

Именно тогда цивилизацию охватил ужас. И в ночь на первое апреля, когда профессор Сэйр первым объявил, что солнце зашло почти на три минуты раньше запланированного срока, абсолютный ужас начал преследовать землю.

Абсолютный ужас и бедлам. Наука была беспомощна, шла ощупью. Все народы, объединенные узами общего страха, забыли обо всем, кроме Великих перемен, и задавали только один вопрос: "Это конец?". Это брожение сделало человечество более беспокойным, чем когда-либо. Нью-Йорк, Вашингтон, Лондон, Париж и Берлин не передают ничего, кроме последних сообщений обсерватории. Газеты, печатали только "солнечные новости". Миру не было забот ни до чего более.

Торговля практически остановилась. Тысячи телескопов любой величины исследуют небеса. Охваченные благоговейным страхом миллионы забыли о смехе. Гедонизм отошел на второй план. Возрождение религии. Теология так же бессильна, как и наука, ответить на великий вопрос — это конец?

И затем, вечером четвертого дня, когда невидимая рука, словно насмехаясь над неизменностью вселенной, вырвала из повседневного измерения больше, чем восемнадцать минут, произошло открытие, которое потрясло и без того встревоженный мир.

Причину нашел профессор Эрнест Шерард, блестящий молодой исследователь Луны из обсерватории Маунт-Шаста, чье недавнее открытие иероглифов на склоне горы Хэдли на Луне было расценено как астрономический триумф века.

Профессор Шерард заявил, что Луна приближается к Земле!

Тригонометрические вычисления, проведенные другими известными астрономами, включая профессора Сэйра, были сделаны сразу же и подтвердили утверждение Шерарда.

Именно тогда мировой разум пошел вразнос.

Безрассудные в своем умопомешательстве массы возмущались наукой, которая предсказывала, но не могла предотвратить. В смутной надежде, что можно что-то предпринять, чтобы остановить спутник, они с нетерпением ждали дальнейших известий с горы Шаста, где Эрнест Шерард, мужчина лет тридцати с небольшим, чье волевое лицо обрамляло глаза мечтателя, взволнованно дежурил у своего телескопа.

ГЛАВА II

Двадцать первый век

То, что мир с удовольствием назвал истинным рассветом цивилизации, наступило в 2009 году.

Не смотря на то, что не было найдено причин мировых бед, многие из них были уничтожены. Уже полвека не было войн. Хотя коммерциализм все еще господствовал, а алчность не исчезла, люди в целом уделяли больше времени искусству и науке, бремя промышленности значительно облегчилось благодаря открытиям, которые существовали лишь в виде фантазий и мечтаний несколько десятилетий назад. Хотя наибольший прогресс был достигнут в области изобретений, медицина, в частности, хирургия, также добилась огромных успехов. Произошел настоящий ренессанс образования, а знание стало Золотым руном. Работа по обузданию стихий была завершена. На земном шаре осталось мало неизведанных уголков. Человек продвигался все дальше, его лицо было обращено к свету. Наконец-то он научился смотреть жизни в лицо, и не было такого понятия, как слишком большая любовь к жизни. Самоубийство почти ушло в прошлое. Тюрем было немного, и они почти пустовали. Работы хватало для всех, но не слишком тягостная. В воздухе витал рассвет Золотого века.

Величайшим достижением века стало высвобождение атомной энергии и контроль над ней, которая теперь выполняет всю работу в мире. Секрет был раскрыт в лабораториях Мердена в 1963 году. За исключением освещения и незначительных энергетических целей, электричество стало находиться в подвешенном состоянии. Паровая энергия была всего лишь воспоминанием. Гигантские похожие на птиц атопланы, сделанные из дюралюминия, заполняли воздух, осуществляя большую часть мировых путешествий и торговли. Атомобили, как огромные, так и маленькие, представляли собой транспортную проблему в городах. Колоссальные атомоторы вращали колеса промышленности. Это была эпоха атома.

Атопланы были способны к неограниченному полету, и самый быстрый из них мог развивать скорость две тысячи миль в час. Гигантские атолайнеры совершали ежедневные рейсы туда и обратно как из Европы, так и из Америки. Корабли практически исчезли с пространства морей, а железные дороги — с суши. Атомобили, мчавшиеся по дорогам с твердым покрытием, которые расходились повсюду, перевозили пассажиров и часть более легких грузов. Однако большая часть пассажирских перевозок осуществлялась на небольших частных самолетах, скорость которых составляла около пятисот миль в час. В каждом городе было свое атоплощадки, и многие из старых домов и почти все офисные и промышленные здания были покрыты плоскими конструкциями, обеспечивающими посадочные площадки, в то время как все новые здания строились по этому плану. Лифты, открывающиеся на крышах, обеспечивали спуск внутрь сооружений. Оснащенные супер-винтами для подъема, машины нуждались только в небольшой площадке, равной их размеру, чтобы приземлиться или подняться. Атотепло обеспечивал тепло во всех зданиях, в то время как все, кроме небольших жилищ, использовали атосвет для освещения.

Атопланы доставили человека во все уголки планеты. Экскурсии на атолайнерах в форме капсул к полюсам были обычным делом. Исследователи сделали много замечательных открытий, главным из которых было обнаружение долины с умеренным климатом между эпическими горами и ледниками в двухстах милях от Северного полюса, которую Амундсен едва не пропустил во время своего перелета через полюс на Аляску в 1926 году. Эта долина, новейший рубеж земли, была заселена искателями приключений из всех стран. Он был назван Роджерландом в честь его первооткрывателя, американца, а его главным городом был Борей. Пятьдесят миль в длину и почти столько же в ширину, население плодородного разлома теперь составляло почти полмиллиона человек. Там было обнаружено много удивительной флоры и фауны.

Основная метаморфоза, вызванная развитием аэроплана, была связана с перераспределением населения почти во всех странах. Население крупных городов уменьшалось в соответствии с ростом пригородной жизни, в то время как новые сообщества возникали как грибы, особенно на склонах гор, жители летали из городов и в города, которые все еще были центрами промышленности, образования, науки, искусства и развлечений.

Другим и, вероятно, наиболее важным результатом использования атомной энергии стало окончательное объявление войны вне закона. Имея в своем распоряжении универсальную энергию, нации поняли, что война будет означать всеобщее самоубийство. Двадцать лет назад главные правительства приняли Пакт о вечном мире для взаимной защиты. Все армии и флоты были упразднены, а боевая техника списана, лишь несколько реликвий были сохранены для музеев. Когда страх войны был устранен, мир направил свою энергию на построение настоящей цивилизации, и Утопия, казалось, была не за горами. Почти каждая страна была республикой. Даже Великобритания отказалась от своей монархии.

Мировые новости почти полностью распространялись по радио. После устранения помех почти в каждом доме были как приемные, так и передающие устройства.

Телефон и телеграф исчезли. Газеты издавались только в крупных городах, и содержание их новостей ограничивалось в основном основными статьями, которые в прежние времена назывались бюллетенями. Их тиражи были в основном отданы передовицам и статьям, написанным ведущими педагогами, учеными и беллетристами, а также рекламе. Благодаря недавнему изобретению, с помощью которого радиограммы печатались непосредственно на цилиндрах печатных машин, было осуществлено практически немедленное распространение новостей.

Астрономия была, пожалуй, самой популярной наукой. Были усовершенствованы отражатели с 480-дюймовым зеркалом, благодаря чему стали видны тысячи новых звезд. Каждая большая обсерватория была Меккой для любующихся звездами людей. Азы астрономии преподавались даже в начальных школах, и молодежь проявляла к ней живой интерес, точно так же, как молодое поколение три четверти века назад было самыми ярыми приверженцами радио.

Мощные отражатели принесли много новых планетарных знаний. Было известно, что отметины на Марсе действительно были искусно спроектированными каналами, как предположил профессор Персиваль Лоуэлл много лет назад, но что жизнь на засушливом шарике вымерла, вероятно, 300 000 лет назад. Также было обнаружено, что Венера вращалась вокруг своей оси и что условия там были благоприятными для жизни во многих формах. Теория о том, что могучие кольца Сатурна состоят из огромных окружающих метеоритов, некоторые из которых почти такие же большие, как планетоиды, также была доказана. На гигантском Юпитере была обнаружена десятая луна. Другим открытием было то, что карлик Меркурий поворачивался обеими сторонами к солнцу. Было увидено, что самые отдаленные планеты, Уран и Нептун, представляют собой ледяные миры, тогда как считалось, что они представляют собой сферы огня.

Но открытие, вызвавшее наибольший интерес, было сделано профессором Шерардом, чье изобретение — телескопическая насадка, которая концентрировала множество отражателей, позволяя гораздо более детально изучать небольшую территорию, обнаружило странные надписи на горе Хэдли, одной из самых больших гор Луны. Теперь были видны причудливые фигуры, некоторые высотой в сотню футов, и странные надписи, которые никто не смог расшифровать. Также считалось, что математические расчеты были высечены на почти перпендикулярной скале, но концентратор Шерарда был недостаточно мощным, чтобы разглядеть их ясно.

В том, что резьба по камню была делом рук исчезнувшей расы, астрономия была уверена. Самые мощные телескопы приблизили спутник как бы на расстояние десяти миль, и было показано, что его поверхность представляет собой фантастическое чередование гор, кратеров и равнин с абсолютным отсутствием воздуха и воды. Происхождение кратеров все еще оставалось загадкой, как и природа странных белых лучей, которые исходили из нескольких главных кратеров.

Прогресс медицинской науки в 2009 году не смог достичь источника молодости, но победил почти все болезни. Продолжительность человеческой жизни увеличилась на много лет, и появились тысячи долгожителей. Люди, наконец, научились откладывать смерть, ведя правильный образ жизни. Великая Белая чума была всего лишь воспоминанием. Рак был последним ужасом, который был побежден. В хирургии был достигнут поразительный прогресс. Увечных и слепых больше не видели на улицах. Новые конечности были привиты к расчлененным, глаза недавно умерших были установлены в глазницах незрячих, и почти все остальные потерянные или изношенные части тела, за исключением сердца и мозга, заменялись аналогичным образом.

Нищета, позор цивилизации, исчезла. Конфликта труда и капитала больше не было. Преступников лечили от их нездоровой психики, и смертная казнь была повсеместно объявлена вне закона. Разврат считался безумием. Закон причины и следствия был общепризнан.

Человечество повзрослело.

ГЛАВА III

Месть атома

Профессор Шерард в своей теории о причине Великих перемен, которая передавалась повсюду и постоянно публиковалась в каждой газете, обвинил высвобождение атомной энергии.

Атомы, объяснил он, были источником магнетизма Земли, а также ее энергии. Массовое использование новой энергии посредством распада атома нарушило тонко налаженный баланс между Землей и Луной. Остаток высвобожденной энергии, вместо того чтобы вернуться в свое естественное состояние или принять другую форму, постепенно окутал планету невидимой, но мощной магнитной оболочкой толщиной в несколько миль. В качестве подтверждения своей теории он привел масштабное увеличение числа метеоритов, попавших в атмосферу Земли за последние годы. Этот новый магнетизм, отличный от силы притяжения Земли, наконец-то преодолел приливное воздействие планеты на Луну, которая уносила спутник дальше в космос с тех пор, как он освободился от зарождающейся Земли, и притягивала его обратно, заставляя Землю вращаться быстрее с каждой милей и Луна приблизилась.

Единственная надежда, по его словам, заключалась в том, что немедленное прекращение производства атомной энергии могло бы остановить Луну и постепенно восстановить баланс.

— Но я не вижу большой надежды, даже если это будет сделано, — мрачно заявил он. — Притяжение земли уже нейтрализовало точку приливов и отливов, и вполне вероятно, что ничто из того, что мы можем сделать, не восстановит дистанцию. Похоже, что Луна будет продолжать свой курс к Земле до самого конца. Однако едва ли возможно, что сами приливы могут в конечном итоге отбросить ее назад или что наука найдет какой-то способ нейтрализовать или исказить атомную оболочку в атмосфере. В последнем случае Луна остановилась бы и снова постепенно отступила из-за приливного воздействия. Но такая возможность кажется очень маловероятной. Новый магнетизм — это, так сказать, призрак атома, и он привязан к земле, окружая земной шар подобно спектральному полотну, которое невозможно размотать. Обширные исследования в моей лаборатории не смогли выявить способ, с помощью которого можно противодействовать его влиянию. Все, что мы можем сделать, это вернуться к использованию электричества или какого-либо другого немагнитного элемента. Производство атомной энергии должно быть немедленно прекращено во всем мире, и если это не прекратит Великих перемен, Земля должна погибнуть.

— Луна сейчас продвигается со скоростью около тысячи миль в день. Сейчас она находится примерно в 235 000 милях от нас. Если ее нынешняя скорость сохранится, то пройдет двести тридцать пять дней, прежде чем он достигнет Земли. Но его скорость, несомненно, будет увеличиваться с каждой милей, подобно тому, как стрелка движется быстрее, приближаясь к магниту. Известно, что стрелка довольно быстро подскакивает к магниту, когда достигается определенная точка притяжения, и вполне возможно, что Луна сделает то же самое, когда достигнет определенной близости к Земле.

— Наука теперь знает, что Луна когда-то была частью Земли и что она была отброшена, как от сломавшегося маховика, когда расплавленная планета вращалась с немыслимой скоростью. А затем, после того, как Земля распалась под действием центробежной силы и Луна стала отдельным телом, было время, когда две вращающиеся сферы почти соприкасались. В это время Земля делала оборот примерно за три часа, и Луна разделяла ее вращение. Но приливная сила, а она, должна быть, была огромной, заставляла Луну удаляться все дальше и дальше, а Землю соответственно замедляться, дни становились длиннее.

— Когда Земля и Луна практически соприкасались, продолжительность дня составляла около трех часов. До времени Великого изменения среднее расстояние до Луны составляло около 240 000 миль, а продолжительность дня составляла двадцать четыре часа. Принимая среднее расстояние за рабочую основу, это показывает, что на каждые 11 428 миль, когда Луна удалялась, день становился на час длиннее. Логично предположить, что по мере приближения Луны ситуация изменится на обратную — один час будет отсекаться от двадцати четырех на каждые 11 428 миль до тех пор, когда Луна пройдет двадцать один раз это расстояние, она будет очень близко, если не фактически почти соприкоснется, с Землей, что означает полное вращение за три часа, и спутник будет двигаться вместе с ней. Но есть вероятность, как объяснялось ранее, что Луна сделает больше, чем просто коснется Земли. Новый магнетизм планеты может привести к тому, что меньшая сфера буквально устремится к Земле, когда будет достигнута критическая близость. Это непременно произойдет, если Луна не остановится до того, как приблизится на расстояние двадцати тысяч миль.

— Но задолго до того, как произойдет это ужасное столкновение, вполне вероятно, что жизнь на Земле исчезнет. С приливами и отливами необходимо считаться, даже если безумный водоворот земного шара не уничтожит все живое. К тому времени, когда Луна преодолеет две трети расстояния, начнется новый ледниковый период, и вполне вероятно, что гравитационная сила спутника, в сочетании со значительно увеличившимся вращением Земли, заставит замерзающие моря покинуть свои ложа и покрыть весь мир, кроме самых высоких гор и некоторые из более высоких плато.

— Неужели мир разлетится на куски во время своих страданий? Я думаю, что нет. Его кора прочна на многие мили, и хотя ее поверхность может измениться, я верю, что земной шар в целом останется нетронутым. Однако сфера будет стонать в страшных мучениях, а в самых слабых местах ее кора будет расколота и искривлена землетрясениями невообразимой силы. Ее рельеф будет почти полностью покрыт бурлящими водами, и она станет вскорости льдом, даже если произойдет катастрофическое столкновение. Тепло земного шара будет уменьшаться по мере увеличения его скорости из-за сокращения ее экспозиций.

— Конец света неизбежен, если наука не найдет какой-то способ изгнать новый магнетизм или не возникнет какое-то новое природное явление для борьбы с его влиянием. Прежде чем пройдет еще один день, каждый производитель атомной энергии должен быть остановлен, даже каждый аэроплан и атомобиль. Каждый ученый должен посвятить все свое время и энергию возможному открытию чего-то, что может предотвратить надвигающуюся гибель.

Глава IV

Изменения просачиваются вниз

На следующий день после обнародования теории профессора Шерарда, с которым согласились все ведущие астрономы, каждый атомный двигатель в христианском мире был остановлен, поскольку распоряжения об этом поступили от всех ведущих правительств в мире. Все атопланы и атомобили были припаркованы. Промышленность и торговля были парализованы. Мир был ошеломлен, безмолвен, как ребенок, потерявший дар речи от страха. Исчезли его веселость, его напыщенность, его алчность. Осознав истинный смысл Великих перемен, его отвлеченный суетой разум был сконцентрирован на одном. Люди говорили приглушенным шепотом и только об одном: мир приближался к концу.

Погоня за славой, гонка за богатством — какое значение они имели сейчас? А наука говорила, что мир находится в стадии своей юности. Как беспомощна была наука, как бессильна во всем этом! И все же многие верили, что в какой-нибудь лаборатории, возможно, в каком-нибудь малоизвестном исследовательском уголке, будет обнаружен секрет, который восстановит космическое равновесие. Сами небеса таили в себе угрозу гибели, но некоторые находили утешение в религии. Многие, то тут, то там, занимались своей обычной работой, как толстовский пахарь. Великое Изменение, наконец, начало просачиваться, и люди отрезвлялись по мере того, как пропадали иллюзии.

И в своей трезвости, перед лицом вселенской катастрофы, они были едины, как никогда прежде. Надежда не исчезла окончательно — она будет жить до тех пор, пока останется хоть один человек, который будет ходить по земному шару. Миру все еще предстояла работа, поэтому люди нашли способ забыть некоторые из своих страхов с помощью великого успокоительного под названием труд.

Каждое промышленное предприятие в мире немедленно превратилось в бурлящий улей, где люди работали день и ночь, превращая свои выброшенные атомоторы и другие атомные двигатели в машины с электрическим приводом, которые будут продолжать работу в мире до конца. Торговля все еще была необходима. Распределение продовольствия стало более насущной проблемой, чем когда-либо.

Итак, в течение двух недель колеса промышленности снова завертелись, вращаемые силой, которую люди почти забыли, как использовать. Электромобили всех видов, многие из которых были наспех восстановлены, были введены в эксплуатацию повсюду, в то время как самолеты того типа, который был пятьдесят лет назад, пестрели в небе. Однако большинство из этих самолетов не были приспособлены для межконтинентальных полетов, и было построено много кораблей с электрическим приводом. Еще более древняя энергия, пар, использовалась в некоторых морских судах.

Было осознано, что эти временные меры не смогут наполнить торговые артерии, но с учетом того, что торговля ограничена самыми необходимыми товарами, а поездки практически исключены, на данный момент они перестали быть необходимостью.

Наука тоже восстановила свое самообладание. Каждая лаборатория, каждая обсерватория были ареной кропотливого исследования. Магнитная оболочка изучалась со всех сторон в надежде найти встречное притяжение, размагничивающую силу, которая ослабила бы притяжение рока. Каждый отражатель и рефрактор использовались с рассвета до заката, и призрачная, насмешливая Луна была отражением каждой линзы.

Среди наиболее упорных специалистов были профессора Шерард и Берк, последний астроном, который получил всемирную известность благодаря своему открытию Великого изменения, присоединился к молодому волшебнику горы Шаста в его усилиях найти ключ к спасению планеты.

За немногим более двух недель, прошедших с начала изменения, Луна продвинулась почти на восемнадцать тысяч миль. В течение последней недели было отмечено значительное увеличение ее скорости. Орбита спутника сужалась с каждым днем, Земля вращалась немного быстрее с каждым сокращением дистанции и сутки уменьшились до двадцати двух часов и сорока трех минут!

Невооруженным глазом Луна казалась лишь немного больше, хотя ее пятна стали немного более отчетливыми, а отраженный свет — чуть ярче. Кажущийся парадокс заключался в том, что ее сходство с человеческим лицом становилось все менее различимым по мере того, как его гравюры становились все четче. Основные изменения, отмеченные с помощью телескопов, заключались в небольшом увеличении ее неровностей и более четкой видимости ее странных белых лучей.

Усилившееся влияние Луны на приливы и отливы стало очевидным, но не до такой степени, чтобы вызывать тревогу. Взбитый волной остров Святой Елены сообщил о самых высоких приливах за всю историю острова, и брызги достигали новых высот на скалах побережья Новой Англии и на берегах Британских островов, но в океанах, в целом, отмечали незначительные климатические изменения. Поскольку земной шар быстрее вращался вокруг своей оси, он поглощал меньше солнечного тепла. Зима все еще продолжалась в северных регионах с умеренным климатом, в то время как в поселениях вблизи полярного круга отмечались самые суровые температуры за последние годы. А Роджерленд, расположенный недалеко от Северного полюса, передал новость о том, что его жители встревожены движением близлежащих ледников, которые угрожали полностью окружить долину.

Таким образом, возможность того, что земля в скором времени станет холодной, вызвала новую волну ужаса в первые дни Великих перемен. Но человечество, которое стало странно фаталистичным из-за лунной угрозы, не проявило никаких симптомов нового столпотворения, даже когда профессор Шерард и другие авторитеты объявили, что полярные ледяные поля, вероятно, оторвутся от своих оснований и начнут смещаться к экватору в течение двух месяцев.

Предлагались всевозможные причудливые предложения по остановке Луны. Одно, что привлекло наибольшее внимание, заключалось в том, что огромные атомоторы, оснащенные огромными щитами, одновременно выйдут в море, произведя приливы, которые могли бы привести к удалению спутника. Церкви всех вероисповеданий объединились в мольбах, и в определенное воскресенье молитвы одновременно сорвались с более чем пятидесяти миллионов уст. Пять тысяч членов трансцендентальной секты собрались в Чикаго и торжественно заявили, что объединенная сила воли человека может держать Луну в узде. Многие исламисты верили, что Мохаммед возвращается на Луну, и что она отступит после того, как подойдет достаточно близко, чтобы его белый конь доставил его на Землю.

ГЛАВА V

Милдред

У Эрнеста Шерарда, помимо профессора Берка, в его обсерватории на горе Шаста был помощник, тот, кто значил для него больше, чем сама работа. Он познакомился с Милдред Ример шесть лет назад, когда был тирольским астрономом.

Однажды ночью девушка, дочь овдовевшего владельца многоквартирного дома, где располагалась его небогатая обсерватория, забралась в его мастерскую на чердаке и пристально наблюдала за ним, когда он высунул свой телескоп через слуховое окно и направил его на звезды.

— Пожалуйста, сэр, позвольте мне посмотреть через большую пушку, — попросило юное создание.

Он сфокусировал маленький, но мощный прибор на Юпитере с множеством лун и попросил девушку посмотреть, сколько маленьких звезд она сможет найти вокруг него.

— О Боже, как красиво! — воскликнула девушка, посмотрев на планету в течение минуты. — О, Боже, как красиво!

И каждую следующую ночь, пока он оставался под крышей миссис Ример, девушка смотрела через "большую пушку". Проявляя большой интерес к астрономии, она вскоре выучила названия всех планет и вскоре смогла определить местонахождение самых ярких звезд и некоторых созвездий. Привлеченный астрономической развитостью девушки, молодой исследователь луны провел много часов, рассказывая ей о тайнах небес и указывая ей, пока она не смогла описать их так же хорошо, как и он, основные черты его любимого объекта изучения — мистической Луны. Милдред так увлеклась наблюдением за Луной, что он в шутку назвал ее "Лунной девушкой". И когда он покинул дом миссис Ример, чтобы продолжить свою работу в более серьезных обсерваториях, Милдред не была забыта. Она продолжала посещать его обсерваторию, узнавая все больше и больше о вселенной, а после смерти ее матери он позаботился о ее образовании, а затем нанял ее в качестве своего секретаря и ассистента.

И теперь Лунная девушка расцветала в пышным цветом юной женственности, ослепительно красивая. Его интерес к ней постепенно перерос в обожание. Не было произнесено ни слова о любви, но Милдред все понимала.

Великая перемена не испугала девушку. Она смотрела на это как на Великое приключение.

— Конечно, я надеюсь, что Луна поспешит вернуться на прежнее место, — сказала она однажды Эрнесту, — но если она должна приблизиться, я надеюсь, что она подойдет достаточно близко, чтобы мы могли ее посетить. Разве не было бы замечательно, если бы мы с тобой были первыми людьми, отправившимися в такое путешествие?

Эрнест уловил авантюрную искорку в ее фиалковых глазах и ответил:

— Только одна вещь доставила бы мне больше удовольствия — найти способ заставить Луну вернуться. Да, было бы замечательно добраться до спутника и исследовать его вершины и кратеры. Может быть, мы смогли бы расшифровать странные письмена на горе Хэдли и узнать секрет великих лучей кратера Тихо. И Луна может подойти достаточно близко для такого визита, возможно, даже слишком близко. Даже сейчас мир умирает. Дни становятся все холоднее, океан все беспокойнее. Если Луна не прекратит свое движение вперед, все закончится через три месяца.

— Три месяца! — воскликнула Милдред. — Так скоро? Ты уверен?

— Да. Ледяные поля уже начинают разрушаться, и через несколько недель нас всерьез ожидает новый ледниковый период. А затем, в течение трех месяцев, приливы и отливы поднимут океаны с их дна, и ледяные воды покроют почти весь земной шар. Значительно увеличенное вращение Земли и перемещение ледяных полей могут привести к смещению оси вращения. И даже если сдвиг не наступит, несомненно, что ускорение сотрясет Землю до основания.

— Хаос, — размышляла Милдред. — Я часто задавалась вопросом, на что будет похож конец света, и была настолько легкомысленной, что воображала, будто мне понравится быть свидетельницей этого. В детстве я часто представляла себе, как какая-нибудь комета или другой межзвездный гость сталкивается с нашей планетой. И однажды мне приснилось, что луна снова упала на землю, и теперь именно это вот-вот произойдет. Не то чтобы я хотела конца света, но я часто думала, что если такое должно произойти, я была бы рада жить в то время. Это было бы захватывающе, внушало бы благоговейный трепет. Я знаю, это странно, что я должна так себя чувствовать, но это часть моей природа, я думаю. Прилив жизни внутри меня всегда кажется наивысшим, когда стихии наиболее воинственны. Чем громче гром, чем ярче молния, тем более живой я кажусь.

Эта странная причуда в характере девушки не была новостью для Эрнеста. Она была странным человеком во многих отношениях. В прежние времена, когда он жил в доме ее матери, она часто забиралась к нему на чердак в ненастные ночи, чтобы посмотреть на бушующую стихию из мансардного окна, и хлопала в ладоши от восторга при каждой ослепительной вспышке и ее последующем отражении, она была счастливее всего, когда шторм бушевал во всю.

В целом, девушка, казалось, находила какое-то жуткое удовольствие в том, чтобы бросить вызов стихии. Он вспомнил случай, который произошел несколько лет назад. Он взял ее и ее мать на морское побережье для воскресной дневной прогулки. Разразился сильный шторм, и во время темноты, предшествовавшей ярости шторма, девушка, одетая в купальный костюм, исчезла. Полчаса спустя, когда шторм был в самом разгаре, он нашел ее стоящей на цыпочках на вершине утеса на краю океана, лицом к ужасному великолепию неба, пронизанного молниями, и бушующего моря, ее руки были раскинуты, как будто она хотела обнять шторм и стать частью его, выражение смешанного вызова и счастья на ее лице. Он стоял там целую минуту, наблюдая, как брызги падают на ее стройную фигуру и играют с ее мягкими каштановыми волосами.

— О Боже, как чудесно! — воскликнула девушка, когда он взял ее за руку. — Позвольте мне остаться!

— Милдред, я верю, что ты дочь самого старого Тора, — сказал он ей, уводя ее прочь.

ГЛАВА VI

Хаос манит

С начала конца прошло десять недель — то есть это была бы середина июня, если бы не сокращение дней. В соответствии с предсказанием профессора Шерарда, Луна набрала обороты и теперь продвигалась почти на три тысячи миль в день. До него было менее 125 000 миль, и почти десять часов были вычтены из двадцати четырех. Сотрясаемая землетрясениями беспрецедентной силы, Земля, казалось, не могла вынести своих страданий. Огромные приливы, доведенные до демонической ярости чудовищным притяжением Луны, угрожали самому сердцу континентов. Это было повторение Ноева потопа, но гораздо более катастрофическое по своему ужасному величию. И над всем распространялся смертельный холод из Огромных Белых Пространств. Моря покрывались ледниками, некоторые из которых уже были на континентах.

Хаос манил к себе.

Исчезли почти все прибрежные города мира. Нью-Йорк был одним из первых мегаполисов, который исчез. Полуостров Флорида исчез почти полностью. Лондон и почти все Британские острова оказались под водой. Землетрясения и приливы объединились, чтобы затопить Японские острова и большую часть побережья Азии, в то время как одни только приливы покорили побережья почти всех других континентов. Было подсчитано, что около восьмой части суши уже было затоплено.

Снова абсолютный ужас и зарождающееся безумие. Торговля заброшена, забыта. Люди всех национальностей бегут в горы и плоскогорья, забывая обо всем, кроме воли к жизни, и снова задавая только один вопрос — это конец? Убегая днем и ночью в хаосе, беспомощно, безнадежно глядя на приближающуюся небесную людоедку, отвратительную, злорадствующую луну.

Сотни тысяч жителей маленьких и отдаленных островов погибли, когда их земли были затоплены, а десятки тысяч в других частях мира погибли в результате землетрясений. Япония была буквально расколота на куски, прежде чем воды поглотили ее, и большинство ее жителей бежали в Китай. В остальном первые конвульсии Великой перемены привели к небольшим человеческим жертвам. Буйство морей в большинстве мест развивалось постепенно, и первоначальный исход из прибрежных районов был упорядоченным. В Нью-Йорке погибло менее ста человек. Но теперь, когда воды угрожали достичь плато, а ледяные потоки из Арктики приближались, поход человечества на возвышенности превращался в неорганизованно отступление.

Атопланы и атомобили всех видов были реквизированы правительствами и вновь введены в эксплуатацию, чтобы ускорить исход, запрет на атомную энергию был приостановлен на случай чрезвычайной ситуации, но всех транспортных средств оказались недостаточно, и миллионы охваченных паникой людей отправились вглубь страны пешком.

Париж и Берлин все еще были в безопасности и были Меккой миллионов европейцев, несмотря на предупреждение о том, что эти города скоро должны исчезнуть. Североамериканцы, как муравьи, устремлялись на Центральные равнины, несмотря на предупреждение о том, что это будет первая часть континента, в которую поступят ледяные воды с севера и от разлива океана, пробивающегося вверх по Миссисипи, и что западные горные хребты и более высокие Аппалачи будут их самым безопасным убежищем. Аналогичным образом, прибрежные жители Южной Америки переселялись в низменности Амазонки и Параны, а не в Анды, африканцы заселяли плоскогорья Сахары, игнорируя Атласские горы на севере, австралийцы мигрировали на Западное плато, азиаты в одиночку взбирались на горы, хребты и плоскогорья. Гималаи и Кунлунь были их главными целями.

Первобытный инстинкт всего живого искать спасения в бегстве и удаляться как можно дальше от места непосредственной опасности заявил о себе. Перед лицом Великого ужаза человек, сверх-животное, стал атавистичным.

Связь с Роджерлендом внезапно прекратилась две недели назад, и считалось, что страна была раздавлена горами льда, в последнем сообщении говорилось, что ледники, сдвинутые со своих оснований и приведенные в движение подземными толчками, быстро приближаются. Однако многие из жителей этой долины сбежали и, как сообщалось, направлялись на юг через Канаду, чье население также присоединилось к миграции на Центральные равнины Соединенных Штатов перед приближением владычества льда, о приходе которого возвестили сильные холода.

Леденящие душу порывы Арктики также ускорили исход из северных районов Европы и Азии, в то время как далеко на юге, на аванпостах у полярного круга, шел спешный поход к экватору.

Вопрос распределения продовольствия был забыт в великом бегстве, и тысячи беженцев со всех концов света умирали от голода и холода.

Дикие животные арктических просторов также спасались бегством перед ледяным террором, в то время как миллионы пернатых существ как из северных, так и из южных полярных регионов стремились к более благоприятному климату.

И в это же время наука была так же бессильна остановить паническое бегство человечества, как и остановить приближающуюся Луну и восстановить космическое равновесие. Ее советы, ее предостережения по большей части оставались без внимания, хотя небольшое меньшинство прислушивалось и организованно продвигалось вперед, чтобы обрести временную безопасность в горах. Они везли с собой многие удобства цивилизации, большие запасы продовольствия, теплую одежду и оборудование для поспешного возведения жилищ на возвышенной земле. Высоко в горах уже появлялось много импровизированных жилищ, а в некоторых местах, главным образом на плоскогорьях, формировались общины, поддерживающие связь с остальным миром по радио.

Шоссе, ведущие во все внутренние города Соединенных Штатов, были забиты беженцами из прибрежных районов, многие из которых разбивали палатки или строили лачуги на окраинах городов. Из-за своей близости к географическому центру страны Омаха, штат Небраска, становилась самым густонаселенным городом страны. Разрушение Нью-Йорка и других крупных городов на Атлантическом побережье сначала привело к тому, что большая часть населения этого региона переселилась в Чикаго, Детройт и другие пункты Великих озер, но холод и угроза приливов вскоре снова погнали скитальцев вперед. Авангард второго исхода двинулся в Омаху, и основная часть человеческой массы слепо последовала за ним. Затем наступило время, когда землетрясения усилили ужас разрушенного волнами Тихоокеанского побережья, и беженцы с запада, гонимые стадным инстинктом, как и их восточные братья, также обрушились на город Небраска, игнорируя по пути Денвер и другие более безопасные города высоко в Скалистых горах.

Другие города Небраски, Канзаса и равнинных штатов в целом ощутили на себе последствия людского наплыва, но Омаха была главным лагерем незадачливых орд и должна была оставаться таковой до дня своей гибели. Человечество, находящееся в величайшей опасности, сбилось в кучу, беспомощное и лишенное лидера, но ищущее безопасности в большем коллективе себе подобных, как в старину.

ГЛАВА VII

Город безумия

Несущая бедствия Луна продолжала приближаться, а Земля усиливала свое головокружительное вращение, теплые дни сокращались, подкрадывался пронизывающий холод.

А наука оставалась такой же бессильной, как и в первый день Великих перемен. Но наука не оставляла надежды и отчаянно пыталась восстановить разум сошедшего с ума мира… Но все было тщетно.

Североамериканцы продолжали стекаться на Центральные равнины. Омаха была центром пространства нахождения людей, которое простиралось почти на пятьдесят миль во всех направлениях в бурлящем брожении. Днем беженцы пытались навести хоть какое-то подобие порядка. Каждый день возводились десятки тысяч палаток и других примитивных укрытий. Даже атопланы и атомобили разбирались, а их металл превращался в материал для лачуг. По ночам жители города Безумия мало что делали, кроме как бессвязно обсуждали лунную угрозу и смотрели на постоянно растущий спутник, чья красота теперь превратилась в отвратительный лик самой смерти, и пытались забыть свой ужас в тревожном сне, и ночи стали такими короткими, что времени оставалось совсем немного для сна, таким коротким казался дневной свет, ночи и дни.

Правительство Соединенных Штатов все еще оставалось на месте, хотя административные департаменты были перенесены в курортные здания на горе Митчелл, самой высокой вершине Восточной Америки, как только приливы стали угрожать Вашингтону. На вершине горы была установлена гигантская радиостанция, и правительство поддерживало связь с остальным миром и пыталось успокоить свое собственное население. Президент страстно призывал народ искать безопасности где-нибудь еще, но не на равнинах, но его мольбы, как и мольбы ученых, были практически проигнорированы.

Почти все правительственные атопланы и другие транспортные средства были собраны в Эшвилле и Хендерсонвилле, недалеко от горы Митчелл, и использовались для доставки продовольствия и одежды беженцам в Омаху и другие места. Все имеющиеся запасы такого рода были реквизированы для этой цели.

Страдания в Омахе и ее недавно приобретенных окрестностях были сильными. Тысячи семей прибыли в это мнимое убежище без гроша в кармане и без провианта. Также ощущалась нехватка воды. От водохранилищ Омахи к отдаленным районам были проложены огромные магистрали, но снабжение было недостаточным, и повсюду рылись колодцы. Многолюдье и антисанитарные условия говорили о неизбежных эпидемиях болезней.

Душа города Безумия, как и его физическая сторона, не поддавалась описанию. Альберт Симмонс, известный поэт, назвал это место Городом людей без масок, и это было самым выразительным описанием. Утверждения науки о том, что цивилизация — это всего лишь тонкая оболочка, и что человек становится самим собой по-настоящему только тогда, когда полностью освобождается от социальных ограничений или сталкивается лицом к лицу со смертью, были доказаны наглядным, жалким образом.

Душа человека была обнажена, обнажив борьбу добра и зла, красоты и уродства, добродетели и порока, надежды и отчаяния. Битва любви и ненависти, алчности и благожелательности, замещения и эгоизма, духовности и материализма — таков был человек в городе его последней битвы.

И безумие, и здравомыслие — всего лишь тонкие оболочки. И самым странным парадоксом из всех была человеческая алчность в час его страданий, перед лицом уничтожения.

Разносчик, рекламирующий свои товары, торговец, выставляющий напоказ свои запасы, миллионер, кичащийся своим богатством — они все были там еще до того, как Мекке страданий исполнилось две недели. И Шейлок[1] тоже был там.

Все как обычно! Газеты Омахи, переполненные Лунными новостями и объявлениями о закрытии, вывеска с тремя шарами тут и там[2], вывески "Продается по мировым ценам", прикрепленные ко многим торговым лавкам на переполненных сумасшедших улицах, еда и одежда по баснословным ценам, продавцы атомобилей, демонстрирующие новейшие модели, оснащенные электричеством, люди забывают о лунной угрозе в присущем им желании накопить богатство, забывают о несчастных вокруг них, забывают, в определенной мере, о своих собственных страданиях, продают саму воду из недавно вырытых колодцев.

И вездесущий специалист по страхованию жизни тоже был на месте — делал большой бизнес!

Человек был по-настоящему безумен… всегда был безумен глубоко в тайниках своего мозга, где хранилась жадность, которая зародилась, когда его волосатый предок, в первые дни лука и стрел, наполнял свою пещеру мясом, пока зловоние не выгоняло его.

Мораль, приличия были почти забыты в бедламе. Какое они имели значение сейчас, когда каждая душа была обнажена? Мужчина стал груб, ужасным грубияном, а душа женщины была немногим прекраснее. Много было бесстыдно раскрашенных женщин, ведущих себя распутно.

Но на великом столпотворении не все было безобразно. Если преобладает зло, следует помнить, что его сопровождают ужас и страдание, двоюродные братья, имеющие отношение к безумию, а безумие — истинный родитель преступлений. Тот факт, что ни один человек с правильным типом мозга, с тем интеллектом, которым он должен обладать, не может быть преступником, давно признан как наукой, так и религией. Это было причиной того, что почти все тюрьмы превратились в больницы в начале двадцать первого века.

Но в городе Безумия не было больниц для больных людей.

Вечные силы добра и зла все еще действовали. Над отдаленными районами голода и нищеты, вдали от обезумевших торговых рынков, была протянута белая рука милосердия, и над телами тех, кому Великая перемена уже принесла смерть, были произнесены нежные молитвы веры и надежды. Религия была там, все вероучения объединились в последнем испытании. Но все эти благотворительные организации мало что могли сделать для облегчения страданий, изгнания ужаса или восстановления здравомыслия Великого хаоса.

И сама религия, по мере роста страха и страданий, грозила стать фанатичной, если не варварской. Великий евангельский лидер, выведенный из равновесия хаосом, уже выступал за человеческие жертвоприношения, чтобы умилостивить гнев небес.

Философия также становилась извращенной, и почти каждый человек стал философом с различными взглядами. Холодный ночной воздух был разорван пронзительными голосами этих мудрецов, которые взбирались на то, что было повыше, чтобы изложить свои теории относительно "почему, откуда и куда".

Стоицизм набирал силу по мере того, как таяла надежда. Знакомой фигурой среди ораторского братства был сгорбленный бородатый мужчина, одетый в белое, как древние пророки, который указывал костлявым пальцем на своих слушателей и насмехался: "Что, если это конец света? Ты не почувствуешь разницы и через тысячу лет. В любом случае, ты не больше, чем мешок с паразитами."

ГЛАВА VIII

Профессор Берк в гневе

Профессора Шерард и Берк из своего убежища на горе Шаста ежедневно рассылали миру послания, предлагая людям бежать из долин и умоляя жителей города Безумия распределиться по холмам. И хотя эти два астронома теперь были признаны главными исследователями Великой перемены, их призывы возымели мало эффекта.

— Пусть они остановят луну — тогда мы их послушаем, — был ответ обреченных, продолжающих собираться в низинах.

Лихорадочная и почти непрерывная работа по поиску какого-либо способа борьбы с притягивающим Луну магнетизмом истощила энергию Эрнеста Шерарда и подорвала его здоровье. Ему угрожал нервный срыв, и Милдред теперь ухаживала за ним, чтобы привести его в норму.

Неудача в обнаружении силы, могущей спасти мир, явно не встревожила энергичного, циничного профессора Фрэнсиса.

— Мир все равно не стоит того, чтобы его спасать, — проворчал он однажды после того, как оборвалась особенно многообещающая нить исследования. — Может быть, хаос, уничтожение, в конце концов, были бы лучше. Земля всегда была проклятой планетой.

— Зелен виноград! — упрекнула Милдред.

— Делайте вино, жизненную горечь рассеивающее, как мог бы сказать Омар Хайям, — ответил он.

— Старина Омар! Он любимый философ Эрнеста, — сказала Милдред, поворачиваясь к Шерарду. — Но я думаю, что Эрнест сейчас теряет уважение к Изготовителю палаток, потому что именно он сказал: Когда ты и я за Завесой пройдем, ох, но долго, еще очень долго Мир будет существовать!

— Но Омар, в конце концов, знал, о чем говорил, — заявил Берк. — Свидельством последние две строки четверостишия:

"Кто из нас приходящих и уходящих, прислушивается, как само море должно прислушиваться к брошенному камешку".

— Профессор, вы, как всегда, безнадежны, — рассмеялся Эрнест.

— И меня поражает, что сейчас мир еще больше изменился, — парировал Берк. — Где цивилизация, которой мы хвастались несколько коротких недель назад? Век интеллекта. Бум! Волны набегают на берега и стирают с лица земли несколько городов, а цивилизация в одночасье возвращается к варварству. Находясь под угрозой уничтожения, человечество храбро, как кучка испуганных зайцев, рационально, как кучка загнанных в угол крыс, послушно, как стадо гиен! Цивилизация — это даже не тонкий налет, это всего лишь мазок побелки! И когда побелка исчезает, человек предстает как трусливый негодяй, которым он всегда был, когда не мог доминировать, когда сталкивался с неизвестным. Лишенный последних остатков своего разума, он теперь спешит в центральные низменности, несмотря на все предупреждения. Он все еще следует за толпой, стадный до конца! Но земной шар поет свою лебединую песню, и через несколько недель все это закончится — так что отпустите дураков! И в конце концов, почему смерть в горах должна быть предпочтительнее смерти на равнинах? Да, может быть, дураки и правы — месяц или два жизни не имеют значения, когда сама Земля умирает. Эта проклятая Луна! Почему произошло именно это? Она только и делала, что ухмылялась Земле с тех пор, как заняла свое место в небе. Выглядит симпатично для влюбленных, а? Бум! Теперь она злорадствует над нами, и вся королевская рать не может стереть ее адскую ухмылку.

Профессор Берк, все еще в ярости, вышел из комнаты и поднялся в смотровую, чтобы еще раз взглянуть на зловещий спутник. Они не смеялись над вспышкой гнева своего товарища — они чувствовали, что он озвучил мрачную правду.

— Профессор, как обычно, прав, но он так жестоко откровенен при этом, — заметил Эрнест, направляя объектив на Луну. — Это не характерно для него, я бы сказал, что надвигающееся разрушение действует ему на нервы. Вы знаете, он обнаружил Великую перемену, и я полагаю, он думает, что бремя исправления проблемы лежит главным образом на его плечах. Он один из самых пессимистичных людей, которых я когда-либо знал, но он не имел в виду то, что сказал о том, что мир не стоит того, чтобы его спасать. На самом деле, он из тех парней, которые без колебаний отдали бы свою жизнь, чтобы спасти друга. Самый необычный персонаж, немного чересчур мрачный, но один из величайших астрономов и мыслителей в мире. Он был прав насчет глупости попыток победить Великую перемену, и смерть на равнинах ничуть не хуже, чем на холмах.

— Но ты не оставил надежды, — прокомментировала Милдред. — Ты все еще веришь, что может произойти что-то, что спасет мир, не так ли?

— Да, но я не позволяю своим надеждам обманывать меня. Знаешь, было сказано, что надежда — величайшая в мире лгунья. Что-то может произойти — луна может разлететься на куски. Но судьба человечества, похоже, предрешена. Несколько коротких недель покажут все. Луна врежется в Землю, или ледяная смерть из океанов затопит все. Лопнет еще один пузырь во вселенной, вот и все. Ты же знаешь, что рано или поздно они все должны лопнуть.

— Вечный, безжалостный закон перемен, — вздохнула Милдред. — Мне нравится, как это было выражено в стихотворении, которое я прочитала не так давно:

"Да, все, что есть, должно измениться и пройти.

Так говорят опадающие лепестки розы.

Солнце, которое сегодня целует теплые губы июня,

должно скоро засиять на холодных декабрьских снегах."

— А тебе будет страшно, Милдред, в сумерках последнего дня Земли?

Она улыбнулась в его заботливые серые глаза и ответила еще одним куплетом стихотворения:

"Когда наступает вечер и вокруг меня ползут тени,

почему я должен бояться встретиться лицом к лицу с общей судьбой?

Смерть в ее худшем проявлении — это всего лишь вечный сон,

Возможно, это дорога к вратам Эдема!"

— Стихотворение представляет собой странную смесь материалистической меланхолии и надежды, — прокомментировал Эрнест. — Возможно, это написал профессор Берк.

— Нет, он бы опустил часть об Эдеме, даже если это фигурально, потому что он не верит в повествование книги Бытия. И он бы испугался, что в саду будет Ева.

— Профессор — подлинный представитель рода женоненавистников. Но он не ненавидит тебя, Милдред. Только на днях он сказал мне, что его жизнь стоила бы того, чтобы иметь такую дочь, как ты.

Беседа закончилась, они еще раз посмотрели на ухмыляющееся ночное светило.

ГЛАВА IX

Люди вершин

С начала "лунного ужаса" прошло пять месяцев. До Луны было всего семьдесят семь тысяч миль. Земля совершала оборот менее чем за восемь часов. Человек потерял счет времени. Календарь стал неуместен.

От суши земного шара остались только горы и некоторые из более высоких плоскогорий, и на этих вершинах и плоскогорьях в каждой стране скопилось около десяти миллионов душ — остаток человечества.

Цивилизация, которую человек создавал десять тысяч лет, исчезла почти так же бесследно, как если бы ее никогда и не существовало. Где-то под бескрайними вздымающимися, забитыми льдом водами лежали руины всех великих городов, созданных человеком. Каждый земной мегаполис превратился в морской некрополь. Каждый континент вскоре стал бы единым целым с Атлантидой. Нептун пожинал жатву.

Собравшиеся со всех концов остатки людей на Земле оказались зажатыми между ледниковыми лавинами с полюсов и бушующими водами семи морей. Они оставались на равнинах, сбившись в кучу, пока отступать не стало слишком поздно, сбившись в кучу из-за тепла, а также из-за всепоглощающего страха. И когда океаны, прокладывая себе путь вверх по речным долинам, достигли равнин, а ледяные горы начали сползать вниз, в котловины, они бросились, обезумевшие и лишенные руководства, на более высокие участки земли. Миллионы людей, избежавших погрома, замерзли насмерть или погибли от истощения или голода. И бесчисленные другие миллионы были унесены потопом прежде, чем они смогли добраться даже до предгорий.

Из сорока миллионов беженцев в Омахе менее трехсот тысяч добрались до гор. Они погибли, как крысы в затопленной канализации, как кошки в мешках, выброшенные в ручей. Денвер был местом сбора, вероятно, ста тысяч самых здравомыслящих и проворных.

И те, кто достиг временной безопасности в высокогорье, оказались в бедственном положении, которое взывало к смерти. Лишенные крова, почти без пищи, безнадежные, почти сошедшие с ума, они устремились вместе за взаимным теплом и сочувствием, попеременно с жалостью глядя на уродливую, как горгулья, луну и вечно вздымающиеся моря.

Ужас и страдания превратили массу пораженных в нечто большее, чем автоматы. Человек больше не был мыслящим существом. Выжили только его инстинкты. Он перестал размышлять о лунной угрозе, казалось, приняв ее как нечто, что существовало всегда. Он знал страх, боль и голод так, как их знали дикие существа в поле и лесу. Он был безумен, но это было тупое безумие животного, замученного до покорности. Он больше не заботился о себе подобных. Он был голоден и ел все, что попадалось под руку. Он убивал камнями и дубинками животных, которые так же спасались в горах; пожирал их сырое мясо и пил их теплую кровь. Он жевал листву и корни деревьев и кустарников. Ему было холодно, и он искал тепла тела себе подобных и рыл норы в снегу и под камнями. Сначала он добывал огонь из ели и сосны, но его регресс был настолько стремительным, что он забыл, как добывать пламя в течение трех недель после достижения гор. Он вернулся к состоянию троглодита.

Исчезли тиски жадности и порока, сковывавшие душу человека в первые дни Великих перемен. Исчезли также все добродетели, кроме нетленной материнской любви, которая среди неописуемой фантасмагории безумия и страданий все еще приносила себя в жертву на алтарь преданности, чтобы бледные младенцы могли прожить еще один день.

Исчезло все, кроме воли к жизни, которая всегда сильнее, когда жизнь слабее всего, и когда Эребус[3] завладевает разумом.

Лишь горстка беженцев из последнего исхода достигла более высоких гор, где были разбиты лагеря тех, кто бежал, когда волны впервые начали разрушать берега. Большинство из них остановилось на нижних хребтах, откуда дальнейшая миграция вскоре была заблокирована быстро поднимающимися морями. Многие из небольших горных цепей теперь были почти полностью погружены под воду, их вершины поднимались из воды, как острова Южного моря. Орды пострадавших из города Безумия бежали в ближайшие горы Озарк, менее дюжины вершин которых теперь оставались над водой. Другие искали убежища на более высоких Аппалачах, но многие из этих гор также были быстро затоплены, и воды из Атлантики теперь прорезали огромные ущелья в их голубых твердынях, устремляясь вглубь страны, чтобы слиться с потоком из Тихого океана, который, сначала сдерживаемый непокорными хребтами у побережья, теперь прорвался во многих местах в результате коррозии и землетрясений, которые практически сравняли с землей сотни монархов в снежных коронах.

Президент, его кабинет и различные административные департаменты высадились на горе Митчелл. Правительство давно прекратило функционировать, но все еще поддерживало связь с немногими оставшимися радиостанциями мира, самыми высокими обсерваториями и самыми многочисленными сообществами обитателей горных вершин.

Поразительным контрастом с окружающим хаосом был статус пионеров великого переселения небольшого меньшинства, которое устремилось к высокой земле, когда наука и правительство впервые это посоветовали. Здесь человеческий разум сохранял свое господство, встречая неизбежное с непомерным мужеством и здравомыслием, стремясь поддерживать порядок до последнего.

Эти люди с вершин быстро организовались для предстоящей работы, и их сотрудничество и дальновидность создали общество, живущее на скалах в относительном комфорте. Прибыв в горы в основном на самолетах и привезя с собой большие запасы концентрированных продуктов питания, одежды и снаряжения, в том числе множество обогревателей, они немедленно приступили к тому, чтобы максимально использовать свое отчаянное положение. В преддверии того времени, когда изменившаяся погода окутывала скалы ледяным саваном, они вскоре оставили свои палатки и другие временные жилища и углубились в горные склоны, где соорудили большие помещения и проходы, используя инструменты для плавления твердой породы. И когда утомительная работа была закончена, они оборудовали свои берлоги атолампами, атонагревателями и радиоприемниками. Их питание состояло в основном из консервов и концентрированных продуктов. Воду добывали из горных речушек, а позже, когда эти маленькие ручейки замерзли, путем топления снега и льда. В качестве меры предосторожности на случай, если землетрясения будут угрожать их землянкам, вынуждая их бежать на другие вершины, они держали свои атопланы готовыми к немедленному взлету, храня их в специально проложенных туннелях-ангарах.

Эти меры, хотя и влекли за собой множество трудностей, на много недель предотвратили некоторые неудобства, но Великим переменам не суждено было сбыться. Теперь они были практически заперты в своих камерах. Они больше не осмеливались противостоять сильному холоду больших высот. Они толпились вокруг своих обогревателей короткими днями и короткими ночами, разговаривая вполголоса, поедая свои концентраты и большую часть времени спя, как животные, впадающие в спячку. Каждые несколько часов отряд мужчин, вооруженных лопатами и кирками, подходил к дверям пещеры и срезал ледяные покровы, чтобы обеспечить вентиляцию, и вскоре какой-нибудь более суровый обитатель скал выходил из тепла пещер достаточно надолго, чтобы навести подзорную трубу на бушующие, забитые льдом воды внизу или мельком увидеть раздувшуюся, налитую кровью Луну.

И эти люди с вершин начали замечать еще одну зловещую перемену: сам воздух исчезал.

ГЛАВА X

Дыхание Луны

Луна, оды которой поэты воспевали на протяжении веков, чей свет озарял глаза влюбленных с тех пор, как любовь впервые появилась, давно перестала быть чем-то прекрасным. Однако она казалась бы еще более удивительно красивой, чем когда-либо, если бы ее отправили на планету с доброй миссией, ибо красота тоже относительна.

Луна теперь была чудовищным медным шаром, тускло освещенным, чья громада закрывала так много неба, что почти все затмевающая тьма, пронизанная сверхъестественными цветами, окутывала мир даже в полдень. А ночью, казалось, не было ничего, кроме Луны, и с каждой ночью Луна становилась все больше, все зловещее. Другим странным эффектом была частота затмений как на Земле, так и на Луне, вызванная близостью двух тел.

Спутник потерял всякое сходство с золотым диском, который когда-то украшал небесный свод. Перемена была столь же поразительной, сколь и полной. Его "человеческое лицо" давным-давно исчезло, и на его месте вырисовывалась ужасная топография из мрачных гор, зияющих пропастей и изрытых оспинами равнин, хорошо различимых даже без помощи телескопа. Кратеры Коперник, Клавиус и Тихо были особенно заметны, и от последнего кольца равномерно во всех направлениях тянулись странные белые лучи, похожие на искусно вырезанные мраморные ленты. Длинная полоса Альпийской долины была еще одной заметной особенностью, в то время как Апеннины и Карпаты были настолько отчетливы, что их зазубренные вершины можно было увидеть выступающими зубчатыми очертаниями с поверхности спутника, которая теперь казалась слегка выпуклой.

По мере того как ее орбита сужалась, либрации Луны становились все более выраженными, а ее северная и южная шапки были наклонены внутрь, поворачиваясь все больше и больше к Земле. Время на спутнике также было нарушено, его периоды дня и ночи сократились. Он сократил свое расстояние от Земли примерно на 160 000 миль с начала своего путешествия к Земле, и соответствующее сокращение его орбиты сократило его два периода света и тьмы до менее чем пяти дней каждый.

Поэты всегда расходились во мнениях относительно цвета луны, одни воспевали ее серебристый свет, другие — золотой блеск. Но теперь шар не был ни серебристым, ни золотистым. Его общий цвет стал цвета полированной латуни, как видно при красном освещении. Его сияние быстро тускнело, и было странно отметить, что черные тени его гор становились все менее отчетливыми.

Это изменение было еще более примечательным, если смотреть в телескопы обсерватории. Казалось, что гигантские линзы приблизили каждую деталь на расстояние прикосновения. Астрономы теперь видели морщинистый лик Луны почти так же ясно, как если бы они находились на самой ее поверхности, а ее цвет под стеклами приборов был тускло-серым.

Близость спутника принесла много новых знаний о его физических характеристиках. Было показано, что его горы более сложны, чем считалось ранее, и наука теперь была уверена, что Альпийская долина была результатом контакта с каким-то блуждающим небесным телом. Его кратеры, по-видимому, были остатками или основаниями гигантских пузырей, поднятых вулканическими газами, когда спутник был расплавлен.

На сфере не было никаких признаков жизни, но доказательства того, что она когда-то была населена, были неоспоримы. Открытие, которое привлекло наибольшее внимание, заключалось в том, что на склоне горы Хэдли рядом со странными отметинами, обнаруженными профессором Берком, была вырезана гигантская фигура горгульи. Ее черты были слишком расплывчаты, чтобы дать четкую картину. Что касается иероглифов, то наука теперь была уверена, что они содержали математические вычисления.

Болометры[4] показали, что температура Луны была далеко не такой низкой, как считалось, и что ее поверхность отражала заметное количество солнечного тепла — около одной 400 000-й части. Был ли этот факт вызван близостью земного шара к Луне, оставалось предметом догадок. Однако во время лунной стигийской ночи температура упала почти до ста пятидесяти градусов ниже нуля, но это было не так холодно, как предполагала наука.

Профессора Шерард и Берк в своей отапливаемой обсерватории тратили почти каждую свободную минуту на изучение спутника, и Милдред Ример была в полном восторге. Все трое долго размышляли над иероглифами на горе Хэдли в поисках ключа к расшифровке, который, как полагал Эрнест, заключался в математических построениях.

— Я хотел бы знать их значение, даже в этот поздний день в жизни мира, — сказал он Милдред однажды вечером. — Я верю, что это записи оставлены погибшей цивилизацией. И эта странная фигура там наверху, должно быть, принадлежит лунному богу. Я удивляюсь, почему я не смог увидеть его до того, как произошла Великая перемена. Должно быть, его очертания не так бросаются в глаза, как у иероглифов. Но теперь я могу поклясться, что у него два огромных сверкающих глаза. Странно, однако, что никаких других признаков лунной цивилизации обнаружить не удается. Лунный человек, должно быть, жил в каких-то домах и строил храмы своим божествам. Кажется, что такие сооружения все еще должны находиться в хорошем состоянии сохранности из-за отсутствия воздуха.

— Ну, если такие руины существуют, они должно быть на другой стороне Луны, — сказала Милдред, отрывая взгляд от телескопа. — И, конечно, это маловероятно, поскольку температура на другой стороне должна быть невообразимо низкой. Обратная сторона Луны — как бы мне хотелось исследовать ее! И что-то подсказывает мне, что когда-нибудь я это сделаю. Луна всегда звала меня, и теперь, когда она так близко, что, кажется, я могла бы протянуть руку и коснуться ее, у меня возникает искушение протянуть руки и заплакать о ней, как, по словам родителей, я делала, когда был ребенком. Кажется, она притягивает меня к себе, как притягивает приливы и отливы. Интересно, почему.

— Потому что ты все еще моя Лунная девочка, — засмеялся Эрнест. И затем нежно добавил, — В конце концов, твое желание может исполниться. Позволь мне открыть тебе секрет. Я планирую отправиться на Луну, когда жизнь на этом земном шаре станет невозможной, и я думаю, что это путешествие можно совершить. Конечно, вы отправитесь со мной — вы и профессор Берк.

Милдред посмотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами. Радостное восхищение и предвкушение отразились в них, когда она обрела голос:

— Замечательно! Ты действительно это имеешь в виду, Эрнест? Расскажи мне, как ты собираешься совершить это путешествие.

— Посмотри в телескоп еще раз, — ответил он. — А теперь внимательно изучи тени Апеннин и скажи мне, что ты видишь.

— Их контуры больше не четкие и черные, — сказала она после минутного наблюдения. — Они гораздо менее отчетливы, чем были неделю назад. Что это значит?

— Это значит, — медленно ответил Эрнест, — что на Луне есть воздух — Луна начала дышать.

— И как ты это объясняешь?

— Мы уже заметили, что наша атмосфера ослабевает. Сам воздух разряжен. На мой взгляд, есть только один ответ — его тянет к Луне!

ГЛАВА XI

"Давайте отправляться"

Три дня спустя профессор Шерард сделал еще более поразительное открытие.

Луна замедляла свой ход!

Тригонометрические расчеты показали, что зловещий спутник теперь приближался к Земле со скоростью 4447 миль за двадцать четыре часа — почти на три сотни медленнее, чем его скорость неделей ранее.

Эрнест Шерард немедленно передал эту информацию оставшимся обсерваториям и радиостанциям народа вершин. Это открытие сразу же поддержали другие астрономы, в том числе профессор Джозефус Сэйр из Йеркса.

— Я поздравляю вас, — раздался из приемника голос профессора Сэйра. — Вы сделали все самые важные открытия с тех пор, как Берк обнаружил, это Великое изменение. Но я сам иду по следу чего-то большого. Что случилось с тенями на Луне?

На следующий день профессор Шерард передал свои последние слова всему миру. Это было послание последней надежды, призыв к переселению на Луну.

— Пусть каждый атолайнер и атоплан будут немедленно готовы, а все открытые машины будут закрыты кожухами, чтобы противостоять космическому холоду, — призвал он. — Луна — это единственное убежище, если кто-то из жителей Земли намеревается выжить.

— Сейчас до Луны всего шестьдесят шесть тысяч миль пути, — продолжил он. — В течение обычной недели он станет не более пятидесяти тысяч, несмотря на замедление скорости сближения. Тогда воды Земли поднимутся выше наших самых высоких вершин, многие из которых будут разрушены землетрясением или подмыты наводнением.

— За последние две обычные недели Земля потеряла примерно одну восьмую своей атмосферы. Необъяснимым образом воздух притягивается к Луне. Еще через две недели на спутнике должно быть достаточно воздуха для поддержания человеческой жизни.

— Луна замедляется примерно на триста миль в день. Ее скорость будет неуклонно уменьшаться, пока она не достигнет полной остановки, балансируя в пространстве. не произойдет, пока это не будет сделано. Затем она начнет отступать, повторяя свое путешествие, как и миллионы лет назад.

— И Луна будет удаляться по той же причине, что и в то далекое время. Приливы и отливы снова возьмут реванш.

— Чудовищная сила приливов, вызванная самой Луной, противодействует притяжению атомного магнетизма земли. И есть основания полагать, что сам магнетизм исчезает, вероятно, уносится в космос вместе с атмосферой Земли, хотя, возможно, этот агент, вызвавший Большие изменения, естественным образом рассеивается. Недавние открытия показывают, что магнетизм над водой менее силен, чем над сушей. Если это верно, то вполне вероятно, что он полностью исчезнет после того, как вся Земля окажется под водой.

— Когда Луна приблизится примерно на двадцать пять тысяч миль, на земле действительно наступит еще один ледниковый период. Хотя наш земной шар может превратиться в ледяной шар, подобный далеким планетам Нептуну и Урану, вполне возможно, что ярость приливов предотвратит застывание воды в целом. Однако там будут айсберги, по размерам соперничающие с Эверестом. Более того, планета будет практически расколота на части центробежной силой, которая уже проявляется в катастрофических землетрясениях. Но мир выживет благодаря своей плотности. Если Земля превратиться в расплавленную массу, как в те дни, когда она породила Луну, она изменила бы себя. По всей вероятности, вполне возможно, что она обеспечила бы Луне сестринский спутник.

— Будет ли Луна удаляться так же быстро, как она приближалась к Земле, — это вопрос догадок. Наука убеждена, что ее сфера покинула Землю очень нерешительно, и что приливной силе потребовались бесчисленные миллионы лет, чтобы перенести ее на расстояние, которого она достигла до Великого Изменения. Но есть другая теория, которая набирает обороты, и от истинности которой зависит возможность возвращения любого из жителей Земли в случае, если они достигнут Луны. Это теория Бартона, выдвинутая два десятилетия назад. Он утверждает, что Луна, когда она впервые покинула Землю, удалялась со скоростью несколько тысяч миль в день, ее скорость постепенно уменьшалась по мере ослабления приливного воздействия, пока, когда она не прошла около 150 000 миль, ее собственная гравитация почти уравновесила непокорные приливные силы, и что затем она почти остановилась, ее дальнейший уход — вопрос миллионов лет. Бартон также полагал, что Луна тогда обладала приличной атмосферой, теряя ее незаметно по мере удаления.

— Я никогда не был сторонником этой теории, но давайте надеяться, что это все-таки правда. Поскольку если бы Луна находилась на расстоянии 150 000 миль, жизнь на Земле была бы возможна, и, возможно, земляне, которым удалось достичь спутника, смогли бы затем вернуться. Но если принятая версия истории Луны верна, возвращение было бы невозможно по той причине, что Земля продолжала бы свое головокружительное вращение и была бы скрыта под ледяным морем в течение миллионов лет.

— Есть все основания полагать, что Луна скоро станет пригодной для жизни. Присутствие воздуха установлено вне всяких сомнений, и по мере ее продвижения к Земле будет присоединяться все больше нашей атмосферы. Ее климат становится теплее с каждым днем в результате того, что его атмосфера сохраняет все больше и больше солнечного тепла. Однако следует ожидать значительных колебаний температуры из-за его длительных периодов света и темноты, но экстремумы не будут столь выраженными, как раньше, поскольку ее дни и ночи сократились в соответствии с сужением ее орбиты.

— Я уверен, что нашим атопланам будет нетрудно достичь Луны, но они не смогут достичь ничего похожего на их земную скорость из-за разреженности воздуха. Конечно, было бы безрассудно пытаться совершить полет на самолетах, отличных от самолетов с корпусом, и даже эти машины должны быть снабжены достаточно мощными обогревателями. Мы не можем надеяться найти пищу на Луне, и следует ожидать отсутствия воды, хотя весьма вероятно, что на спутнике будут облака и дождь, когда его атмосфера станет плотнее. Кроме того, следует предусмотреть запас кислорода на случай чрезвычайной ситуации, и было бы неплохо, чтобы на каждом корабле имелся небольшой радиоприемник.

— Пусть в каждом самолете хранится как можно больше концентрированных продуктов и как можно больше воды, а каждый пассажир должен иметь самую теплую одежду из доступных. Также было бы неплохо взять с собой семена некоторых из наших самых выносливых культурных растений.

— Путешествие на Луну дает единственную надежду, какой бы слабой она ни была, и его следует предпринять как можно быстрее. Конечно, нет стопроцентной уверенности в том, что хоть одному землянину суждено приземлиться на спутнике и что, даже если путешествие будет совершено, все там не погибнут. Но лучше умереть в последней отчаянной попытке, чем беспомощно ожидать вымирания на этой планете.

— Мы бросим вызов Великим переменам! Давайте отправляться.

ГЛАВА XII

Последняя битва человека

Радио передало слова профессора Шерарда менее чем семидесяти пяти тысячам человек, хотя они прозвучали почти в каждом ухе на земном шаре. Из жителей Земли все погибли, за исключением людей на вершинах и горстки в обсерваториях.

От сотен тысяч несчастных душ, застрявших в нижних горах после слишком долгого пребывания на равнинах, не осталось и следа. Даже города Денвера больше не было.

И милосердны были приливы, которые унесли последних из них, были милосерднее, чем безжалостный холод, который убивал медленно и ужасно, более сострадательны, чем немой ужас, который затуманивал их разум, менее безжалостны, чем бессердечный голод, который заставил их в последние дни их ужасных страданий убивать и пожирать себе подобных.

Лишенные последних остатков здравомыслия и души, опустившиеся ниже уровня дикого животного, эти самые настоящие жертвы Великой Перемены почти исчезли, прежде чем их поглотили воды. Десятками тысяч они были убиты холодом и голодом. И это было в последние дни, когда человек, существо плотоядное, вернулся к каннибализму, но человек потерял всяческий человеческий облик. Существа, которые ползают на четвереньках, бормочут и воют, не являются людьми, точно так же человек не рвет зубами и когтями и не смотрит красно-зелеными глазами.

И в конце, когда дьявольская, полная луна была почти над ними, а дьявольские приливы хлестали их снизу, остатки этих предпоследних выживших были похожи на обезумевших волков. Четвероногие и по-настоящему волчьи, они выли и возносили свои адские вопли в небеса, пока милосердные моря не поднялись и не заглушили их стенания.

Многие из более удачливых обитателей вершин стали свидетелями через свои телескопы ужасного превращения человека в зверя, разыгравшегося на окруженных морем холмах внизу, но смертельный холод, который удерживал их в пещерах до последнего, милосердно помешал им увидеть отвратительный финал. Вопли человеческих вурдалаков, однако, вознеслись к их жилищам выше буйства приливов и ветров, разрывая их уши, как богохульства из самой преисподней.

Сотни людей с вершин сами стали жертвами сильного холода, который, проникая в их убежища через вентиляционные отверстия, не поддавался их теплу. По мере разрежения воздуха было необходимо расширять заваленные льдом входы. А потом, когда оледенение сковало их, лед почти запечатал их в камерах. Однако большинство выжило, их число составляло около шестидесяти пяти тысяч. Остальные десять тысяч выживших были астрономами и их коллегами-учеными, которые успешно боролись при обилии атопечек с холодом, бушевавшим в их обсерваториях, и беженцами, получившими там убежище в первые дни Великих перемен.

Народ вершин, получив последнее сообщение профессора Шерарда, не теряя времени, начал подготовку к лунному полету. Большинство их атопланов и несколько гигантских атолайнеров находились наготове в их горных туннелях, но большинство машин меньшего размера должны были быть переделаны, и все они должны были быть оснащены мощными устройствами для подогрева воздуха.

После завершения этих мероприятий была решена проблема наполнения каждого доступного дюйма тоннажа сгущенными продуктами, теплой одеждой, одеялами и тому подобным. У некоторых беженцев кончилась еда, и то, как более удачливые делили свои пайки и другие мирские блага с нуждающимися, действительно было красноречивым комментарием к духу всеобщего братства, который зарождался, когда наступили Великие перемены.

И мужчины нашли место во многих укромных уголках своих отправленных на Луну грузов, чтобы спрятать драгоценные безделушки жен и прислушаться к умоляющему голосу детей: "Папочка, пожалуйста, положи туда мою куклу".

Но главное испытание не наступило до тех пор, пока самолеты не были готовы к взлету. Из-за беженцев, которые добрались до вершин без помощи аэропланов, и необходимости наполнять машины необходимым, самолетов не хватало, чтобы разместить всех выживших, несмотря на уменьшение их численности.

Именно тогда человек стал человеком, полностью разорвав узы, связывавшие его с силурийской слизью, и доказав свое родство со звездами.

Именно тогда молодые и старые, слабые и сильные, и все, чей уход был бы потерей только для них самих, вызвались остаться и посмеяться над смертью, чтобы муж и жена, брат и сестра и все родные могли прожить еще один день.

И жертва была принесена без надежды на вознаграждение… была принесена в суровых Скалистых горах, эпических Альпах, непокорных Гималаях, величественных Андах и на всех других вершинах мира, где человек нашел временное убежище.

Затем наступило ожидание часа, когда они могли бы рискнуть пересечь воздушную дорожку между Землей и Луной. И если бы этот час не настал скоро, их приготовления были бы напрасны, ибо чудовищные моря уже бушевали высоко вокруг вершин, а айсберги, почти такие же огромные, как сами горы, барахтались в глубинах. Землетрясения нарастали по интенсивности и частоте, пока великие холмы не застонали в печальном аккомпанементе мучительному вращению Земли.

И обломки, которые оседлали этот великий потоп, были обломками мира, обломками цивилизации, чьи гордые дома и храмы разбились, как яичная скорлупа, когда моря их сокрушили.

ГЛАВА XIII

Прощай, Мир

— Давайте первыми отправимся в путешествие, — предложила Милдред Ример Эрнесту Шерарду сразу после того, как он передал свое последнее сообщение. — Мы назовем ваш самолет "Пионер". "Первый мужчина и девушка на Луне" — разве это не было бы романтично!

— Да, — согласился Эрнест, — но разве "Последний мужчина и девушка на Земле" не были бы такими же захватывающими? Однако я решил, что мы стартуем первыми, если это возможно. Я расскажу профессору Берку о наших планах.

Атмосфера Земли неуклонно разрежалась, тени на Луне становились все менее и менее отчетливыми, и наконец Эрнест решил, что воздушная дорожка достаточно плотная. Настал час, когда они были готовы к отъезду. Их аэроплан, стоявший на посадочной площадке под куполом обсерватории, ожидал только запуска двигателей и открытия дверей купола с электрическим приводом.

Никакой страх не овладел сердцами троицы, которая собиралась пуститься в самое опасное приключение, когда-либо предпринятое. Эрнест Шерард, хотя и был несколько озабочен, был так спокоен, как будто он всего лишь готовился пилотировать самолет до Лос-Анджелеса или Сиэтла, как в старые добрые времена. Милдред Ример была полна нетерпеливого энтузиазма. Профессор Берк казался совершенно равнодушным, за исключением вопроса о том, будут ли в самолете удобные спальные помещения. Они готовились бросить вызов самим небесам, рискнуть всем возможным. Рожденные на планете Земля, они были такой же ее частью, как холмы и моря, и их любовь к ней была сильнее, чем они осознавали. Где-то в глубине их сознания пульсировала мысль, что они совершают святотатство, не смирившись с общей судьбой. Это был их последний час на земном шаре, но мысль об опасностях, с которыми им предстояло столкнуться, скорее воодушевляла, чем угнетала их. Неизвестность скорее манила, чем отталкивала. Они не боялись.

Такое чувство охватило Эрнеста, когда он стоял у окна обсерватории и смотрел вниз на бурлящие воды и покачивающиеся айсберги, а затем на огромную луну.

— Мы похожи на эмигрантов, собирающихся отправиться в далекую и незнакомую страну, за исключением того, что эмигрант вполне уверен, что когда-нибудь сможет вернуться на свой родной берег, — сказал он Милдред. — Его собственная страна всегда кажется ему самой прекрасной в час расставания, и он осознает желание остаться, даже если остаться означает угнетение. Остаться на этой планете еще на неделю означало бы верную смерть, и все же мне не хочется уезжать, не потому, что я боюсь, а потому, что власть планеты надо мной кажется сильнее в ее самый темный час. Но идти мы должны, и я рад, что в течение следующего часа путешествие начнется.

— И я тоже хотела бы остаться, если бы у нас был хоть малейший шанс выжить, — размышляла Милдред. — Сейчас земля кажется мне более прекрасной, чем когда-либо прежде. Природа всегда сильнее всего взывала ко мне, когда была в самом буйном настроении. Я всегда любил шторм на море. И теперь, когда вся земля превратилась в бушующий океан, его ужасное величие, кажется, призывает меня остаться и стать частью жуткого безумия. Но зов луны сильнее. Моя мечта вот-вот сбудется, и я горю желанием начать великое приключение. Я уверена, что у нас все получится. Сколько времени нам потребуется, чтобы добраться туда?

— Вероятно, не более семидесяти часов, — сообщил ей Эрнест. — Луна сейчас находится примерно в пятидесяти восьми тысячах миль от нас. Максимальная скорость нашего самолета составляет две тысячи миль в час, но из-за разреженности воздуха он вряд ли сможет развить больше восьмисот миль. Профессору Берку и мне придется меняться в кресле пилота, чтобы каждый из нас мог немного поспать, потому что, когда притяжение Луны станет больше, чем земное, наш самолет начнет снижаться, а не набирать высоту, и за штурвалом должна быть твердая рука, чтобы направить его к Луне. Начав сейчас, я полагаю, что мы достигнем сферы в течение ее дневного периода, и это было бы большим преимуществом для успешной посадки.

— И нам придется оставаться взаперти в самолете в течение долгих лунных ночей? — спросила Милдред.

— Да, по крайней мере, на некоторое время, — ответил Эрнест. — Вполне вероятно, что в течение нескольких дней на Луне будет достаточно атмосферы, чтобы удерживать значительную часть солнечного тепла в течение ночей, но сначала нам придется оставаться в нашем корабле с максимальным нагревом и минимальной вентиляцией. Вероятно, первые два-три дня нам придется пользоваться нашими кислородными баллонами.

— Эти долгие лунные ночи будут весьма кстати, — вставил профессор Берк, который только что вошел в комнату. — Может быть, я смогу немного восполнить недостаток сна, которого мне так не хватало в течение нескольких месяцев. Мне почти жаль, что лунные ночи уже не такие длинные, как раньше.

— Вы готовы к полету, профессор? — спросил Эрнест.

— Ну, я полагаю, что там будет не хуже чем здесь, а может и лучше, — мрачно ответил он. — Луна не может быть хуже этого старого мира, и я не буду лить слезы, покидая его. В любом случае, жизнь здесь — всего лишь лунный свет, а на Луне не может быть его. Однако я начал надеяться, что вы забудете и оставите меня позади, и что, если проклятый старый ночной фонарь, который вы называете Луной, не остановится, он врежется в Землю с таким грохотом, что провалится до самого ада, где ему и место.

— Что в этом пакете у вас под мышкой, профессор — ваш экземпляр Шопенгауэра? — спросила Милдред, пряча улыбку.

— Да, несколько книг и хороший запас табака и других семян, — ответил он между затяжками своей неизменной трубки. — Держу пари, я буду первым землянином, обладающим даром предвидения, и вскоре они будут приходить ко мне на коленях за табаком, то есть, если мы действительно достигнем Луны, и на ней будет дождь, и там вырастет табак и если я не потеряю эти проклятые семена. Напомни мне об этом, когда мы достигнем Луны, хорошо?

— Вы уверены, что загрузили в самолет все, что нам нужно? — спросила Милдред, поворачиваясь к Эрнесту.

— За исключением одной из самых важных вещей из всех — телескопа. Я думаю, мы можем освободить место для маленького приборчика, который я использовал, когда моя обсерватория находилась на чердаке твоей матери, того, которое ты называла "большой пушкой". Я сейчас принесу его.

Через десять минут они были готовы отправиться в путь. Большие двери обсерватории были широко приоткрыты, впуская поток смертоносного воздуха. Эрнест завел мощные моторы.

— Прощай, дорогой мир! — воскликнула Милдред.

— Прощай, подлый макромир! — проворчал профессор

ГЛАВА XIV

Воздушный корабль летит навстречу Луне

Было раннее утро, когда Эрнест Шерард и его спутники покинули Землю на восходе солнца, до темноты оставалось менее шести часов.

Милдред и профессор Берк, сидевшие в задней части атоплана, имели прекрасный вид на мир, который они покидали. Эрнест, пилотировавший самолет, ничего этого не видел.

Глядя в маленькое смотровое окошко, Милдред и ее спутник увидели, что Земля, по-видимому, удаляется от их корабля. Однако это ощущение неподвижности во время подъема не было для них чем-то новым.

На расстоянии двадцати миль иллюзия вогнутости планеты была особо ощутима. Земной шар казался больше похожим на блюдце, чем на чашу — огромное блюдце, в котором находилась вращающаяся масса, поскольку движение вод все еще было различимо. Тут и там вырисовывались белые вершины гор и айсберги, последние отличались своим движением и блеском. Сверкая первозданными цветами, как титанические многогранные бриллианты, их сияние взметнулось высоко в небеса, подобно радугам, расправленным на коленях бога, и между движущимися ослепительными лучами далеко внизу можно было разглядеть темно-зеленый фон волнующихся морей. Милдред пришла в восторг и через громкоговорящую трубку прокричала Эрнесту описание увиденного. Профессор Берк не обратил на это зрелище особого внимания.

— Я и раньше думал, что это будет выглядеть именно так, — прозвучало его равнодушное замечание.

Когда они оставили сотни миль позади, Земля казалась плоской и темной. Игра солнечного света на айсбергах была едва видна, но едва ли менее прекрасна в своем приглушенном колдовстве смешанных оттенков.

Именно в этот момент путешествия Эрнест Шерард издал крик ликования.

— Я был прав! — воскликнул он. — Мы находимся в сотне миль от Земли, и воздух такой же плотный, как и тогда, когда мы стартовали. Луна наша!

Профессор Берк не слышал ликования Эрнеста. Первооткрыватель Великой перемены крепко спал.

Расчет Эрнеста относительно замедленной скорости самолета оказался абсолютно верным. Когда двигатели заработали на полную мощность, спидометр показывал около восемьсот миль в час.

Милдред наблюдала за исчезающей, уменьшающейся планетой до тех пор, пока оставался луч света. На расстоянии двух с половиной тысяч миль Земля была видна в своей естественной выпуклости и выглядела как огромный опал и сапфир. А полчаса спустя, в красном сиянии заката, она была подобна драгоценному камню в кольце Космоса, неописуемо прекрасному сплаву топаза и кровавика.

Затем наступила пурпурная ночь, и планета Земля погрузилась во тьму, если не считать слабо отраженного света Луны, который открывал ее в виде мерцающего зеленого и потускневшего золотого диска, чья колоссальная громада, похожая на тускло фосфоресцирующее море, подвешенное в космосе, почти полностью заполнила изображение ниже.

Пока Милдред упивалась красотой этой сцены, Эрнест окликнул ее.

— Перейди вперед и посмотри на звезды, — сказал он. — Ты не сможешь хорошо разглядеть их там, сзади.

Заглянув через его плечо, сквозь стеклянный колпак, девушка увидела панораму небесного великолепия, которая заворожила ее, удерживала в безмолвном экстазе. Прямо перед ней лежал огромный блестящий лик Луны, ее рябой лик был более ярким, чем она когда-либо видела невооруженным взглядом. И по обе стороны, и вверху, и внизу простиралась пустыня ослепительных точек света на стигийском фоне.

— Звезды! — воскликнула она наконец. — Я понятия не имела, что они будут такими блестящими. Я думала, что окружающий нас воздух приглушит их свет, как на Земле.

— И я тоже до недавнего времени так думал, — сказал Эрнест. — Разве ты не можешь догадаться, что означает их сияние?

— Не думаю, что смогу, — ответила она после минутного раздумья. — Пожалуйста, подскажи мне.

— Это означает, что мы находимся на небольшом расстоянии от космического эфира, что воздушный путь истончается ближе к центру, как если бы он проходил через сужающуюся воронку размером с Землю на одном конце и с Луну на другом. Конечно, самая узкая часть будет намного ближе к Луне, чем к Земле, потому что Луна — меньшее тело. Означает ли это, что воздух становится плотнее или разрежен по мере сужения, еще предстоит выяснить, но я полагаю, что он будет плотнее и что наша скорость будет увеличиваться, пока мы не пройдем горловину. Сейчас мы делаем восемьсот миль в час.

— А что, если мы вылетим из невидимого пути там, где он сужается? — с тревогой спросила Милдред.

— Это было бы концом нашего приключения. Наш корабль мог бы снова подняться в воздух, но было бы мало времени, чтобы выправить его, и он упал бы обратно на Землю, как отвес. Я боюсь, что такова будет судьба многих, кто придет после нас — тех, кто не будет знать, что блеск звезд предвещает грядущую опасность. Вот почему я направляю "Пионер" прямо в центр Луны.

— Когда профессор Берк сядет за руль?

— Как только он проснется. Я хочу быть за штурвалом, когда мы доберемся до опасной зоны, а пока я должен попытаться немного поспать. Я полагаю, он все еще спит.

— Он храпит. Он пропустил почти всю красоту, сказал, что знал, что там будут рекламные щиты, которые испортят пейзаж, если он захочет посмотреть.

Они возобновили созерцание звезд и размышления о Луне.

— Посмотри на Марс! — Милдред заплакала, увидев красную планету далеко в космосе. — Это похоже на саму маленькую луну!

— Да, и планеты будут казаться намного больше, когда мы приблизимся к стенам эфира. Это будет зрелище, которое взволнует даже профессора Берка, если он проснется вовремя.

— Я думаю, профессор — загадка даже для самого себя, — заметила Милдред. — Как можно спать в такое время? Я никогда не была такой бодрой, такой живой. Я чувствую, что не смогу заснуть, пока Луна не будет нашей. Я буду бодрствовать, по крайней мере, до следующей темноты.

— Через некоторое время будет не так темно, — напомнил Эрнест. — Ночь, которая окружает нас сейчас, вызвана тенью Земли, и скоро мы будем так далеко в космосе, что тень больше не будет пересекать наш путь, за исключением тех случаев, когда планета будет находится непосредственно между нами и Солнцем.

— И тогда мы увидим тень как при лунном затмении! — Милдред обрадовалась. — Наше путешествие настолько чудесно, что мне несколько жаль, что оно должно закончиться. Посмотрите на Орион там! Кажется, я почти могу сосчитать звезды в его конфигурации.

Они мчались дальше, гул моторов становился громче с каждым часом, говоря им, что воздух становится плотнее. И Милдред казалось, что песня моторов звучала так:

"Мы были первыми, кто ворвался в это тихое море".

ГЛАВА XV

Конец путешествия

Путешественники пролетели уже больше половины пути. Луна находилась всего в двадцати пяти тысячах миль от нас. Профессор Берк пробудился и бодрствовал достаточно долго и в течение восьми часов выполнял функции пилота, а затем продолжил свой сон. Милдред удалилась в свою каюту, чтобы поспать в первый раз с тех пор, как покинула Землю. Эрнест Шерард, уверенный, что они приближаются к точке наибольшей опасности, направил "Пионер" прямо на небольшой кратер Реомюр, центральную впадину на изрытой ямами поверхности спутника. Он должен был позвать Милдред, когда они приблизятся к самому узкому участку невидимой дороги, границы которой будут всего в нескольких милях, чтобы она могла увидеть звезды и планеты во всей их яркости и великолепие.

Профессор Берк не выказал никаких чувств, наблюдая за звездами из кабины пилота, но если бы он даже был вознесен на седьмое небо, он бы в этом не признался. Он рассматривал проявление эмоций, за исключением воинственного порыва, как проявление неустойчивости характера, точно так же, как он считал признаком умственной слабости полное согласие с кем-либо. Однако он признал, что панорама была запредельной красоты, но утверждал, что не видит в ней ничего выдающегося.

— Знаете, мы ожидали, что это будет выглядеть именно так, — сказал он Милдред. — Мы знаем причину, и было бы удивительно, если бы причина не привела к результату.

Когда Эрнест возобновил командование, самолет делал тысячу миль в час. В течение трех часов индикатор приближался к четырнадцати сотням. Именно тогда Эрнест окликнул Милдред.

— Мы приближаемся к решающему этапу, — сообщил он. — Воздух почти такой же плотный, как и раньше на Земле, и я полагаю, что в самом узком месте он будет еще плотнее, и в этом случае наш корабль превысит любую скорость, которую он когда-либо достигал.

— Как далеко мы от Луны?

— Едва ли больше двадцати четырех тысяч миль, еще через двадцать четыре часа наше путешествие должно закончиться, так как я полагаю, что остаток пути мы будем в среднем делать около тысячи миль в час. Вероятно, мы наберем в среднем две с половиной тысячи, когда окажемся в "горловине", и более тысячи в течение еще нескольких часов. И затем, когда воздух снова станет настолько разреженным, что наша скорость существенно уменьшится, мы, вероятно, достигнем точки, где притяжение Луны будет больше, чем притяжение Земли. Это потребует замедления нашего самолета, подобно торможению автомобиля при спуске с холма. Затем нам придется по спирали спускаться к Луне.

— Получается, что мы должны пройти тысячи миль по спирали, не так ли?

— Да, восемь или девять тысяч, я бы сказал. Я подсчитал, что мы будем так близко к Луне, когда произойдет изменение гравитации. Луна, мы должны помнить, тоже двигалась нам навстречу, хотя ее скорость значительно снизилась с тех пор, как мы покинули Землю. Тогда две сферы были разделены примерно пятьюдесятью восемью тысячами миль. Мы прошли не более двадцати девяти тысяч, но Луна, несмотря на свое замедление, продвинулась за это время примерно на пять тысяч. Это приближает нас к двадцати четырем тысячам миль, и примерно через час мы войдем в участок самого плотного воздуха.

— Я думаю, мы должны войти в него сейчас, — сказала Милдред. — Планеты почти такие же яркие, как маленькие солнца, и я уверена, что вижу слабое свечение солнечной короны. Я вернусь, чтобы снова взглянуть на Землю и я разбужу профессора Берка, чтобы мы могли вместе увидеть пылающее солнце. Я полагаю, он будет ворчать, когда его разбудят, но я много раз слышала, как он говорил, что хотел бы быть там, где он мог бы увидеть корону, не дожидаясь затмения. Однако у меня нет надежды на то, что зрелище оправдает его ожидания. Он наверняка найдет в этом что-то неправильное.

В двадцати четырех тысячах милях в космосе не было ни дня, ни ночи. Призрачные сумерки, не похожие ни на какие, которые когда-либо видели земляне, заполнили воздушную дорожку — сумерки, в которых был легкий намек на зеленый цвет. Милдред впервые заметила странные сумерки несколько тысяч миль назад и обратила на это внимание Эрнеста, и он сказал ей, что она, вероятно, обнаружит причину этого, когда в следующий раз посмотрит в заднее обзорное окно.

Один взгляд через стекло разрешил загадку для Милдред.

— Эврика! — воскликнула она, ее голос ликовал в переговорной трубке. — Это земной свет, Эрнест. Наш мир теперь представляет собой огромный шар мерцающего зеленого цвета. Его сияние кажется фосфоресцирующим. Виден весь земной шар, но мне кажется, я вижу, как ночная тень начинает наползать на одну его сторону… восточную сторону, я хотела сказать, но я потеряла всякое чувство направления здесь, наверху. Если бы Земля не была покрыта льдом и водой, я уверена, что могла бы разглядеть рельефы континентов. Хотела бы я, чтобы ты это видел, Эрнест. Это прекраснее всего, о чем я когда-либо мечтала. Невероятно, что такое может быть.

— Что ж, это подтверждает популярную научную теорию о цвете планеты Земля, — ответил Эрнест. — Однако, лично я полагал, что ее цвет, если смотреть издалека, мог быть как синим, так и зеленым. Профессор Берк всегда настаивал на том, что Земля — желтая планета. Интересно, что он теперь скажет по этому поводу.

— Он уже сказал об этом, — засмеялась Милдред. — Я застала его смотрящим на Землю, когда пришла разбудить его, и его единственным замечанием было то, что он только что сделал поразительное открытие, что Земля, а не Луна, сделана из зеленого сыра.

— Да, и я все еще утверждаю, что он желтый, если смотреть с достаточного расстояния, — торжествующе прозвучал голос Берка. — Опровергни это, если сможешь. И я также утверждаю, что ваша прелестная Луна, вероятно, вскоре повернется вокруг своей оси, хотя я не думаю, что Эрнест упоминал об этом положении вещей.

Милдред продолжала смотреть на Землю, пока черная бахрома не перевалила через ее край и не закрыла четвертую часть планеты. Именно тогда она впервые увидела выпуклую Землю. Планета вращалась так быстро, что она могла видеть движение тени по ее поверхности. Она рассказала об этом Эрнесту, и юный лунарий предположил, что мир вращается чуть меньше чем за пять часов.

— И несомненно, волны покорили все, кроме самых высоких вершин, — добавил он. — Интересно, осталась ли там хоть искра жизни? Температура, должно быть, почти такая же низкая, как здесь, наверху. Будем надеяться, что все атопланы уже покинули планету. Некоторые из них могут быть всего в нескольких тысячах миль позади нас.

— Насколько холодно снаружи? — спросила Милдред.

— Около девяноста ниже нуля. Лопасти пропеллера покрыты двухдюймовым слоем льда. Несколько минут назад было сто градусов ниже нуля, и подъем температуры является доказательством того, что воздух становится намного плотнее. Наш корабль сейчас развивает беспрецедентную скорость в две тысячи триста миль в час, и я предполагаю, что это означает, что мы находимся рядом с внешней пустотой. Иди теперь посмотри на солнце, Милдред, и приведи с собой профессора.

Следующий час был для них кульминацией самой вечности, единственным часом, в который была втиснута вся красота и великолепие, сотканное из основы творения… Первозданная слава вселенной, сияющая в бесконечности эфира… Красота непостижимая, невыразимая… Красота такая изысканная, что вызывала болезненное ликование… Красота, которая подавляла, требуя тишины… Небесное великолепие, не предназначенное для глаз смертных… Великолепие, которое ослепляло, только чтобы дать новое зрение… Солнце в своих красных одеждах пламени, развевающихся на пятьсот тысяч миль в космосе… Качели Плеяд… Туманное сияние Ориона… Сатурн, окруженный кольцами и множеством лун… Голубая Венера, прекраснейшая дочь солнца… Красный Марс, большой, как кровавая луна… Сама огромная луна… И, наконец, тьма необъяснимого космоса.

Спустя много минут голос Эрнеста нарушил напряженную тишину.

— Жаль, что мы не сможем увидеть это великолепие с Луны, — сказал он. — Её недавно приобретенная атмосфера затмит звезды и скроет корону. Возможно, мы видим их настоящую славу в последний раз, потому что воздушный путь уже расширяется. И, кстати, нам лучше подготовиться к изменению гравитации. Мы почувствуем себя легкими, как птицы, когда попадем под влияние Луны.

Два часа спустя они были за узкой полосой, великолепная феерия небес исчезла позади них. Скорость их воздушного аппарата снизилась до тысячи семисот миль в час. Перед ними, менее чем в двадцати тысячах миль, лежали мистические горы Луны.

На Луне был полный дневной свет, но яркость неуклонно уступала место монохромному серому. Этот кажущийся парадокс, как объяснил Эрнест, был вызван тем, что заимствованный блеск Луны исчезал, когда в поле зрения появлялась ее естественная тусклость.

Горы были едва различимы в сером тумане, а кратеры полностью исчезли. Однако Эрнест не предвидел особой опасности на этот счет, поскольку воздушная дорожка теперь была шириной в несколько сотен миль, что позволяло вести самолет с большей широтой. Он знал, что кратер Реомюр и другие лунные пятна появятся снова, когда окажутся достаточно близко, чтобы их можно было различить без помощи ушедшего света.

Пока они изучали лунный полумрак, произошел еще один переход. Черный круг начал расползаться по огромному пепельному шару, превращая его в шар из черного дерева. Это была тень Земли. Они видели много затмений со времен Великой Перемены, но ни одно из них не было таким впечатляющим, таким причудливым, как это. Они наблюдали за этим до тех пор, пока Луна полностью не потемнела, а затем пока чернота не переместилась в космос, оставив Луну наедине с ее странной, бледной мрачностью.

Настал час, когда притяжение Луны оказалось сильнее, чем притяжение Земли. Физические последствия этого изменения были не столь заметны, как они ожидали. Впервые они осознали, что спускаются, а не поднимаются, когда находились примерно в девяти тысячах миль от места назначения, а Земля находилась примерно в сорока пяти тысячах миль над ними. Через некоторое время "Пионер" спускался широкими, но все время сужающимися кругами.

А затем, когда оставалось пройти всего три тысячи миль, они смогли увидеть горные хребты в рельефном виде, в то время как кратеры казались пробоинами от снарядов на каком-то древнем поле битвы на Земле. Луна теперь была цвета серого выветрившегося песчаника.

Они снижались до тех пор, пока самые темные части спутника не приобрели цвет сланца. Процесс скольжения усложнялся из-за слабого притяжения Луны, и Эрнесту приходилось большую часть времени поддерживать двигатели в рабочем состоянии. Вниз, пока они не оказались ниже уровня самых высоких вершин. Вниз, пока расщелины и кратеры не разверзлись прямо перед ними.

В облаке лунной пыли они приземлились на ровном участке примерно в миле от Реомюра.

ГЛАВА XVI

Кратер Реомюра

Когда эпохальное путешествие закончилось, оставалась вероятность того, что оно было предпринято напрасно.

Высотомер "Пионера" сообщил им, что атмосфера Луны была такой же плотной, как та, которую они оставили на Земле, а термометр показал, что температура была на двадцать градусов выше нуля, но принесут ли долгие лунные ночи смертельный холод или нет, было вопросом, на который могла ответить только темнота.

Совершив самый опасный подвиг, на который когда-либо решались смертные, они почувствовали прилив страха теперь, когда путешествие закончилось — страха перед неизвестным, который был наследием самой жизни. Простиравшаяся вокруг них лунный пейзаж, гротескный и непривлекательный, казалось, нашептывал тайны, темные, как Апеннины, маячившие на далеком горизонте. Разум говорил им, что бояться нечего, но воображение намекало на силы изощренные и зловещие. Им было трудно поверить, что они действительно находятся на Луне. Великие перемены, полет в космосе и сама Луна теперь казались фантастическим сном.

В течение нескольких минут не было произнесено ни слова. Пронзительный голос профессора Берка первым прорезал лунную тишину.

— Давай выйдем наружу, — предложил он. — У меня такое чувство, как будто я жил в одном из тех древних нью-йоркских многоквартирных домов. Я хочу посмотреть, что находится внутри вон того маленького кратера.

— И кто будет первым землянином, ступившим на Луну? — спросил Эрнест. — Если профессору все равно, я предлагаю, чтобы Милдред была удостоена этой чести.

— Конечно, — согласился Берк. — Я бы, вероятно, отказался от этого, даже если бы Милдред не было здесь, потому что мне кажется, что первый раз провернуть трюк так же хорошо, как и второй раз, если не лучше, учитывая тот факт, что мир никогда не узнает об этом.

— Но это несправедливо, — возразила Милдред. — Эрнест почти всю свою жизнь посвятил изучению Луны, и именно его знания и инициатива привели нас сюда. Я настаиваю, чтобы ему оказали эту честь.

В качестве компромисса она и Эрнест вышли из самолета вместе, одновременно коснувшись земли.

— Первый мужчина и девушка на Луне! — ликовала Милдред. — Наконец-то моя мечта сбылась!

— Наконец-то, — эхом отозвалось Эрнест. — Знаешь, это тоже была моя мечта.

— И я задаюсь вопросом, не спим ли мы все еще, — удивилась Милдред. — Я чувствую себя как-то не по земному с тех пор, как вышла из самолета. Кажется, я действительно могла бы летать, если бы попыталась. Конечно, я знаю отчего, и это означает, что мы должны научиться ходить заново. Теперь мы не более чем лунные младенцы.

— Да, — сказал Эрнест, — мы должны учиться заново. Гравитация Луны составляет всего одну шестую земной, и поначалу мы будем почти беспомощны. Мы не так сильно почувствовали перемену до того, как приземлились, потому что корабль был в движении. И впрямь Лунные младенцы. Давай мы начнем прямо сейчас. Возьми меня за руку, и мы отважимся на короткий шаг — всего на несколько дюймов. Вперед!

Несмотря на их осторожность, первый шаг унес их на два ярда, и они упали бы головой вперед, если бы не слабое притяжение Луны, которое позволило им восстановить равновесие.

Их следующая попытка оказалась более успешной, хотя это был скорее прыжок, чем шаг. Их третья попытка была еще более обнадеживающей, и они были уверены, что вскоре смогут приспособить свое передвижение к лунным требованиям.

— Подожди, я покажу тебе, как передвигаться на этой обманчивой поверхности!

Профессор Берк вышел из самолета. Они обернулись и увидели, как он пригнулся для прыжка.

— Скажи, что ты собираешься делать? — встревожился Эрнест.

— Я собираюсь прыгнуть вон в тот маленький кратер. Вот как нужно путешествовать здесь. Здоровый прыжок перенесет меня по крайней мере на семь ярдов.

— Осторожнее!

Предупреждение пришло слишком поздно. Пухлый профессор уже был в воздухе. Его прыжок поднял его на высоту целых десяти футов, и он сделал полное сальто в воздухе и упал бесформенной кучей в двадцати футах от начальной точки, наполовину зарывшись в рыхлую почву.

— Первая ошибка, которую я совершил в этом году, — сухо сказал он, вставая и отряхивая пыль с одежды. — В мои расчеты не входило такое вознесение. Однако вы должны признать, что первая половина моего прыжка прошла с большим успехом.

Через несколько минут он частично освоил короткую походку, которой пользовались его товарищи, и неторопливо направился к кратеру, находившемуся примерно в пятидесяти ярдах от него. Яма была не больше воронки от снаряда, со стенами высотой около четырех футов.

Эрнест и Милдред ждали его возвращения. Они видели, как он после упорной борьбы добрался до полости, заглянул в нее и отрицательно покачал головой.

— И что было внутри? — спросил Эрнест по возвращении.

— Как я и думал — ничего, кроме внутренней части, и не так уж много.

— Этот кратер — не более чем яма от пня по сравнению с некоторыми лунными отметинами. — напомнил Эрнест. — Я полагаю, что Реомюр, вон там, окажется более плодотворным объектом для изучения. Это всего в миле отсюда, так что я предлагаю прогуляться и все осмотреть.

— Зачем идти пешком? — резко спросил профессор Берк. — Самолет доставил бы нас туда в мгновение ока.

— Да, но я думаю, что прогулка пойдет нам на пользу. Нам нужно немного размяться после нашего долгого заточения.

— Что ж, поступайте как хотите. Я останусь здесь, пока вы не вернетесь. Я хочу исследовать эту почву и посмотреть, будет ли на ней расти табак. Она выглядит так, как будто в ней содержится серебро.

Эрнест улыбнулся.

— Я думаю, что профессор, к сожалению, не доверяет своим ногам, — прошептал он Милдред, когда они начали свой поход.

Но лунный грунт действительно был веществом, достойным научного изучения. Он не был похож ни на одну почву, которую они знали на Земле. Цвета соли и еще более мелкозернистый, он казался смесью измельченной породы, измельченного мрамора и кремнезема. Она блестела на солнце и прогибалась под ногами, как сухой снег.

Последнее свойство, напоминающее зыбучие пески, как правило, усиливало эффект слабой гравитации Луны, и Эрнест и Милдред вскоре поняли, что ходить пешком — дело более сложное, чем показалось поначалу. Они сочли необходимым большую часть пути держаться за руки, и их утомительное путешествие заняло больше часа.

Но награда стоила затраченных усилий. Приблизившись к крепостным валам Реомура, которые возвышались примерно на четыреста футов, они сделали первое удивительное открытие в ходе своих лунных исследований.

Таинственные белые лучи, которые они видели в телескоп, получили объяснение!

Ведущие в бездну Реомура со всех сторон, как спицы в ступицу, лучи были не чем иным, как глубокими канавами, водными путями, вырытыми лунными людьми давным-давно. Их назначение было очевидным, они были созданы для накопления осадков высыхающего мира, перенося их в естественные резервуары кратеров через небольшие отверстия, просверленные в стенах. Большая часть каналов была покрыта странным песком, но у основания крепостных стен Реомюра было видно достаточно, чтобы рассказать об их истории. И когда Эрнест, используя свои руки как лопату, убрал немного песка со дна одной из канав на некотором расстоянии от кратера, он узнал, почему траншеи вокруг больших ям казались белыми в телескоп. Нижние стенки и днище были облицованы материалом, напоминающим отполированный до блеска мрамор!

Отверстия по бокам кратера были слишком малы, а крепостные стены слишком высоки, чтобы можно было исследовать внутреннюю часть.

— Вероятно, каждый значительный кратер расскажет одну и ту же историю — историю умирающей расы, — заметил Эрнест, когда они с Милдред повернулись, чтобы уйти. В его голосе слышалась нотка грусти. — Должно быть, лунным людям потребовалось много лет, возможно, столетий, чтобы превратить кратеры в резервуары. Марсиане, как полагает наука, когда-то занимались подобной работой — рыли каналы.

— Но почему, — спросила Милдред, — каналы главных кратеров белые на многие мили, в то время как каналы Реомура почти скрыты песком?

— Единственное предположение состоит в том, что кратеры Тихо, Коперника и Кеплера, чьи лучи наиболее выражены, находятся в областях, сравнительно свободных от этого вещества, которое мы назвали песком. Это, должно быть, особенно верно в отношении Кеплера, который расположен на одной из темных равнин, которые ранние астрономы называли морями. Я верю, что мы узнаем гораздо больше, когда посетим более крупные кратеры, где проходы через стены могут быть достаточно удобными, чтобы мы могли пройти и осмотреть внутреннюю часть. Реомюр — один из небольших кратеров, не более десяти миль в диаметре.

— Какой регион ты намерен исследовать в первую очередь?

— Ты должна была догадаться об этом — гору Хэдли, конечно. Вполне возможно, что мы сможем расшифровать иероглифы и узнать больше, чем смогли бы за годы исследований.

Начиная свой обратный путь к самолету, они увидели вдалеке профессора Берка, маленький издалека, который ходил узкими кругами и размахивал руками для равновесия, словно пингвин.

— Профессор, вероятно, скажет нам, что он пришел к поразительному выводу, что снежные лыжи облегчат наш перипатетический[5] прогресс, — предположил Эрнест.

— И я с ним соглашусь, — засмеялась Милдред.

Но в приветствии профессора не было ни одного приветственного слова.

— Я обнаружил, что этот песок точно такого же цвета, как грязная соль, — сказал он, — и я не верю, что на нем мог бы вырасти даже кактус.

ГЛАВА XVII

Гора Хэдли

— Начнем прямо сейчас или сначала немного поспим? — спросил Эрнест, поведав профессору Берку о своем плане посетить гору Хэдли. — Что касается меня, я предлагаю немного поесть, а затем немного поспать.

— А что касается меня, я отказываюсь сдвинуться с места, пока ты немного не поспишь, — заявила Милдред. — Ты не спал и шести часов с тех пор, как мы покинули Землю. И я признаю, что мне самой очень хочется поспать.

— Что ж, похоже, предложение принимается, — профессор Берк зевнул. — Я надеялся, что мы не будем рабами сна на Луне, что его власть ослабнет, как и закон тяготения, но, похоже, Морфей также является одним из лунных богов. Отправь нас на самую дальнюю звезду, и мы все еще были бы привязаны к Земле привычками. Поэтому давайте поспим.

Эрнест тоже зевнул.

— Я думаю, что я почти вымотался, но я не хочу сейчас терять много времени на сон. Лунная ночь начнется менее чем через двадцать часов, и я хочу сначала увидеть гору Хэдли. Семь или восемь часов сна должны привести меня в порядок.

— И как долго продлится темнота? — спросила Милдред.

— Не углубляясь в вычисления, я бы сказал, около тридцати часов. Это даст нам достаточно времени, чтобы наверстать упущенный сон.

— И, слава богу, на Луне нет будильников… и нет проклятых петухов, — прокомментировал профессор Берк. — Но я не очень хочу спать.

Отведав немного концентрированной пищи, они разошлись по своим койкам и вскоре погрузились в забытье.

Эрнест проснулся первым, примерно восемь часов спустя. Громкий храп, доносившийся из купе профессора Берка, подсказал ему, что его спутник все еще спит.

Нажав на кнопку связи, ведущей в комнату Милдред, Эрнест услышал ее радостное "хорошо!", прозвучавшее с первым звоном крошечного колокольчика. Через несколько минут она присоединилась к нему, напевая мелодию Каро Ном.

— Счастлива? — спросил Эрнест.

— Как будто мы вернулись на Землю, посещая оперу или наблюдая за бурей. Я полагаю, что на Луне не будет штормов. Представьте, как было бы чудесно увидеть, как грозовые тучи сражаются с вершинами Апеннин!

— Да, это было бы вдохновляюще. Возможно, мы не увидим здесь никаких грозовых облаков, но полного отсутствия грома не будет до тех пор, пока профессор Берк будет продолжать спать с открытым ртом. Я должен пойти и разбудить его немедленно, потому что гора Хэдли зовет нас. Нет смысла звонить в колокольчик, думаю, мне придется вытаскивать его из постели.

— Я не сплю уже час! — услышала девушка, как профессор возмутился в ответ на упрек Эрнеста.

Полчаса спустя они позавтракали сгущенкой и кофе, разогретым в подогревателях самолета, и были готовы отправиться в свой первый внутрилунный полет.

— Да, что с тобой такое! — воскликнул Эрнест, когда большая металлическая птица не смогла подняться при первых же толчках моторов. — Мы застопорились!

— Вы хотите сказать, что застряли, — торжествующе фыркнул профессор Берк. — Пропеллеры не привыкли к этому лунному воздуху. Ускорьте двигатели, и мы поднимемся.

— Я думал об этом, — засмеялся Эрнест, — но это, должно быть, тот же воздух, что был у нас на Земле, и он кажется достаточно плотным. Я все же думаю, что проблема кроется внизу — в том, что самолет по уши увяз в песке. Давай посмотрим.

Он заглушил моторы и выбрался наружу.

— Я был прав, профессор, — сообщил он минуту спустя. — Корабль практически покоится на своем корпусе. Лунный грунт — это настоящие зыбучие пески.

— Так я и думал, — пробормотал профессор Берк, потянувшись за трубкой, когда Эрнест вернулся в кабину пилота.

Под рывок мощных моторов "Пионер" поднялся со своего прочного ложа. После того как аппарат поднялся примерно на пятьсот футов, Эрнест развернул его и направил на далекие Апеннины.

— Как далеко находятся горы? — спросила Милдред.

— Не более пятисот миль. Мы могли бы добраться за несколько минут, но я думаю, что будем путешествовать не спеша, чтобы мы смогли изучить окрестности Луны.

— Окрестности Луны! Окрестности Луны! — Профессор Берк буквально затрясся от смеха. — Я всегда думал, что окрестности довольно своеобразны для Земли.

— Топографию Луны или лунный пейзаж, если вам так больше нравится, — рассмеялся в ответ Эрнест, и Милдред присоединилась к веселью.

Обширные участки странного серого песка, изрезанные тут и там небольшими кратерами, вот и все, что они видели на протяжении первых трехсот миль. Затем местность стала более пересеченной, равнина уступила место небольшим холмам, усеянным угловатыми валунами.

Эрнест внезапно накренил "Пионер" вверх, поднял его до восемнадцати тысяч футов, а затем повернул влево, в направлении большого круглого образования, которое появлялось в поле зрения.

— Кратер Эратосфена, я думаю, — сказал он своим спутникам. — Я не уверен в этом, но мы пролетим над ним и посмотрим

Зубчатые стены фантастической кольцевой равнины, казалось, надвигались им навстречу. В одном месте крепостные стены возвышались более чем на шестнадцать тысяч футов.

Вскоре они оказались над обширной оградой.

— Это Эратосфен, — сказал Эрнест. — Он около сорока миль в диаметре. Видишь этот большой холмик в середине чаши? Это массивная гора центрального комплекса, которая, если смотреть с Земли, иногда выглядела как кольцо кратера. Эратосфен — одна из лучших кольцевых равнин Луны, но Коперник, расположенный к востоку от Апеннин, больше. Эратосфен находится на восточной оконечности хребта, в то время как гора Хэдли находится на северной оконечности.

Апеннины стали видны еще до того, как они пересекли кратер. Угрюмая масса великой цепи казалась бесконечной. Эрнест удержал самолет на высоте восемнадцати тысяч футов и развернул его в направлении Маунт-Хэдли.

"Пионер" медленно двигался по причудливому пространству лаватических хребтов. Некоторые вершины вздымались подобно остриям игл, а между ними, далеко внизу, зияли глубокие, извилистые каньоны и ущелья. Величие Апеннин было настолько потрясающим, что землянам было трудно осознать, что они не находятся в призрачном сне.

Наконец они миновали северную границу хребта, и Эрнест указал на огромную вершину, которую он принял за гору Хэдли. Но никаких иероглифов видно не было.

— Надпись может быть находятся на другой стороне, — рискнул он предположить, направляя самолет вниз по все расширяющимся спиралям к подножию горы высотой 15 000 футов.

Первым открытием стали очки профессора Берка в толстой роговой оправе, которые, как он всегда утверждал, ему на самом деле не нужны.

— Смотрите! — крикнул он, когда они наполовину спустились вдоль скалы. — Смотри! — Его голос звенел от неземного восторга.

— Где? — в унисон воскликнули его товарищи, затаив дыхание.

— Там, внизу, позади нас! — Тщетно он взывал и указывал. Его спутники не видели ничего, кроме голой скалы.

— Теперь мы их потеряли! — Профессор Берк взвыл. — Не смогу увидеть их снова до следующего рейса туда и обратно. Они высотой в тысячу футов!

Эрнест сделал следующий вираж на огромной скорости.

— Там! Я вижу их! — воскликнула Милдред, когда другая сторона горы снова появилась в поле зрения. — Смотри, Эрнест!

Высота "Пионера" составляла около пяти тысяч футов. Внизу, примерно в двух тысячах футов от основания, был плоский склон горы Хэдли — стена цвета сланца, такая гладкая и прямая, что казалась работой какого-то ловкого лезвия и неизмеримо титанического труда. А на обширном откосе, выложенном беловатым камнем, было творение рук лунных людей.

Еще дальше внизу, у самого подножия утеса, между Хэдли и следующей высокой горой, простиралось ровное пространство шириной в несколько миль.

На этой равнине приземлился "Пионер".

ГЛАВА XVIII

Нечто

— Это невозможно, но я сделаю это, — прозвучало противоречивое заявление профессора Берка в роли иероглифиста после того, как он в течение нескольких часов изучал иероглифы на горе Хэдли.

Приземлившись примерно в миле от подножия горы, они первым делом подошли к утесу с изображениями для более тщательного изучения, но обнаружили, что гигантские размеры символов не позволяют изучать их с близкого расстояния. И была еще одна вещь, которую они обнаружили: персонажи, за исключением самой внушительной фигуры, гигантского существа, сделанного из материала, похожего на цемент, были из белейшего мрамора, глубоко и искусно врезанных в глинистую стену.

Теперь они вернулись к самолету, найдя там выгодную точку для наблюдения за загадочной панорамой с помощью своих биноклей.

Неотразимая, как манящая затерянная Атлантида, сбивающая с толку, как загадка фиванского сфинкса, фантастическая, как самый невероятный волшебный сон, картина привлекала их интерес.

Скрижаль возвышалась на две тысячи футов и на тысячу футов она простиралась вширь. Центральной фигурой было вытесанное Существо — было ли оно мужчиной или женщиной, богом или дьяволом? Перед ним коленопреклоненные приверженцы почти такой же причудливой формы, над ним и по обе стороны шли длинные строки лунных знаний, под ним — фигуры титанов, рассказывающие о математическом искусстве.

Центральная фигура, Существо, была высотой целых триста футов, несмотря на сидячую позу. Выполненное с глубоким рельефом, оно казалось каким-то кошмаром, превратившимся в камень. Хотя его черты были четко очерчены, во всем чувствовалась какая-то бесформенность. Это мог быть злой джинн из "Мистической лампы Аладдина" или фигура из самой преисподней. Его голова, если это можно было назвать головой, была больше, чем тело. Безусловно, самой заметной чертой были его глаза — большие выпуклые сияющие шары, расположенные высоко на выпуклом лбу и увенчанные чем-то вроде растопыренных антенн. Шары были по меньшей мере пятнадцати футов в диаметре, огранены и сверкали, как тысяча бриллиантов. Его нос был короткой свиноподобной мордой, его рот представлял собой огромную, многозубую, дряблогубую дыру, тянувшуюся почти от уха до уха и искривленную в ухмылке горгульи, полуулыбке, полуоскале. Его уши представляли собой огромные фантастические отростки, отходящие от челюсти ниже уровня кончика носа. Нижняя часть головы, как и верхняя, была округлой, что придавало ей очертания цифры восемь или, скорее, пухлого арахиса. Шеи практически не было.

Тело Существа было выпуклым и полосатым, как чудовищная луковица. Две массивные руки с тремя суставами, напоминающие по строению передние лапы насекомого, торчали из каждого плеча, нижняя пара была сложена поперек его пуза, в то время как две другие, вытянутые перед телом, сжимали колоссальный каменный блок, который угрожающе висел над огромной чашей, удерживаемой коленями, эти два предмета были похожи на что-то вроде ступки и пестика. Чаша была зажата между обрубками ног чудовища, которые по количеству соответствовали его рукам и также были трехсуставчатыми. Но что больше всего привлекало землян, помимо пылающих глаз идола, так это его руки и ноги, которые, хотя и были покрыты чешуей, были человеческими во всех остальных отношениях, даже до ногтей.

Существо было голым, бесполым.

Поразительным контрастом с грубыми пропорциями чудовища и его ужасным видом, но едва ли менее причудливыми, были фигуры его почитателей. Коленопреклоненные лунные люди, некоторые из которых были отвернуты от божка, были наполовину насекомыми, наполовину людьми. Их головы, огромные и почти идеально овальные, балансировали на длинных и абсурдно тонких шеях. Их глаза были просто пятнышками под нависшими бровями и, как у идола, увенчаны антеннами. Их носы были короткими и плоскими, с огромными ноздрями. Их непропорционально большие уши, возможно, были огромными копиями ракушек, и были радиально ребристыми внутри и зазубренными по краям. Их рты были довольно маленькими и несколько сморщенными, но не неприятными. В целом, их лица, хотя и были удивительно гротескными, не были отталкивающими.

Тела лунных людей также имели яйцевидную форму, но более заостренную, чем их головы. Окружность их груди, должно быть, в три раза превышала их осиные талии, с которых свисали короткие одежды, похожие на кожу. Рук и ног у каждого было всего по две, но они, как и у идола, были с тройными суставами и чрезвычайно длинными и тонкими, заканчивающимися, как и у идола, руками и ногами человеческой формы. Хотя фигуры были сделаны из цемента, как и идол, в них чувствовалась хрупкость. Цитируя профессора Берка, лунные люди выглядели как "отвратительные насекомые, таскающие повсюду абрикосовые лианы[6]".

Были и другие лунные люди, мужчины и женщины, вылепленные на скале, и несколько видов животных, но ничего, что указывало бы на их рост в натуральную величину, а если бы и были, сравнения были бы бессмысленны для землян. По обе стороны от идола на некотором расстоянии стояли группы выпрямившихся лунных людей, некоторые из них были закованы в доспехи и вооружены копьями и дубинками — без сомнения, лунные легионы. Солдаты также носили шлемы, странно похожие на шлемы древних рыцарей Земли, за исключением отверстий, через которые торчали антенны. Другие фигуры, предположительно женские, носили головные уборы в форме зонтика и несли корзины и кувшины. Было представлено несколько детей.

Животные, если это были животные, были еще более насекомоподобны, чем луняне. Хотя они различались по размеру и строению, тела у всех были овальными и без хвоста, а головы — просто шишками. Профессор Берк сказал, что они похожи на толстые сосиски с узлами на одном конце. Некоторые из зверей были четвероногими, другие — шестиногими. Среди шестиногих было несколько гигантских существ, по форме похожих на блох, за исключением того, что их тела не были сжаты с боков. Некоторые из них были запряжены в неуклюжие двухколесные колесницы и телеги. Там также были какие-то раздутые существа с выменем и сосками, несколько маленьких четвероногих, которых держали на поводке, как собак, и несколько других форм, которые нельзя было сравнить ни с чем, что земляне видели на своей планете.

Также были представлены сотни лунных объектов. Там были изображения гор, кратеров, пещер, домов, напоминающих глинобитные постройки, и одно из изображений внушительного здания с множеством окон, которое, должно быть, было храмом. Серия горизонтальных волнистых линий была принята землянами за изображение воды, а арка, пересекающая перпендикулярные волнистые полосы, выглядела как картина дождя, нарисованная доисторическим художником материнской планеты. И там было подобие самого материнского мира — два круга, в которых были вырезаны очертания земных континентов. Однако полушария было нелегко различить. Восточные континенты не совсем соответствовали тем, которые были известны землянам, западное полушарие показало, что Северная Америка соединена с Азией узким перешейком суши, а между Америкой и Европой, ближе к последнему континенту и охватываемому кругом, показывающим западную половину земного шара, лежал обширный участок суши, который земляне никогда не видели, но который, как они догадались, был Атлантидой. Очертания почти всех континентов немного отличались от тех, с которыми они были знакомы. Было ясно, что с тех пор, как были составлены карты, произошли большие геологические изменения. Например, у лунян был изображен Азиатский континент, простиравшийся до Борнео и включающий Филиппинские острова, и существовала Линия Уоллеса[7] между Азией и Австралией.

Иероглифы тянулись во всех направлениях, строка за строкой. Некоторые из них были вырезаны над идолом и по обе стороны от стоящих лунных людей, а также по бокам колесниц и повозок. Многие персонажи были более ста футов в высоту, другие, особенно те, что были на транспортных средствах, относительно маленькие.

Арифметические расчеты у подножия горы были легко понятны. Их простота казалась поразительным доказательством того, что луняне знали, что Земля обитаема, и пытались донести их значение до планетариев. Сначала была длинная прямая отметка, тире, а затем еще одна отметка, за которой следовал символ для цифры 1. Эта система продолжалась через цифру 8, каждая сумма сопровождалась своим символом, затем перешла в восьмеричное умножение, а затем в математические символы, которые земляне не могли расшифровать.

Вырезанное, естественно, заинтересовало Эрнеста и Милдред больше, чем все, что они видели с тех пор, как достигли спутника. Теперь Эрнест знал, почему он не смог увидеть великого идола с Земли: его цементный состав был почти таким же темным, как и сланцевый фон. Однако он полагал, что должен был увидеть его сверкающие глаза. Милдред уделяла мало внимания иероглифам, предоставив их расшифровку профессору Берку. Отвратительность бога очаровала ее, и она заявила, что глаза фетиша гипнотизируют. А что касается профессора Берка, то он буквально потерял себя, пытаясь расшифровать иероглифы. В перерывах между энергичными затяжками трубки он время от времени издавал загадочное, дразнящее "Ах!", а затем снова погружался в молчание, и в его глазах появлялся рассеянный прищур озадаченности.

— Ну, и что вы о них думаете, профессор? — Эрнест наконец осмелился прервать исследование своего спутника.

Именно тогда профессор Берк сказал, что это невозможно сделать, но он сделает это, добавив, что лунные люди, вероятно, оставили где-то что-то вроде Розеттского камня[8], но искать его было бы бесполезно, так как он не содержал бы ничего, кроме столь же запутанных надписей.

Поэтично рассуждая о боге и других гротескных фигурах, он процитировал По:

"Они не мужчина и не женщина…

Они не являются ни животными, ни людьми…

Они упыри."

Прошло девять часов с тех пор, как они прибыли в Маунт-Хэдли. В воздухе уже чувствовался холод, предвещавший лунную ночь.

— Еще всего несколько часов света, а потом долгий сон, — заметил Эрнест.

— Я долго не буду спать, — заверил профессор Берк. — Я намереваюсь записать каждую из этих цифр на бумаге и остаться до следующего восхода солнца, если потребуется, чтобы расшифровать их.

— Как вам будет угодно, — улыбнулся Эрнест, — но мы с Милдред собираемся сделать перерыв между очередной поездкой к подножию горы. Мы хотим поближе изучить глаза идола… и, возможно, мы найдем этот Розеттский камень.

Они вернулись два часа спустя и обнаружили, что профессор Берк все еще усердно занимается расшифровкой иероглифов. Он приветствовал их вопросительным ворчанием.

— Мы не нашли мисс Розетту, — объявил Эрнест, — но мы обнаружили, что глаза идола сделаны из сотен бриллиантов или других камней, таких же блестящих, некоторые из них размером с мужскую ладонь. И мы сделали еще одно открытие.

— Чушь собачья! — пропищал профессор Берк.

— Это правда, — подтвердила Милдред.

— О, я не настроен скептически на этот счет, — сказал он, — но какая здесь польза от бриллиантов, даже если они были такими же большими, как сам идол? Каким было другое открытие, Эрнест?

– “Что слева от изображенного утеса есть пещера, достаточно большая, чтобы вместить наш самолет. Мы проведем там ночь, частично защищенные от холода. Конечно, обогреватели обеспечат нам комфорт, но мне не нравится идея разбивать лагерь здесь, на равнине.

Прошло еще три часа, а затем наступили лунные сумерки. Температура упала ниже нуля. Профессор Берк закончил свою расшифровку.

— Смотрите! — Взволнованно воскликнула Милдред, когда Эрнест готовился запустить самолет для короткой поездки.

Шар зеленовато-золотого цвета, такой огромный, что занимал почти половину лунного горизонта, поднимался над зубчатыми горами. Это была Мать-Земля, восставшая, чтобы нести ночное бдение над своей холодной, мертвой дочерью, Мать-Земля, славная своими собственными страданиями.

Планета сияла сплошным изумрудным сиянием с топазовым оттенком и окутывала спутник сверхъестественными сумерками.

— О, Боже, как красиво! — Милдред пришла в восторг. Она протянула руки к светящемуся миру.

Эрнест вспомнил, что ее крик радости был таким же, какой она издала, когда давным-давно впервые посмотрела через "большую пушку" на Юпитер и его семейство спутников.

— И как ты прекрасна, — услышал он свой шепот. — Иногда я думаю, что те самые боги, которые создали тебя, должно быть, сами удивляются твоей красоте.

Девушка, все еще охваченная восторгом, не услышала его.

ГЛАВА XIX

Радио заговорило

— Есть там кто-нибудь? Там есть кто-нибудь? Что ж, будь я дважды проклят!

Красочная ругань профессора Берка разбудил его спутников с первыми лучами лунного рассвета. Они разделили ночь на четыре периода, проводя большую часть своего "дневного времени" за чтением, и каждый раз, когда они просыпались или ложились спать, профессор Берк все еще корпел над рисунками, скопированными со скалы.

— В чем дело? — спросил я со своей койки.

— В чем дело? — Профессор был явно взволнован. — Достаточно важное дело. Мы просто мечтали, вот и все. Мы все еще на Земле. Я только что заснул, проработав почти миллион часов над этими адскими иероглифами, когда радио… но подождите, вы сами это услышите, через мгновение.

— Услышу что? — раздался голос Милдред.

Словно в ответ на ее вопрос, из приемника донеслось пронзительное "Ку-ку-ку!".

— Пронзительный певчий пронзает глухое ухо утра! — драматично процитировал профессор Берк. — Что я тебе говорил? Проклятая тварь начала кукарекать минут десять назад и достаточно громко, чтобы разбудить мертвого. Я кричал "Привет!", пока не охрип, но единственный ответ…

— Ку-ка-ре-ку! — метко вставило радио.

— Как сказал бы По, "только это и ничего больше", — закончил профессор.

— Может быть, это сон, и нам снится, что мы вернулись на Землю, — предположила Милдред, ее лицо было обрамлено занавесками ее койки.

— У меня есть ответ! — Эрнест вспыхнул после мгновения оцепенения. — Еще один самолет приземлился на Луне! Вы знаете, мы здесь уже довольно давно, и я бы не удивился, если бы их прибыла целая стая.

— Как я и предполагал, — пробормотал профессор. — Конечно, это так и есть.

— Но почему он не отвечает? — продолжил Эрнест. — Конечно, петух — не единственный его обитатель. Попытайтесь вызвать их снова, профессор. Я буду с вами прямо сейчас.

Профессор Берк снова повернулся к радио.

— Это профессор Берк… говорит Фрэнсис Берк. — прорычал он. — Приветствую вас, земляне! Приветствую! Я…

— Ку-ка-ре-ку!

— Черт возьми, с кем я говорю?! — рявкнул профессор и сел.

Эрнест присоединился к нему мгновение спустя, за ним последовала Милдред, которая дрожала от возбуждения.

— Неудивительно! — воскликнул Эрнест после поспешного осмотра радиоприемника. — Микрофон отключен!

Профессор Берк тяжело опустился на стул и застонал.

Эрнест быстро отрегулировал механизм и крикнул "привет".

Тишина.

— Привет! Привет!

А затем, после более громкого крика, заговорило радио.

— Папа! Папа! — раздался в эфире детский голос. — Проснись, папочка! Кто-то зовет нас!

Мгновение спустя послышалось мужское "привет!".

Эрнест ответил, и его спутники подошли поближе к усилителю.

— Это профессор Эрнест Шерард из обсерватории Маунт-Шаста, — объявил он. — Мои спутники — профессор Берк из обсерватории Берка и Милдред Ример, моя ассистентка. Мы считаем, что мы были первыми, кто высадился на Луну. Сейчас мы находимся в нашем самолете в пещере под горой Хэдли, на стороне утеса с изображениями.

— Это доктор Элмо Харвестон из Мейдстоуна, Англия, и моя маленькая дочь Томасина, — ответил голос. — Конечно, я слышал о вас и о профессоре Берке и понял, что вы были первыми, кто покинул Землю. Мы достигли Луны прошлой ночью рано утром, то есть около двадцати пяти часов назад. Мы приземлились на плато рядом с высоким горным хребтом, кажется, цепью Рук. По крайней мере, еще три самолета находятся здесь. Я просигналил им вскоре после того, как прибыл. Один из них, подождите минутку, пожалуйста, пока Томасина не перенесет своего любимого петуха в другое купе, он кукарекает во все горло… один из них пилотировал американец по имени Хогреф из Детройта. Привез свою семью и нескольких родственников. Немец по имени Экхофф тоже здесь, но я очень плохо знаю немецкий и не смог с ним поговорить. Третий корабль привез Антуана Латасте, молодого французского инженера, и нескольких детей-беженцев, которых он подобрал в Пиренеях. Самолеты широко разбросаны. Американец приземлился на равнине рядом с большим кратером. Немец упомянул Берген, так что я предполагаю, что он где-то в горах. Француз говорит, что он находится рядом с большой канавой длиной почти в сто миль — без сомнения, в Альпийской долине. Но я полагаю, вы уже разговаривали с ними и, возможно, с другими.

— Нет, — сказал ему Эрнест, — мы были так заняты изучением надписей на горе Хэдли, что совершенно забыли о радио, пока ваш петух не разбудил профессора Берка несколько минут назад. Я полагаю, прошлой ночью вы работали на другой длине волны, иначе мы бы услышали ваши сигналы. Возможно, к этому времени здесь будет дюжина или больше самолетов.

Харвестон проявил большой интерес к иероглифам, и Эрнест дал краткое описание, также рассказав ему о лунном идоле.

Затем разговор перешел к их перелетам на Луну, и Харвестон сказал, что он подошел так опасно близко к границе космоса, что его самолет едва не перевернулся, прежде чем он осознал ситуацию.

— Я боюсь, что сотни кораблей погибнут в эфирном море, — встревожено поделился мыслями Эрнест, — но не было никакого способа предсказать такую опасность.

— Каковы ваши ближайшие планы? — спросил Харвестон.

— Мы покинем пещеру, как только позволит температура. Еще едва рассвело, и мы не осмеливаемся выйти из самолета, пока солнце не взойдет через несколько часов. Профессор Берк сказал мне, что он хотел бы еще раз взглянуть на иероглифы, чтобы проверить некоторые из своих переводов. Он работал над ними почти всю ночь напролет и думает, что решение уже в поле зрения. У вас есть карта Луны?

— Что ж, нашей следующей остановкой будет большой кратер Тихо. Я думаю, что исследование его белых лучей окажется наиболее интересным с учетом того, что мы уже нашли в одном из небольших кратеров. Предположим, вы встретите нас там, скажем, примерно через шесть часов, и мы вместе подадим сигнал на разных длинах волн, чтобы узнать, сколько других самолетов прибыло. Я не думаю, что у вас возникнет много проблем с определением местоположения кратера из-за четкостей его лучей, и вы гораздо ближе к нему, чем мы.

Они все согласовали и договорились окончательно.

— Ну, старый товарищ, — Эрнест повернулся к профессору Берку, — я полагаю, вы захотите еще немного поспать, пока мы ждем солнца.

— Да, я мог бы это сделать с удовольствием, поскольку мне больше нечего делать, пока я не смогу проверить эти надписи. Но мне совсем не хочется спать. Знаешь, есть некоторые смертные, которые смеются над Морфеем. О Наполеоне и Эдисоне говорили, что они часто неделю или больше не спали. Они также были великими людьми. Я, — он тщетно пытался подавить зевок, — ну, как я уже сказал, мне нечего делать, пока я не смогу проверить свои копии. Думаю, я пропустил целый ряд символов. Не давай мне спать слишком долго.

— Подождите всего минуту, прежде чем вы уйдете на покой, профессор. Я думаю, что направлю самолет ко входу в пещеру, чтобы мы с Милдред могли наблюдать восход солнца.

Пять минут спустя переход был сделан, и Эрнест и Милдред в зачарованном молчании наблюдали за неописуемым великолепием лунного рассвета. Профессор Берк восторженно храпел.

— Смотри! — внезапно воскликнул Эрнест, разрушая чары. Он указал на небо.

Высоко над равниной, сверкая крыльями в первых лучах солнца, на фоне неба была изображена огромная фигура.

— Это атолайнер! — воскликнула Милдред. — Он движется в эту сторону. Давайте посмотрим, сможем ли мы подать сигнал ему!

— Нет, — возразил Эрнест, — радио может разбудить профессора Берка. Мы свяжемся с ним позже.

Они наблюдали за огромной металлической птицей, пока она не пролетела над ними и не скрылась за Апеннинами.

ГЛАВА XX

Кресент-Сити

Кресент-Сити, один из крупнейших американских атолайнеров, низко и неторопливо летел над лунными равнинами. Апеннины остались в пятистах милях позади. Высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати пяти, на белой фуражке которого были знаки различия капитана, сидел в кабине вместе с пилотом и изучал лунный пейзаж в бинокль. Его темные глаза были мальчишескими, задорными, но орлиный нос, твердый рот и квадратная челюсть свидетельствовали о находчивости и решимости.

Вскоре он опустил бинокль и обратился к пилоту:

— Немного влево, Мартин — в ту сторону. Теперь прямо вперед. Мне не нравится, как выглядит этот песок там, внизу. Это хуже, чем Сахара. Я думаю, что в нескольких милях впереди есть более твердая почва — во всяком случае, там темнее.

Затем в передатчик, который донес его голос до каждой каюты:

— Мы приземлимся через несколько минут, но, возможно, придется пробыть на корабле несколько часов. Здесь много воздуха, но снаружи будет слишком холодно, пока не взойдет солнце.

Атолайнер сразу же превратился в столпотворение восторга. Пассажиры, большинство из которых наблюдали за происходящим из окон своих кают, толпой бросились в проходы и устремились к дверям, их голоса был наполнены радостью и восторгом. Долгое путешествие закончилось. Они были в безопасности. Луна принадлежала им. Лучи раннего солнца манили, и они с готовностью откликнулись на зов.

Десять минут спустя капитан заговорил снова, и при его словах судно перешло в длинное, грациозное скольжение.

Кресент-сити остановился в десяти милях от песчаного моря, на пепельной равнине, гладкая, покрытая сланцем поверхность которой тянулась бесконечно вперед.

Пассажиры снова ринулись к дверям, но резко остановились. Изменение гравитации, ощущавшееся лишь слегка, пока самолет находился в движении, теперь делало их беспомощными и смешными.

Капитан повернулся к ним лицом и одним словом остановил их передвижение.

— Нам придется снова учиться ходить, — сказал он как можно более серьезно. — Мы должны остаться на корабле на три или четыре часа. Термометр показывает, что снаружи восемьдесят градусов ниже нуля. А пока попытаемся выяснить, не опередили ли нас какие-нибудь путешественники.

Он повел шатающихся, барахтающихся землян в радиорубку и сел перед микрофоном. Пассажиры собрались вокруг и, затаив дыхание, ждали, пока он поворачивал диск и кричал "Алло!" при каждом движении.

Вскоре они были вознаграждены. В ответ раздалось отчетливое "Привет!”. Приветствие прозвучало жутковато бесстрастно, как голос, который пришел к ним сквозь космос.

— Это капитан Сьюэлл Эллингтон, Кресент-Сити, Новый Орлеан, — прокричал человек у микрофона. — Мы только что прибыли — нас семьдесят пять человек.

— Добро пожаловать на Луну! — весело откликнулся голос. — Это доктор Элмо Харвестер из Кайдстоуна, Англия. Совершил путешествие со своей маленькой дочерью на маленьком самолете. Прибыли примерно сорок пять часов назад. Где вы?

— Хотели бы мы знать. У нас нет времени сориентироваться. Боясь, что корабль утонет в песке, мы продолжали лететь, пока не достигли скалы, гладкой, как пол. По-моему, это одно из так называемых морей — Море Облаков или Море Влажности.

— Кто ваши пассажиры?

— В основном жители Луизианы и Техаса, которые искали убежища в горах Центральной Америки. Мексиканцев на борту немного. Проделал это путешествие без происшествий. Кресент-Сити, вероятно, был первым крупным атолайнером, покинувшим землю. Ушел примерно через семьдесят пять часов после последнего сообщения Шерарда.

— Профессор Шерард сейчас здесь — он прибыл первым, — сообщил Харвестон. — Я разговаривал с ним несколько часов назад. С ним профессор Фрэнсис Берк и ассистентка Шерарда, молодая женщина. Они находятся в пещере под горой Хэдли, в Апеннинах. Прибыли по меньшей мере еще три самолета.

— Неужели это так! Что сказал Шерард?

Харвестон дал краткий отчет о своих беседах с профессором Шерардом и другими землянами, завершив предложением, чтобы Кресент-Сити также отправился на Тихо.

— Если вы находитесь в Море Влажности, вы находитесь всего в нескольких сотнях миль от Тихо, — добавил он.

— Что ж, мы будем там, если только песок не помешает нашей посадке, — заверил Эллингтон. — До тех пор, прощайте.

Доктор Харвестон первым добрался до Тихо, опутив свой самолет недалеко от кратера. Оставив своего спящего ребенка на ее койке, он немедленно начал исследовать окрестности, и его первым открытием было то, что стены кратера были высотой в несколько тысяч футов, образуя возвышение в форме пня в центре огромного, пологого блюдца из темной породы, которое, в свою очередь, было окружено более темным лавоподобным веществом, на фоне которого огромные лучи кратера, распространяющиеся во всех направлениях, ярко выделялись.

Он осматривал почти перпендикулярные крепостные стены Тихо, размышляя, можно ли на них взобраться, когда гул мотора заставил его обернуться. Огромная громада Кресент-Сити вырисовывалась вдалеке. Он приземлился позади него, на ровном месте примерно в миле от кратера, рядом с одним из больших лучей.

Его пассажиры немедленно начали выходить из многочисленных дверей, многие из них делали неестественные шаги и падали друг на друга, сбитые с толку своей необычайной легкостью. После нескольких попыток они смогли кое-как ходить. В группе было около тридцати женщин, некоторые с младенцами на руках, и они двигались более осторожно, им помогали мужчины из самолета.

Харвестон, вышедший им навстречу, увидел, как они собрались вокруг высокого человека в белой шапочке, которого он принял за капитана Эллингтона, чьи жесты указывали на то, что он обращается к ним. Вскоре он указал в сторону Харвестона, а минуту спустя двинулся в его направлении, возглавляя процессию, которая двигалась медленно и фантасмогорично. Некоторые земляне держались за руки, чтобы избежать неприятностей, но большинство из них, за исключением женщин и нескольких маленьких детей, проделали самостоятельно свой утомительный путь. Было падений, некоторые из которых болезненно заканчивались на твердой поверхности.

— Где профессор Шерард? — был первый вопрос капитана Эллингтона, когда формальное представление закончилось.

— Я и сам удивляюсь, — ответил Харвестон. — Шерард сказал что-то о том, что профессор Берк хочет снова изучить иероглифы, и я предполагаю, что это то, что задержало его.

— Вы уже исследовали белые лучи?

— Только с воздуха. Они идут во всех направлениях. Давайте мы посетим ближайший из них, пока ждем Шерарда.

— У меня есть идея…

Замечание Эллингтона было прервано восклицанием мальчика с острыми глазами.

— Смотри! Что-то летит!

Капитан Эллингтон направил свой бинокль на пятнышко на фоне неба в направлении Апеннин.

— Это профессор Шерард, я полагаю.

Его предположение было правильным. Пять минут спустя первые земляне, достигшие Луны, прибыли в Тихо, их самолет приземлился рядом с машиной Харвестона.

Эрнест и Милдред вышли вместе, их сразу же окружили и тепло приветствовали.

— Сегодня рано утром мы видели, как Кресент-Сити пролетел над горами, — обратился Эрнест к капитану Эллингтону, — но не подали сигнала, потому что профессор Берк спал.

— А где сейчас профессор Берк?

— Его отсутствие объясняется тем, что он заперся в своей каюте с заявлением, что останется там до тех пор, пока не разгадает тайну горы Хэдли, — объяснил Эрнест.

— Он уверен, что решение близко, — добавила Милдред.

— Мы как раз собирались изучать белые лучи Тихо, когда вы прибыли, — сообщил Харвестон Эрнесту. — Пойдем дальше или сначала подадим сигнал остальным на Луне?

Эрнест полагал, что просигнализировать было бы мудрее всего, указав, что некоторые из возможных прибывших могут быть поблизости, и что было бы лучше связаться с ними до того, как они снова отправятся в полет. Было решено, что они попросят всех, с кем они могли бы общаться, присоединиться к ним в Тихо, и что они встретятся через час и сообщат о результатах.

Эрнест и Милдред вернулись в "Пионер" и обнаружили, что профессор Берк все еще корпит над своими иероглифами. Капитан Эллингтон, проинформировав своих пассажиров о своей задаче, последовал за большинством из них в Кресент-Сити. Харвестон нашел свою маленькую дочь все еще спящей.

Через несколько минут сигналы трех самолетов охватили Луну на всех длинах волн.

В конце часа Эрнест сообщил, что разговаривал с Хогрефом, американцем, о котором упоминал Харвестон, и с итальянцем по имени Казелла, который полагал, что находится в Лунных Альпах. Харвестон рассказал о беседе с соотечественником по имени Бэнкс, с канадцем по имени Фэрроу и с испанцем, чье имя он не смог расслышать. Бэнкс был где-то на равнинах, и канадец полагал, что он был в Море Спокойствия. Капитан Эллингтон установил только одну связь, и то с немцем Экхоффом, который сказал, что покинул горы и приземлился возле кратера. Каждое судно перевозило от двух до шести пассажиров, в основном семьи и родственников владельцев.

Не было найдено никаких следов француза ЛаТасте, которому Харвестон сигналил ночью.

— Я предлагаю, чтобы мы сейчас посетили ближайший луч, — сказал Эрнест. — Я думаю, мы найдем это очень увлекательным.

Затем он рассказал Эллингтону о своих открытиях в небольшом кратере Реомюр.

Сопровождая Милдред, они вскоре добрались до луча и обнаружили, как и предполагал Эрнест, что это был один из многих искусно выполненных каналов, предназначенных для доставки воды в кратер под действием силы тяжести. Дно было сделано из того же материала, похожего на мрамор, который Эрнест и его спутники наблюдали в Реомюре, а борта были оштукатурены беловатым цементом, который они видели там же.

Канал в этом месте был шириной в полмили и глубиной не более ста футов, но ближе к кратеру становился уже и глубже, а в другом направлении — менее прямым, следуя по широким долинам слегка неровного рельефа.

— Предположим, мы пойдем вдоль канала к основанию скал, — предложил Эрнест. — Я полагаю, что туннели в стене будут достаточно большими, чтобы мы смогли войти и исследовать внутреннюю часть.

— И как ты думаешь, какой толщины стены? — спросила Милдред.

— Вероятно, тысяча футов или больше. Нам придется воспользоваться нашими карманными фонарями.

Они обнаружили, что туннели Тихо были около четырнадцати футов в диаметре и прямые, как ствол винтовки, хотя, казалось, были сделаны с помощью грубых инструментов.

— Тихо напоминает мне мышеловку — одну из тех, что с дырками по всему периметру, — засмеялась Милдред.

— И это может оказаться ловушкой, ввергнущей нас в яму, если мы не будем смотреть под ноги, — предупредил Эрнест, когда они готовились войти в темноту.

Основание стены оказалось даже толще, чем предполагал Эрнест. Они прошли более тысячи футов, прежде чем увидели свет на другом конце тоннеля.

Внутренняя часть кольцевой равнины была залита солнечным светом, когда они достигли конца туннеля, и они были поражены открывшейся им картиной, ошеломленные ее необъятностью. Она была настолько велика в диаметре, что глаз не мог охватить ее, бассейн имел форму неглубокой чашки и местами такой же гладкий, как асфальт. Его центральная область, едва видимая невооруженным глазом, по-видимому, находилась не более чем на тысячу футов ниже уровня поверхности Луны.

Земляне сначала осмотрели большую чашу в свои бинокли, а затем в маленький телескоп, который был у капитана Эллингтона с собой. С помощью последнего прибора обнаружили ряд отверстий ближе к центру.

— Что это, Шерард — еще туннели? — осведомился Харвестон.

— Акведуки, — ответил Эрнест. — Они, вероятно, доставляли воду к отдаленным жилищам лунных людей. Вы заметите, что более глубокие щели на дне резервуара были заполнены цементом. Должно быть, лунарианам потребовалось много веков, возможно, тысячелетий, чтобы завершить эту работу.

— Тысячелетия, — задумчиво повторил Харвестон, и они снова погрузились в раздумья, вглядываясь в необъятность котловины.

Голос Эрнеста нарушил тишину.

— Давайте вернемся к самолетам, — сказал он.

ГЛАВА XXI

История Луны

Когда исследователи вернулись, во временном лагере царила суматоха.

Прибыл еще один самолет, и жители Кресент-Сити собрались вокруг него.

Двое мужчин стояли у нового корабля, дико жестикулируя, соперничая за право голоса.

Одним из них был профессор Берк. Речь другого выдавала в нем галла, а его щеголеватая внешность — парижанина.

Профессор Берк, увидев Эрнеста и Милдред, бросился к ним.

— Я нашел это! — крикнул он. — Я разгадал лунную загадку! Позволь мне рассказать вам!

— Одну минуту, профессор, — сдержал его Эрнест. — Позвольте мне поприветствовать новоприбывшего.

— Я Антуан ЛаТасте, коренной парижанин, — представился незнакомец на чистом английском. — У меня есть отличная новость! Я прибыл с далеких гор Луны, где я нашел…

— Еще раз я прошу тебя, мой друг, подождать, пока я не расскажу свою новость, — рявкнул профессор Берк.

Эрнест в конце концов уговорил своего компаньона позволить ЛаТасте выступить первым.

— Я достиг Луны как раз перед тем, как опустилась ледяная тьма, — драматично начал француз. — Боже мой, это была долгая ночь! Я приземлился в горах рядом с большой долиной глубиной в милю, шириной в несколько миль и я не знаю, как давно. Мы оставались там, дети и я, до тех пор, пока снова не забрезжил рассвет. Мы стартовали вместе с солнцем, летя, как я предпологал, в северном направлении. Горы вскоре остались позади, и под нами расстилалась песчаная равнина, усеянная маленькими кратерами. Примерно через три часа мы приблизились к другому горному хребту. Он был намного выше, чем тот, который мы покинули, и гораздо более пересеченный. Его вершины вздымались подобно фонтанам лавы, перекрываясь во многих местах. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил круглую равнину посреди гор. Я почти пересек ее, прежде чем увидел нечто такое, что внезапно заставило меня развернуться. В центре равнины была глубокая впадина, а вокруг нее развалины многих зданий!

Он сделал паузу для эффекта и отдышался, а затем продолжил:

— Я приземлился рядом с руинами и исследовал их около двух часов. Солнце стояло уже высоко к тому времени и стало тепло. Ну, о зданиях особо нечего рассказывать, от них мало что осталось, кроме нескольких колонн, но послушайте — на этих колоннах были начертаны иероглифы, которые привели бы в замешательство китайца. И тогда я сделал еще одно открытие. Я осматривал равнину в бинокль, чтобы увидеть то, что я смог увидеть, когда мое внимание привлекло то, что казалось рядами отверстий у основания окружающих гор. Сфокусировав бинокль, я обнаружил, что это были двери, и что стены вокруг них также были покрыты странными письменами. Я не посещал пещеры — показалось вполне возможным, что в их глубинах подстерегают какие-то ужасные, неизвестные существа. Итак, сделав несколько снимков руин, я вернулся к самолету и улетел в другом направлении. Я продолжал лететь, пока мой взгляд не встретил величайший сюрприз из всех — ваш лагерь здесь, внизу.

Кратковременное молчание, последовавшее за странным рассказом француза, было нарушено профессором Берком.

— Поздравляю, мой друг! — воскликнул он, делая шаг вперед и энергично пожимая руку ЛаТасту. — То, что вы нам рассказали, является частью моей собственной истории. Теперь они мне поверят. Подойдите поближе, все вы, и я раскрою секреты Луны.

Профессор выпрямился во весь рост и, напустив на себя все свое достоинство, начал внушительным тоном:

— Знаете ли вы, что Луна — дитя Земли, но старше своей матери с точки зрения эволюции жизни. Лунариане достигли вершины своей цивилизации, когда мы, земляне, были еще троглодитами — "когда человек убил человека в звериной ярости и съел мозг его костей".

— Жизнь появилась здесь за много веков до того, как она появилась на Земле, по той причине, что Луна, будучи гораздо меньшим телом, остыла за сравнительно короткое время.

— Лунные люди вымерли по меньшей мере 600 000 лет назад, но я расшифровал их историю, записанную на поверхности горы Хэдли.

— Что касается того, как я разгадал эту тайну, на данный момент должно быть достаточно краткого изложения. Все известные нам на Земле письмена с картинками имели общие характеристики, и я исходил из гипотезы о том, что здесь существовала похожая система, то есть, что иероглифы на горе Хэдли были идеографическими, составленными, в значительной степени, из объектов, представленных картинками и знаками. Однако вскоре я обнаружил, что лунные символы были частично фонографическими, что указывало на то, что лунные люди достигли стадии развития письменности, если не цивилизации, сравнимой с древними египтянами.

— Какое-то время все шло хорошо, но тот факт, что многие объекты, знакомые лунным людям, не имели земных аналогов, представлял собой глухую стену. Однако некоторые из них были достаточно простыми. Например, их символы солнца и звезд были почти идентичны тем, которые были придуманы доисторическими землянами. То же самое с их водными символами — горизонтальными волнистыми линиями, представляющими море или озеро, в зависимости от их длины, и перпендикулярными волнистыми линиями под аркой, обозначающими дождь.

— Используя эти определяемые символы в качестве ядра, моя задача состояла в том, чтобы заставить неизвестные символы идентифицировать себя, установив их связь с известными знаками, подобно тому, как ребенок реконструирует картинку по кусочкам картона.

— Но долгое время я не мог заставить персонажей расположиться как надо, и не раз я был почти готов признать неудачу. Однако иероглифы всегда были моим хобби, поэтому я продолжал. Если бы я не был знаком со всеми известными на Земле рисунками, лунные легенды навсегда остались бы для меня загадкой.

— Ну, я решил, что могу быть таким же упрямым, как символы, и, говоря кратко, я закончил их перевод менее часа назад. Работа не так полна, как мне хотелось бы. Есть ряд пробелов, которые мне пришлось заполнить дедуктивно, но я уверен, что перевод по существу правильный.

— Миллионы лет назад, вероятно, в эпоху позднего олигоцена Земли, лунные люди, тогда на заре своей цивилизации, были обитателями равнин. Столетия спустя, вероятно, в нашу эпоху позднего миоцена, они достигли уровня цивилизации, сравнимого с тем, на котором поднялся занавес истории Земли. Именно тогда они изобрели свое изобразительное письмо и стали строителями, а не кочевниками. Рассвет другой эры, который, по моему мнению, наступил примерно 600 000 лет назад, застал лунариан приближающимися к пику своего прогресса.

— Именно тогда начались их Великие перемены. Луна постепенно удалялась от Земли на протяжении веков и теряла свою атмосферу и тепло. Прошло еще пятьдесят тысяч лет, и их озера, многие из которых располагались в ложах кратеров, стали не более чем лужами. Их горные ручьи, настоящих рек не было, превратились в забитые льдом ручейки. Луна становилась иссушенной и холодной.

— В конце концов удлиняющиеся ночи стали такими холодными, что жизнь в городах равнин стала невозможной. Затем лунные люди искали убежища в горах, в естественных пещерах, которые они позже расширяли и расширяли до тех пор, пока холмы почти не обвалились. Здесь, в недрах гор, они проводили свои ночи, и в течение долгих дней последних нескольких тысяч лет они занимались только одним — накапливали свои скудные водные осадки.

— Иероглифы на горе Хэдли рассказывают об их борьбе. Им потребовалось десять тысяч лет, чтобы выдолбить горы, и еще пять тысяч, чтобы превратить кратеры в резервуары. Некоторые из кратеров были естественными бассейнами и не нуждались в "белых лучах". Однако к большинству из них пришлось прорыть каналы — их были тысячи. Лучи всех, за небольшим исключением, теперь покрыты песком из-за лунных землетрясений или других возмущений. Они трудились тысячелетиями, но были бессильны против большей катастрофы — гибели атмосферы, хотя в конце концов изобрели грубое подобие вентилятора, чтобы подавать воздух в свои пещеры.

— Руины, которые обнаружил месье ЛаТаст, указывают на место одного из их самых ранних убежищ. Многие тысячи отправились туда во время первого переселения и построили город на безгорной равнине. Этот город, настоящий мегаполис, просуществовал более тысячи лет, но холод в конце концов вынудил его жителей покинуть его и унес в горы.

— Сложная система подземных городов в конечном счете проникла во все горные цепи, кроме Апеннин. Это были их священные холмы, сохраняемые в неприкосновенности как владения их бога, великого Он-Она, чье воображаемое подобие было создано на склоне горы Хэдли в эпоху расцвета их цивилизации.

— Иероглифы указывают на то, что их величайший пещерный город находился в том, что мы знаем как горы Дорфель, из-за близости огромных кратеров Байи и Клавиус, впадины которых, как и почти во всех главных кольцах, были превращены в естественные резервуары, удерживающие воду, поступающую в их пещеры через подземные акведуки. Под горами Лейбниц был еще один великий город. Этот хребет, согласно надписям, частично состоит из чистого мрамора, их Белые горы, и именно здесь они добывали материал для строительства "белых лучей", которые доставляли воду в резервуары, камень перевозили по равнинам в транспортных средствах, запряженных тягловыми животными, которые напоминали гигантских блох.

— Он-Она была их единственным богом. Наполовину мужчина, наполовину женщина, идол представлялся бесполым в убеждении, что он, вернее, оно, подчинил себе все страсти. Его изображение было выполнено в барельефе на Хэдли с лицом, обращенным к Земле, а его глаза, пятнадцать футов в диаметре, были сделаны из сотен огромных бриллиантов. Да, настоящих бриллиантов, друзья мои.

— Лунные люди смотрели на огромный шар земли как на злое существо, которое гнало их все дальше в космос и пожирало их воздух, и они молили своего идола сразиться с его силой. Их мудрецы, по-видимому, понимали, что планета обитаема, поскольку в последние дни они попросили лунных скульпторов и ремесленников изобразить трагическую историю Луны на стене вокруг идола, возможно, в качестве призыва о помощи.

— Их религия была жертвенной. Огромные статуи Он-Она были установлены в каждой пещере пещерных городов, и жертв было множество. Похоже, они были раздавлены насмерть чем-то вроде ступки с пестиком на коленях идола.

— Из-за слабой гравитации лунные люди эволюционировали по линиям, почти полностью отличным от линий их земных сородичей. Они были полных одиннадцати футов ростом, большеголовые и отчасти насекомоподобные по строению, хотя в некоторых отношениях они мало отличались от позвоночных и людей. Однако за последние пятьдесят тысяч лет их страданий они претерпели выраженную физическую метаморфозу из-за климатических и атмосферных изменений. Их тела стали чрезвычайно выпуклыми, поскольку их легкие расширились до огромных размеров, их ноздри раздулись, а уши увеличились. Их кожа утолщалась, и ближе к финалу природа наделила их волосами для защиты от холода. Большая часть низшей жизни Луны исчезла во время перемен, и если там были птицы, они, должно быть, исчезли довольно рано, поскольку на скале не изображено ничего с крыльями.

— Я уже говорил, что конец наступил около 500 000 лет назад. Миллион лет может быть даже ближе к этой отметке. Они набросали карту Земли на горе Хэдли, и на рисунке изображен перешеек, который когда-то соединял Северную Америку и Азию в Беринговом проливе, и континент, который, должно быть, был Атлантидой.

— Вобщем, символы рассказывают о многих других вещах, включая легенду о том, что когда-то на другой стороне Луны был великий океан, но если вы взглянете на небо, я думаю, вы найдете это более интересным. Похоже, собирается дождь!

ГЛАВА XXII

Предчувствия Берка

Лунное небо было испещрено хаотичными завесами пара, настолько прозрачными, что они, казалось, сами сомневались в собственном существовании.

На Земле это предвещало бы лишь еще один темный день, здесь это казалось чудом, и пришельцы из большой сферы наблюдали за происходящим широко раскрытыми в удивлении глазами.

Призрачные клочья серого двигались медленно, нерешительно, словно осознавая свою отчужденность и боясь объединиться. Но через некоторое время они осмелились объединиться, извиваясь волнами, а затем встречаясь и сливаясь, образуя более плотное целое. Именно тогда земляне осознали, что дует приятный ветерок и что воздух слегка влажный.

И когда само огромное солнце было почти полностью закрыто, голос профессора Берка возвысился над приглушенными голосами его товарищей, первым разрушив чары.

— Наконец-то Луна коснется ее губ, чтобы напиться, — произнес он выразительно, рассеянно, словно обращаясь к своей музе. — Скоро пойдет дождь, и ужасная жажда Луны будет утолена. Наполеон сказал своим солдатам: "Столетия смотрят на вас сверху вниз". Я говорю, что сквозь эти облака и каждое завихрение, испещрившими лунное небо, пять тысяч веков смотрят вниз.

— Как вы думаете, будет шторм? — спросила Милдред, которая вместе с Эрнестом, капитаном Эллингтоном, доктором Харвестоном и ЛаТастом стояла рядом с профессором.

— Вряд ли, — улыбнулся он, вспомнив любовь девушки к буйным настроениям природы. — Это будет не более чем легкий дождь — может быть, только сильный туман. Я боюсь, что мы не услышим приглушенный раскат грома. Что скажешь, Эрнест?

— Наверное, ты прав, но я надеялся, что будет настоящий ливень. Я не предсказатель погоды, но я предсказываю, что дождя не будет в течение часа или около того, и я предлагаю, чтобы тем временем мы вшестером отправились к моему самолету и решили, что делать дальше. У меня есть страсть к путешествиям.

— Ну, Шерард, что ты предлагаешь? — спросил Эллингтон, когда конференция открылась за радио-столом Эрнеста.

— Чтобы мы исследовали города, расположенные к югу от горы, — заявил он. — Возможно, нам придется остаться здесь надолго, если только Луна не врежется в Землю, и я верю, что пещеры обеспечат укрытие. Вполне возможно, что мы сможем создать там очень пригодные для жилья помещения с помощью нашего атогревателя. В пещерах есть настоящие комнаты, профессор?

— Иероглифы не так понятны в этом вопросе, но я полагаю, что мы найдем хорошо спроектированные залы и апартаменты, без окон, конечно. Лунариане были искусными ремесленниками, и их храмы были прекрасны. Так что я должен думать, что они использовали свое мастерство и артистизм при обустройстве своих горных берлог.

— Отлично, — прокомментировал Эрнест. — Мы, земляне, возможно, сможем наладить регулярное ведение домашнего хозяйства при условии, что сможем получить достаточно воды и разработать метод вентиляции. Конечно, водный вопрос имеет первостепенное значение. Запасов, которые мы привезли с собой, надолго не хватит. Есть предложения?

— Я думаю, что дождь решит проблему, — предположил профессор Берк. — Мы не получим многого от облаков, которые только что собрались, но, вероятно, достаточно, чтобы образовались небольшие лужи в самых низких частях некоторых резервуаров.

— Но как мы доставим воду в пещеры? — спросил Харвестон. — Для прокладываемых акведуков потребовалась бы глубина в несколько футов.

— Я как раз к этому шел, — сказал Берк. — Мое предложение состоит в том, чтобы мы обосновались в пещерах гор Дорфель, недалеко от большого кратера Байи. Тогда мы могли бы легко доставлять воду на наших самолетах. Байи и Клавиус, по-видимому, являются естественными водохранилищами, окруженными пологой местностью, что сделало ненужным строительство каналов. Я уверен, что вскоре дождь будет довольно обильным. Воздух с каждым днем становится все более влажным.

— Вы думаете нам следует немедленно отправиться в пещеры? — спросил Эллингтон.

— Да, и я предлагаю немедленно назначить профессора Шерарда ответственным за экспедицию и попросить его назначить время старта.

— Только если профессору Берку будут предоставлены равные полномочия, — внес поправку Эрнест, и это было одобрено.

— Тогда я поддерживаю предложение начать немедленно, — сказал Эрнест. — До ночи осталось меньше пятнадцати часов, и мы не должны терять времени, чтобы попасть в пещеры. Но было бы нехорошо, если бы все самолеты вылетели сразу. Некоторым из нас следует остаться на Тихо и держать рации включенными, подавая сигналы другим землянам, которые могут прибыть до наступления темноты. Поэтому я предлагаю, чтобы только один самолет совершил первый полет и вернулся, чтобы сопроводить остальных из нас после обнаружения подходящих пещер.

— Ах, план хороший, мудрый, — вставил ЛаТасте. — И наверняка выдающиеся профессора Шерард и Берк, которые открыли Луну и знают о ней больше всего, будут теми, кто откроет пещеры. Я так предлагаю, если я состою в ордене.

— Я согласен с месье ЛеТастом, — сказал Харвестон. — Шерард и Берк, известные лунатики еще до того, как начались Великие перемены, и которые "открыли" Луну, как выразился ЛаТасте, лучше всего подходят в качестве первопроходцев в данном начинании. Решение, конечно, остается за ними.

— Мы с радостью вызываемся добровольцами в эту поездку, — ответил Эрнест, заметив одобрительный кивок профессора Берка. — и настоящим назначаем капитана Эллингтона ответственным за временный лагерь на время нашего отсутствия. Мы немедленно сообщим вам, что обнаружили пещеры, и вернемся как можно быстрее. Байи находится всего в нескольких сотнях миль отсюда, и, вероятно, мы будем отсутствовать всего два или три часа, но за это время сюда может прибыть несколько других самолетов в ответ на ваш сигнал. Каждый самолет должен быть подготовлен к вылету к тому времени, когда мы вернемся. Вы одобряете наши предложения?

Все ответили утвердительно, кроме Милдред, которая была молчаливым аудитором.

— Говори громче, Милдред, — сказал Эрнест. — Ты же член комитета, ты же знаешь.

— Тогда я голосую против плана, если мне не разрешат отправиться с вами.

— Ах, отважная мадемуазель, столь же храбрая, сколь и прекрасная! — воскликнул ЛаТасте со старомодной галантностью. — У нее есть мой голос, чтобы отправиться в путь.

— Конечно, ты с нами, — засмеялся Эрнест. — Мы бы пропали без тебя, не так ли, профессор?

— Такой же потерянный, как и наш собственный мир, — сказал Берк. — Это будет великое путешествие, но что-то подсказывает мне, что один из нас никогда не вернется.

Его голос стал серьезным.

— Я всегда насмехался над предвидением и тому подобным, а теперь начинаю в это верить. У меня стойкое предчувствие, что горы — это конец пути для меня. Возможно, судьба, но я всегда считал, что судьба и шанс — это одно. Во время моего последнего сна мне приснился странный сон. Казалось, что я стою перед великим Он-Она на горе Хэдли, изучая его отвратительную физиономию, когда его губы сложились в злобную ухмылку и произнесли мое имя с адским мстительным криком. Кошмар продолжается.

— Чепуха! — эмоционально возразил Эрнест, озадаченный мрачным выражением лица своего спутника. — Вы просто перенапрягли свои нервы, борясь с этими иероглифами. Я не думаю, что впереди нас ждет какая-то опасность, но я настаиваю, чтобы вы остались и подольше вздремнули.

— Вы должны, профессор, пожалуйста, сделайте так, — взмолилась Милдред. — Мы с Эрнестом сможем довести дело до конца. Я требую, чтобы ты остался.

— Нет, дитя мое, — успокаивал он. — Я должен идти. Если судьба предопределяет мой конец, зачем бунтовать? Видишь ли, я за одну ночь стал фаталистом. Если мои предчувствия чепуха, как говорит Эрнест, то от моего отъезда не будет никакого вреда — мы хорошенько посмеемся над этим, когда вернемся. Я уже несколько часов чувствую себя не совсем в себе, и, может быть, поездка оживит меня. Кроме того, я хочу исследовать дно одного из больших кратеров. Я верю, что найду доказательство теории о том, что ямы — это остатки гигантских пузырей, поднятых вулканическими газами, когда Луна была расплавлена. Очень мелкая чашка Байи предоставит прекрасную возможность для изучения. Да, я должен идти, Милдред. Только труса пугают сны… или сама смерть, если уж на то пошло.

Дальнейшие увещевания только разозлили его, Эрнест и Милдред неохотно согласились с его отъездом и решили отправиться немедленно.

— Но давай сначала выйдем и посмотрим, идет ли дождь, — Милдред

Они ступили в тонкий туман, который скатывался со спины "Пионера" примирительными шариками. Подойдя к Кресент-сити, они обнаружили, что большинство землян собрались вокруг него, наслаждаясь влагой, как дети летним душем.

ГЛАВА XXIII

Дорфели

Туман превращался в легкую морось, когда Эрнест и его спутники покинули Тихо, и земляне, собравшиеся вокруг "Пионера", чтобы пожелать им всего наилучшего, вскоре растворились в тумане.

— Я бы предпочел подождать, пока закончится дождь, — сказал Эрнест, — но мы не можем терять ни минуты. Я думаю, что поднимусь выше облаков, чтобы попасть на солнечный свет. Облака низкие, и мы должны быть в состоянии увидеть вершины над ними.

Он резко накренил корабль вверх, и вскоре они уже летели над безбрежным морем вихря.

— Возьмите свой бинокль и посмотрите на горы, профессор, — сказал Эрнест через некоторое время. — Я думаю, что мы направляемся прямо к Дорфельсу, но сначала могут появиться более высокие вершины цепи Лейбниц. Они должны появиться слева от нас, недалеко от южного полюса.

Бледная громада Земли, закрывавшая большую часть неба, казалась угрожающе близкой в ярком солнечном свете с большой высоты, и Милдред, глядя на нее, испытывала ностальгическую тоску.

— Как близко сейчас Земля? — спросила она.

— Около сорока семи тысяч миль, — сообщил Эрнест. — Луна сильно замедлилась с тех пор, как мы приземлились, и будет продолжать это делать, пока не остановится полностью, примерно в двадцати пяти тысячах миль от Земли. Конечно, это только приблизительная оценка. Она может остановиться на тридцати тысячах, но я думаю, что мои расчеты все же верны. Ближе к концу она будет продвигаться менее чем на сто миль в день, а это значит, что пройдет по меньшей мере месяц, прежде чем она остановится.

— А если это не остановится? — мрачно осведомился профессор Берк. — У нас нет никаких гарантий, что это произойдет, помните.

— Я признаю, что этого нет в контракте, — ответил Эрнест, — но я уверен, что так и будет. В противном случае мы поспешим вернуться домой.

— Замечательно! — Берк хмыкнул. — И если мы это сделаем, то в результате столкновения, ничего ужасного со мной не случится. Дух этого адского идола зовет меня, говорю вам.

— Ради бога, не говори так! — запротестовал Эрнест. — Ты просто капризничаешь. Я предсказываю, что мы не только вернемся из пещер, но и благополучно вернемся на Землю. Подбодри его, Милдред. Возьмете мой телескоп и посмотрите на Землю, профессор. Может быть, вы с Милдред сможете увидеть, что там происходит.

Профессор сухо рассмеялся.

— Хитрая уловка, чтобы заставить меня отвлечься. Конечно, мы не можем видеть, что происходит на Земле, когда солнце светит прямо на нее, в то время как на Луне светло. Она почти такая же бледная, как дневная луна, которая раньше была видима с Земли. Но мы все равно посмотрим.

И затем, в его голосе звучали печаль и обида:

— Я знаю, что я не в себе, Эрнест, и я хотел бы избавиться от этого. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного.

Он пошел в каюту Эрнеста и вернулся с маленькой подзорной трубой.

— Что ж, возможно, когда-нибудь мы вернемся на Землю, — пробормотал он, поворачивая прибор к окну, выходящему на планету, — но мой девиз: "никогда ничего не ожидай, и ты не будешь разочарован". Посмотри первой ты, Милдред.

— Она похожа на бронзу, и она такая большая, что я не могу разглядеть ее целиком, — объявила девушка после минутного изучения. — Но мне кажется, я вижу на ней отметины. Она выглядит потрескавшейся.

— Да, она треснула, и это хорошо, — бурно заявил профессор, бросив короткий взгляд в трубу.

— Это означает, что она не превратилась в сплошной ледяной шар, и что есть надежда, — прокомментировал Эрнест. — Ее головокружительная скорость заставляет лед двигаться. Это ледниковый период, какого земной шар никогда не знал. Я хочу изучить его ночью, при первой же возможности, которая у меня появится.

Они летели от Тихо уже час, когда в поле зрения показались неприступные вершины Лейбница, а несколько минут спустя Милдред, воспользовавшись профессорским биноклем, объявила о появлении Дорфелс.

Эрнест направил самолет вниз.

— Нам лучше вернуться под облака, чтобы мы могли следить за пещерами, — объяснил он. — Вы знаете, они могут быть по другую сторону хребта. И, кроме того, я не хочу рисковать, наткнувшись на нижние пики.

Дождь сменился туманом, когда они вышли из облаков. Под ними лежала равнина того же песчаного образования, что и вокруг Реомюра. Никаких гор не было видно.

— Я думаю, до Дорфелс около двухсот миль, — сказал Эрнест, — и если туман не рассеется, мы, возможно, не сможем его увидеть, пока не окажемся почти рядом с ними. Нам придется двигаться медленно, так как там могут быть предгорья. Внимательно следите за ними.

Милдред, все еще пользуясь профессорским биноклем, вскоре сообщила о появлении миниатюрных кратеров, и после того, как они пролетели еще около пятидесяти миль, стали видны стены огромного кратера.

— Это Байи, без сомнения, — сказал Эрнест. — Передай бинокль профессору Берку, возможно, он захочет осмотреть кратер, когда мы будем пролетать над ним.

— Да, возможно, это моя единственная возможность, — посетовал профессор. Более жизнерадостно спросив. — Горы находятся просто на другой стороне, не так ли?

— Я бы сказал, примерно в семидесяти милях дальше, — ответил Эрнест, отметив натянутую живость в вопросе. — Мы могли бы увидеть их сейчас, если бы не туман.

По мере того как они приближались к кратеру, лунный пейзаж становился слоистым и покатым.

Байи оказался еще более мелким, чем предполагал профессор Берк. Каменные стены большой продолговатой чаши были высотой не более четырех тысяч футов и у основания были прорезаны водными скважинами для осушения окружающих низменностей. И когда "Пионер" преодолел крепостные валы и спустился ниже, его обитатели обнаружили, что внутренняя часть ямы заметно отличается от той, что была в Тихо. Вместо туннелей, заканчивающихся у внутреннего края, они продолжались в виде акведуков на протяжении нескольких миль, опираясь на арки, построенные над слоем лавоподобной породы, настолько пористой, что ее трещины перекрывались.

— Это похоже на окаменевшую губку, — предположил профессор Берк. — Очевидно, что отверстия были образованы выходящим газом, и я удовлетворен тем, что кратеры были образованы огромными пузырями. Но если Байи использовался как резервуар, почему его дно не было зацементировано, как у Тихо?

Эрнест не смог предложить никаких объяснений.

— Я вижу! — воскликнул профессор, повернув свои очки к центру бассейна. — Зацементирована только самая глубокая часть — там, где заканчиваются акведуки. И нет никаких притоков, поступающих с другой стороны.

Было обнаружено, что центр Байи представляет собой углубление диаметром около двенадцати миль, образующее большую чашу, которая, очевидно, была расширена и углублена лунными людьми и в которую акведуки когда-то сливали свой драгоценный груз. Бассейн был так гладко отшлифован, что казался покрытым эмалью, а на его дне, образуя полукруг со стороны, ближайшей к Дорфелс, был ряд отверстий, которые они приняли за устья водопровода, ведущего в горы.

— Смотрите! — воскликнул профессор Берк, указывая на самую глубокую часть чаши. — Смотрите!

Вода, крошечная лужица, была там.

"Пионер" был уже за дальними валами, когда Милдред заметила вершины Дорфелса. Туман рассеивался, и облака начинали расходиться.

Дорфелс спускался по склону от Байи, уклон начинался сразу за краем кратера и с каждой милей становился все более заметным. Для подачи воды в жилые помещения, расположенные ниже горы, не требовалось никакого давления.

Горы отвесно поднимались от подножия, представляя собой почти отвесный утес, похожий на стену горы Хэдли.

Эрнест первым увидел пещеры Дорфель, и почти одновременно Милдред обратила внимание на разрушенные руины нескольких зданий примерно в трех милях перед горами.

Пещеры усеивали основание утеса по всей его длине, на расстоянии нескольких миль. Большинство отверстий были одинаково маленькими и квадратными, но ближе к центру ряда зияло относительно большое круглое отверстие. Именно к этому отверстию Эрнест направил самолет.

— Я бы хотел сделать крюк и осмотреть руины, — сказал он, — но мы оставим это на другой день.

"Пионер" остановился примерно в ста ярдах от большой пещеры. Профессор Берк поспешил наружу и первым добрался до входа.

— Как я и думал, — сказал он, когда его спутники присоединились к нему. — Надписи говорят, что это пещера могущественного Он-Она — место жертвоприношения. Давайте поторопимся и исследуем другие пещеры — я хочу познакомиться с лунным богом.

— Что ж, давайте вернемся к самолету и возьмем наши карманные фонарики, — предложил Эрнест. — И мы подадим сигнал людям в Тихо, что мы нашли пещеры. Я предполагаю, они думают, что пришло время им услышать нас.

Но должно было пройти два часа, прежде чем они вошли в пещеры. Как только они добрались до "Пионера", опустилась великая тьма. Чудовищная Земля приближалась между спутником и солнцем.

ГЛАВА XXIV

В ловушке

— Прибыли еще пять самолетов и один атолайнер из Буэнос-Айреса, на борту шестьдесят пассажиров.

Голос капитана Эллингтона доносился слабо, затмение повлияло на радио. Эрнест сразу же по возвращении на "Пионер" подал ему сигнал, сообщив об открытии пещер.

— Лайнер называется "Пинзона" и им командует сеньор Рикардо Кастелло, — продолжил Эллингтон. — Три самолета из Соединенных Штатов. Первыми в Тихо прибыли губернатор Калифорнии Тил и его сопровождающие. Хогреф из Детройта и Экхофф из Германии — оба, о которых Харвестон сообщил прошлой ночью, были следующими по порядку из прибывших. Через несколько минут прибыл атолайнер, за которым последовал корабль из Огасты, штат Джорджия, доставивший адвоката по имени Райт и его семью. Последний самолет, прилетевший до наступления темноты, прилетел из Швейцарии и привез молодого человека по имени Ферье и нескольких детей-беженцев, которых он подобрал в Альпах. Путешественники оказались широко разбросаны и большинство из них пробыли на Луне много часов назад. Мы облетели Луну на всех длинах волн и связались с одиннадцатью другими самолетами из самых разных стран. В одном из них находится президент Франции Кармон. Затмение задерживает их, но к твоему возвращению все должны быть здесь.

Продолжительный разговор, в ходе которого Эрнест давал дальнейшие указания относительно полета к пещерам, продолжался до тех пор, пока "Пионер" больше не скрывался в тени Земли.

— До свидания, — крикнул тогда Эрнест, — мы уходим исследовать пещеры.

— Удачи, — ответил Эллингтон. — Здесь все еще темно.

Солнце ярко светило, когда они покинули самолет, последние завесы тумана рассеялись во время.

— Какую пещеру мы исследуем в первую очередь? — спросила Милдред, когда они снова стояли перед зияющей обителью лунного идола.

— Мы позволим профессору Берку решать, при условии, что он не будет настаивать на пещере Он-Она, — ответил Эрнест. — Вперед, профессор.

Он остановился перед жилищем идола и изучал надписи, словно приклеенный к месту.

— Ну же, прочтите, что написано на некоторых других дверях, чтобы мы знали, когда доберемся до наших будущих квартир. Предлагаю исследовать ряд слева от нас.

— Вы посмотрите, что здесь! — воскликнул профессор, когда они достигли следующего отверстия. — Эрнест, там есть богатство, которое сделало бы Креза из каждого из нас. В этой конкретной дыре в стене хранятся драгоценные камни, которые лунариане привозили отовсюду, чтобы поместить рядом со своим богом. Я не знаю, что там за камни, но держу пари, что там куча бриллиантов.

— Возможно, мы найдем время осмотреть его перед отъездом, — сказал Эрнест, двигаясь дальше.

Надпись вокруг следующего входа наименовала его как святилище одного из верховных жрецов Он-Она.

— Как я и ожидал, — проворчал Берк, — и я предсказываю, что их будет длинный ряд, прежде чем мы доберемся до скромных жилищ мирян. Черные мундиры всегда монополизировали защиту богов и тем самым получали защиту. Надписи вокруг этой пещеры говорят о том, что ее обитатель должен был следить за тем, чтобы над ним не смеялись, и… скажи, Эрнест, ты не заметил ничего необычного в формировании этого утеса? Нет? Ну, а что ты на это скажешь? — Он указал на одну из множества желтых жил, которыми была пронизана скала. — Это золото! Горы полны им!

— Это выглядит как золото, это очевидно, но ты уверен, что это именно оно?

— Я готов поставить на это свою репутацию. Надпись на горе Хэдли рассказывала о мягкой, богатой руде, которую луняне научились закалять и применять на практике. Большинство их инструментов и бытовых приспособлений были сделаны из него. Настоящий золотой мир! Неудивительно, что Космический архитектор поместил огромную пустоту между ним и Землей. Иначе к этому времени Луну бы уже похитили. И я держу пари, что некоторые из тех, кто остался в Тихо, попытаются добыть золото и ограбить пещеры с их алмазами.

— Ну, я всегда говорила, что Луна была золотой, несмотря на то, что пели поэты, — просияла Милдред.

— Но мы можем найти и много серебра, — засмеялся Эрнест.

— Видите, жилы повсюду, — продолжил профессор, когда они перешли к следующему отверстию. — Интересно, как местные закаляли это вещество. Я должен выяснить, если это мое последнее открытие. Я думаю, что спрошу Его-Ее, когда меня сожрут.

Следующие пять пещер принадлежали жрецам меньшего ранга, а затем они подошли к двери несколько большего размера, вокруг которой были сотни иероглифов.

— Это дверь смерти, — драматично объявил профессор после краткого изучения. — Мы находимся у входа в лунные катакомбы. Именно сюда были доставлены мертвецы пещерного города. Надписи гласят, что зал простирается почти на милю и ведет в лабиринт больших полостей, которые составляли катакомбы. Интересно, были ли лунные люди бальзамировщиками? В писаниях нет ясности по этому вопросу. А если и были, то вполне вероятно, что их хрупкие тела обратились в прах сотни веков назад. Ты хочешь пойти и осмотреть гробницы, Милдред?

Девушка вздрогнула.

— У меня слишком богатое воображение, чтобы пойти туда, даже если бы у нас было время. Я бы повсюду видела призраков.

— Ну, вот мы и пришли, — объявил профессор при следующем открытии, которое находилось на некотором расстоянии от двери некрополя. — Это начало жилищ лунных людей. Может, нам войти?

Эрнест предложил им пройти дальше по "улице", чтобы определить ее вероятную длину.

— Хорошая идея. Жаль, что двери не пронумерованы, чтобы мы могли узнать, в каком блоке мы находимся. — Профессор, казалось, вышел из своего унылого состояния.

— Надписи касаются главным образом имен жильцов, — сообщил профессор, когда они двинулись дальше, останавливаясь у каждой двери. — Эти имена ничего не значат. Я не могу перевести их в слова, которые мы могли бы произнести.

— Поскольку кажется, что пещеры тянутся бесконечно, предположим, мы не пойдем дальше, — предложил Эрнест, когда они были почти в миле от начальной точки. — Несомненно, там найдется место для всех землян, которые, вероятно, достигнут Луны. Эта пещера выглядит так же хорошо, как и любая другая, и если профессор согласится, мы войдем и осмотрим ее, а затем поспешим обратно к самолету.

Они включили фонари и вошли в темноту, профессор шел впереди, а Эрнест держал Милдред за руку. Длинные лучи света зловеще плясали в непроницаемом мраке впереди. Тени двигались, как живые существа, как угрюмые и зловещие существа, печальные, обиженные, злобные.

Ступая медленно и осторожно, исследователи осветили интерьер своими фонарями, пока мечущиеся тени не рассеялись достаточно, чтобы открыть круглую камеру диаметром около восьмидесяти футов, сводчатый верх и гладкие стены которой свидетельствовали о мастерстве лунян. В скале были высечены сотни надписей и многочисленных рисунков, и стало видно множество крупных пластов желтой руды.

— Это было что-то вроде гостиной, где они собирались в теплое время дня, — заметил профессор Берк. — Давайте поищем выход — я имею в виду вход в их жилые помещения. Я должен сказать… скажи, что это такое!

Его нога ударилась обо что-то, издавшее металлический звон. Он сфокусировал свой свет на объекте, когда его спутники подошли ближе.

— Это стол… нет, это что-то вроде сиденья. И посмотрите — он сделан из закаленного золота!

Это была узкая скамья, похожая по конструкции на те, что они знали на Земле, за исключением того, что ее ножки были длиннее. Она лежала на боку.

Профессор склонился над ней, чтобы рассмотреть поближе.

— Да, это золото, — подтвердил он, — и я полагаю, что его здесь еще больше. Мы должны быть осторожны.

Милдред сделала следующее открытие.

— Смотрите! Вот оно! Осветите стену на противоположной стороне!

Три луча осветили проход, который вел в недра гор, квадратный туннель, который, вобрал сдерживаемую тьму тысячи Адов черноту, которую мощные атофонари пронзали, но не могли рассеять.

— Мы действительно должны войти? — с опаской спросила Милдред. Ее воображение рисовало темноту как тьму самого Эребуса, и ей казалось, что она слышит стенания потерянных, когда они идут по темному проходу в вечную ночь.

— Не бойся, малышка, — мягко сказал профессор Берк. — Нам ничто не может причинить вреда. Тьма не может убивать.

— Я не думаю, что там есть какая-либо опасность, — успокоил Эрнест, — но если ты хочешь, то можешь оставаться у двери, пока мы с профессором не вернемся. Мы не будем отсутствовать долго.

— О, нет, — запротестовала Милдред. — А что, если ты там заблудишься? Я немного нервничала, но сейчас со мной все в порядке. Я настаиваю на том, чтобы пойти с вам.

Держась за руки, они направились к проходу и осторожно вошли. Их фонари освещали их путь всего на несколько футов.

— Что ж, пол кажется достаточно твердым, — заметил профессор. Это прозвучало едва ли громче шепота, но эхо, пробудившееся от своего вечного сна, зловеще отразилось и прогремело в ответ на слова.

— И стены тоже, — заметил Эрнест после того, как они отошли на приличное расстояние. — По крайней мере, лунариане были искусными шахтерами.

Они были в добрых четверти мили от входа, когда наткнулись на длинные ряды обшитых досками дверей, которые тянулись по обе стороны зала, насколько они могли видеть. Плиты были покрыты надписями.

— Ну, вот и апартаменты лунных людей, — объявил профессор. — Войдем?

— Но двери, похоже, запечатаны, — заметил Эрнест.

— Я так не думаю. Осмелюсь предположить, что плиты на петлях и открываются изнутри. Лунным людям приходилось закрываться от холода, как вы понимаете. Давайте поднажмем вот здесь.

— Они на петлях, все в порядке, — подтвердил профессор, когда дверь поддалась их объединенной силе. — Берегись!

Камень поддался и упал внутрь с ужасающим стуком, вызвавшим к жизни тысячу воющих отголосков. Их поразил зловещий могильный запах.

— Как я и подозревал, — протянул Берк. — У лунных людей не хватило ума изобрести петли.

Он направил свой атофонарь в комнату. Чернота была практически сплошной.

— Ну, мы не будем заходить туда какое-то время, — сказал он. — Давайте пройдем дальше по коридору — может быть, мы найдем открытую дверь, и воздух будет менее зловонным.

Такой вход вскоре появилось в поле зрения.

— Я думаю, здесь мы будем в безопасности, — рискнул предположить профессор. — В холле сильный сквозняк, если вы заметили, и к этому времени эта комната должна быть хорошо проветрена. Готовы войти?

Все еще держась за руки, они посветили фонариками в отверстие и вошли внутрь.

Когда свет коснулся ее стен, стало видно квадратное помещение, не более сорока футов в поперечнике. В одном углу они разглядели предмет, похожий на длинную раскладушку, а рядом с ним стояли две маленькие скамейки. В центре каждой стены был проход, вырубленный в скале, как и вход.

— Обычная комната, если бы в ней были окна, — заметил Эрнест. — Что это там торчит из стены?

— Держу пари, это водопроводная труба. — сказал профессор. — Давай подойдем и посмотрим.

— Снова верно, — подтвердил он, изучив проекцию. — И посмотрите, что под ней — там находится бассейн, который собирал воду, когда она стекала из кратера. — Он указал на углубление в полу в форме чашки. — Довольно грубая сантехника, но, без сомнения, она служила своей цели. Что ж, давайте исследуем соседние комнаты.

Они прошли через дверь слева от себя и оказались в комнате, похожей на ту, что была позади них.

— Кажется, что все комнаты соединены, — прокомментировал Эрнест, отметив еще одну дверь, которая вела в другие помещения.

— Да, — смежные комнаты, но без ванны, так сказать, если только они не купались в своей питьевой воде, — усмехнулся профессор. — Ну, что вы скажете о возвращении в самолет? Кажется, что комнат здесь предостаточно, и наше тепло и свет могут сделать их довольно комфортными. И вентиляция не будет такой уж проблемой, поскольку каждая комната выходит в другую. В конце концов, лунные люди были не так уж глупы.

— Подожди минутку, — сказала Милдред, когда они уже собирались уходить. — Там, в углу, есть одна из тех странных кроватей, и я думаю, что на ней есть бриллианты. Я видел, как что-то вспыхнуло, когда я направил туда свой фонарь минуту назад.

— Милдред, это было смертное ложе какой-то бедной лунной женщины, которая, должно быть, умерла в последние дни, когда живые не могли похоронить мертвых, — прошептал профессор, когда они склонились над пыльной плитой кровати. — Смотрите, вот два браслета на запястьях и два ножных браслета, украшенные драгоценными камнями, лежащие в прахе, который они когда-то украшали. Не хотите ли осмотреть их?

— Я бы ни за что на свете не прикоснулась к ним, — содрогнулась девушка. — Пойдемте.

— Эрнест, давай заглянем в пещеру Он-Она, прежде чем мы уйдем, — взмолился профессор, когда они снова оказались на солнце. — Это займет всего минуту или две, и я уверен, что мы сможем вернуться вовремя.

Эрнест хотел возразить, но уступил умоляющему тону своего спутника.

— Это займет всего минуту или две, — повторил Берк, когда они готовились войти в пещеру. — Ты боишься, Милдред?

— Нет, профессор, мне почти так же, как и вам, не терпится увидеть, как выглядит эта штука.

Они вошли внутрь и оказались лицом к каменной стене всего в нескольких футах от входа. В его центре зияла квадратная дверь.

— Мы доведем это до конца, — ответил Эрнест на вопросительный взгляд профессора.

Они почувствовали зуд нового приключения, когда их следующий шаг провел их через отверстие, и они посветили фонарями во внутреннюю тьму.

— Вот оно! — сказала Милдред. — Я вижу его пылающие глаза! Направьте на них свои фонари!

Он-Она, во всей своей гипнотической отвратительности, ухмылялся со своего трона в более глубоких тенях, когда свет полностью падал на его фантастическое лицо.

И тут позади них раздался оглушительный удар. Свет у входа погас. Дверь — куда она делась?

Они были в ловушке!

ГЛАВА XXV

Он-Она

Пораженные и ошеломленные, плененные лишь через несколько мгновений осознали всю серьезность своего положения.

Голос профессора Берка нарушил торжественную тишину.

— Пойман в ловушку! — он прямо-таки взревел. — В клетке, как крысы! Эрнест, я говорил тебе, что дьявол доберется до меня, но я не думал, что вы с Милдред будете страдать. И это все моя вина… моя вина. Пойманные в ловушку… умирать, как звери! Надежды нет!

— Не говорите так, профессор, — сказал Эрнест с наигранной веселостью. — Все не так плохо, как кажется. Мы выберемся отсюда в порядке, не так ли, Милдред?

Девушка вцепилась в его руку.

— Давайте осмотрим дверь, профессор, может быть, это всего лишь упавший камень, и мы сможем его оттолкнуть.

— Это сделал этот проклятый демон, говорю вам, — прокричал Берк, когда они повернули свои фонарики в сторону входа. — Ну, что вы об этом знаете! Это работа дьяволов!

Это был не камень, который преграждал им выход. То, что они увидели, было тяжелой металлической плитой, прочно втиснутой в проход.

— Смотри, косяки рифленые, — указал Эрнест. — Очевидно, что плита работает как оконная рама, но что заставило ее упасть?

— Только Он-Она может ответить на этот вопрос, — пробормотал профессор. — Что нас сейчас должно волновать, так это то, что позволит ее поднять.

Он ударил в дверь кулаком и с силой пнул ее ногой.

— Она по меньшей мере в фут толщиной и сделана из закаленного золота. Если бы у нас был лом…

— Наши аторезак быстро справились бы с этим, если бы я не был настолько глуп, чтобы оставить его в самолете, — посетовал Эрнест. — Мы никогда не должны были входить в пещеры без него. И я также виноват в том, что не взял с собой карманный радиоприемник. Моя небрежность непростительна, профессор, мне хочется пнуть себя.

— Нет, Эрнест, это я дурак… тысячу раз дурак. Это только моя вина, что мы здесь… чтобы остаться навсегда.

— Пожалуйста, не теряй надежду так быстро, — заговорила Милдред. — Возможно, есть другой выход. Я уверена, что мы как-нибудь да выберемся отсюда.

— Конечно, мы выберемся, — заверил Эрнест. — Давайте мы осмотрим нашу тюрьму.

Повернувшись лицом к идолу, они рассеяли свой свет, пока комната не стала тускло освещена от стены до стены.

Комната была квадратной и около тридцати футов в поперечнике. Ее крыша была высокой и выпуклой, с несколькими узкими вентиляционными щелями наверху. Три ее стены были грубо отделаны, но та, что слева от входа, была гладкой и украшена множеством надписей. Пол был сделан из больших каменных блоков, плотно подогнанных друг к другу. Маленькая скамейка в углу была единственной мебелью.

Заключенные обратили на эти детали лишь мимолетное внимание, они не могли оторвать взгляда от гротескной фигуры бога луны.

Неуклюжая фигура Он-Она занимала похожее на трон сооружение, которое опиралось на центр задней стены. Монстр был около двенадцати футов высотой в сидячем положении и был сделан из камня и закаленного золота, с многогранными глазами из огромных бриллиантов, как у его барельефной копии на горе Хэдли. Его голова, туловище и ноги были каменными, руки золотыми, а на коленях, зажатая между массивными коленями, находилась огромная золотая чаша, над которой угрожающе возвышался большой кусок желтого металла, зажатый в его чешуйчатых руках. Руки были суставчатыми и, по-видимому, подвижными.

Лицо этого существа было еще более отталкивающим, чем у его копии с горы Хэдли. Дьявольскими, не поддающимися описанию, были его бесформенная голова, его адская ухмылка, его омерзительный рот.

Но завораживающими, как глаза чудовищной змеи, были огромные глаза Он-Она!

В странном сиянии, которое падало на них, они танцевали с сиянием одновременно прекрасным и губительным, искажая первобытные цвета в ослепительном, ужасном великолепии.

И когда земляне, бессознательно приблизившись под притяжением идола, сфокусировали свои лучи на его отвратительной голове, сияние стало ослепительным.

— Как ужасно красиво! — Милдред наконец обрела дар речи, чтобы воскликнуть.

— Да, некоторые из этих бриллиантов размером с гусиные яйца, — прозаично заметил профессор Берк.

Чары рассеялись, Эрнест предложил им поискать возможный выход.

С надеждой поиски начались, безнадежно они закончились. Убежденные, что с трех сторон их окружает твердая гора, а с другой — непреодолимый барьер, они почувствовали беспомощность, которая предшествует полному отчаянию, когда возвращались к золотому замку.

Снова встав перед вклинившейся плитой, профессор Берк направил свет на пол у своих ног.

— Так вот как работает ловушка! — воскликнул он. — Теперь, если бы мы только могли поднять этот блок… но у нас нет даже перочинного ножа.

— Что это, профессор? — нетерпеливо спросили его товарищи в унисон.

— Ну, этот блок опирается на какие-то пружины или рычаги, я почувствовал, как они прогнулись под моим весом, и это объясняет, почему створка упала, когда мы вошли внутрь.

— Давай посмотрим.

Эрнест наступил на камень и почувствовал, как он слегка прогнулся под дополнительным весом.

— Теперь смотрите, как он поднимается, — сказал профессор, когда они сошли с него.

Блок поднялся на свой уровень.

— Пружины, — подтвердил Берк. — И я полагаю, что они примерно так же сильны, как и тогда, когда они поймали последнего Лунного человека, из-за нехватки воды. Эрнест, давай подойдем к стене с надписями и посмотрим, что она может нам сказать. Вы с Милдред можете направить на него свои фонари, пока я расшифрую надпись.

С проницательным прищуром и загадочным ворчанием он изучал символы один за другим, а затем пересмотрел их, прежде чем поделиться своей интерпретацией.

— Это история, которая заставила бы жрецов Молоха пролить слезы жалости, — начал он. — Из всех сатанинских махинаций, когда-либо созданных во имя религии, это, вероятно, самая дьявольская. Трудно представить себе более отвратительное вероучение, кроме земного учения о вечных муках.

— Как я уже сказал, Он-Она был богом, или дьяволом, требовавшим жертвоприношения. Вера в то, что боги любят кровь, по-видимому, преобладала здесь, как и почти во всех примитивных религиях Земли. Что ж, Он-она, должно быть, насытился.

— Я полагаю, что это был Рузвельт, который сказал, что только те достойны жить, кто не боится умереть. Похоже, что лунариане перевернули эту аксиому.

— Это невероятно, но надписи говорят, что лунные люди поколение за поколением приносили в жертву своему богу половину своего населения.

— Чудовище в этой пещере было лишь одним из многих таких идолов. В каждом подгорном поселении был по крайней мере один, и до того, как лунные люди стали пещерными жителями, они размещали их в храмах на равнинах.

— Они считали, что смерть желанна превыше всего, поскольку она ведет к вечному восторгу. Их учили молиться о смерти, а не о жизни. Эта вера привела бы ко всеобщему истреблению, если бы не проповедь священников против самоубийства, которые заклеймили его как высшую трусость, а трусость была непростительным грехом. Память о каждом самоубийстве была предана анафеме, а тот факт, что лунариане были набожными почитателями предков, почти полностью сдерживал самоубийство. Многие из этих надписей осуждают фело-де-се[9], но, похоже, самоубийца не был лишен радостей загробной жизни из-за своего поступка.

— Жертвенная фаза их религии была основана на извращенной концепции заместительства. Они верили, что добродетели тех, кто отдал свою жизнь своему богу, были переданы живым. Они считали жертв Он-Она жертвами, но при этом питали отвращение к их памяти. Их похвала предназначалась для тех, кто получил выгоду от жертвоприношений.

— По достижении брачного возраста оба пола были разделены на пары и брошены в пещеру Он-Она — два юноши один раз, две девушки другой. Один должен умереть, чтобы другой мог жить. Считалось, что выжившие своей победой над суицидальным порывом доказали свою пригодность для продолжения рода и в то же время унаследовали достоинства и ни одной из слабостей умерших. Это показывает, что метафизические рассуждения лунных людей были примерно такими же заумными, как и земные всего несколько десятилетий назад.

— Те, кто принял смерть, обитавшую на коленях Он-Она, были растерты в кашу огромным пестом в руках идола. Суеверные массы действительно верили, что идол жив. Это было творение дьявольской механической изобретательности, которая, по-видимому, была свойственна сословию жрецов.

— Письмена не объясняют механизм монстра, но я думаю, что могу описать его. Вполне вероятно, что дно чаши или ступки, в которую забирались несчастные, было регулируемым, и что давление на него высвобождало своего рода главную пружину, связанную с руками идола, заставляя их яростно взбивать пестик, и что другое устройство, приводимое в действие, в свою очередь, движением пестика, поворачивало стержень, который проходил под полом к люку, где он отпустил защелку и заставил створку подняться. Таким образом, смерть одного заключенного обеспечивала побег другому. И тогда священники снова устанавливают ловушку.

— Луняне вылепили глаза Он-Она из своих самых больших алмазов — бриллиантов, во много раз превышающих по размеру все, что когда-либо видели на Земле. Мерцающие шары должны были не только пугать, но и гипнотизировать.

— Это история о Он-Она. Это означает, что двое из нас могут спастись, принеся в жертву другого.

Он сделал паузу, а когда заговорил снова, его голос дрожал от эмоций:

— Скоро наступит долгая ночь, и даже эти толстые стены не смогут защитить нас от убийственного холода. Я готов принести жертву, с радостью умереть смертью, пока у вас еще есть время добраться до равнины до наступления темноты.

Прежде чем его ошеломленные товарищи успели возразить, послышался другой голос. Протяжный стон, а затем нарастающая трескотня, богохульный вой, а затем ужасающее шипение, злорадный, омерзительный вопль… а затем панихида по смерти.

Зловещие звуки исходили из убийственного рта Он-Она!

ГЛАВА XXVI

Жертвоприношение

Впервые в жизни испытав леденящий страх, Милдред закричала и схватила Эрнеста за руку. Сам Эрнест был ошеломлен и невольно отшатнулся. Профессор Берк, хотя и был явно удручен, бесстрашно стоял на своем и в конце концов стал воинственным.

— Вопи и делай все, что в твоих силах! — бросил он вызов, грозя кулаком кричащему богу, чье рычание почти заглушило его крик. — Ты думаешь, мы дети, чтобы пугаться обыкновенных звуков?

Словно в ответ на его вызов, Он-Она издала вопль, одновременно насмешливый и свирепый.

— Ах, я понял! — воскликнул профессор. — Как я и подозревал!

Он приложил ладонь к уху.

— Я должен был догадаться об этом с самого начала, — засмеялся он, поворачиваясь к своим спутникам. — Это не что иное, как ветер. Старый трюк — египтяне использовали его аналогичным образом. Похоже, лунные верховные жрецы кое-что знали об акустике. Они провели трубы снаружи к горлу демона. Они, конечно, не видны — вероятно, проходят под полом и вверх по телу идола. Снаружи усиливается ветер, и это объясняет шум.

— Боже, как страшно! — вздохнула Милдред. — Трудно поверить, что эта штука не живая.

— Профессор, я не верил, что лунные люди настолько умны, — заметил Эрнест.

— И я тоже, пока мы не вошли в это адское место. Это была дьявольская изобретательность, и, как я уже сказал, вероятно, была исключительным творением жреческого ремесла. Вы знаете, они должны были творить свои чудеса. Послушайте этот вой — должно быть, разразилась настоящая буря. Как долго мы здесь находимся, Эрнест?

— Почти три часа.

— И насколько близко находится Земля?

— Я бы сказал, около сорока пяти тысяч миль.

— Ну, это означает, что у нас впереди около двадцати четырех часов ночи — и сейчас здесь темно, как ночью. С учетом того, что космические тела разделены сорока тысячами миль, я подсчитал это по пути из Тихо, время от каждого новолуния до следующего будет составлять около 1883 дней, а продолжительность лунного дня и ночи вместе взятых будет равна интервалу от новолуния до новолуния. Мы не можем надеяться пережить ночь без огня. Это означает смерть всех нас, если идол не будет усмирен. И это то, что я собираюсь сделать — ты не должен останавливать меня, Эрнест. Вы с Милдред должны поспешить на самолет.

— Боже мой, профессор, вы не можете говорить это всерьез! — воскликнул Эрнест. — Вы не знаете, что говорите!

— Пожалуйста, пожалуйста, не говорите так больше, — в ужасе взмолилась Милдред. — Вы не должны думать об этом. Я уверена, что все мы выберемся живыми, и я бы предпочла, чтобы мы погибли вместе, чем чтобы вы пошли этим путем. Всегда есть надежда, и кто знает, может быть, наши друзья из Тихо уже снаружи и ищут нас.

— Надежды нет, — отчаялся их спутник, избегая испуганного взгляда девушки. — Есть только один способ — принести себя в жертву. Он… Она манит, и я…

— Я говорю, что вы этого не сделаете, — безапелляционно выпалил Эрнест. — Я одолею тебя, если ты попытаешься это сделать. Я бы с радостью умер сам, профессор, чтобы спасти вас и Милдред. То, что такая жертва заставила бы дверь подняться, в значительной степени является предположением. Разве не вероятно, что механизм не сможет отреагировать по прошествии столь долгого времени? И разве ты не понимаешь, что шок от твоей жертвы может погубить Милдред?

Его голос смягчился, когда он продолжил:

— Ты сейчас сам не свой, старина. Давайте подождем и попробуем найти какой-нибудь другой способ. Что-то подсказывает мне, что все будет хорошо.

Профессор Берк положил руку Эрнесту на плечо и сказал отеческим тоном:

— Возможно, я слишком рано потерял надежду, мой мальчик. Возможно, чувство, что я должен умереть, чтобы спасти вас двоих, всего лишь причуда стареющего человека. Но я чувствую, что я виноват в том, что ты здесь, и я бы умер тысячью смертей, чтобы исправить свою глупость. Я не могу не смотреть фактам в лицо, Эрнест. Здесь уже становится прохладно, и мы не можем надеяться пережить эту ночь. И, вероятно, для нас это была бы вечная ночь, даже если бы мы пережили холод. Я не вижу особой надежды на то, что люди из Тихо найдут нас. У нас нет ни еды, ни воды. Я не могу позволить тебе и Милдред страдать. Но мы снова попытаемся найти выход. Если бы мы могли найти что-нибудь, что можно сжечь, мы могли бы…

— О, профессор! — взволнованно воскликнула Милдред. — Я уверена, что где-то здесь я видела черную жилу, похожую на уголь. По-моему, она рядом с идолом.

Они лихорадочно начали поиски, надеясь вопреки всякой надежде. Сначала они осмотрели стену слева от бога. Слой золота тут и там — всего лишь насмешка над роскошью. Молча, напряженно, с учащенным биением сердец, которое они могли слышать за утихшим шипением Он-Она, они перешли на другую сторону идола и возобновили свои поиски.

— Вот оно! Вот оно! — Милдред ликовала, освещая фонариком темную полосу у основания стены.

Профессор Берк опустился на колени, чтобы рассмотреть это поближе. Примерно фут жилы выступал над полом примерно на три ярда. Он провел рукой по его гладкой поверхности, а затем поцарапал ее ногтями, собирая щепотку пыли на ладонь.

— Это похоже на уголь, но мы не должны радоваться слишком рано, — сказал он через минуту, которая показалась вечностью. — Подожди, пока мы вытащим часть этого и посмотрим, будет ли оно гореть. Черт возьми, Эрнест, я думаю, нам придется откапывать это своими руками.

— Я понял! — воскликнул молодой человек после секундного замешательства. — Мы оторвем ножку от скамейки в углу и используем ее как монтировку.

Опоры скамьи оказались сделанными из закаленного золота, и после долгих скручиваний и вытягиваний они сняли одну из них.

Им потребовалось совсем немного времени, чтобы разрыхлить несколько комков мягкого минерала. А потом они стояли, тупо уставившись на это… топливо, но никак не способ разжечь его!

Напрасно двое мужчин шарили по карманам в поисках бумаги, тщетно они зажигали спичку за спичкой и подносили их к более мелким частицам. Вещество светилось, но не горело.

Эрнест внезапно встал и снял куртку.

— Я собираюсь использовать его для растопки, — объяснил он. — Сбросьте и вашу, профессор. Возможно, они дадут огня достаточно, чтобы поджечь куски поменьше. Это, безусловно, стоит попробовать.

— Я пожертвую свою шляпу! — затрепетала Милдред. — Она достаточно тонкая и без труда загориться.

— Что ж, сначала мы ее и зажжем, — согласился Эрнест и предпринял попытку. — Подержите куртку, профессор, а я воспользуюсь шляпой как запалом.

Они с радостью наблюдали, как струи пламени цепляются за шерстяные одежды. Затем Эрнест взял куртки, разложил их на полу и положил сверху несколько маленьких кусочков минерала.

В мучительном напряжении они наблюдали, как языки пламени играют с черными кусочками. И когда они, наконец, начали полыхать, казалось, что они впервые стали свидетелями чуда огня.

— Это что-то битуминозное, — обрадовался профессор, когда Эрнест отправил в огонь большие куски. — Надписи на горе Хэдли говорили что-то о лунных людях, получающих топливо из гор, но я понятия не имел, что это настоящий уголь.

Они уселись поближе к огню и наслаждались его добродушным теплом. По сравнению с их солидными атообогревателями открытый огонь внезапно показался замечательной вещью.

Они стали сблизились под чарами тлеющих углей и говорили о многом. Они согласились с тем, что их жизнь на Земле теперь казалась отдельным существованием, своего рода ярким сном. Их нынешнее состояние было еще более нереальным. Приснился ли им полет в космосе, или они видят его сейчас?

Наконец они осознали, что Он-Она прекратил свои завывания. Жажда и зарождающийся голод напомнили им, что они пробыли в пещере несколько часов. Слабый свет из щелей в крыше больше не был виден, и они знали, что наступила ночь.

Осознание этого заставило профессора Берка снова впасть в уныние. Несколько минут он сидел, молча покуривая трубку, уныло уставившись на угли, его лицо было таким же похоронным, как и окружающий мрак.

И когда он поднял голову и заговорил, его голос был мрачным от безнадежности.

— Мы обманули холод только для того, чтобы погибнуть еще более жалко. И я мог бы спасти вас обоих, отдав свою никчемную жизнь.

— Жизнь, — продолжил он с философским уклоном, — что это, в конце концов? Я часто вспоминаю смерть Роберта Ингерсолла[10].

— Жизнь — это узкая долина между холодными и бесплодными вершинами двух вечностей. Мы тщетно стремимся заглянуть за пределы высот. Мы взываем вслух, и единственный ответ — это эхо нашего жалобного крика. С безмолвных уст безответных мертвецов не слетает ни слова, но в ночь смерти надежда видит звезду, а внимающая любовь может услышать шелест крыла.

— Любовь. Я знаю, мне кажется неуместным даже произносить это слово. Мир всегда считал меня холодным, эгоистичным старым мизантропом, неспособным на сантименты. Но сейчас я стою лицом к лицу с любовью. Я говорю о вашей любви друг к другу. Я разгадал ваш секрет, если это действительно секрет, давным-давно. И с тех пор, как мы вместе, я полюбил вас обоих, как если бы вы были моими собственными детьми. Вы заполнили огромную пустоту в моей жизни.

Его голос дрогнул и в нем была бесконечная печаль, когда он продолжил:

— Что-то, называй это как хочешь, говорит мне, что я не выйду отсюда живым, но мне кажется, что я вижу, как я отправляю вас на Землю идущих рука об руку.

— О, профессор! — Милдред плакала. — Ты не должен говорить о том, чтобы покинуть нас. Мы найдем какой-нибудь способ сбежать, и ты вернешься на Землю вместе с нами.

— Может быть, и так, может быть, и так, — успокаивал он ее. — Теперь я собираюсь лечь у огня и попытаться забыться сном.

Потянулась долгая ночь. Эрнест и Милдред сидели поближе к углям и говорили обо всем, кроме своей растущей жажды и голода и того факта, что дым медленно заполнял комнату.

Наконец они заговорили о любви, и Эрнест впервые прижал ее к своей груди.

— Моя Лунная девочка, — прошептал он.

— Как давно ты любишь меня? — дрожащим голосом спросила девушка.

— С того дня на берегу моря, когда ты стояла на скале и бросала вызов шторму.

— Как давно это было, — пробормотала она и положила голову ему на плечо.

Профессор спал урывками, и однажды его спутники услышали бормотание: "внимающая любовь может услышать шелест крыла".

Роковые часы тянулись незаметно. Эрнест пытался отвлечь Милдред от мыслей об их бедственном положении, рассказывая ей о своей преданности. Время от времени он вставал и подбрасывал в огонь еще угля.

Через несколько часов профессор Берк проснулся в безумном возбуждении и вскочил на ноги с криком

— Послушайте! — продолжил он, прежде чем пара смогла обрести дар речи. — Наши друзья из Тихо отправятся на поиски нас, как только рассветет. Наш самолет, припаркованный там, на открытом месте, виден за много миль, и они наверняка его найдут. Тогда они начнут обыскивать пещеры в поисках нас. Вход в дом Он-Она привлечет их так же, как это произошло с нами. Но как мы должны подать им сигнал? Есть только один способ, и я нашел его. Как только наступит утро, мы возьмем ножку скамейки и начнем непрерывно колотить в дверь, пока они нас не услышат. Их атолучи тогда вытащат нас в два счета.

— Ночь длится около двенадцати часов — половина прошла. Мы можем дождаться их без особых страданий. А теперь вы, дети, идите спать и забудьте о своих проблемах. Ты была права, Милдред — я буду жить, чтобы посмеяться над чудовищем и вернуться на Землю вместе с тобой!

Эрнест чувствовал, что восторгу его друга не хватает искренности, но признал этот план их единственной надеждой и удивился, почему он сам до этого не додумался.

— Милдред сказала вам, что мы найдем способ, профессор, — с энтузиазмом произнес он и повернулся к девушке, чьи глаза сияли радостью. Профессор велит нам спать. Должны ли мы повиноваться?

— Я никогда так не бодрилась, и мне не так хочется пить, — ответила Милдред. — Я хочу оставаться на ногах так долго, как только смогу.

Итак, они втроем снова сели и поговорили о многом, но не о дыме, который медленно, но верно заполнял комнату.

Тянулась долгая ночь. Они разговаривали до тех пор, пока от жажды у них не пересохли языки, а дым не стал почти невыносимым. А потом они сидели, рассеянно уставившись в огонь, с мыслями, которые не осмеливались произнести вслух. …И ужасная ночь продолжалась.

— Мы должны лечь лицом к полу, — выдохнул Эрнест, когда дым начал рассеиваться. — Там нам будет легче дышать.

Затрудненное дыхание профессора вскоре перешло в дремоту, но Эрнесту и Милдред, лежавшим, прижавшись лицами к шершавому полу, сон казался лишь насмешкой. Бледное лицо девушки выражало ее безмолвное страдание.

— Моя храбрая маленькая девочка, — сумел хрипло прошептать Эрнест и привлек ее к себе, пока их губы не встретились в трогательном поцелуе.

Призрачные часы тянулись в темноте, ожидавшей рассвета. Профессор Берк продолжал спать, несмотря на то, что задыхался и кашлял. Дым становился таким плотным, что Эрнест не решался подбросить дров в костер, но когда он ненадолго дал ему погаснуть, вскоре началось оцепенение. Он знал, что страдания Милдред, должно быть, сильнее, чем у него, и хотел закричать от бессилия, поражаясь в то же время невероятной стойкости девушки.

После того, что казалось еще одной вечностью. Профессор Берк проснулся, по-видимому, насторожившись, и прерывистым шепотом снова умолял своих спутников искать передышки во сне, заверяя их, что он не будет спать и будет ухаживать за огнем.

— Я разбужу тебя, когда придут ребята из Тихо, — подбодрил он. — Я предсказываю, что они будут здесь в течение двух часов после восхода солнца.

Наконец Эрнест и Милдред почувствовали, что погружаются в милосердную бесчувственность.

Они были разбужены ужасающим, зловещим лязгом, металлическим скрипом и стуком. Они с трудом сели и протерли глаза. Сознание принесло осознание ужасной правды: профессор пропал, а шум исходил от Него-Она!

И тогда они осознали, что огромный столб света борется с редеющими облаками дыма. Дверь была открыта, и был день!

Бок о бок они все ползли и ползли к отверстию и дальше, на слепящий солнечный свет.

Через несколько незаметных минут они разглядели сверкающий корпус "Пионера", а затем, смутно различимый вдали, ряд движущихся точек.

Это были самолеты из Тихо!

ГЛАВА XXVII

Лунный некрополь

Пещерный город Дорфельс снова был населен. После пяти тысяч безмолвных столетий в его коридорах и покоях снова зазвучала жизнь, хотя звуки были чужеродными для них.

День и ночь прошли с тех пор, как Эрнест и Милдред вырвались из ловушки Он-Она. Они почти полностью восстановились физически, но их душевные испытания оставили следы, которые, как они знали, никогда полностью не заживут. Они почувствовали, что постарели, и увидели в глазах друг друга тени, которых не должно было быть.

Кошмар, в которых Он-Она — инкуб, нарушал их сон, и они боялись, что удары смертоносного пестика монстра будут вечно отдаваться в их ушах.

Капитан Эллингтон, рассказывая о том, что произошло в Тихо после его последнего общения с "Пионером", рассказал о тревоге и оцепенении в лагере, когда часы проходили без дальнейших сообщений. Когда затмение закончилось, они подали сигнал нескольким другим самолетам, все из которых прибыли до захода солнца. Встревоженные продолжающимся молчанием корабля Шерарда, они приложили все усилия, чтобы подать сигнал судну, и в течение всей ночи, которую они пережили, поддерживая температуру на максимуме, радио оставалось включенным. А затем, с первыми лучами утра, аэрокараван отправился в Дорфельс, не сумев найти пещеры до тех пор, пока не была пройдена большая часть хребта.

— Наконец мы увидели равнину и блестящие крылья "Пионера", — рассказывал Эллингтон, — и когда мы нашли вас, вы были скорее мертвы, чем живы, и так почернели от дыма, что вас было трудно узнать.

Двадцать три самолета и два атолайнера, "Кресент Сити" и "Пинзона", составили эскадру из Тихо, и на следующее утро после их прибытия еще два корабля были направлены к пещерам по сигналам.

Передача сигналов продолжалась днем и ночью, но без дальнейшего ответа, и Эрнест наконец убедился, что двести семьдесят пять человек из пещерного сообщества были единственными землянами, достигшими Луны. Осознание этого ошеломило его. Он надеялся, что их будет много тысяч.

Ряд пещер справа от подземелья Он-Она был выбран в качестве жилища последней горстки землян. Тепло и свет, а также мебель с самолетов делали пещеры вполне пригодными для жилья, если не считать нехватки воды. Маленький пруд, который мерцал в отдаленной глубине кратера Бейли, быстро исчезал под сильными лучами солнца, и то, что от него осталось, доставлялось в пещеры на специальных самолетах, хранилось во всех доступных емкостях, а затем кипятилось и фильтровалось.

Добравшись до пещер, земляне создали своего рода общинное правительство с президентом Франции Кармоном во главе. Однако, когда Эрнест достаточно оправился, ему была передана вся полнота власти, несмотря на его нежелание.

Ему ничего не оставалось делать. Сообщество было в значительной степени самоуправляемым, и его разнородное население, представляющее почти все расы, быстро объединилось в полезное демократическое целое.

Одним из первых действий Эрнеста было то, что останки профессора Берка извлекли из ступы и похоронили перед пещерой жертвоприношений, а вокруг могилы Милдред посадила несколько семян, которые нашла в его вещах. На грубой плите, отмечавшей необычное место упокоения его друга, Эрнест вырезал следующие слова: "Место, где человек умер за человека — это святая земля" — цитата из Ингерсолла, чьи работы, наряду с произведениями Шопенгауэра, Милдред также нашла у профессора на койке.

Он-она никогда больше не будет сеять смерть. Механизм, приводивший в действие ловушку и руки идола, был разрушен, а дверь пещеры снята. На внутренней стороне золотой плиты было безмолвное свидетельство последних усилий профессора Берка подать сигнал о спасении. У основания она была покрыта бесчисленными зазубринами там, где, лежа на полу задымленной камеры, он пробивал свой бесполезный та-ту-ту. Ножка скамейки с помятыми концами была найдена там, где он ее уронил, когда, потеряв всякую надежду, принял свое жертвенное решение. Пыль на полу показывала, где он подполз к ногам идола, чтобы забраться в чашу смерти.

Земляне обнаружили, что невозможно приспособиться к лунному расписанию света и тьмы, поэтому они жили по своим собственным часам, разделяя день и ночь на двенадцатичасовые периоды настолько близко, насколько это было возможно, и ели, спали и занимались своими делами независимо от лунного времени, за исключением их заключения в пещеры в течение "дневной" части ночи, и где огромная Земля закрывает солнечный свет. Каждый день Луна была окутана абсолютным мраком более чем на четыре часа.

В начале ночами, которые были смертельно опасны, но становились теплее по мере того, как Луна сохраняла больше солнечного тепла, земляне мало что делали, кроме как смотрели на чудовищный шар Земли, чьи зеленые просторы, почти полностью занимавшие небеса, заливали спутник изумрудным сиянием. Земля теперь стала луной луны — Земля ужасная, угрожающая уничтожить дочернюю сферу, которую она изгнала при рождении, и чье мстительное возвращение теперь ставило под угрозу ее собственное существование.

В течение долгих периодов солнечного света мужчины в сопровождении некоторых наиболее активных женщин совершали многочисленные исследовательские поездки в пещеры и горы. Первыми были посещены ближайшие горы, которые дали много новых знаний об исчезнувших лунарианах. Были найдены различные виды мебели, все из закаленного золота, и множество других золотых предметов, таких как тазы, урны и тому подобное, не говоря уже о ручных и ножных браслетах и других украшениях из драгоценных камней.

Пещеры буквально пропахли золотом. Огромные его прожилки были видны почти на каждой стене, и чем глубже проникали исследователи, тем больше они их находили.

Эрнест сам руководил исследованием сокровищницы Он-Она, и, согласно предсказанию профессора Берка, в ней содержалось множество драгоценных камней, но вопреки его пророчеству, земляне не боролись за обладание драгоценными камнями и не пытались добывать золото.

Камни были запечатаны в хранилищах, которые должны были открываться с помощью атолучей. Там было четыре хранилища с бриллиантами, два с жемчугом и два со странным красно-зеленым камнем, который казался сочетанием рубина и изумруда. Некоторые бриллианты, все из которых были огранены, весили более тысячи карат. Жемчужины также были самыми крупными и совершенными из всех, что когда-либо видели земляне.

Эрнест гадал, где лунные люди раздобыли жемчуг. Гигантские двустворчатые моллюски, которые их произвели, должно быть, обитали в каком-то море, рассуждал он, и лунного моря никогда не было, если только то, что профессор Берк обнаружил на горе Хэдли символ океана, который когда-то существовал на другой стороне Луны, был больше, чем выдумкой.

Бриллианты и жемчуг теперь значили не больше, чем отполированная галька, но все еще были красивыми предметами, поэтому Эрнест разделил содержимое хранилищ поровну между людьми. На следующий день он увидел, как несколько детей играют в шарики с жемчужинами.

Одной экспедиции, совместно возглавляемой Эллингтоном и Харвестоном, удалось достичь лунных катакомб, и там, более чем в полумиле от входа в извилистых туннелях, их раскопки обнаружили город из десяти тысяч гробниц.

Огромная пещера, круглая и по меньшей мере двести ярдов в диаметре, образовывала лунный некрополь. Стена слегка сводчатой камеры была около двадцати пяти футов высотой и равномерно усеяна, ряд за рядом, круглыми золотыми печатями, расположенными плашмя так близко друг к другу, что они почти соприкасались. Их было четырнадцать полных ярусов, и еще одна, наверху, простиралась почти наполовину свода.

Сняв одну из печатей аторезаками, исследователи обнаружили цилиндрическую полость шириной около трех футов, которая горизонтально уходила в твердую породу на расстояние около двенадцати футов.

Горсть пыли — вот и все, что осталось от странного существа, чьей могилой была эта полость, горсть пыли, в которой покоилось несколько потускневших украшений.

После того, как было снято множество печатей в надежде найти мумифицированного лунного человека, исследователи, убедившись, что поиски тщетны, обратили свое внимание на круглое возвышение в центре камеры. Это оказалось сооружение с плоской крышей около семи футов в высоту и двенадцати в поперечнике, со ступенями по всей окружности, и Харвестон и Эллингтон предположили, что это было что-то вроде помоста, на котором лунные жрецы выполняли свои погребальные ритуалы.

Затем, начиная ощущать воздействие затхлого, разряженного воздуха, группа покинула усыпанное золотом место мертвых.

Когда полчаса спустя они вышли из туннеля, шел дождь — такой сильный, что земляне укрылись в пещерах. Ослепительная вспышка молнии встретила Харвестона и Эллингтона, когда они достигли вершины прохода, но это не помешало им поспешить в каюту Эрнеста, чтобы сообщить о своем открытии. Они нашли его и Милдред стоящими у двери их пещеры, где девушка радовалась буре.

На следующее утро Эрнест собрал людей вместе и обратился к ним:

— Перед нами стоит еще одна великая перемена, и никто не может предсказать, что она принесет, — начал он.

— До Земли меньше тридцати одной тысячи миль, и стадия критической близости очень близка. Луна может остановиться, пройдя еще несколько сотен миль, или она может не останавливаться, пока не окажется в пределах двадцати пяти тысяч миль от планеты. И мы не уверены, что это вообще прекратится.

— Но когда она пройдет самое большее еще несколько тысяч миль, и притяжение Земли уравновесится воздействием приливной силы, должно произойти одно из трех: Луна ненадолго остановится, а затем довольно быстро удалится или вернется со скоростью улитки, или упадет на Землю, как отвес.

— Однако я полагаю, что произойдет быстрая рецессия. Это согласуется с теорией Бартона, которая заключается в том, что спутник, будучи отброшен от своей расплавленной матери, удалялся со скоростью несколько тысяч миль в день, его скорость постепенно уменьшалась по мере уменьшения приливной силы, пока, когда он пролетел примерно 160 000 миль, он практически не остановился, и потребовались миллионы лет, чтобы достичь расстояния, которое оно имело до Великого изменения. Казалось бы, конечно, что его ранний спад не будет более быстрым, чем последняя стадия его продвижения, но когда напряжение периода его торможения будет нарушено, приливная реакция, вероятно, заставит Луну отскочить вначале на несколько тысяч миль.

— Как я уже говорил, предлагая переселение на Луну, Земля была бы пригодна для жизни, если бы Луна находилась не ближе, чем на 150 000 миль. Но сможем ли мы пережить возвращение Луны на ее старую орбиту? И сможем ли мы когда-нибудь вернуться на Землю? На эти вопросы нет ответа. Однако возможно, что спутник сохранит часть атмосферы планеты на некоторое время, и что воздушный путь между двумя телами, хотя и намного тоньше, чем в настоящее время, будет достаточно плотным, чтобы поддерживать работу наших атопланов на полной мощности. И вполне возможно, что мы могли бы отправиться на Землю до того, как Луна достигнет отметки в 160 000 миль.

— Если теория Бартона не верна, сфере потребуются столетия, чтобы удалиться на тысячу миль, и в этом случае вращение Земли и низкая температура сделают ее непригодной для жизни на долгие века.

— Конечно, есть вероятность, что ни то, ни другое не произойдет. Возможно, это правда, как и опасался профессор Берк, что Луна врежется в планету. Но я уверен, что это прекратится. Земля находится так близко, что мы можем видеть без телескопа, что ее поверхность представляет собой изломанную движущуюся массу. Это означает, что страшное вращение земного шара не позволило льду превратиться в твердую корку. Мир окутан полярным морем, чьи колоссальные айсберги вспениваются повсюду, когда волны горами, доведенные до ярости, устремляются к Луне. Если бы не приливные силы, Луна давно бы врезалась в Землю. Как бы то ни было, я полагаю, что они достаточно мощны, поскольку атомное притяжение почти, если не полностью, рассеяно, чтобы остановить спутник и отправить его обратно в космос.

— И когда Луна дрогнет, испытывая сильное давление противоборствующих сил, начнется ее величайшее бедствие. Именно тогда Земля отомстит. Отталкивание и притяжение сотрясут меньшую сферу до самой ее сердцевины. И, наконец, когда наступит критический момент и Луну отбросит назад на несколько тысяч миль, ее конвульсии практически разрушат ее.

— Лунное землетрясение будет иметь неопределенную продолжительность, и именно тогда наша судьба будет висеть на волоске. Сила толчков сместит горы, и почти наверняка разрушенные части хребтов обрушатся.

— Луна сейчас движется к Земле со скоростью менее двухсот миль за двадцать четыре часа, так сильно замедлившись за последнюю неделю, что ночи почти такие же короткие и приятные, как на Земле. Но лунное землетрясение может начаться в любой момент. Однако я не верю, что это начнется до тех пор, пока Луна не пройдет еще около пяти тысяч миль. Тем не менее, мы больше не можем надеяться на безопасность пещер. Начиная с сегодняшнего вечера, мы должны парковать наши атопланы у входа и быть готовыми искать в них убежища при первых толчках, оставаться в них до тех пор, пока худшее не закончится.

— Профессор Пикеринг и другие известные исследователи Луны верили, что Луна могла бы вращаться вокруг своей оси, если бы находилась на небольшом расстоянии от Земли, и я тоже верил. Но этого не произошло, и я верю, что Луна продолжит показывать Земле ту же сторону, независимо от того, что может произойти, если только она действительно не врежется в планету.

— Это все, что я могу вам сказать. А теперь, с вашего согласия, мы с Милдред отправимся в приключение, которое манило нас с тех пор, как мы приехали сюда. Мы хотим совершить быстрое путешествие на другую сторону Луны до того, как произойдут изменения. Мы рассчитываем вернуться до наступления ночи, но я назначаю президента Кармона ответственным за лагерь на время моего отсутствия. Я думаю, мы найдем дно великого океана на другой стороне.

ГЛАВА XXVIII

Обратная сторона Луны

Сквозь мрачные сумерки, которые не были ни рассветом, ни закатом, "Пионер" полетел вперед. Лагерь землян лежал в яростном солнечном свете в сотнях миль позади. Впереди только зловещие тени и зловещая неизвестность.

Чувство, похожее на страх, заставило Милдред похолодеть, когда крылья корабля рассекли мрак. Ей казалось, что они входят в ужасную обитель бестелесного Нечто гораздо более злобного, чем Он-Она, — зловещего Нечто, что могло бы, размышляла она, быть самой душой Луны. На мгновение она подумала о том, чтобы предложить им вернуться в пещеры. Но как раз в этот момент Эрнест взволнованно окликнул ее и указал вперед, на его лице было написано крайнее изумление.

Высоко в темной дали, вероятно, не более чем в пятидесяти милях, на эбеновом фоне вспыхнула длинная неровная блестящая линия.

— Что это? — воскликнула девушка.

— Я не могу понять, если только это не электрическое явление, похожее на наше северное сияние. Сверхъестественно, не правда ли? Смотри, свет так же равномерен, как отраженный солнечный свет, и, возможно, так оно и есть. Но что могло бы отражаться там?

Зазубренная полоска света, казалось, поднималась вверх по мере того, как "Пионер" продвигался вперед. Эрнест рассуждал так потому, что он летел низко и ровно. А затем, когда явление показалось почти прямо над ними, его части начали исчезать, оставляя ряд мигающих точек и кривых.

Милдред изумленно вскрикнула, и в то же мгновение Эрнест заглушил двигатели и завел вертолетный пропеллер. Минуту спустя аэроплан дрогнул и завис, как сбитая с толку птица.

Сияние над ними было солнечным светом, играющим на вершинах высоких гор!

— Они должны круто подниматься, — сказал Эрнест после того, как привел машину в равновесие. — Это рельеф, не отмеченный на наших лунных картах. Его нельзя было увидеть с Земли, потому что эта часть Луны всегда была в тени. Это означает, что мы находимся за пределами южного полюса Луны и на пороге другой стороны.

— Как близко находятся горы? — голос девушки был полон волнения.

— Вероятно, не более десяти миль, и они должны быть высотой около пятнадцати тысяч футов, а вершины, по крайней мере, белые. Уход света, видишь, сейчас его осталось не так уж много, происходит из-за захода солнца. Нам лучше подняться, пока не погас весь свет. Я думаю, мы можем положиться на наши прожекторы, чтобы избежать аварии, но я не хочу рисковать с этими горами, пока не узнаю их высоту и то, как они поднимаются.

— Но не будет ли слишком темно для нас, чтобы исследовать другую сторону?

— Там не намного темнее, чем здесь, но темнее, чем я ожидал. Солнце все еще высоко в нескольких сотнях миль позади нас и из-за того, что воздух рассеивает свет, за горами будет не так уж темно, если только мы не зайдем слишком далеко. Я собираюсь провести исследования только для того, чтобы убедиться в этом лунном море, и у меня есть идея, что мы найдем его только на другой стороне. Вероятно, мы вернемся в течение двух часов. Я не думаю, что нам нужно бояться того, что мы найдем на другой стороне. Тем не менее, есть некоторая опасность — неизвестное никогда не бывает совершенно безопасным. Если что-нибудь случится с нашим самолетом, вполне возможно, что мы никогда не вернемся. Возможно, нам не стоит идти дальше, Милдред. Я не боюсь, но я думаю о тебе. Нет никакой необходимости рисковать. Мы уже испытали достаточно страданий от рук Луны, и я был бы неправ, если бы подвергал тебя еще большей опасности. Давай мы оставим другую сторону Луны в покое. Давай, вернемся в пещеры. Я настаиваю.

Девушка знала, что он говорил искренне, но только ради нее. В одиночку он осмелился бы подняться на горы вдвое выше, а небо снова было бы таким же темным. Она могла бы быть такой же храброй, как он.

— Я бы и не подумала возвращаться, — ответила она. — Я совершенно не боюсь и действительно горю желанием идти дальше. Если будет слишком сложно, нам не нужно приземляться. Давай поторопимся, пока весь свет не исчез с вершин.

Эрнест вложил в вертолетные винты почти всю энергию "Пионера", и большой самолет взмыл вверх, как воздушный шар, дрожа от напряжения. На высоте пятнадцати тысяч футов сияние на вершинах все еще было над ними. На полмили выше, и несколько оставшихся вспышек были под ними, по-видимому, примерно в десяти милях от них. Затем Эрнест остановил вертолетные винты и направил самолет прямо вперед. Из остальных гор ничего не было видно, пока самолет не оказался в пределах двух миль от источника света. Затем, в сумерках, они разглядели достаточно могучий хребет, чтобы понять, что он поднимается почти перпендикулярно и что одни только вершины кажутся беловатыми, вероятно, мраморными. Казалось, природа попыталась воздвигнуть непреодолимую стену, чтобы скрыть черную спину Луны.

Последний свет на вершинах погас как раз в тот момент, когда они пролетали над ними, но изрезанные хребты гор были смутно видны сквозь мрак. Эрнест снизился на несколько сотен футов, чтобы лучше рассмотреть их, удерживая самолет на самой низкой скорости и направив прожекторы полностью вперед.

Они прошли не более двадцати миль, когда горы внезапно исчезли из-под них. Хребет, очевидно, закончился так же внезапно, как и возник.

— Другая сторона Луны! — обрадовался Эрнест. — И куда мы теперь направимся? Я думаю, что пройду еще немного и найду место для посадки. Возможно…

Из моторов донесся шипящий, брызжущий звук. Самолет накренился вниз так внезапно, что Эрнест чуть не потерял контроль над ним.

— Ничего серьезного, малышка, — заверил он свою испуганную спутницу. — Просто утечка масла. Я думаю, что смогу починить это за несколько минут после того, как мы приземлимся. Мы будем планировать вниз.

После множества витков по спирали, которые должны были привести его к поверхности, "Пионер" продолжал снижаться. Высотомер показывал Эрнесту, что он находится ниже уровня моря.

— Мы находимся над дном лунного океана, — заметил он.

Еще несколько спиралей, и в свете прожекторов стало видно дно большого бассейна. "Пионер" накренился и остановился на ложе из гальки и песка.

— Что ж, наш исследовательский тур окончен, — сказал Эрнест. — Мы должны вернуться, как только я отремонтирую самолет. Здесь гораздо темнее, чем я ожидал. Но пойдем, давай ненадолго выйдем наружу, чтобы мы могли сказать, что стояли на дне лунного моря. Мы положим в карман несколько камешков в качестве доказательства.

Держась на пути света прожекторов, они отошли на небольшое расстояние, подобрали пригоршню камней поменьше и уже собирались вернуться, когда Милдред вскрикнула от неожиданности и подняла свою находку для осмотра.

Это была раковина огромного двустворчатого моллюска, гораздо большего, нежели всех, что они когда-либо видели.

— Теперь мы знаем, где лунные люди добывали свой жемчуг, — прокомментировал Эрнест, — но как они перебрались через горы? Как бы профессору Берку понравилось разгадывать эту тайну. И я предполагаю, что он хотел бы немедленно отправиться в путь и найти русла рек, которые питали море. Знаешь, на видимой стороне не было больших ручьев, так что все реки, должно быть, имели свои истоки на скрытой половине. Пойдем, вернемся на корабль. Я думаю, что смогу устранить утечку масла изнутри.

Проблема оказалась серьезнее, чем думал Эрнест. Моторы были почти залиты маслом.

Через три часа работы, проблема все еще ставила его в тупик. Это было уже слишком, совсем стемнело, и Милдред, наблюдавшая за звездами, была поражена, увидев, что те, что были у горизонта, довольно внезапно погасли. Сгущались тучи.

В течение следующего часа все небо было затянуто тучами, а затем появились необычные вспышки молний, которые осветили мили окружающей котловины и очертили силуэты близлежащих гор. Раскат грома был оглушительным.

Эрнест закончил заделывать протечку как раз в тот момент, когда разразился шторм.

— Я надеюсь, что это продлится недолго, — сказал он. — Солнце скоро сядет на другой стороне, и если мы к тому времени не вернемся за горы, нам придется остаться, пока оно снова не взойдет.

Но буря не утихала, набирая силу. Ливень был таким сильным, какого они никогда не видели на Земле. И когда стихии прекратили свое неистовство и звезды появились снова, появились в великолепии, гораздо более величественном, чем земная пара видела со времени своего путешествия через космос, наступила ночь, и тьма, киммерийская тьма, опустилась на них, как удушающее одеяло.

Эрнест выключил прожекторы и включил все внутреннее освещение. Вскоре по радио они связались с кораблем капитана Эллингтона, и Эрнест сообщил оператору о том, что произошло.

— Скажите Эллингтону, что нам ничего не угрожает и мы вернемся в лагерь через несколько часов после рассвета.

Связь с лагерем устанавливалась с равными интервалами в ранние ночные часы, и книги профессора Берка также помогали скоротать время, пока Милдред не заснула, положив голову на плечо Эрнеста.

ГЛАВА XXIX

Возвращение на Землю

Должно быть, было около полуночи, когда началось лунное землетрясение.

Великий пароксизм наступил без предупреждения. Сфера пошатнулась, как от ошеломляющего удара. Эхо, могильное и гнетущее, наполнило воздух. Луна прыгала и дергалась, изгибалась и билась в конвульсиях, пока ее эпилепсия не показалась танцем смерти. Земная пара почувствовала, как "Пионер" скользит, и поняла, что поверхность смещается.

Всю ночь тряска продолжались с нарастающей интенсивностью. Эрнест знал, что Луну сотрясают до самого ее центра, и сомневался, сможет ли она пережить эту пытку. Грохот разрушения стал оглушительным, ошеломляющим. Над грохотом поднялось отрывистое завывание. Земля мстила, а Луна выла от ужасной агонии и ненависти.

Основная борьба закончилась так же внезапно, как и началась. Финалом была ударная волна, которая поставила спутник на грань разрушения.

Все было кончено, но побежденная сфера продолжала дрожать. Эрнест, глядя на звезды, увидел, как они несутся по черному небу, и понял, что Луну уносит обратно в космос.

Он немедленно попытался подать сигнал в лагерь, и пытался снова и снова. Тишина. Он боялся худшего.

Как только мрачное утро разразилось над исчезнувшим морем "Пионер" поднялся в воздух. Горы были преодолены без труда. Некоторые из их вершин, видневшиеся сквозь мрак, казалось, обрушились. А несколько минут спустя, когда самолет вырвался на солнечный свет, показалась измененная Луна.

То, что раньше было равниной, теперь превратилось в аномальную пустошь. Поверхность была потрескавшейся, деформированной, впалой, раздутой. Тут и там торчали огромные скалы. Некоторые провалы были ужасающими.

Последние остатки надежды на выживание их товарищей исчезли, как только в поле зрения появился Дорфелс. Великий хребет был полностью разрушен и почти стерт. Издалека было видно, что сотни вершин потрескались и обрушились, и когда "Пионер" проходил над разрушениями, тысячи огромных трещин жадно зияли тут и там. Тут и там виднелись огромные провалы, как будто горы были просто насыпями из папье-маше, по которым ступали Гог и Магог.

И когда "Пионер" приземлился, от пещерного города не было видно и следа. Миллионы тонн камня лавиной обрушились с неспокойных высот и уничтожили все. Эрнест полагал, что разрушение произошло с первым толчком Луны и что самолеты у входа пещер были погребены до того, как последняя группа землян, спешащая из своих разрушающихся комнат, смогла добраться до них.

Бесконечное одиночество и печаль охватили мужчину и девушку. Осознание того, что они были последней парой на Земле, ошеломило их, повергло в оцепенение.

Когда спустя много минут Эрнест заговорил, его голос был глухим.

— Один во вселенной смерти, — сказал он. — Возможно, было бы лучше, если бы мы тоже погибли.

И в течение последовавших кошмарных дней, пока они ждали, когда улетающая Луна устранит некоторые катаклизмы на планете, чтобы они могли рискнуть вернуться, им не раз казалось, что они умерли на самом деле и теперь были фантомами на призрачной сфере. Время от времени Эрнест наводил свой телескоп на Землю и однажды Милдред посетила сад, который она посадила рядом с могилой профессора, и обнаружила, что там растет зелень. Сама могила была погребена под осыпью камней, как и соседнее помещение Он-Она.

Двое, один мужчина и одна женщина, последняя пара Земли, боролись в космосе на неверной воздушной нити. Позади них неспокойная Луна, трепещущая в отступлении. Перед ними усталый мир, видимый как ледяной шар. Вокруг них, проникая сквозь всеобъемлющий эфир, сияет изысканное величие сфер.

Воздух был настолько разрежен, что "Пионер" едва мог удерживать свой курс. Со всеми двигателями, работающими на максимальной скорости, он не мог развивать скорость более четырехсот миль в час. Однажды они наткнулись на небольшой "карман", и самолет упал на сотни футов.

В телескоп было видно, что ледяной покров Земли быстро разрушался, и когда они прошли примерно половину расстояния, начала появляться земля. Воздух становился все плотнее.

Когда они находились в пределах пяти тысяч миль от планеты, были обнаружены некоторые изменения на ее поверхности. Было невозможно идентифицировать континенты, большую часть которых теперь можно было разглядеть. Там, где должна была быть вода, была суша, а там, где суша — моря.

И когда континенты стали более четко очерчены, они оказались совершенно чуждыми тем, с которыми была знакома земная пара. На большинстве из них, вблизи экваториальной линии, появились огромные ледяные хребты, простиравшиеся далеко в море. Можно было различить Америку, но, казалось, она сильно сузилась, а район перешейка превратился в зону льда. За исключением Австралии, которая была легко признана, они не могли быть уверены в других континентах. Большая часть того, что они приняли за Европу, исчезла в море или под ледяным покровом, покрывавшим южную часть. Большая часть Азии, включая все ее островные окраины, также исчезла. Северная половина Африки была полностью скрыта ледяной шапкой, а часть ее южного побережья была смыта водой. Маленькие острова рождались в каждом море.

Поворот земного шара показал еще одно поразительное изменение: полюса больше не были скованы льдом! Земля, скрытая с какого-то предыдущего ледникового периода, лежала обнаженной, и вблизи каждого полюса ее было гораздо больше, чем предполагали геологи. Однако на них все еще оставалось несколько ледников, а в окружающих морях — тысячи огромных айсбергов.

Истина внезапно осенила Эрнеста — измученная Земля сместилась вокруг своей оси!

"Пионер" теперь быстро снижался, внося в поле зрения другие изменения. Было видно, что все горные хребты были выровнены, а некоторые из более мелких цепей практически исчезли. Появилось много новых рек, а некоторые из старых были стерты с лица Земли. Темные пятна тут и там в глубине континентов, вероятно, были остатками городов.

Эрнест привел свой корабль на отдых к побережью континента, который, как он полагал, был Гренландией.

Несколько минут спустя мужчина и девушка брели по пляжу, снова учась ходить. Казалось, они превратились в свинцовые предметы, тяжелые и громоздкие. Это было так, как если бы они никогда не знали земного притяжения.

Светило солнце, и в воздухе чувствовалось дуновение тепла, хотя холод от айсбергов предупреждал о суровых ночах.

Отойдя на некоторое расстояние от берега, они обнаружили пробивающуюся траву и сорняки. В конце концов, Земля не была мертва. Это дало бы им пропитание, как и море. В самолете было достаточно концентрированной пищи, чтобы им хватило на несколько месяцев, а затем они могли посадить семена зерновых и овощных культур, оставленные профессором Берком. Пионер приютил бы их и защитил от холода.

— Еще один Адам и Ева, но больно странен Эдем, — грустно сказал Эрнест. — В Эдеме нет ничего, кроме нас.

— Новые Адами и Хева, — улыбнулась Милдред. — Это более древний рассказ о сотворении мира, чем тот, что дан в Книге Бытия, и, я думаю, гораздо более приятный. Я читала об этом в одной из книг профессора.

— Да, я помню это, — сказал Эрнест. — Верховный Брахма поместил мужчину и женщину на остров и велел им оставаться там. Но Адами убедил Хеву уплыть с него. Брахма проклял их обоих, но человек сказал: "Проклинай меня, но не проклинай ее; это была не ее вина, а моя". Верховный Брахма сказал: "Я спасу ее, но не тебя". Но женщина не хотела жить без него и сказала: "Если ты не пощадишь его, не пощади и меня, ибо я люблю его". Тогда великий Брахма смягчился и сказал: "Я буду присматривать за тобой и твоими детьми вечно".

Эрнест поцеловал девушку и долго держал ее в объятиях. Затем, взявшись за руки, они начали исследовать свой рай.

Один мужчина и одна женщина.

КОНЕЦ

Эдмонд Гамильтон

РОКОВАЯ КОМЕТА

Судьба.

Теперь мы знаем. Судьба, от начала и до конца. Где-то в глубинах космоса возник колоссальный заговор. Через мили и годы он стремительно приближался к своей кульминации. Пронесся к нашей Земле, к тому последнему высшему моменту, когда мир стоял на краю гибели. Затем заговорила судьба.

Вращающаяся планета, пылающее Солнце, далекая звезда — все это лишь вращающиеся колеса механизма судьбы. И это другое, это сверхъестественно прекрасное, сверхъестественно ужасное существо, которое пылало в небесах во славе живого света, это тоже часть главного механизма. Судьба, все это, с самого начала. И это начало…

Эта история, какой мы ее знаем, — это история Марлина, и началом для нее был тот июньский вечер, когда он впервые приехал в деревню Гарнтон, штат Огайо, на закате. Он тащился вверх по гребню длинного холма, когда это место внезапно ворвалось в его поле зрения.

Перед ним, уходя к туманному горизонту, расстилалась синевато-стальная гладь озера Эри, далеко на его поверхности виднелись клубы дыма, отмечающие проход пароходов. На западе заходящее солнце пылало красным светом, его ровные лучи окрасили плывущие облака пламенем. А прямо под ним, вытянувшись вдоль берега озера, лежал Гарнтон — беспорядочное скопление аккуратных, выкрашенных в белый цвет зданий.

Вид был приятным для глаз Марлина, и он несколько мгновений созерцал его с вершины холма. Глубоко вдыхая сладкий, холодный воздух, пухлый маленький мужчина средних лет, одетый в запятнанную одежду цвета хаки и мятую шляпу, с рюкзаком за спиной, смотрел голубыми глазами на сцену ниже с явным удовольствием. Большое белое здание на берегу озера привлекло его внимание, и он пристально посмотрел на него.

— Отель, — убежденно пробормотал он себе под нос. И затем, тоном, полным предвкушения, — Ужин!

Эта мысль подтолкнула его к новым действиям, и, повыше взвалив рюкзак на плечи, он зашагал к деревне. Ибо, хотя Марлин до такой степени поддался цыганскому соблазну открытой дороги, что провел свой отпуск в пешеходной экскурсии, он все же не был равнодушен к цивилизованным удобствам, которые можно было получить в отелях. Он ускорил шаг и потащился к деревне по изрытой колеями грунтовой дороге. Тем не менее, сумерки сгустились к тому времени, когда он вошел в полумрак тихого отеля в поисках комнаты и ужина.

На мир опустилась полная темнота, а на Марлина — полное удовлетворение к тому времени, когда он неторопливо вышел из большой столовой и огляделся, осматривая окрестности. Он забрел в вестибюль, но нашел его непривлекательным. Несколько журналов там были такого типа, которые ассоциировались с приемными дантистов, и единственная газета в поле зрения находилась в совместном владении трех стариков, которые яростно спорили о местной политике. Когда Марлин осмелился вставить замечание, они посмотрели на него с холодным подозрением, и он, несколько смущенный, ретировался на широкую веранду.

На веранде было довольно темно, но ему удалось наткнуться на стул. Затем, мгновение спустя, он обнаружил, что стул рядом с ним был занят владельцем отеля, очень толстым мужчиной, который сидел молча, как созерцательный Будда, сложив руки на животе, жуя табак и глядя в темноту. Его поза была полна такого спокойного достоинства, что Марлин не решался беспокоить его глупыми речами, но неожиданно Будда заговорил сам.

— Турист? — спросил он, не поворачиваясь, глубоким, рокочущим голосом, как у допрашивающего судьи.

— Пеший туризм, — ответил Марлин. — Я прошел половину побережья озера от моего родного города в Онтарио. Думаю, я отдохну здесь день или два, а потом вернусь на лодке.

Толстяк аккуратно сплюнул через перила веранды, а затем что-то проворчал в знак согласия. Он больше ничего не сказал, и они оба продолжали сидеть молча.

Глядя на озеро, Марлин с растущим интересом впитывал всю красоту пейзажа. Луны не было, но звезды усыпали небеса, как алмазная пыль на черном бархате, проливая тонкий белый свет на темную, колышущуюся поверхность озера. Глядя в эту прохладную, бескрайнюю ночь, весь мир казался окутанным тихим покоем.

Внезапно на восточном горизонте из-за далеких вод начало подниматься призрачное зеленое сияние. Оно пульсировало, собиралось, становилась все сильнее и сильнее. Затем, казалось, одним прыжком очистив горизонт, в небо взмыл диск ярко-зеленого света, такой же большой, как отсутствующая луна. Это было похоже на огромный пылающий огненный изумруд, и от него струился огромный зеленый след света, гигантски протянувшийся через небеса.

Толстяк тоже рассматривал это.

— С каждой ночью становится все больше, — прокомментировал он.

Марлин согласился.

— Это, безусловно, так. Вы можете увидеть разницу от одной ночи к другой. В газетах пишут, что с каждой ночью она приближается на миллионы миль.

— Но они говорят, что в нас это не попадет, — заметил другой.

— Никакой опасности в этом нет, — заверил его Марлин. — Говорят, что 14-го, то есть через три ночи, она пройдет ближе всего к Земле. Но даже тогда она будет находиться за миллионы миль отсюда, а после этого будет все дальше и дальше удаляться.

Толстяк стал оракулом.

— Комета — странная штука, — заявил он, не сводя глаз с этого зеленого великолепия света.

Марлин кивнул в знак согласия.

— Думаю, эта очень странная. Что касаемо ее зеленого цвета, и все такое. Они говорят, что никто не знает, откуда она взялась и куда направляется. Просто появилась из космоса, держит путь к солнцу и вокруг него, а затем устремиться обратно в космос, как это происходит сейчас. Как большой бродяга, блуждающий среди звезд.

Владелец отеля посмотрел на него с большим уважением.

— Вы, должно быть, много о них знаете, — сказал он.

Польщенный, Марлин все же отклонил комплимент.

— О, я просто много читаю газеты. И в них много говорилось о комете с тех пор, как они впервые обнаружили ее присутствие в небе, — ответил он.

— Но из чего она сделана? — спросил хозяин отеля. — Она твердая, как Земля?

Мужчина поменьше покачал головой.

— Я не знаю. Некоторые говорят, что ядро твердое — это яркое пятно в его голове, а некоторые говорят, что вся комета состоит из света и газа. Думаю, никто не знает наверняка.

Вместе они смотрели на сияющую комету. Толстяк с сомнением покачал головой.

— Мне не нравится, как это выглядит, — заявил он. — Она слишком большая… и яркая.

— В этом нет ничего плохого, — заверил его Марлин. — Она не приблизится настолько, чтобы причинить нам какой-либо вред. У них все рассчитано, знаете ли, все продумано. Эти профессора…

Не убежденный, другой мужчина продолжал смотреть на блестящую комету. И Марлин тоже рассматривал ее, подперев подбородок рукой, и фантастические мысли проносились в его мозгу.

В ту ночь многие другие случайные наблюдатели смотрели в сторону кометы. Вор, крадущийся в тени, оглянулся на нее через плечо, проклиная ее зеленый, разоблачающий свет. Пациент больницы, лежа без сна в своей тускло освещенной палате, наблюдал за этим через окно больными глазами. Полицейский, прогуливающийся по темным улицам, бросил на него случайный взгляд.

А в затемненных обсерваториях другие, спешащие, взволнованные люди, неустанно работали с линзами, спектроскопами и фотопластинками. С помощью множества точных приборов они искали данные о приближающейся комете, поскольку эта огромная зеленая странница из космоса, известная как самая большая и быстрая комета, когда-либо входившая в солнечную систему, снова удалялась от Солнца в этом своем космическом путешествии. Оставалось всего несколько ночей, прежде чем она достигнет своего ближайшего положения к Земле, и после этого она исчезнет в пустоте, возможно, чтобы снова появиться через тысячи лет, а возможно, никогда не вернется. С момента ее первого появления в виде далекой крошечной точки света земные телескопы наблюдали за ней и будут наблюдать до тех пор, пока она снова не исчезнет в бесконечности межзвездного пространства. Данные! — таков был их призыв. Позже все это можно было бы изучить, упорядочить, сопоставить, но именно сейчас, а не вообще когда-либо, данные должны быть получены и записаны.

И все же они с самого начала находили время для того, чтобы посылать миру обнадеживающие послания. Комета не приблизилась бы к Земле на миллионы миль, несмотря на все ее размеры и блеск, и для нее было невозможно столкнуться или причинить какой-либо вред Земле. Хотя ни один человек не мог знать, что скрывается в ядре, сердце кометы, но было известно, что огромный, устрашающий хвост были ничем иным, как светом, электрической силой и разреженными газами, с едва большей массой, чем северное сияние, и такими же безвредными. Не было ничего страшного в ее прохождении.

При таких успокоительных заверениях мало кто действительно испытывал какое-либо беспокойство по этому поводу. И, помня об этом, Марлин мог повторить сомневающемуся человеку рядом с ним: "На нас это никак не повлияет. Все это уже было продумано".

Но на это хозяин ничего не ответил, и некоторое время они сидели в задумчивом молчании.

Внезапно в поле их зрения на некотором расстоянии от берега озера, но, казалось, совсем близко, проплыла большая, высокая лодка, четыре палубы которой горели желтым светом. Очень ясно, над водой, они могли слышать звук ее лопастей, а также слабый, далекий звук пения и призрачное бренчание укулеле и гитар.

Толстяк кивнул в ее сторону.

— Экскурсионный катер из Кливленда, — произнес он.

По мере того как он приближался, звуки, издаваемые им, доносились до их ушей все отчетливее, приносимые легким ветерком. Чистые молодые голоса, поющие популярную мелодию того времени. Мелодичные молодые голоса и пульсирующая музыка, плывущие сквозь летнюю ночь. Зачарованный, Марлин наблюдал за этим. И на востоке неба пылающий шар, казалось, тоже наблюдал, как огромный злобный глаз, зеленый, зловещий, огромный…

На следующее утро в газетах появилось первое сообщение из обсерватории Бьюэлла. Иногда заявлялось, что это первое сообщение "вызвало широкий интерес", но такое утверждение совершенно не соответствует действительности, как покажет даже случайный просмотр газет за эту дату. Лишь немногие из них вообще напечатали статью, а те, кто это сделал, дали ей незаметные позиции.

Само сообщение было подписано Лорроу, главой института Бьюэлла, и в нем просто говорилось, что за последние двадцать четыре часа было обнаружено небольшое увеличение орбитальной скорости Земли. Он добавил, что, хотя это очевидное увеличение может быть связано с ошибочными данными приборов, вопросу уделяется большое внимание. Несколько часов спустя второе сообщение поведало, что увеличение скорости было определенно подтверждено, и что оно было несколько большим, чем предполагалось вначале.

Для астрономов эта новость была весьма шокирующей, поскольку для них это внезапное ускорение скорости Земли казалось совершенно необъяснимым. Их расчеты уверяли их, что это не могло быть вызвано влиянием какого-либо известного небесного тела, но в чем же тогда была его причина? Они исследовали проблему с долей раздраженности.

Однако за пределами астрономических кругов вряд ли нашлась бы и тысяча человек, которые обратили бы сколько-нибудь серьезное внимание на эти первые два сообщения. В науке, как и во всем остальном, внимание публики всегда сосредоточено на зрелищности, и ее мало интересовал вопрос о незначительных различиях в скорости. Единственным упоминанием об этом в газетах в тот вечер было короткое сообщение из Вашингтонской обсерватории, в котором подтверждалось открытие Лорроу и указывалась точная величина увеличения скорости с ошеломляющим набором дробей, десятичных дробей и символов. В нем также говорилось, что это ускорение было лишь кратковременным и исчезнет в течение следующих двадцати четырех часов.

Поэтому немногие ломали голову над этим вопросом, а большинство пожимали плечами при упоминании об этом, в то время как солнце клонилось к западу, и тьма окутывала мир. А затем ночь была расколота восходящей кометой, поднявшейся над горизонтом и устремившейся к зениту. Она пронеслась по небу в зеленом великолепии, а затем тоже устремилась вниз к западу, в то время как на востоке подкрадывался серый свет зари. Именно тогда в мир пришло третье послание Лорроу.

Оно мчалось по тысяче гудящих проводов, с ревом вырывалось из газетных прессов в тысяче городов, с криком проносилось по десяткам тысяч спящих улиц. Люди просыпались, и читали, и удивлялись, и смотрели друг на друга с новым, зарождающимся страхом. Ибо вместо того, чтобы вернуться к своей обычной скорости, они узнали, что Земля движется по небу все быстрее и быстрее и уже, как следствие этой возросшей скорости, начала немного отклоняться от своей привычной орбиты.

— Если это необъяснимое ускорение продолжится, — писал Лорроу, — и Земля отклонится еще дальше, она окажется в опасной близости от головы пролетающей кометы.

Внезапное сомнение, момент леденящего страха, угнетали мир, когда вокруг него пролетели эти первые слова предупреждения. Если бы сообщение Лорроу было оставлено без опровержения, оно вполне могло бы вызвать панику тут же и везде. И оно было раскритиковано, потому что не прошло и нескольких минут, как из множества обсерваторий поступили возмущенные опровержения заявлений Лорроу.

Они признали, что необъяснимое ускорение скорости Земли, по-видимому, продолжается, но они отрицали, что планета отклонилась от своей орбиты, и отрицали мысль о том, что она может столкнуться с приближающейся кометой. Они утверждали, что это невозможно, и цитировали бесчисленные источники, доказывающие, что Земля не приблизится к комете и на миллион миль. Лорроу они осудили как дешевого паникера, который стремился получить известность о себе за счет общемирового страха. Никакой опасности не было. Они повторяли это, они настаивали на этом. Никакой опасности не было.

Такие заявления оказались эффективными, и с их помощью первые опасения общественности вскоре были успокоены. Кое-где можно было читать, нахмурив брови, и поднимать глаза с внезапным опасением, и кое-где в обсерваториях люди могли смотреть друг на друга испуганными глазами, но в основном потоки жизни пульсировали по своим привычным каналам, и в тот долгий июньский день люди шли своим путем, как всегда.

С тихим, недоверчивым удивлением мы сейчас оглядываемся на тот день. Зная, что должно было произойти, что происходило уже тогда, мы рассматриваем тот день как последний день эпохи, последний час гибели мира. Но в то время это, должно быть, казалось обычным днем в начале июня.

Дети, освобожденные от долгих месяцев учебы в школе, без сомнения, будут бегать и кричать. Были люди, смотрящие из окон офисов с мыслями о поездке на природу и извилистых дорогах. И женщины, болтающие на рынках. И сонные кошки на крыльцах, растянувшиеся на солнышке…

В тот вечер газеты объявили, что комета будет больше, когда она взойдет той ночью, и объяснили, что это увеличение в размерах связано с тем фактом, что великий зеленый странник все еще неуклонно приближается к Земле, покидая солнечную систему. Они заявили, что на следующую ночь он достигнет своего ближайшего положения к Земле, а затем вскоре будет уменьшаться, пока полностью не исчезнет из виду. Считалось, что когда комета покинет солнечную систему, таинственное ускорение скорости Земли также исчезнет. В любом случае, повторили они, опасности не было…

Наступила ночь, и почти сразу восточные небеса вспыхнули мертвенно-зеленым. По небу струились яркие полосы изумрудного света, скрывая знакомые звезды, омрачая их сияние. Сияние на востоке сгустилось, ослепило, а затем вспыхнуло над горизонтом — комета.

В ту ночь она взошла, как огромное зеленое солнце, неизмеримо увеличившись в размерах и великолепии, заливая землю своим пульсирующим сиянием. Огромная кома[11], блестящее ядро, огромный хвост — они вспыхнули в небесах, как новый зеленый Млечный Путь. И среди миллионов зрителей пронесся благоговейный шепот.

Миллионы людей наблюдали за восходом кометы в ту ночь. С крыш, из окон, с улиц и парков больших городов они наблюдали за этим. Дикари в глубоких джунглях падали ниц перед ней, издавая диковинные вопли страха. Моряки далеко в море смотрели на нее и говорили о древних суевериях и старых верованиях. Люди в тюрьме смотрели на это сквозь зарешеченные окна со смутным удивлением. Испуганные люди указывали на нее и говорили о гневе Божьем.

Но даже тогда, несмотря на все миллионы, которые смотрели с благоговением, были десятки миллионов, которые просто смотрели на это, как на интересное зрелище, которые серьезно обсуждали это, или насмехались над страхами робких, или вообще не обращали на это внимания, занимаясь своим добром или злыми делами. И по мере того, как шли часы, и испуганные, и равнодушные искали сна, в то время как над лесами и полями, морями и городами с башнями гигантская комета парила в небесах. Казалось, что с каждым часом она становилась все больше, и весь запад вспыхнул багровым светом, опускающимся там к горизонту.

Из окна, расположенного высоко над похожими на каньоны улицами Нью-Йорка, одинокий человек наблюдал за приходом кометы. Всю ночь новости из Амстердама, Гонконга и Вальпараисо проходили через его уши, мозг и пальцы, от щелкающего телеграфа до стрекочущей пишущей машинки, чтобы быть рассеянными в прессах в здании под ним. Теперь, когда он склонился к открытому окну, сигарета в его руке вяло поникла, а под зелеными тенями его глаза выглядели очень усталыми.

Внезапный металлический стук в другом конце комнаты привел его в чувства, и он мгновенно повернулся и поспешил к операционному столу. Быстрым, автоматическим движением он вставил в пишущую машинку свежую бумагу и начал отстукивать копию сообщения. Однако, когда рядом с ним щелкнул инструмент, его тело напряглось в кресле, и он ударил по клавишам пишущей машинки с неожиданной неуклюжестью. Когда болтовня из динамика прекратилась, он сидел неподвижно, уставившись на написанные им слова, затем встал и волочащимися шагами подошел к окну.

Вокруг и под ним лежал спящий город, тихий под первым серым светом рассвета. На западе на фоне неба темнели Джерсийские высоты, а низко над ними летела гигантская комета, ее великолепие немного потускнело в бледном свете рассвета. Человек у окна смотрел на комету, его лицо было белым, губы шевелились.

— Это конец! — прошептал он.

Откуда-то снизу внезапно донесся свист буксиров, громкий, резкий. Это прекратилось, и слабое эхо его слов насмешливо прошептало в его ушах.

— Конец!

Он внезапно развернулся, потянулся к телефону и нажал кнопку у его основания. Когда он говорил в инструмент, его голос был сухим и ровным.

— Коллинз? — спросил он. — Это Брент, первый ночной оператор. Примите бюллетень, который только что прошел. Готовы?

— Вашингтон, округ Колумбия, 14 июня. Специальный бюллетень. (Копия всех статей). Астрономы из Вашингтонской обсерватории только что обнаружили, что в результате таинственного ускорения скорости Земля сошла со своей правильной орбиты и стремительно движется в космосе к голове приближающейся кометы. Последние спектроскопические наблюдения показывают наличие огромного количества ядовитых газов в коме и хвосте кометы, поэтому, если Земля продолжит свой нынешний курс и перейдет в голову кометы, результатом будет быстрое удушение всей жизни на этой планете. Подсчитано, что до сегодняшней полуночи Земля определенно войдет в гравитационную хватку кометы, и после этого до конца останутся считанные часы.

В ту ночь, когда гигантская комета снова взошла на востоке, она сверкала в небе подобно огромному морю зеленого огня, ее вихревая кома заполнила половину небес, ее сверкающее ядро сияло нестерпимым сиянием. И ее свет упал на мир, сошедший с ума от страха.

Крики мужчин, рыдания женщин, плач детей, звон колоколов и сигналы, возвещавшие ужас по всей земле, скандирующие голоса толп, преклонивших колени в слезной молитве, хриплые голоса, призывавшие их покаяться, рев автомобилей, мчавшихся на север и юг, восток и запад, в слепой попытке найти спасение там, где спасения не было — все эти звуки и десятки тысяч других объединились в один оглушительный крик крайнего ужаса, который вырвался из мира, как из одного голоса.

Но по мере того, как неумолимо тянулись часы, а море огня над головой становилось все больше и больше, ближе и ближе, странная тишина охватила мир. Безумные крики и бормотание молитв стихли, обезумевшие от страха фигуры на улицах опустились на землю и растянулись в апатии безнадежного ужаса. Это был конец. Для Земли, и для человека, и для всех дел человеческих — конец. Так, погруженный в апатию тупого отчаяния, безмолвный, как планета, населенная мертвецами, мир двигался навстречу своей гибели.

В тот самый момент, когда судьбоносное сообщение Вашингтонской обсерватории облетело землю, Марлин покидал Гарнтон, направляясь на север через озеро к берегу Онтарио. И пока мир корчился от паники, вызванной этим сообщением, он оставался в полном неведении об этом. За два дня, которые он провел в Гарнтоне, он прочитал первые сообщения Лорроу о внезапном ускорении Земли, но, как и большая часть мира, уделил им мало внимания. Когда в то утро он покинул деревню, ничто не беспокоило его голову.

Он взошел на маленькое рыболовное судно, ветхое, с шумным двигателем, чей аромат ясно говорил о его предназначении. Случайно Марлин узнал, что владелец лодки, высокий, молчаливый и обветренный рыбак, намеревался пересечь озеро на рассвете тем утром, и уговорил его взять пассажира. Поэтому, когда на рассвете маленькое суденышко отчалило от берега, Марлин сидел на его носу, вглядываясь в серые полосы тумана, стелющиеся по поверхности озера.

Судно неуклонно продвигалось вперед, поднимая завесу тумана. К тому времени, когда туман рассеялся, земля позади превратилась в тонкую фиолетовую линию. Затем она тоже исчезла, так что казалось, что они движутся по бескрайней водной пустыне.

Солнце, поднимаясь все выше на востоке, заливало мир своим золотым светом, и когда они продвигались вперед, Марлин весело насвистывал. Мир казался ему тогда необычайно ярким и дружелюбным местом.

В течение двух часов маленькая лодка ползла на север по залитой солнцем воде и, должно быть, пересекла по крайней мере половину ширины озера, прикинул Марлин, когда впереди над горизонтом показался остров, черное пятно, которое быстро превратилось в низкую темную массу по мере того, как они приближались к нему. Марлин посмотрел на него с живым любопытством, а затем повернулся к своему неболтливому товарищу у руля.

— Что это за остров? — спросил он, указывая на него большим пальцем.

Рулевой на мгновение пристально посмотрел вперед, а затем снова повернулся к Марлину.

— Это должно быть остров Логан, — сказал он ему. — Не часто я прохожу мимо него.

— Дикое место, — прокомментировал его пассажир. — Там кто-нибудь живет?

Моряк поджал губы и покачал головой.

— Насколько я слышал, нет. В округе этого конца озера разбросано множество таких маленьких островков, на которых никого нет.

К тому времени они приближались к острову, проходя мимо него на расстоянии четверти мили. Это была длинная, низкая масса земли, неровной продолговатой формы, длиной около трех миль или чуть больше. Густые леса, казалось, полностью покрывали остров, простираясь до кромки воды, но кое-где вдоль береговой линии прерывались просторами песчаного пляжа. Марлин не мог обнаружить никаких признаков или звуков человеческого присутствия.

Именно тогда, когда он смотрел на это место, там, в ярком утреннем солнечном свете, на них обрушилось необъяснимое.

Высокий, тонкий жужжащий звук ударил его по ушам, и в тот же момент гибкий, раскачивающийся стержень из серого блестящего металла поднялся над деревьями в центре острова, быстро поднимаясь в воздух, как разворачивающаяся змея. На его вершине был круглый серый шар, который, казалось, медленно вращался.

У Марлина отвисла челюсть от удивления, и он услышал испуганное восклицание своего спутника. Стержень перестал подниматься вверх, и внезапно из шара на его вершине вырвался узкий ослепительный луч белого света, яркий даже в лучах утреннего солнца. Он косо рассек воду и ударил в корму маленького судна.

Следующие несколько секунд навсегда остались в памяти Марлина как смутный момент слепого, инстинктивного действия. Когда луч упал на лодку, он увидел, как фигура его товарища на секунду обрисовалась в ярком свете, а затем вся задняя часть судна исчезла, рулевой, палуба и каюта исчезли в одно мгновение. В тот же миг палуба под ногами Марлина резко накренилась, и он почувствовал, что его катапультировало в озеро. Холодные воды кружились вокруг него, над ним, когда он погружался под поверхность. Какое-то мгновение он отчаянно сопротивлялся, а затем рванулся вверх, его голова выскочила на открытый воздух.

Несколько плавающих обломков — вот и все, что осталось от судна. Спрятав голову, насколько это было возможно, за одним из них, он вгляделся в сторону острова. Луч исчез, и он мельком увидел, как высокий, раскачивающийся стержень снова опускается за верхушки деревьев. Через мгновение жужжание тоже прекратилось.

Марлин с трудом сглотнул, и его бешено колотящееся сердце немного успокоилось. Он напряженно прислушался, но больше с острова не доносилось ни звука. Вокруг него было только журчание воды и непрерывный шепот ветра. Затем, медленно и боязливо, он начал грести к острову, все еще цепляясь за свой обломок и прячась за ним, насколько это было возможно.

Какое-то время, которое его ошеломленному мозгу показалось часами, он плыл по воде к острову, направляясь к его северной оконечности. Солнце палило его все усиливающимся жаром, пока он боролся, и земля впереди казалась далекой и похожей на мираж. Дважды он слышал звуки из центра острова, резкие, дребезжащие звуки, и каждый раз он съеживался от внезапного страха, а затем снова плыл дальше. Когда, наконец, он выбрался из воды, он, спотыкаясь, пересек узкий пляж и углубился в лес, бросился в заросли подлеска и лежал там в ступоре от истощения.

Несколько минут он так пролежал, прерывисто дыша, а затем внезапно очнулся от осознания того, что что-то тянет его за плечо. Он быстро сел и тут же почувствовал, что его схватили сзади, а сильная рука зажала ему рот и заглушила инстинктивное восклицание, которое он собирался произнести. В его ухе прозвучал голос, низкий и напряженный.

— Тихо! — прохрипел он.

Несколько секунд он лежал неподвижно, удерживаемый своим невидимым спутником. Он снова услышал отдаленные дребезжащие звуки, слабо доносившиеся из леса с юга и внезапно прекратившиеся. Затем хватка вокруг него ослабла, и он повернулся лицом к тому, кто держал его.

Рядом с ним на корточках сидел молодой человек лет двадцати пяти-двадцати шести без шляпы и пальто, в испачканной и порванной одежде, с растрепанными волосами. Он пристально посмотрел в лицо Марлина быстрыми, блестящими глазами и заговорил шепотом.

— Ты был одним из людей в лодке, — сказал он, указывая на озеро. — Я видел — с берега.

— Что это было? — прошептал Марлин. — Боже мой, друг, что твориться на этом острове? Этот луч…

Другой поднял руку в быстром предупреждении, и на мгновение они напряженно замолчали. Снова раздался этот далекий грохот и лязг, едва слышный, затихший через несколько секунд. Спутник Марлина снова заговорил.

— У вас есть какое-нибудь оружие? — спросил он. — Пистолет…

Но Марлин покачал головой. Внезапно мужчина задрожал.

— Никакого оружия! — хрипло прошептал он. — Только наши голые руки. И они…

Марлин схватил его за руку.

— Ради Бога, что здесь происходит? — спросил он. — Кто они?

Мужчина взял себя в руки, а затем заговорил ровным тоном.

— Я объясню, — потупившись сказал он, устало проводя руками по глазам. — Мне нужна ваша помощь — видит Бог, мне нужна помощь большая, чем ваша! Но сначала…

Он несколько минут мрачно смотрел в лес, прежде чем снова заговорить.

— Меня зовут Коберн, Уолтер Коберн. Я энтомолог, охотник за насекомыми, работаю в музее Ферсона в Нью-Йорке. Вы слышали о нем? Ну, я там уже три года, с тех пор, как получил степень. Зарплата небольшая, но работа достаточно интересная. Отчасти с этой работой я и приехал на этот остров.

— Вы знаете, а можете и не знать, что на некоторых из этих маленьких островов необычайно много насекомых. Я шел по следу доселе не виданного лесного клеща, и у меня возникла идея, что его можно найти на каком-нибудь подобном острове. Поэтому, когда Хэнли предложил провести наш отпуск в кемпинге здесь, я ухватился за этот шанс.

— Хэнли был моим самым близким другом. Мы были примерно одного возраста и познакомились в университете, где посещали одни и те же курсы. Мы снимали небольшую квартиру в Нью-Йорке, где он подрабатывал преподаванием биологии в подготовительной школе, и, поскольку мы не могли много потратиться на наши каникулы, у него возникла идея разбить лагерь на одном из этих островов на пару месяцев. Он знал о них, путешествуя по озеру с другом несколько лет назад, и поскольку многие островки были необитаемы, они стали бы идеальными местами для кемпинга. Это было бы немного одиноко, но гораздо лучше, чем душная квартирка в Нью-Йорке, поэтому он предложил мне это, и мы решили попробовать.

Это был именно этот остров, остров Логан, как местные его называют, который он имел в виду. Мы приехали в Кливленд, купили подержанное туристическое снаряжение и кое-какие припасы и погрузили все это в старую дырявую посудину от моторной лодки, которую взяли напрокат на следующие несколько месяцев. Затем мы отправились на остров.

— Мы добрались сюда нормально и провели день, исследуя это место. Отойдя от берега, в центре острова, мы обнаружили небольшое зеленое плато, слегка возвышающееся над остальной частью острова, совершенно голое и безлесное, на краю которого стояла старая бревенчатая хижина. Хижина была в довольно хорошем состоянии, за исключением протекающей крыши, поэтому мы решили остаться в ней и натянули нашу палатку на крыше в качестве дополнительной защиты. Нам потребовался всего день, чтобы навести порядок и установить наше простое оборудование, а затем мы его настроили. Это было всего три недели назад.

— В последующие дни мы наслаждались рыбалкой, плаванием или просто бездельничали. Время от времени я бродил по острову в поисках неуловимого лесного клеща, и каждые несколько дней мы отправлялись на материк, так что здесь было не так одиноко, как мы ожидали. После трех лет жизни в Нью-Йорке тишина этого места действовала успокаивающе. А затем, через двенадцать дней после нашего первого прибытия на остров, ударила молния.

— Это было как гром среди ясного неба. Именно в ту ночь мы с Хэнли засиделись допоздна, курили и обсуждали новую зеленую комету, которая приближалась и начала заполнять газеты астрономическими статьями. Растянувшись перед хижиной и глядя в усыпанное звездами небо, мы говорили о комете, когда Хэнли внезапно остановился посреди предложения и вскочил на ноги. Он повернулся ко мне со странным выражением на лице. "Ты слышишь это?" — спросил он.

— Я прислушался, но не услышал никаких необычных звуков, а потом, через мгновение, я тоже услышал. Это был глубокий, мощный гудящий звук, похожий на жужжание огромной машины, и, казалось, он исходил прямо из-за наших голов. С каждым мгновением он становился все громче, ближе.

— Я повернулся к Хэнли. "Самолет?" предположил я, но он покачал головой, слушая с мрачным интересом.

Я знал, что он был прав, потому что звук был не похож ни на один самолетный мотор, но что это было, я не мог догадаться. Затем я увидел, почти прямо над нами, маленький черный круг, совершенно круглый черный круг, за которым скрывались звезды, и он рос.

— Он рос очень быстро, расширяясь и заслоняя звезду за звездой, и гудящий звук становился ужасающим. Если бы не этот звук, я бы подумал, что это воздушный шар или парашют, спускающийся к нам, но это было явно не так. Что бы это ни было, оно приближалось к нам с очень большой скоростью, и пока оно продолжало это делать, меня пронзил смутный, инстинктивный страх. Я поспешно отступил к хижине. Затем я услышал восклицание Хэнли и снова обернулся, как раз вовремя, чтобы увидеть саму штуку, опускающуюся на плато.

— Это был конус, гигантский конус из гладкого металла, который быстро устремился вниз и остановился на своем огромном основании без сотрясения, его вершина все еще была направлена в небо. Он, должно быть, достигал пятидесяти футов в высоту, от основания до вершины, а его бока были гладкими и не нарушались никакими отверстиями. Низкий гудящий звук внезапно прекратился.

— Хэнли сделал быстрый шаг к предмету, его лицо светилось любопытством. Я крикнул ему, чтобы он вернулся, и побежал к нему. Затем вся сцена оборвалась за долю секунды. Со стороны большого конуса раздался щелчок, и к нам устремилась вспышка интенсивного белого света. Она поразила меня с ошеломляющей силой, как удар большой дубины, и все потемнело передо мной.

— Когда я пришел в сознание, моя голова все еще болела от этого удара, и яркий утренний солнечный свет падал на мое лицо. Мой первый взгляд вокруг показал мне, что я распластался на полу хижины, а Хэнли лежит рядом со мной, все еще без сознания. И через мгновение я обнаружил, что мы оба прикованы к стене хижины с помощью коротких металлических цепей и металлических браслетов, которые были надеты на наши правые ноги.

— С плато снаружи до моих ушей донеслись звуки кипучей деятельности, удары молотков, постукивание и лязг, время от времени громкое шипение, как будто выходил пар. Однако в тот момент я не обращал на них внимания, направив свою энергию на оживление моего друга. После нескольких грубых восстановительных мер с моей стороны он открыл глаза и с моей помощью сел. Его глаза расширились, когда они увидели цепи, которыми приковали нас к стене, и тогда до его ушей донеслись загадочные звуки снаружи. Он повернулся ко мне, и на мгновение мы присели и уставились друг на друга, я думаю, немного безумно. Затем, прежде чем мы успели заговорить, дверь хибары внезапно распахнулась, впуская единственную фигуру.

— Мы обратили наши взоры к этой фигуре, а затем ахнули. Ибо то, что стояло в рамке открытого дверного проема, было настолько гротескным, настолько невероятным, что на мгновение я почувствовал себя в глубинах какого-то отвратительного кошмара. Я услышал, как Хэнли прошептал: "Боже!"

— Представьте себе человека, чье тело, или туловище, состоит не из плоти, а из гладкого темного металла, просто из круглого толстого цилиндра из блестящего металла, чьи две ноги заменены четырьмя металлическими конечностями, похожими на пауков, а две руки заменены четырьмя извивающимися металлическими щупальцами, как у осьминога. Это существо было именно таким, не намного превышая рост среднего человека, и вместо головы на его цилиндрическом теле была установлена маленькая квадратная коробка или куб, который он мог поворачивать по желанию в любом направлении. На каждой из четырех сторон этого куба был вставлено по одному кругляшку мягкого сияющего белого света.

— Моей первой мыслью было, что это какая-то сложная машина, но ее быстрые, разумные движения вскоре опровергли эту теорию. Щупалец быстро выскочил из него, когда он стоял там, и закрыло за собой дверь. Он на мгновение замер, казалось, рассматривая нас, а затем приблизился, плавно скользя к нам на своих паукообразных конечностях. Он остановился в нескольких футах от нас, казалось, он изучает нас.

— Я отпрянул, крайне испуганный, но не мог отвести глаз от этой вещи. Тогда я увидел, что он был полностью металлическим. Смутное представление о том, что это было какое-то живое существо, закованное в металл, вылетело у меня из головы, когда я увидел, что на нем не было ни следов плоти, ни даже одежды. Я также заметил, что одно щупальце держало предмет, похожий на кинжал, который, как я предположил, был каким-то оружием.

— Всего на мгновение существо замерло там, но в этот момент я почувствовал, что странные светящиеся круги в голове были какими-то глазами, и что они пристально рассматривали нас. Затем, бесшумно, как до этого, существо скользнуло обратно и выскользнуло из каюты, закрыв за собой дверь. И снова мы посмотрели друг на друга в маленькой тихой комнате.

— Именно Хэнли первым нарушил молчание. "Они нас поймали, — глухо сказал он. — Эти штуки".

— "Но что это было?" — спросил я его в отчаянии. — "Металлический — и все же движущийся… Как так?"

— "Бог знает," — ответил он. — "Я думаю, он был живым и разумным. Так же с высоким уровнем интеллекта. Этот конус — луч, который ошеломил нас…" — Казалось, он говорил больше сам с собой, чем со мной. Внезапно он вскочил на ноги и подошел к окну, волоча за собой короткую цепочку. Он смотрел сквозь грязное, треснутое стекло в проеме, и, наблюдая, я увидел, как на его лице отразились удивление и страх.

— Через мгновение я был рядом с ним, тоже выглядывая наружу. Передо мной лежало залитое солнцем зеленое плато, ставшее местом невероятной активности. Первое, что я увидел, был ряд из четырех металлических конусов, похожих на тот, который мы уже видели, которые покоились на своих основаниях на дальнем краю поляны. Однако широкие секции в их боках отклонились в сторону, и внутри и снаружи конусов и по всему плато кишели десятки причудливых металлических фигур, подобных той, которая уже посетила нас в каюте. Внешне все выглядели одинаково, и, за исключением нескольких, которые, казалось, направляли и наблюдали за усилиями других, все были заняты тем или иным делом.

— Некоторые извлекали из конусов массу инструментов и небольших машин, в то время как другие были заняты сборкой и проверкой других механизмов на открытой поляне. Мы мельком увидели машины и инструменты, о назначении которых мы не могли догадаться. Больше всего меня поразило то, что вся эта сотня или более фигур на поляне работали в полной тишине. Между ними не было никаких разговоров, и, за исключением случайного лязга инструментов или жужжания и шипения машин, их работа была совершенно бесшумной. И все же каждый выполнял свою конкретную задачу без малейшего замешательства.

— Около получаса мы наблюдали за существами, чья деятельность ни на секунду не останавливалась, и отошли от окна только тогда, когда увидели, что трое из них приближаются к нам. Мы сразу отошли от стены и через мгновение дверь распахнулась, и вошли трое.

— Они были того же вида, что и тот, кто впервые посетил нас и, на самом деле, он, возможно, был одним из этих троих, потому что не было видно отличий одного от другого. Они подошли к нам, и я увидел, что один из них держит маленькую квадратную табличку из гладкого белого материала, похожего на камень, и длинный металлический карандаш в щупальце. Двое других несли оружие, похожее на кинжал, которое мы уже видели.

— Тот, у кого была табличка, подошел ближе к нам и поднес табличку ближе к нашим глазам, затем начал быстро рисовать на ней карандашом. "Очевидно, пытается объясниться с нами," — пробормотал Хэнли, и я кивнул. Через мгновение рисование прекратилось, и существо подняло планшет, чтобы мы могли его увидеть. На нем он нарисовал несколько кругов, один очень большой круг находился в центре, а вокруг него и на разных расстояниях от него были размещены другие круги разного размера, но все намного меньше центрального. Карандашом рисовальщик указал на центральный круг, а затем вверх, через открытую дверь. Мы непонимающе уставились на него, и он повторил этот жест. Внезапно Хэнли понял.

"Солнце!" — воскликнул он. — "Он имеет в виду Солнце, Коберн. Он нарисовал схему Солнечной системы."

— Чтобы показать, что мы его поняли, Хэнли указал также на центральный круг на табличке, а затем вверх, к солнцу. Удовлетворенное тем, что мы поняли, существо затем указало на один из меньших кругов, третий по расстоянию от центрального, а затем указало на нас. На этот раз смысл его слов был достаточно ясен. Он показывал на диаграмме Землю и указывал на нас, как бы говоря, что мы земляне и что это Земля. Снова Хэнли повторил свой жест, чтобы показать наше понимание, и затем эта штука снова начала рисовать на планшете. Через мгновение он поднял его, чтобы мы могли его увидеть.

— Он нарисовал любопытный маленький рисунок на белой поверхности, на некотором расстоянии от центрального солнечного круга. Это был большой круг, от которого отходили назад несколько длинных прямых линий. Он показал нам его, затем указал сначала на помещение, где мы находились, а затем на себя и двух своих спутников. Какое-то мгновение мы ничего не понимали, а затем у Хэнли вырвалось восклицание.

"Комета!" — воскликнул он. "Он нарисовал комету — он имеет в виду, что они с кометы!"

— Что-то вроде благоговения охватило нас, когда мы смотрели на это существо. Он снова указал на знак кометы на табличке, затем на четыре конуса на плато, а затем снова на себя. С этими словами все трое отвернулись от нас и выскользнули из каюты, снова закрыв за собой дверь. Значение этого последнего жеста было нам достаточно ясно. Эти создания прилетели с кометы на Землю в этих четырех огромных конусах. Но зачем?

В течении нескольких часов мы обсуждали это, в то время как снаружи доносились лязг и шипение загадочных машин захватчиков. Зачем они прилетели на Землю? Было ясно, что это не группа вторжения, поскольку, какой бы продвинутой ни была их наука, сотня из них не могла завоевать и удержать наш мир. Но тогда зачем они прибыли? Мы знали, что комета в то время мчалась вокруг Солнца и что она приблизится к Земле на своем пути из солнечной системы. Может ли быть так, что они создавали базу на острове, чтобы, когда комета приблизится, остальные на ней могли обрушиться на Землю? Это было возможно. Но почему они пощадили нас и держали взаперти, вместо того чтобы убить? И прежде всего, кем были эти жители кометы? Живые, разумные, но с металлическими телами и конечностями?

— Весь остаток того дня мы лежали в каюте, обсуждая эти вопросы тихим шепотом, время от времени возвращаясь к окну, чтобы еще раз взглянуть на происходящее снаружи. Мы увидели, что побег невозможен, потому что кандалы и цепи, которые сковывали нас, были крепкими и прочно прикреплены к поверхности стены, в то время как все оружие и инструменты любого рода были вынесены из каюты, прежде чем мы пришли в сознание. Даже если бы мы были свободны, у нас не было бы шанса спастись, потому что вокруг каюты роились металлические фигуры, их деятельность не прекращалась.

— День пошел на убыль, и когда наступила ночь, захватчики привели в действие огромные прожекторы конусов, которые освещали все плато, как днем. И под этим светом они продолжали работать. Я не видел ни одного, кто остановился бы передохнуть. Они всегда трудились, и под их быстрыми руками-щупальцами росла огромная, наполовину собранная машина непонятного предназначения, фундамент которой был уже готов. Я задавался вопросом, какова может быть его цель.

— Прошел день, другой, пока мы оставались взаперти в каюте. Нам оставили нашу собственную еду, и нам принесли воду, но нам не разрешили покидать каюту. Постепенно мы потеряли интерес к деятельности существ снаружи, которые продолжали строить, проверять и собирать незаметно для нас. Затем, во второй половине второго дня, к нам снова пришел человек с планшетом и карандашом, который различными знаками дал нам понять, что он хочет изучить наш письменный язык. Мы согласились учить его, и за невероятно короткое время он овладел английским чтением и письмом. Мы указывали на какой-нибудь предмет и записывали его название, и так далее, пока его словарный запас не пополнялся. Его память, должно быть, была идеальной, потому что он мог один раз взглянуть на слово и после этого использовать его без колебаний. В течение двух дней он мог непринужденно беседовать с нами через дощечку для письма. И именно тогда мы узнали от него цель их вторжения.

— Как мы и предполагали, они прибыли с большой кометы, которая пронеслась через солнечную систему. Мы узнали, что в ядре этой кометы было твердое ядро, образовавшееся миллионы лет назад в результате длительного скопления метеоритного материала. В этом ядре были воздух и вода, хотя и того и другого было немного, и оно освещалось внутренним светом окружающей комы и более или менее нагревалось электрическим излучением, также исходящим от комы. Огромные облака смертоносных газов в хвосте и голове кометы не соприкасались с твердым ядром, и в этом ядре зародилась жизнь. Это было вполне естественно, учитывая обстановку, подходящую для размножения жизни. Теория Аррениуса, согласно которой споры жизни постоянно пересекают Вселенную и развиваются в живых существ на любой планете, на которую они попадают, одинаково хорошо применима к твердому ядру кометы. Споры жизни также упали туда и выросли за века эволюционных изменений в расу разумных, активных существ. Они не были людьми, не были людьми по форме, но их наука была более продвинутой, чем человеческая.

— Они посвятили свои сверхчеловеческие научные знания задаче облегчения жизни в своем собственном кометном мире. У каждого живого существа должна быть пища, чтобы жить, но было трудно производить пищу любого вида на бесплодном ядре кометы. И это заставило их ученых задуматься. Долгое время эти люди кометы все больше и больше зависели от машин, выполняющих свою работу, и все меньше и меньше от собственной физической силы. То же самое происходит и с сегодняшними человеческими народами, которые начинают отказываться от ручного труда ради машинного труда. На комете этот процесс был очень далеко продвинут. Машины выполняли все необходимые действия за своих людей, и они редко использовали свои собственные силы. Нетрудно понять, что в итоге произошло.

— По сути, они начали говорить себе: "Именно наш мозг, наш интеллект является жизненно важной частью нас, мы бы навсегда избавились от любого недостатка тела."

— Разрабатывая эту мысль, их ученые работали вместе и, наконец, создали тело из металла, тело-машину, которая приводилась в движение атомной силой, как и все их машины, и которая нуждалась лишь в небольшом, легком обслуживании, которое предоставляется любой машине. Внутри этого тела была устроена электрическая нервная система, управление которой вело к квадратной металлической голове. В эту голову также было помещено маленькое суперрадио, с помощью которого можно было осуществлять неслышимую из вне, постоянную связь от металлического корпуса к металлическому корпусу. Нервы, органы чувств, мышцы — все это было там, и все было искусственным, неорганическим. Металлическому телу не хватало только мозга.

— Именно тогда один из их ученых совершил свое величайшее достижение и привел к успеху их план. Из живого тела одного из них он удалил живой мозг, что позволило ему сделать их непревзойденное искусство в суперхирургии. Затем этот живой мозг был помещен в специально подготовленную мозговую камеру металлического корпуса, внутри его кубической головы.

— Конечно, вы знаете, что человеческий мозг питается из кровотока человеческого тела. Чтобы заменить это, они поместили мозг в специальный раствор, обладающий всеми свойствами питания клеток мозга. Этот раствор обычно обновляется раз в неделю, поэтому он всегда свежий, и поэтому мозг на самом деле никогда не стареет.

— Принимаются тщательно продуманные меры предосторожности, чтобы никакие микробы никогда не попали в камеру мозга, поскольку вскоре было обнаружено, что результаты были катастрофическими везде, где не была проявлена достаточная осторожность.

— Мозговая камера образована из похожего на платину металла, который никогда не окисляется и служит практически вечно, если не поврежден ударами или другими необычными происшествиями.

— Когда мозг, наконец, помещается в платиновую камеру, хирург осторожно соединяет нервные окончания мозга с электрическими нервными соединениями металлического корпуса. Затем совершается очевидное чудо. Тело живет, может двигаться и может ходить. Мозг или интеллект того, кто попал под нож, теперь приводит в действие безжизненный металлический каркас, направляет его и контролирует. И этот разум теперь навсегда свободен от потребностей своего прежнего тела из плоти, пребывая, как и сейчас, в неутомимом металлическом теле, которое не требует ни еды, ни сна.

— Таким образом, эксперимент увенчался полным успехом, и сразу же его повторили в больших масштабах. В течение короткого времени с каждым живым существом на планете-комете обошлись подобным образом, так что его мозг покоился в подобном металлическом теле. И так веками жили люди кометы, бессмертные мозги которых были заключены в металлические тела. Когда тело изнашивалось, надо было просто удалить из него мозг и поместить его в новое тело. Таким образом, они достигли бессмертия. Шли века, пока их странный мир мчался по небесам и вспыхивал от звезды к звезде.

— Наконец, однако, наступило время, когда миру людей кометы стала угрожать гибель. Их металлические тела, как и все их машины, приводились в действие атомной силой, силой, возникающей в результате ускоренного распада определенных радиоактивных элементов. Однако со временем их запасы этих элементов становились все меньше и меньше. Стало ясно, что в течение короткого времени, когда они измеряли время, они были обречены на вымирание, поскольку без силы, управляющей их машинами и телами, эти тела должны стать обездвиженными и бесполезными, а мозг внутри каждого должен умереть. Это займет много времени, но это будет обязательно, и в конце концов все они исчезнут. Они должны были найти новые источники таких элементов или умереть.

— В этой экстремальной ситуации их астрономы выступили с важным заявлением. Они нанесли на карту курс, по которому двигался их кометный мир, и обнаружили, что вскоре он пройдет через звездную систему с восемью планетами. По их словам, на своем пути через эту систему комета пройдет вблизи одной из этих планет, той, которая является нашей Землей. Их спектроскопические приборы показали им, что на этой планете, Земле, хранятся огромные запасы радиоактивных элементов, в которых они нуждались, поэтому они задумали невероятный план похищения Земли из солнечной системы, втягивания ее в комету что бы унести с собой в космос. Если бы они могли это сделать, это обеспечило бы их бесконечным запасом необходимых материалов, а также дало бы им новые земли внутри кометы. Итак, они приступили к работе и сформировали свой великий заговор. Заговор с целью украсть мир!

Когда комета вошла в солнечную систему, сотня ее жителей отправилась в путь на четырех больших конусах, или космических кораблях, чтобы обосноваться на Земле и осуществить свой план. Эти конусы перемещались в пространстве под действием светового давления, возможности которого они уже давно использовали. Даже на Земле мы знаем, что эта сила существует, и понимаем некоторые из ее проявлений, хотя и очень немногие. Мы знаем, что именно давление солнечного света заставляет хвост кометы постоянно отклоняться от Солнца. Оно по их желанию перемещало свои конусы в пространстве, и они использовали его принцип в своем уничтожающем белом луче. В этом луче можно было использовать давление света такой силы, что разрушались молекулы любого объекта, или его можно было использовать просто для нанесения мощного удара, как тогда, когда мы с Хэнли были просто оглушены им. Именно с помощью этой силы конусы людей-комет поднялись из своего мира и стремглав понеслись через великую кому, через солнечную систему к Земле.

— Они знали, что Земля обитаема, и был план по достижению планеты, чтобы найти какое-нибудь уединенное место, где они могли бы работать, не опасаясь, что им помешают. По этой причине они приблизились к Земле ночью, наконец, приземлившись на темном, безмолвном острове. Удивленные присутствием Хэнли и меня, они мгновенно оглушили нас лучом света, но воздержались от убийства по своим собственным причинам. Они хотели узнать как можно больше о нашем мире, и по этой причине пощадили нас и взяли на себя труд общаться с нами.

— Именно так мы узнали способ, который они намеревались использовать, чтобы втянуть нашу планету в проходящую мимо комету. Вы знаете, что вращение Земли вокруг Солнца в точности похоже на руку, раскачивающую мяч на конце длинного шнура. Солнце — это рука, Земля — это мяч, а сила притяжения Солнца — это шнур. Если бы не движение Земли и ее центробежная сила, она упала бы на Солнце, притянутая туда гравитационной силой последнего. И точно так же, если бы не притяжение Солнца, центробежная сила Земли заставила бы его улететь в космос по касательной, точно так же, как качающийся шар улетел бы, если бы кто-то внезапно перерезал шнур.

— Это было именно то, что люди-кометы намеревались сделать. Они хотели перерезать пуповину. Они устанавливали аппарат, который нейтрализовал бы гравитационную силу Солнца на Земле. Они узнали, что излучение гравитационной силы от любого тела имеет измеримую длину волны и что эта длина волны различна для каждого отдельного тела. Таким образом, колебания гравитационной силы Солнца отличаются по длине волны от колебаний Земли, и она всегда одна и та же, длина волны двух эманаций не одинакова. Таким образом, захватчики могли нейтрализовать гравитационную силу Солнца на Земле, не влияя на силу самой Земли или любого другого тела. Они создали бы волновую установку, или вибрационную машину, которая посылала бы вибрации, равные по длине волны гравитационным излучениям Солнца, они пересекались бы, противостояли и нейтрализовали гравитационную силу Солнца. Таким образом, Солнце больше не притягивало бы Землю, и Земля, следовательно, улетела бы в космос по касательной.

— План захватчиков состоял в том, чтобы сделать это в то время, когда комета приближалась к Земле, чтобы, когда планета сойдет со своей орбиты, она сделала бы это как раз в тот момент, когда комета проходила рядом, и, таким образом, оказалась бы в гравитационном захвате самой большой кометы. Если это сделано, остальное будет легко. Хватка кометы потянула бы Землю вниз через кому к ядру, где она была бы принята так, чтобы заставить ее вращаться вокруг ядра. Конечно, Луна будет сопровождать свою материнскую планету, когда она покинет свою орбиту, и также будет перенесена на комету. Вся жизнь на Земле будет уничтожена, когда она пройдет через кому из-за плотных и смертоносных газов, и, таким образом, Земля и Луна будут в распоряжении людей с кометы. И, таким образом, Земля навсегда оказалась бы за пределами солнечной системы внутри великой кометы, а ее богатства минералов и материалов сформировали бы отличную базу снабжения для людей кометы и еще один мир для их обитания.

— Мы с Хэнли многое узнали из наших письменных бесед с лидером захватчиков, потому что именно лидер, как мы узнали, общался с нами. И мы были ошеломлены этой угрозой. Вскоре захватчики закончили бы эту огромную машину, с помощью которой они намеревались отключить притяжение Солнца, и когда комета приблизилась бы к Земле, планета понеслась бы навстречу своей гибели. Мы одни знали об опасности, нависшей над Землей, и мы ничего не могли поделать, скованные и заключенные. Не было и шанса на помощь извне, поскольку захватчики пристально следили за водами вокруг острова и дважды использовали световой луч, чтобы уничтожить маленькие лодки, которые подходили слишком близко. Не было ни малейшего шанса на спасение или помощь извне, и мы должны оставаться беспомощными свидетелями гибели мира.

— Именно тогда их лидер открыл нам цель, ради которой мы были спасены, и сделал нам удивительное предложение, которое наполнило меня ужасом. Он предложил нам связать свою судьбу с людьми кометы, войти в их число и помочь им в их планах. Он узнал, что мы оба ученые, и знал, что после того, как Земля будет втянута в комету, мы окажем им неоценимую помощь в освоении ее ресурсов. Итак, он сообщил нам, что если мы сделаем это, если мы согласимся помочь им, они даруют нам бессмертие, удалив наши мозги из наших собственных тел и поместив их в металлические тела, подобные их собственным. Если мы откажемся — смерть.

— Это предложение наполнило меня отвращением, и мысль о том, что наши живые мозги веками живут в металлических телах. Нам дали несколько дней, чтобы принять решение, и поскольку я знал, что никогда не соглашусь, я видел впереди смерть. Но, к моему ужасу, Хэнли начал склоняться к этой идее. Как биолог, я думаю, он давно интересовался идеей достижения бессмертия, сохранения разума после смерти тела, и теперь, когда он увидел, что это в его руках, он был склонен принять предложение пришельцев. Я спорил с ним часами, пытаясь заставить его почувствовать весь ужас всего этого дела, приводя все аргументы, которые я мог придумать, чтобы встряхнуть его, но все безрезультатно, потому что он был отчаянно непреклонен ко всем моим аргументам. Он указал, что мы умрем в любом случае, и что народы Земли обречены, так что наш отказ никоим образом не поможет нам или кому-либо еще. Поэтому ко всем моим мольбам он остался глух, а когда пришло время, он сообщил лидеру захватчиков, что готов принять их предложение и стать одним из них.

— В тот день они сделали это. Боже, что это было за зрелище! Я наблюдал за ними через окно. Они установили складной металлический стол на близлежащей поляне и уложили на него Хэнли, затем применили анестезию. Рядом лежало металлическое тело, которое они приготовили для него. Оно было таким же, как и их собственные, за исключением одной особенности. Вместо четырех рук-щупалец и четырех ног у него было всего по две конечности. Какое-то время это меня озадачивало, но мне пришло в голову, что причина этого различия заключалась в том, что в мозгу Хэнли не было нервных окончаний, с помощью которых можно было бы управлять дополнительной парой рук и ног. Поэтому его металлическое тело было снабжено всего двумя из них.

— Затем я увидел, как их инструменты вспыхнули на солнце, и когда настал момент, они извлекли живой мозг Хэнли из его черепа и поместили его в этот металлический каркас, внутри кубической головы. Вспышка светового луча, и его собственное мертвое тело исчезло, в то время как захватчики сгрудились вокруг металлического тела, скручивая, поворачивая, соединяя. Наконец они отступили, и меня охватил болезненный ужас, когда я увидел, что металлическое тело стоит прямо, движется, ходит, подчиняясь командам мозга Хэнли, внутри него.

— С того времени Хэнли был одним из людей кометы. Как и они, он неустанно работал над великой машиной, управляемый лидером, без сомнения, и, как и они, он никогда не отдыхал, его мозг постоянно управлял этим неутомимым металлическим телом. Он не обращал на меня никакого внимания, никогда не приближался к хижине. Конечно, ему, возможно, было приказано держаться от меня подальше. Но я всегда мог отличить его от других металлических фигур, даже на расстоянии, из-за разницы в количестве его конечностей.

— Я ожидал смерти, когда они закончили с Хэнли, но вскоре я узнал, что впереди меня ждет судьба гораздо худшая. Лидер посетил меня еще раз и сказал мне, я думаю, из чистой жестокости, что, когда их работа на Земле будет завершена, они заберут меня с собой. Живые существа были очень редки в их мире, за исключением самих себя, и я был бы ценным объектом для экспериментов. Даже эта новость едва ли изменила тупое отчаяние, которое наполнило меня.

— Дни тянулись медленно, и великая машина снаружи приближалась к завершению. Это было похоже на батарею огромных турбин, длинный ряд темных, приземистых цилиндрических механизмов, соединенных друг с другом сложной сетью соединений. Все они были накрыты большой крышкой из блестящего металла, защищавшая механизмы под ней от дождя и росы, а на лицевой стороне этой крышки был врезан коммутатор, который управлял огромной машиной. Это была квадратная табличка из черного металла, покрытая множеством сложных настроек и элементов управления, переключателей, ручек и рычагов. В центре был единственный блестящий рычаг, намного больше остальных, который вращался вокруг градуированного циферблата.

— На самом краю плато, недалеко от хижины, захватчики установили еще один механизм, который некоторое время озадачивал меня. Это был большой вертикальный экран из матового стекла или аналогичного материала, за которым были прикреплены какие-то меньшие механизмы, которые я видел только мельком. На самом деле этот экран был большой картой, картой небес, на которой были представлены комета и Земля. Комета была большим диском зеленого света, и вокруг этого центрального диска был тонкий зеленый круг, который представлял пределы гравитационного захвата кометы. Любой объект внутри этой тонкой зеленой линии находился в пределах досягаемости кометы и неизбежно был бы втянут в кому, пока он находился за пределами этой линии, он находился во власти гравитации Солнца. Другими словами, эта линия была нейтральной между двумя зонами гравитационных сил.

— Земля была представлена на карте маленьким диском белого света. И крошечный белый диск, и большой зеленый двигались на экране в точном соответствии с движениями Земли и кометы в небесах. Как это было достигнуто, я не мог понять, но предположил, что механизм за экраном поймал движущуюся картинку реальных движений кометы и Земли с помощью световых лучей или электрических излучений и воспроизвел ее в миниатюре на экране. Цель диаграммы была достаточно ясна. Это позволило бы им точно рассчитать время своих операций, чтобы Земля покинула свою орбиту в тот самый момент, когда ее полет наружу приведет ее внутрь этой тонкой зеленой линии и в пределах гравитационной силы кометы. Я напряженно следил за этой картой и с каждым днем видел, как комета и Земля приближаются все ближе и ближе по мере того, как зеленый странник уносился за пределы солнечной системы.

И тогда работа захватчиков утихла, поскольку великая машина была закончена. Наконец-то пришло время, всего четыре ночи назад, когда они привели ее в действие. Я видел, как они собрались вокруг коммутатора, среди них был и Хэнли. Лидер стоял наготове, щупальце схватило большой центральный рычаг. Другие смотрели на большую карту, вычисляя положения Земли и кометы. Я знал, что вся операция должна быть рассчитана с невероятной точностью, чтобы она вообще увенчалась успехом, и я ждал с таким же нетерпением, как и они. Наконец, среди тех, кто стоял у карты, возникло внезапное движение, и я догадался, что сигнал был дан, тихо и быстро передаваясь от мозга к мозгу. И я был прав, потому что в тот же момент ведущий за коммутатором медленно и осторожно повернул большой рычаг вокруг циферблата. У него были причины быть осторожным. Разница в длине волны различных гравитационных излучений должна быть чрезвычайно незначительной, и если бы он случайно нейтрализовал гравитацию Земли вместо гравитации Солнца, хотя бы на мгновение, никто не знает, какой невероятный катаклизм мог бы произойти. Но этого не произошло, потому что, когда он перевел рычаг в определенное положение на циферблате, из огромной машины раздалось низкое гудение, звук настолько глубокий, что его едва можно было услышать. Лидер мгновенно отступил назад.

— Машина была запущена. Я знал, что в этот момент она излучала свои собственные мощные вибрации, чтобы встретить, противостоять и нейтрализовать гравитационные силы Солнца. Шнур был перерезан!

— Однако какое-то время казалось, что ничего не изменилось. Подобно металлическим фигурам на плато, я наблюдал за большой картой всю оставшуюся ночь, но только к утру стали заметны какие-либо изменения. Даже эти перемены было настолько незначительными, что их едва ли можно было заметить. Просто маленький белый круг Земли на карте начал двигаться немного быстрее, приблизившись к зеленой комете немного ближе.

— И шли часы, она двигалась все быстрее и быстрее, пока к той ночи я не смог ясно увидеть, что Земля уже немного сошла со своей орбиты, отклоняясь в сторону приближающейся кометы. Собравшись вокруг диаграммы и большого вибрационного механизма, захватчики наблюдали за результатом своей работы. И, скованный там, в маленькой каюте, я тоже наблюдал и ждал.

— Но в ту ночь, когда я почти достиг самых черных глубин отчаяния, я наткнулся на то, что дало мне луч надежды. Большую часть времени, которое я проводил в каюте, я занимался бесконечными поисками какого-нибудь инструмента или оружия, но всегда безрезультатно, поскольку, как я уже сказал, все предметы, которые могли бы послужить для того или другого, были унесены. Но, наконец, в ту ночь я наткнулся на крошечную металлическую точку, которая немного выступала из земляного пола хижины, в одном из темных углов. Через мгновение я уже копался, а еще через минуту откопал длинный ржавый напильник, который был зарыт под полом, и только кончик его торчал из грязи. Он так сильно заржавел, что казался почти бесполезным, но само обладание этой вещью дало мне новую жизнь, и, почистив его как можно лучше, я принялся за скобу на ноге, приглушая скрежет напильника, оборачивая его тряпками во время работы.

— Всю ту ночь я пилил кандалы, и когда наступило утро, я был разочарован тем немногим, чего я достиг. Ржавый напильник сделал лишь неглубокую зарубку в твердом металле дужки. И все же я знал, что это мой единственный шанс, и упорно шел к нему, время от времени поглядывая в окно, чтобы убедиться, что за мной никто не следит.

— Усталость одолела меня, и я проспал несколько часов, проснувшись вскоре после полудня. Это было вчера. И когда я выглянул в окно на большую карту, я увидел, что расстояние между Землей и кометой сократилось наполовину, и приближается к опасной близости к тонкой зеленой линии, которая отмечала границы захвата кометы. Я знал, что как только она пройдет за эту линию, это будет конец, потому что никакая сила во Вселенной не сможет тогда освободить ее от кометы. Машина должна быть разбита или выключена до того, как это произойдет. Я отчаянно работал над кандалами весь этот долгий, жаркий день.

— Наступила ночь, и комета вспыхнула над головой в ужасающем великолепии, невероятно увеличившись в размерах и блеске, ее зеленый свет падал через мое окно и сталкивался с белым блеском прожекторов на плато. На том плато захватчики все еще стояли неподвижными группами, все еще наблюдая за крошечным кругом Земли на карте, который теперь мчался к комете с ужасающей скоростью. Исходя из скорости ее продвижения, я подсчитал, что к следующей ночи она должна была попасть во власть кометы, и знал, что после этого захватчики войдут в свои конусы и отправятся в свой собственный мир в центре кометы, в то время как Земля погибнет в смертельной коме. Я должен сбежать той ночью или никогда.

— Наконец, незадолго до полуночи я наполовину распилил скобу и приглушенным ударом сумел ее сломать. Затем я подкрался к окну и осторожно выглянул.

— Под ослепительным светом металлические фигуры снаружи собрались в две группы, вокруг диаграммы и машины. Никто из них, казалось, не наблюдал за хижиной в данный момент, но в маленьком здании было всего два окна, и оба они выходили на плато. Лес лежал всего в нескольких ярдах за хижиной, и, войдя в него, я был бы в относительной безопасности, но, чтобы добраться туда, я должен был выползти из здания на виду у захватчиков на плато и под ослепительным светом их прожекторов.

— Однако у меня не было другого выхода, поэтому, не колеблясь больше, я осторожно приоткрыл окно и как можно тише проскользнул в него, сразу же опустившись на землю и неподвижно лежа в течение нескольких напряженных секунд. Не было никаких внезапных звуков или движений со стороны металлических фигур вокруг двух механизмов, поэтому я как можно незаметнее начал ползти вокруг основания хижины и через несколько мгновений достиг желанной тени позади нее. Затем я поднялся на ноги и быстрым шагом направился к лесу, находившемуся в нескольких ярдах от нас. И я резко остановился. В пятидесяти футах справа от меня внезапно появилась одинокая металлическая фигура, стоящая передо мной, со светолучевой трубкой в щупальце, направленной на меня. И это был Хэнли!

— Хэнли, или то, что когда-то было мозгом и душой Хэнли, заключено в это металлическое тело. Я сразу узнал его по двум щупальцам и конечностям, и горечь смерти охватила меня, потому что я потерпел неудачу. Однако инстинктивно, даже в тот момент, я отшатнулся к деревьям впереди, ожидая смерти сзади. Через мгновение придет сверкающий луч и смерть.

— Но этого не произошло! С внезапным трепетом надежды я побежал и через несколько секунд оказался в густой темноте леса. Я сбежал, хотя в данный момент я едва ли мог поверить в свое спасение. Я оглянулся на плато и увидел фигуру Хэнли, все еще стоящего там, молчаливого, неподвижного, со смертоносной лучевой трубкой в руке. Он отпустил меня!

— Прежде чем я смог понять, что произошло, на плато внезапно возникло какое-то движение, небольшое волнение, и через мое плечо я увидел дюжину или около того темных фигур, плавно скользящих по поляне по моему следу. Они обнаружили мой побег и преследовали меня.

— Обезумев, как преследуемое дикое существо, я мчался через лес, спотыкаясь о торчащие корни, с безумной поспешностью продираясь сквозь заросли шиповника. И быстро по моему следу шла неумолимая погоня, приближаясь все ближе и ближе ко мне, повторяя все мои повороты и маневры. Я быстро запыхался и понимал, что не смогу долго соревноваться в скорости или выносливости с неутомимыми металлическими телами позади меня. Наконец я увидел впереди рябь на воде, и в моей голове вспыхнул план, как последнее средство.

— Я шел, спотыкаясь, пока не добрался до кромки воды, где густой лес простирался до самого берега острова. Я быстро осмотрел землю вокруг себя и через мгновение нашел то, что искал — большую толстую ветку сухостоя. Ухватившись за нее, я спрятался за кустами в нескольких ярдах до берега и стал ждать своих преследователей.

— Через несколько секунд они появились, пробираясь сквозь подлесок по моему следу. Я подождал еще мгновение, пока они почти не добрались до меня, затем швырнул свою деревяшку в воду и сразу же снова распластался за своей завесой кустов.

— Обломок дерева упал в воду в тот самый момент, когда мои преследователи, числом пять или шесть человек, достигли кромки воды, менее чем в десяти футах от меня. При звуке всплеска яркий световой луч мгновенно вырвался из их оружия, вспенив воды озера своей разрушительной силой. Возможно, это продолжалось минуту, а затем они отключили луч и стали ждать. Наступила тишина, если не считать плеска неспокойных вод озера.

— Я пригнулся пониже за своим непрочным укрытием, затаив дыхание, но спустя долгое время металлические фигуры повернулись, и я услышал, как они возвращаются через лес. Мой трюк сработал.

— В течение получаса я лежал там, немного ошеломленный быстротой свершившегося, всего того, что я только что пережил. Затем я встал и начал украдкой пробираться вдоль берега. Мне пришло в голову добраться до нашей маленькой моторной лодки, которую мы держали в крошечной бухте, и добраться на ней до материка. Если бы я мог это сделать, я мог бы получить помощь и вернуться на остров, приложить усилия, чтобы уничтожить этих захватчиков и разбить их машину. Но когда я добрался до бухты, я нашел только несколько фрагментов лодки. Она была уничтожен захватчиками!

— Мне это показалось концом — концом для всей нашей Земли. У меня не осталось ни малейшего шанса предупредить людей, потому что я знал, что к следующей ночи Земля навсегда окажется в тисках кометы, и все будет кончено. Остаток ночи, нашей последней ночи, я бродил по острову, слегка не в себе, я полагаю, и когда, наконец, наступило утро, оно застало меня на северной оконечности острова. Я лежал, пытаясь спланировать какой-нибудь последний план действий, когда меня разбудил шум лодки. Я поспешил на берег, как раз вовремя, чтобы увидеть, как ваша лодка была уничтожена лучом света с плато, а ваш спутник убит. Я видел, что ты сбежал. хотя наблюдатели этого не заметили, и ждал, пока ты доберешься до берега. И это все.

— И это все. Вон там, на плато, стоит огромная машина, которая отправляет Землю в комету, в то время как захватчики там наблюдают и ждут. Еще немного, еще немного ближе, и Земля войдет в тиски кометы, и тогда до конца останутся считанные часы. Комета над головой становится все больше и больше, ближе и ближе, а затем смертоносные газы комы приносят быструю смерть всем на Земле. И, наконец, комета, вылетающая из солнечной системы с Землей внутри нее, вылетает навсегда в космос, чтобы никогда не возвращаться, пересекая Вселенную с украденным ей, захваченным миром!

Хриплый шепот Коберна смолк, и несколько минут двое мужчин сидели молча. В тот момент весь остров казался невыразимо тихим, если не считать ветра, мягко шелестящего листьями вокруг них, и сонного жужжания насекомых. Сквозь листву над головой солнечный свет падал вниз полосами яркого золота.

Марлин заговорил первым.

— Земля! — задыхаясь, прошептал он. — Вся Земля! Что мы можем сделать… мы двое…

Коберн смотрел в лес, едва слушая. Когда он заговорил, его голос был глухим, бесцветным.

— Сейчас ничего, — сказал он. — Мы должны подождать… до вечера…

Маленький огонек надежды вспыхнул в его глазах, и он быстро повернулся к Марлину.

— Сегодня есть шанс, — прошептал он. — Шанс на десять миллионов, но — шанс. Если бы мы смогли добраться до этой машины…

— Разбить ее? — спросил Марлин. — Выключить?

Коберн медленно кивнул.

— Мы попробуем, — сказал он. — Сегодня вечером, когда станет темнее. Если бы у меня был хоть один момент рядом с этим коммутатором…

Он внезапно замолчал, когда из леса снова донесся лязгающий скрежет металла о металл. Его глаза встретились с глазами Марлина.

— Готовятся, — прошептал он. — Готовятся к отъезду сегодня вечером. Они будут ждать, пока Земля не пройдет эту нейтральную линию, пока она не окажется во власти кометы, а затем они уничтожат машину и улетят в конусах.

Притаившись там, они слушали, молчаливые, с побелевшими лицами, напряженные…

Всегда после этого оставшиеся часы того дня были для Марлина смутным, полузабытым временем. Разгоряченный, голодный и испытывающий сильную жажду, он лежал рядом с Коберном, говоря мало и только шепотом, со страхом прислушиваясь к звукам, доносившимся до их ушей с юга. По мере того, как день шел на убыль, события, через которые он только что прошел, вещи, которые ему только что рассказали, стали размытыми и запутанными в его мозгу. Раз или два он поймал себя на том, что недоумевает, почему он так прячется, и только резким усилием воли возвращал себя к реальности.

Еще несколько часов, и закат запылал низко на западе, окрашивая небо буйством ярких красок. Марлин попытался вспомнить закат, который он когда-то видел, с большим голубым озером и аккуратной деревней с белыми домами на переднем плане. Как давно это было? Дни, месяцы, годы?

Пока он боролся с этой мыслью, золото, оранжевый и малиновый цвета исчезали с неба над головой, и они ждали только наступления долгих июньских сумерек. Их серый цвет стал более глубоким, став более темно-серым, а затем черным. Затем с восточного горизонта взмыли колоссальные полосы и знамена радужного света, проносясь по небу, как ослепительное зеленое сияние. Будучи заранее готовым к этому зрелищу, Марлин ахнул, когда комета взмыла в небеса, превратившись в единый огромный океан зеленого огня, который плавно полз на запад по небосводу и изливал на мир жуткое, пульсирующее сияние. Казалось, что все небо кипит изумрудным пламенем.

Коберн встал, его горящие глаза были устремлены на комету, его лицо было мертвенным под ее зеленым неземным светом. Он повернулся к Марлину, который встал рядом с ним.

— Сначала я отправляюсь на разведку, — быстро объяснил он, — и я хочу, чтобы ты оставался здесь, пока меня не будет. Я думаю, у нас есть по крайней мере несколько часов, и прежде чем мы сможем планировать какие-либо действия, я должен знать, что происходит на плато.

— Вы не надолго? — прошептал Марлин, а другой покачал головой.

— Не более получаса. Но не покидайте это место, пока я не вернусь.

Марлин прошептал свое согласие, снова опускаясь на землю, в то время как Коберн быстро огляделся вокруг, а затем крадучись двинулся в лес, на юг. Через мгновение его поглотили тени.

Оставшись один, Марлин снова лег на землю не шевелясь. Если не считать постоянного стрекотания сверчков и далекого кваканья лягушек, в лесу вокруг него было очень тихо. Через мгновение он повернулся и уставился в пылающие небеса, пока его глаза не ослепило великолепие приближающейся кометы. К нему пришло смутное осознание того, что эта пылающая тварь наверху, должно быть, делает с миром людей, в какую яму страха она, должно быть, низвергла всю землю. Эта мысль немного придала ему сил, и его челюсть сжалась.

Внезапно Марлин осознал, что Коберна не было дольше, чем он говорил, и его охватили тревога и страх. Где был Коберн? Неужели его схватили? Убит? Он пытался успокоить себя, подавить свои опасения, но с каждой минутой его страх усиливался. Когда прошел час, он, наконец, поднялся на ноги, тревожно оглядываясь вокруг. Он на мгновение заколебался, затем издал тихий зов.

— Коберн!

Никакого ответа он не получил, кроме шелестящего эха его собственного голоса. Луч зеленого света от кружащейся над головой кометы пробился сквозь лиственный покров и упал на его бледное, встревоженное лицо.

— Коберн!

Позвал он снова, на этот раз громче, но его зов снова остался без ответа. Марлин больше не мог выносить неизвестности и он решительно выполз из своего укрытия и начал пробираться на юг через лес, как можно тише.

Он медленно продвигался вперед через темный лес, освещенный тут и там столбами зеленого сияния от кометы над головой. Он натыкался на залитые зеленым светом поляны, на крошечные журчащие ручейки, продирался сквозь густые заросли кустарника и шиповника. Дважды он пересекал крутые небольшие хребты, а один раз наткнулся на мокрый участок болота, где его ноги глубоко увязали в предательской почве, и где змеи шуршали, отползая от него по траве с обеих сторон. И все же он спотыкался, дыхание почти остановилось, сердце готово было разорваться. Теперь ему казалось, что он, должно быть, очень близко к плато в центре острова.

Но когда он вышел из густых зарослей кустарника и посмотрел на открывшийся перед ним вид, из него вырвалось что-то похожее на рыдание, и он упал на землю в полном изнеможении. Он стоял на краю узкого песчаного пляжа, а за ним простиралось покрытое рябью, подсвеченное зеленым озеро. Вместо того чтобы направиться к центру острова, он сбился с пути и потерял больше часа, блуждая по острову в неправильном направлении. Он упал на землю, утомленный своим переходом, и попытался сориентироваться.

Он подумал о том, чтобы снова позвать Коберна, но не осмелился этого сделать, потому что не мог знать, насколько близко он может быть к плато. Он также не мог знать, где находится плато, здесь, на странном темном острове. Если бы он вернулся туда, где его оставил Коберн, то, возможно, смог бы…

Звяк!

Прозвенело по всему острову, громко и ясно, одна короткая металлическая нота. Марлин вскочил на ноги. Он стоял неподвижно, внимательно прислушиваясь. Через мгновение раздался другой звук, глубокий, мощный гул, который на мгновение усилился, а затем продолжился без изменений. Марлин сразу же снова двинулся в лес, без колебаний направляясь влево. Звук, который мог исходить только с плато, подсказал ему направление.

Он поспешно двинулся дальше, на мгновение забыв об усталости, горло сжалось от волнения. Далеко впереди он разглядел тонкий белый свет, который слабо просачивался сквозь лес, бледный свет, сильно отличающийся от зеленого сияния кометы над головой. И по мере того, как Марлин приближался к нему, гудящий звук доносился до его ушей все громче и громче, все ближе и ближе. Он немного замедлил шаг, стараясь двигаться как можно более скрытно.

Звяк!

Снова послышалась та единственная звенящая нота, прозвучав в его ушах громче, чем первый раз, когда он приближался к плато. И снова, вслед за ним, раздался глубокий гудящий звук, слившийся с первым и наполнивший воздух мощным гудением, как от десяти тысяч динамо-машин.

Белый свет впереди становился все ярче и ярче, пока, наконец, перед Марлином не вырос крутой небольшой склон, на вершине которого заканчивался лес, и из-за которого исходило белое сияние. Он распластался на земле, украдкой пополз вверх по склону и остановился на его краю, за небольшой порослью кустарника. Он осторожно раздвинул кусты и посмотрел вперед.

Перед ним лежало плато, широкая, поросшая травой поверхность, возможно, четверть мили в поперечнике. Примерно в пятидесяти футах над ее центром в воздухе висели две огромные фигуры, из которых исходил гудящий звук, два гигантских металлических конуса. К ним были прикреплены прожекторы, которые заливали все на плато своим белым светом, который даже там был бледным по сравнению с пульсирующим сиянием кометы над головой.

В центре плато на земле покоились два одинаковых конуса, в боку каждого из которых было овальное отверстие. Как только Марлин впервые увидел их, отверстие в одном из них закрылось с громким звоном, который он слышал дважды, а затем с мощным гудящим ревом конус плавно поднялся в воздух и повис рядом с двумя другими.

На плато остался единственный большой конус. Рядом с ним стояло длинное низкое сооружение, ослепительно сияющее в двойном освещении от конусов и кометы, и на его лицевой стороне была черная табличка, покрытая кнопками и рычагами, с одним большим рычагом и циферблатом в центре. Марлин знал, что это была нейтрализующая машина, машина, которая отключала притяжение Солнца, которая отправляла Землю навстречу своей гибели в комете. Вокруг этой машины было сгруппировано множество невероятных металлических фигур, фигур, странно похожих на пауков, с их многочисленными щупальцами и конечностями, и с квадратными нечеловеческими головами из металла, на которых были установлены светящиеся круги, которые были их глазами. Глубокое отвращение до дрожи потрясло Марлина, когда он увидел их впервые.

Он перевел взгляд направо и увидел на краю плато низкую грубую хижину, а за ней большую карту, которую описал ему Коберн, большой экран из матового стекла, на котором двигались маленький белый диск, который был Землей, и большой зеленый диск, который был кометой, последний окружен тонкой зеленой линией, обозначавшей границы гравитационного захвата. И когда взгляд Марлина упал на нее, его сердце бесконтрольно подпрыгнуло. Ибо земной диск на карте находился всего в нескольких дюймах от тонкой зеленой линии вокруг кометы, нейтральной между ее гравитацией и гравитацией Солнца. И этот крошечный разрыв быстро сокращался.

Впервые значение парящих над головой конусов поразило Марлина. Захватчики уходили, выполнив свою работу. Через несколько мгновений Земля навсегда оказалась бы в объятиях кометы, и они могли бы уничтожить огромную машину вспышкой светового луча и умчаться в своих конусах, оставив Землю на произвол судьбы. Это был конец.

Голова Марлина шла кругом, руки дрожали, но он колебался всего секунду, а затем медленно пополз вперед из-за своего хлипкого укрытия. Над плато, под ослепительным светом сверху, он пополз к машине, наполовину скрытый высокой травой, покрывавшей плато. Ярдов десять он прополз вперед, затем остановился и осмелился немного приподнять голову и посмотреть вперед.

Последние металлические фигуры на плато входили в оставшийся конус через отверстие в его боку. Осталось только четверо или пятеро, которые стояли рядом с огромной машиной, рядом с коммутатором. И в тот момент, когда Марлин увидел их, они обнаружили его. Он видел, как они поворачивались и, очевидно, смотрели прямо на него. Мгновение Марлин сидел на корточках, окаменев, а затем с безумным криком вскочил на ноги и помчался прямо через плато к коммутатору великой машины.

Уже когда он поднялся на ноги, двое из маленькой группы у машины с невероятной скоростью устремились к нему, и, прежде чем он преодолел дюжину шагов, они были на нем. Он почувствовал, как его схватили холодные, извивающиеся щупальца, обвили и бросили на землю.

Мгновение он отчаянно боролся, затем услышал хриплый крик и, подняв голову, увидел темную фигуру, несущуюся через плато с противоположного края. Это был Коберн!

Извиваясь в безжалостной хватке тех двоих, с которыми он сражался, он мельком увидел, как Коберн мчится к машине, а затем издал крик агонии. Из одного из парящих конусов над головой сверкнул луч света, и он ударил прямо в Коберна. На мгновение он был виден, окруженный ореолом ослепительного света, а затем он исчез. Марлин закрыл глаза, прекратил борьбу. Он почувствовал, как двое его похитителей рывком подняли его на ноги.

Затем он открыл глаза и ошеломленно уставился на большую карту. Земной диск находился менее чем в дюйме от зеленой нейтральной линии. Все было кончено. Они с Коберном выпустили свои последние стрелы и потерпели неудачу. Он почувствовал, как его понесли вперед, к последнему конусу, и повис между его похитителями в глухом отчаянии.

Но что это был за внезапный грохот металла в машине, это внезапное движение там? Голова Марлина вспыхнула с внезапной надеждой. Из группы возле машины выскочила одинокая металлическая фигура, странно похожая на человека, с двумя щупальцами и двумя конечностями, которая прыгнула к коммутатору огромной машины.

— Хэнли!

Марлин громко закричал, и в тот же момент двое его охранников, которые тоже рванули к коммутатору, отпустили его и бросили на землю. Из конуса, все еще стоящего на земле, хлынул поток металлических фигурок, и гудящие гиганты наверху быстро опустились к машине. Хэнли был рядом с коммутатором, протянул быстрое щупальце и ухватился за большой рычаг в его центре. От конусов наверху и металлических фигур внизу к нему устремилась дюжина лучей яркого светового луча. Но за долю секунды до того, как они добрались до него, он повернул огромный рычаг далеко вокруг циферблата, и в следующий момент титанический взрыв потряс остров до основания. Марлин был отброшен назад ужасающим порывом энергии, и успел лишь мельком увидеть все происходящее в центре плато: машины, металлические фигуры и парящие конусы, взлетающие в небо с молниеносной скоростью.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги, ошеломленный, полуслепой, пьяно качнулся вперед, а затем резко остановился. Ибо в центре плато зияла ужасающая пропасть, огромная яма, вырванная из земли в одно мгновение. Конусы, машина и захватчики совершенно исчезли в этом ужасном катаклизме, унесенные в космос, когда Хэнли повернул рычаг и нейтрализовал гравитацию Земли, на этот единственный момент и в этом единственном месте, заместив гравитацией Солнца.

Марлин, пошатываясь, шел по краю этой глубокой пропасти к большому экрану-карте на краю плато. Он был искорежен и искривлен этим чудовищным взрывом, но все еще функционировал, и на нем все еще двигались два диска, символы Земли и кометы. Марлин, спотыкаясь, подошел ближе, всей душой стремящийся к экрану. Крошечный земной диск все еще полз вперед к зеленой нейтральной линии вокруг кометы, двигаясь все медленнее и медленнее, но все еще двигаясь. Земля двигалась все медленнее, медленнее. Теперь до линии оставалось всего полдюйма, четверть, восьмая. К тому времени она почти не двигалась. Теперь диск коснулся черты, завис на ее краю. Завис, как в тот момент и зависла Земля, на нейтральной полосе между Солнцем и кометой, колеблясь, дрожа. И тогда Марлин громко закричал.

Ибо белый диск начал двигаться назад!

Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, земной диск отступал от этой тонкой линии, возвращаясь на свою обычную орбиту, снова оттягиваемый далеко идущей силой Солнца, оттягиваемый от самого края гибели.

Марлин поднял заплаканное лицо к огромной комете наверху, единому огромному морю зеленого пламени, огромному, титаническому. Она проходила, сейчас проходит за пределами солнечной системы навсегда, ее единственный шанс украсть нашу землю исчез навсегда. Он погрозил ей кулаком в яростном вызове.

— Ты проиграла! — закричал он в безумной ярости триумфатора. — Будь ты проклята, ты проиграла!

Были сумерки следующего дня, когда Марлин покинул остров, медленно отплывая от него на маленьком бревенчатом плоту, который он смастерил. Тени сумерек опускались на мир, погружаясь во тьму. На западе зажигались звезды. И все же он полз дальше.

Ночь, и с востока снова взошла комета. Марлин остановился, глядя на нее. Теперь она казалась маленькой, сморщенной и безвредной, ее зловещий свет быстро угасал, когда она с грохотом вылетала в космос по прежнему курсу. На мгновение он задумался, какой восторг сотрясает народы Земли, когда они видят, что она отступает, видят, что они вырвались из самых врат смерти.

Он на мгновение обернулся, оглядываясь на остров. Теперь он казался темной и маленькой, низкой черной массой суши, которая неясно выделялась на фоне слабо освещенных вод. Всего лишь крошечный клочок земли там, в большом озере, и все же на нем была решена судьба планеты. На нем люди-кометы сыграли в свою великую игру, ставкой в которой был мир, и они проиграли, их великий заговор был разрушен не кем иным, как Хэнли. Хэнли, чей человеческий мозг, человеческий разум, человеческая душа продолжали жить в металлическом теле, чтобы разрушить колоссальный план захватчиков в последний, полный раскаяния момент.

Марлин продолжал грести, тупая боль наполняла его сердце. Коберн, Хэнли — они умерли за весь мир, за него, пока он еще жил. И все же даже сейчас он мог дать им что-то, пусть и небольшое, взамен. Уважение и благодарность мира, когда этот мир узнает, кто его спас. Он мог бы дать им это, по крайней мере…

КОНЕЦ

Чарлз Ректор

КРИСТАЛЫ РОСТА

Странные и экстраординарные события, связанные с нашей жизнью, всегда представляли для меня исключительный интерес, и я, даже будучи мальчиком, никогда не был так увлечен, как когда читал какую-нибудь хорошую историю о привидениях или осматривал какой-нибудь так называемый дом с привидениями. Когда я стал старше, эта любовь к таинственным вещам переросла в изучение вопросов, связанных с экстрасенсорикой и оккультизмом. Я посетил много спиритических сеансов и предоставил отчеты о них широкой публики в недавних письмах.

Однако я не фанатик ни в одной из этих тем и посвящаю этим занятиям лишь небольшую часть своего времени, поскольку большую часть моего времени занимает хорошо зарекомендовавшая себя юридическая практика.

Среди событий, произошедших во время моего изучения психологии, есть одно, которое кажется мне наиболее ярким, нечто, оставившее очень заметное впечатление в моем сознании. Я имею в виду профессора Бронтли и его теорию быстрого роста. В начале прошлой весны я познакомился с выдающимся учителем и писателем Джеймсом Х. Бронтли, чьи замечательные достижения в области биологической химии принесли ему широкую и вполне заслуженную известность. Мы с профессором Бронтли быстро подружились, и я считал себя счастливцем из-за того, что у меня есть возможность так хорошо его узнать. Мы часто часами сидели и беседовали на темы, представляющие общий интерес.

Однажды вечером я сидел в своем кресле, раздумывая перед уютным камином, я только что закончил свой ужин и спокойно отдыхал, размышляя о последних достижениях моего друга Бронтли. Незадолго до этого он признался мне, что экспериментирует над предметом, который, в случае успехов в исследованиях, обеспечил бы ему не только личную славу, но и принес бы огромную пользу человечеству. Он ничего не сказал мне о характере эксперимента, и я думал именно об этом, гадая, когда у него будет что-то определенное, чтобы сказать мне об этом, когда дверь внезапно открылась и тот самый человек, о котором я думал, вошел в комнату и опустился на стул рядом со мной. Он выглядел ликующим и взволнованным и, пожимая мне руку, воскликнул:

— Джеймсон, я наконец-то нашел это и пришел рассказать тебе обо всем.

Я удивленно посмотрела на него. Что он имел в виду? Я схватил его за руку и спросил.

— Вы имеете в виду, что ваш последний эксперимент был успешным? Вы имеете в виду эксперимент, над которым вы работали последние шесть месяцев?

— Так и есть. Это величайший успех в моей жизни, и я хочу, чтобы вы узнали об этом первыми. Послушайте, — сказал он, придвигая свой стул ближе к моему, — и я расскажу вам все об этом.

— Рост, вы наверняка знаете, как в животном, так и в растительном царстве является результатом переваривания и ассимиляции различных элементов и соединений, которые животное или растение получает либо с пищей и питьем, либо, в случае растений, путем поглощения основных элементов из почвы через из корни и ткани или из воздуха. Происходящие процессы довольно сложны и как раз в настоящее время не имеют первостепенного значения для предмета, который я хочу вам раскрыть.

— Как вам хорошо известно, — продолжил он, — разные продукты влияют на организм по-разному. Некоторые продукты более эффективны, чем другие, мы говорим об этой относительной перевариваемой ценности продуктов как о коэффициенте усвояемости, что означает, простыми словами, что переваривается больший процент некоторых продуктов, чем других. Некоторые животные могут использовать больше клетчатки, чем другие, а некоторые могут лучше использовать белок. У меня в лаборатории наблюдались несколько растений, некоторые из них питались различными видами удобрений, в то время как к другим они не применялись. Наиболее заметна разница в росте и выносливости у растений, получавших удобрения, по сравнению с теми, которые их не получали. Вы часто замечали соседние поля кукурузы, одно из которых выглядело во всех отношениях лучше другого. Это пример, в более широком масштабе, того самого, что я опробовал в своей лаборатории: на одном поле кукурузы в почве было больше доступных элементов питания, чем на другом.

Я утвердительно кивнул, слишком увлеченный, чтобы вымолвить хоть слово, и он продолжил свой рассказ, не сводя с меня своих темных, пронзительных глаз.

Утверждения, которые я делал до сих пор, это совершенно естественные факты, очевидные и истинные, если только воспользоваться возможностью взглянуть на них в естественной среде обитания, на свежем воздухе. Мы принимаем как факт, что в молодости мы становимся на несколько дюймов выше и на несколько фунтов тяжелее каждый год. Но задумывались ли вы когда-нибудь о том, почему этот рост должен быть сравнительно медленным?

Необычность этого вопроса почти парализовала меня. Пытался ли профессор изменить порядок во Вселенной? Я пристально посмотрел на него. Очевидно, он прочел выражение сомнения и удивления на моем лице, потому что резко сказал:

— Я знаю, вы не поверите, но я давно утверждаю, что должна существовать какая-то чрезвычайно концентрированная форма пищевых элементов, некое вещество, коэффициент усвояемости которого почти идеален, если не совсем таков. Я долгое время придерживался мнения, что должна быть какая-то пища, в которой остатки или неперевариваемая часть практически ничтожны. Если бы кто-то мог найти такое вещество, разве не было бы разумно предположить, что он получил бы от него гораздо большую пользу, чем от обычной пищи?

— Я долгое время экспериментировал на эту тему и, наконец, нашел это — идеальную пищу, которая способна увеличить рост и вес человека почти мгновенно. Без сомнения, вам трудно в это поверить, но я могу доказать свои утверждения: я хочу, чтобы вы пошли со мной в мою лабораторию и стали свидетелями демонстрации, которая убедит вас, что я не лгу.

Я, естественно, согласился сопровождать профессора в его лабораторию, так как мое любопытство не давало покоя.

Пока мы проходили по одной улице за другой, мне было трудно поддерживать разговор. После нескольких односложных ответов я догадался, что мой компаньон был погружен в свои мысли, поэтому я тихо шел рядом с ним, гадая, какие сюрпризы приготовил мне этот вечер.

Наконец мы остановились перед его домом. Профессор Бронтли жестом пригласил меня следовать за ним, и через мгновение мы уже поднимались по лестнице, которая вела, как я и предполагал, в его лабораторию наверху. Я никогда раньше не был в его лаборатории и от того мне чрезвычайно хотелось увидеть место, где были сделаны все его замечательные открытия. Как бы мы ни были дружны, у меня никогда не было возможности увидеть интерьер этого места, вероятно, из-за его желания сохранить в тайне ход некоторых экспериментов, которые он проводил. Во всяком случае, я знал, что это был важный эксперимент, который заставил его пригласить меня в свою мастерскую.

Наконец мы добрались до третьего этажа дома и на мгновение остановились перед дверью, которая была надежно заперта. Очевидно, профессор принимал меры предосторожности против неожиданных посетителей в этой конкретной комнате, пока его не было. Он достал из кармана связку ключей и, отперев дверь, нажал кнопку в стене, и помещение залил свет. Я последовал за ним в комнату и огляделся.

Это была обычная химическая лаборатория, подобные которой я видел много раз раньше, с различными приборами, которые обычно можно найти в подобных местах. Полки вдоль стен были заставлены бутылками с разноцветными жидкостями, а длинный стол в центре комнаты был уставлен стеллажами с пробирками, горелками Бунзена, мензурками, ретортами, колбами и другими лабораторными материалами. Мой друг предложил мне сесть и внимательно наблюдать за всем, что он делает.

Я попытаюсь как можно точнее рассказать обо всем, что происходило в лаборатории в ту ночь. Надев резиновый фартук, мой друг надел на глаза пару обычных автомобильных очков. Затем он взял с полки большую флягу, внимательно осмотрел ее и поставил на треногу. После этого действия он снял со стойки перед собой пять колб жидкостей разного цвета. От каждой из них он отмерил равную порцию и перелил в большую флягу на треноге.

— Эти пять жидкостей представляют собой концентрат пяти наиболее важных веществ в нашей пище, — объяснил он; больше он ничего не добавил, и я не стал настаивать на дополнительных деталях.

Следующее, что он сделал, это зажег газ под треногой и, стоя на небольшом расстоянии, внимательно наблюдал за смесью в колбе. В течение короткого времени не было никаких видимых изменений, а затем, когда содержимое нагрелось, раздался шипящий звук, сопровождаемый вскоре потрескиванием и пощелкиванием, похожими на потрескивание дров в камине. Смесь теперь кипела. Из горлышка колбы поднималась легкая струйка пара, и в комнате ощущался слегка резкий, но не неприятный запах. Профессор дал смеси покипеть около двух минут, а затем выключил газ. Он медленно размешал смесь, а затем опустил в колбу кусочек синей лакмусовой бумажки — бумага покраснела, показывая, что произошла кислотная реакция.

— Теперь последний шаг, — объявил мой друг и добавил несколько капель светло-голубого вещества из бутылки, стоявшей рядом. Раздался резкий звук, похожий на пистолетный выстрел, и на поднос под треногой посыпался дождь желтовато-коричневых кристаллов. Мой друг тщательно собрал эти кристаллы, а затем, повернувшись ко мне, заявил ликующим тоном:

— Все готово, как я и планировал, и от этих кристаллов в моей руке зависит успех моего эксперимента. Вы были свидетелями испытания синтетического или искусственного переваривания, эти кристаллы являются наиболее концентрированным и эффективным из известных пищевых веществ, способствующих росту. Наблюдай за мной и отметь их действие.

Этот опыт был слишком необычным, чтобы его можно было описать. Наблюдая за ним, я почувствовал ужас, и у меня возникло почти неконтролируемое желание закричать, чтобы расслабить мои перенапряженные нервы, но огромным усилием воли я подавил это желание.

Он положил два кристалла в рот и проглотил их. В течение, возможно, пяти или шести секунд никаких изменений не было заметно, затем дрожь прошла по его телу, и на моих глазах он начал увеличиваться в размерах. Вы, вероятно, какое-то время бывали вдали от дома и по возвращении заметили, как выросли некоторые молодые друзья. Вы замечали, как сильно они выросли, пока вас не было. Но здесь, на моих невооруженных глазах, рост происходил немедленно. Это было почти невероятно.

Вскоре он возвышался надо мной, как великан. Он был таким высоким, что его голова касалась потолка. Он направился к стулу и сел. Внезапно он перестал расти.

— Мой рост, — сказал он, — сейчас составляет около двенадцати футов, что чуть более чем вдвое превышает мой прежний рост. Если бы я хотел стать еще выше, я мог бы сделать это, взяв больше кристаллов. Подумайте, каким облегчением станут эти кристаллы для человечества. Больше никаких недоразвитых детей! Больше никаких низкорослых мужчин и низкорослых женщин. Завтра я покажу миру, что являюсь живым доказательством существования суперпродукта — кристаллов роста. Попробуй сам, Джеймсон, и увеличь свой размер.

Говоря так, он протянул мне один из кристаллов. Меня так и подмывало рассмеяться над этим нелепым предложением, но потом я посмотрел на его лицо и понял, насколько серьезен был профессор. Я был в ужасе и знал, что с моим другом в его нынешнем состоянии эйфории от результата его эксперимента, на его лице было выражение безумного фанатизма, ситуация требовала самого деликатного такта, если я хотел избежать неприятных и, возможно, фатальных последствий. Поэтому я решил подшутить над ним.

— Ну, Бронтли, — уклонился я, — мне не нужны никакие твои кристаллы роста. Я достаточно высокий, чтобы нравится себе, и, кроме того, я знаю, что они сделают все то, что вы от них ожидали, так что какой в этом прок?

Через секунду я понял, что он был безумно зол на мой отказ взять кристаллы. Он подошел ко мне и схватил за плечи.

— Ах ты, маленькая креветка, — усмехнулся он, — я покажу тебе, нужны они тебе или нет! — и он начал трясти меня.

Я попытался освободиться от его хватки, но это было бесполезно. Я был как ребенок в его объятиях, и казалось, что он вот-вот стряхнет мою голову с плеч. Мой мозг закружился, предметы в комнате потускнели и, казалось, плавали вокруг меня. Казалось, я теряю сознание, в моих ушах звучали голоса, неразборчивые и бормочущие, а затем…

— Что случилось, старина?

Я обнаружил, что нахожусь на полу своей комнаты, и, подняв глаза, увидел лицо моего приятеля Джека Хадсона, который с недоумением смотрел на меня сверху вниз.

— Я пытался привести тебя в чувство последние три или четыре минуты, — заявил он. — Поторопись, или мы опоздаем на шоу, — добавил он, а затем, — Да в чем дело? Ты увидел привидение?

Когда я рассказал о своем видении своему другу, он хлопнул меня по плечу и сказал, что впредь мне лучше урезать употребление сдобной выпечки на ночь.

Мои друзья утверждают, что это был всего лишь сон, но я знаю, что от моей одежды исходил специфический запах, который ассоциируется с химическими лабораториями, что мой друг профессор Бронтли исчез в тот же вечер, когда со мной произошел этот необычный случай, и что с тех пор его не нашли; и более того, осмотр его помещения после его исчезновения, показал, что оно в точности похоже на то, в котором произошло мое незабываемое приключение. Предметы в лаборатории были в беспорядке — бутылки открыты и разбиты, стулья перевернуты, и комната в целом находилась в состоянии крайнего беспорядка. Мнение большинства тех, кто осматривал лабораторию, заключалось в том, что имела место какая-то жестокая схватка. Но кристаллов роста нигде не было видно.

КОНЕЦ

Майлс Джон Брейер

БУНТ В САНДЕРАКЕ

Суды начали свою неторопливую, неповоротливую работу в Сандераке. Сначала появились заголовки газет, кричащие о шокирующих новостях по всей стране. На следующий день колонки газет подробно рассказали о необъяснимой вспышке беспорядков в маленьком шахтерском городке. Почти двести погибших, здания сожжены, имущество уничтожено, и никто не знал причины. Нация была в ужасе, потому что виновниками жестокой резни были те, кто до этого были солидными и респектабельными гражданами.

Мне довелось быть там, когда это произошло. Я рассказал свою историю. Надо мной насмехались и не уделяли мне никакого внимания. Суды продолжают безрезультатно ходить по кругу. Какими бесполезными они кажутся!

Город построен вокруг входа в шахты. Его население примерно наполовину состоит из американцев, наполовину из иностранной рабочей силы. Среди последних есть колония русских беженцев, в основном коммунистов-марксистов, или, как мы их знаем, советских большевиков. За их встречами следила полиция, и поползли какие-то смутные, нелепые слухи о том, что они планировали организовать Совет прямо там, на озере Верхнее. Но никто не воспринял это всерьез. В целом большевики жили в согласии с пятью тысячами американцев. Даже беженцы, принадлежащие к русской аристократии и интеллигенции, очень хорошо ладили с красными. Таково примиряющее влияние американизации.

Я навещал своего друга-инженера в Сандераке. Это был мой первый визит к Гранту со времен нашего обучения в Бостонском технологическом институте. Он сразу пошел работать на шахту, в то время как у меня была правительственная должность, которая позволяла мне разъезжать по всей стране. Я все еще помнил Гранта как человека сверхъестественной изобретательности, а также нелепой рассеянности. Он был вне себя от радости, увидев меня, поселил в своем доме и водил меня по всему городу — городу, который теперь стал таким знаменитым.

— Я часто задавался вопросом, — сказал я ему за обедом, — почему такой блестящий человек, как ты, хочет похоронить себя здесь, с глаз долой. Я с нетерпением ждал, когда ты изобретешь самую сенсационную вещь в мире.

— Ну, в этом ты, возможно, не так уж сильно ошибаешься, — сказал Грант с улыбкой, которая указывала на то, что он не все рассказал. — Это идеальное место для меня: не так много работы, много досуга, много денег. И это позволяет мне работать по своим инетресам!

Тогда я понял, что у него был разработан какой-то сенсационный план. С этого момента я не давал ему покоя, пока он не начал рассказывать мне о нем. После торопливого ужина, Грант отвел меня в бетонную хижину рядом с его зданием на шахте. Она была надежно заперта. Внутри была мастерская.

Судя по виду инструментов и мелких деталей, было очевидно, что он работал над какими-то деликатными электрическими вещами. Гладко выбритый, печального вида мужчина лет пятидесяти, склонившись над верстаком, работал над какими-то штуковинами, натянутыми на провода с зеленой изоляцией.

— Это Сергей, мой помощник, — сказал Грант, представляя меня. Лицо Сергея выражало утонченность и ум. Его манеры были европейского типа, которыми американцы так восхищаются, но не могут им подражать. Он отошел, чтобы включить больше света.

— Странный тип, — сказал Грант вполголоса. — Он даже не хочет общаться с другими русскими. Раньше был музыкантом. Большевики убили всю его семью.

На некоторое время меня больше заинтересовал русский, чем машина, но теперь он склонился над столом, изучая схемы и складывая их вместе. В нем чувствовалась какая-то безнадежная подавленность, но он работал быстро и с изумительным мастерством.

— Вот мы и пришли! — объяснил Грант. — Это то, на что я потратил последние десять лет.

— Чем это должно быть? — поинтересовался я. — мой взгляд мне ни о чем не говорит.

Там была полукруглая клавиатура, как на больших органах. Все остальное было встроено в нечто вроде шкафа с лампочками вместо органных труб. Это было что-то вроде увеличенного и карикатурного радиоприемника. Там были десятки ламп — шаровидных, грушевидных, тыквообразных, колбообразных и всех размеров — от яйца до величиной с тыкву.

Грант передвинул выключатель. Сложный набор лампочек наполнился бледно-белым свечением.

— Они выглядят так, как будто это электронные трубки, — заметил я. — Это какой-то музыкальный инструмент?

— Нет. Не совсем так. Садись. — Грант был в приподнятом настроении.

Итак, пока я искал стул, он занял свое место на скамейке перед органом. Он пробежал пальцами по клавишам. Я удивленно уставился на него. Из инструмента не доносилось ни звука. Был ли это какой-то эффект света или цвета, на который я должен был обратить внимание? Я присмотрелся повнимательнее, но лампочки горели совершенно без изменений. Он что, сошел с ума? Не зная, что еще можно сделать, я сидел и терпеливо ждал.

Я сидел, наклонившись вперед, подперев подбородок рукой, а локти положив на колени. Движения Гранта у бесшумной машины стали монотонными и угнетающими. Грязные бетонные стены были невыразимо серыми. Мрачный интерьер лачуги навел меня на мысль о каком-то кладбище человеческих желаний. Даже бесполезные провода, разбросанные повсюду, производили мрачное впечатление. Я почувствовал себя таким одиноким и обескураженным, что почувствовал, как мышцы моего лица обвисли. Грант, неудачник, каким бы он ни был, казался мне каким-то оборванным и мрачным, когда он мрачно перебирал клавиши. Я смотрел, как тяжелый туман затягивает квадрат свинцового неба, видимый через окно, точно так же, как моя бесполезная душа дрейфовала по бесцветному и унылому миру. Единственным местом для меня был дом с моей мамой; моей мамой в белом фартуке и с солнечными волосами, которая пекла для меня имбирные оладьи. Но моя мать была мертва.

Грант прекратил свои манипуляции у клавиш и обернулся. Он долго и пристально смотрел на меня. Затем он повернулся и снова начал играть на этой тупой, бесполезной клавиатуре. Он пританцовывал на своем месте, как клоун, как пародия на Падеревского. Он скрючил пальцы в виде когтей и яростно ударил ими по клавишам, а затем провел ими по своим взъерошенным волосам. Его колени комично двигались вверх и вниз, когда он манипулировал какими-то педалями. Он выглядел так глупо, что я был вынужден улыбнуться. Затем я откинулся назад и рассмеялся. Я смеялся над ним, и над забавными маленькими зигзагообразными проводами на скамейке рядом со мной, похожими на шевелящиеся крысиные хвосты, и над комичными формами, которые принимали струйки дыма за дурацким маленьким окном. Спина Сергея, склонившегося над своей работой, была похожа на горб на спине какого-то забавного верблюда и это заставляло меня смеяться до упаду. Все это приключение на склоне горы с угольной шахтой внизу и сумасшедшим изобретателем, колотящим по органу, который не работал, было так невыразимо забавно, что я смеялся до хрипоты.

Грант снова сидел неподвижно, пристально глядя на меня. Когда мой смех стих, он снова повернулся к клавишам.

Он играл медленно, если это можно было назвать игрой, поскольку я ничего не слышал. Сумасшедший парень, пытающийся обмануть меня таким образом! Во мне росло нетерпение по отношению к нему. Неужели он думал, что я дурак? У меня было сильное желание высказать ему все, что я думаю о нем и его неудачном изобретении. Его медлительность раздражала. Я знал, что он делает это, чтобы подразнить меня. Мне захотелось толкнуть его, сбросить с сиденья и загнать в угол. Мои кулаки сжались, а бицепсы напряглись. Почему он привел меня в эту зарешеченную и запертую каменную камеру, полную ядов и опасных токов? И там был этот русский маньяк, готовый напасть на меня и убить, застав врасплох! Трус! Я посмотрел на него. Он выпрямился и уставился на меня, скривив губы, обнажая стиснутые зубы. Я кипел от ярости направленной на них обоих. Я должен убрать их обоих с моего пути, прежде чем смогу сбежать. Сначала Грант. Я встала и подкралась к нему, судорожно сжимая пальцы, чтобы схватить его за горло. Я хотел растерзать его, переломать ему кости.

Он резко обернулся и увидел меня. Его рука метнулась вперед и щелкнула выключателем. Свечение в лампочках погасло. Внезапная слабость прошла через меня, мои колени подогнулись, и я рухнул на пол. Теперь все было спокойно. Я снова был самим собой, задаваясь вопросом, что со мной только что происходило.

Постепенно до меня дошло, что игра Гранта, должно быть, имела какое-то отношение к этим бурям эмоций.

Я сел. Сергей сидел в кресле, бледный и сжимал скамейку.

— Этот последний эффект был глупостью с моей стороны, — заговорил Грант. — Ты мог бы избить меня до того, как я понял, что происходит. Я сам виноват.

Я встал, чувствуя себя намного лучше физически. Грант снова стал тем же добродушным, рассеянным ребенком-ученым. Сергей тоже отошел в почтительном молчании. Он совсем не выглядел свирепым, а только скромным и тихим, и очень похожим на джентльмена. Подумать только — концертный музыкант, а теперь на черной работе. А жена и две дочери убиты большевиками!

— У меня был небольшой шанс спастись, — Грант снова рассмеялся, пока я осматривался вокруг, не в силах подобрать слова. — А бедный старина Сергей был на пути к тому, чтобы убрать своих соседей-большевиков!

— Что это было? — наконец спросил я. — Что со мной происходило?

— Вы признаете, что это сильно повлияло на вас? — улыбнулся Грант.

— Я скажу, что так оно и было! Это чуть не свело меня с ума. Что это такое? Как это делается? Говори быстрее, или я тебя еще достану!

— Когда я объясню, — предупредил Грант, — вы будете разочарованы простотой объяснения.

— Я жду, чтобы это сделать.

— Вы хорошо знаете, — начал он, — что эмоции — это чисто физические состояния, вызванные деятельностью протоковых или эндокринных желез. Стимуляция надпочечников вызывает ярость, возбуждение щитовидной железы — страх и беспокойство, возбуждение половых желез — любовь и так далее. Возбудите железу, увеличьте количество ее секреции, и за этим последует эмоция. Путем смешения и сочетания можно создать бесконечную цепь эмоций. Это хорошо известно.

— Старые утверждения! — согласился я.

— Следующий шаг заключается в том, что работа клеток тела — это всего лишь вопрос обмена электрическими зарядами. Секреция, действие нервов, сокращение мышц, все, что вы делаете, это просто движение электронов туда-сюда.

— Пока в этом нет ничего нового или поразительного, — прокомментировал я.

— Остальное уже будет новинкой. Я подумал, что вместо того, чтобы ждать, пока обмен электронами в организме произойдет случайным импульсом и случайными комбинациями перцептивной стимуляции. Я бы сделал их для вас по своему желанию, выстреливая в вас электронами из своих вакуумных трубок. Количество, скорость и количественные показатели выброса отрицательных электронов и различных разновидностей положительных ионов определяют, прогревается ли ваша надпочечниковая область или гипофиз. Твое тело повинуется и ничего не может с собой поделать.

— Это просто, — признал я. — Но это жутко. Я, конечно, испытал настоящие эмоции.

— Это и были настоящие эмоции. И у меня тоже были настоящие эмоции, когда я увидел, что ты идешь — я испугался!

Я сел, чтобы обдумать эту поразительную новость. Он сидел там и играл на клавишах, и заставил меня чувствовать то, что я чувствовал. И поскольку чувства управляют действиями, у этого человека был инструмент, который мог заставить людей делать что угодно. В его руках был весь мир.

— Ты просто пришел вовремя, — говорил он самым будничным тоном. — Мы собирались начать разбирать машину и переносить ее в театр. Я хочу дать публичное представление.

В это время Сергей уже вынимал электронные трубки и упаковывал их в картонные коробки с хлопчатобумажной подкладкой.

— Я бы хотел посмотреть на это, — сказал я нетерпеливо, мой разум был полон интересных ожиданий. — Когда это произойдет?

— Во что бы то ни стало приходите. Это будет для тебя предлогом остаться со мной на несколько дней. Я планирую шоу на следующую пятницу. Сергей может справиться с переездом в одиночку, так что у нас с тобой будет много времени вместе, потому что моя работа на шахте легкая.

Реклама Гранта о его публичном выступлении была очень скромной. Я боялся, что у него не будет большой аудитории. Он объявил в газете и на рекламных щитах, что у него есть научное открытие для воздействия на эмоции по-новому, без использования изображений, музыки, слов или других обычных средств, что это было нечто невиданное. Он сказал мне, что ему не хотелось, чтобы на первое представление собралась большая толпа.

Но зал был битком набит. Жители города, очевидно, знали Гранта и ожидали чего-то стоящего. Гул возбуждения в театре нарастал и затихал ритмичными волнами, пока люди сидели и смотрели на клавиши органа и ассортимент лампочек странной формы. Театр был полон, люди продолжали толпиться внутри, а снаружи было еще больше людей. А Грант все еще не прибыл.

Он опробовал машину днем и с нетерпением ждал вечера. Затем, в 7:30 вечера, его вызвали в электростанцию на шахте, где заклинило предохранительный клапан загруженного котла. Теперь было 8:15, и плотно набитая аудитория нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и время от времени взрывалась аплодисментами, чтобы подбодрить себя. В 8:23 прибыл посыльный от Гранта с запиской. Сергей, который с тревогой следил за аппаратом, взял записку, взглянул на нее и передал мне. Записка была адресована мне.

ПИСЬМО:

"Очень сложная работа здесь, — гласила записка. — Я не знаю, кого еще просить, и поэтому я хотел бы, чтобы вы выступили и объяснили аудитории, какова ситуация. Скажи им, что я вернусь через час. Они могут выйти и вернуться через час, если пожелают. Грант."

Мне всегда было страшно выступать перед аудиторией, даже по такому пустяковому поводу, как этот. Мне потребовалось несколько минут, чтобы собраться с духом, но в конце концов я оказался перед ними.

Люди выглядели странно. Их глаза были большими и сверкающими. Они сидели неподвижно. Все зубы обнажились в уродливом оскале. Здесь были лучшие люди города, деловые и профессиональные мужчины, которых я встречал ранее, хорошо одетые женщины, самое лучшее общество, которое можно увидеть в любом городе. Но теперь они выглядели как какие-то дикие звери.

И вдруг я понял. Оглянувшись назад, я увидел Сергея, сидящего за клавишами, его тело раскачивалось, пальцы были заняты, он снова был музыкантом. Я бросил еще один испуганный взгляд на аудиторию. Руки людей конвульсивно дернулись. Один за другим они яростно вскакивали на ноги и устремлялись вперед. Я испугался за свою собственную безопасность, повернулся и побежал через сцену к задней двери. Я сбежал… то, к чему я не привык. Я пыхтел, и в голове у меня пульсировало. Я побежал к электростанции, где Грант работал над заклинившим предохранительным клапаном. Перегруженный котел был менее опасен, чем эта яростная аудитория. Шум криков и топота позади меня ускорил мое неуклюжее бегство.

Я почувствовал облегчение, когда увидел перед собой котельную. Почему — я не знаю, ибо что мог сделать Грант? Затем котельная повела себя странно. Она выгнулась наружу. Высокая дымовая труба согнулась посередине, как колено, и, казалось, висела так бесконечно долго. Поднялся огромный столб пара и раздался ужасный грохот, который отдавался эхом и ревом в течение нескольких минут. Передо мной было огромное облако пара, из которого высоко во все стороны летели черные предметы. Некоторые из них, казалось, были людьми. Я остановился. Позади меня нарастал шум криков и топота. Я оглянулся и увидел языки пламени, вметающиеся высоко в воздух из здания театра. Толпа разъяренных людей бежала, вырвавшись, и хлынула по улицам, размахивая чем попало. Ужас овладел мной. В какую сторону мне следует бежать?

Однако вскоре я заметил, что они преследовали не меня. Они повернули и понеслись влево от меня, к склону горы. Я некоторое время изумленно смотрел на них. Тем временем из участка на склоне горы, где жили русские шахтеры, доносились выстрелы, крики и отвратительные глухие удары. Тут и там взметнулись языки пламени. Атака пришлась на большевистский квартал, который быстро уничтожался.

На мгновение я застыл на месте. Затем я потащился в гараж, где держал свою машину. Я выбежал из этого места в сумерках, без шляпы, без своего багажа… почти без рассудка.

Теперь суды глупо, бестолково бродят на ощупь, пытаясь найти виновных. У них в тюрьме десятки граждан — совершенно невиновных граждан. Я попытался рассказать им об инструменте Гранта и о Сергее, который был музыкантом и чья жена и дочери были зверски убиты большевиками.

Но мне только сказали, что я не был вызван в качестве свидетеля, и если потребуются мои показания, я буду уведомлен.

КОНЕЦ

Джордж Пол Бауэр

НИЖЕ ИНФРАКРАСНОГО ДИАПАЗОНА

— Простите меня за несогласие с вами! — прогремел глубокий звучный голос позади меня.

Я обернулся в изумлении и несколько резко, чтобы посмотреть в пару веселых, широко расставленных больших голубых глаз за очками в золотой оправе.

Обладатель глаз приветливо кивнул и улыбнулся тихой дружелюбной улыбкой, которая сразу же расположила меня к нему.

— Я могу доказать свое утверждение таким образом, который убедит вас! — продолжил он со спокойной уверенностью, но без малейшего налета догматизма.

Таким образом, я познакомился с профессором Карлом Винтером, доктором философии. Это произошло в книжном магазине Дорана и сам Доран, с которым я беседовал, познакомил нас.

Между профессором и мной завязался настоящий разговор. И когда, наконец, мы расстались, я пообещал, по его настоятельной просьбе, навестить его при первой же возможности, почти не мечтая о странном удивительном приключении, к которому приведет мое обещание.

Прошло около двух недель, прежде чем я смог сдержать свое обещание. Профессор Винтер жил на окраине города, в старомодном кирпичном двухэтажном особняке, окруженном обширным садом и затененном множеством великолепных дубов и каштанов.

Старик-слуга, которого звали, как я позже узнал, Карл Саммер, впустил меня. Он был поваром и общим доверенным лицом ученого, который был вдовцом и бездетным. Странное совпадение их похожих имен и диаметрально противоположное значение их фамилий заставило меня улыбнуться, когда я подумал об этом.

Я нашел профессора в его полностью оборудованной лаборатории, где он что-то изучал в большой пробирке.

— Входите, входиде, мистер Бартон! — радостно воскликнул он. — Я, конечно, рад вас видеть, будьте уверены, — добавил он, когда мы пожали друг другу руки.

Заняв удобное кресло за столом, на которое он указал, я откинулся на спинку и пристально посмотрел на своего хозяина.

Он был крупным мужчиной, значительно выше шести футов ростом, и пропорционально сложен. Его блестящие голубые глаза свидетельствовали о нем, как об ученом: ищущие, проницательные и аналитические. Его широкий высокий лоб, выпуклый на висках, выдавал в нем не только искателя и мыслителя, но также идеалиста и мечтателя. Его прямой нос, волевой рот и твердая челюсть показывали, что это человек энергичный и решительный. Однако лицо в целом выражало доброту, сочувствие и настоящую человечность.

Несмотря на его возраст, который был где-то между пятьюдесятью и шестидесятью, его волосы все еще были темными, за исключением легкого оттенка седины на висках.

Он указал на большой открытый том, написанный выдающимся специалистом по физике, который лежал у моего локтя на столе, и его голос вибрировал энергией, когда он говорил:

— Возвращаясь к разговору, который у нас был на днях у Дорана, я хотел бы, чтобы вы были любезны прочитать статью, которую я отметил, пока я, с вашего разрешения, завершу этот тест.

Когда я кивнул в знак согласия, он добавил:

— Я совершенно уверен, что статья послужит разъяснению некоторых утверждений, которые я выдвинул во время нашего разговора в то время.

Я улыбнулся.

— Мне, конечно, нужно пролить много света на некоторые вещи, и я всегда готов учиться.

— Я поздравляю вас с таким подходом, — сердечно сказал он.

Я положил книгу, о которой шла речь, на колени и прочитал следующий интересный постулат:

"В то время как вибрация перестает воздействовать на наши чувства со скоростью 40 000 колебаний в секунду в виде звука, мы снова осознаем периодическое движение, когда оно достигает 398 триллионов раз в секунду, тогда мы слышим нашими глазами или видим нашими ушами, что бы вы ни выбрали. Ощущение во всех случаях является результатом движения.

Есть много пищи для размышлений или предположений в мысли о том, что существуют звуковые волны, которые не слышит ни одно ухо, и цветовые волны, которые не видит ни один глаз. Для нас длинное, темное, беззвучное пространство между 40 000 и 398 триллионами и бесконечность диапазона за пределами 764 триллионов, где свет прекращается во вселенной движения, позволяет предаваться размышлениям о том, что могут существовать создания, которые живут на других планах, отличных от нашего, и которые наделены сенсорными органами, подобным нашим, только настроенным на то, что бы слышать и видеть в другом диапазоне частот."

Я перестал читать и задумчиво отложил книгу.

— Очень интересно! — прокомментировал я. — Но в чем заключается идея?

Профессор повернулся и вопросительно посмотрел на меня.

— Вы обратили внимание на часть, напечатанную заглавными буквами? — спросил он.

Я кивнул.

— Да, на самом деле я прочитал эту часть дважды.

— Ну, что вы об этом думаете?

Я с сомнением покачал головой.

— Я склонен думать, что у выдающегося ученого разыгралось воображение.

Профессор Винтер улыбнулся как-то по-особенному, и его глаза ослепительно заблестели сквозь очки.

— Ах! Итак, вы думаете, что нет никакой возможности существования невидимого мира вокруг нас?

— Я бы не сказал, что это невозможно, потому что прогресс современной науки, похоже, демонстрирует, что мы вряд ли можем позволить себе провести грань между возможным и невозможным, но, по крайней мере, я бы счел это предположение в высшей степени невероятным и вообще непостижимым.

Несколько минут профессор молча возился со своим химическим аппаратом. Затем он снова повернулся ко мне, и в его манерах и голосе, когда он заговорил, присутствовало сильное чувство:

— Мой дорогой друг, что бы вы сказали, если бы я поведал вам, что я нахожусь на грани превращения кажущегося невозможным в реальность, то есть я сказал бы вам, что я собираюсь усовершенствовать машину, которая позволит мне проникнуть в тот мир вибраций и материи, который, я уверен, существует ниже уровня инфракрасного излучения?

Я весело рассмеялся.

— Если бы вы мне сказали это, я бы, без сомнения, принял бы это за шутку.

Он улыбнулся с серьезным выражением на лице и кивнул.

— Я бы вряд ли стал винить вас в этом.

Затем он сел на стул рядом и, наклонившись ко мне, продолжил:

— Тем не менее, таковы факты! Мои эксперименты почти закончены, и я собираюсь шагнуть в этот неизвестный мир! Более того, я хотел бы, чтобы такой скептик, как вы, разделил со мной этот опыт.

Я в оцепенении уставился на него. Я не мог поверить, что не ослышался. Наконец у меня вырвалось:

— Бог мой! Я так понимаю, что вы говорите серьезно? И что вы на самом деле вполне научно открыли способ видеть, слышать и иным образом ощущать невидимое и неосязаемое?

Он спокойно кивнул.

— Да, я имею в виду именно это. Минутку! — Он поднял руку, когда я собирался снова возразить. Он указал на все еще открытую книгу, которую я положил на стол, и продолжил:

— Как вы прочитали в этой книге, самая высокая скорость вибрации, которую способен зарегистрировать слуховой аппарат человека, составляет сорок тысяч колебаний в секунду. Выше этого ухо неспособно что-либо слышать. Почему? Потому что вибрации становятся слишком быстрыми, чтобы воздействовать на барабанную перепонку и цепочку костей среднего уха. Другими словами, они перестают быть звуковыми для человеческого уха.

— Итак, это хорошо известный факт, что некоторые животные могут ясно слышать звуки, которые тончайший человеческий слух не в состоянии уловить. Что это доказывает? Это, очевидно, доказывает более тонкую настройку, называйте это как вам будет угодно.

— Но на другом, более высоком конце шкалы мы обнаруживаем, что самые низкие вибрации света, которые способен воспринимать человеческий зрительный аппарат, это красный цвет, самый глубокий его оттенок, который вибрирует со скоростью 398 триллионов в секунду. Ниже этого глаз не в состоянии различить движение любого рода.

— Вы должны признать, что диапазон между сорока тысячами и 398 триллионами непостижимо огромен. Можете ли вы действительно поверить, что этот огромный диапазон в природе лишено какого-либо движения или вибрации? Кажется ли вам разумным или логичным, что в природе может быть такая расточительность?

— Природа не терпит пустоты. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Насколько наука смогла определить, что-то есть везде. Нигде во вселенной нет пустоты.

— Итак, теперь, имея в виду эти факты, я хочу, чтобы вы внимательно выслушали, что мы собираемся делать, вы и я.

В течение нескольких минут, пока я зачарованно смотрел на него, он сидел в глубокой задумчивости. Наконец он продолжил:

— Принимая во внимание все эти факты, мне довольно давно пришла в голову идея, что, если бы было возможно в достаточной степени усилить чувствительность слухового аппарата человека, то поле слышимых вибраций могло бы быть значительно расширено.

— На крайнем другом конце, на плоскости цветовых вибраций, аналогичным образом я предположил, что если бы было возможно настроить органы зрения так, чтобы они реагировали на большую длину волны, тогда можно было бы воспринимать вибрации ниже инфракрасного диапазона и, естественно, также предметы, принадлежащие к этому плану.

— Исходя из этого, я начал экспериментировать, пока моя идея не приняла конкретную форму и я задумал устройство, частично электрическое, частично химическое, с помощью которого как слуховые, так и зрительные органы человека можно было бы заставить вибрировать искусственно таким образом, чтобы стать чувствительными к требуемой длине волны.

— После многих экспериментов и больших затрат терпения, энергии и денег я, наконец, добился нужных результатов. Моя машина уже почти готова, и скоро я буду иметь удовольствие пригласить вас разделить со мной самое невероятное приключение, которое только можно себе представить.

Он взволнованно вскочил на ноги.

— Я знаю, что такой невидимый мир существует! — воскликнул он с лихорадочным блеском в глазах. — Я чувствую это… моя интуиция подсказывает мне это. И, клянусь небом! Я собираюсь это доказать! — закончил он с яростным жестом.

Я сидел там, словно в трансе. Передо мной открывался огромный фантастический мир возможностей. Логическая манера, с которой профессор Винтер сопоставлял факты, разрушила барьер предрассудков и скептицизма в моем сознании до такой степени, что я почти признал возможность, какой бы абсурдной и фантастической она ни казалась, теории ученого.

Неужели такое действительно возможно? Могут ли органы зрения и слуха быть настроены таким образом, чтобы сделать видимым и слышимым доселе неизвестный мир во вселенной материи? Идея постепенно увлекла меня, до такой степени, что я с явным усилием пришел в себя.

Я очнулся и обнаружил, что мой хозяин смотрит на меня с насмешливым огоньком в глазах.

— Я вижу, что скептик не совсем уверен в своей правоте, — прокомментировал он.

Я рассмеялся.

— Признаю, что ваша логика очень убедительна и правдоподобна. Но все равно — я из Миссури, и вам придется показать мне.

Он энергично кивнул.

— И я уверяю вас, вы все увидите, как только моя машина будет завершена.

***

Это было примерно десять дней спустя, ранним утром; телефонный звонок зазвонил, как мне показалось, немного резко. Профессор Винтер был на другом конце провода, и я заметил сдержанное волнение и напряжение в его голосе, когда он заговорил.

— Вы можете приехать немедленно? — спросил он.

— Я думаю, что смогу. Это важно?

Его смех, немного натянутый, донесся до меня.

— Важно! Приезжайте скорее. И вам лучше быть готовым к тому, чтобы остаться на весь день и ночь, я предполагаю.

Когда я повесил трубку, внезапное волнение овладело мной, и мои руки задрожали, когда я упаковывал свои вещи в сумку. Я знал, что великое приключение ждет впереди.

Саммер снова впустила меня, когда я приехал в дом профессора, но на этот раз я заметил, что на его лице было очень обеспокоенное выражение. Не говоря ни слова, он взял мою сумку и повел вперед.

Я нашел профессора в его лаборатории, расхаживающим взад-вперед. Его лицо просветлело, когда я вошел.

— Ах! Мистер Бартон, вы действительно пришли — я немного боялся, что вы можете передумать.

Я немного нервно рассмеялся.

— Ну, по правде говоря, профессор, у меня действительно была мысль извиниться и отказаться. Но… мое любопытство взяло надо мной верх, и вот я здесь.

Он улыбнулся.

— Я был бы очень разочарован, если бы вы не пришли.

Я испытующе оглядел лабораторию.

— Вы хотите сказать, что действительно готовы совершить эксперимент прямо сейчас? И что вы готовы проникнуть в тайны гипотетического мира, находящегося ниже вибраций инфракрасного излучения?

Он серьезно кивнул и повернулся к библиотеке с кратким:

— Пожалуйста, пройдите сюда!

Теперь, когда все действительно приближалось к кульминации, я чувствовал себя очень похожим на маленького мальчика в приемной дантиста, когда ему собираются вырвать зуб. Однако я последовал за своим хозяином в просторную библиотеку, примыкающую к лаборатории, и увидел странное зрелище.

В самом центре большой комнаты, шторы на окнах которой были задернуты, бок о бок стояли два больших кресла, почти касаясь друг друга. С внешней стороны каждого стула располагался прочный стол из дуба и стали, покрытый массой блестящих приборов.

Самой заметной вещью на каждом из столов было тяжелое полое основание из полированной стали длиной около двух с половиной футов, шириной два фута и высотой один фут или около того.

Основание из полированной стали было прикручено болтами к тяжелым дубовым доскам столешницы и было увенчано прочной стальной рамой в виде поперечного креста, поддерживаемой четырьмя стальными стержнями.

Каждый из этих стержней был высотой около шестнадцати дюймов и надежно соединялся с толстой поперечиной наверху. Эта рама служила опорой для двух больших металлических сфер, каждая около двенадцати дюймов в диаметре. Одна из них, казалось, была сделан из полированной меди, а другая будто была сделана из металла, похожего на серебро.

Каждая из этих сфер была соединена с тяжелым вертикальным валам из стали, который проходил через центр. Нижние концы этих валов опускались внутрь стальных оснований, в то время как верхний конец каждого из них опирался на шарикоподшипник в поперечине сверху.

Два неподвижных стеклянных шара немного меньшего размера были прикреплены к каждой из тяжелых опорных колонн на длинных концах креста с помощью металлических зажимов с войлочной подкладкой в непосредственной близости от ближайшей из центральных металлических сфер.

Ближайший к медной сфере шар содержал прозрачную жидкость красивого изумрудного оттенка. Тот, что был рядом с серебристой сферой, содержал смесь цвета рубина.

От каждого из двух металлических опорных зажимов стеклянных сфер к креслам тянулись толстые изолированные гибкие провода.

На сиденье каждого стула лежал прочный головной убор из кожи, напоминающий летный шлем. Провода от стеклянной сферы, содержащей зеленую жидкость, заканчивались по бокам колпачка, где должны были находиться ушки. Провода от шара с рубиновой жидкостью вели к тяжелым защитным очкам в передней части головных уборов. Эти очки были необычной конструкции и содержали двойные линзы с промежутком между ними.

Профессор Винтер указал на аппарат и объяснил:

— Описание всего устройства и его работы, возможно, было бы слишком техническим для вашего слуха и заняло бы слишком много времени. Основные моменты таковы: в основе машины лежит самый быстрый роторный двигатель в мире — мое собственное изобретение. Он приводится в действие электричеством. Назначение аппарата заключается в одновременном изменении вибрации как слуховых, так и зрительных органов до такой степени, чтобы они были чувствительны к вибрациям ниже инфракрасного уровня.

— Машины на обоих столах идентичны, за исключением того, что распределительный щит управления для обоих расположен на моей стороне.

Он указал на одно из кресел, к правому подлокотнику которого была прикреплена небольшая панель с рядом электрических контактных кнопок, и к которой от основания каждой машины был подведен пучок изолированных проводов.

Я кивнул, лишь слегка понимая, о чем говорит профессор.

— Вы уверены, что все будет хорошо? — с сомнением спросил я.

— Я не предвижу никаких неприятностей. Даже в худшем случае с нашими физическими телами ничего не может случиться. Они будут в безопасности в этой комнате, а Саммер будет наблюдать за дверью. Все, что мы можем увидеть или иным образом ощутить, не может повлиять на наше физическое самочувствие.

— Понятно, — сказал я. Но, конечно, все было наоборот. — Ну что ж, — продолжил я, — если вы считаете, что все так, как должно быть, я бы предложил начать, потому что, признаюсь, я начинаю немного нервничать. В конце концов, это довольно серьезное начинание.

Профессор Винтер серьезно кивнул.

— Да, вы правы, и вы даже не догадываетесь, как я ценю ваше сотрудничество в этом приключении.

Он протянул руку, и мы искренне пожали друг другу руки.

С очень смешанными чувствами я сел на стул, указанный моим хозяином.

— Просто расслабь свое тело и разум, и ты почувствуешь себя лучше, — посоветовал он, поправляя кожаную шапочку на моей голове.

Несколько мгновений спустя он сам надел свой головной убор. Сердечным движением он помахал мне рукой и коснулся одной из кнопок.

Сразу же послышалась высокая музыкальная нота. Я посмотрел на аппарат слева от меня. Медный шар бешено вращался, и изумрудная жидкость в соседнем стеклянном шаре сильно засветилась.

Музыкальная нота поднималась все выше и выше так, что она до предела напрягала органы слуха. Я вопросительно повернулся к профессору. Он как раз собирался нажать еще одну кнопку. И сразу же белые металлические сферы на наших соответствующих столах начали вращаться с непостижимой быстротой.

Казалось, что тонкий туман начал окутывать предметы в комнате. Явление, похожее на туман, на мгновение становилось все более плотным. Яркие электрические лампы библиотеки, казалось, постепенно становились все тусклее и тусклее, пока не стали похожи на свет фары автомобиля сквозь очень плотный туман.

С каждым мгновением становилось все темнее и темнее. Ученый рядом со мной был едва виден. А потом внезапно самая абсолютная тьма, которую только можно себе представить, окутала нас, как тяжелая мантия.

Несколько встревоженный, я протянул руку и коснулся профессора. Я сразу же почувствовала, как он ободряюще похлопал меня по руке. Я испытал огромное облегчение. Очевидно, все было так, как и должно быть. С бьющимся пульсом я ожидал дальнейшего развития событий.

Там, было ли это воображением из-за моих перенапряженных чувств, казалось, что слабый фиолетовый свет пронизывает стигийскую тьму.

Фиолетовый свет определенно становился сильнее. Тогда мои чувства меня не обманули. Я взволнованно ждал, сам не зная чего.

Внезапно я осознал еще одно явление. Высокий музыкальный звук, до предела напрягший мой слуховой нерв, полностью прекратился, и я был почти уверен, что услышал слабый звук, похожий на отдаленное пение.

Теперь я был в волнующем ожидания. Я интуитивно чувствовал, что надвигается какое-то чудесное развитие событий. Фиолетовый свет становился все ярче и ярче, и примерно в таком же соотношении увеличивалось в громкости и пение множества людей.

Что происходило? Действительно ли мы переходили на другой план существования? Был ли эксперимент профессора Винтера близок к успеху? С покалыванием в каждом нерве я ждал.

Все, что теперь было видно, — это странное явление, похожее на туман, освещенное мягким фиолетовым светом. Остальное было пустотой. Я посмотрел в сторону своего спутника, но и его я тоже не увидел. Мне казалось, что я нахожусь на одиноком острове в фиолетовом море.

И затем, словно сквозь множество занавесок из фиолетовой марли, я увидел вокруг себя полуобнаженные фигуры гигантских мужчин и женщин.

Внезапно все стало совершенно ясным, и я увидел самое странное зрелище: мне показалось, что я нахожусь в огромном, похожем на собор месте; оно было таким огромным, что я не мог разглядеть его верхушку в густых фиолетовых тенях надо мной. Мое зрение также не могло проникнуть за стены, которые, как я инстинктивно чувствовал, находились по обе стороны от меня.

Огромные колонны из того, что казалось пурпурным металлом, блестяще отполированные, поднимались вверх на непостижимую высоту, образуя широкие проходы со всех сторон от меня. Казалось, я нахожусь в самом центре самого широкого из этих проходов.

Прямо по этому большому главному проходу, в направлении, к которому я был обращен, и в том, что могло быть его концом, я увидел огромное, похожее на алтарь сооружение из какого-то материала, который на таком расстоянии казался белым алебастром.

Широкие ступени вели на вершину этого сооружения, которое представляло собой широкую платформу, покрытую сверху большим полусферическим балдахином из того, что казалось голубым кристаллом.

Под этим хрустальным куполом бок о бок стояли два огромных золотых кресла, и, сидя на них, я увидел две человеческие фигуры — мужчину и женщину.

Вокруг этого трона и перед ним, а также со всех сторон, насколько хватало глаз, собралось великое множество людей. Казалось, их были тысячи, и они обладали такой физической силой, что напоминали мне легендарных богов и богинь Древней Греции.

Они были очень высокими… все они. Я прикинул, что мужчины были ростом не менее семи футов, а женщины — около шести. Лица их были прекрасны и безволосы, их цвет был изысканным бело-розовым, их волосы, которые женщины носили длинными и распущенными, а у мужчин спускались до шеи, были всех оттенков светлого и имели прекрасную волнистую текстуру.

Их головы были увенчаны венками из великолепных, благоухающих цветов, и гирлянды из тех же цветов украшали их тела. За исключением очень широких набедренных повязок из разноцветного блестящего материала тонкой текстуры, мужчины были обнажены. Женщины были одеты в нечто вроде простой туники без рукавов, поддерживаемой на плечах узкими бретельками из того же материала, что и у мужчин.

Все они стояли прямо, с поднятыми над головами руками, лицом к двоим на троне. И они исполнили гимн такой замечательной изысканной гармонии и громкости, и такого чистого тона, что я не поверил бы, если бы не слышал, что в мире бывает такой звук.

Я взглянул на профессора Винтера, о котором почти забыл. На мгновение мне стало ужасно страшно, потому что я не мог его видеть. Внезапно мне пришло на ум одно из его объяснений. Я посмотрел вниз на свое собственное тело и, как я и ожидал, ничего не увидел.

Это был странный, жутковатый наклон. Казалось, я состоял только из мозга. По сути, я был невидимым существом даже для самого себя. Но несколько минут размышлений успокоили меня. По-видимому, эксперимент профессора Винтера удался на славу, это был, так сказать, памятник его гению. Что касается моих чувств, я находился на субинфракрасном уровне, хотя мое физическое тело находилось на земном. По правде говоря, это была самая фантастическая ситуация.

Чтобы окончательно убедиться в этом, я потянулся к нему своей невидимой рукой и, к моему великому облегчению, коснулся его тела. Он ободряюще сжал мою руку, показывая, что все в порядке.

Естественно, подумал я, пока машина в библиотеке профессора работала и, следовательно, наши органы зрения и слуха были настроены на совершенно иные вибрации, мы, возможно, не могли слышать или видеть друг друга. В качестве эксперимента я крикнул, но не услышал ни малейшего звука.

Это было чудесным экспериментом и удивительным опытом, и я испытывал глубокую благодарность к ученому за то, что он дал мне возможность разделить это с ним.

Должно быть, мы были невидимы и для людей, находящихся в субинфракрасном диапазоне, потому что те, кто непосредственно окружал нас, не подавали ни малейшего признака того, что заметили что-то необычное.

Пение прекратилось, люди опустили руки и с ожиданием глядели на великий трон.

Вскоре, среди абсолютной тишины, два существа на троне, которых я посчитал Правителями этого народа, поднялись со своих мест, подошли к внешнему краю тронной платформы и повернулись лицом к собравшимся. И даже на таком расстоянии я понял, что физически они превосходили любого из своих собственных подданных.

На мужчине было что-то вроде туники из белой блестящей ткани, доходившей почти до колен и подвешенной на золотом ремешке к левому плечу, оставляя правую грудь свободной. На его широкой груди эмблема в виде двух распростертых крыльев сверкала и искрилась при каждом движении его совершенного тела.

Его спутница-правитель носила похожую тунику без рукавов, но свисавшую с обоих плеч и спускавшуюся чуть ниже колен. И на ее идеально округлой груди блестела похожая эмблема в виде двойных крыльев. Их ноги, как и у их народа, были босыми. И они также украсили себя прекрасными незнакомыми цветами.

Я продолжал наблюдать за ними, зачарованный.

Каждый из них поднял правую руку ладонью наружу, а левую положил на сердце. И пока они стояли так, они спели дуэтом в такой гармонии и совершенной симфонии, что я был совершенно очарован.

Каким-то таинственным образом их пение внезапно стало для меня понятным. Благодаря какому-то чудесному процессу разума я смог телепатически воспринимать мысли, которые они хотели передать, не зная самого языка.

Наш язык очень груб по сравнению с совершенным песенным языком субинфракрасных людей. Но вот примерно то, что они, Правители, передали:

"Возлюбленные люди! во имя Правителя видимой и невидимой вселенной, добро пожаловать!

Этот день, который знаменует собой светлый период в цикле нашего правления, возлюбленные братья и сестры, наполняет наши сердца и умы великим счастьем. Ибо это заново доказало нам силу божественной привязанности, которая объединяет всех нас в один народ, в одну семью.

И это всегда будет нашей величайшей задачей и самым искренним стремлением продолжать с вами такие же счастливые гармоничные отношения. Поэтому примите наше благословение и вибрации любви за вашу преданность и верность, и давайте также попросим благословения у Того, кто правит вселенной".

С этими словами они подняли обе руки к небу и вместе с людьми, последовавшими их примеру, спели короткий, но зажигательный гимн благодарности.

За пением последовала восторженная тишина на несколько минут, пока народ и его правители стояли с поднятыми руками, а лица выражали радостное ликование и надежду.

Внезапно меня охватило странное чувство. Я чувствовал, что постепенно поднимаюсь из своего физического тела. Это было неописуемое ощущение. Казалось, что я душой выскальзываю из своей невидимой физической оболочки, как змея выскальзывает из своей прошлогодней шкуры.

Особенно странным в этом процессе было отчетливое ощущение, что в каком-то смутном прошлом я прошел через подобный обряд.

Я подумал о профессоре и задался вопросом, что бы он сказал об этом удивительном явлении, когда, о чудо! он стоял рядом со мной, прекрасно видимый, и улыбался моему очевидному удивлению и волнению. Более того, он выглядел намного моложе, чем когда я видел его в последний раз.

Взглянув вниз на свое собственное тело, я обнаружил, что я тоже стал вполне видимым благодаря какой-то чудесной алхимии природы. И с возможностью снова увидеть свое тело пришло ощущение, что каким-то образом это было не то же самое тело, а новое тело, которое пульсировало всей мужественностью, гибкостью и радостью юности. Я обладал той же неутомимой энергией и жизнерадостностью, которые, как я помнил, были у меня в детстве. Это было чудесно, невероятно. Наконец-то я, казалось, открыл источник вечной молодости.

— Что, черт возьми, произошло на этот раз, профессор Винтер? — поинтересовался я. — Что все это значит?

Он лучезарно улыбнулся, и его глаза, с которых исчезли очки, засияли энтузиазмом, когда он ответил:

— Это значит, дорогой друг, что я достиг большего, бесконечно большего, чем я мечтал. Это означает, что вибрации наших физических тел были подняты до такой степени, что наши духовные тела временно освободились и отделились от наших физических оболочек. Для всех мы теперь обитатели плоскости ниже инфракрасного диапазона.

Я кивнул, несколько ошеломленный. Текучее, смутное понимание начинало просачиваться в мой разум. Однако были некоторые вещи, которые я был совершенно не в состоянии понять и ухватить. Поэтому я задал другой вопрос.

— Вы говорили о том, что мы находимся в наших духовных телах. Кажется, я не в состоянии уловить эту часть, хотя, смутно, я, кажется, улавливаю кое-что из того, что вы хотите сказать. Что вы имеете в виду?

Он кивнул с сочувственным пониманием.

— Я объясню с величайшим удовольствием: высшая наука открыла и абсолютно доказала посредством демонстрации и эксперимента, что человек является триединым существом. Иными словами, человек состоит из души, которая является его реальным эго или самостью, духовного тела и физического тела.

— Физическое тело и его сенсорный организм — это инструмент выражения и манифестации души во время жизни на физическом плане, посредством которого она накапливает опыт и знания для своего развития и раскрытия в соответствии с законом эволюции и развития природы.

— После изменения, называемого смертью, душа и ее духовное тело, которое сосуществует с физическим телом во время земной жизни, покидают мертвую оболочку и начинают свою жизнь на духовном плане, где она заканчивается на земном плане. Поскольку духовный мир является материальным миром, подобным физическому, но с бесконечно более высокой вибрацией и утонченностью, тогда есть обязанности, которые нужно выполнять, работа, которую нужно делать, и опыт, который нужно накопить для души; это делается посредством духовного тела и его сенсорного организма, который идентичен физическому сенсорному организму, но бесконечно тоньше его.

— Другими словами, душа продолжает свой поиск истины, знания и мудрости в этом мире, как и в физическом мире, и из него, когда приходит ее время, она эволюционирует на еще более высокие и тонкие планы существования, в еще более тонких телах, соответствующих и согласующихся с вибрациями каждого конкретного плана. Как далеко заходит этот процесс, никто не знает, даже мудрейшие из мастеров мудрости ни на одном из планов не знают.

— И смерти тоже нет, это всего лишь переход в другое тело, чтобы душа могла продолжить свою эволюцию. Все это просто вопрос другой вибрации. Например, если бы было возможно так настроить физические органы чувств, чтобы они соответствовали вибрациям духовной материи, тогда для любого из нас было бы вполне возможно видеть или иным образом ощущать все, что происходит на духовном плане, ближайшем к Земле. Но это противоречило бы законам природы, законам вибрации, и поэтому это невозможно. Никто не может изменить или преодолеть законы природы.

Я с удивлением смотрел на человека науки и дивился его познаниям.

— Но, — возразил я, — разве мы только что не обнаружили, что законы вибрации, как вы их называете, могут быть изменены? Разве мы не находимся в духовном мире в наших духовных телах? Разве ваша машина не совершила невозможное?

Он покачал головой и тихо улыбнулся.

— Нет, вы ошибаетесь. С момента нашей материализации на этом плане я знаю, что вместо того, чтобы изменить настройку органов зрения и слуха, мой аппарат повысил вибрацию всего физического тела до такой степени, чтобы позволить духовному телу проходить через физическую оболочку и выходить из нее.

— Однако пусть будет понято, что этот план — всего лишь другой физический план с другой вибрацией, и что мы способны осознавать эти вибрации нашими низшими духовными чувствами. Более того, тело, в котором вы меня воспринимаете, не является моим духовным телом, это всего лишь вито-химическая субстанция, которая покрывает мое тело и делает его видимым и осязаемым на этом плане, потому что эта субстанция имеет ту же вибрацию, которая принадлежит этому плану.

Я покачал головой.

— Это слишком сложно для меня, профессор, даже после того, как я испытал это. И я готов поверить вам на слово.

Мы были так поглощены нашим разговором, что совершенно забыли о том, что нас окружает. Воцарилась совершенная тишина. Но это, казалось, была тишина, вибрирующая человеческим магнетизмом.

Мы оглядели вокруг. Субинфра-люди, по-видимому, тоже могли видеть нас, потому что все глаза в этом огромном месте были устремлены на нас с бессловесным благоговением и изумлением.

Вскоре мы заметили движение в конце центрального прохода, где находился трон. И тогда мы увидели, что два Правителя спустились с трона и направились к нам.

В огромной толпе людей быстро образовалась аллея, по которой величественная пара продвигалась со спокойным достоинством. В нескольких шагах от нас они остановились и подняли обе руки открытыми ладонями к нам,

— Добро пожаловать, чужеземные друзья!

Это было так, как если бы они говорили на нашем родном языке, настолько ясно мой разум воспринял мысль, стоящую за их словами.

Следуя примеру моего спутника, я тоже поднял обе руки в их манере, также пытаясь изобразить такую же любезную улыбку, какой одарили нас наши хозяева. К нашему великому удивлению и смущению, оба обняли каждого из нас по очереди и прикоснулись губами к нашим лбам.

Мы не могли ничего сказать.

Приветствия закончились, возвышенный брат, таков был его официальный титул, как мы узнали позже, взял профессора за левую руку и повел к трону. Его коллега-правитель, женщина необыкновенной красоты и изящества, аналогичным образом завладела моей левой рукой, и я последовал за ней.

Со всех сторон люди приветствовали нас братскими возгласами и приветственными улыбками. Это было действительно триумфальное шествие. Я шел как во сне. Великолепная женщина рядом со мной источала аромат, подобный аромату роз, тонкий и нежный, как аромат росистой розы на рассвете.

Это было чудесно, почти опьяняюще, и от ее руки ко мне прошел поток магнетизма, который был невероятно восхитительным, заставляя все мое существо вибрировать со странной силой и пробуждая все, что было благородного в моей душе.

Какой чудесный мир, подумал я, и как чудесно это человеческое совершенство украшенных цветами людей вокруг меня. Как будто я был героем какого-то чудесного романа, идущим к алтарю со своей любимой принцессой. Мимо огромных металлических сияющих декоративных колонн огромной высоты, непостижимых во всепроникающем странном фиолетовом свете, и вскоре я услышал музыку, мягкую, сладкую и чарующую, как ветер, мягко пробегающий по струнам древних арф.

Мы стояли на платформе лицом к людям, которые смотрели на нас в ожидании. Воцарилась совершенная тишина, смолкла даже тихая музыка. Мы, два землянина, находились между королевской парой, стоя на внешнем краю престола-алтаря.

С изысканной вежливостью возвышенный брат обратился к нам:

— Чужеземные друзья, от имени нашего народа мы просим вас рассказать нам, где находится земля, которую вы называете домом, и каким образом вы так таинственно появились среди нас.

— Сначала мы видели вас как неясные светящиеся фигуры, а затем вы постепенно приняли облик людей.

— Скажите нам, вы люди или духи?

Глаза всех в этом огромном собрании были прикованы к нам. По моей настоятельной просьбе, профессор начал объяснять, как мы там появились.

Это было удивительно, но точно так же, как мы с готовностью воспринимали их мысли посредством невидимых волн, так и они быстро понимали нас. Очевидно, высокая вибрация наших полудуховных тел сделала это возможным и естественным. Слова были всего лишь вопросом формы и звука.

Когда профессор Винтер закончил, Правитель повернулся к нам с сияющим лицом:

— Это, должно быть, удивительный мир, к которому вы принадлежите! И вы вернетесь к нему так же легко, как и покинули его?

Профессор Винтер посмотрел на меня явно виноватым взглядом и развел руками в выразительном жесте беспомощности.

— Понимаешь, Возвышенный брат, есть кое-что, чего я не знаю.

Он указал на меня уважительным взмахом руки и продолжил:

— Когда я начал этот эксперимент с моим уважаемым другом, я не ожидал такого удивительного эффекта. Я никогда не мечтал, что мы будем освобождены от наших физических тел, и, следовательно, не принимал никаких мер на такой случай.

Взгляд, который он направил на меня, выражал глубокое сожаление, когда он закончил:

— Теперь я чрезвычайно сожалею о том, что поставил моего друга в такое затруднительное положение!

С улыбкой, которая, должно быть, выражала мое глубокое удовлетворение, я отмахнулась от его сожаления.

— Не беспокойся обо мне, старина, я совершенно счастлив! Никогда в своей жизни я не представлял себе такого чудесного окружения и такой восхитительной обстановки. У меня нет семейных уз, и, как и вас, меня не хватятся в нашем унылом старом мире.

Человек науки, казалось, испытал огромное облегчение. Правитель одобрительно улыбнулся.

— Я, Элоли, хочу поблагодарить вас обоих за ваше мужество! В подобных обстоятельствах мало кто проявил бы такую же степень стойкости и… — тут он повернулся своей спутнице, — Я уверен, что моя дорогая сестра Эалара согласится со мной.

Красивая, ангельского вида женщина рядом со мной мило улыбнулась и кивнула. Свет ее сияющих голубых глаз заставил мой пульс биться с такой быстротой, какой я никогда раньше не испытывал за всю свою жизнь. Все мое тело покалывало и пылало от восхищения.

И профессор, и я поклонились в знак признания щедрой похвалы.

В следующую минуту наши хозяева спустили нас с трона, и мы снова прошли по большому центральному проходу через людской ряд красивых, благоухающих людей, пока не подошли к огромному полукруглому порталу, напоминающему большие наружные двери некоторых соборов, которые я видел в Европе. Мгновение спустя мы вышли в волшебный сад.

Наконец-то у меня сложилось вполне определенное представление о том, каким должен был быть огороженный сад олимпийцев. И там, над нами, был наш старый друг, солнце, по-видимому, то же самое, но сияющее менее ярко и излучающее лишь умеренное тепло.

Огромные тенистые деревья были повсюду вокруг нас. Некоторые напоминали пальмы с огромными листьями длиной около двадцати футов и шириной в человеческий рост. Некоторые из них были похожи на индийские баньяновые деревья с множеством стволов, изящные, как изысканные колонны испанской Альгамбры, образующие аллеи под их огромными изумрудными куполами, покрытыми листвой, по которым приятно прогуливаться.

Были и другие деревья и кустарники, слишком многочисленные, чтобы их упоминать. И цветы! Некоторые из них были такими же благоухающими белыми цветами, которыми были украшены люди и которые носили наши сопровождающие, другие напоминали огромные орхидеи, разноцветные и источающие аромат гелиотропа.

Повсюду изобиловали сотни разновидностей цветов, изысканно выделявшихся на фоне сине-зеленого травянистого мха, который покрывал землю глубоким мягким ковром, по которому мы проходили бесшумно.

Я не заметил мух или других насекомых, но время от времени, подобно вспышкам изысканных драгоценных камней, птицы с блестящим оперением пролетали над цветами и сквозь листву над головой.

Я повернулся, чтобы посмотреть на место, откуда мы вышли, и у меня вырвался возглас изумления, который испугал трех моих спутников. Я посмотрел на профессора Винтера и указал пальцем. Его взгляд проследил за направлением моей руки, и он тоже вскрикнул от изумления.

Большой зрительный зал был расположен на огромном утесе из белого, похожего на мрамор камня, который каким-то чудесным, невероятным искусством скульптура был превращен в гигантский бюст прекрасной женщины, совершенный во всех деталях. Это было потрясающе, и мы, двое землян, могли только стоять там и глазеть, потерявшись в восхищении перед титаническим произведением искусства.

Дуэт музыкального мягкого смеха оторвал нас от созерцания. Элоли и Эалара смотрели на нас с улыбкой. Мягкий гармоничный голос последнего ласкал мои уши.

— Ты смотришь на подобие Сайнаны — первой женщины-правительницы Алании, нашей страны, дорогие друзья.

Профессор Винтер высказался в восторженной манере и похвалил колоссальное, но изысканное произведение искусства, в то время как я от всего сердца согласился.

— В нашем мире с этим нечего сравнить! — подчеркнул он.

Я кивнул.

— Египетский сфинкс сравнивается с этим, как Луна с Солнцем, как по размеру, так и по красоте, великую пирамиду в Гизе можно было бы разместить внутри великолепной головы и останется достаточно места для целой армии.

Оба правителя были очень довольны нашими выражениями признательности. Элоли объяснил:

— Таким образом, мы чтим наших самых любимых предков, используя их подобия для нашей самой священной обители, нашего дома. На протяжении многих поколений это было обычаем нашего народа.

Мы прошли дальше и вскоре подошли к подобию круглого павильона, построенного из полупрозрачного камня, похожего на мрамор, и покрытого большим полусферическим куполом из прозрачного вещества изумрудного цвета.

Огромный купол покоился на изысканно выполненном антаблементе, поддерживаемом множеством тонких изящных колонн. В центре, под изумрудным потолком, чудесно выполненная группа из двух обнаженных дев, сформированных из вещества, похожего на алебастр, привлекла наше внимание, как только мы вошли в прохладный интерьер.

Две фигуры стояли спина к спине, и их сладко улыбающиеся лица были подняты вверх, туда, где на поднятых руках они поддерживали большую чашу в форме тюльпана, из которой огромный фонтан воды бил вверх на целых сорок или пятьдесят футов, изгибаясь наружу и вниз в чрезвычайно увеличенной форме чаши, и падал освежающим ароматическим душем в широкую хрустальную раковину внизу.

Пробираясь сквозь мириады папоротников в красивых каменных вазах, мы вскоре оказались на краю большого хрустального бассейна. Наши хозяева вежливо предложили нам сесть на круглую скамью, которая окружала воду и позволяла освежить ноги в прохладной воде внизу. Мы с профессором быстро сняли обувь и последовали примеру Элоли и Эалары, его сестры.

Элоли издал необычно высокий звук, и тут же появились две красивые служанки. Одна из них несла хрустальный поднос с корзинкой, сплетенной из похожей на золото металлической проволоки, из которой соблазнительно выглядывали несколько разных видов ароматных, красиво окрашенных, диковинных фруктов.

Другая держала поднос из золотистого металла, на искусно выгравированной поверхности которого стояли четыре сосуда в форме больших яиц, стоящих на концах с отрезанной большой частью, а нижняя часть поддерживалась металлическими штативами, похожими на прозрачное золото.

Эалара собственноручно взяла один из сосудов с подноса и подала его мне, в то время как ее брат предложил другой ученому. Я нерешительно принял изящный сосуд от моей прекрасной хозяйки и приложился губами к краю хрупкого прозрачного сосуда, который, казалось, был сделан из тончайшего белого фарфора, какой только можно вообразить. Я осторожно попробовал прохладную, слегка шипучую жидкость и нашел ее удивительно вкусной и освежающей. Волна новой силы, казалось, прокатилась от него по моему телу, и я невольно причмокнул губами, допивая последние несколько капель.

В вежливых выражениях я выразил свою признательность и как раз собирался спросить, как был приготовлен напиток, как вдруг мы услышали отдаленные крики, наполненные страхом, и суматоху снаружи в саду.

Элоли и его сестра быстро поднялись и с тревогой посмотрели в сторону входа. Мгновение спустя в комнату ворвался молодой аланец, опустился на одно колено и поклонился, приложив левую руку к сердцу, а правую прижав ко лбу.

— Возвышенный брат, плуонийцы приближаются, — сообщил он и в его голосе явно слышалось сильное волнение.

Плуонийцы! Я почувствовал приближение какой-то беды, и ставшее внезапно суровым лицо Элоли подтвердило это. Так что даже в этом раю не обошлось без змей. Я пристально посмотрел на Эалару. Она была спокойна, и ее глаза были устремлены на лицо брата со спокойной уверенностью.

Последний сделал знак посланнику подняться.

— Прикажи Аламу немедленно прийти! — скомандовал он.

Мужчина отвесил поклон и умчался прочь.

— Кто эти плуонийцы, Возвышенный брат? — поинтересовался профессор Винтер.

Элоли скрестил свои огромные руки на широкой груди, и его лицо было очень серьезным, когда он объяснял:

— Плуониане — страшный враг, более низкая раса, чем наша, которая ненавидит нас из-за нашего прогресса и нашей гармонии между собой. Иногда они вступают в безжалостную войну против нас, часто они приходят ночью и уводят наших женщин и детей. Теперь каждая минута на счету!

Мы вышли из павильона, и сразу за входом нас встретил мощно сложенный аланец воинственного вида. Это был Алам, главнокомандующий аланской армией. Он низко поклонился двум Правителям.

— Я жду ваших приказов! — сказал он просто.

Элоли быстро заговорил:

— Воины готовы?

Алам наклонил голову.

— Сейчас они готовятся к обороне.

— А женщины и дети?

— Их срочно доставляют в верхнюю камеру.

Элоли кивнул.

— Хорошо, я сам поведу воинов в бой, — сурово ответил он.

Затем, повернувшись к Эаларе, он положил обе руки ей на плечи, и его глаза излучали мир нежной братской любви, когда он мягко заговорил:

— Любимая сестра, иди и утешь женщин и детей, и помолись Великому Правителю Вселенной о силе в наших телах и силе победить зло воля врага.

Они нежно обнялись и поцеловали друг друга в щеки. Попрощавшись со мной и профессором, она быстро ушла, с такой грацией и легкостью, что, казалось, плыла.

Получив несколько быстрых приказов, Алам тоже поспешил прочь. Элоли повернулся к нам, и в его глазах была неподдельная грусть и сожаление.

— Друзья, мне очень грустно, что эта неприятность должна была произойти, чтобы омрачить удовольствие от вашего визита к нам! Давайте надеяться и молиться, чтобы победа была за нами.

И профессор, и я горячо поддержали его желание.

— Пойдем, — сказал он, — я отведу вас туда, где вы будете в безопасности и откуда вы сможете стать свидетелем того, что должно произойти.

Он быстро повел нас обратно к огромному зданию, мимо широкого портала. Из внешних ворот в высокой садовой стене непрерывным потоком текли женщины и дети — к дворцу, чтобы исчезнуть через широкий портал во внутренних помещениях.

Они шли из города за стенами дворца, которого мы еще не видели. Некоторые женщины были спокойны, некоторые взволнованы, а некоторые явно напуганы. Но большинству детей, по-видимому, нравилась перспектива войны и волнений.

Как мы узнали позже, там была большая внутренняя каменная лестница, которая вела на вершину огромной каменной фигуры, в ее голову. Прямо на уровне гигантских глаз находилась обширная смотровое помещение, и именно в него женщины и дети вошли ради безопасности. Нижняя часть каменной лестницы, которая во времена опасности была закрыта огромным каменным блоком и могла быть открыта только изнутри, так что находящиеся внутри были в безопасности до тех пор, пока у них оставались вода и еда. Глаза головы служили окнами. Эти огромные проемы, кстати, были единственными оконными проемами во всем колоссальном здании.

Недалеко от главного входа Элоли остановился. Мы стояли перед гладкой стеной. Он коснулся определенного места, и, к нашему великому удивлению, большая каменная глыба откинулась наружу, как на шарнирах, открывая узкую лестницу за ней. Обняв каждого из нас по очереди, Правитель указал на лестницу.

— Эта лестница ведет в покои Лоалио, человека мудрости. Он объяснит вам многое. Иди с миром!

Мы вошли, и каменная дверь сразу же встала на место. Мы начали подниматься по лестнице. Освещено все было таким же своеобразным мягким фиолетовым светом, который мы впервые наблюдали в большом зале дворца.

Как бы мы ни искали, мы не смогли обнаружить его источник.

— Должно быть, это какая-то радиоактивность, которая его генерирует, — заметил мой спутник.

Я кивнул.

— Вполне возможно! Кроме того, замечаете ли вы, каким особым бодрящим свойством он обладает?

Он ответил, что наблюдал то же самое.

Здесь лестница сделала резкий поворот, и мгновение спустя мы оказались на узком каменном балконе, образованном орнаментом вокруг шеи гигантской головы, прямо под подбородком.

Мы сразу же погрузились в созерцание странной панорамы, раскинувшейся под нами.

Далеко внизу людской поток все еще вливался на территорию дворца, женщины и дети проходили мимо, а мужчины выстраивались в боевой порядок по обе стороны главной аллеи. Мы наблюдали много трогательных сцен прощания.

А потом по обе стороны от нас мы увидели город!

Никогда бы я не смог представить себе ничего столь фантастического!

Представьте себе, если сможете, великое множество самых изысканных садов, и в центре каждого — изумительно изваянный бюст красивой женщины или красивого мужчины, а через равные промежутки — оба вместе.

Движение в дворцовых садах внизу привлекло наше внимание, я с трудом оторвал взгляд от чудесного, теперь пустынного города.

Армия аланцев выходила из больших внешних ворот навстречу врагу. Быстро, маршируя по десять человек в ряд, они двинулись по огромной, покрытой мхом равнине перед дворцом. Далеко, на другой стороне равнины, был густой лес. И из этого леса, пока мы наблюдали, появилась плотная темная масса, которой, как мы вскоре узнали, были плуониане.

Мой взгляд снова обратился к тысячам отважных аланских воинов, и вскоре меня посетило убеждение, что в них есть что-то странное. В течение нескольких минут я ломал голову над этим вопросом, затем внезапно у меня появился ответ.

Я повернулся к своему спутнику.

— Профессор Винтер, вы не замечаете чего-то странного в тех солдатах, которые выходят навстречу врагу?

Проницательный взгляд ученого сосредоточился на аланцах, и он издал возглас удивления.

— Клянусь Юпитером! Вы правы, Бартон — ни на одном из них нет никакого оружия.

Я кивнул.

— Вот именно! Вот что показалось мне таким странным, таким необычным для наших земных умов. Чем, черт возьми, они сражаются?

— Вы увидите в свое время, друзья!

Глубокий, вибрирующий голос произнес эти слова за нашими спинами, мы быстро обернулись в удивлении и увидели, что на нас смотрит с благожелательной улыбкой почтенный старец, который вышел из комнаты, узкую дверь которой мы раньше не заметили.

Это был Лоалио, человек мудрости. Его длинные волнистые волосы, белые, как свежевыпавший снег, ниспадали на спину. Он был одет в длинную белую мантию, доходившую до голых лодыжек. На его лице, которое, как и у всех остальных аланцев, было безволосым, было такое возвышенное выражение благожелательности и святости, что я испытал невольное желание преклонить перед ним колени и попросить благословения. Его глубокие серо-голубые глаза и широкий высокий лоб указывали на ученика и мыслителя и производили впечатление бесконечной мудрости. Его рот был твердым, но добрым, и напрасно было искать в его лице хоть какую-нибудь слабость.

Его ноги и голова были обнажены, а поперек груди, подвешенное на золотой цепи, он носил такое же сверкающее украшение в виде двух распростертых крыльев, которые отличали двух правителей Алании.

Он протянул руку каждому из нас в сердечном приветствии, и я почувствовал сильный поток силы от его руки в мое тело.

Приветствие закончилось, и он продолжил свои объяснения:

— Вы познаете, что во вселенной существуют более могущественные силы, чем оружие войны на вашем плане, которое, как я вижу, изображено в вашем сознании и которое наносит травмы и разрывает тело.

Взмахом руки он снова обратил наше внимание на поле предстоящей битвы.

Хотя расстояние до места, где две противоборствующие армии приближались друг к другу, составляло около двухсот миль, атмосфера была настолько удивительно кристально чистой, что расстояние казалось упраздненным, и мы могли видеть почти каждую деталь с абсолютной четкостью.

Но Лоалио с изысканной вежливостью вручил каждому из нас нечто, похожее на зеркало с толстой спинкой. Прибор был изготовлен из легкого серебристого материала, а линза отличалась идеальным качеством. Он махнул рукой в сторону поля боя.

— Наблюдайте внимательно! — предложил он.

Следуя его указаниям, мы с профессором подняли инструмент между глазами и открывшейся перед нами панорамой. Я услышал изумленное восклицание моего спутника. И неудивительно! С четкостью, превосходящей точность любого оптического прибора, который я когда-либо видел в нашем мире, объектив фиксировал дальнюю сцену, как будто мы находились в нескольких футах от нее.

Аланцы и плуонийцы! Большего контраста нельзя было себе представить. В то время как аланцы были белокожими, светловолосыми и голубоглазыми, или серыми, или серо-голубоглазыми, плуонийцы были темнокожими, некоторые почти черными, черноволосыми, и их глаза были цвета гагата[12].

В то время как аланцы были прекрасно сложены и красивы чертами лица, враги отличались тяжелым, неповоротливым телосложением, чрезмерно длинными руками, а их звериные лица были покрыты короткими щетинистыми черными волосами.

Их длинные руки, приседающая походка и волосатые мускулистые тела и лица напоминали более крупных обезьян из нашего мира.

Однако обе расы носили только набедренные повязки, и ни у одной из них не было никакого оружия.

Настоящая битва ангелов и дьяволов. Враг образовал большой полукруг, концы которого были направлены против алан. Последние, с другой стороны, выдвинулись в форме заглавной буквы "V", вершина которой указывала на центр вражеского полукруга.

Человек науки и я в зачарованном напряжении и ожидании наблюдали за их манерой боя.

Постепенно плуонийцы приближались, зеркала в наших руках отчетливо показывали их свирепые лица, в то время как легкий ветерок доносил до наших ушей их дикое пение во всей его звериной хрипоте и дикости. По мере продвижения их шаг становился все быстрее, пока, наконец, они не перешли на рысь.

Теперь мы могли наблюдать, что в центре их построения их ряды были утроены, постепенно редея к концам полукруга.

Наши друзья аланцы остановились и мрачно ожидали нападающих с видимым спокойствием, слегка наклонившись вперед, напрягая все мышцы своих великолепных тел.

Я был в восторге от их героического самообладания, и взгляд на моего спутника показал, что он был впечатлен не меньше.

Пение плуонианцев прекратилось. Они приближались на предельной скорости. Столкновение двух армий было ужасным: глухой ревущий хруст, от которого у меня по спине пробежали мурашки. Но вершина аланской буквы "V" проникла в черный полукруг.

А затем последовала самая фантастическая битва, если таковой ее можно было назвать, которую только можно себе представить.

Воцарилась почти абсолютная тишина. Не было никакой борьбы, избиений или ударов кулаком. Именно это делало битву такой неописуемо нереальной для наших земных умов.

Так, что же произошло?

Черный воин бросился, как тигр, на белого воина, или белый на черного. Они сцеплялись, а затем, казалось бы, становились неподвижными в яростных объятиях друг друга. Только подрагивающие мышцы на могучих телах указывали на чудовищное напряжение сражающихся.

Они стояли там, неподвижные, как какое-то изваяние, по-видимому, ничего не делая, кроме как пристально глядя друг другу в глаза, пока, наконец, либо один, либо другой не ослабляли хватку и безжизненно не падали на землю.

Это было сверхъестественно! Я не мог этого понять. И все же я знал, что там, на поле боя, действует какая-то потрясающая сила. Что это было?

И вдруг я вспомнил слова Лоалио мудрого. Та же мысль, должно быть, пришла в голову и профессору Винтеру, потому что почти одновременно мы обратились к старику за объяснением.

Мудрый человек наблюдал за странным конфликтом суровыми глазами. Словно прочитав наши мысли, и не отрывая взгляда от поля битвы, он объяснил:

— Вы видите там могучие силы одного разума, противостоящие силам другого. Это сила сконцентрированной, разумно направленной воли, которая решает любые вопросы.

— Сила воли, направленная определенным образом, становится более смертоносной, чем нож или другое оружие вашего мира. Много поколений назад, как показывают древние записи, люди на нашем плане также использовали общепринятое оружие для ведения войны. Но давным-давно раса на этом плане отказалась от его использования.

— Воин, обладающий более сильной силой воли, способен одолеть противника, точно так же, как физически более сильный человек одолевает более слабого.

— Сначала прекращаются функции интеллектуального, или великого мозга, и, таким образом, каналы связи между внешним миром и душой, посредством своих пяти физических чувств, закрываются. Затем барьеры среднего мозга разрушаются, и таким образом прекращается мышечная деятельность тела.

— Наконец, нижний мозг преодолевается нисходящим потоком силы, исходящей от ментальной силы противника, и, таким образом, нервная система оказывается под его контролем. Сердечная деятельность прекращается по воле победителя, и результатом является немедленная смерть.

Он остановился и внимательно посмотрел на нас, чтобы убедиться, поняли ли мы.

Профессор Винтер, чьи глаза горели научным интересом, понимающе кивнул. Но я покачал головой в беспомощном замешательстве. После чего он объяснил:

— Насколько я могу судить, процесс этой странной, неслыханной войны — это своего рода сверхгипноз! Без сомнения, вы читали о месмерических и гипнотических процессах?

Я утвердительно кивнул.

— Очень хорошо, по-видимому, есть некая разница: месмерист или гипнотизер на вашем плане считает невозможным влиять на своих подопечных без их добровольного содействия или путем их пассивности с помощью снотворного. Человек, полностью и сознательно обладающий активной волей, не может быть ни загипнотизирован, ни введен в транс.

— Здесь, однако, у нас есть очень активная, особенно тренированная воля, противостоящая потенциальному доминатору. Здесь нет пассивного состояния или какого-либо сотрудничества. Напротив, здесь очень интенсивно действует воля, сама нацеленная на завоевание.

— Все огромные силы каждого разума одновременно сосредоточены в усилии преодолеть сопротивление другого, и мы видим, как сильные, могущественные люди уступают превосходящим силам своих противников.

— Следовательно, мы имеем здесь совершенно иную и бесконечно более мощную форму ментальной концентрации и господства, чем известная на нашем собственном плане, без сомнения, подчиняющуюся совершенно иным законам природы.

Объяснение, данное человеком науки, подтвержденное Лоалио, который внимательно слушал, было поучительным. Я был поражен огромными возможностями этого. Человек, убитый просто сконцентрированной безжалостной силой воли другого. Это было жутко!

Мы снова обратили наше внимание на сцену битвы и, к нашей радости, отметили, что белые безошибочно выигрывали. На земле лежало гораздо больше черных воинов, чем белых.

Медленно, но верно аланская верхушка продвигалась дальше через центр противника. Огромная буква "V" вытянулась, и ее крылья постепенно свернулись вокруг концов плуонического полукруга.

Внезапно Лоалио схватил меня за руку и указал пальцем. Его глаза сияли интересом и предвкушением триумфа.

В самом центре двух противостоящих сил две гигантские фигуры раскачивались в ужасных объятиях смерти, одна белая, другая черная. Мы с профессором быстро сфокусировали наши зеркала на этой паре. Одним из них был Элоли, правитель аланов, другим Уруом, король плуонийцев.

Они стояли грудь к груди, ярко-синие глаза Элоли горели в черных, красно пылающих глазах отвратительного черного создания со звериным лицом.

Это виделось решающей битвой между силами света и тьмы, добра и зла, ангела и демона.

Кто из них двоих победил бы в этой битве ужасных психических сил?

Легкое, едва различимое покачивание двух огромных тел было единственным движением, единственным видимым признаком их взаимных усилий, физических и психических.

Наблюдая за ними, мои мышцы непроизвольно напряглись, а дыхание стало прерывистым из чистого сочувствия к великому белому Правителю.

Из-за отсутствия движения битва была более захватывающей, чем мог бы быть поединок по борьбе или кулачный бой, из-за огромного напряжения, которое, как инстинктивно чувствовалось, существовало между двумя противниками. Такое положение вещей не могло продолжаться долго.

И действительно, финал не заставил себя ждать.

Медленно, очень медленно светлая доминирующая сила белого короля, борющегося за справедливость и добропорядочность, возобладала над силой зла в черном короле.

Осознав, что его сила иссякает, Уруом предпринял отчаянную попытку отвести взгляд от пылающих безжалостных сапфировых глаз Элоли. откинув голову далеко-далеко назад. Но как бы он ни сражался, со всей имеющейся в его распоряжении ментальной силой, он не мог остановить постепенное доминирование над своими мозговыми функциями. Ментальная сила Элоли казалась острым мечом, который один за другим отсекал его сенсорные каналы от внешнего мира.

Вскоре его мышцы ослабли и, наконец, сила страха устремилась вниз, в его основной мозг, доминируя над нервной системой. Тогда скоро наступил конец.

Внезапно его голова склонилась набок, показав остекленевшие незрячие глаза. Огромное темное тело конвульсивно содрогнулось и выскользнуло из рук Элоли на землю. Уруом был мертв.

Громкий крик ярости и страха вырвался у черных воинов, когда они поняли, что со смертью их короля битва для них проиграна.

Более громкий крик триумфа прозвучал из уст белых воинов.

Из-за темного леса за его пределами донесся громкий рев, как из огромного рога. Немедленно каждый плуонианец, который был способен сделать это, вырвался из объятий своего белого противника и побежал в сторону леса. Но многие были взяты в плен.

Битва была окончена. Позади нас Лоалио поднял обе руки к небу и безмолвно поблагодарил великого Правителя вселенной. Благоговейно, со склоненными головами, мы с профессором ждали, пока он закончит. Вскоре он повел нас вниз по лестнице и снова в дворцовый сад, и мы направились к большому порталу зрительного зала.

Стоя в царственном величии на тронном возвышении, прямо на краю верхней ступени, Лоалио, человек мудрости, ожидал триумфальную процессию, приближающуюся к трону. Благородные черты его лица выражали возвышенное счастье и благожелательность.

Процессия приближалась по широкому центральному проходу, распевая грандиозный гимн радости. Первой пришла Элоли, чья левая рука обнимала талию Эалавы, его сестры. Далее следовал Ален, главнокомандующий армией, затем группа его офицеров, а за ними шли воины в сопровождении своих жен, братьев и сестер и родственников.

Все это, наблюдаемое мной и профессором, стоящими по бокам и на небольшом расстоянии позади Лоалио, было неописуемо захватывающим.

У подножия трона оба Правителя остановились, и песня смолкла. Лоалио поднял руки и простер над ними ладони в благословении. Склонив головы, в необъятной тишине они слушали, как глубокими мелодичными тонами раскатывался в благодарении голос мудреца.

Церемония закончилась, счастливые люди вышли из большого зала, в то время как я и профессор Винтер поспешили выразить наши поздравления Элоли. С Лоалио во главе мы прошли из тронного зала в великолепный праздничный зал. Позади нас на почтительном расстоянии следовали Ален, главнокомандующий армией, и четверо его офицеров.

Обширное помещение было по меньшей мере сто футов в длину, примерно вдвое меньше в ширину и, насколько я мог судить, футов тридцать в высоту.

Мебели было мало, но украшения на стенах и потолке красноречиво свидетельствовали о высоких художественных способностях аланов. На потолке изящно вырезанные и раскрашенные в реалистичные цвета дети аланов гонялись за птицами с блестящим оперением.

Мы прошли в самый центр зала, где на десять персон был накрыт массивный овальный стол, покрытый белоснежной тончайшей скатертью и красиво украшенный цветами в оригинальном художественном оформлении. Перед каждым местом стояло большое золотое блюдо и один из изысканных, изящных кубков, которые мы уже видели в саду. Никаких ножей, вилок или другой посуды видно не было.

За каждым из стульев тонкой резьбы, похожих на слоновую кость, стояла красивая служанка, которая при нашем приближении отодвигала для нас стулья.

Лоалио прошел во главу стола. Пока мы стояли на назначенных местах, он сначала поднял руки к небу в жесте мольбы, а затем простер их над столом в благословении. Простая церемония закончилась, мы расселись. Сразу же из-за занавешенной ниши зазвучала восхитительная, тихая музыка, очевидно, струнных инструментов. И почти в то же время прекрасные слуги начали приносить нам фрукты и что-то вроде восхитительных вафель, которые буквально таяли на языке, с тем же самым бодрящим напитком, который подавали нам ранее в саду.

Фрукты, некоторые из которых напоминали наши виды на земном плане, были прекрасны. Не было ни горячей пищи, ни какого-либо мяса. Очевидно, аланы были убежденными вегетарианцами.

И еще в одном отношении трапеза сильно отличалась от любого подобного мероприятия в нашем собственном мире: во время еды не было разговоров. Сквернословие, остроты и светская болтовня, которые, как мы поняли, были бы решительно неуместны в подобной обстановке.

Однако не было ни малейшего признака какой-либо скованности. Вместо этого трапеза продолжалась с чувством комфорта и благополучия.

Рядом с профессором Элоли, правитель, ел свой фрукт со спокойной безмятежностью, в то время как слева от меня Эалара радовала меня своей близостью. Очевидно, профессору Винтеру и мне были отведены почетные места.

По знаку Лоалио музыка смолкла. Он повернулся к нам с улыбкой и сказал:

— Друзья, теперь я готов ответить на вопросы, которые я вижу в ваших умах!

Лицо ученого сразу стало нетерпеливым. Он обвел рукой огромную залу.

— Я очень хочу знать, с помощью какого метода и процесса можно было вырезать такое замечательное жилище в скале. Вы тоже используете взрывчатку, как мы, жители Земли?

Мудрый человек не понял профессорского термина взрывчатые вещества, после чего последний продолжил объяснять, как мог.

Когда мой спутник закончил, первый несколько мгновений сидел молча, задумавшись. Затем он отдал тихую команду одной из служанок, которая быстро удалилась, и через несколько минут ввел четырех сильных мужчин, которые между собой, на чем-то вроде пращи, несли большой каменный блок, который они положили на маленький круглый, но прочный стол, который один из слуг выдвинул между профессор и человеком мудрости.

Когда носильщики ушли, Лоалио протянул правую руку и прикоснулся указательным пальцем к каменному блоку. Его лицо было совершенно спокойным, но от его глаз, казалось, исходила потрясающая сила. И пока я с изумлением наблюдал, камень изменил свою форму.

Казалось, он становился все больше, и его словно окружал туман. Затем, когда туман исчез. Я в полном оцепенении уставился на совершенное скульптурное подобие моего друга, профессора Винтера. Весь процесс занял не более двух-трех минут. Это было невероятно и я встал и дотронулся до каменного бюста, чтобы убедиться, что это не оптический обман.

Остальные наблюдали за мной с удивлением. Что касается моего спутника, то он был чрезвычайно любопытным ученым. Он немедленно обратился к Лоалио за объяснением этого явления.

С улыбкой мудрец подчинился.

— Как вы, вероятно, знаете, в природе существуют четыре элемента жизни: электромагнитный, вито-химический, духовный и элемент души.

Профессор Винтер кивнул, и его глаза заблестели интересом.

Лоалио продолжил:

— Первый из этих элементов управляет минеральным миром, первый и второй объединяют растительный мир, первый, второй и духовный элемент объединяются в животном, и все четыре элемента составляют человеческую сущность.

— То, что я сделал с этим камнем, просто связано с моим контролем над электромагнитным элементом. Таким же образом легко разрушить породу. Смотрите!

Он снова протянул руку к камню. Вокруг него быстро образовалось облако тумана, становясь все гуще и гуще, пока не образовалось нечто вроде облака, примерно в десять раз превышающего первоначальный размер камня. Он медленно поднялся со стола и мягко опустился на пол. Облако быстро опустилось, поредело и исчезло, оставив на полу площадь около одного квадратного ярда, покрытую густой белой пылью — частицами того, что когда-то было огромным камнем.

Пока я с благоговением смотрел на Лоалио, профессор быстро встал, подошел к измельченной каменной пыли и растер ее пальцами и удовлетворенно кивнул и объяснил мне:

— Этот порошок тоньше, чем могла бы размолоть лучшая мельница. Причина в том, что камень был разрушен и разделен на отдельные молекулы.

— Но как?

Я был совершенно сбит с толку. Он с сожалением покачал головой.

— Этого я не знаю, но, — тут он почтительно поклонился мудрецу, — когда-нибудь я надеюсь научиться этому методу.

Лоалио серьезно кивнул.

— Это возможно, мой друг, но достижение контроля над силами природы требует многих лет интенсивного изучения, настойчивости и практики. Очень немногие достигают этой силы, для большинства людей это слишком сложная проблема для решения, требующая совершенного самоконтроля и жизни в строгом соответствии с Созидательным принципом Природы.

Он встал из-за стола, и все мы последовали его примеру. В то время как офицеры низко поклонились и покинули банкетный зал, чтобы вернуться к своим обязанностям, Лоалио повел нас в соседнюю комнату, которая оказалась музыкальной комнатой.

Там было несколько струнных инструментов, чем-то напоминающих древние греческие лиры, а некоторые были похожи на большие арфы на нашем земном плане, за исключением того, что струны располагались горизонтально, а не вертикально. В центре большой комнаты стоял инструмент, не похожий ни на что, что я когда-либо видел в нашем собственном мире.

Это был огромный треножник высотой целых семь футов, ножки, очень широкие внизу и сужающиеся кверху, были сделаны из полупрозрачного вещества, похожего на топаз. Вверху ножки крепились к треугольной пластине из белого металла, а внизу — к аналогичной, но гораздо большей пластине. Через центры этих двух пластин и жестко прикрепленный к ним находился металлический стержень, толстый в нижней части и постепенно сужающийся до размера мизинца человека. На этом стержне, в соответствии с размером, друг над другом располагалось множество треугольных металлических пластин, начинающихся большими и толстыми в нижней части инструмента и заканчивающихся маленькими, тонкими, как пластинки, в верхней части.

Эалара, которая вела меня за руку, с милой учтивостью пригласила меня сесть на одно из удобных кресел, похожих на диван, и направилась к треножнику. С помощью двух тонких деревянных стержней она начала играть на нем.

Мгновенно комната наполнилась изысканными тонами совершенной гармонии, странной мелодией, пробуждающей все хорошее и поэтичное в моей душе. Эалара играла с нежным прикосновением и глубоким чувством, порождая волны чудесной симфонии, которая вознесла мою душу до состояния истинного блаженства.

Даже профессор Винтер, каким бы ученым он ни был, казался очарованным музыкой. А Лоалио и Элоли сидели там в глубокой задумчивости, пока волны гармонии ласкали их слух.

Когда прекрасный игрок закончил, мы с профессором поспешили выразить нашу восторженную признательность.

Вскоре разговор перешел главным образом на профессора Винтера и Лоалио. Из того, что сказал мудрый человек, следовало, что:

На субинфра-плане было много наций, большинство из которых были белыми и развитыми народами. Остальные, к которым принадлежали плуониане, были примитивными и темнокожими.

Во главе каждой белой нации стояли два избранных правителя, мужчина и женщина, которые правили совместно. Правитель-мужчина был выбран мужчинами нации, женщина — женщинами-гражданами.

Они выбирались из-за их превосходной мудрости, чистоты характера и их истинного чувства равенства, справедливости и правоты. Иногда, как в случае с Элоли и Эаларой, случалось, что два правителя выбирались из одной семьи.

Каждые три года в столице каждой нации проводилось большое соревнование, в котором участвовали все самые продвинутые граждане обоих полов. Те, кто преуспел во всех интеллектуальных и моральных испытаниях, выбирались в качестве следующих правителей. Часто нынешние правители избирались на второй срок.

Каждый период в девять лет высшие интеллектуалы всех белых наций, правители и другие собирались в центральной столице Орта. Там проводиться высшее испытание. Те, кто прошел его, избираются центральными правителями сроком на девять лет. К ним все другие белые народы обращались за руководством и советом. Центральными правителями также были один мужчина и одна женщина, обладавшие абсолютно равными полномочиями в своих отдельных сферах деятельности.

В случае, если один из правителей умирал до истечения своего срока, следующий по величине интеллектуал избирался до следующих выборов.

Первостепенной обязанностью правителей была интеллектуальная, духовная, нравственная и психическая эволюция и прогресс их народов. Не было промышленности и коммерции в том виде, в каком мы их понимаем на нашем уровне. Потребности людей были невелики.

Их климатические условия тоже отличались от наших: всегда стояла мягкая летняя погода. Это требовало небольшого количества одежды, что, весьма вероятно, частично объясняло полное отсутствие каких-либо болезней. Все они были строгими вегетарианцами, и каждая семья выращивала достаточное количество фруктов и овощей для своих нужд.

Только когда что-то нужно было сделать для общего блага или для правителей, вся нация объединяла усилия. Врожденное чувство долга и любви заставляло их заботиться о нуждах друг друга.

Проблема со слугами была решена таким же образом. Все слуги во дворцах правителей находились там добровольно в течение одного года, если только они не желали оставаться дольше. Единственным средством обмена было личные услуги.

Эти люди произвели на свет многих прекрасных художников и ремесленников. Там не было церквей. Это была страна монотеистов, которые верили в невидимого, всемогущего и любящего Правителя вселенной, которому они периодически поклонялись во дворцах своих Правителей, как мы уже видели.

Рождались здесь так же, как и на нашем уровне. Наконец была упомянута смерть. И прямо здесь мы услышали нечто очень странное. Это ответило на невысказанные вопросы в моей голове о мертвых, оставшихся на поле боя. Я не видел, как кого-то из них привезли, и не видел никаких приготовлений к их погребению, этому я был удивлен.

Странный факт, который Лоалио упомянул в этой связи, заключался в том, что тело человека после смерти не разлагалось — оно буквально испарялось. Как только жизненный элемент был выведен из тела в момент смерти, начался странный химический процесс природы, пока, примерно через один из наших часов, тело полностью не исчезло.

Они верили, что после физической смерти душа, облаченная в более тонкое тело, переходит в более высокий мир.

— Это материя! Мир, подобный этому, — объяснил Лоалио. — но из более тонкой материи и бесконечно более высокой вибрации.

Продвинутые мудрецы, такие как Лоалио, который был бывшим центральным правителем, обладали таким высоким духовным развитием, что могли общаться с потусторонним миром с полным сознанием, все еще находясь в физическом теле и полностью владея своей волей и силой сознания.

Они верили, что эволюция человека — это практически вечный процесс, что душа во все более утонченных телах поднимается с плана на план, пока не достигнет конечного состояния совершенства.

Один момент Лоалио высказал очень ясно: одинокая душа не может обрести самореализацию или совершенство в одиночку, для достижения этого высокого состояния бытия абсолютно необходим совершенный вибрационный союз мужской и женской душ.

Как сказал Лоалио:

— Именно по этой причине мы посвящаем все наши лучшие устремления развитию истинной природы любви. Мы воспитываем наших детей, глубоко внедряя зародыш любви в их сознание. Не только индивидуальную любовь, но и альтруизм.

— Мы с самого начала учим их, как контролировать разрушительные страсти и побуждения своей физической природы и как перенаправлять эти побуждения в конструктивное русло. Именно это сделало возможным прекращение войны между белыми народами на нашем плане.

Какой чудесный мир был бы у нас, если бы мы могли достичь такой точки развития. Больше никаких войн, никакого подавления народов сильными мира сего. Больше никакой ненависти между классами, ибо не было бы никаких классов, больше никаких взяток, воровства, убийств или других правонарушений, больше никаких высоких налогов для оплаты военных долгов и вооружения при подготовке новых войн. Было бы великолепно увидеть конец преступности, зданиям судов и тюрьмам.

Тут Эалара прочитала мои мысли и спросила:

— Значит, это такой ужасный мир, из которого ты пришел? Конечно, не все люди там плохие. Я уверена, что вы оба хорошие люди! Разве таких мало? Разве ваши женщины не хороши?

Мы заверили ее, что в нашем мире больше добрых людей, и что наши женщины составляют главную моральную основу.

А затем, к моему собственному великому изумлению, профессор Винтер сказал им, что он слышал о мудрецах на нашем плане, которые вели святую жизнь и могли контролировать силы природы. как благодаря своему контролю над силами природы они могли создавать предметы, заставлять цветы расти из семян за несколько минут, и много других подобных чудес. Эти мудрецы были в каждой стране, вели уединенный образ жизни и тайно занимались своими исследованиями, прилагая все усилия на благо человечества.

Затем, к моему сильному смущению, Элоли повернулся ко мне с улыбкой.

— Похоже, мой друг, что ты сомневаешься в существовании этих святых людей и их силах на твоем собственном плане!

И сейчас, переводя взгляд с одного на другого из трех возвышенных аланцев, я понял, что они легко прочитали мой скептический настрой, в котором я был всего лишь в полусознательном состоянии.

Я сделал извиняющийся жест.

— Мне очень жаль! Но мой разум, похоже, обладает таким качеством, которое не может принять как факт ничего, что я лично не испытал или не увидел.

Элоли попросил одну из присутствующих горничных поставить на пол перед нами золотой горшок, наполненный землей, с семенами одного из цветов, которые благодаря своей чудесной окраске и аромату служили украшением прекрасного помещения.

Он повернулся ко мне.

— Не для того, чтобы развлечь, а чтобы доказать вам, я должен продемонстрировать, что это возможно.

Он с глубоким уважением поклонился в сторону Лоалио.

— Наш Высший Возвышенный Брат продемонстрировал вам свой контроль над электромагнитными силами Природы. Я, его глубоко благодарный ученик, продемонстрирую вам, что контроль над следующим высшим, вито-химическим элементом, в сочетании с низшим, возможен.

Его правая рука с вытянутыми указательным и вторым пальцами указывала на семя в золотом сосуде, одновременно он сосредоточился на нем с необходимой напряженностью.

И пока мы пристально наблюдали, маленькое облачко светящегося тумана окружило его, быстро увеличиваясь по мере того, как оно поднималось в колонну высотой в несколько футов. Постепенно в тумане появился расплывчатый узор цветочного растения.

Сначала он был очень нечетким, но быстро становился все более и более отчетливым, пока, не более чем через две минуты, явление туманного света не рассеялось, и перед нами во всей своей красоте, покрытый множеством свежих ароматных цветов, стоял великолепный цветочный куст.

Я протер глаза и ущипнул себя за ногу, чтобы убедиться, что это не иллюзия. Затем, пока наши хозяева наблюдали за мной с улыбкой сочувствия, я последовал примеру моего товарища по приключениям, который сорвал один из цветков и рассматривал его с большим интересом. Не было никаких сомнений в его подлинности, но я не был полностью убежден, поэтому я прикоснулся пальцами к цветочному кусту и проследил за ним до того места, где он исчезал в почве. Так трудно преодолеть предрассудки и предвзятость. Но в конце концов я убедился.

Чудо? Я не мог найти адекватных терминов, чтобы выразить происходящее и я уставился на Эалару, а затем я не поверил своим глазам, потому что, мило улыбаясь мне, она быстро становилась невидимой, просто прозрачным призраком, пока, быстрее, чем нужно, чтобы сказать вслух, она полностью не исчезла.

Я в замешательстве повернулся к трем другим своим спутникам. Профессор с научно-аналитическим интересом уставился на кресло, которое совсем недавно занимала королева, я пытался сформулировать вопрос, когда, проследив за улыбающимися взглядами двух возвышенных аланцев, я заметил Эалару, сидящую на своем месте так же хорошо видимую, как и до эксперимента, и улыбающуюся мне с теплотой, которая проникла прямо в мое сердце.

— Ты, кажется, очень удивлен, дорогой друг.

Я действительно был крайне удивлен, потому что никогда не представлял себе реальность таких чудес.

— И все же, — серьезно сказала она, — это не что иное, как видимые демонстрации, показывающие, что законы природы могут использоваться и претворяться в жизнь теми, кто развил и раскрыл способности и могущество души. Вы и ваши друзья, — она грациозным жестом указала на профессора, — можете делать то, что сделали мы, если вы всегда будете соблюдать и жить в соответствии с созидательными законами природы.

Но на этом чудеса еще не закончились. Эалара почтительно махнула рукой в сторону Лоалио.

— Посмотрите!

Достопочтенный мастер встал и стремительно руками начертил контур в воздухе, начиная с высоты своих глаз и несколько раз проводя вниз поглаживающими движениями.

Постепенно в воздухе перед ним появилась большая овальная форма, светящаяся и окрашенная всеми цветами радуги. Быстро овальная форма становилась все более плотной, пока не стали видны очертания человеческой фигуры.

И снова я отметил свет интенсивной ментальной и духовной силы, исходящий из глаз мудрого человека.

И затем, даже в то время, как мы, два землянина, наблюдали за происходящим в полном восхищении, внезапно перед нами предстала, мило улыбаясь нам, фигура восемнадцатилетней девушки.

В ритме неслышной музыки она начала танцевать самым грациозным образом, какой только можно вообразить. Она танцевала все быстрее и быстрее, пока вскоре не закружилась на тонком носке одной ноги.

И затем, так же, как она появилась, она растворилась обратно в таинственном ничто, откуда мастер призвал ее.

Далее была прекрасная комната отдыха, в которую нас лично провели Элоли и Эалара. Атмосфера внутри напоминала освежающий аромат соснового леса.

Как и все другие помещения в огромном здании, комната была очень просторной и почти лишенной мебели, за исключением двух очень удобных диванов и стола, искусно вырезанного из какого-то редкого дерева. Стены комнаты были расписаны удивительно художественными реалистичными рисунками деревьев, цветов и птиц, которые казались живыми.

Особенностью всех этих покоев дворца было отсутствие окон или каких-либо других наружных отверстий. Тем не менее освещение и вентиляция были идеальными.

Когда два Правителя обняли нас по-братски и пожелали нам хорошего отдыха, мы с профессором сели на наши диваны и обсудили множество странных событий этого дня. И еще долго после того, как я услышал его первый вздох глубокого сна, я все еще бодрствовал. День был слишком насыщен невероятными приключениями, чтобы позволить себе спать. Я начал думать о плуонианских пленниках. Я не видел никого из них, но Алам, главнокомандующий аланской армией, вскользь упомянул, что они были заключены где-то в подземной комнате дворца.

Вскоре мной овладело непреодолимое желание осмотреть заключенных. Очень тихо, чтобы не разбудить моего спутника, я встал и вышел из коридора, в котором я оказался, ведущего к широкой нисходящей лестнице. Я прошел по нижнему коридору, в котором располагались банкетный зал и музыкальная комната. Прямо под этим коридором лестница превращалась в спираль.

Во дворце было слишком тихо. Не было слышно ни малейшего звука, и мои шаги, какими бы легкими они ни были, казались неестественно громкими. Без сомнения, все спали.

Наконец я добрался до другого прохода, больше похожего на туннель, далеко под землей. И когда я вошел в него, я испытал внезапный ужас, но с сердитой гордостью подавил это чувство как в детстве. Я смело вошел в длинный коридор.

Высеченный из цельного гранита, без сомнения, с помощью чудесной магии Лоалио и других мудрецов, этот проход, казалось, вел в бесконечные тусклые дали, освещенный вездесущим фиолетовым сиянием. Через равные промежутки времени двери с обеих сторон вели в неизвестные места.

Я прошел дальше и внезапно ощутил присутствие живых существ где-то поблизости. Я находился напротив тяжелой металлической двери. Из-за него до моих ушей донеслись резкие, похожие на звериные звуки, гортанные и угрожающие.

Тогда мне следовало бы повернуть назад, но дьявол любопытства внутри меня не унимался. Я осторожно положил руку на массивную задвижку и нажал вниз. С легким скрежещущим звуком тяжелая металлическая дверь распахнулась. В следующее мгновение я отшатнулся от внезапного страха.

Ибо оттуда, из-за решетки из толстых металлических прутьев, на меня смотрело лицо зеленоглазого дьявола. ужасный, отталкивающий; плуонианский пленник.

Устыдившись своего внезапного страха, я собрал все имевшееся в моем распоряжении мужество и встретился лицом к лицу с обезьяноподобным волосатым дикарем, за телом которого я мог видеть формы других ему подобных — ухмыляющихся, свирепых зверолюдей.

Предупреждающий голос в моем сознании велел мне захлопнуть наружную дверь и вернуться на свой диван наверху. Но я не стал его слушать.

Пылающие зеленые глаза плуонианина у решетки притягивали мой взгляд с силой магнита, притягивающего частицы железа. Я почувствовал быстро нарастающее онемение в моем мозгу, мои чувства начали шататься. В какой-то момент до меня дошло, что дикарь прилагает свою ужасную волевую силу, чтобы одолеть меня. Собрав всю оставшуюся у меня силу воли, я отчаянно боролся с охватившим меня ужасом.

Но это было бесполезно. Я почувствовал, что быстро соскальзываю. И затем, словно раскаленная добела пуля, в мой мозг вонзилась мысленная команда плуонианца: "Открой решетку!"

Смутно я понимал, что я не должен уступать, не должен выполнять эту команду. Но, по-видимому, минуя мою волю, мое тело отреагировало. Как автомат, я поднял тяжелый металлический прут, закрывавший решетку снаружи.

Внезапно я почувствовал, как меня с невероятной силой отбросило в сторону, когда мимо меня промчались дурно пахнущие тела, волосатые, ужасные. У меня было ощущение, что меня приподняло… затем чернота опустилась на мой разум.

С ощущением регулярного ритмичного движения сознание вернулось ко мне. Я лежал на плечах огромного плуонианца. связанный по рукам и ногам, который нес меня без видимых усилий. Вокруг меня раздавалось гортанное рычание и мягкий топот множества босых людей. Мы пробегали через густые первобытные леса. Сквозь редкие просветы в густой листве высоко над головой я мельком увидел розовеющее небо и понял, что сейчас раннее утро.

А затем, находясь в лежачем положении, я осторожно поглядел в сторону. Я увидел то, от чего мое сердце и душа заболели ужасом. Ибо там, всего в нескольких футах передо мной, двое дикарей несли что-то вроде гамака, который опирался на крепкий длинный шест на их мускулистых плечах, и из этого гамака торчала рука цвета слоновой кости, прекрасно вылепленная, и длинная тонкая кисть, которую я узнал бы где угодно.

ЖЕНЩИНА В ГАМАКЕ БЫЛА ЭАЛАРА!

Эалара прекрасная, пленница полулюдей-дикарей плаонийцев! Боже! Что я наделал! Я горько пожалел о своем проклятом любопытстве. Но прямо там и тогда я решил спасти Эалару, чего бы это ни стоило.

Из-за веревок мои запястья и лодыжки ужасно болели, но эта боль была ничем по сравнению с муками в моей душе. Без сомнения, она спала, когда дикари напали на нее, потому что, как объяснил нам Элоли. управлять психикой с помощью силы воли гораздо легче во время сна, поскольку тогда нет активной воли для преодоления воздействия. Возможно, это был тот самый дикарь, который доминировал надо мной и побудил меня открыть тюрьму, который победил ее. Он, несомненно, был лидером среди плуонианцев и, следовательно, более могущественным ментально, чем остальные.

Проходили часы, а неуклонный, неутомимый марш людей-животных все продолжался. И каждый раз мой взгляд возвращался к этой белой, красивой руке, торчащей из переносного гамака передо мной, безжизненно раскачивающейся, как маятник, пока я не подумал, что я схожу с ума.

По случайным проблескам наверху сквозь густую листву я понял, что сейчас самый разгар дня. И все же в глубине этого странного, густого первобытного леса царили своего рода вечные сумерки.

Несмотря на душевные муки, я, должно быть, впал в дремоту, от которой очнулся, когда мы приблизились к месту назначения. Откуда-то спереди до моих ушей донеслись дикие гортанные крики и пронзительные вопли.

Вскоре мы вышли на поляну у подножия высокой черной стены утеса, вдоль основания которой я заметил несколько неправильной формы отверстий, самое большое из которых находилось ближе к середине.

Через мгновение нас окружила огромная толпа обнаженных детей-дикарей всех возрастов и угрюмых полуобнаженных плуонианок, которые свирепо смотрели на меня, хотя в их прикосновении к моей одежде было что-то похожее на благоговейный трепет.

Огромный дикарь, который нес меня, швырнул меня на землю, как мешок с мукой. От удара сотряслась каждая косточка в моем теле, но в голове прояснилось и мозг заработал быстрее. Не обращая внимания на толпу дикарей, столпившихся вокруг меня, я приложил неимоверные усилия и сумел сесть. Таким образом, я успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как гамак с Эаларой заносят в самое большое отверстие пещеры.

"Боже милосердный! — молился я в своем сердце, — помоги мне исправить зло, которое я совершил, помоги мне освободить Эалару!

Я лежал или, скорее, сидел на белом кристаллическом выступе скалы, который показался мне чем-то знакомым. Я позволил себе снова опуститься, повернулся и в качестве эксперимента прикоснулся к нему языком. Как я и предполагал, это был нитрат калия, но такой чистоты, какой я никогда не видел на земном плане.

В этот момент дикарь, который нес меня, вернулся, грубо оттолкнул толпу женщин и детей в сторону и разрезал путы на моих лодыжках коротким каменным ножом, который он носил. Он грубо рывком поставил меня на ноги и подтолкнул вперед себя к главной пещере.

В нескольких футах от входа огромный двойной занавес из очень тяжелой ткани преграждал нам путь.

Мой охранник раздвинул занавески посередине и втолкнул меня внутрь, следуя за мной по пятам.

Невольно я отпрянул, сильно наступив на пальцы плуонианца позади меня, который издал звериный вопль, поскольку интенсивное красное свечение этого места на мгновение показалось мне пожаром.

Огромная пещера была выдолблена рукой природы, и лишь в нескольких местах виднелись какие-либо признаки прикосновения человека. Стены были окрашены светящимся, ярко-красным веществом, насколько мог видеть глаз, и это было тысячекратно усилено сотнями яростно горящих факелов, которые отбрасывали яркий красный свет. Повсюду, на стенах и в высоких металлических держателях, красные факелы шипели, брызгали и вспыхивали, освещая поистине адскую картину.

Со свирепым рычанием мой проводник сильно толкнул меня вперед, так что я чуть не упал. И теперь, когда я, пошатываясь, шел вперед, я рассмотрел другие вещи в этой огромной пещере: большая толпа плуонианских воинов собралась вокруг огромного трона из желтого, тускло поблескивающего вещества, по форме напоминающего огромный квадратный блок, на котором сидел, скрестив ноги, могучий дикарь. За исключением широкой набедренной повязки из блестящей ткани огненно-красного цвета и своего рода тюрбана из того же материала, он был обнажен.

Позади трона, изваянного из черного камня, с большими огненными глазами из вещества, похожего на рубин, сидел на корточках гигантский идол, внушающий ужас, уставившийся прямо перед собой, его треугольный алый язык высовывался на несколько дюймов из ужасного разреза рта, его невыразимо отвратительное лицо ухмылялось, скалилось — настоящий кошмар.

Прямо под троном была широкая каменная платформа, и на ней мои пытливые глаза заметили неподвижную белую фигуру женщины.

— Эалара! — закричал я и попытался броситься вперед.

Но мой проводник мощной хваткой схватил меня за плечо и швырнул на колени.

— Сидеть, червь! — проревел он. — Ты находишься в присутствии Турума, сына Уруома, который был, короля Плуонии!

Я робко поднял взгляд на звериное, зловещее существо надо мной и встретился с пристальным, неподвижным взглядом его пылающих красноватых глаз, угроза и зло в которых вызвали дрожь ужаса, пробежавшую вверх и вниз по моему позвоночнику.

Огромным усилием воли мне удалось отвести взгляд от ужасного притяжения пылающих глаз и снова созерцать неподвижную фигуру белой королевы на платформе.

Мое сердце заболело от моей абсолютной беспомощности. Она казалась мертвой и только с помощью сосредоточенного внимания я смог различить почти незаметное поднятие и опускание ее груди.

Внезапно я услышал глубокий, раскатистый, громовой голос надо мной. Турум обращался к собранию дикарей, которые теснились вокруг меня, вызывая у меня тошноту от запаха их грязных волосатых тел.

— Воины! — начал он. — Сегодня ночью Плуо, великий дух нашей расы, повелевает, чтобы я был коронован королем вместо моего отца, которого больше нет!

Он сделал паузу, и его сверкающий взгляд остановился на теле Эалары, жадно, хищно, непристойно. Он указал на нее, и его злые, горящие глаза бросили вызов своим подчиненным, как будто он ожидал сопротивления.

— На празднике она станет моей рабыней! И он, — указывая на меня, — будет принесен в жертву Плуо в огне! Я все сказал.

Его огромный волосатый кулак обрушился на нечто вроде барабана, стоявшего рядом с ним, и его вызывающий взгляд еще раз окинул своих воинов.

— Пусть говорит тот, кто хочет возразить!

Но громовые полуживотные крики одобрения вырвались из тысячи диких глоток, когда воины с ужасающим шумом хлопнули себя по волосатой груди для пущей убедительности.

Под дикий смех мой проводник грубо рывком поставил меня на ноги и потащил в нечто вроде грота, непосредственно примыкающего к центральной пещере, где он швырнул меня на каменистый пол, разрезал оставшиеся путы на моих запястьях и покинул это место.

Долгое время я оставался там, где упал, слишком обессиленный, чтобы двигаться. Мое сердце горело внутри меня от ужасного осознания масштабов зла, которое я совершил из любопытства, и моей абсолютной беспомощности исправить положение. Я любил Эалару! Любил ее всеми фибрами своей души, и мысль о роке наполнила меня полным отчаянием.

Я опустился на колени и молился с такой надеждой, которая, как я почему-то чувствовал, принесет результаты. С новой надеждой и новыми силами я поднялся на ноги, как раз в тот момент, когда вошел один из плуонианцев с огромным блюдом еды и каменным кувшином с какой-то жидкостью. Он положил еду на кусок того же желтого вещества, из которого был сделан трон в главной пещере, злобно ухмыльнулся мне и вышел.

Внезапно почувствовав свой голод, я набросилась на еду. Очевидно, это была запеченная оленина с каким-то толстым белым жареным корнем, по вкусу напоминающим картофель. Сначала я ел довольно неохотно, но когда еда показалась мне на удивление вкусной, я буквально поедал ее, время от времени запивая глотком воды.

Во время еды я заметил, что каменная глыба, служившая мне столом и стулом, одновременно раскачивалась взад-вперед в такт моим движениям. Взглянув вниз, я заметил, что от его нижнего края откололись небольшие кусочки от соприкосновения с более твердым каменным полом грота. Я небрежно поднял одну из частиц и осмотрел ее. Ошибки быть не могло — это была самородная сера высокой чистоты.

И внезапно, когда я смотрел на серу в своей руке, мне в голову пришел план побега, который заставил меня задохнуться от волнения, потому что в мгновение ока я вспомнил о нитрате калия снаружи, который в сочетании с серой даст порох. Если бы я мог получить немного нитрата и древесного угля! В колледже, я был бы довольно хорош в химии и вполне преуспел в своих экспериментах. Я отчетливо помнил формулу пороха. Я украдкой подкрался ко входу в грот, который был соединен с центральной пещерой посредством своего рода туннеля в форме неправильной заглавной буквы L, короткая часть которого была направлена к гроту. Я осторожно выглянул из-за поворота. Сразу за внешним отверстием, чтобы он мог видеть, что происходит в главной пещере, на страже стоял огромный звероподобный плуонианин.

Он стоял ко мне спиной. Я бесшумно прокрался обратно в грот. Со смутной надеждой я начал исследовательскую пещеру. Грот был очень неправильной формы, образованный из черной скалы явно вулканического происхождения, со многими разветвлениями. Это казалось обескураживающим, но как раз в тот момент, когда я собирался оставить надежду, мои усердные поиски были щедро вознаграждены, потому что в самом узком из этих ответвлений грота я наткнулся на прекрасное обнажение нитрата.

С помощью моего обеденного ножа мне удалось отломить большое количество минерала и перенести его в углубление в каменном полу, похожее на тарелку, которое послужило мне ступкой. Через несколько мгновений я нашел продолговатый кусок камня, который подходил для пестика. Я лихорадочно принялся за измельчение нитрата в мелкий порошок.

Во время процесса измельчения я начал разрабатывать способы и средства для получения необходимого количества древесного угля. С одной стороны грота было что-то вроде тяжелой циновки, сплетенной из трав. Без сомнения, это должна была быть моя кровать. Я сосредоточился на этой циновке, решив, что она должна обеспечить меня необходимым количеством древесного угля. На стенах грота горели два красных факела. Через определенные промежутки времени светящиеся кусочки падали с них на пол, где они оставались в светящемся состоянии довольно долго. Я быстро подошел и натянул коврик прямо под один из факелов.

Сколько часов я проработал, я не знаю, потому что потерял всякое чувство времени. Но теперь у меня было несколько фунтов порошкообразной селитры и серы, и благодаря тщательным манипуляциям почти вся верхняя сторона соломенного коврика превратилась в древесный уголь.

Я был совершенно измотан. Устало я дотащился до циновки, перевернул ее так, чтобы обугленная поверхность оказалась подо мной, и растянулся на ней, чтобы немного отдохнуть. Когда я проснулся, вздрогнув, несколько часов спустя, я обнаружил, что мне подали еще одну порцию еды, пока я спал.

Я ел с жадностью, и как только покончил с едой, снова принялся за измельчение. Несколько раз я подкрадывался к повороту в проходе, чтобы понаблюдать за своей охраной, и обнаруживал, что с интервалом в несколько часов на посту появлялись новые люди. Очевидно, они были уверены, что я не смогу сбежать, потому что ни разу никто не вошел в грот, чтобы посмотреть, что я делаю. Я вознес хвалу небесам за это.

Внезапно меня охватило странное чувство, как будто нечто невидимое присутствовало рядом. И пока я недоверчиво смотрел перед собой, там образовалось высокое овальное туманное явление, с каждой минутой становящееся все более ярким. Я вскочил на ноги и в тревоге отступил. И затем, пока я с изумлением наблюдал, передо мной быстро материализовался из воздуха Лоалио.

Он добродушно улыбнулся и протянул ко мне руки в успокаивающем жесте.

— Не бойся, мой друг! Я пришел, чтобы помочь тебе, — он указал на себя. — Как вы, без сомнения, понимаете, это не мое физическое тело, так же как и ваше. Как хозяин законов природы, я могу покидать свое физическое тело, когда захочу, и могу путешествовать на любое расстояние и там облачаться во временное тело, состоящее из электромагнитной и вито-химической субстанции, которая есть везде.

Я изумился. Какие чудеса были возможны для души человеческой! Затем я быстро ознакомил Лоалио с важнейшими обстоятельствами дела и показал ему наполовину готовый порох. Он серьезно улыбнулся и мягко покачал головой.

— В этом нет необходимости. Существуют более мощные силы, чем химические вещества, которые превращаются в газы при возгорании или ударе.

Он подошел ко мне и коснулся моего лба. Сразу же мне показалось, что все мое тело расширилось, и я ощутил гораздо большую легкость, чем когда-либо прежде. Я взглянул вниз на свое тело и ошеломленно понял, что снова стал невидимым, как и накануне, когда мы с профессором Винтером вошли в этот странный мир. Но через несколько мгновений мое зрение приспособилось к более высокой вибрации моего тела, и я снова мог видеть как свое собственное тело, так и тело Лоалио, который снова стал невидимым для обычного зрения.

Знаком он пригласил меня следовать за ним. Мы незамеченными прошли прямо мимо охраны грота.

Несомненно, был вечер, когда мы вошли в главную пещеру, как два невидимых духа.

Турума развлекали. У подножия серного трона на каменном полу была расстелена большая алая скатерть, и самой заметной вещью на этом импровизированном столе было огромное деревянное блюдо, поставленное в самый центр, на котором лежало целое огромное животное, похожее на быка, очевидно, только что зажаренное, потому что оно дымилось.

По обе стороны от большого жаркого стояли тарелки поменьше с жарким поменьше, и были еще другие огромные блюда, на которых лежали горы толстого белого вареного корня, который я сам ел, и было много других неизвестных съестных припасов в огромных количествах. В больших каменных кувшинах хранились напитки.

В центре зала, спиной к трону, восседал Турум. По обе стороны от него и вокруг скатерти веселились его военачальники, повсюду в огромном зале были расставлены похожие, но более простые покрывала для остальных воинов — по меньшей мере, двух тысяч.

Манеры поведения за столом, очевидно, никому из них не были незнакомы, потому что они ели, как стая голодных волков. Их манеры были просты. Воины хватились одной рукой за удобный уголок жаркого, лежащего перед ними, в то время как каменным ножом в другой они отрезали все, что считали необходимым.

И пока шла трапеза, звучала музыка и танцы. И такая музыка! И такие танцы! Сидя со скрещенными ногами, скорчившись, как большие обезьяны, и в различных полулежачих позах, воины-звери насыщались и наблюдали за представлением.

С одной стороны, справа от Тарума, находилась высокая каменная платформа, и на ней, сопровождаемые ужасным нестройным вопящим шумом, который вряд ли можно было назвать музыкой, стояли семь мужчин и семь женщин, раскачиваясь, кружась и вращаясь в серии движений и поз, которые были мерзкими и непристойными.

Оркестр, состоящий из тростниковых дудок, огромных рогов животных и различных видов барабанов, располагался на другом краю платформы. Если кто-нибудь может представить себе совмещенный шум и варварские разноголосицы большого китайского оркестра, дюжины шотландских волынок, совершенно не настроенных, и нескольких африканских тамтамов, он примерно может представить себе этот музыкальный эффект.

Вся сцена, музыканты, блестящие волосатые тела танцоров, кормящиеся воины, гортанные глубокие обезьяноподобные звуки одобрения и крики восторга, а также багровый яркий свет, окрашивающий все в кроваво-красный цвет, вполне могли представлять часть адских областей.

Эта ужасная толпа напоминала легендарных демонов ада, как не могли бы сделать никакие другие существа.

Всего несколько минут мы стояли там, созерцая тошнотворное зрелище. Затем мой почтенный спутник коснулся моей руки и указал на трон из серы позади короля дикарей.

Я посмотрел, и мое сердце подпрыгнуло. Ибо там, на огромной глыбе серы, покрытой сверкающей малиновой тканью, которая ярко подчеркивала ее ангельскую белизну, я увидел предмет моего обожания и любви — Эалару.

Невидимые и неслышимые дикарями, мы быстро приблизились к трону и с беспокойством склонились над ней. Очевидно, она все еще находилась во власти адской силы, которая во время сна лишила ее сознания и самоконтроля.

С содроганием я понял, что ее будут держать так до тех пор, пока она не станет игрушкой Турума той самой ночью. Лоалио наклонился и коснулся ее лба кончиками пальцев правой руки. С великой радостью я вскоре понял, что он сделал ее физическое тело невидимым для дикарей. Однако и он, и я могли видеть ее духовное тело, точно так же, как мы могли видеть друг друга.

И как раз в тот момент, когда я по команде мудреца поднял свою любовь на руки и понес ее ко входу, со стороны плуонийцев раздался громкий крик. Они внезапно обнаружили, что их прекрасная пленница исчезла с трона.

Через мгновение все вокруг погрузилось в адский шум.

Взволнованные и подгоняемые громоподобными раскатами голоса Турума, начались лихорадочные поиски, охватившие каждый уголок огромной пещеры. Факелы были сорваны с креплений, чтобы облегчить охоту за пропавшей королевской пленницей.

И несмотря на все это, безмятежные в нашем невидимом состоянии, мы с Лоалио быстро пробрались к закрытому входу. Мы едва добрались до него, когда внезапная мысль, очевидно, поразила Турума, что каким-то необъяснимым образом королевская беглянка, возможно, выбралась из главного входа, потому что его рев направил следопытов в том направлении, и он сам возглавил их.

Лоалио внезапно поднял руки вверх размашистым движением. На мгновение в атмосфере повисло ужасающее напряжение. Затем, когда дикари были в нескольких ярдах от входа, внезапная каменная лавина обрушилась на них со страшным ревом, скрыв их из виду. Дикий ужасный вопль из тысячи свирепых глоток, а затем…

Когда мы вышли на открытое место, достопочтенный мастер коснулся камня сбоку от входа. Снова я стал свидетелем феномена превращения камня в облако плавающих молекул, легких, как дыхание. Видимое облака, теперь светящегося, закрыло весь вход. Быстро оно стало более плотным, и когда свечение исчезло, я уставился на него с удивлением. Там, где пару минут назад было большое отверстие, перед нами появилась сплошная гладкая стена из твердого непроницаемого камня.

Из множества небольших пещер появилось множество пожилых мужчин, женщин и детей, устремившихся к бывшему входу в центральную пещеру. И даже когда мы, невидимые для них, отошли, воздух наполнился их отвратительными животными криками и воплями изумления, страха и ненависти, когда они увидели твердую скалу, закрывающую бывший вход, и просто поняли, что что-то странное и ужасное похоронило их короля и его воинов.

Лоалио смотрел на них несколько мгновений, и его печальное лицо было суровым, когда он заговорил:

— Это был ужасный поступок, но у меня не было выбора в данной ситуации. Они бы сразу пошли бы войной на Аланию, и, возможно, тысячам невинных людей пришлось бы пострадать.

Я нес свою любовь, все еще бывшую без сознания, на руках и задавался вопросом, пробудит ли Лоалио ее от транса, прежде чем мы продолжим наш путь, когда он остановился и посмотрел на меня.

— Не бойся того, что тебе предстоит испытать, но полностью доверься мне!

Без колебаний я кивнул в знак согласия. Он крепко обнял меня правой рукой за плечи, и снова его лицо приняло неподвижное, сосредоточенное выражение мощи умственной силы.

В следующее мгновение я почувствовал, что поднимаюсь высоко в воздух и несусь с немыслимой скоростью.

По земному времени это явление длилось едва ли больше минуты или двух. У меня отчетливо сложилось впечатление, что темные леса, открытые пространства и реки отступают подо мной в размытой, похожей на молнию процессии, но я не ощущал ветра или столкновения с воздухом. А потом… внезапно я почувствовал твердую почву под ногами. Я снова мягко приземлился в саду дворца Алании.

Элолио и профессор Винтер, очевидно, ожидали нашего прибытия и встретили нас с искренним восторгом. Они хотели освободить меня от моей драгоценной ноши, но я настоял на том, чтобы самому отнести Эалару в ее собственную простую комнату отдыха, где Лоалио и сломил злую силу, которая держала ее в своих тисках.

Внезапно она открыла свои чудесные глаза и в замешательстве посмотрела сначала на меня, а затем на остальных. Улыбка преобразила ее лицо в божественную красоту, когда она наконец села.

— Что случилось? Почему вы все так странно себя ведете? — спросила она. Очевидно, она ничего не помнила.

И тогда я опустился на колени и, смиренно склонив голову, рассказал о своем любопытстве и его роковых последствиях и попросил у нее прощения за мое презренное отсутствие самообладания.

Она мягко положила руки на мою склоненную голову, и ее голос был подобен самой сладкой музыке в моих ушах.

— Мой дорогой, дорогой друг, это была всего лишь мимолетная слабость с твоей стороны. Кто я такая, чтобы осуждать тебя за это?

Когда, наконец, я осмелился поднять голову и робко взглянуть ей в глаза, я увидел такой свет нежности и любви, исходящий из ее глаз, что я забыл обо всем, кроме моей великой любви к ней, и на гребне приливной волны моих эмоций я подхватил ее и заключил в мои объятия. Только тогда я осознал, что остальные оставили нас наедине.

Никогда я и представить себе не мог такого восторга и наслаждения, какие испытал в те незабываемые моменты.

Наконец-то я познал, как вечную истину, то, о чем мудрецы человечества, мастера закона, думали веками: полного счастья можно достичь только тогда, когда две идеально настроенные души противоположного пола встречаются и соединяются узами вечности, узами, которые тысяча смертей не могут разрушить, союз нерасторжимый и вечный. Наконец-то я нашел свою вторую половинку.

Как долго мы были там в объятиях полного блаженства, я не знаю — возможно, это были минуты, возможно, часы, дни или вечности. Затем внезапно невыразимая тьма опустилась на мой разум, и у меня было ощущение падения, падения сквозь безграничную пустоту, мне казалось, что я слышу крик страха моей любви с бесконечного расстояния, а затем… забвение.

Бартон! Бартон! Ради Бога, ответь мне!

Слова, казалось, доносились откуда-то издалека, и я смутно осознал, что кто-то сильно трясет меня. Напряжением всей своей силы воли я старался сбросить с себя летаргическую свинцовую тяжесть, которая сковала мою душу и тело.

С огромным усилием мне наконец удалось открыть глаза и увидеть встревоженное лицо профессора Винтера, склонившегося надо мной. С его помощью я сумел сесть и ошеломленно огляделся вокруг.

С потрясением до меня вдруг дошло, что мы находимся в библиотеке ученого. Я лежал на ковре перед огромным механическим креслом, с которого я начал свое странное путешествие в страну ниже инфракрасного излучения, с которого я, очевидно, упал на пол.

С другой стороны, поддерживая меня дрожащими руками, стояла Саммер, старый слуга профессора, чьи вытаращенные глаза и бледное лицо указывали на то, что он прошел через испытание сильного страха.

Что случилось? Каким-то необъяснимым образом мы внезапно перенеслись из восхитительной земли Алании в наш собственный унылый и прозаичный мир.

— Слава Богу, что с тобой все в порядке! — горячо воскликнул мой друг, глубоко вздохнув с облегчением.

— На минуту я ужасно испугался, что ваша сердечная деятельность остановилась, — добавил он.

— Что… что, черт возьми, произошло? — заикаясь от слабости спросил я, пока они помогали мне сесть в удобное кресло. Я все еще был очень сильно сбит с толку из-за внезапной перемены.

Ученый сел рядом со мной и мягко объяснил:

— Видите ли, была сильная электрическая буря. Молния ударила в одну из главных линий электропередачи и вывела из строя несколько первичных трансформаторов на ближайшей подстанции.

— Естественно, это вывело из строя всю станцию, в результате чего весь ток был отключен, и аппарат здесь остановился.

Он указал на неработающие механизмы на двух столах и продолжил:

— По мере того, как машины замедляли работу, вибрации наших физических тел в этих креслах пропорционально уменьшались и постепенно возвращались к норме, а эти колебания, в свою очередь, передавались нашим духовным телам на субинфракрасном плане посредством невидимой нити магнетизма, которая всегда соединяет физическое и духовное тела до тех пор, пока сама смерть не разрушит их.

— В итоге, чем более нормальными становились наши вибрации, тем больше мы удалялись от другого плана существования и тем больше мы снова приближались к нашему земному плану. Притяжение между физическим и духовным телами постепенно возрастало, пока душа, заключенная в свое духовное тело, снова не вошла в свою земную оболочку, и… вот мы здесь.

Все поняв, я медленно и печально кивнул.

— И вот мы снова вернулись к монотонному существованию в нашем собственном унылом мире.

С внезапной душевной волной страдания я закрыл лицо руками и громко застонал от разочарования

— И Эалара, любимая половинка моей души… — Мой голос сорвался, и я не смог закончить.

Мой спутник мягко, успокаивающе положил руку мне на плечо.

— Дорогой друг, — начал он с глубоким, полным искреннего сочувствия тоном в голосе. — Я понимаю! Но я обещаю вам, клянусь честью, что как только я подготовлю статью для Общества психических исследований, подробно описывающую наш опыт на субинфракрасном плане, мы снова отправимся в восхитительную страну аланцев, наших замечательных и мудрых друзей.

С новой надеждой в сердце при мысли о том, что скоро я снова буду с Эаларой, я отправился домой. Странно, каким тяжелым и неуклюжим казалось мое физическое тело после восхитительной легкости и плавучести моего духовного тела, заключенного в оболочку из субинфракрасной материи!

На следующий день рано утром у меня громко зазвонил телефон. Я все еще был в постели. Сонно я снял трубку. На проводе был Саммер, его голос дрожал от глубоких эмоций и горя.

— Мистер Бартон, пожалуйста, приезжайте немедленно! Профессор Винтер умирает!

Я проснулся в одно мгновение.

— Правильно ли я понял, что вы сказали, что мой друг умирает? — в ужасе воскликнула я.

— Да, сэр, это правда, доктор Эванс сейчас с ним!

Задыхающимся от волнения голосом я пообещал прийти немедленно. С быстротой молнии я начал одеваться.

Я не мог заставить себя поверить в то, что услышал. Когда я расстался со своим другом накануне, он, казалось, был на высоте здоровья, сил и энергии, умственных и физических, воодушевленный перспективой подготовки статей о наших приключениях для Общества психических исследований, и теперь…

Саммерс, который был явно взволнован, повел меня прямо в спальню профессора. Доктор Эванс, пожилой и очень способный врач, давний друг профессора Винтера, сидел у его постели, когда я вошел.

Мой друг-ученый посмотрел на меня с храброй улыбкой, когда я наклонился над ним и молча взял его за руку.

— Что ж, — начал он слабым голосом, — похоже, что старое сердце все-таки не выдержало напряжения. Приступ произошел внезапно, около двух часов назад. Я не спал всю ночь, приводя в порядок заметки для своей рукописи.

Он указал на доктора слабым жестом, и его губы насмешливо скривились.

— Фрэнк говорит, что это тяжелый клапанный эндокардит. Я предложил установить новые клапаны, как это делают в автомобиле, но он, похоже, не захотел. Так что я полагаю, это означает, что старое сердце скоро остановится.

Потрясенный, я уставился на доктора, который ответил на мой немой вопрос печальным кивком головы.

— Я сделал все, что мог, я предупреждал его некоторое время назад, но он не хотел слушать.

Умирающий снова заговорил со мной, но его голос был намного слабее, и в его глазах была искренняя, глубокая мольба, когда я наклонился, чтобы услышать его последние слова.

— Бартон, прежде чем я перейду в высший мир, чтобы продолжить свои исследования тайн природы, я хочу, чтобы ты пообещал оказать мне очень большую услугу.

Я с готовностью кивнул.

— Конечно! С радостью.

Он улыбнулся с облегчением. Но мне пришлось наклониться поближе к его рту, чтобы расслышать.

— Тогда, поскольку я не могу сделать это сам, обещаете ли вы познакомить человечество с нашим опытом по-своему?

Я молча кивнула и протянула ему руку, чтобы подчеркнуть свое обещание. Я почувствовала его слабую, благодарную хватку. И несколько минут спустя, все еще продолжая сжимать мою руку, его великая прекрасная душа покинула свою земную оболочку, чтобы приступить к своим более великим, прекрасным и возвышенным трудам и обязанностям в потустороннем мире.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ДОКТОРА ЭВАНСА

Вскоре после кончины моего глубоко уважаемого друга, профессора Карла Винтера, его слуга, Карл Саммер, который, в ожидании урегулирования вопроса о наследстве профессора, был оставлен ответственным за резиденцию последнего, позвонил мне по телефону и попросил меня поспешить в дом, как будто случилось что-то очень ужасное.

Когда я приехал, Саммер, который был в психическом состоянии, граничащем с обмороком, провел меня в библиотеку, где я нашел мистера Джона Бартона, друга профессора, с которым он проводил несколько важных секретных экспериментов, сидящего в большом кресле необычной механической конструкции, в позе, которая сразу же указало мне на то, что он мертв.

На нем был головной убор, напоминающий шапочку пилотов, и исключительно тяжелые очки. Множество проводов тянулось от передней и боковых сторон головного убора к сложному устройству по правую руку от него, на столе очень массивной конструкции.

Там было два таких стула и механические столы. Старый слуга указал на аппарат, и в его глазах и голосе была явная ненависть, когда он закричал:

— Это дьявольская машина, сэр! И она убила и профессора Винтера, и его друга!

Мое немедленное тщательное обследование, вне всякого сомнения, подтвердило мой первый вывод о том, что мистер Бартон действительно был мертв.

Саммер, когда его допросили, заявил, что Бартон в тот день пришел и сразу же отправился в библиотеку. Несколько минут спустя старый слуга услышал, как он запустил механизм на столе. Предчувствуя беду, он подкрался к закрытой двери и с трепетом прислушался.

Внезапно раздался громкий визг машин и ужасный стон Бартона. Рывком открыв дверь, Саммер ворвался внутрь и выдернул главный выключатель на стене, который, как он знал, управлял оборудованием. Но он опоздал. Что-то пошло не так с оборудованием, и это стоило Бартону жизни.

Уже на следующий день я получил по почте объемистую заказную посылку от Бартона, датированную днем ранее. В посылке были рукопись и письмо, в которых многое объяснялось.

Очевидно, Бартон знал, что идет на верную смерть, поскольку он оставил все свое состояние на благотворительность и перед своим роковым экспериментом написал рукопись в соответствии с предсмертной просьбой моего друга, профессора Винтера.

В своем письме ко мне. Бартон попросил меня опубликовать рукопись, которую он написал, и сказал мне, что он собирается попытаться связаться со своей второй половинкой, женщиной, которую он любил в плане ниже инфракрасного излучения. Я выполнил эту просьбу как священную почесть и Бартону, и моему дорогому другу профессору Винтеру, и я должен позволить миру судить о достоинствах или недостатках этого дела.

Фрэнк Эванс, доктор медицины

КОНЕЦ

В.Дж. Кэмпбелл

ЧЕЛОВЕК НА СКАМЕЙКЕ

Говорил доктор Секстон.

— Это факт, джентльмены, независимо от того, что вы говорите или думаете. Я собрал вас сегодня вместе, чтобы продемонстрировать и доказать, что то, что я ранее доложил вам, является правдой. Вам может показаться, что я жертва какой-то странной галлюцинации, что мой разум перенапряжен из-за слишком пристального отношения к моей работе, что я действую в заблуждении или, другими словами, что я сумасшедший, но, джентльмены, если вы допускаете такие мысли, то вы ошибаетесь. Не судите, пока не увидите. После этого я буду абсолютно готов подчиниться вашему вердикту.

Небольшая группа ученых, собравшихся в лаборатории доктора, посмотрела друг на друга, на их лицах было написано сомнение. Наступила молчаливая пауза. Затем доктор Бейкер, один из самых видных присутствующих, сказал:

— Доктор Секстон, я хотел бы спросить, не может ли быть так, что вы искренне заблуждаетесь? Не могло ли это быть всего лишь сном, что, возможно, вы все это себе вообразили? Почему, друг мой, мне кажется, что если и есть что-то невозможное в медицинском или научном мире, то это как раз оно.

Доктор Секстон улыбнулся.

— Я предполагал, что некоторые из вас скажут именно что-то подобное, но в более мягких выражениях. Доктор Бейкер, я не верю, что я сумасшедший, но сумасшедший человек никогда не верит про такое о себе, и это не аргумент. Я признаю. Однако то, что я собираюсь вам показать, будет доказательством того, что я человек в здравом уме. Помните, все, о чем я прошу, это чтобы вы пошли со мной в мою лабораторию, держите свой разум открытым, и если вы не убеждены, что я открыл нечто, что поразит научный мир, вы можете объявить меня сумасшедшим и отправить в психиатрическую лечебницу в срочном порядке. Я подчинюсь вашему решению. Пойдемте, мы немедленно отправимся в лабораторию.

Они медленно последовали за доктором по длинному коридору и подошли к тяжелой дубовой двери. Он отпер и распахнул ее, шагнув внутрь. Остальные последовали за ним, но не увидели ничего необычного в хорошо оборудованной комнате. С одного конца были расставлены стулья, а перед ними — небольшой обитый тканью столик.

Доктор Секстон пригласил ученых сесть, а затем прошел через комнату к небольшому настенному сейфу, из которого достал две маленькие бутылочки и шприц для подкожных инъекций. Он вернулся к столу и повернулся лицом к небольшой, но заинтересованной аудитории.

Подняв склянки так, чтобы они могли их видеть, он сказал:

— Джентльмены, в этих маленьких бутылочках содержится мой секрет, формула, о которой человек никогда раньше не мечтал. Эти несколько капель бесцветной жидкости, которые вы видите, являются результатом изучения и изысканий все моей жизни. Это все, что есть в мире в настоящее время, но можно довольно легко произвести еще больше. Я единственный из живущих людей, кто знает формулу, и этот секрет надежно заперт в моем мозгу. Это не было зафиксировано на бумаге, возможно, никогда и не будет. Я могу также заявить, что, по моему мнению, ни один химик никогда не смог бы успешно проанализировать его состав.

— Это не может быть передано в руки неразборчивых в связях людей, с этим могут что-либо делать только ответственные люди. Даже в этом случае я боюсь, что он может быть использован неправильно. Я решил, что это было бы небезопасно в чьих-либо руках, но этот вопрос я оставлю для вас. Это может быть решено позже. Хорошенько обдумайте.

— Джентльмены, я полагаю, что всегда утверждалось, что в худшем из нас есть что-то хорошее, что в худшем характере есть какая-то искупительная черта, которую можно выявить и развить, чтобы затмить все его плохие качества, и новая, лучшая личность возникла бы из старой, из мерзкой, нечестивой. Сюда я бы включил ленивца, лжеца, вора и убийцу. А почему бы и нет? Наука изгнала или свела к минимуму ряд физических болезней человека, почему нельзя изменить некоторые из его моральных качеств? Они, как и другие, могут быть вызваны наследственностью, несчастным случаем или восприятием. Теперь у нас есть сыворотка правды, под воздействием которой преступники не могут лгать. Все это было достигнуто с помощью чего? С помощью сыворотки, вводимой подкожно.

— Наконец, я могу заявить, что ни один человек по собственной воле, страдающий таким образом, никогда не преодолеет эти пороки. Должно быть какое-то внешнее воздействие. Очень немногие из них получают возможность встретиться с таким внешним влиянием. Почему бы поэтому не выполнить эти условия таким же образом, каким врач встречал, боролся и побеждал многие человеческие недуги?

— Именно в этом направлении я работал, и мне наконец удалось создать то, что я решил назвать Дегено и Элимино. Дегено выявит или усилит преобладающие плохие характеристики, а Элимино удалит их через несколько минут.

— Надеюсь, я ясно объяснил вам это. Теперь мы приступим к демонстрации.

С этими словами доктор нажал электрическую кнопку во главе стола. Почти мгновенно дверь в конце комнаты открылась, и вошел мужчина, сопровождаемый красивой собакой колли, которая тихо трусила за ним по пятам. Пересекая комнату, собака прыгнула на стол и, повернувшись, лизнула руку доктора. Еще мгновение, и доктор и его ассистент привязали животное к столу.

Отойдя в сторону, чтобы все могли видеть, доктор Секстон сказал:

— Это моя собака, одно из самых добрых и чистоплотных животных, которых я когда-либо видел. Кажется, она обладает почти человеческим интеллектом. Все ей восхищаются, и она друг всех детей в квартале. Если в ней и есть плохая черта, мы никогда ее не обнаруживали, но я знаю, что она есть и нуждается только в развитии. В ее жизни, как я ее знаю и как ее видят соседи, нет необходимости в устранении. Это не принесло бы ей ни малейшей пользы. Таким образом, здесь Дегено должно быть использовано, чтобы показать, что в системе скрывается дремлющая злая жилка. Я немедленно введу Дегено, и вы увидите то, что увидите. Затем, когда вы будете удовлетворены тем, что воздействует именно так, как я описал, мы будем использовать Элимино.

Доктор воткнул иглу в пробку бутылки и, быстро шагнув вперед, хорошо натренированной рукой ввел несколько капель под кожу левой передней лапы колли. Почти мгновенно можно было заметить поразительную перемену, произошедшую с беспомощным животным. Чистые, шелковистые волосы, казалось, затвердели и стали грязными и грубыми на вид, добрые умные глаза стали сверкающими и стальными, закатившимися в глазницах. Оскалив клыки, зверь вцепился в руку доктора, когда тот протянул ее к столу. Он заговорил с корчащимся животным успокаивающим тоном, но это, казалось, только усилило агрессию зверя. Из тихой, послушной колли получился, и почти мгновенно, в действии и внешности, дикий волк.

Ученые столпились вокруг стола, на их лицах было написано удивление странным действием необычного препарата. То, что они теперь видели, было настоящим лесным зверем. Это была демонстрация, почти невероятная, нечто совершенное, о чем они никогда не мечтали.

Им было предоставлено достаточно времени, чтобы рассмотреть и прокомментировать появление перед ними рычащего, щелкающего зубами существа, с челюстей которого теперь капала пена. Затем доктор Секстон с улыбкой на лице выступил вперед и сказал:

— Видите ли, джентльмены, Дегено проявил качество, которым, казалось, не обладал колли — я бы сказал, качество волка. Я надеюсь, вы убеждены в том, что вы видите? Когда вы будете готовы, я введу другую сыворотку, и вы увидите такое же удивительное превращение.

Игла снова была пущена в ход. Элимино был введен, и через мгновение собака успокоилась. Щетинистая, грязно-коричневая шерсть осела на теле, став мягкой и пушистой. Глаза утратили свой дикий, стальной взгляд, рычание и щелканье зубов прекратились. Весь физический облик претерпел радикальные изменения, и снова послушный колли посмотрел в лицо своему хозяину, завилял хвостом и лизнул протянутую ему руку. Освободившись от ремней, он спрыгнул на пол и тихо выбежал в дверь, которую доктор держал открытой.

Доктор Говард заговорил первым.

— Доктор Секстон, мы снимаем перед вами шляпу. Я признаю, что у меня были сомнения, но я убежден и считаю, что выражаю мнение моих коллег-ученых. Это чудесно, изумительно. Но, как и вы, доктор Секстон, я не считаю целесообразным сообщать об этом миру. Большой вред мог бы возникнуть в результате использования Дегено недобросовестной стороной, и они заполучили бы его, независимо от того, какие меры предосторожности были приняты, чтобы он не попал в их руки. Я считаю, что Дегено следует уничтожить, а о его ингредиентах забыть. Доктор Секстон, испытывали ли когда-нибудь одну или обе эти сыворотки на человеке? Если нет, то считаете ли вы возможным это? Похоже, что пенитенциарные учреждения были бы логичным местом для справедливого испытания Элимино.

— Я предпринял некоторые усилия в этом направлении, но пока не преуспел. Они тоже уверены, что моя история была всего лишь плодом неуравновешенного ума. Возможно, узнав об этой демонстрации, они увидят мое предложение в другом свете. Иногда я чувствую, что должен предложить себя для эксперимента. А почему бы и нет? Многие люди становились мучениками науки. И хотя не было бы никакой опасности, если бы вещь была совершенной, а это так и есть, все же я сомневаюсь.

— Вы пробовали давать рекламу в газетах? — спросил один из ученых.

— Нет, я еще не обращался к газетам, но подумывал об этом. Одна из причин, по которой я собрал вас вместе, заключалась в том, чтобы получить совет. Если кто-нибудь из вас может придумать план получше, я был бы рад его услышать. В любом случае, подумай об этом хорошенько. Тем временем, начиная с сегодняшних газет, я помещу объявление на неделю. Если объект появится, будьте готовы явиться сюда по моему зову.

В вечерних газетах на видном месте было помещено следующее объявление: "Разыскивается — доктор Пол Х. Секстон желает получить объект мужского пола для эксперимента. Претендент должен быть сильным и здоровым, и тем, от кого никто не зависит. Такому человеку будет щедро заплачено за его услуги. Немедленно подайте заявление в лабораторию доктора Секстона, Миллер Драйв, 1416".

Слэтс Нельсон проковылял по полу в закусочной Даго Фрэнка и плюхнулся на единственное свободное место за буфетной стойкой. Ни одно знакомое лицо не встретилось с его взглядом, когда он оглядывал своих собратьев по ужину. Это не разочаровало Слэтса, потому что он был чужаком в этом заведении не по собственному выбору, а из-за дородного кондуктора и короткой гикоревой дубинки.

Казалось, что в течение последних недель Слэтс не мог выполнить ни одной работы, которая принесла бы ему деньги. Дважды за последние три года он отбывал срок вверх по реке за то, что казалось легким. Невезение отказывалось покидать его, и судьба упорно следовала за ним по пятам. Когда его выпустили с Большой фермы после последнего наказания, он сменил обстановку, а дела шли все хуже и хуже.

Покончив с миской водянистого супа, он выудил из кармана последнюю десятицентовую монету и бросил ее на стойку. Соскользнув с табурета, он неторопливо пересек помещение и вышел за дверь. Снаружи было прохладно, и он поежился, натягивая поношенную шапку на глаза и застегивая длинное тонкое пальто на подбородке. Он немного постоял на тротуаре, не зная, в какую сторону пойти. Затем, пожав плечами, он направился на юго-восток. Железнодорожные станции находились в том направлении.

Слэтс не торопился. У него не было определенного места на уме, поэтому он медленно шел вперед, надеясь, что произойдет что-нибудь, что, по крайней мере, поможет ему пережить ночь. Четыре квартала пройдены и он свернул к западным воротам Ньютон-парка. У первой скамейки с зелеными досками он остановился и, плотнее запахнув пальто вокруг своего стройного тела, опустился на нее. Дрожь пробежала по его телу, когда резкий восточный ветер прошелся по кустарнику слева от него и сухие листья зашелестели на близлежащих деревьях. По дорожке пролетела газета, отброшенная сначала в одну сторону, потом в другую холодным ветром, дувшим с озера.

Справа от него стояло небольшое незанятое здание, а перед ним, за широкой полосой песчаного пляжа, до самого далекого горизонта простиралась бутылочно-зеленая вода озера. Природа нарисовала здесь прекрасную картину, но для Слэтса она не имела никакого очарования, потому что ему было холодно, голодно и бездомно.

Где-то вдалеке глухо ударил колокол пять раз, и Рейки беспокойно задвигались на скамейке. Становилось холоднее, слишком холодно, чтобы оставаться там долго, но куда он мог пойти, что он мог сделать? Тюрьма или работный дом маячили перед ним совсем близко. Бумага зашуршала у его ног, где она застряла, и он наклонился, чтобы поднять ее. Это была заметка из дневного выпуска "Таймс". Он уже собирался сунуть ее в карман, когда его взгляд зацепился за следующее: "Разыскивается — доктор Пол Х. Секстон желает найти мужчину-испытуемого для эксперимента. Претендент должен быть сильным и здоровым и тем, от кого никто не зависит. Такому человеку будет щедро заплачено за его услуги. Немедленно подайте заявление в лабораторию доктора Секстона, Миллер Драйв, 1416".

Слэтс дважды прочитал объявление. Затем вполголоса он сказал: "Что ж, это очень хорошо подходит в моем случае. У меня нет семьи, друзей или родственников, о которых я знаю. У меня нет ни гроша, удача против меня, и мне грозит тюрьма, работный дом или исправительное учреждение. Почему бы и нет? Хуже и быть не могло. Я попробую, возможно, место еще не занято. Интересно, где это находится? Мне лучше поторопиться, уже темнеет.

Засунув руки поглубже в боковые карманы длинного пальто, он начал подниматься на ноги, когда рядом с ним раздался хруст гравия и приятный голос произнес:

— Довольно неприятно согревать скамейку в парке, не так ли, мой друг?

Слэтс повернулся лицом к говорившему. Выдавив болезненную улыбку, он ответил:

— Да. Но что делать парню, когда у него нет дома, денег или друзей и он застрял в незнакомом месте? Думаю, я терпел это столько, сколько мог. Я всегда слышал, что всему есть предел, и я думаю, что почти достиг своего.

Незнакомец тихо присвистнул, изучая человека на скамейке. Затем он сказал:

— Мой друг, вы еще молоды. Вы не должны впадать в уныние. Возможно, здесь не так плохо, как кажется. Возможно ваше положение не так плохо, как могло бы быть?

— Я не вижу, что могло бы быть хуже, — ответил Слэтс, когда дрожь пробежала по его телу, и он поежился на скамейке, когда с озера налетел резкий ледяной ветер.

— Как бы вы отнеслись к тому, чтобы иметь хорошую, горячую еду, хорошую одежду и деньги в карманах, которых хватит на всю зиму, если использовать их разумно? Но, кстати, как вас зовут и откуда вы родом? Возможно, я смогу сделать для вас кое-что из того, о чем я только что упомянул.

— Мое имя… ну, там, откуда я родом, меня звали Слэтс Нельсон. Думаю, это ничуть не хуже любого другого. Это единственное, что я знаю или могу вспомнить. Иногда кажется, что был другим, я не знаю. Я отовсюду и ниоткуда. Если вы ищете кого-то, кто мог бы что-то сделать, то я ваш человек. Я готов на все, чтобы перекусить и найти место для ночлега. Я верю, что мог бы даже совершить убийство.

Незнакомец улыбнулся.

— Что ж, я надеюсь, вас никогда не попросят сделать что-то настолько плохое. Я верю, что вы тот самый человек, которого я ищу. Вот, прочтите это, — и он протянул бумагу с жирной синей линией, обведенной вокруг короткой статьи.

Слэтс взглянул на помеченное объявление.

— Я как раз собирался туда, когда вы подошли. Вы знаете этого доктора Секстона? И вы хотя бы представляете, чего он хочет? Ветер бросил обрывок газеты мне под ноги, когда я впервые сел здесь. Смотрите, вот оно, — и он достал бумагу из кармана. — Не могли бы вы указать мне дорогу на Миллер Драйв?

— Да, я знаю, где это находится, и я знаю, что хочет сделать доктор, если он сможет найти объект, потому что я и есть доктор Секстон. Я как раз возвращаюсь с вызова и решил срезать путь через парк. Мой дом находится всего в трех кварталах отсюда, и если вы можете пойти со мной, я позабочусь о том, чтобы вы получили по крайней мере хороший ужин и ночлег, даже если вы решите не проводить эксперимент после того, как вам все объяснят.

***

— Внимательно разберитесь в предложении.

— А! — ответил Слэтс, принимая более удобное положение в огромном кресле. — Я готов к эксперименту.

Доктор Секстон улыбнулся.

— Я был уверен, что вы тот, кто мне нужен, в тот момент, когда увидел тебя на скамейке в парке. Хорошо, мне нравятся твоя выдержка. Я не вижу, в чем будет заключаться какая-либо опасность, связанная с экспериментом, но никогда нельзя сказать наверняка.

— Выдержка… да говорю вам, доктор, именно выдержка и ничто другое удерживало меня на ногах в течение нескольких недель. Я готов ко всему, мне все равно к чему. Я начинаю отчаиваться. Насколько я знаю, в мире больше нет никого, кому было бы наплевать, убьет это меня или нет, и уверяю вас, я нисколько не боюсь. Моя жизнь в течение долгого времени была полна страданий. Я готов в любое время, когда вам будет надо.

Доктор Секстон потянулся к телефону.

— Очень хорошо, Слэтс, я позову тех, кто был свидетелем эксперимента над моей колли. Они будут здесь через короткое время, возможно, в течение часа, после чего мы приступим к тестированию.

Это была странная процессия, которая двигалась по длинному коридору к лаборатории доктора — восторженный доктор, высокий, стройный молодой человек, который шел спокойно и безразлично, рядом с ним, и несколько ученых, тревога и ожидание были написаны в каждой черте и движении.

В комнате Слэтс растянулся во весь рост на длинном, обитом тканью столе и обнажил левую руку. Доктор Секстон торопливо прошел по полу к маленькому настенному сейфу и вернулся к своей теме. В одной руке он нес маленькую бутылочку, а в другой футляр для шприца для подкожных инъекций. Поставив оба на удобную подставку, он повернулся лицом к своей аудитории.

— Джентльмены и коллеги-ученые! Очень неожиданно, я бы сказал, случайно, испытуемый сам явился на тест. Сегодня вечером, возвращаясь с вызова, я встретил этого человека в парке. Ему было холодно, голодно, у него нет друзей, он чужак в нашем городе. Поймите, я не воспользовался его состоянием и не заманил его сюда. Он увидел мое объявление и собирался прийти, когда я случайно оказался рядом. Даже сейчас, в последний момент, он может отказаться, если пожелает. И если он участвует в эксперименте, то делает это по собственной воле. Что скажешь, Нельсон?

— Все, что я должен сказать, доктор Секстон, это — продолжайте эксперимент, я готов.

— Очень хорошо, вы слышали это, джентльмены. Теперь еще несколько слов. Нельсон уполномочил меня сказать вам, что в течение нескольких лет он вел жизнь мошенника. Он без колебаний рассказал мне об этом. Сначала его намерением было учувствовать в эксперименте за те деньги, которые ему предложили. Но поскольку он услышал, чего мы от него ожидаем, он решил пройти тест ради пользы эксперимента и в надежде, что это полностью изменит его жизнь. Он устал от того, что за ним охотятся день и ночь, как за диким зверем, всегда в страхе, всегда в опасности. Нельсон согласился остаться в этом городе на разумный срок и будет отчитываться передо мной ежедневно. Он обратился только с одной просьбой, чтобы его поместили под действие снотворного до проведения теста. Он просит об этом не потому, что боится, а потому, что, если в сыворотке есть какие-то достоинства, он проснется настоящим человеком, избавленным от всех плохих качеств, и ничего не вспомнит о себе прежнем.

Через несколько минут, когда Нельсон заснул, доктор Секстон открыл футляр и достал шприц и маленькую бутылочку с бесцветной жидкостью. Он подошел к лежащему без сознания мужчине, воткнул иглу в пробку, приподнял обнаженную руку и ввел Элимино глубоко в плоть. Почти мгновенно можно было заметить перемену. Раздался долгий протяжный вздох, за которым последовала дрожь тела. Голова перекатилась из стороны в сторону, и с губ сорвался легкий стон. Жидкость действовала быстро. Лицо начало приобретать другой вид, напряженный, бегающий, затравленный взгляд исчезал, как туман перед утренним солнцем. Физический человек претерпевал чудесные изменения.

Ученые столпились вокруг стола. Доктор Секстон спокойно стоял рядом с Нельсоном, положив палец на запястье. Секунды быстро убегали прочь. В комнате было тихо, как в гробу. Тревога и предвкушение были написаны на каждом лице. К чему приведет эксперимент?

Веки Нельсона дрогнули, а затем распахнулись. Пара проницательных серых глаз с удивлением посмотрела на лица, окружающие его, а затем прошлась по комнате. Он медленно поднялся в сидячее положение и провел рукой по лицу.

— Где я и что не так? — пробормотал он. — Я не понимаю.

И прежде чем кто-либо успел ответить:

— О да, теперь я вспомнил. Было две подачи и два удара. Третий был мощный удар, слишком высокий, и я увернулся от него. Я услышал грохот, должно быть, мне попали по голове, и больше я ничего не помню. Я полагаю, это, должно быть, больница? Эти люди здесь? Я спущусь прямо к ним, потому что сейчас я чувствую себя хорошо.

Мужчины, окружавшие стол, в изумлении отступили назад. Что это значило? О чем говорил этот человек? Был ли его мозг все еще затуманен? Неужели лекарство не подействовало? Неужели это лишило Нельсона рассудка?

Доктор Секстон повернулся и безмолвно уставился на субъекта, который слезал со стола. Мужчина не должен был покидать палату в его нынешнем состоянии, как это видел доктор, поэтому он успокаивающе сказал:

— Посиди минутку в этом кресле, Нельсон, — и подтолкнул к нему одно из них. — Я дам тебе кое-что, чтобы успокоить твои нервы. Вы все еще не пришли в себя. Я доктор Секстон, а эти люди — врачи и ученые. Это моя лаборатория, а не больница. Разве ты не помнишь, как пришел сюда со мной?

Нельсон с озадаченным видом сел.

— Почему я сейчас чувствую себя хорошо, доктор. Никогда в жизни я не чувствовал себя лучше. Нет, я не помню, чтобы когда-нибудь видел тебя раньше. Зачем меня привезли сюда? Почему меня не отвезли в больницу, если мяч попал в меня? Я не чувствую никакой боли на своей голове, но я бы хотел, чтобы вы послали за ребятами. Они будут беспокоиться обо мне.

Все это время врачи и ученые, собравшиеся в комнате, были молчаливыми зрителями странного развития эксперимента. Они были ошарашены. Кто был этот человек? И тогда молодой доктор Паркер вспомнил.

Вернувшись в свой родной город, некий молодой человек, Кэл Портер, сын известного фабриканта, был звездным игроком в команде колледжа. Он вспомнил, что в определенный день молодой человек был поражен брошенным мячом и, по-видимому, тяжело ранен. Его срочно доставили в больницу с предполагаемым переломом черепа. Во время отсутствия медсестер и врачей он пришел в себя и сбежал из учреждения. С момента его исчезновения от него не поступало никаких известий. Все это доктор Паркер помнил, поскольку в то время он был интерном в больнице.

— Великие небеса! — воскликнул он, проталкиваясь локтями к молодому человеку. — Это Кэл Портер. Где, черт возьми, ты был все эти пять лет? Твои предки прочесали всю страну в поисках тебя и в конце концов были вынуждены признать тебя пропавшим безвести.

Молодой человек с удивлением посмотрел в лицо доктору Паркеру.

— Я вас не понимаю, — сказал он. — Вы, должно быть, ошибаетесь. Меня действительно зовут Кэл Портер, но сегодня днем меня ударило мячом по голове. Должно быть, я был без сознания, так как не помню, что произошло потом. Что вы подразумеваете под пятью годами?

Последовали объяснения, и Портер обнаружил, что пять лет его жизни ускользнули, возможно, навсегда, в неизвестные тени глубокого, туманного прошлого.

Некоторое время спустя он присоединился к своим родным в другом штате и продолжил нить жизни там, где она оборвалась в тот день пять лет назад.

Доктор Секстон готовится предложить свое замечательное открытие правительству, чтобы оно использовало его, если оно будет принято, а он верит, что так и будет, так, как оно сочтет наилучшим. В доказательство его замечательных качеств он приводит по крайней мере один случай, случай с Кэлом Портером, который послужит достаточным доказательством его утверждений о том, что Слэтс Нельсон был устранен навсегда.

КОНЕЦ

Гарольд Лауэр

ЛУЧ РАЙСА

Прошло несколько лет с тех пор, как я в последний раз видел своего старого друга Фреда Уилсона, поэтому для меня было приятным сюрпризом, когда я получил его письмо с просьбой навестить его в его доме в Калифорнии.

"Дорогой Гарри, — начиналось оно, — я надеюсь, что тебе будет удобно посетить меня в ближайшее время, поскольку мне нужно показать тебе кое-что, что, несомненно, будет тебе весьма интересно, и что ты сможешь помочь мне усовершенствовать".

Не было никакого намека на то, для чего ему нужна моя помощь, но поскольку моя работа с коротковолновым радио в последнее время привлекла к моему имени некоторую известность, я предположил, что это может быть чем-то из этой области. Мы с Фредом были приятелями в школе и пошли в армию в один и тот же день, когда закончили школу. Я вступил в корпус связи, а Фред пошел в медицинский корпус, так как это было то, что его больше всего интересовало. Я не видел Фреда с тех пор, как нас отправили в отставку, но слышал, что он сделал себе имя в рентгенографии.

Как только я смог организовать себе отпуск, я отправился в Калифорнию, чтобы провести неделю с Фредом в его доме в Сан-Диего. По прибытии он тепло приветствовал меня, и мы провели большую часть дня, вспоминая старые времена и рассказывая, чем мы занимались после войны.

Похоже, военно-морской флот был заинтересован в попытках создать луч, который останавливал бы двигатели самолетов на расстоянии, и Фред работал с одним из экспертов военно-морского флота, но эксперименты не увенчались успехом. Примерно через год после последнего эксперимента Фред сделал открытие, обещавшее успех, и именно в этой работе ему понадобилась моя помощь.

В тот вечер позвонил высокий, стройный офицер военно-морского флота, и Фред представил его как капитана Райса.

— Капитан, это мой старый друг Гарри Мартин, о котором вы так часто слышали от меня. Он эксперт по коротковолновому радио, и я уверен, что он сможет помочь нам решить наши проблемы.

Капитан Райс объяснил, что то, что они пытались создать, было лучом или волной, которая действовала бы как проводник электричества до такой степени, что это привело бы к короткому замыканию системы зажигания двигателя самолета.

Мы вошли в лабораторию и Фред показали мне машину, над которой они работали. Это напоминало обычное рентгеновское оборудование, за исключением того, что трубка была необычного размера, а питание подавалось катушкой Теслы вместо обычного трансформатора. Трубка была установлена так, что лучи могли фокусироваться на маленьком стержне, размером примерно с большую булавочную головку, которая была размещена в фокусном центре большого металлического отражателя.

— Этот стержень, — объяснил Райс, — представляет собой соединение, родственное радию, и при возбуждении лучами из трубки обладает способностью испускать волны, которые ионизируют воздух, и эти волны могут быть сфокусированы в луч отражателем.

Первые эксперименты, когда трубка заряжалась 60-тактным током от трансформатора, дали довольно плохие результаты, но когда Фред попробовал заряжать трубку высокой частотой от катушки Теслы, результаты стали намного лучше.

— Теперь, Харфи, — сказал он, — если ты сможешь показать нам, как подавать в трубку ток еще более высокой частоты, я верю, что у нас будет оружие, которое защитит эту страну от воздушного нападения.

Глаза Фреда сверкали интересом большим, чем я когда-либо видел у него, и даже капитан Райс казался напряженным, ожидая моего ответа.

— Какую длину волны ты можешь создать в этой существующей схеме? — спросил я.

— Сто сорок метров — это самая низкая, что мы можем преодолеть, и при этом обеспечить достаточное течение, — ответил Райс.

— Мы можем сделать гораздо лучше, чем эти параметры. Я могу генерировать довольно сильный ток с длиной волны в один метр, но заставить его работать в вашей трубке — это совсем другое дело, поскольку внутренняя емкость вашей трубки может быть настолько высокой, что ток практически замыкается на частоте в триста тысяч килоциклов.

На их лицах отразилось смятение, но они просветлели, когда я добавил:

— Мы все равно попробуем.

Райс сообщил мне, что военно-морской флот хорошо заплатит мне за мое время и добавит солидную премию, если мы добьемся успеха, но я должен пообещать никогда не раскрывать природу машины, поскольку было очень важно сохранить "луч" исключительно американским оружием. Я с готовностью согласился и предложил сразу же вернуться домой, чтобы упаковать свое оборудование, чтобы мы могли приступить к работе без ненужных задержек.

Две недели спустя я вернулся в лабораторию Фреда с несколькими большими упаковочными ящиками, набитыми новейшим типом коротковолнового радиооборудования.

Потребовалось несколько дней, чтобы настроить генератор, трансформаторы, выпрямители и фильтры, прежде чем я был готов протестировать новые передающие лампы, которые я привез с собой.

Рентгеновская трубка, так я буду продолжать ее называть, хотя, конечно, это была не обычная рентгеновская трубка, для ее работы требовался довольно большой ток, так что для подачи достаточного тока было необходимо использовать несколько передающих ламп. Было непросто заставить лампы работать вместе, но в конце концов это было сделано, и мы были готовы к тестированию. Луч-проектор был направлен в окно, из которого открывался вид на долину, и был нацелен на трактор, который использовался для вспашки, на дальней стороне долины, примерно в миле от нее.

Я запустил мотор-генератор, сделал несколько регулировок и дал знак Фреду начинать. Он включил рентгеновскую трубку и направил ее на маленький стержень в центре отражателя

Когда стержень начал светиться, Райс слегка передвинул отражатель и внезапно издал возглас.

— Мы сделали это! У нас получилось! Он остановил его!

Мы бросились к окну и посмотрели. Трактор остановился, но остановили ли мы его? Фред выключил трубки, и мы наблюдали в бинокль, не заведет ли водитель трактор снова. Провернув несколько раз стартер, он завел двигатель. Фред снова включил трубки, и почти мгновенно трактор остановился.

— Выключи это, Фред, — крикнул Райс. — Это работает, и больше нет смысла его беспокоить. Кроме того, мы не уверены, что луч не повредит водителю. Вы знаете, как рентген может обжечь плоть, это может быть очень опасно.

— Я не думаю, что это опасно, — сказал Фред, выключая лампы, — но нам лучше провести тесты на моих кроликах, чтобы быть уверенными. Наши первые тесты со старым оборудованием Тесла не повредили кролику, но теперь у нас намного большая мощность.

Райс вышел во двор и вскоре вернулся с кроликом в коробке. Поставив коробку на пол, он наклонил проектор так, чтобы он был направлен прямо на кролика.

— Ладно, ребята, делайте все, что в ваших силах.

Когда трубки были включены, мягкое фиолетовое свечение заставило глаза кролика светиться странным светом, но, насколько мы могли судить, луч не причинял кролику никаких страданий.

— Пока мы позволим кролику протестировать наш луч, я собираюсь провести провод в гараж и подключить его к медной пластине на двери, затем, сфокусировав луч на пластине, мы сможем увидеть, насколько хорошим проводником на самом деле является луч.

Говоря это, Райс начал разматывать моток провод.

Я понял его идею, достал мост Уитстона[13] и подсоединил его к проводу Райса и к штативу, на котором был установлен отражатель.

Когда Райс вернулся, он развернул проектор к двери гаража. Я нажал кнопку на мостике, и стрелка гальванометра переместилась.

— Схема работает, все в порядке. Теперь мы посмотрим, что у нас с сопротивлением.

Тщательно уравновесив мост, я обнаружил, что сопротивление составляет 2,03 Ом. Изучив сопротивление медного провода номер 20, я обнаружил, что оно составляет 10,15 Ом на тысячу футов, а поскольку у нас было всего 200 футов провода в цепи от отражателя до пластины на двери гаража, наши показания сопротивления были в самый раз для провода, но не было излишка от луча.

Райс и я были удивлены, так как ожидали, что луч будет иметь по крайней мере измеримое сопротивление, но даже после тщательной проверки мы не смогли обнаружить никакого сопротивления в луче. Это был идеальный проводник.

Фред заметил, что нам нужно быть осторожными и не направлять луч на троллейбусный провод или линию электропередачи, иначе нас может ударить током.

— Это хорошее замечание, старина, мы бы, наверное, так и сделали, — сказал Райс.

В тот вечер мы засиделись далеко за полночь, обсуждая возможности луча, и чем больше мы говорили, тем грандиознее казалась эта штука. Я предложил некоторые изменения, которые можно было бы внести в лампу, которые уменьшили бы внутреннюю емкость и, вероятно, уменьшили бы количество требуемой энергии.

Единственное, что нам сейчас было нужно для обеспечения полного успеха, — это испытание на самолете в полете, и Райс сказал, что он договорился об этом на следующий день.

Следующее утро было туманным, но Райс позвонил с аэродрома на Северном острове и сказал, что поднимется, как только туман рассеется. Он должен был кружить над островом на высоте 10 000 футов, и мы должны были наблюдать за ним, и когда он сообщит нам, что достиг 10 000 футов, мы должны были попытаться сбить его.

Прошло два часа, прежде чем туман полностью рассеялся, но мы обнаружили, что Райс уже поднялся в воздух на высоту почти 10 000 футов.

У Фреда все было готово, и как только я услышал голос пилота по радио, говорящий:

— Приступайте к делу. ребята, делайте все, что в ваших силах, — бросил я в приемник и побежал в лабораторию.

— Вот он, — Фред указал на пятнышко в небе почти на одной линии с солнцем.

Сначала было трудно что-либо разглядеть из-за яркого солнца, но в конце концов я увидел самолет.

Мы запустили мотор-генераторы, и пока Фред регулировал трубки, я направил отражатель на это пятнышко в небе. Наблюдая в полевой бинокль, я увидел, как самолет переходит в пикирование, и бросился обратно к рации, чтобы услышать сообщения Райса.

Через несколько минут я услышал голос капитана.

— Все в порядке, ребята. Мотор заглох, когда в меня попал луч, но я снова завел его, когда опустился ниже.

В этот момент в лаборатории раздался грохот и испуганное восклицание Фреда. Испугавшись, что он пострадал, я бросился обратно в лабораторию и обнаружил, что он печально смотрит на разбитое окно, через которое был направлен отражатель. Отражателя нигде не было видно.

— Что, черт возьми, случилось, Фред?

— Будь я проклят, если знаю, за исключением того, что проклятый отражатель выпрыгнул из окна. Вот он, на лужайке.

Я выглянул наружу, и там лежал отражатель, довольно искореженный, но все еще узнаваемый. Мы удивленно посмотрели друг на друга, затем оба направились к лестнице.

Отражатель, должно быть, ударился об окно с большой силой, потому что, когда мы принесли его обратно в лабораторию, мы обнаружили, что толстая медь была сильно погнута.

— Я этого не понимаю, — сказал Фред. — Я стоял у распределительного щита, и отражатель был точно таким, каким вы его оставили, потом внезапно он выпрыгнул в окно.

Мы обсудили этот вопрос, пока ждали возвращения Райса, но не смогли придумать никакого удовлетворительного объяснения странному поведению отражателя. Рядом с отражателем никого не было. Он был установлен на прочном штативе, и не было никаких проводов, о которые кто-нибудь мог бы споткнуться и таким образом выдернуть отражатель. Насколько мы могли видеть, ничто не могло сдвинуть его с места, и все же что-то выбросило его с большой силой.

Когда Райс вернулся, мы отвели его в лабораторию, показали ему разбитый отражатель и разбитое окно и подробно рассказали ему, что произошло. Он был так же удивлен, как и мы, но был убежден, что должно быть какое-то логическое объяснение.

Когда Фред упомянул о трудностях, с которыми мы столкнулись при определении местоположения самолета, потому что он находился так близко к солнцу, Райс перебил:

— Возможно, солнце имело к этому какое-то отношение.

Мы посмотрели на него, чтобы понять, не шутит ли он.

— Я серьезно, парни. У нас есть совершенно новый для нас луч, и он может обладать свойствами, о которых мы никогда не подозревали. Пока луч был включен, Земля, возможно, повернулась ровно настолько, чтобы привести его в соответствие с Солнцем, и поскольку мы знаем, что луч является практически идеальным проводником электричества, возможно, что какая-то электрическая сила от Солнца заставила отражатель выскочить через окно.

— Но что заставило его упасть перед домом, если Солнце притянуло его?

Признаюсь, мне это тогда показалось неразумным.

— Это просто, — ответил Райс. — Когда отражатель сдвинулся, стержень из активного материала больше не подпитывалась лучами из трубки Фреда, и, естественно, она перестала функционировать. Когда излучение от стержня прекратилось, сила притяжения также должна была прекратиться, поскольку больше не было луча, по которому она могла бы двигаться.

— Ты победил. Я не думаю, что лучи от этой машины достаточно мощные, чтобы достичь Солнца, но пока мы не протестируем ее, я думаю, ваше объяснение так же хорошо, как и любое другое. В любом случае, мы с Фредом не смогли придумать ничего лучшего.

Райс, казалось, очень хотел опробовать свою идею.

— Сегодня слишком поздно испытывать прибор на Солнце, так как сейчас почти закат, но мы могли бы попробовать его на Луне сегодня вечером, — сказал Фред. — У нас есть другой отражатель, который мы можем использовать, заменив стержень на поврежденном. Будем надеяться, что Луна не будет такой же яростной, как Солнце, — добавил он с усмешкой.

В тот вечер мы поднялись в лабораторию и открыли восточное окно, так как Фред сказал, что не хочет, чтобы еще какие-нибудь стекла были разбиты, если отражатель попытается еще что-нибудь выкинуть.

Луна как раз поднималась над горами на востоке, когда мы закончили приводить все в рабочее состояние, и вскоре луч был направлен прямо на нее. Луч создавал столб мягкого фиолетового света, который был легко виден в сумерках. Мы подождали около десяти минут, направив луч прямо на Луну, но ничего не произошло.

Райс был несколько разочарован, но предположил, что из-за того, что Луна намного меньше Земли, притяжения, если таковое имеется, может быть недостаточно для перемещения отражателя, если мы не подвесим его так, чтобы он мог свободно качаться.

Не потребовалось много времени, чтобы подвесить отражатель к потолку с помощью каких-то винтовых проушин и куска шнура, трубки, конечно, были отключены, пока мы делали крепления.

Я сделал отметку на полу на уровне одной из ножек штатива. Фред включил трубки, и почти мгновенно отражатель и тренога повернулись на восток. Ножка треноги теперь находилась в нескольких дюймах к востоку от отметки, которую я сделал на полу.

Райс тщательно измерил расстояние, на которое переместился отражатель, затем попросил Фреда выключить трубки. Отражатель быстро вернулся в исходное положение.

— Что ж, парни, похоже, мы открыли что-то новое, — сказал Райс. — Сегодня вечером я собираюсь немного позаниматься, а утром мы сделаем еще один снимок Солнца, но на этот раз мы закрепим отражатель, чтобы он не улетел.

Райс, казалось, был вполне доволен испытанием Луной, но я не чувствовал себя мудрее, чем раньше, и я не думаю, что Фред знал об этом больше, чем я.

Около десяти часов следующего дня прибыл капитан Райс с несколькими коробками в своей машине. В этих коробках, которые мы помогли отнести в лабораторию, находились веревки, шкивы и большие пружинные весы, которые позволяли взвешивать предметы весом до 500 фунтов.

Мы прикрепили веревки к проектору и пропустили их через шкивы, которые были привинчены к полу, и, наконец, прикрепили их к пружинным весам таким образом, чтобы натяжение проектора регистрировалось на пружинных весах.

Когда все было отрегулировано к удовлетворению Райса, мы запустили мотор-генераторы, и, по просьбе Райса, я отрегулировал напряжение до самой низкой точки, при которой должны были работать трубки. Направив проектор на Солнце, Райс занял свое место у пружинных весов и велел мне начинать очень медленно.

Постепенно увеличивая напряжение, я наблюдал показания вольтметра, и когда они достигли 2600 вольт, веревки были натянуты, как струны скрипки. При напряжении 3000 вольт Райс сказал:

— Остановитесь, увеличивать мощность бесполезно. Напряжение на проекторе не увеличилось после того, как вы достигли 2600 вольт.

Теперь Райс призвал нас, чтобы посмотреть, как показания шкалы согласуются с расчетами, которые он сделал накануне вечером. Он улыбнулся нашему удивлению по поводу того, насколько точно его расчеты совпадали с показаниями шкалы.

— Что ж, капитан, вам придется объясниться. Гарри и я все еще в неведении, — сказал Фред.

— Выключите аппаратуру, и я объясню свою теорию, которая, как я думаю, доказана этим экспериментом. Вы помните Закон тяготения Ньютона, который гласит, что каждая частица материи во Вселенной притягивает любую другую частицу с силой, прямо пропорциональной массе, и обратно пропорциональной квадрату расстояния. Что ж, наш луч, по-видимому, действует как проводник гравитации, поэтому сила, вместо того чтобы быть обратно пропорциональной квадрату расстояния, почти так же велика, как если бы расстояния не существовало. Вы знаете, что масса Солнца настолько больше массы Земли, что объект на Солнце весил бы намного больше, чем на Земле. Что ж, наш луч проводит эту силу так, что проектор притягивается к Солнцу почти с такой же силой, с какой его притягивала бы гравитация, если бы он находился на поверхности светила.

— Как можно использовать это свойство луча, если вы думаете, что от него будет какая-то польза, капитан?

— Каждое новое открытие когда-нибудь пригодится. Мы найдем этому применение, и я думаю, что знаю, каким оно будет, но я предпочитаю еще немного его изучить, прежде чем начну пророчествовать.

Приведенный выше довольно сухой отчет об экспериментах, которые привели к открытию странной силы луча, необходим, чтобы объяснить, как я оказался вовлечен в одно из самых странных приключений, которые когда-либо предпринимал человек.

Более чем через год после того, как "луч" был передан военно-морскому флоту, меня снова пригласили провести отпуск с двумя моими друзьями и осмотреть машину, над которой они работали.

По прибытии в дом Фреда я обнаружил, что Фред и капитан с нетерпением ждут меня.

— Оставь свой чемодан в холле и запрыгивай в машину. У нас как раз есть время сделать это, если мы поторопимся.

Фред так спешил, что даже не остановился, чтобы пожать мне руку, а затолкал меня в машину и сразу же поехал в глубинку.

В ответ на все мои вопросы Райс сказал: "Подожди и увидишь".

Примерно через сорок минут быстрой езды мы свернули на ухоженное ранчо, которое, по словам Райса, он купил, когда уволился с военно-морской службы, вскоре после завершения работ над "лучом".

Мы вышли из машины, и я последовал за своими друзьями в большое сооружение, похожее на сарай, и впервые увидел машину, над которой они работали почти год. Я решил, что это был какой-то летательный аппарат, но он отличался от всего, что я когда-либо видел раньше.

Корпус машины был сделан из металла и по форме напоминал подводную лодку. Посадочные колеса, пропеллер спереди, а также горизонтальный и вертикальный рули на корме, которые, очевидно, предназначались для использования в воздухе, наводили на мысль, что это самолет. Крыльев не было, и если бы я не подозревал, что для подъема машины использовалась особая сила луча Райса, я бы принял ее за подводную лодку, а не за летательный аппарат.

Круглая дверь, или люк, в боковой части корабля была открыта, и я увидел, что корпус сделан из двух слоев металла с промежутком между ними около двух дюймов. Дверь плотно прилегала и имела резиновую прокладку по краю. Войдя на корабль, я обнаружил, что центральный отсек оборудован как комфортабельная каюта, с мягкими креслами, столом и складными койками, похожими на пульмановские койки. На каждом конце была дверь, ведущая в два других отсека, по одному в каждом конце корабля.

После краткого осмотра Фред вошел в передний отсек, и, последовав за ним, я обнаружил, что это штурманская рубка. Там был распределительный щит с моторно-генераторными установками позади него, а в верхней части корпуса было что-то вроде боевой рубки, из которой штурман мог видеть во всех направлениях и управлять кораблем с маленькой клавиатуры перед ним.

Услышав шум снаружи, я выглянул в один из иллюминаторов, которые были закрыты стеклом двойной толщины, и увидел, как Райс поворачивает рукоятку, отчего крыша ангара открывается, как крышка коробки. Как только крыша была открыта, он вошел в корабль и закрыл люк. Фред тем временем был занят запуском мотор-генераторов и не обращал никакого внимания на мои вопросы, кроме как посоветовал мне "не снимать рубашку и не беспокоить его, когда он занят.

Когда Райс вошел, он взглянул на хронометр на коммутаторе, который показывал три минуты двенадцатого, затем повернулся ко мне с улыбкой и заметил:

— Если вы сможете сдержать свое любопытство еще на несколько минут, мы ответим на все ваши вопросы, но сейчас нам придется поторопиться, потому что я хочу начать ровно в полдень.

Я был достаточно уверен в своих двух друзьях, чтобы поверить, что они не попросили бы меня отправиться с ними, если бы корабль не был протестирован и не доказал свою безопасность, поэтому я стоял в стороне и наблюдал, как они настраивают переключатели и реостаты. Ровно в двенадцать часов Райс нажал на выключатель, и я сразу почувствовал, как корабль покачнулся, а затем начал подниматься, как скоростной лифт. Он не двигался вперед, как самолет, а поднимался вертикально, как я мог видеть, глядя через окно в полу.

По мере того как мы быстро поднимались, площадь, которую можно было видеть из окна, увеличивалась, пока я не смог наблюдать от гор на востоке до моря на западе с городом и гаванью Сан-Диего, раскинувшимися под нами, как карта. Это была картина такой красоты, что, если бы ее когда-нибудь увидеть, ее никогда нельзя было бы забыть. Некоторое время меня так интересовал вид из окна, что я не мог оторваться от него, даже когда Фред похлопал меня по плечу и сказал:

— Давай, старина, осмотрим корабль, ты увидишь достаточно, прежде чем мы вернемся.

Главная каюта корабля находилась в центре и, как я уже говорил, была оборудована как удобное жилое помещение. В дополнение к стульям, столу и койкам там было несколько шкафчиков, в которых хранились книги, инструменты и оружие.

Задний отсек, по-видимому, был главным образом кладовой. В нем находилось несколько баллонов, в которых, по словам Фреда, содержался сжатый кислород для дыхания, достаточный для длительного путешествия. Существовали также химические вещества для поглощения углекислого газа, выдыхаемого при дыхании, так что бы воздух долгое время оставался свежим. С одной стороны стояла небольшая электрическая плита, а рядом с ней находилось нечто, похожее на небольшой холодильник. Задняя часть этого холодильника была образована внешними пластинами корпуса, и Фред сказал, что холод больших высот или межпланетного пространства может поддерживать температуру содержимого ниже точки замерзания. На другой стороне комнаты находился большой резервуар для воды, а рядом с ним что-то вроде ящика, который, как сказал мне Фред, был воздушным шлюзом, через который мусор и отбросы любого рода можно было выбрасывать с корабля с помощью сжатого воздуха.

— А теперь пойдемте и взглянем на машинное отделение, — сказал Фред, направляясь к передней части корабля. В этом помещении находились мотор-генераторы, распределительный щит, а в верхней части корпуса — боевая рубка, которая немного выступала над верхней частью корабля. В носовой части корабля был большой двигатель для подачи энергии на пропеллер, который, по словам Фреда, был необходим только при посадке, и только тогда, если будет сильный ветер.

Я огляделся в поисках лучевого проектора, но, не увидев ни одного, в конце концов спросил, где они. Райс, который только что покинул рубку управления, ответил мне.

— Лучевые проекторы, которых двенадцать, установлены в полусферических углублениях в корпусе корабля, но я полагаю, вы их не заметили, так как мы так спешили начать. Хотя проекторы находятся снаружи корпуса, их можно поворачивать в любом направлении с пульта управления в рубке управления. Мы установили двенадцать проекторов, так что, если какой-либо из них выйдет из строя, мы все равно сможем безопасно перемещаться. Мотор-генераторы также в двух экземплярах, так что нет никакой опасности, что у нас пропадет электричество, пока держатся аккумуляторные батареи.

— Кстати, где аккумуляторы, я их еще не видел?”

— О, они под палубой. Видите ли, между палубой и днищем корпуса довольно большое пространство, и почти все это пространство занято аккумуляторными батареями.

— Что ж, у вас, безусловно, замечательный корабль. Я полагаю, он принадлежит флоту, не так ли?

— Нет, он принадлежит Фреду и мне. Министерство военно-морского флота не заинтересовалось лучом, кроме как для защиты от самолетов, и когда я объяснил, как луч можно использовать для подъема самолетов, они сказали, что такой корабль не может подняться, кроме как когда Солнце находится прямо над головой, а самолеты, которые не могут функционировать ночью, бесполезны для военных целей. Когда я понял, что они ничего с этим не сделают, я попросил двухлетний отпуск, чтобы поэкспериментировать самостоятельно, и мы с Фредом построили этот корабль за наш личный счет.

— Гарри, — сказал Фред, — мы хотим, чтобы ты увидел корабль и на что он способен, а затем, если ты не против, мы хотим, чтобы ты отправился с нами в настоящее путешествие.

— Я полечу с тобой на Луну, если ты так скажешь, — засмеялся я.

— Будет более длительное путешествие, чем это, — вставил Райс.

— Да, — сказал Фред, — гораздо длиннее. На самом деле, мы уже совершили путешествие на Луну и планируем отправиться на Венеру, если вы полетите с нами.

— Вы правда этого хотите? — ахнула я.

— Конечно, хотим, — ответили они оба одновременно.

— Но можно ли действительно управлять кораблем после того, как вы выйдете за пределы земной атмосферы?

— О, да, нам нужно просто направить один из лучевых проекторов на какое-нибудь небесное тело, которое достаточно велико и находится в нужном месте, чтобы тянуть нас в ту сторону, в которую мы хотим лететь. Что касается земной атмосферы, то сейчас мы вышли за ее пределы, и вы видите, что корабль по-прежнему ведет себя нормально.

Это последнее утверждение казалось настолько невероятным, ведь мы были на ногах всего около часа, что я выглянул в окно на палубе, чтобы убедиться, что Райс не шутит.

Под нами было огромное расстояние, на самом деле настолько большое, что можно было заметить округлую форму Земли, а не плоскую, как она выглядит с самолета. Когда я выглянул из одного из боковых иллюминаторов, небо, казалось, было сделано из черного бархата, усыпанного бесчисленными звездами гораздо большей яркости, чем я когда-либо видел прежде.

— Наверное, мне придется поверить вам, ребята, но кажется невозможным достичь такой высоты за столь короткое время. Как высоко мы находимся? — поинтересовался я.

Райс посмотрел в телескоп, сделал несколько быстрых пометок в блокноте и объявил, что мы находимся примерно в 1200 милях над Землей.

— Я увеличил нашу скорость, как только мы оказались над плотной частью атмосферы, но мы уже достаточно высоко, так что мы можем немного сбавить скорость.

Он отрегулировал реостат, но я не смог обнаружить никаких изменений в движении корабля. На самом деле, вообще не было никакого ощущения движения, кроме как при запуске, когда возникало то же ощущение, что и при внезапном движении лифта.

— Куда мы направляемся в этом путешествии? — хотел я знать.

— О, просто небольшая прогулка по миру, — ответил Фред с усмешкой. — Это займет всего двадцать четыре часа, потому что мы просто повиснем здесь, в космосе, и позволим миру вращаться под нами.

— Вы, ребята, действительно совершили путешествие на Луну на этом корабле, или вы просто разыгрывали меня?

— Мы действительно совершили это путешествие, — ответила Райс. — Мы не приземлялись, так как на Луне нет атмосферы, но с умеренной высоты мы могли видеть больше, чем могли бы увидеть, если бы приземлились.

Фред подошел к одному из шкафчиков и вернулся с кучей фотографий.

— Вот, старина, взгляни на это, если хочешь увидеть, как выглядит Луна.

На первом снимке, отмеченном 10 000 милями, Луна была почти такой же, какой я видел ее в большой телескоп в обсерватории Лик. На втором, отмеченном отметкой 2000 миль, кратеры были видны очень отчетливо, а радиальные линии, отходящие от них, казались темными, как будто это были трещины на поверхности Луны. Следующие три снимка, сделанные с гораздо меньшей высоты, показали, что эти линии были не трещинами, а гребнями темной породы, похожими на лаву, которая выплеснулась из кратеров, как грязь, когда в нее бросают камень. Было еще несколько снимков, сделанных всего с высоты около тысячи футов. Это доказывало, что там не было никаких следов растительности или воды. Это были просто бесплодные, изрезанные горы или плоские равнины, похожие на русла высохших озер, которые можно увидеть в пустынях Юты. Большой контраст между солнечным светом и черными тенями доказывал, что здесь не было атмосферы, которая рассеивала бы свет и смягчала тени.

— Вы выяснили, были ли кратеры вулканическими или они образовались в результате падения метеоритов, как думают некоторые астрономы?

— Ну, мы знаем об этом не намного больше, чем астрономы. Выброшенный материал выглядит как лава, и тот факт, что лунные кратеры намного больше земных, — это то, чего можно было бы ожидать, если учесть разницу в силе тяжести на Земле и на Луне. Поскольку лава на Луне была бы намного легче, то такое же количество вулканической энергии привело бы к образованию гораздо большего кратера на Луне, чем на Земле. Конечно, это только мое собственное мнение, и это правда, что кратеры могли образоваться в результате падения метеоритов, но мне они показались потухшими вулканами.

Фред, который был занят в кладовой, пока мы с Райсом разговаривали, теперь позвал нас "прийти и забрать это", и мы нашли, что у него наготове хороший кофе и разогретые консервы. Мы были голодны, так как было почти два часа дня, и мы быстро откликнулись на приглашение Фреда угощаться.

Пока мы ели, мы обсудили наши планы относительно полета на Венеру, потому что я уже принял решение отправиться с остальными. Мы с Фредом были бы готовы отправиться на Марс, но Райс сказала, что лучше всего подойдет Венера, потому что она ближе и к тому же с большей вероятностью пригодна для жизни.

— Вы можете счесть Марс непригодным для обитания из-за нехватки воздуха, — сказал он. — Телескоп показывает рельеф поверхности настолько четко, что, очевидно, там очень мало воздуха для рассеивания света, в то время как на Венере должно быть много воздуха, так как из-за облаков очень трудно увидеть поверхность планеты. Еще одна причина, по которой мы отправились на Венеру вместо Марса, — продолжил он, — это расстояние. Венера, когда она ближе всего к Земле, находится на расстоянии около 26 000 000 миль, в то время как Марс, в наиболее благоприятной точке, находится на расстоянии 35 000 000 миль. Мы не должны отправляться в более длительное путешествие, чем позволяет наш запас кислорода.

— Сколько времени потребуется, чтобы достичь Венеры? — спросил я.

— Чуть больше недели, насколько я могу судить, и примерно в два раза больше времени на возвращение. Мы можем использовать притяжение Солнца, когда отправимся на Венеру, но нам придется бороться с ним, чтобы вернуться.

— Есть только еще одна вещь, в которой я сомневаюсь, — холод межзвездного пространства. Останется ли тепло на корабле, или мы будем страдать от холода, как большинство авиаторов, пытающихся достичь больших высот?

— Не беспокойся об этом, Гарри, — вставил Фред. — Пространство между внутренней и внешней пластинами корпуса нагнетается до почти идеального вакуума, насколько это возможно, а вы знаете, как термос удерживает тепло. Корабль — это просто большой термос, и хотя в настоящее время мы находимся в межзвездном пространстве, температура здесь комфортная, и даже на окнах нет инея.

— Что ж, похоже, вы предусмотрели все, и я не вижу никаких причин, по которым полет не может быть осуществлен, при условии, что батареи будут обеспечивать достаточную мощность, — сказал я.

— Аккумуляторов хватит на три месяца при полной мощности, — ответил Райс. — Вы помните, что мы последовали вашим предложениям по улучшению ламп за счет уменьшения внутренней емкости, и в результате эффективность была увеличена настолько, что 200 Ватт теперь дают нам столько же доступной мощности, сколько мы получали от трех киловатт раньше. Это дает нам гораздо больший радиус полета с батареями того же размера.

— Что ж, если мы благополучно вернемся в Сан-Диего, я собираюсь отправиться с тобой на Венеру, даже если мы, возможно, никогда не вернемся на Землю.

На этом мы пожали друг другу руки, а затем Райс и я вернулись к окну, пока Фред убирал посуду после обеда.

Райс указал на Гавайи, далеко на юго-востоке, потому что к этому времени мы были почти над Японией. Восточное побережье Азии, острова, расположенные почти так же далеко на юге, как Австралия, и так же далеко на севере, как Сибирь, расстилались под нами, как огромная карта. Погода была ясной на большей части видимой территории, так что мы могли видеть очень хорошо. Теперь мы находились более чем в 2000 милях над Землей, так что могли видеть область диаметром около 45 градусов. В телескоп города и поселки были хорошо видны, но невооруженным глазом это было все равно, что смотреть на удивительно хорошую карту. Одна странная вещь, которую я заметил, заключалась в том, что было трудно сказать, где кончается море и начинается суша, так как с нашей высоты мы могли видеть дно моря, даже там, где оно, должно быть, было довольно глубоким, а мелководье у берега было почти незаметным.

Капитан Райс за время своей службы на флоте повидал немало, поэтому он смог рассказать нам много интересного о местах, которые мы с Фредом сейчас видели впервые.

Мир казался настолько похожим на карту, что я ожидал, что страны будут иметь разные цвета, как это бывает в географических справочниках. Но общий цвет был довольно грязно-зеленым, поэтому мы могли определить местонахождение разных стран только по форме береговой линии и по таким водоемам, как Каспийское, Черное и Средиземное моря. Только Аравия имела тот цвет, который был дан ей на карте — бледно-желтый, вероятно, из-за песка пустыни.

Это был странный опыт и настолько интересный, что мы с Райсом не заметили, как прошло время, но Фред, у которого есть привычка быстро проголодаться, напомнил нам, что пришло время для другого приема пищи.

Электрическая плита обеспечила нас хорошей горячей едой, которая всем нам понравилась. К тому времени, когда трапеза закончилась, мы приближались к Атлантическому океану и могли видеть большую часть Франции и Испании, а также Северную Африку, но на большей части Европы погода была пасмурной. Ослепительно белое покрывало облаков накрыло всю Англию и Германию.

Пересекая Атлантический океан, Райс позволил кораблю снижаться, пока мы не оказались на высоте около 800 миль, когда достигли восточного побережья Соединенных Штатов на широте Саванны, штат Джорджия. Райс часто проверял наше местоположение, пересекая Соединенные Штаты, и продолжал постепенно снижать высоту, так что, когда мы пересекли реку Колорадо, мы были всего в пятидесяти милях над уровнем моря. Мы оставались на этой высоте, пока не зависли над Калифорнией, когда Райс снова позволил кораблю постепенно опускаться вниз.

После входа в атмосферу, когда мы находились немного южнее Сан-Диего, был запущен пропеллер, и корабль направился на северо-запад. Через короткое время мы заметили ранчо и направились к нему. Вскоре мы мягко приземлились примерно в 50 ярдах от ангара.

Когда мы приземлились, Райс взглянул на часы и объявил, что уже одна минута первого. Мы обогнули земной шар за 24 часа 1 минуту.

— Лучше, чем "Кругосветное путешествие за восемьдесят дней" Жюля Верна, не так ли? — заметил он с усмешкой.

Пытаться приземлиться в ангар сверху, как мы его покинули, было небезопасно, поэтому корабль был отбуксирован в ангар через большие двойные двери в одной из стен. Хотя корабль весит 85 тонн, трактор тащил его с легкостью, так как земля была ровной.

Следующая неделя была напряженной для всех нас.

Нам нужно было решить, какие материалы и оборудование будут необходимы и без чего мы могли бы обойтись, поскольку наше пространство было ограничено.

Райс считала, что климат Венеры будет теплее, чем на Земле, поэтому мы все запаслись легкой одеждой, подходящей для тропического климата.

Трудно было решить, какое оружие взять. В конце концов мы остановились на паре винтовок Спрингфилд, 12-миллиметровом дробовике и тяжелой спортивной винтовке Винчестер, которую Райс использовал для охоты на аляскинского бурого медведя. Фред сказал, что он ни во что не может попасть из винтовки, но может хорошо обращаться с дробовиком, и настоял на том, чтобы взять его, хотя мы сказали ему, что винтовка была бы безопаснее, если бы там были какие-нибудь опасные звери. Райс также предоставил нам ящик гранат Милла, которые он получил от военно-морского флота. Мы все были знакомы с использованием гранат и знали, что они могут быть очень полезны.

Кислородные баллоны были заполнены до отказа, аккумуляторные батареи заряжены и проверены, и весь корабль был тщательно осмотрен, чтобы убедиться, что все было в идеальном состоянии.

Мы подождали еще два дня, прежде чем отправиться в путь, так как Райс хотел совершить путешествие, когда Венера будет ближе всего к Земле. Начав примерно за неделю до того, как планета окажется в нижнем соединении, мы могли бы направиться к Солнцу, пересечь траекторию планеты, а затем спуститься на дневную сторону.

Наших припасов хватило бы на шесть месяцев. У нас было достаточно кислорода, чтобы провести половину этого времени на корабле, и поскольку Райс не думал, что путешествие туда и обратно займет больше месяца, мы чувствовали, что шансов на то, что его не хватит, было немного.

К полудню великого дня напряжение ожидания заставило нас всех изрядно понервничать, поэтому мы вздохнули с облегчением, когда Райс наконец-то нажал кнопку, с помощью которой мы отправились в самое длинное путешествие, когда-либо предпринятое человеком.

Старт прошел без проблем, и скорость поднялась настолько высоко, насколько позволяло сопротивление атмосферы. Как только мы оказались за пределами атмосферы, Райс включил полную мощность, и Земля начала быстро удаляться.

Среди старателей есть поговорка, что когда кто-то съест мешок муки с человеком, он его узнает. Я бы сказал, если вы хотите познать человека, просто запритесь с ним на маленьком корабле на неделю, и вы узнаете его. Во всяком случае, в той поездке мы трое стали лучшими друзьями, чем могли бы стать за годы обычной жизни.

Фред Уилсон был точно таким же старым Фредом, которого я всегда знал. В чем-то довольно медлительный, но всегда надежный. Капитан Райс, несколько старше Фреда или меня, всегда казался очень хорошо информированным человеком и наши беседы в течение той недели дали такое богатство информации, о котором я никогда не подозревал.

Мы с Фредом всегда называли друг друга по именам, но в капитане Райсе было определенное достоинство, которое заставляло нас думать о нем как о "Райсе" или "Капитане". Я не имею в виду, что он был жестким или замкнутым, но, хотя он был хорошим спортсменом и прекрасным товарищем, все же в нем была сдержанность, которая неосознанно производила на нас впечатление.

Поскольку не было никакой разницы между днем и ночью, после того, как мы покинули Землю, мы регулировали наши дни по часам и несли регулярные вахты, так что один из нас всегда был на дежурстве.

Вскоре я научился управлять кораблем, но это не требовало никакого внимания, кроме ежечасных проверок воздуха, чтобы убедиться, что кислород поступает с надлежащей скоростью и что химические вещества для поглощения углекислого газа работают должным образом. Мотор-генераторы были мощнее, чем необходимо, поэтому они не нагревались и не нуждались в уходе.

Всякий раз, когда Райс заступал на вахту, он вычислял наше местоположение и среднюю скорость за день. Меня очень заинтересовали приборы для определения нашего расстояния до Земли, и я попросил его объяснить их работу.

— Ну, — ответил он, — вы, без сомнения, заметили шкалу, выгравированную на линзе этого телескопа. Это то же самое, что и дальномерные полевые бинокли, используемые на службе, и вы, вероятно, пользовались ими, когда служили в армии.

— Я видел дальномерные очки, но никогда не знал, как они работают, — ответил я.

— Деления шкалы, выгравированные на линзе, называются милями и являются средством измерения углов. Миля такого рода — это угол в вершине треугольника, основание которого составляет одну тысячную часть его высоты. Когда вы смотрите в этот телескоп на объект известного размера, вы увидите его диаметр в милях, точно так же, как если бы вы измеряли его линейкой, затем его диаметр в футах или милях умножается на 1000 и делится на его диаметр в милях. Астроном измеряет расстояние до планет, определяя параллакс, и это то, что шкала телескопа позволяет нам делать простым способом. Измерения с помощью телескопа ненадежны за пределами довольно короткого расстояния, поэтому у нас есть другие средства определения нашего местоположения.

Райс подошел к одному из шкафчиков и достал инструмент, который положил на стол.

Этот инструмент имел коробчатое основание с вертикальным штырем, к которому был подвешен маятник. Внизу была шкала, по которой мог перемещаться указатель на маятнике.

— Это основание, — объяснил Райс, — содержит магнит, который притягивает маятник и заставляет указатель оставаться в центре шкалы, но когда прибор расположен так, что шкала совпадает с какой-либо планетой, сила гравитации заставит маятник качнуться в одну сторону. Когда мы достигнем положения, при котором притяжение Земли с одной стороны, а Венеры и Солнца — с другой, точно уравновесится, стрелка останется в центре шкалы, но когда мы пройдем эту точку, стрелка качнется в одну сторону. Рассчитав силу притяжения, необходимую для отклонения маятника, мы можем определить наше расстояние от притягивающего тела. Преимущество этого прибора в том, что он сообщит нам наше местоположение, когда мы окажемся за пределами диапазона точных измерений с помощью телескопа. На расстоянии около 8 000 000 миль параллакс Земли становится слишком маленьким, чтобы его можно было точно измерить с помощью телескопа, поэтому нам приходится полагаться на этот прибор и на наблюдения за положением звезд и планет.

— Это очень интересно, капитан, но я боюсь, что это слишком сложно для меня.

Райс улыбнулся, убирая инструменты.

— Это не сложнее, чем многие вычисления, необходимые в обычной навигации или в некоторых ваших радиотехнических работах.

— Вы заметили магнит, который притягивает маятник к центру шкалы, когда мы находимся в нейтральной точке тяготения. Что ж, когда мы достигнем этой точки, нам придется надеть магнитные ботинки, которые удержат нас на стальной палубе, иначе мы не сможем ходить по кораблю.

Райс снова улыбнулся моему изумленному выражению лица. Это была еще одна вещь, о которой я не подумал.

Дни проходили без происшествий и в основном были посвящены наблюдениям за небесами. Земля, хотя и быстро уменьшалась в видимых размерах, все еще оставалась самым величественным объектом на небесах. Она значительно превосходила по величине и блеску любую планету, которую можно увидеть с Земли.

Мы развивали скорость немного большую, чем рассчитывал Райс, поэтому рассчитывали достичь орбиты Венеры на пятый день. Это обрадовало Райса, так как дало бы нам хороший шанс пролететь мимо планеты, а затем понаблюдать за ней с дневной стороны перед посадкой. До сих пор было трудно наблюдать это, так как темная сторона была рядом с нами, и мы могли видеть только тонкий полумесяц света, похожий на новолуние. Однако на пятый день этот полумесяц увеличивался в размерах и сиянии, пока не стал ослепительным.

За двенадцать часов до того, как мы достигли орбиты Венеры, Райс выключил проектор, который притягивал нас, и включил земное притяжение, чтобы оно действовало как тормоз и замедлять нас. К этому времени корабль двигался с такой потрясающей скоростью, что даже с учетом притяжения Земли, сдерживающего нас, мы пролетели орбиту Венеры более чем на 100 000 миль, прежде чем наш импульс был погашен.

Планета, видимая со стороны Солнца, теперь представляла собой зрелище такой ослепительной яркости, что на нее приходилось смотреть через темные очки. Планета была окутана облаками, и только в короткие промежутки времени мы могли видеть ее поверхность.

Несколько прорех в облаках не предоставили нам ничего ценного. Большая часть поверхности, которую мы видели, была водой. Существует полярная ледяная шапка, но она, вероятно, тает летом.

Райс подсчитал, что наклон оси планеты составляет 42 градуса, а время ее вращения — около 23 часов.

Одна из дыр в облаках позволила нам ненадолго увидеть поверхность в северной зоне умеренного климата, и поскольку на этой широте сейчас должна была быть весна, мы решили приземлиться там. Густые облака могли сделать посадку опасной, поэтому мы очень медленно снижались после того, как вошли в атмосферу.

Когда мы достигли высоты, где атмосфера была довольно плотной, Райс остановил корабль, и мы взяли пробу воздуха с помощью клапана, предназначенного для этой цели. Фред проанализировал этот образец и обнаружил, что он очень похож на земной воздух. Процентное содержание кислорода было немного выше, но не настолько, чтобы беспокоить наши легкие. Было облегчением узнать, что воздух пригоден для дыхания, и когда барометр показал, что давление составляет около 20 дюймов, мы открыли люк.

Когда люк был открыт, воздух пахнул свежестью, но был сильно насыщен влагой, которая запотевала на иллюминаторах корабля, так что Райс не мог хорошо видеть из рубки управления. Из-за этого нам с Фредом пришлось наблюдать из люка, чтобы предупредить Райса, когда мы приблизимся к поверхности.

Внезапно, почти так близко, что можно было дотронуться, у борта корабля возникла каменная стена. На наш испуганный крик Райс направил корабль вверх, пока мы не оказались в безопасности.

Поскольку туман мешал нам видеть поверхность, пока мы не оказались в опасной близости, я привязал гаечный ключ к веревке и спустил его из люка. Поскольку линь был длиной 200 футов, он могло бы послужить нам хорошим сигналом.

Мы снова медленно спустились, а когда гаечный ключ коснулся земли, снизили скорость, пока не стали спускаться легко, как перышко. Корабль легко приземлился на довольно ровную поверхность твердой скалы в 3:45 утра по земному времени, всего через пять дней, пятнадцать часов и сорок пять минут после того, как мы покинули Землю.

Мы все выбрались из корабля, Фред был первым, кто ступил на поверхность Венеры. Острые ощущения от того, что я был первым человеком, попавшим в новый мир, я никогда не ожидал испытать, но, как заметил Фред, это было слишком похоже на посещение турецкой бани, чтобы чувствовать себя комфортно.

Температура была 92 градуса, а воздух был так насыщенным парами, что мы могли видеть только примерно в двадцати футах перед собой. Это было разочарованием. Нам не терпелось исследовать этот новый мир, но пока туман не рассеется, мы не осмеливались отходить далеко от корабля, опасаясь, что не сможем найти дорогу обратно.

Вскоре я обнаружил, что корабль приземлился примерно в пятидесяти футах от края утеса. Из глубины внизу доносился звук бегущей воды и шум какого-то живого существа, передвигающегося по листьям. Мы решили, что если вокруг есть животные, нам лучше оставаться рядом с кораблем, пока туман хоть немного не рассеется.

Пока мы ждали, пока туман немного рассеется, Фред заметил, что нам повезло, что луч смог пройти сквозь облака, так как в противном случае мы бы не осмелились войти в атмосферу Венеры. Его замечание повергло меня в довольно неприятный шок. Я никогда не думал, что могло бы произойти, если бы облака перекрыли луч и позволили кораблю упасть. Мои друзья предвидели возможную опасность и экспериментально обнаружили, что луч может проходить сквозь облака так же легко, как рентгеновский луч проходит сквозь плоть.

Примерно через полчаса туман рассеялся, и с края утеса мы увидели, что примерно в пятидесяти футах под нами раскинулась широкая долина. Она была покрыта густой растительностью, напоминающей папоротники, некоторые из которых достигали тридцати футов в высоту. Животных, очевидно, было много, но все, что мы смогли увидеть, это колыхание папоротников, где они кормились, и иногда короткие проблески темных тел, движущихся сквозь листву.

Фред наконец увидел то, что было похоже на оленя, и мы решили попробовать выстрелить, в надежде раздобыть запас оленины. Райс, будучи хорошим стрелком, выстрелил из своего Спрингфилда и попал в животное.

Зная, что нести дичь вверх по утесу будет трудно, я остался на вершине утеса с веревкой, чтобы подтянуть ее, в то время как Райс и Фред спустились вниз, чтобы одеть петлю на животное.

Звук выстрела не сильно потревожил животных, но я внимательно следил за своими друзьями, чтобы предупредить их, если появится какой-нибудь опасный зверь, чтобы поспорить с ними о добыче.

Вскоре они опутали животное, которое, по-видимому, было разновидностью антилопы, и направились с ним обратно к подножию утеса, когда позади них раздался рычащий рев, и огромный, похожий на тигра зверь выскочил за ними из зарослей папоротника.

Райс и я оба выстрелили, но пули с наших Спрингфилдов даже не пошатнули зверя. У Фреда был только его дробовик, так что остановить зверя должны были мы с Райсом. Когда винтовка Райса опустела, они с Фредом побежали к утесу, Райс на бегу пытался перезарядиться.

Поскольку Райс не сводил глаз со своего пистолета, он не мог следить за тем, что под ногами и внезапно споткнулся, тяжело упав. Мое сердце, казалось, подскочило к горлу, потому что, ко всему прочему, моя винтовка теперь была пуста.

Я думал, Райс уже практически погиб, но Фред увидев, как тот упал, и развернулся. Зверь был почти на расстоянии прыжка от них, когда Фред направил ему оба ствола прямо в морду.

При двойном выстреле дробовика Фреда зверь остановился, как будто наткнулся на каменную стену, и начал лихорадочно вытирать лапами глаза. Двойная порция дроби ослепила его. Это дало мне время вставить в винтовку еще одну обойму, и, тщательно прицелившись, я всадил пулю тигру в мозг.

Спустившись со скалы, я присоединился к своим друзьям, которые оба были не в себе после только что пережитого. Мы осмотрели мертвого зверя, который, по словам Райс, оказался саблезубым тигром.

— Тысячи лет назад на Земле были такие же звери, как этот, — добавил он.

Я похвалил Фреда за его хладнокровие, позволившее ему выстрелить с короткого расстояния и ослепить зверя.

— Это была скорее слепая удача, чем что-либо еще, — ответил он. — Я говорил тебе, что дробовик может пригодиться, но я не думал использовать его против такого зверя.

Тигр был великолепным животным и, вероятно, весил не менее 1500 фунтов. Шерсть была темно-коричневой, испещренной угольно-черными пятнами. Фред сказал, что из этого получился бы прекрасный ковер.

Я не хотел утруждать себя снятием шкуры с тигра, но Фред хотел эту шкуру.

— Он чертовски напугал меня до смерти, и я хочу, чтобы его шкурой можно было похвастаться, когда мы вернемся домой, — сказал он.

Мы принялись за освежевывание, и это оказалось тяжелой, потной работой. Что еще хуже, свежая кровь привлекла бесчисленное множество насекомых, которые кусали, жалили и жужжали вокруг наших глаз совершенно сводящим с ума образом.

Тигр не был и наполовину освежеван, когда мучительные насекомые стали невыносимыми. Фред опустил лапу, над которой работал, и сказал:

— Давайте, парни, вернемся на корабль, пока эти проклятые жуки не съели нас живьем. Оставьте шкуру, больше не стоит бороться с жуками.

Мы были вполне готовы отказаться от этой работы, на самом деле, Райс и я придерживались ее так долго, как только могли, потому что Фред так сильно хотел эту шкуру. Я потратил время, чтобы отрезать от антилопы окорок, которого хватило бы только на ужин, так как в этом климате мясо испортилось бы за ночь.

Было облегчением вернуться на корабль и закрыть люк, чтобы не допустить внутрь насекомых. Закрытие люка привело к необходимости использовать кислород, который мы хотели сэкономить, но, к сожалению, мы не подумали о том, чтобы взять с собой какие-либо противомоскитные экраны.

Мы смыли кровь с рук и переоделись в свежую одежду, так как промокли до нитки от пота и влаги, стекавшей с папоротников. После хорошей порции жареной оленины мы почувствовали себя лучше, хотя наши укусы насекомых все еще горели и чесались.

В тот вечер мы рано легли спать, потому что хотели встать пораньше на следующее утро, чтобы исследовать как можно больше этот новый мир. Вскоре после того, как мы улеглись, раздался все сотрясающий раскат грома, а затем начался дождь. Я встал, перекрыл кислород и открыл люк, так как дождь не пускал насекомых. Я никогда раньше не видел, чтобы шел такой сильный дождь. Гром и молнии гремели непрерывно, и дождь лил сплошным потоком.

Никто из нас почти не спал в ту ночь из-за жары и влажности. Как только рассвело, я встал, разделся и вышел под дождь. Было тепло, но освежающе, и вскоре остальные последовали моему примеру. Мы резвились под дождем, как трое детей, потом вытерлись и оделись, чувствуя себя значительно посвежевшими.

За завтраком мы строили наши планы на день.

По предложению Райс я зарядил свой Спрингфилд патронами с 220-гранными пулями с мягким носиком вместо военных патронов, которые мы использовали накануне. Наш опыт с тигром показал, что 150-гранная заостренная военная пуля недостаточно мощна для тех зверей, с которыми мы могли бы встретиться. Райс взял свой тяжелый Винчестер, а мы хотели, чтобы Фред взял второй Спрингфилд, но он снова предпочел дробовик, и после того, как он подействовал на тигра, мы не могли настаивать. Кроме того, я положил в карман пару гранат Милла. Я подумал, что они могут отпугнуть животных, которых мы, возможно, не сможем остановить с помощью наших винтовок.

Мы сверили наши направления с компасом, который, казалось, работал здесь так же хорошо, как и на Земле, и мы начали подниматься по долине, держась вершины утеса, чтобы иметь возможность видеть дальше.

После дождя долина превратилась в болото, по центру которого протекала большая река.

Мы могли видеть несколько крупных животных у реки, но из-за густой атмосферы было трудно разглядеть, подробности на таком расстоянии.

Цветы, которые, казалось, принадлежали к семейству орхидей, росли повсюду, свисая с древовидных папоротников, украшая ветви и покрывая землю. Фред сорвал особенно великолепный пурпурно-золотой цветок и поднял его для нашего восхищения. Однако мы с Райсом оба рассмеялись, когда он почувствовал этот запах. Выражение ужаса и отвращения, появившееся на его лице, было нелепым.

— Фу! — выдохнул он, бросая цветок на землю. — Запах, как из мусорного бака.

Осмотрев цветок, мы увидели, что это плотоядное растение, которое ловит насекомых, и именно разлагающиеся насекомые в основании цветка вызвали неприятный запах.

— Ну, — сказал Фред, — я пока не очень высокого мнения об этом месте. Дождь, жара, насекомые, тигры-людоеды и цветы, которые пахнут, как баки с помоями. Я не думаю, что эта страна отберет у Калифорнии большую часть туристического потока.

Когда мы пошли дальше, Райс заметил, что странно, что мы не видели никаких птиц. Чуть позже я указал на нескольких больших птиц, летящих над рекой, но когда Райс посмотрел в бинокль, он сказал, что это не птицы.

— Они больше похожи на больших летучих мышей. У них кожистые крылья и нет перьев.

Одна из тварей подлетела, чтобы осмотреть нас, и мы увидели, что это была разновидность летающей ящерицы с огромными крыльями, похожими на крылья летучей мыши, и пастью, которая, казалось, была способна оторвать человеку руку. Фред выстрелил в нее из дробовика, и она отлетел, сердито шипя. Райс сказал, что это был птеродактиль или что-то подобное.

— Условия здесь, очевидно, примерно такие же, как были на Земле в период плиоцена, и мы можем ожидать найти чудовищных зверей и рептилий, подобных тем, которые существовали на земле тысячи лет назад.

— Как ты думаешь, здесь есть какие-нибудь люди? — спросил я.

— Я сомневаюсь в этом, — ответил Райс. — Мы будем внимательно следить за признаками разумной жизни, но я вряд думаю, что вряд ли мы их найдем.

Дальше вверх по долине утес, вдоль которого мы шли, сужался до скалистого выступа на склоне горы, возвышавшейся справа от нас. Вершина горы была скрыта облаками, но то, что мы могли видеть, было скалистым и бесплодным.

На дальней стороне долины местность представляла собой пологие холмы, в большинстве мест покрытые лесом, но с несколькими просторными лугами тут и там. В бинокль мы могли видеть головы бесчисленной дичи на лугах, но они были слишком далеко, чтобы мы могли различить, что это было.

Речная долина кишела жизнью, но большинство живых существ в низине, казалось, были рептилиями. Там были змеи, от самых маленьких длиной в три-четыре фута до чудовищ длиной не менее 50 футов. На песчаных отмелях вдоль реки были существа, похожие на крокодилов, за исключением того, что у них было шесть ног вместо четырех. Птеродактили, казалось, были в хороших отношениях с этими зверями.

Чуть дальше наш путь преградил водопад. Мы могли бы спуститься на равнины у реки, но это казалось нецелесообразным из-за змей. Как заметил Фред, змей в том болоте было достаточно, чтобы заставить человека думать, что у него белая горячка.

Поскольку мы не могли идти дальше из-за водопада, мы сели на краю обрыва и наблюдали за бурлящей жизнью внизу.

Птеродактили охотились на змей поменьше, и я видел, как один птеродактиль с размахом крыльев около 15 футов напал на змею длиной почти 10 футов и проглотил ее так же легко, как курица проглотила бы червяка.

Что-то встревожило птеродактилей, и все они перелетели через реку. Ища причину их испуга, мы увидели зверя, выходящего из джунглей папоротников. Зверь был крупнее слона и походил на огромную рогатую жабу. Тело и голова были покрыты чешуей или роговыми пластинами, а по спине тянулся ряд шипов. Шея была длинной, а голова сравнительно маленькой, с относительно большим ртом, вооруженным зловещего вида зубами. Этот зверь неуклюже двигался вперед, как танк, время от времени останавливаясь, чтобы сожрать змею, пока не оказался прямо под нами.

Мы сидели совершенно неподвижно, но зверь, должно быть, учуял нас, потому что встал на задние лапы и хвост и попытался дотянуться до нас. К счастью, утес в этом месте был слишком высок, но мы не могли отступить, так как гора отвесно вздымалась у нас за спиной, и, чтобы вернуться тем путем, которым мы пришли, нам пришлось бы миновать низкое место, где зверь мог легко добраться до нас.

Мы все открыли огонь по зверю, но наши винтовки, казалось, были не более эффективны, чем дробовик Фреда. Райс и я безрезультатно разрядили по две обоймы в его тело, когда я вспомнил о гранатах, которые мы захватили с собой как раз на такой случай. Воспользовавшись своим шансом, я бросил гранату прямо в эту разинутую пасть. Пасть с хрустом закрылась, и мгновение спустя раздался приглушенный взрыв, и зверь повалился навзничь, конвульсивно брыкаясь.

— Молодец, Гарри, ты его сделал! — воскликнул Райс.

Я думал, что действительно сделал его, но как раз в этот момент зверь встал и тронулся с места, как сбежавший грузовик. Его голова была полностью оторвана, но у зверя был такой маленький мозг, что потеря его не убила его сразу. Как выразился Фред, он был мертв, но не знал об этом.

Райс сказал, что зверь был плотоядным динозавром, но не смог точно классифицировать его.

После этого приключения мы решили вернуться на корабль, и сделали это без каких-либо происшествий, кроме испуга от большой змеи, которая пересекла наш путь.

Когда мы добрались до корабля, Фред настоял, чтобы каждый из нас принял дозу хинина, чтобы предотвратить лихорадку, а также предложил перевести корабль на следующий день в горную местность за рекой, где мы были бы дальше от нездоровых туманов речного болота.

Той ночью снова раздались гром, молния и дождь. Дождь продолжался почти до полудня, когда он прекратился достаточно надолго, чтобы дать нам немного солнечного света сквозь облака.

Как только мы увидели солнце, Райс запустил мотор-генераторы, и мы мягко поднялись в воздух. Облака висели довольно низко, рассеянными массами, поэтому мы поднялись не очень высоко, а запустили пропеллер и поплыли через реку на высоте около 2000 футов.

Достигнув другой стороны, мы около часа летали вокруг в поисках подходящего места для посадки. Наконец, мы остановили свой выбор на лугу примерно в пятнадцати милях от реки и примерно на 2000 футов выше, чем мы были раньше. Этот луг орошался большим родником, который привлекал много дичи, как мы могли судить по многочисленным тропам, ведущим к нему.

У верхнего края луга паслось стадо антилоп, и Райс направил корабль над ними, чтобы Фред мог сделать выстрел. Фред плохо стреляет из винтовки, но после трех попыток он попал в отличного оленя. Мы приземлились, подобрали антилопу, затем подрулили на корабле к источнику.

Это было хорошее место для лагеря, но мы решили не ставить палатку, так как опасные животные и рептилии сделали бы небезопасным ночевку вне корабля. Насекомых здесь, казалось, было не так уж много, поэтому у нас была надежда, что мы сможем спать с открытыми иллюминаторами и таким образом экономить кислород.

В течение следующей недели мы исследовали местность в нескольких минутах ходьбы от луга и увидели огромное изобилие дичи. Там были антилопы и животные, похожие на миниатюрных лошадей.

Похожие на лошадей животные были не более двух футов высотой в холке, и у них были раздвоенные копыта. Во всем остальном они напоминали маленьких лошадок. Мы не охотились ни одного из них, но я получил несколько их фотоснимков, а также снимок саблезубого тигра, который ел антилопу. Тигр не обращал на меня никакого внимания, за что я был ему благодарен.

Во время наших прогулок мы часто натыкались на крупных динозавров, как плотоядных, так и травоядных видов. Травоядные были тупыми горами плоти, у которых были очень маленькие мозги. Они были безвредны, если только кто-нибудь не попадался им прямо на пути, потому что у них, казалось, не хватало ума свернуть в сторону ради чего бы то ни было. Плотоядные динозавры, с другой стороны, представляли постоянную опасность, потому что они нападали при виде нас, и их было очень трудно убить. Мы избегали их, насколько это было возможно.

Однажды утром, когда мы мылись у источника, что-то встревожило стаю антилоп, которые паслись на краю луга, примерно в 300 ярдах от нас. Стадо ускакало прочь, но двое из них остались, брыкаясь на земле.

Вскоре мы узнали, что их поразило. Пять существ вышли из леса, подняли антилопу и отнесли ее обратно в джунгли. Эти существа ходили на задних лапах, но они не были похожи на людей. У них были большие хвосты, и они больше всего напоминали кенгуру.

Фред утверждал, что эти существа обладали значительным интеллектом, потому что они сразили антилопу на расстоянии, что, по его мнению, показало, что они кое-что знали о метательном оружии. Райс сказал, что это не доказывает большого интеллекта, так как обезьяны бросают предметы, когда злятся, а обезьяны не отличаются очень высоким интеллектом.

Чтобы решить этот вопрос, мы решили выследить этих существ и попытаться узнать о них больше. Мы с Фредом думали, что они могли бы быть более или менее человекообразными или, по крайней мере, быть предшественниками человечества.

Мы нашли следы на краю луга, и там, где они пересекли небольшой ручей, на грязи виднелись следы широких плоских ступней всего с тремя пальцами.

— Это больше похоже на следы лягушки или ящерицы, чем на следы человека, — заметил Райс.

Мы прошли по следам несколько миль без особых трудностей, так как они придерживались охотничьей тропы, по которой идти было легче. Вскоре они повели нас выше в холмы и, наконец, в пересеченную местность с многочисленными высокими скалистыми утесами. У подножия одного из этих утесов следы исчезли, и, как бы мы ни искали, мы не смогли найти их снова.

Покружив довольно долго без каких-либо дальнейших результатов, мы собрались у подножия скалы, чтобы решить, что делать дальше. Пока мы обсуждали это, большой камень упал со скалы и чуть не попал в Райса. Мы все побежали, и наш бег ускорил ливень камней, некоторые из которых пролетели неприятно близко.

Когда мы оказались вне пределов досягаемости камнеметателей, мы остановились и оглянулись. Вершина утеса была усеяна полусотней или более существ, которых мы искали.

На таком расстоянии мы могли их отчетливо видеть, и в них не было ничего человеческого. Скорее, они казались рептилиями, так как были покрыты чешуей и имели маленькие плоские головы, которые напомнили мне ящериц. Они достигали почти 10 футов в высоту, а задние лапы и хвост были очень мощными, в то время как передние лапы, или руки, были маленькими и слабыми, как у кенгуру.

Утес в этом месте был намного выше, чем мы думали, потому что место, где стояли эти существа, было всего лишь широким уступом, а скала за их спинами была полна пещер, которые, без сомнения, были жилищами этих странных существ.

Мы вернулись поближе к утесу, так как Райс хотел сделать несколько снимков с близкого расстояния. Это едва не привело к катастрофе, так как они не предприняли никаких враждебных действий, пока мы не подошли достаточно близко, а затем запустили в нас залпом камней, один из которых разбил камеру. Несколько выстрелов поверх их голов заставили их отпрянуть назад, но они продолжали бросать камни, так что нам снова пришлось отступить.

Камни были брошены не руками, как мы бросаем, а с помощью мощных хвостов, которые есть у этих существ. Хвост плоский на конце, как у бобра, и камень, помещенный на него, бросается рывком хвоста вверх над головой. Без сомнения, именно таким образом были убиты две антилопы ранее.

— Что ж, — заметила Райс, — если это жители Венеры, я не думаю, что они пишут "добро пожаловать" на коврике у двери.

— Они, безусловно, враждебны, и они слишком хорошо бросают камни, чтобы я жаждал более близкого знакомства, — ответил Фред.

Фред был очень разочарован, так как я думаю, что само название Венеры вызывало в его воображении образы прекрасных дев, а эти чешуйчатые, камнеметные существа сильно отличались от того, на что он надеялся. Когда я пошутил над ним по этому поводу на обратном пути, он довольно застенчиво улыбнулся и сказал, что не ищет жену.

В тот вечер мы обсудили существ, которых видели, и решили, что, хотя они казались самыми разумными из всего разнообразия форм жизни, населявших эту планету, сомнительно, что они были хозяевами планеты, как человек был хозяином Земли. Райс предположил, что, хотя Венера сейчас не подходит для обитания людей, она, без сомнения, будет пригодна в будущем, и поскольку теперь есть средства достичь ее, Венера может решить проблему обеспечения избыточного населения Земли. Было бы проще, если бы не существовало разумной расы, которая оспаривала бы владение.

Жара и влажность климата плохо сказывались на всех нас. Малейшее усилие требовало напряжения воли, так как мы не привыкли к изнуряющему воздействию тропического климата. Мы исследовали местность настолько далеко, насколько могли пройти за день, и Фред предложил нам покружить на корабле еще день или около того, а затем отправиться обратно на Землю. Фред, похоже, думал, что мы можем заболеть тропической лихорадкой, если останемся на Венере еще надолго.

На следующий день после нашего приключения с камнеметателями мы отправились в кругосветное путешествие. Тяжелые облака немного затрудняли наши наблюдения, но даже там, где мы могли отчетливо видеть, не было никаких следов городов или чего-либо, что указывало бы на труд цивилизованных разумных жителей.

Большая часть планеты покрыта водой, а самый большой участок суши, на который мы приземлились, был размером примерно с Австралию. Там было множество островов, большинство из них вулканического происхождения, и по крайней мере на одном из них извергался вулкан. Мы не увидели ни одного места, которое выглядело бы более благоприятным для обитания человека, чем первое место посадки, поэтому мы решили еще раз направиться на Землю.

Обратный путь требовал более тщательной навигации, чем путешествие на Венеру. Необходимо было стартовать в направлении Солнца, пока мы не окажемся за пределами атмосферы и не сможем увидеть Землю, затем, поскольку Земля находилась на противоположной стороне Венеры, мы использовали притяжение Юпитера, чтобы повернуть нас в нужную сторону, чтобы мы могли направиться к Земле без опасности быть притянутыми к Венере ее гравитацией. Ход путешествия был результатом различных сил, действующих на корабль, и поскольку мы могли контролировать часть этих сил, мы очень скоро направились к Земле, поскольку Земля ненамного больше Венеры, наша скорость увеличивалась гораздо медленнее, чем когда мы могли использовать притяжение Солнца.

Мы приготовились к долгому, медленному обратному пути, но я, например, наслаждался его каждой минутой. Райс всегда был готов ответить на мои вопросы о звездах и планетах, которые мы могли видеть так ярко сияющими в черном небе, и я получил свежее представление о работе астрономов, которые могли отслеживать движения этих миров и солнц в огромных глубинах космоса.

Хотя мы находились дальше от Марса, чем когда были на Земле, мы могли видеть его гораздо лучше, потому что здесь не было воздушного покрова, загораживающего обзор. Теперь, когда наше любопытство к Венере было удовлетворено, красная планета Марс, сияющая так ярко, казалось, притягивала наши умы непреодолимым притяжением и наполняла нас страстным желанием посетить ее.

Кажется, я упоминал, что мы были снабжены магнитными башмаками, которые удерживали нас на стальной палубе, когда корабль находился в нейтральной точке, где гравитация земли и Венеры уравновешивала друг друга. Эти ботинки были значительным подспорьем, так как большую часть обратного пути наш вес был очень невелик, и было, мягко говоря, неприятно обнаруживать, что ты взлетаешь к потолку всякий раз, когда делаешь слишком энергичный шаг.

Аккумуляторные батареи под палубой имели большую массу, чем остальная часть корабля, поэтому существовал небольшой гравитационный эффект, который заставил бы объект медленно всплывать на палубу, если бы ему позволили упасть. Из-за этого небольшого гравитационного эффекта наша еда и тарелки оставались бы на столе, но если бы кто-то поставил чашку кофе слишком быстро, инерция жидкости преодолела бы слабый эффект гравитации, и жидкость осталась бы в воздухе в виде шаровидной массы, которая медленно оседала на стол.

На третий день после отъезда с Венеры, поскольку в то время мне больше нечего было делать, я сел за радиоприемник и включил лампы. Этот набор был разочарованием, так как из-за слоя Хевисайда[14] все сигналы с Земли исчезали на очень коротком расстоянии. Теперь мы находились более чем в 20 000 000 милях от Земли, так что можно себе представить мое удивление, когда я начал принимать сигналы с разных станций на одной и той же волне. Сначала я не мог этого понять, но когда я вспомнил, что луч был идеальным проводником, и что теперь он был сфокусирован на Земле, я начал понимать, что это происходит именно из-за луча. Сигналы, очевидно, следовали за лучом таким же образом, как они следуют за проводом в проводных системах, которые энергетические компании используют для связи по высоковольтным линиям передачи. Я пожалел, что мы не установили передающую установку, чтобы я мог связаться с некоторыми станциями, которые я мог слышать так ясно.

Райс и Фред были в восторге, когда я подключил громкоговоритель и настроил станцию, которая передавала новостные репортажи. Это был самый большой кайф, который я когда-либо получал от радио, — иметь возможность слышать, что происходит на нашей родной планете, когда мы все еще были за миллионы миль от нее.

По мере приближения Земли Райс снижал нашу скорость, используя притяжение Солнца в качестве тормоза. Поскольку Солнце намного больше Земли, было легко удержать корабль на достаточном расстоянии, чтобы предотвратить любую опасность столкновения с атмосферой на слишком большой скорости.

Когда мы достигли верхней границы атмосферы, мы находились над Атлантическим океаном и недалеко от экватора. Запустив винт, мы направили корабль на северо-запад, и поскольку разреженный воздух оказывал очень слабое сопротивление, мы развили хорошую скорость и вскоре были в поле зрения дома. Через короткое время мы приземлились на ранчо, через 22 дня и 3 часа после вылета с Венеры.

Воздух Земли пахнул свежестью, когда мы открыли люк, и мы впервые осознали, что воздух на корабле начал пахнуть затхлостью из-за запаха готовящейся пищи и из-за того, что мы его вдыхали и выдыхали снова и снова.

Когда мы вышли из корабля, нас приветствовала команда ранчо, которая считала нас пропавшими. Повар, особенно, казалось, был рад нас видеть и торопил нас с ужином. Он вел себя так, как будто мы не ели нормально с тех пор, как уехали. Когда мы сказали им, что были на Венере, люди, казалось, подумали, что мы шутим, мы не пытались убедить их, потому что большинство людей думают, что то, что никогда не делалось, не может быть сделано никогда.

Мы уже почти месяц дома, и Фред пытается убедить нас совершить путешествие на Марс. Райс говорит, что пытаться это сделать будет очень опасно, так как корабль может не иметь достаточного количества кислорода для перелета туда и обратно, а если бы на Марсе не было кислорода, мы не смогли бы пополнить баки.

Я был занят установкой мощного радиопередатчика на корабле, и поскольку Райс, который рассчитывал скорость и расстояние, решил, что путешествие может быть совершено, мы скоро будем готовы стартовать.

Я понимаю, что многие люди не поверят этому рассказу о нашем путешествии на Венеру, но если они будут слушать на волне длиной 22 метра, в полдень и полночь по центральному стандартному времени, мы попытаемся связаться с ними с Марса, если достигнем этой планеты.

Мы знаем, что можем встретить смерть в бескрайних глубинах космоса, но это великое приключение, и мы отправляемся. Слушайте наши сигналы примерно через три месяца после того, как прочитаете это.

КОНЕЦ

Примечания

1

Шейлок (англ. Shylock) — один из главных персонажей пьесы У. Шекспира «Венецианский купец», еврей-ростовщик.

2

Символом ломбардов являются три сферы, подвешенные к перекладине.

3

Эреб — в древнегреческой мифологии олицетворение вечного мрака.

4

Болометр — тепловой приёмник излучения, чаще всего оптического (а именно — ИК-диапазона). Был изобретён Самуэлем Пирпонтом Лэнгли в 1878 году.

5

Перипатетики (от др. — греч. περι-πατέω — ходить кругом, прохаживаться;) — ученики и последователи Аристотеля, его философская школа. Основана в 335/334 гг. до н. э. Название школы возникло из-за привычки Аристотеля прогуливаться с учениками во время чтения лекций.

6

Это — травянистая лиана с лазящим стеблем длиной до 9 м. Под землёй развиваются длинные горизонтальные корневища, из спящих почек которых возникают новые надземные олиственные или подземные побеги. Листья очерёдные глубокотрёхраздельные с мелкопильчатым краем, до 20 см в диаметре, сидят на длинных черешках. В пазухах листьев развиваются усики.

7

Линия Уоллеса — западная граница биогеографической переходной зоны между азиатской и австралийской фауной, пролегает между островами Бали и Ломбок, между Калимантаном и Сулавеси. Названа в честь учёного-биолога Альфреда Рассела Уоллеса, который исследовал острова Индонезии между 1854 и 1862 годами. В эпоху последнего ледникового периода расположенные к западу от линии Уоллеса острова Суматра, Ява, Бали и Калимантан были связаны с азиатским континентом, а некоторые из островов восточнее от неё, в том числе Новая Гвинея — с австралийским. Таким образом, с обеих сторон на острова к востоку от линии Уоллеса могли распространяться обитающие там виды.

8

Розеттский камень — стела из гранодиорита, найденная в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта (теперь Рашид), недалеко от Александрии, с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами, в том числе двумя на египетском языке — начертанными египетскими иероглифами и египетским демотическим письмом, которое представляет собой сокращённую скоропись эпохи позднего Египта, и одним на древнегреческом языке. Древнегреческий был хорошо известен лингвистам, и сопоставление трёх текстов послужило отправной точкой для расшифровки египетских иероглифов.

9

Felo de se (от средневековой латыни fel [l]ō dē sē, "преступник против самого себя") — концепция, применяемая в отношении личного имущества (активов) взрослых, которые покончили с собой. Раннее английское общее право, среди прочего, в соответствии с этой концепцией рассматривало самоубийство как преступление — лицо, признанное виновным в нем, хотя и мертвое, обычно наказывалось конфискацией имущества монарха и позорным погребением. Начиная с семнадцатого века прецедент и обычай коронеров постепенно признавали самоубийство временным помешательством — приговор, вынесенный судом, и наказание наследникам постепенно отменялись.

10

Роберт Грин Ингерсолл (11 августа 1833, штат Нью-Йорк — 21 июля 1899, штат Нью-Йорк) — американский военный, юрист, публицист и оратор. Известен выступлениями в защиту агностицизма, о литературе, о самоубийствах.

11

Кома (из лат. coma — волосы) — облако из пыли и газа, окружающее ядро кометы. Вместе «кома» и «ядро» образуют «голову» кометы. С приближением кометы к Солнцу «голова» увеличивается, и иногда появляется «хвост». Кома кометы имеет почти шаровую форму и обычно тянется от 100 тыс. до 1,4 млн км от ядра (по последним данным изучения кометы Холмса). Давление света может деформировать кому, вытянув её в антисолнечном направлении.

12

Гагат (от греч. γαγάτης) — разновидность каменного угля (из группы «бурых углей»), метаморфическая горная порода, ископаемый уголь 2-й стадии метаморфизма (переходное звено между лигнитом и каменным углем), легко поддающийся обработке и полировке поделочный камень. Цвет камня чёрный или коричнево-чёрный.

13

Мост Уитстона — электрическая схема или устройство для измерения электрического сопротивления.

14

Слой Хевисайда, иногда называемый слоем Кеннелли — Хевисайда, названный в честь Артура Э. Кеннелли и Оливера Хевисайда, представляет собой слой ионизированного газа, находящийся примерно на высоте от 90 до 150 км (56–93 миль) над землей — один из нескольких слоев ионосферы Земли. Он также известен как область Е. Он отражает радиоволны средней частоты.

Content

Кэмпбелл Джон Вуд и др Сборник Забытой Фантастики №6 [другие иллюстрации] [ЛП]

Майлз Джон Брейер, Эрл Белл, Эдмонд Гамильтон, Чарлз Ректор, Джордж Бауэр, В. Дж. Кэмпбелл Сборник Забытой Фантастики № 6

Эрл Листон Белл РОКОВАЯ ЛУНА

ГЛАВА I Неладное в космосе

ГЛАВА II Двадцать первый век

ГЛАВА III Месть атома

Глава IV Изменения просачиваются вниз

ГЛАВА V Милдред

ГЛАВА VI Хаос манит

ГЛАВА VII Город безумия

ГЛАВА VIII Профессор Берк в гневе

ГЛАВА IX Люди вершин

ГЛАВА X Дыхание Луны

ГЛАВА XI "Давайте отправляться"

ГЛАВА XII Последняя битва человека

ГЛАВА XIII Прощай, Мир

ГЛАВА XIV Воздушный корабль летит навстречу Луне

ГЛАВА XV Конец путешествия

ГЛАВА XVI Кратер Реомюра

ГЛАВА XVII Гора Хэдли

ГЛАВА XVIII Нечто

ГЛАВА XIX Радио заговорило

ГЛАВА XX Кресент-Сити

ГЛАВА XXI История Луны

ГЛАВА XXII Предчувствия Берка

ГЛАВА XXIII Дорфели

ГЛАВА XXIV В ловушке

ГЛАВА XXV Он-Она

ГЛАВА XXVI Жертвоприношение

ГЛАВА XXVII Лунный некрополь

ГЛАВА XXVIII Обратная сторона Луны

ГЛАВА XXIX Возвращение на Землю

Эдмонд Гамильтон РОКОВАЯ КОМЕТА

Чарлз Ректор КРИСТАЛЫ РОСТА

Майлс Джон Брейер БУНТ В САНДЕРАКЕ

Джордж Пол Бауэр НИЖЕ ИНФРАКРАСНОГО ДИАПАЗОНА

В.Дж. Кэмпбелл ЧЕЛОВЕК НА СКАМЕЙКЕ

Гарольд Лауэр ЛУЧ РАЙСА

Примечания