Вилма Кадлечкова

Мицелий. Лёд под кожей

Vilma Kadlečková

MYCELIUM

LED POD KŮŽÍ

Печатается с разрешения автора и агентства ARGO spol. S.r.o.

Перевод с чешского: Софья Токаревских

Mycelium. Led pod kůží, 2013

Copyright © Vilma Kadlečková

© Софья Токаревских, перевод, 2022

© Светлана Сапега, иллюстрация, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Благодарность

Отдаю почести всем жертвам ӧссенских грибов – своим любезным и безжалостным бета-ридерам, без поддержки и замечаний которых эта история и дальше существовала бы как слой сведений в протонации вместо того, чтобы конденсироваться в виде слов на бумаге или экране.

Помогли мне прогрызть путь сквозь мицелий до самого дна следующие люди: Каролина Францова, Санча Филле, Виктор Яниш, Ондржей Миллер, Рихард Поданы, Зденек Рампас. Спасибо! И особенная благодарность моему мужу, Мартину Климу, что за одиннадцать лет, пока я с переменным успехом и перерывами писала эту книгу, он не выставил меня с моей бандой инопланетян за дверь.

Вилма К.

* * *

Пять священных веществ. Пять уровней на пути к Озарению – самому прекрасному и самому страшному, что принесла цивилизация ӧссеан на планеты людей. Гӧмершаӱл, по-терронски называемый Янтарные глаза, проломит барьеры сознания. Лаёгӱр, Лед под кожей, сосредоточит мысли на далекой цели. Ӧкрё, Падение в темноту, уничтожит пламенем все, что было; а янтрӱн, Ви́дение, откроет дверь в новый мир и новую реальность. И, наконец, к душе взовет рӓвё, Голоса и звезды, – и объединит хаос сомнений в единое и единственное целое – в Космический круг Совершенного Бытия.

Такова вера ӧссеан.

Однако существуют и другие. Люди, как Лукас Хильдебрандт, которые хоть и понимают, чего от них хотят, но все равно ни за что не сделают этого как положено. Космический круг Совершенного Бытия они принципиально называют Комическим духом Откровенного Нытья; а вместо того, чтобы идти навстречу Богу, упорно бредут в обратном направлении.

Для них это самый настоящий ад. Или как минимум борьба за жизнь.

Пять уровней неволи, зависимости, безумия.

Лаёгӱр

Глава первая

Таинство Кораблей

«Самые важные вещи происходят втайне, – говорили на Ӧссе. – Ведь наши тайные мысли получают над нами власть». Лукас Хильдебрандт знал и вторую часть этой пословицы, хотя о ней вспоминали не так часто, – и именно она с ужасающей настойчивостью крутилась в его голове, когда он оставлял свой Корабль.

Едва они приземлились, наступил момент безвременья, пока Ее моторы затихали, а корпус охлаждался. Трое на палубе достигли общей цели, а теперь сконцентрировались на других мыслях – каждый на своей. Аш~шад с Фомальхивы с особой увлеченностью наслаждался первыми видами планеты предков. Пилот Джеймс Ранганатан выбежал на площадку и занялся привычным контролем, чтобы поскорее закончить и уйти. Лукас убедился, что за ним никто не идет. После чего пробрался в пустую кабину пилота.

«Втайне». Он отсчитал необходимое расстояние и коснулся неприметного узора на пульте управления. «Знак». Панель раздвинулась и раскрыла небольшое углубление, полное скользкого плазмодия, лужицу без воды. «Священная точка». Лукас глубоко вдохнул и приложил руку к плазмодию.

На него навалилась тяжесть. Казалось, что переборки расплываются… что кабина рушится и падает на него. Так резко и так неуловимо. Ее присутствие, Ее выжидающее сознание за тонкими слоями бархата и тика. Чужая жизнь, которой ему не понять… чужие мотивы, которые он так отчетливо ощущает, но не может описать словами. Лукас вздрагивал в ритме участившегося пульса. Он боялся, что не сможет заговорить, но молчать он тоже не мог.

«Ангаёдаё», – обратился он к Кораблю по старому имени, не земному.

Звуки корабельного ӧссеина качались на волне инфразвука, вызывали тошноту и головокружение… приступы слабости, проходящие через все тело – словно кусок полотна, развевающийся на ветру. «Скажи мне. Открой мне тайну», – без звука шептал он на языке ӧссенских Кораблей. Ноги подкашивались, пришлось опереться на панель и другой рукой. «Это не всё. Я знаю! Я не могу так просто уйти!»

Но этого он уже вслух не сказал и даже не написал Ей.

Между ним и Кораблем возникла особая, неуловимая связь. Он, человек, сын герданки и землянина, отдался Ей на милость – и Ангаёдаё, космическое существо, подчинилась его воле. Этот договор был заключен по-ӧссенски – единственным способом, чтобы заставить Корабль встать на сторону фомальхиванина в ситуации с зӱрёгалом, ӧссенским церковным исполнителем, когда они бежали с Деймоса II и их жизни были под угрозой. К этой сделке Лукас подошел с холодной рассудительностью. Не стал никому объяснять, в чем она заключается. Со стороны и не было заметно – следы иголок давно исчезли с его запястья. Но лаёгӱр сковал льдом кровь – лед под кожей, второе священное вещество, то, что проясняет мысль и обостряет восприятие.

Корабль установил свою цену. Благодаря лаёгӱру Лукас был с Ангаёдаё.

Голову постепенно охватывало безумие. За долгие часы полета ему не раз казалось, что он слышал Ее – голос звучал внутри него, будто проткнувший череп клин. Шепот Ангаёдаё походил на отражающееся от стенок черепа эхо, и в Лукасе росла уверенность, что Она действительно хочет сообщить ему нечто важное. Он упорно боролся за малейший проблеск понимания. Еще во время посадки, пока Она опускалась сквозь слои атмосферы, Лукас сидел, крепко зажмурив глаза, и впитывал каждое Ее содрогание, каждую перемену наклона, каждое колебание в вихре воздуха, будто в последние моменты он мог пробиться к тому, что начинало безнадежно исчезать под нарастающими слоями реальности. И хотя он владел корабельным ӧссеином лучше многих, из Ее тихой речи он не мог выхватить ни слога.

«Получится ли теперь?»

Лукас поднял глаза на противоположную стену, где светилась бледная синева корабельного Зрачка. Он заметил в нем медленное неясное движение, вихрь цветов. Зрачок затягивал его. Поглощал. Трёигрӱ установилось. Лукас вдруг потерял уверенность в том, что его окружает на самом деле: существует ли эта кабина, кресло, переборки, существует ли он сам и фомальхиванин… или же это совершенно другая реальность, намного более древняя и весомая… ӧссенская.

Ангаёдаё колеблется. Чужая воля переплетается с Ее волей. Паутина мотивов – а также слепые пятна, куда не заглянуть даже Кораблям.

Поток слов пробивает пелену тишины.

«Не здесь, не сейчас, Лӱкеас Лус, чужие глаза смотрят, еще не время…»

– Лукас! – в тот же момент произнес за его спиной Аш~шад.

Он услышал звук шагов и распахивающейся двери.

– Что случилось? Ты идешь?

Лукас пришел в себя. Падение в реальность было столь резким, что он был благодарен даже за скользкий и рыхлый мицелий, кипящий под его пальцами, – хоть за что-то он мог держаться. Он вернулся. Навязчивое ощущение, что Корабль собирается что-то ему сказать – не решается, колеблется, получает на это добрó по какому-то тайному каналу, – вдруг его отпустило. Всего нескольких слов на человеческом языке и нескольких секунд в человеческой компании хватило, чтобы снова увидеть Ее как есть: сгусток мицелиальных структур, глянцевая поверхность, блеск приборов – всего лишь машина.

– Конечно, – ответил Лукас Аш~шаду. – Минутку. Осталась одна формальность.

Он вновь вернулся к Кораблю. Выловил из памяти фразы в пятеричном коде.

«Спасибо Тебе, Ангаёдаё, что доставила нас на Землю. Я освобождаю Тебя от Твоих обязанностей», – написал Лукас на плазмодиальной клавиатуре. На то была веская причина. Где-то в Ее утробе заложена программа, которую перед уходом нужно выключить. Определенная фраза, на которую придет определенный ответ.

Однако Зрачок Корабля потемнел. В нем разлилась куда более насыщенная синева – цвет тоски. В синеве показался знак корабельного ӧссеина.

«Не покидай меня».

Лукас вздрогнул. Плазмодий был холодным, но возникло ощущение, будто пальцы горят. Он не мог отвести глаз от символов, бегущих по синему монитору глаза.

«Ты наконец сделал это. Я так долго ждала, когда ты вновь решишься. Ты не можешь меня покинуть, Лӱкеас Лус. Я клянусь в верности и не беру слов назад. Я буду ждать тебя сколь угодно долго… так долго, пока ты не поймешь. Тебе необходима Пятерка, живая вода, Изменение. Соединись со мной. Ты принадлежишь мне. Ты избежишь опасности. Я дам тебе рӓвё. Избавлю от бремени твоего тела», – писал Лукасу Корабль. Тот воспринимал информацию так остро, будто каждый символ выжигали прямо по мозгу.

Но тут на смену темной ӧссенской синеве пришла смесь куда более спокойных цветов. Фомальхиванин вошел в кабину, склонился над панелью управления, и его плечи и длинные распущенные волосы закрыли Лукасу обзор.

– Ты опять болтаешь с Кораблем? – Он взял Лукаса за предплечье и посмотрел ему в глаза. – Лукас?.. Ты меня слышишь? Что-то не так?

Лукас вновь пришел в себя.

«Рӓвё? Избавить от тела?!»

– Нет, – пробормотал он. – Все в порядке.

Вынув пальцы из плазмодия, Лукас одновременно освободился от хватки фомальхиванина.

– Прости, что заставил тебя ждать, Аш~шад.

Он отвернулся и не оглядываясь вышел из кабины.

Вселенная извергла его из себя, а земная действительность втянула, подняла к поверхности, но та сомкнулась, а темные глубины остались внизу – неприступные.

* * *

К

амёлёмӧэрнӱ тоже помнила о тайных вещах. Ӧссеанка в изгнании, не желающая привлекать внимание… у нее глееваринские способности, она старается их скрыть… но, прежде всего, недавно по неосторожности причинила вред здоровью ӧссенского ниндзя, что повлекло его смерть, она лишила верховную жрицу агента и при этом нарушила планы зӱрёгала, церковного исполнителя еще одного верховного жреца, – в таком случае излишка осторожности быть не может. Камёлё разместила защитные сети на всех предполагаемых трассах, чтобы ничто не могло застать ее врасплох. Днем и ночью она чувствовала их на периферии сознания – натянутые паутины, невидимые дорожки, нити, звенящие от напряжения. И вот ее сеть зафиксировала толчок. Осколок информации.

На Землю пристает тот самый Корабль.

Камёлё как раз собиралась уходить. Она пообещала старой Ёлтаӱл, что на выходных поможет с мицелиальной рассадой, потому стояла перед шкафом в своей тесной квартирке на окраине ӧссенского квартала и решала, достаточно ли на улице тепло, чтобы надеть на работу юбку (мини, с бахромой, расшитую бисером), или же все еще холодно и можно натянуть треники (без бахромы, без бисера, удобные, скучные). Но этот удар сверху быстро поменял ее приоритеты. Камёлё побросала одежду на пол и подбежала к окну. Вгляделась в непроницаемое, непостижимое небо.

«Значит, Лӱкеас Лусу удалось. Среди д-альфийцев на базе Деймоса он отыскал чужака с Фомальхивы. Убедил его улететь вместе с ним. Тайком провел на Корабль. И так же тайком провез на Землю».

Был субботний безоблачный, почти весенний день, ничего не предвещало беды – но Камёлё обдало холодом.

Нужно узнать больше. Плавным движением она села на пятки и закрыла глаза. На выдохе ее глееваринское сознание проникло в протонацию.

«Лӱкеас Лус, так близко: его вытянутое бледное лицо в полутьме каюты, гладкие черные волосы, герданский шелк одежды… холодная элегантность, холодное сознание змеи – осколок льда в объятиях тьмы». Лицо было более бледным и угловатым, чем то, которое она когда-то знала: лицо умирающего – все еще молодое, но отмеченное глубокими морщинами на лбу и вокруг рта. Невозможно пережить подобное так, чтобы это не отразилось в глазах. Из глаз Лукаса, из самой глубины, смотрела усталость от всех безнадежных битв. Он терпел боль – часто. И хотя улыбался, выражение его лица не могло этого утаить.

Камёлё вздрогнула. Отвела взгляд от Лукаса и осмотрела Корабль. «Частная яхта по имени Ангаёдаё. Прибытие без лишнего шума». Молодой пилот индийского происхождения проводил формальный контроль. Корабль выпустил нити мицелия, установил обмен веществами с доком и начал их поглощать. «Фомальхиванин». Он на мгновение показался в двери. Его внимательный взгляд скользил по сотовидному доку и по зданиям космодрома, скрывающим горизонт. Затем Аш~шад обратил глаза к небу, мимолетно, украдкой, с недоверием. Но тут же ухмыльнулся, покачал головой и вновь исчез в Корабле.

В протонации тишина. Призрачное, мертвенное спокойствие.

Ногти Камёлё впились в ладони. Странная улыбка Аш~шада стояла у нее перед глазами. Предостережение. Угроза. «Неужели фомальхиванин так глуп? – думала она. – Он позволил обвести себя вокруг пальца? Или же все совсем наоборот, и он знает гораздо больше… чем я?!»

Камёлё напугалась. Она решила осторожно отступать. Выбираясь из своих сетей, она напоминала человека, пятящегося в темноте собственной комнаты и пытающегося не наткнуться на мебель… но едва она приблизилась к двери – образно выражаясь, – как тут же из нее – буквально – вышли эти двое. Они показались из Корабля и по приставной лестнице сошли на площадку.

Неожиданная атака.

Небо озарил блеск змеиного языка, раздвоенная молния. Камёлё заметила ловушку над головой фомальхиванина, раскрывающийся веер. Она ожидала, что Аш~шад с Фомальхивы отскочит в сторону, займет оборонительную позицию и попытается отвести удар, но тот даже не поднял головы. Возможно, даже не заметил ничего необычного. А через мгновение уже и нечего было замечать. Атака развернулась в неожиданном направлении.

Задела сети Камёлё.

У нее зазвенело в ушах; и, хотя физически Камёлё находилась во многих милях от места происшествия, порыв силы был таким мощным, что поднял ее в воздух и швырнул на пол. Эффект напоминал горение фосфора. Камёлё заскулила и свернулась калачиком. Падая, она инстинктивно подала своей сети импульс. Нити, принесшие ей информацию, после прибытия Корабля вернулись в состояние спокойствия – они так удачно сливались с окружением, что далеко не каждый мог их заметить, при этом растянуты они были над всем космодромом, готовые принимать ее глееваринские приказы. Сейчас же в одно мгновение нити натянулись и напряглись от порыва силы. Они отразили атаку: лезвие прошло по лезвию.

Шок. Миг хаоса. Нападающий колеблется.

Кто бы то ни был, он не ожидал, что хозяйка сети отреагирует так быстро. Энергия атаки бесцельно разлилась в пространстве, словно вода, что брызнет и стекает по стене. Кроме того, змеиный язык поблек и исчез.

Это было одно лишь мгновение. На космодроме обошлось без световых эффектов и звуков. Фомальхиванин даже не обернулся. Не стал оглядываться и выяснять, что происходит над его головой. Более того, он даже не замедлил шага.

Камёлё выдохнула, потрясенная. Она убедилась, что всё позади, и медленно ослабила свою сеть. «Рё Аккӱтликс, вот это самообладание, – думала она, не веря своим глазам. – Или этот парень даже не в курсе, что это был вопрос жизни и смерти».

Глеевари рассмеялась. «Лучшая шутка вечера!»

Лус был уверен, что фомальхиванин обладает исключительными глееваринскими способностями. Он сделал бы все, чтобы объединиться с ним, ведь ему нужна сила фомальхиванина. Но ведь и Лус может дать маху. Глядя на фомальхиванина – на его молодое и загорелое, но некрасивое лицо, на чрезмерно мускулистое тело и слишком широкие плечи, обтянутые тесной рубашкой, наконец, на его вульгарные, кричаще желто-золотые волосы до середины спины, – Камёлё без труда могла себе представить, что на самом деле он – надутый идиот, который только и может, что покупать перекись и продавать дешевые трюки.

С другой стороны, стоило учесть, что покусившийся на жизнь фомальхиванина также верит в его способности. Видит в нем угрозу. Иначе едва ли бы он стал себя утруждать.

Шок после атаки начинал отпускать. Желудок сводило, но на такую роскошь, как тошнота, у Камёлё не было времени. Она оценивала ситуацию. Скорее всего, в ближайшем будущем фомальхиванину ничто не угрожает. В протонации Камёлё увидела, как он вместе с Лусом покинул мостки, смешался с толпой в главном коридоре и направился к выходу. Атаки среди толпы людей можно не ожидать.

Вот только проблема теперь появилась у Камёлё. Ее реакция во время атаки была инстинктивной – она натянула веревку, будто человек, вздрогнувший от страха и схватившийся за спасательный канат. Остались следы. Станет ли кто-то их изучать? Выяснять, кому сеть принадлежала? Пока этот кто-то исчез из протонации и не оставил после себя ни одного отпечатка. И все же Камёлё знала, кто это был. Кто это должен быть.

Зӱрёгал. Ӧссенский исполнитель – человек с широкими полномочиями, действующий по поручению одного из верховных жрецов Церкви. Детектив, судья, идеолог, палач.

Хотела она того или нет, Камёлё была замешана.

Зӱрёгал вился вокруг Луса уже несколько недель. Пытался помешать ему встретиться с фомальхиванином. Заметив его впервые около месяца назад, Камёлё задумалась, не обратиться ли ей к нему и не попытаться ли с его помощью добиться того, чтобы церковный собор на Ӧссе вновь открыл ее дело и отменил ссылку на Землю. Но об этой идее пришлось быстро забыть. Она вмешалась в ведение допроса и попыталась спасти священника, осужденного зӱрёгалом на смерть, – чем и настроила зӱрёгала против себя. Стараясь избежать подозрений, она навлекла на зӱрёгала гнев Маёвёнё, земной верховной жрицы. Этого хватило, чтобы в его глазах стать врагом. Все это время она надеялась, что зӱрёгал настолько утомлен допросами, убийствами, пытками и прочими рабочими обязанностями, что пункт «отомстить Камёлёмӧэрнӱ» в его дневнике окажется где-то в самом конце списка. А теперь она нарушила его планы в третий раз. Будто поставила цель – не дать ему о себе забыть.

Ситуация не радужная. И выбраться будет сложно. Следи за Лусом сама Камёлё, на ее пути постоянно будет возникать зӱрёгал. Остается лишь надеяться, что ему не удастся ее идентифицировать. Что он будет считать ее агентом верховной жрицы Маёвёнё – как сама Маёвёнё считает ее агентом зӱрёгала. Может, эти двое разберутся между собой и обойдутся без нее. Но лучше всего – не дать себя найти.

В экстрасенсорной сфере все оставалось удушающе неподвижным – ни намека на применение силы. Камёлё чувствовала подвох, но дальше ждать было нельзя. Дальше будет только хуже. Она принялась за зачистку. Рвала нити, пока от них не оставались лишь бледные следы, и пыталась развеять их в пространстве. Камёлё почти выбралась. Если зӱрёгал до этого момента ее не схватил, наверное… наверное, ей удастся…

«Вот где ты прячешься!» – рявкнул в этот момент ӧссенский голос в ее голове. Волна, будто плавник, рассекает воду. Плеск и водоворот. Слова в мыслях.

Камёлё попятилась и сжалась. Она пыталась не давать вторгшемуся ни намека, который помог бы ему опознать ее и впоследствии допросить с пристрастием. Но о глееваринской невидимости речи уже идти не могло. Она чувствовала. Мысли зӱрёгала были направлены прямо на нее. Он пробивал себе дорогу к ней. Смотрел на нее сквозь все завесы… сквозь гущу глееваринских иллюзий… сквозь стену дыма и сквозь туман. Словно порыв обжигающего ветра пустыни, ее вдруг настигла его ярость.

«Да кто ты такая? – полоснул Камёлё резкий вопрос. – Зачем ты мне мешаешь?!»

Ее охватила паника. Как ему удалось так точно определить цель? Камёлё строила вокруг себя оборонные стены, замутняла протонацию и пыталась исчезнуть из его поля зрения, но он подбирался все ближе и ближе. Его невозможно было сбить с толку. И, увидев неизбежное, необратимое приближение, она вдруг поняла.

У зӱрёгала есть ее вольт. Личная вещь, принадлежащая ей, связанная с ней.

Все это время Камёлё боялась, что подобное может произойти, ведь именно такую вещь она однажды потеряла. Ее первая встреча с зӱрёгалом закончилась погоней по крышам. Перед тем как начать взбираться по стенам храма, ей пришлось снять обувь – а потом уже не было возможности вовремя забрать ее. Она вернулась за ней через пару часов, когда все утихло. Из-за такого барахла ей пришлось устроить целую экспедицию, изнуряющую и рискованную, включающую выполнение разнообразных акробатических трюков и разбрасывание пятен в протонации, будто зерен для голубей. Но обуви не было. Камёлё не решилась заглядывать в протонацию и выяснять, что случилось. Может, ее так быстро убрала клининговая компания. Может, нашелся бездомный, недостаточно уважающий свои ноги или же настолько желающий заняться спортом, что забрал ее растоптанные шиповки себе. А может, не было никакого счастливого случая и ее обувь действительно унес зӱрёгал, осматривая по привычке окрестности после ее побега, как и положено ему по службе. Ну, теперь все было ясно. У него была ее визитка. Туфелька Золушки.

Вольт – серьезное оружие. Он дает преследователю отпечаток личности. Сообщает о всех намерениях. Камёлё допустила и куда более страшную перспективу. Зӱрёгал мог знать о ее сети над космодромом все это время. И на самом деле атаковал не фомальхиванина. Несколько дней назад она убила при самообороне глееварина верховной жрицы Маёвёнё, посчитавшего ее помощницей зӱрёгала. Камёлё оставила на теле знак зӱрёгала, чтобы отвести от себя подозрение. Если зӱрёгал смог узнать, что это она повесила на него убийство, он вполне может быть на нее немного зол. Однако с нападением он временил до прибытия Корабля с фомальхиванином, но лишь для того, чтобы быть уверенным, что его таинственная противница будет в этот момент подключена к собственной сети. Он хочет избавиться от нее.

Камёлё не стала ждать, пока он подберется еще ближе. Она отключилась от протонации. В ней осталось столько запутанных следов, что зӱрёгал вычислит ее личность в течение нескольких минут, – это было очевидно; однако, останься она погруженной в экстрасенсорную сферу, он добрался бы до нее за пару секунд. Речь шла о времени. О жизни.

Глеевари окинула взглядом квартиру. Сюда она уже не вернется. Как только зӱрёгал раскроет ее личность, ему станет известен и адрес. В чемоданчик, где обычно хранились сушеные ӧссенские вещества, она бросила деньги и пару вещиц. Дилемма с одеждой решилась быстро: беглой глеевари ни к чему мини-юбки с бисером. Камёлё натянула спортивные штаны и схватила с вешалки черную кожаную куртку, после чего выбежала из дома. По дороге каждый свой шаг она стирала из протонации.

Ӧссеанки Камёлёмӧэрнӱ в этом мире не существует.

* * *

У Матери – у Ёлтаӱл – был медиант.

Заглянув в заднее помещение магазинчика, Камёлё увидела только спину в ярко-зеленом пончо, но на столе перед ним лежал включенный микродовый диктофон, а в воздухе висело несколько стереокамер, так что в его профессии и умыслах сомневаться не приходилось. Из протонации удалось достать даже имя – Джеральд Крэйг. Он работал на престижную станцию.

Ёлтаӱл улыбалась. Она незаметно скрестила пальцы в знак того, что знает о присутствии Камёлё, но паузу в речи делать не стала. Тон ее голоса был тихим, сонным. При каждом жесте, каждом плавном движении широкие рукава ее фиолетового облачения развевались вокруг костлявых рук. То тут, то там блестели ритуальные ӧссенские кольца. И голова медианта медленно покачивалась в том же ритме – туда-сюда, туда-сюда.

Камёлё вошла в состояние невидимости и осторожно пробралась к лестнице в подвал. Магазинчик Ёлтаӱл с эзотерическим барахлом был первым местом, куда она направилась, убегая от зӱрёгала. Она отталкивалась от того, что работает здесь, хотя сегодня стоять за прилавком времени не будет. Но тут можно раздобыть мицелиальную завесу. Глеевари хотела спуститься прямо в подвал к бочкам с мицелиальной рассадой, чтобы не слушать, как бабка обрабатывает бедного журналиста, но спасения не было.

– Цвет их может быть двойным, тройным или же четверным, – доносился до ее ушей гипнотизирующий голос Ёлтаӱл. – Нижний – цвет демона Глины. А верхний – цвет ветра Всех стран света. Между ними лежит Река всех Рек и Огненное солнце…

Имена всевозможных духов, демонов и прочего магического реквизита старая обманщица, как всегда, выдумывала на ходу.

– Каждому соответствует что-то свое. Иногда необходимо четыре цвета, чтобы охватить сложную действительность; бывает же, что гармония так совершенна, что хватит и двух, так как лишние в конце концов только нарушили бы гармонию. Неповторимая комбинация в каждой бутылочке составляет предсказание. Выбранная тобой лично расскажет о тебе все. И наоборот – ее обратный эффект гармонизирует твою ауру! Решай сам.

– Но я… – пискнул паренек. Затем откашлялся. – Я бы хотел взять у вас интервью. Я пришел не для того, чтобы выбирать какие-то…

– Знаю, знаю, – перебила его Мать с невозмутимым спокойствием. – У тебя совсем иное предназначение, более того, ты способен заглянуть в суть вещей намного глубже, чем обыкновенный человек. Но ведь и я смотрю на тебя не как на обычного клиента! Я понимаю, что ты не веришь в подобные вещи, сын мой. Никто не отнимает у тебя права на сомнения.

– Вот именно. Я… – снова попытался начать молодой человек.

– Конечно, так и должно быть, – ласково прервала его Мать.

Успокаивающие движения ее ладоней сеяли тишину, словно покрывали водой все возражения.

– Проницательный рассудок всегда в плюс. От остальных я жду хотя бы крупицу веры, но тебе предоставлю эту возможность без каких-либо условий. Бесплатно. Стоит дать тебе шанс составить свое мнение.

Вот и оно, главная наживка – ключевое слово, стальной крючок, спрятанный в куске сладкого теста речей. Медианты больше всего на свете хотят составить мнение, хотя редко оно бывает их собственным. С другой стороны – собственных мнений всегда был недостаток, на каждого и не хватит.

– Однако, хоть мы и подойдем к вопросу из чисто исследовательских побуждений, потребуется некоторая концентрация, – драматически вещала Прастарая. – Представь, что тебя высадят на заброшенном острове. Бутылочка, которую ты выберешь, – это единственная вещь, которую ты можешь с собой взять. Ее цвета должны быть тебе так близки, чтобы ты смог прожить с ними весь остаток жизни и никогда не пожалеть о том, что не выбрал другие. Они демонстрируют твою силу и слабость. Слабость между тем необходимо принять, а ошибки необходимо видеть… ведь пока твои мысли скрыты, они получают над тобой власть. Пойми, если ты выберешь то, кем хочешь быть, вместо того, кем ты являешься на самом деле, это приведет к большому противоречию и непокою в душе. Долго так не протянешь. Подобный выбор ничего о тебе не скажет, зато постоянно будет вызывать чувство вины, пока ты сравниваешь себя со своим идеалом. Потому выбирай с умом. Выбирай так, будто от этого зависит твоя жизнь. Выбирай со знанием, что другого шанса уже никогда не будет.

Камёлё тихо оперлась о дверной косяк. «А у нее неплохо выходит, – думала она. – Идеальную заварила кашу, без комочков. Решится ли парень…» Но все было ясно – к сожалению. Джеральд Крэйг не лучше и не хуже остальных. Его тоже подмывает любопытство. Он не верит ни в демонов Глины, ни в дурацкие бутылочки, но в его голове все равно крутится мысль – а что, если в этом что-то есть. Он мечтает о сенсации. Мечтает о славе. Боится, что если не возьмет всего, что ему предлагают, то позже пожалеет. Слова Прастарой звенят в его голове, как и в голове Камёлё: «Другого шанса уже не будет».

Она закрыла глаза. В темноте опущенных век она вдруг услышала саму себя, шепчущую то же самое.

«Другого шанса уже не будет, Лус. Никогда».

Ее рот скривился. Ӧссе. В воспоминаниях вился чудовищный удушающий страх – страх, который поднимался в ней тогда и медленно наполнял от кончиков пальцев ног до самого горла: страх необратимых последствий необратимых событий. До рассвета остается час. Небо приобрело зеленоватый оттенок утра. Двое, Лӱкеас Лус и Камёлёмӧэрнӱ,– под каменным сводом задних ворот монастыря ордена Вечных Кораблей в Тёрё Мӱнд, в самом центре Скӱтё… втайне. Тогда Лукас Хильдебрандт был в том же возрасте, что и этот парень, но выбор, вставший перед ним, был несравнимо тяжелее.

Как далеко он зашел на своем пути? И как близко ему теперь… таинство Кораблей?!

Камёлё знала о темноте, пожирающей его заживо и тянущей к смерти. Его призрак вставал перед ней, его лицо она видела в каждой тени – и это уже не лицо паренька из Тёрё Мӱнд, которое было ей когда-то знакомо, это ужасающая маска смерти. Ведь он до сих пор сталкивается с последствиями совершенных тогда ошибок. В конце концов, присутствие зӱрёгала свидетельствует о том, что никакая гипотетическая Река всех Рек не смогла бесследно смыть старые события. Сама Камёлё не хотела иметь ничего общего со всем этим – ни с Кораблями, ни с зӱрёгалом, ни с Лӱкеас Лусом, и все равно оно снова настигло. Зӱрёгал идет по ее следам. Из-за него ей придется бежать через полмира, скрываться за мицелиальными завесами, стирать следы, жить в невидимости…

– Я позову свою ассистентку, – объявила вдруг Мать Ёлтаӱл. – Она отведет тебя к месту Выбора.

Она подняла медный колокольчик с длинной рукояткой из слоновой кости и энергично в него зазвонила.

Камёлё отступила за дверь. Она знала, что планирует старая комедиантка. Затащить бедного медиантишку в подвал и заставить выбирать обещанную бутылочку с личной комбинацией цветов в скользком влажном коридоре, полном плесени, чтобы добавить происходящему духа серьезности и приключения. Камёлё, как глеевари, в подобных ситуациях по контракту отвечала за создание атмосферы. Ожидалось, что она добавит драматургии чем-то таинственным – мерцанием свечек, телекинетическим порывом ветра или слабой ментальной атакой – чем-то, что вызовет ощущение, что не обошлось без вмешательства сверхъестественных и весьма мистических астральных сил.

Она обдумывала, как сбежать. Когда на хвосте зӱрёгал, нет времени разыгрывать театр. Но в этот момент она заметила новую возможность.

«Ведь к медиантам с уважением относится и Церковь. Конечно, зӱрёгал может убить и Крэйга, но он точно не станет этого делать, не взвесив хорошенько последствий. Это не стопроцентная гарантия безопасности. Но лучше, чем бездумный – и безнадежный – побег». Так рассудила Камёлё и, прежде чем успела все обмозговать, вышла из невидимости и вошла в комнату, будто только что подоспела.

Паренек смотрел на нее. И наконец увидел.

На его лице отразилось удивление… затем желание… затем румянец.

Глеевари всегда умеют вызвать подобного рода расположение.

«Ты удивлен, Лус? – крутилось в голове Камёлё, пока она затягивала петлю внушения. – Мы с тобой уже никогда не встретимся. Я всегда найду способ избежать встречи! Джеральд Крэйг, может, и не совсем как ты, но он под рукой. Я ему нравлюсь. И он мне нужен. Я уйду с ним – без проблем – вот увидишь!»

Уйду с ним.

Глава вторая

Измельчение ӧссенских грибов

Из квартиры повеяло холодом: отопление было выключено неделю. Всё на своих местах, что доказывал старый добрый трюк: на столе и в двух местах в книжном шкафу лежали волосинки – точно так же, как Лукас их оставил.

– Ты и правда ждешь проблем, – проронил Аш~шад.

Он задумчиво наблюдал, как Лукас осматривает свой стол.

– Ты учитывал, что на прошлой неделе кто-то мог прийти сюда вынюхивать.

– Если бы я не ждал проблем, то нашел бы тебе комфортный номер в отеле вместо того, чтобы пытаться устроить у меня в гостиной, – заверил его Лукас.

Он отнес в кухню пластиковую шкатулку, которую по дороге забрал из сейфа, включил молекулярный измельчитель отходов и натянул хирургические перчатки. После того, что с ним сделал ӧссенский Корабль, он решительно не собирался прикасаться к мицелию голыми руками. Лукас осторожно выловил свой чип и аккуратно вытер его салфеткой. Остатки мицелиальной завесы, включая перчатки и шкатулку, он бросил в измельчитель. Было бы крайне безответственно смыть такой кусок мицелия в канализацию. Успешно избавившись от всех ӧссенских грибов, он сел в кресло, включил нетлог и позвонил Пинки.

В тот же миг на него обрушилось ликующее и восторженное «привет» и «слава богу».

– Ты наконец вернулся! Мне собраться и приехать? – жадно спрашивала она.

– Конечно. Но не пугайся. У меня ночует мой друг.

Пинки тут же потухла.

– Тогда… тогда в другой раз. Не хочу мешать.

Увидев ее расстроенное лицо, Лукас не смог позволить ей вот так просто остаться там, где она была. Кроме того, он в некотором смысле нуждался в ней – ему казалось важным как можно скорее познакомить фомальхиванина с максимальным количеством людей из своего окружения и обвить его тем, что так двусмысленно называется социальной сетью.

– Ты не помешаешь, Пинкертинка. Побудь хозяйкой. Жду тебя у нас дома, – заверил ее Лукас и отключился.

Это был лучший способ заставить Пинки сделать что-либо – чувство ответственности, решительное слово и оконченный разговор. Теперь ей ничего не остается, кроме как приехать. Ведь она никогда не осмелится перезвонить и начать с ним спорить.

И точно так же не осмелится не подчиниться.

– Милая девушка, – проронил Аш~шад с хитрой улыбкой. – Но ты не слишком-то ее ценишь.

Лукас бросил на него испепеляющий взгляд и тут же позвонил Софии, чтобы немного уравновесить степень уважения и неуважения. Его сестра лежала на животе на кровати, одетая лишь в трусы и футболку, и, в отличие от Пинки, ради него совершенно не потрудилась встать. Она подняла глаза от книги и нахмурилась, глядя на него.

– Ага, позвонил, значит, гадина подлая, – огрызнулась она.

– Софи, мне правда очень жаль, что я не пришел на обед, – быстро заговорил Лукас.

София ткнула в него пальцем, как Дядя Сэм на вербовочном плакате.

– Это твои проблемы, Саруман. Ты остался без отличного маринованного лосося. Хрустящего! Ароматного! С ӧссенскими приправами, – перечисляла она с неотступным выражением лица. – Он так и таял во рту, ням!

– Как насчет повторить завтра? Завтра воскресенье.

– Завтра?! Хочешь сказать, я должна сейчас встать с кровати и пойти мариновать рыбу? Какая наглость! Ты получишь только кусок сухого хлеба!

– Я приведу гостя.

– Гость тоже получит сухой хлеб.

– Гость любит клубнику. Кроме того, с нами придет Пинки.

– Отлично. Купите пиццу и съешьте ее у меня под дверью.

– Софи, неужели я никак не могу тебя задобрить?

– Ну конечно! Жду витиеватых извинений на корабельном ӧссеине, девять белых роз и миску твоей крови.

– Бутылочки суррӧ не хватит? – со смехом предложил Лукас.

– Хорошо, – сдалась София. – Извинение, цветы и суррӧ.

– Да смилостивятся небеса, да смягчится твой взгляд, полный злобы, о София, Высшая из Высших… – Лукас начал с небольшими поправками чувственно цитировать «Третий псалом кающихся».

София подперла подбородок рукой и с улыбкой его слушала.

– Лукас, я просто обожаю, когда ты говоришь на ӧссеине, – сказала она после второго четверостишия. – Эти твои певучие дифтонги… идеальное ударение… а это прекрасное дрожащее ӧссенское «р»!

– Там еще сорок восемь строф, – заверил ее Лукас. – Через пару минут будешь меня на коленях просить, чтобы больше не слышать этого дрожащего «р».

– Сдаюсь! Об этом не подумала! – застонала София. – Так и быть, ты прощен и без цветов.

В ее глазах еще искрился смех, но улыбка угасала.

– Да, приходите все. Ровно в час. Я неделю назад говорила с Пинки, так что лосось уже замаринован, – добавила она. – Я рада, что ты вернулся без происшествий, Лус.

Лукас ухмыльнулся. Они с Софией во многом понимали друг друга без слов. Он совершенно точно знал, что София ждет подробностей о поездке. Но также он знал, что в открытую она об этом не спросит.

– Тогда до завтра, – пообещал он.

– Хм. – София закусила губу. – Кстати… Этот ваш Совет – то еще заведение! Представь себе, по стереовидению спросили Стэффорда, правда ли, что на Д-альфе есть люди с экстрасенсорными способностями! Разве не смешно верить в такое в наше время?

Лукас молниеносно сориентировался.

– Люди уже не знают, что выдумать, – рассмеялся он. – И что же он ответил?

– Что ничего не знает.

– Стоило ожидать. Стэффорд в такие вещи не верит. Слушай, Софи… мне взять синее или белое суррӧ?

– Выбери сам. Это ты знаток ӧссенской кухни!

София махнула рукой на прощание и завершила разговор.

Лукас уткнулся лицом в ладони и закрыл глаза. «Так они всё пронюхали. Жуки проклятые! Все не так просто, кто-то им сообщил, и этот кто-то заинтересуется Аш~шадом. Спасибо за предостережение, Софи». Он мысленно всех проклинал.

Вдруг Аш~шад прервал поток его размышлений – и, к удивлению, спросил не о медиантах.

– Сколько их у тебя?

Лукас поднял голову.

– Чего?

– Женщин.

– Всего одна. Это была моя сестра.

Аш~шад посмотрел на него с удивлением.

– Что? Сестра? Наверное, сводная? – решил он убедиться.

Лукас рассмеялся.

– Я ее знаю тридцать пять лет, с ума она меня давно сводит!

Аш~шад взял его за запястье и посмотрел на дисплей нетлога, где еще остался последний кадр с лицом Софии.

– Она совсем на тебя не похожа. У нее совершенно другие глаза.

– Вся в мать. Зато я… – Лукас сглотнул.

Фраза, которую он должен был произнести, застряла в горле.

– Я очень похож на отца.

Аш~шад пристально смотрел на него. И не отпускал запястья. Хватка становилась все крепче.

– Лукас… Твой отец…

– …в таком случае выглядел в точности как я – это логическая связь эквивалентности, – заверил его Лукас и вырвал руку.

Он переключил нетлог на большой экран, и лицо Софии появилось на телестене, так что фомальхиванин больше не имел повода хвататься за его запястье. Лукас бросил нетлог на стол и отправился на кухню, чтобы поставить чайник.

На всякий случай он прошелся по полке с ӧссенскими запасами, хотя прекрасно знал, что ничего достаточно мощного там не найдет – ни идиотского гӧмершаӱла, ни тем более лаёгӱра или ӧкрё. Жаль. Или, лучше сказать, к счастью. Хотя шел уже четвертый день, Лукас до сих пор не избавился от неприятного внутреннего трепета и неопределенной досады. Конечно… по сравнению с тем, что он переживал во времена старого профессора, когда регулярные дозы ӧссенских грибов были в привычке, эти небольшие неудобства выглядели смешно – но похмелье всегда затягивается. Лукас мысленно в сто пятидесятый раз проклял ӧссенский Корабль, который своим грибным коктейлем разрушил его метаболизм, но стиснул зубы и выбрал приятный желтый наршаӱл, легкий вечерний напиток без каких-либо стимулирующих, галлюциногенных, наркотических или иначе действующих эффектов.

Когда Лукас вернулся в комнату, улыбка Софии с телестены пропала.

На него смотрели полные ужаса глаза Роберта Трэвиса.

* * *

Н

а здании «Спенсер АртиСатс» светились во тьме гигантские экраны телестен, беспрерывно показывающих рекламу. Им составлял компанию свет одного окна.

– Господин Хильдебрандт? Директор вас ожидает, – сообщил швейцар, считавший код с нетлога Лукаса и наконец открывший дверь безопасности.

Лукас проскользнул внутрь. На мгновение он задумался, какова вероятность, что зӱрёгал скрывается в одном из темных коридоров между проходной и офисом Трэвиса. Затем он раздумывал, стоит ли рисковать подъемом по лестнице или застрять в лифте по тщательно заготовленному кем-то плану. Но в целом дело того не стоило. Подобные вопросы решаются иначе. Зӱрёгалу не нужно гоняться за ним по коридорам – когда ему потребуется, он просто заставит Лукаса найти себя. В определенных условиях можно подчиниться насилию по собственному желанию – особенно если за тобой долг. Только Роберт Трэвис представляет себе сложившуюся ситуацию как фильм о мафии.

До этого лицо директора Спенсеров в нетлоге было совершенно зеленым, зубы у него стучали. Однако Лукас не верил, что ему грозит опасность от рук ӧссеан. Конечно, он знал, что может случиться, если они придут за ним. Посадят в его собственное пафосное кресло. Даже не придется связывать ему руки, он все равно не сможет дать отпор. Очки и линзы с него снимут. А потом будет плохо. Но Лукас сомневался, что все зайдет слишком далеко. Зӱрёгал не дурак, он должен знать, что о полете на Марс Трэвису ничего не известно. А если и не знает, то узнает после первого же вопроса. Немного неудобства и какое-нибудь миленькое трёигрӱ, быть может, будут Трэвису даже на пользу – по крайней мере, избавят его от лишних иллюзий. Он не выдаст ничего, что повредило бы ему лично, ведь он ничего не знает. Не стоит опасаться и какого-либо весомого физического ущерба.

Они не станут ему вредить. Он сдастся гораздо, гораздо быстрее.

Роберт Трэвис стоял в двери и выглядывал в коридор.

– Наконец-то! Люк… Господи, как хорошо, что ты здесь! – пискнул он.

Выбежав ему навстречу, он взволнованно схватил Лукаса за руку и потащил через офис секретарши в свою директорскую берлогу.

– Ӧссеане! Люк, они идут за мной!

Лукас бросил на него испепеляющий взгляд.

– Быть не может! – сказал он с холодной усмешкой.

Трэвис выглядел обиженным. Но это помогло. Может, он дважды не отличился смелостью, но доля ума в нем нашлась – подобной пощечины ему хватило. Он резко перестал теребить рукав Лукаса и собрал остатки достоинства.

– Я не преувеличиваю! Нужно уметь распознавать настоящую опасность, – возразил он упрямо.

С горьким торжеством он указал на глиняные дощечки, вывешенные вокруг его ценнейшей ӧссенской мандалы.

– Ты сам прочитай. Может, ты помнишь, что здесь было раньше. До вчерашнего вечера все так и оставалось! Но сегодня утром, когда я тут с… хм, зашел кое за чем… я нашел это.

Лукас обвел глазами весь круг. Надписи действительно кто-то поменял, но совершенно не в том духе, в котором прежде собирался он сам. Вместо «покорно благодарим» было «уста Аккӱтликсовы в гневе будут пить», приветливое «смиритесь и нас простите» изменилось в угрожающее «будь проклят до дна темноты», а из изначального «дайте же свои тела» вышло «навсегда мы поглотим твою душу». И, конечно, в создавшейся логике знак «дар» был заменен знаком «кровь». Лукас вздохнул. «Существо низшего мира, навсегда мы поглотим твою душу и жизнь – так сила наша возрастет и голод будет утолен, будь проклят до дна темноты! Уста Аккӱтликсовы в гневе будут пить кровь твою». Стоило признать, это совсем не успокаивало.

С другой стороны – напечатанные на глиняных дощечках надписи не выражают тонких оттенков значения. Угроза, сложенная из полуфабрикатов, едва ли может отразить истинные замыслы и планы – что уж говорить о точной степени недовольства. Будь то офис и мандала Лукаса, он бы скорее махнул рукой и подождал, пока заинтересованные его душой, жизнью и кровью сообщат о гневе Аккӱтликса что-нибудь конкретное. Но сейчас рядом с ним стоял Трэвис и вновь умоляюще хватал его за рукав дрожащими пальцами.

Трэвис, с непостижимым доверием одолживший ему свой корабль. Трэвис, теперь со столь же непостижимым доверием ожидающий, что в огне апокалипсиса разверзнутся небеса.

Явится стальная пасть Насекомьего бога.

Опустится вниз, будто люстра.

И откусит ему голову.

– Что… что ты об этом думаешь, Люк? – взволнованно повторял Трэвис. – Что, по-твоему, мне делать?

Лукас ухмыльнулся. «Послать ӧссеан за мной, если они сами не найдут, Боб!» Если говорить без прикрас: главная гарантия безопасности для Роберта Трэвиса состояла в том, что для ӧссеан он – полный ноль. Это был настоящий вызов для любого дипломата, ведь чтобы сообщить нечто подобное человеку со столь раздутым эго, потребуется особый такт; однако Лукас рассудил, что в целях сохранения хороших отношений со «Спенсер АртиСатс» самым тактичным выходом будет полное отсутствие презентации собственных взглядов.

– Для начала одна мелочь, – только и сказал он. – Поверни их обратно.

– Что?! – вскрикнул Трэвис. – Но я не могу! Люк, ты не понимаешь. Это сделали ӧссеане! Они были здесь! Они пытаются на что-то… намекнуть!

– Намекнуть?! – рассмеялся Лукас. – Называй вещи своими именами, Боб. Они просто тебе угрожают. Ну и что? Просто поверни обратно.

– Повернуть… эти глиняные…

– Ага. Дощечки. Вокруг своей оси. Хотя бы так, как было раньше, – если только ты не выдумаешь что-нибудь повеселее.

Роберт Трэвис поднял трясущуюся руку. Очевидно, он искренне старался прислушаться к совету своего гуру: впился глазами в один из дисков, протянул руку, почти… Однако, видимо, в воздухе была некая невидимая граница, которую его рука не могла преодолеть – несколько мгновений она нервно тряслась у ближайшей глиняной дощечки, будто натыкалась на стекло, после чего вторая перехватила ее и опустила обратно в жесте полной беспомощности. Опуская руки, он почти незаметно коснулся пальцами мицелиальной поверхности мандалы.

– Я боюсь, – выдавил из себя Трэвис. – Я не смогу. Люк, если ты думаешь, что это поможет… пожалуйста… пожалуйста, сделай ты.

– Я не думаю, что это поможет! – отрезал Лукас.

Его раздражала бесхребетная мягкость, которую он чувствовал в Трэвисе… если не говорить прямо – трусость, – а также невольная иррациональность человека, смеющегося над богами и в то же время трясущегося от ужаса перед лицом магии. О чем Трэвис вообще думал? Что, поверни он пару глиняных дощечек, прибитых к стене, пробудится великое волшебство?

– Это кусок глины, Боб, – не что иное, как кусок обычной дешевой керамической глины! Никакой это не голос божий! Смена надписи ничем не поможет. Это лишь выведет ӧссеан из себя, если они увидят, не больше. Я не стану делать этого вместо тебя. Почему я должен их провоцировать и нести ответственность?

Трэвис выглядел совсем растерянно.

– Тогда почему… почему ты меня заставляешь… – пискнул он.

– Потому что я хочу видеть, как это сделаешь ты! – бросил Лукас ему в лицо.

Он больше не мог сдерживать свою язвительность.

– Дело все в том же, Боб, – как и несколько лет назад, когда ты не согласился с моим отцом. Я думал, если ты найдешь в себе смелость на сопротивление, то сможешь дать им отпор. Если бы ты повернул все обратно, было бы хорошо. Если бы ты выложил новую оскорбительную надпись – было бы еще лучше. А если бы ты сорвал дощечки со стены, бросил их в мусорное ведро и просто сказал бы мне, чтобы я шел куда подальше с такими глупостями, – у тебя бы даже была надежда!

Лицо Роберта Трэвиса разваливалось. Разваливалось на черты, скривленные ужасом, и на черты, скривленные отчаянием, на куски и кусочки, на румянец и трепет. Лукас видел лишь слезы на глазах – ничего больше, так как был не настолько жестоким, чтобы наблюдать за разрушением до конца. Он сунул руки в карманы и отвернулся к окну.

Он не мог понять. Честно говоря, ощущение неуместности было так сильно, что Лукас чувствовал, будто находится в каком-то призрачном сне. «Рё Аккӱтликс, почему он мне столько позволяет? Почему не обвинит меня, наконец? – возмущался он в мыслях снова и снова. – Почему хотя бы не спросит?» При разговоре по нетлогу не прозвучало ни одного упоминания о Корабле, что было вполне логичной осторожностью; но столь же логичный Лукас ожидал, что, едва он перешагнет порог, Трэвис в тот же миг начнет осыпать его упреками и будет ждать подробных объяснений. Ведь он должен осознавать, что резкое недовольство ӧссеан как-то связано с этой поездкой! Все инстинкты Лукаса предостерегали не начинать говорить об этом первым, хотя, конечно, он был готов к череде обвинений. Он ждал их. Готовился отражать всеми силами своего ума, так как лишь от того, каким образом Лукас преподнесет ситуацию, зависит последующая благодарность или же ненависть Трэвиса. Перепалки не избежать!

Однако Трэвис не спрашивал, что произошло с Кораблем. Не спрашивал, за что именно он должен отплатить Аккӱтликсу собственной кровью. Он плакал у Лукаса на плече и хватал его за рукав вместо того, чтобы осыпать ругательствами. Лишь сейчас Лукас начинал допускать, что уважение Трэвиса к его персоне, очевидно, так велико, что он просто не решается спросить.

Неловко.

И в то же время хитро.

Если бы Трэвис начал его упрекать, Лукас бы с легкостью ему возразил, однако вместо этого он смотрел на него снизу вверх, словно перед ним стоял бог. Его отчаянная, жалобная беспомощность была утомительна.

– Люк… они… они меня убьют, – всхлипывал Трэвис за его спиной.

Лукас закатил глаза. «Конечно, а поскольку твоя жизнь имеет для человечества неизмеримую цену, это будет серьезная потеря».

– Неужели ты настолько их раздосадовал?

– Ты… думаешь, что нет?

Лукас стиснул зубы.

– Слушай, Боб. Сядь в кресло. Если тебе поможет, выпей таблетку от нервов. Или выпей еще чего. Что угодно, главное, перестань ныть. Я скажу тебе, что, по моему мнению, они сделают, а потом ты оценишь ситуацию. Всегда можно найти выход.

На самом деле он решительно не считал, что выход можно найти из любой ситуации; однако от роли гуру для зареванного Трэвиса убежать было нельзя. «Как ты прекрасно знаешь, то, что с ним происходит, происходит исключительно из-за тебя, – усмехнулось его сознание. – И справиться с этим он не может. В нем нет и миллиграмма смелости».

Чувство вины на мгновение стало таким сильным, что Лукасу страшно захотелось сказать Трэвису о фомальхиванине хотя бы вскользь. Однако свой выбор он уже сделал – в тот момент, когда выклянчил у него Корабль и не упомянул, что дело, для которого Она, Ангаёдаё, была нужна, влечет за собой некоторые риски. Не посвятив Роберта Трэвиса в дело тогда, Лукас не имел права делать этого и сейчас, так как знание всех связей лишь навредит ему перед лицом ӧссеан. Грехи Лукаса Хильдебрандта однажды тоже останутся без отпущения. Угрызения совести – и желаемое избавление от них – не являются веской причиной принимать Трэвиса в свою команду.

Большой босс Спенсеров направился к бару. Налил себе стопочку водки и жестом предложил Лукасу присоединиться. Лукас помотал головой. Вместо того чтобы выпить стопку залпом, Трэвис лишь сделал маленький глоток – лучшее доказательство, что это не то лекарство, к которому он обращается в тяжелые моменты. То есть он лишь послушно делал то, что было приказано. Затем он так же послушно направился к столу и усадил свое огромное тело в огромное кресло. «Ах вот оно что – когда ему страшно, он скорее выедает холодильник, а не спивается; как я сразу не понял! – подумал Лукас с ухмылкой. – Надо было принести ему зельц с луком». Трэвис почти терялся в кресле – хороший пример того, как даже огромное тело уменьшается, когда горбишься. С мебелью такого не происходит. Теперь было особенно хорошо видно, что трон Трэвиса для него самого слишком большой.

Лукас подошел к нему.

– Если быть честным, я не верю, что они сюда вернутся, Боб, – проговорил он самым успокаивающим из всех своих успокаивающих тонов. – Это психологический трюк. Они сделали это, чтобы пощекотать тебе нервы. Даже ӧссеане не могут позволить себе все, тем более по отношению к человеку в твоем положении. Никаких так называемых открытых действий. Иначе был бы страшный скандал.

Трэвис кивнул. Затем наклонил голову и начал рассматривать свои ногти – кончики его пальцев были пожелтевшими, будто от сигарет.

– Верно… – пробормотал он. – Определенное направление мыслей в отношении… наверное… его хватит, да? В такой ситуации… с такими мыслями… Понимаешь, это заставляет невольно… желать…

Он осекся.

– Я хочу сказать – да, наверное, ты прав, Люк, – быстро закончил он. – Я тоже думаю, что они не вернутся.

Лукас молча смотрел на его сгорбленные плечи. «Страх отпускает, наступает смирение», – пронеслось в его голове. Предостерегающая искра из темноты, эхо неясного воспоминания. В тоне Трэвиса было нечто, отчего по спине у Лукаса прошел холодок. Нечто, что провоцировало все его инстинкты. Непроизвольный приступ ужаса. Совершенно неопределенный. Но неоспоримый.

В этот момент Трэвис поднял на него глаза.

– Люк, как ты думаешь… то есть как бы… думаешь, я все правильно истолковал? – взволнованно спросил он. – Я постоянно об этом думаю, но… но все это так странно.

Из него брызнул неестественный смех.

– Понимаешь, так можно потерять рассудок. Ты был на Ӧссе. Ты все это видел. Скажи мне честно. Прошу тебя.

Очередная отчаянная просьба о совете, очередная необходимость дать авторитарное наставление; но зачем? «Что-то я здесь упускаю, – понял Лукас. – Господи. Это что-то очевидное».

Он посмотрел вблизи в глаза Трэвиса. Страх в нем быстро нарастал и замораживал его, словно распространяющийся газ, пока не достиг объема ледяной уверенности. Лукас вдруг увидел и незаметные признаки: секундное расширение зрачков… кроме того, едва уловимая невменяемость в вытаращенных глазах, которая не могла быть вызвана обычным страхом или прочими движениями мысли. Одно лишь мгновение.

Лукас ругал самого себя. «И я все это время размышляю в духе фильмов о мафии: банда ӧссеан, угрозы, допросы… какая ерунда! Тут все это время был скрыт совсем другой фильм. Рё Аккӱтликс! Я идиот.

Конечно, ӧссеане не вернутся! Зачем?

Им это уже не нужно.

Дело сделано».

– Ты должен бороться, Боб! – резко выпалил он. – Это не твое личное решение, пойми!

Но, произнося эти слова, он уже осознавал горькую иронию ситуации. Даже если бы он каким-то чудом выбил из Роберта Трэвиса хоть каплю упорства, решение уже не будет личным. Приказ ӧссеан заменит приказ Лукаса Хильдебрандта. Неужели можно одолжить кому-то свою волю как носовой платок?

Каждый должен пробиваться сам.

Трэвис уткнулся лицом в ладони.

– Может, все не дойдет… до крайности? – пискнул он.

Его голос звучал неестественно высоко.

– И не надейся. Ты должен оборвать все прямо сейчас. Без жалости.

Трэвис не отвечал. Лукас с невольным ужасом смотрел, как его пальцы сползают по лицу. Сползают по губам.

Вдруг Трэвис резко засунул их в рот.

И начал дико сосать. В то же время по его лицу разливался румянец; может, он и не мог остановиться, но все же в нем оставались крупицы вменяемости, чтобы осознать, что делает. Пытаясь скрыть все это, он наклонялся головой к столу. Лукаса передернуло. «Эти желтые пальцы, – думал он. – Как он справляется с такими ногтями? Непоследовательно, Лус, – ты утверждаешь, что нужно оборвать все прямо сейчас, но не останавливаешь его. Ты не хочешь бороться с фигурой с такой сильной инерцией – то-то и оно! Чисто прагматически ты надеешься, что после с ним будет проще обходиться.

Рё Аккӱтликс!

Это адски тяжело».

Трэвис неожиданно пришел в себя. Отер рукавом пот со лба и с усилием встал.

– И все равно странно, правда? – Он с грустью рассмеялся и обслюнявленной рукой схватил Лукаса за локоть. – Они… они… они видят в этом жертву, – затараторил он. – Я бы сказал, это почетно. Они так это воспринимают, правда? Но… но мне так страшно. – Его глаза резко метнулись к стене у двери. – Думаешь… думаешь… думаешь, они правда хотят, чтобы я… Может… может, хватило бы, если бы я… – Трэвис замолк в ужасе. – Если бы я отдал немного крови добровольно?

– Это лишь твои представления, – резко прикрикнул на него Лукас. – Послушай меня внимательно, Боб. Ни в коем случае не трогай мандалу.

Трэвис уставился на него. Он не осмелился с ним спорить, но несогласие душило его: он смотрел раненым, обиженным взглядом мальчика, которому родители только что сказали, что его любимая машинка – ржавое барахло на выброс. Губы Лукаса скривились.

Да чего он вообще добивается? Лукас прекрасно знал, что его совет был излишним. Совершенно правильным и в то же время совершенно бесполезным. Трэвис, конечно же, уже сделал это. Тотчас. Утром пришел в свой офис, хотя была суббота. Зачем? Он просидел там весь день вместо того, чтобы провести выходной в каком-нибудь более приятном месте. Он стоял перед мандалой и водил по ней руками. Раздирал ее ногтями. Может, даже положил ее на стол и уткнулся в нее лицом… лежал долго, мечтательно… но ему все равно показалось это немного неприличным, потому он вернул ее на стену, прежде чем звонить.

Неважно.

Он снова ее снимет.

Лукас видел, как Трэвис ошивается вокруг и бросает украдкой взгляд на стену возле двери, столь же незаметный, как начинающий воришка в супермаркете. Он крепко взял его за плечи и повернул к себе.

– У меня к тебе предложение, Боб. Это будет эксперимент, – начал он осторожно. – От тебя потребуется некая доля самопожертвования, но я верю, что если ты хотя бы немного мне доверяешь, то найдешь в себе достаточно сил. Мы завернем эту штуку в кусок ткани и запрем ее в сейф. Вместе. Спрячем ее с глаз долой. У тебя ведь есть сейф?

Трэвис взвизгнул и резко вырвался. Он вдруг бросился к стене. Как кит, наткнувшийся на скалу, его толстые ладони шлепнули по поверхности мицелиального рельефа и буквально присосались к нему. За руками на мандалу легло и его лицо.

Лукас отвернулся. На подобное лучше не смотреть. За спиной он слышал вздохи и неясные чавкающие звуки – по ним он мог бы предположить, что на телестене включено порно. От этой ассоциации его чуть не затошнило.

Он сунул руки в карманы и начал вышагивать по офису. Ему никак не приходило в голову, что он может сделать. Что может сказать.

На самом деле больше всего ему хотелось сбежать.

Трэвис просидит здесь всю ночь. И все воскресенье. И следующую ночь. С руками на мандале. С мандалой на жирном животе. С локтями на ковре. С мандалой под собой. Не сдержится и лизнет ее. Сам не зная зачем. Неуверенно засмеется – он не понимает, что его так притягивает. Попробует пожевать тонкий край из сушеных грибов. Легонько. Потом больше. Час за часом, но не сможет остановиться. Абсурд! Он все еще не понимает. Рот не воспринимает вкус, и он прокусит язык. Вновь легонько. Немного. Осторожно. Потом все больше и больше. Пальцы деревенеют, он чувствует зуд в ногах и ладонях. У него эрекция. Кратковременные судороги. Он боится боли, но искушение велико. Кроме того… настоящая боль не приходит, это лишь слабые мурашки в местах, где она должна быть. Чешуйки с рельефа остаются у него под ногтями. Мало! Не хватает! Еще, еще больше! Он раздирает себе руки. Затем раздирает грудь. Затем живот и половые органы. Как на терке. Как при совокуплении. Туда-сюда, в диком припадке. В порывах оглушительного наслаждения кожа рвется о поверхность мандалы… легко и просто, будто облупляющийся от жара лак.

Кровь впитывается в волокна гриба.

Волокна гриба – в кровь.

Звуки утихли. Трэвис опирался о стену и избегал взгляда Лукаса, его лицо выражало смущенное удовлетворение – так выглядит человек, застигнутый по пути из борделя утром. Однако не казалось, что, кроме гордости, он что-то потерял. «Стоит ли оно того? Стоит ли того он? – хмуро думал Лукас. – Стоит ли это сделать?!» Насколько он мог судить, у Трэвиса еще был шанс. Большая разница, попадает интравенозный мицелий в организм по пищеварительному тракту или же через кровь. Добычу, которую убил яд кураре на острие стрелы, тоже можно съесть – но горе повару, который порежется при готовке. Здесь ситуация аналогичная. Вполне возможно, что такой человек, как Трэвис, охраняемый прочными стенами трусости от любого нестандартного соблазна, пока не получил ни одного глубокого пореза.

Но, конечно, мандала его манит. В конце концов он попробует.

– Честно признаться, я в тебе сомневался, Боб. Я думал, ты спокойно откажешься от своей мандалы. Но теперь вижу, что ты к ней привязался, – произнес Лукас. – Это таинство не слишком разборчиво. Если тебе суждено, лучше перестать сопротивляться. Я решил. Я тебе помогу.

Он говорил с патетической серьезностью, которую так часто слышал на Ӧссе. Для ӧссенских грибов и ӧссенского гуру лучше не придумаешь.

Лицо Трэвиса скривилось в смеси надежды и страха.

– Я… но я… – начал он.

Затем дико затрясся.

Лукас мгновенно понял, что его так напугало: Трэвис думает, что это предложение подразумевает ритуальную смерть по ӧссенским канонам… чего ему пока не хотелось.

– Тебе нечего бояться. Можно провести все в чисто символическом стиле, – быстро успокоил его Лукас. – Хватит трех капель крови, не больше.

Это уточнение подарило ему снизошедшее вдруг вдохновение.

– Рациональному человеку это может показаться немного притянутым за уши, но в подобных ӧссенских делах есть свои правила… в общем, ты и сам знаешь! Не мне тебе рассказывать, Боб. Их гнев остынет, а ты успокоишься. – Он ободряюще улыбнулся. – Как думаешь, найдется тут полотенце и миска с чистой водой?

Комбинация пафоса и трезвости подействовала безотказно.

– В конце коридора есть кухня, – ответил Трэвис. – Полотенце… наверное, только бумажное.

– Ничего страшного, – заверил его Лукас.

Трэвис поспешно выскользнул в коридор. Лукас отсчитал пять секунд – достаточно, чтобы шаги удалились.

Затем запер дверь.

Это был глупый трюк – и все же лучше, чем драться с Трэвисом. Лукас прекрасно понимал, что времени мало, потому тут же включил молекулярный измельчитель, который стоял здесь для уничтожения документации, скинул пончо и через ткань снял мандалу со стены. Сначала он хотел бросить ее в измельчитель не глядя, чтобы потом не жалеть. Но затем сделал ошибку, все же взглянув на нее.

Ӧссенская мандала. Она была настолько близка к божественной Целостности, насколько может быть осязаемый предмет – чудо, тайна, воплощение снов. Лукас был восприимчив к подобным вещам – он мог сколько угодно смеяться над ними, но они оказывали на него воздействие. И хотя он тщательно старался не касаться мандалы голыми участками кожи, ее сила ощущалась так мощно, словно мельчайшие волокна гифы вот-вот коснутся его пальцев. А узор… Рё Аккӱтликс! Все в нем сжималось, все его «я» дрожало в порыве чувств. Он не мог отвести глаз от мандалы.

«Неужели нечто подобное не достойно человеческой крови? – непроизвольно пришло ему в голову. – Неужели столь совершенная вещь не имеет святого права на жертвы?»

А следующая мысль еще страшнее: «Неужели жизнь вот такого вот Роберта Трэвиса действительно более ценна, чем безграничная, безусловная, вневременная красота?»

Мандала затягивала его. Затягивала его в Центр. Из мира хаоса и крайне безрадостного похмелья, из перспектив боли и смерти, из всего, что его обременяет. «И чего я добиваюсь? Это ведь куда более удачный конец для меня, чем многие другие. Уж намного лучше, чем тот, что меня ожидает. Останется ли Трэвис в выигрыше, если я насильно навяжу ему никчемную земную жизнь вместо величественной ӧссенской смерти? – думал он. – Кто я такой, чтобы решать?»

Но Лукас слишком хорошо знал, в какую ловушку заводят подобные мысли… в какое болото удобного релятивизма и бесхребетной нерешительности. Его отталкивал эгоцентризм ни в чем не сомневающихся людей, но наличие сомнений также было малопривлекательным. Иногда приходится рисковать и принимать неудачные решения, если не хочешь закончить дни в состоянии бессильной апатии и связанных рук, которые уже ничего не могут контролировать. «Прежде всего, я землянин! – резко одернул Лукас самого себя. – Кроме того, мне не нужно знать, кем я являюсь, – вполне достаточно знать, кем я не являюсь. Мы совершенно не похожи на них.

Самая жалкая человеческая жизнь – куда больше, чем абстрактное совершенство. Это предпосылка, лежащая в основе всего, что имеет вес на Земле. Даже замысел Бога не оправдывает смерть, а кто допустит обратное, придет лишь к безбожному убийству».

И все же он не пошевельнулся. Между его ладонями и мандалой был лишь слой ткани. Между мандалой и ее проклятием было десять сантиметров выдыхаемого воздуха. Оставалась лишь мелочь – невидимая стена в сознании Лукаса, нечто непостижимое и в то же время навязчивое, что сдерживало его руки. Жужжание генератора молекулярного измельчителя вибрировало в его ушах. Он собирал все силы в кулак, но их все еще было недостаточно.

Снаружи Трэвис взялся за ручку двери.

– Люк?!. Господи, ты… ты запер дверь?!. – В его голосе звучало искреннее удивление, но времени становилось все меньше.

«Ты не сделаешь этого, Лус!

Разве ты можешь?!

Разве ты можешь сделать подобное?!.»

Внезапно, совершенно случайно, Лукас подумал, что мицелий в этой мандале вполне может содержать и лаёгӱр. Можно незаметно отломить кусочек, спрятать в карман, а дома бросить его в чай. Рё Аккӱтликс, какое бы настало облегчение! Эта навязчивая мысль укоренялась с такой силой, что у Лукаса вспотели ладони, а его легкое корабельное похмелье и неловкие поползновения избалованных инстинктов, которые воспользовались шансом и теперь добиваются толики легкого дурмана, не шли ни в какое сравнение с тем, что ожидает Трэвиса, если свою дозу не получит он. Лукас мог представить этот ад до последней детали.

Он сам знал его до последней детали.

Лукаса захлестнули воспоминания. Неожиданно. Удушающе. Темная лавина. В нем вспыхнуло все: разразившаяся буря, бешеные вихри старательно запрятанных образов… – все, о чем он предпочел бы не знать. Снова и снова он прогрызает себе путь сквозь унижение, предательства тела и предательства голоса… поражение за поражением, снова и снова в надежде, что, сломай он это в себе однажды, он выбьет из руки старика рычаг, которым тот всегда заставит его сделать все, что вздумается, – оттуда втайне вылитый чай и героическая решимость, прошедшая ночь и трясущиеся руки… и срыв. Час за часом ему горько, скверно, страшно, все будто замерло; его воля надламывается с каждым разом, и он идет к отцу и покорно просит, но вместо желанного чая глотает лишь раскаленные угли тщательно дозированной насмешки. Он должен стоять на ногах или на коленях в углу кабинета; должен смотреть, как его отец пьет лаёгӱр из ӧссенской чашки; он цепенеет под взглядом отца, извивается на дыбе синдрома отмены, но скрывает это изо всех сил. «Нет, я ничего тебе не дам, Лукас, пока ты не встанешь прямо и не будешь говорить со мной менее плаксивым тоном! – говорит старый профессор с холодной язвительностью. – Если ты станешь сопротивляться, то столкнешься с закономерными последствиями!» И Лукас борется, проклиная себя за это, и ждет, ждет, признают ли его в этот раз достойным пощады.

Нет, больше Лукас не хотел вытаскивать все это на свет – но оказался именно в том состоянии, когда прошлое вот-вот выйдет из-под контроля: блуждающий взгляд, неустойчивость Бытия, небольшой сдвиг реальности. Ему вдруг показалось, что в удивительном узоре мандалы он узнаёт лицо старого профессора, – и этого он вынести уже не смог. «Ненавижу тебя!» Все в нем будто восстало – неконтролируемый смерч. «Ты больше никогда этого со мной не сделаешь, никогда, Джайлз Хильдебрандт, никогда, будь проклят до темноты!» Лукас скатился по волне чувств и позволил ей управлять своими руками, а те с дикой яростью воткнули край мицелиального рельефа в поджидающую пасть измельчителя.

Звук изменился; мандала погружалась глубже, а слой мицелия крошился, словно высушенная кора древнего дерева. Жужжание измельчителя зазвучало на октаву выше. Кроме того, Лукас слышал крики, ругательства, просьбы и всхлипы – Роберт Трэвис по ту сторону ломился в дверь. Пока его еще не посетила идея сбегать к швейцару за запасным ключом… или же идея его все-таки посетила, но он ее отмел, исходя из логики ситуации. Может, он думал, что не успеет. В этом он прав, спринтер из него никакой. Или же он видел в этом божественную дуэль. Демонов. За душу. Как-то так.

Лукас боролся. Он смотрел, как изумительные линии узора пропадают в измельчителе и в небытии, и трясся от желания сунуть туда руки и быстро вытащить то, что еще осталось от мандалы. «Плевать на пальцы. Плевать на кровь. Спасти ее! Хотя бы последний кусочек!» Но уже почти ничего не оставалось: лишь жалкий клочок, исчезающий рыжеватый край, гаснущий проблеск над горизонтом. Лукас захлопнул крышку измельчителя и с чувством полного изнеможения оперся о шкаф с документацией.

Ноги подкашивались. Рё Аккӱтликс! Все в нем сжималось от тоски.

Тридцать лет постепенного роста и безмерных усилий. День за днем. Мысли сосредоточиваются на мандале. Ее заливает кровь. Буквально из ниоткуда, из другого мира, вырваны, выхвачены, отвоеваны ее очертания. Каждая мандала – оригинал запредельной цены… измеряемой не только деньгами. Она выходит за рамки обычного человеческого «я». Приближает душу к Богу.

Лукас вытряхнул из пончо кучку золотисто-коричневых спор – последнее, что осталось, – и запустил руку в волосы.

Но… к сожалению и к несчастью.

Основная проблема мистического переживания в том, что его невозможно толком отличить от обычного отравления.

Глава третья

Ӧссеанка в бою

Джеральд Крэйг был с ней.

Без протестов, послушно и даже с убеждением, что это он куда-то ведет ее, Джерри позвал Камёлё сначала в ресторан, а затем к себе домой.

Пока они ждали такси, Камёлё совершила ошибку – случайно повернула голову и взглянула на угол дома напротив. Трёигрӱ атаковало ее из темноты – резкое и ошеломляющее. Одно лишь мгновение, ӧссеанин вдруг отступил и исчез на соседней улице, но в Камёлё оставался холод, будто она проглотила кубик льда.

Это был уже третий – нет, четвертый! – раз за сегодняшний вечер, когда она наткнулась на взгляд зӱрёгала.

Конечно, совершенно случайно.

«Это абсурд, Камёлё, – думала она с тихой безнадежностью. – Ясно, что зӱрёгал не заговорит с тобой, пока рядом медиант. Но разве ты можешь сделать так, чтобы Крэйг не отходил от тебя ни на шаг? Вообще никогда? Вообще никуда?»

Такси опустилось на тротуар, и Камёлё забралась внутрь. Джеральд Крэйг подсел к ней и с ожидаемой навязчивостью обнял ее за плечи; в конце концов, он только что выложил за нее столько кредитов, что тем самым в некотором смысле оплатил себе это право. «Да, ты принудила его отбросить брезгливость, и точно так же можешь принудить взять на работе неоплачиваемый отпуск, чтобы он получил сухой паек и следующие четырнадцать дней не вылезал из твоей постели. Только вот наступит пятнадцатый день.

Или же сто пятнадцатый. Это не так важно.

В тот день возьмут верх усталость и ощущение, что так больше нельзя. Он тоже разберется в ситуации, и, скорее всего, его стошнит, потому что он чертов расист, а едва ты успеешь закрыть за ним дверь, как тебе на плечо положит руку зӱрёгал».

Камёлё откинулась на сиденье. Они сидели в полумраке, лишь за окнами мелькали блики уличных фонарей. Джеральд Крэйг говорил и говорил, и не нуждался ни в каком ответе, кроме редкого поддакивания. Он рассказывал о своем начальнике и о том, что скоро получит повышение – тогда они с Камёлё смогут отправиться в путешествие по космосу на солнечной яхте.

«Если не Крэйг, то кто может меня спасти? – размышляла она. – Убежать обратно к Ёлтаӱл? Лишние неприятности для нее. У нее нет никакой власти, как бы она ни притворялась. Зӱрёгал уже заглядывал к ней и чуть не убил. Она с ним не справится.

Но, быть может, стоит связаться с Аӧрлёмёгерлем».

Глеевари усмехнулась. Почему бы и нет? Стоит лишь отыскать Лукаса Хильдебрандта и заставить его с помощью своего трансмицелиала отправить весточку Аӧрлёмёгерлю. Такая малость – лишь найти в себе смелость встретиться с ним лицом к лицу. После чего Аӧрлёмёгерль воспользуется своим положением гиддӧрского верховного жреца и Стража Рекега и сделает так, чтобы зӱрёгал оставил ее в покое. Аӧрлёмёгерль весьма благороден. Он точно сжалится над ней. Если только не решит, что это не стоит его усилий… чего, скорее всего, и следует ожидать.

«Признай, Камёлё. Никто тебе не поможет».

Медленно, незаметно она высвободила пальцы из хватки Джеральда. Решение тоже было весьма неприметным и осторожным, но ее сознание приняло его без лишних раздумий. Оно уже скользило в протонации и искало дорогу.

– Джерри, – тихо произнесла Камёлё.

Ее тон удивил молодого человека.

– Что такое? Что-то случилось, Камилла?

– Мне нужно уйти.

Она выдавила руками стекло окна. В тот же миг ее оглушил свист ветра.

– Господи, что… как ты это… – начал Джеральд.

– Меня кто-то преследует.

Камёлё бросила ему на колени свою сумочку, в которой все равно не было ничего важного. За ней последовало пончо из белого блестящего ламе и, конечно, туфли. Глеевари рассудила, что такими темпами ее коллекция обуви скоро закончится.

– Будем на связи.

Она не дала ему шанса сказать хоть слово. На ней было лишь черное стрейчевое мини-платье – ничего, что затрудняло бы движения. Камёлё высунулась из окна по пояс, схватилась за поручень возле двери и выскочила наружу. Через мгновение она оказалась на крыше кабины.

Ветер был столь сильным, что удержаться наверху было не так просто. Камёлё прижималась к матовому металлу, покрытому липким слоем городской пыли, и осматривалась. Слева в обратном направлении проносились со свистом такси. Над ее головой движение было намного быстрее, так как там располагался уровень для полетов дальнего следования. И, наоборот, кабины, на равной дистанции летящие перед ней и за ней, соблюдали одинаковую скорость. В переулках структура была схожая, лишь приподнятая на несколько метров, чтобы коридоры не пересекались.

Такси Джеральда преодолело два перекрестка, после чего направилось в верхний ряд для поворота. Кабина позади сделала тот же маневр.

«Он в этом такси, – поняла Камёлё. – Он выяснил адрес Джеральда и преследует нас».

Глеевари посмотрела на другую кабину, которая направлялась прямо. Подождала, пока окажется над ней. И прыгнула.

Поле, образующее стену коридора, неожиданно ее затормозило. Это были лишь доли секунды: Камёлё видела, как крыша кабины, на которую она рассчитывала приземлиться, пролетает под ее ногами, – и вот она стремительно падает. Пролетая мимо кабины, она увидела удивленные лица пассажиров; но в последний момент ей удалось ухватиться за ступеньки. Кабина закачалась. Камёлё повисла на руках. Тут же подтянулась, оперлась о ступеньку коленом и готовилась ухватиться теперь уже за поручень у двери. В этот момент над ее головой посыпалось стекло.

Зӱрёгал, очевидно, не настолько уважал «Транспортные предприятия», чтобы выдавливать окно. Увидев, что Камёлё прыгнула, он просто выбил стекло локтем и бросился за ней. Она почувствовала порыв в мыслях. Зӱрёгал левитирует.

И Камёлё тоже воспарила. Он был так близко, что можно было услышать его дыхание; его руки уже тянулись за ней, но Камёлё скользнула вверх, пересекла крышу и ухватилась за поручень на другой стороне. Оказываться под кабиной было нежелательно, так как там находился генератор антигравитационного поля, которое удерживало такси в воздухе. Зӱрёгал, скорее всего, тоже переберется через крышу. Камёлё шлепнулась на носовую часть кабины, где ветер был еще сильнее. Зӱрёгал ее недооценивает. Первым делом он посмотрит назад.

Он же вновь обрел равновесие после прыжка и взобрался наверх. Камёлё увидела его тело, темный силуэт, осторожно передвигающийся по крыше. Уши отведены назад и прижаты к голове для маскировки, так что вряд ли он что-то слышит. Глеевари прикидывала, что сначала он посмотрит за борт кабины и только потом на носовую часть. Подождала, пока он склонит голову, и бросилась на него.

Удар в шею подбросил зӱрёгала в воздух. Увидев, как он падает, обмотанный собственным пончо, Камёлё почти поверила, что ей и правда удалось так просто свернуть ему шею, однако он тут же остановил падение и вновь направился к ней. Его мысль бесцеремонно вторглась в ее голову. «Камёлёмӧэрнӱ! Я лишь хочу поговорить с тобой».

Жалкий трюк – но Камёлё знала кое-что получше. Она перескочила на следующее такси, появившееся в коридоре. Оно было совсем пустым. «Сядем сюда, тут спокойнее», – мысленно сообщила глеевари зӱрёгалу. И вновь принялась выдавливать окно.

Кабина затряслась, когда зӱрёгал приземлился на крышу. Выдавив окно с другой стороны, он начал забираться внутрь.

В этот момент Камёлё отступила и стремительно соскользнула вниз. Антигравитационное поле было опасно для жизни, но именно потому на нижней части кабины находился предохранитель. Камёлё сорвала печать, разбила защитное стекло и одним ударом его отключила. Затем резко отпрыгнула.

Кабина полетела вниз. «Пятьдесят метров над землей. Такси упадет быстрее, чем зӱрёгал успеет выбраться из проема окна и слоев собственного пончо. Быстрее, чем…»

По коридору пронеслось еще одно такси и отбросило Камёлё в сторону. Так она не увидела тот самый момент – лишь услышала страшный грохот падения кабины на дорогу, треск оконных стекол в ближайшем ресторане и крики посетителей. Она не стала устанавливать, что стало с зӱрёгалом, – левитация истощала ее, и сил на дальнейшие выяснения не оставалось. Еще одна кабина: Камёлё ухватилась за нее, с усилием забралась на крышу и осталась лежать на животе на диком ветру, пытаясь восстановить дыхание.

«Я избавилась от него?!.» Узнать она не могла. Кабина увозила ее прочь.

Но ответ не заставил себя ждать:

– Камёлёмӧэрнӱ!

Вновь тот же голос. Он проникал в ее мысли, не оставляя сомнений, что и его обладатель еще жив. Камёлё выругалась про себя.

– Лукас Хильдебрандт, – сказал зӱрёгал. – Его судьба. Я хочу с тобой поговорить.

Камёлё выпрямилась так резко, что ветер чуть не сшиб ее с крыши кабины. Она обернулась. В двух – нет, трёх кабинах за ней, на расстоянии не меньше ста пятидесяти метров, зӱрёгал стоял на коленях на крыше, сгорбленный и сопротивляющийся ветру, как и она.

– Лукас Хильдебрандт пусть валит в темноту! – злобно подумала Камёлё.

– Как скажешь. Но есть и другие аспекты. Я предлагаю перемирие, Камёлёмӧэрнӱ. Переговоры.

Камёлё опустилась на пятки, склонила голову к коленям и оперлась на локти. В ушах свистел ветер, но так было проще удержаться на крыше. «Мне все равно от него не убежать, – подумала она. – Или сегодня удастся… а завтра придется снова бояться. Так почему бы не решить все сейчас? Лучше бороться теперь, когда я знаю о нем, чем ждать, когда и где он застанет меня врасплох. Наберусь сил во время разговора. Если что и пойдет не так, хуже, чем сейчас, уже не будет».

Еще несколько мгновений она пыталась убедить саму себя, что ее решение никак не связано с лицом Лукаса, плывущим перед глазами.

Затем она предпочла оставить вопрос своей мотивации.

* * *

С

помощью левитации и пожарной лестницы они забрались на плоскую крышу одного из невысоких административных зданий. Здесь их никто не услышит. Хоть речь и шла о простом разговоре, Камёлё впечатала в свою память схему всех вентиляционных шахт и прочих опорных пунктов. Она была готова и к нападению зӱрёгала.

Он тем временем чинно уселся на стенку, ограждающую поле солнечных батарей, и посмотрел Камёлё в глаза.

– Я исполнитель его эминенции досточтимейшего Парлӱксӧэля, и на Землю я пришел с миссией, – начал он после формального трёигрӱ.– Ты следила за мной в храме Далекозерцания, а позже и на космодроме, так что знаешь, с чем она связана. – Зӱрёгал сделал выразительную паузу: – Фомальхива – один из миров, приведенных в книге Аккӱтликса, посвященной Космическим дорогам. Однако там она была упомянута как Хиваив. Это ее настоящее первоначальное название. Это мир, который, как и Ӧссе, давным-давно был почтен явлением Аккӱтликса. Но еретики с Хиваив не признали Истинного бога и отвергли его, потому им никогда не получить помилования Аккӱтликса.

– Это действительно ужасно, – согласилась Камёлё.

Ей не удавалось прочувствовать ожидаемую от нее меру возмущения, но она старалась.

– Это не просто формальный теологический вопрос – это острая проблема, – холодно отметил зӱрёгал. – Фомальхиване – неверующие. И один из них теперь здесь.

– Какой-то ничтожный варвар не поставит под угрозу доктрину Церкви.

Зӱрёгал не спорил с ней. Он нервно потирал уши.

– На этой неделе я слетал на Деймос, – признался он. – Хотел заманить фомальхиванина в ловушку, но сам попал в тяжелую ситуацию. Я не мог смешаться с толпой на базе, так как весьма отличаюсь от землян, но в то же время не мог и использовать технику невидимости, ведь, приблизься я невидимым к еретику с Хиваив и дай себя увидеть, он бы понял, что и у нас есть глееваринские способности. Потому я решил воспользоваться его подругой. Мне нужно было поймать ее в трёигрӱ, но она совершенно нелепо сопротивлялась. Я не смог ничего выведать и включить ее в свой план. Она предпочла умереть, не подчинившись мне.

Выходит, зӱрёгал сорвался. Нецелесообразно убил некую женщину, не рассчитав силы, и не выполнил свою задачу. Камёлё вежливо слушала и напрасно пыталась понять, к чему вообще исполнитель ведет своими рассказами. «Он ведь должен знать, кто я, – размышляла она. – Не кем я являюсь сейчас, а кем была в прошлом. Во что я ввязалась на Ӧссе. Если он смог меня идентифицировать, то получил доступ и к записям с допросов и суда! Так почему, черт возьми, он делится всеми своими злоключениями именно со мной?!» Этому можно было найти объяснение. Камёлё не сомневалась, что совесть зӱрёгала, несмотря на аргументы разума об объективных затруднениях, все же приведет его в конце концов к ритуальной жертве. «Может, он хочет мне предложить принести себя в жертву вместе с ним?» – пришло ей в голову. Это был один из самых логичных вариантов: зӱрёгал, будучи верным слугой Аккӱтликса, хочет оказать любезность грешнице и таким образом искупить свои грехи. Камёлё знала, что в таком случае, при прохладном отношении к вере, ее ждут некоторые проблемы. Коротко: никаких телесных жидкостей Аккӱтликсу она отдавать не собиралась. В конце концов, торжества Озарения она в свое время успешно избежала.

– И хотя я не отступаюсь, есть обстоятельства, работающие против меня, – продолжал зӱрёгал. – Как ты, очевидно, знаешь, в дело вмешался любимец Аӧрлёмёгерля – Лукас Хильдебрандт. Он не прислушался к моим предупреждениям, улетел на Деймос II и предложил фомальхиванину транспортировку на Землю. После чего убедил ӧссенский Корабль защищать его, в результате чего я не смог остановить их по дороге. Человеку, который дал ему этот Корабль на время, я уже доходчиво выразил наше недовольство, но это никак не влияет на положение дел. Хильдебрандт с фомальхиванином находятся на Земле.

«Лукас убедил Корабль?!.»

Камёлё передернуло. Зӱрёгал упомянул об этом мимоходом, будто это совсем неважно… но в ней это замечание подернуло поверхность воспоминаний, будто акулий плавник: вспышка во тьме, привкус страха, ноты горечи. Она чувствовала, как ее ладони вспотели. На фомальхиванина плевать. На путешествие Луса тоже плевать. Но тот факт, что Лус говорил с Кораблем, что был с одной из Них в непосредственном контакте, вскрыл в ее душе бездну ужаса. Камёлё носила их в себе – обрывки воспоминаний о давних ночах в Тёрё Мӱнд, когда ровно то же самое крутилось в ее голове снова и снова, пока она всматривалась в бледный серп месяца Рекег: «Могут ли Они попробовать… где-то там, в космосе, по дороге к гиддӧрскому храму… и насколько сильным окажется давление… насколько успешным». Ее самый большой страх и самая большая забота. Самая гнетущая тайна.

«Лӱкеас Лус внутри Корабля; чем же таким он смог Ее убедить? – хмуро думала Камёлё. – Если он связался с Ней и говорил пятеричными кодами, сколько этому Кораблю удалось узнать?!. А сколько узнал фомальхиванин?» Но вслух она ничего не сказала. Зӱрёгал был последним существом, кому бы она доверилась.

Вся эта ситуация была весьма странной. После того, что исполнитель ей только что поведал, Камёлё уже ничего не понимала. Если речь не о жертвах, тогда о чем? Конечно, в голову приходило разное – например, что зӱрёгал потребует найти Лукаса и переманить фомальхиванина, но это звучало абсурдно. Официальный представитель Церкви точно не предложит сотрудничать такой, как она, – еретичке, которая для верующего ӧссеанина не больше чем грязь под ногтями! Наверняка он понимал и то, что сеть над космодромом принадлежала ей. Ведь они сражались, а он даже не упомянул этого! Как, впрочем, и она. Камёлё была слишком хорошо воспитана, чтобы спрашивать прямо.

– Несмотря на все, что я предпринимал в этом деле, в мои задачи на Земле не входила встреча с фомальхиванином. Я сделал это по своей воле, – вновь заговорил зӱрёгал. – Фомальхиванин обладает глееваринскими способностями. По моему мнению, чрезвычайно сильными и опасными. Фомальхиване знают способ, как подобное дарование развить без какой-либо веры, что является прямой насмешкой над Аккӱтликсом. Однако пока никто не осознаёт, что эти глееваринские еретики могут представлять для Ӧссе угрозу.

– Какое мнение о ситуации сложилось у досточтимейшего Парлӱксӧэля? – спросила Камёлё.

Зӱрёгал явно замялся.

– Его эминенция досточтимейший Парлӱксӧэль ответил мне, что я не должен заботиться о второстепенных вещах, выполняя свою миссию на Земле.

«Не собирается ли он мне раскрыть, в чем же дело», – подумала Камёлё. Все это было настолько неожиданным, что она давно перестала пытаться что-либо думать об этом разговоре. Сейчас все выглядело так, будто зӱрёгал просто спятил.

– Его эминенция досточтимейший Парлӱксӧэль не видит в фомальхиванине противника. Фомальхиванин должен сыграть в его планах определенную роль, но планы эти касаются исключительно Ӧссе… или же, выражаясь точнее, известных споров между Ӧссе и Рекегом.

Зӱрёгалу было сложно об этом говорить. Камёлё слышала, как его голос дрожит. Но он продолжал:

– Мой господин подозревает, что абӱ Аӧрлёмёгерль – тайный глееварин. Как ты наверняка знаешь, воля Аккӱтликса, поддержанная решением собора, гласит, что людям с психотронными способностями запрещено выполнять высшие церковные функции. Его эминенция досточтимейший полагает, что абӱ Аӧрлёмёгерль не только скрыл свои способности, но, более того, никогда в действительности не принимал торжества Озарения, так как перед обрядом тайно применил вещество, которое тому препятствует.

Камёлё сухо сглотнула.

– Это серьезное обвинение, – выдавила она из себя. – Но, если у твоего господина нет микрода с записью непосредственно того, как Аӧрлёмёгерль договаривается с еретиками и пьет сӱёль, едва ли ему удастся доказать нечто подобное.

– Его эминенция об этом, несомненно, знает, – заверил ее зӱрёгал. – Однако это не отменяет его убеждения в том, что абӱ Аӧрлёмёгерль преступает божий закон. Великий Парлӱксӧэль не пытается отрицать его веру, ведь это не имело бы шанса на успех. Вместо этого он работает над тем, чтобы обвинить абӱ Аӧрлёмёгерля в предательстве.

– Ох.

Большего Камёлё сказать не смогла. Она с трудом сохраняла нейтральное выражение лица.

– Фомальхиванин станет удачным предлогом. У моего господина есть причины полагать, что абӱ Аӧрлёмёгерль знал о появлении чужака. Согласно информации, предоставленной разведчиками в Гиддӧре, это два десятка декад назад было предсказано священной гиддӧрской плитой за Порогом Рекега. Далее, у моего господина есть причины считать, что предатель попытается передать фомальхиванину одну из ценных реликвий, по милости Аккӱтликса хранимых в наших монастырях. Его эминенция досточтимейший Парлӱксӧэль принимает все меры предосторожности, чтобы воспрепятствовать ужасной потере столь ценной реликвии.

Камёлё мгновенно разложила его слова по полочкам. Парлӱксӧэль, очевидно, не принимает никаких мер, чтобы препятствовать воображаемой потере, – он сам запланировал эту потерю, чтобы иметь под рукой достаточно тяжкое преступление, которое можно было бы повесить на Аӧрлёмёгерля. Камёлё знала, что он достаточно циничен, чтобы не постесняться украсть для таких целей что-нибудь из священных останков. Чтобы такая интрига не обратилась против него, необходимы годы осторожных маневров, несколько тонн безграничной преданности всех ассасинов и слуг, длинный ряд обетов молчания… и еще более длинный ряд трупов в случаях, когда обета не хватит.

Глеевари оцепенела. «И этот зӱрёгал, очевидно, давал обет. От меня же ничего не требует. Как великодушно с его стороны!

А еще очень глупо».

– Ты рассказал… рассказал мне очень много, – выдавила она из себя.

– Мне нужно твое доверие, Камёлёмӧэрнӱ.

Зӱрёгал вновь сделал паузу, на этот раз даже слишком долгую.

– Его эминенция досточтимейший Парлӱксӧэль преступно недооценивает опасность. И хотя я предупреждал его, что потеря реликвии может действительно произойти, он, ослепленный своей идеей, настаивает на своих изначальных приказах. Он не хочет отказываться от плана, который так долго готовил. Потому необходимо, чтобы я перестал руководствоваться его решением.

Камёлё ловила ртом воздух. Это было просто невероятно. Неслыханно!

Зӱрёгал восстал против своего господина.

Глеевари смотрела на него и вдруг поняла, что он, по сути, мертв. Его лицо было совершенно спокойным, будто вылепленным из сероватого фарфора. Уши висели совсем неподвижно. Но именно это неестественное, оцепенелое спокойствие привело Камёлё к осознанию.

Он знает, что умрет здесь. Бесславно. Как предатель.

Зӱрёгал должен был понимать, что, преступи он свой обет верховному жрецу, ему больше не позволят вернуться на Ӧссе. К тому же, если он решил выдать все планы Парлӱксӧэля именно ей – изгнаннице, с которой ему даже общаться не пристало, – он заслуживает позорной смерти, так как изменяет своему господину худшим образом. Но он все равно это сделал.

У него должна быть причина, которая своей весомостью перекрывает обеты и даже страх.

– Я считаю своим долгом перед лицом Аккӱтликса убить фомальхиванина, – произнес зӱрёгал, когда тишина слишком затянулась. – Мне достаточно причины, что он представляет угрозу для нашей веры. Кроме того, он угрожает и нам, глееваринам. Тебя, меня и Аӧрлёмёгерля многое разделяет, Камёлёмӧэрнӱ. У каждого из нас своя судьба, и наши пути при обычных обстоятельствах никогда бы не пересеклись. Но фомальхиванин – это то, что нас объединяет. Я давно отказался от своего имени. Я посвятил службе Богу всю свою жизнь. Клялся в верности его эминенции Парлӱксӧэлю. Но Парлӱксӧэль – не глееварин.

Исполнитель посмотрел Камёлё в глаза:

– У ее эминенции Маёвёнё здесь нет глееваринов. Она оставляла троих, но в начале д-альфийского кризиса принудила двоих из них к психотронному вмешательству, в результате чего они умерли. А если говорить о третьем, думаю, о его смерти ты знаешь больше, чем я.

Камёлё побледнела. «Так зӱрёгал знает, что я пыталась повесить на него убийство!»

Она ожидала угроз и шантажа. Но ӧссеанин лишь ухмыльнулся:

– Оставим это, Камёлёмӧэрнӱ. У ее эминенции на данный момент не так много средств, чтобы выступить против меня. Без поддержки глееваринов ей даже не удастся меня найти. Это значит, что ее претензии по отношению ко мне не существенны.

«Не существенны?! Этот мерзавец смеет отрицать влияние самой могущественной представительницы Церкви на Земле?» Камёлё уставилась на него, не веря своим ушам.

– Непосредственной проблемой является чужак с Хиваив. На всей планете, кроме него, есть только двое глееваринов с боевой подготовкой. Это ты и я, – добавил зӱрёгал. – Я хотел бы взять с тебя обещание, что ты будешь продолжать борьбу с фомальхиванином, если я не смогу.

Так вот в чем дело. Трёигрӱ было гнетущим и долгим.

– Я не уверена, что могу тебе его дать, – наконец сказала Камёлё.

Зӱрёгал устало закрыл глаза и оперся на руки. Но не показал своего разочарования.

– Я скажу тебе кое-что, Камёлё, – произнес он куда менее воинственным тоном. – Д-альфийцы – не нормальные люди. Их мысли странным образом затуманены. Мне не удалось прочитать в них что-либо значимое.

– В этом виноват он?

– Не исключено.

Камёлё передернуло.

– Если он так действует на окружающих, то может быть опасен и для Земли.

– Да, – согласился зӱрёгал. – Это проявилось уже здесь, на палубе Корабля. Пока Хильдебрандт не закрыл каналы коммуникации, я слышал запись.

Он отвернулся и посмотрел на ночной город.

– Я не стану притворяться, Камёлё. Лично мне Лукас Хильдебрандт неприятен – и не только потому, что его выбрал абӱ Аӧрлёмёгерль. Мне не нравится его язвительная ирония, полная бестактность и жажда власти. Мы познакомились на Ӧссе, и я считаю, что он поверхностный сноб, в котором нет ни капли смирения. Но теперь мне все больше его жаль. Он не представляет, с какой силой ему придется столкнуться. Может, поначалу он осознавал. И думал, что справится. Такие, как он, не страдают от недостатка самонадеянности. Но в данном случае он ужасно ошибся.

Исполнитель опустил уши в знак тихого смирения.

– Теперь он провел с фомальхиванином несколько дней, и все его подозрения наверняка отступили. Хороший пример – судьба нескольких д-альфийцев, которых фомальхиванин убил. И хотя Хильдебрандт знает о погибших, он готов это игнорировать. Больше он спрашивать об этом фомальхиванина не станет. Просто забудет. Чужак становится ему все симпатичнее. Хоть ему это и не свойственно, Хильдебрандт полностью доверяет фомальхиванину.

– Мне нужно его предупредить.

– Рё Аккӱтликс! Пойми, о чем идет речь! – воскликнул зӱрёгал. – Здесь никакие предупреждения не помогут.

Камёлё склонила голову.

– Как ты хочешь убить чужака? – спросила она.

– Зависит от обстоятельств. Буду ждать шанса. Может быть, вдохновлюсь твоим примером… тем, как ты подстроила мое падение в кабине такси. А может, придумаю совсем другой трюк.

Зӱрёгал запустил руку во внутренний карман пончо.

– В любом случае – не это.

Он протянул Камёлё раскрытую ладонь.

Глеевари вгляделась. Ее взгляду предстала свернутая спираль из белого металла. Она содрогнулась от ужаса, который в следующее мгновение превратился в сосредоточенность. Ее тело тут же пришло в готовность к прыжкам длиной в восемь метров и к бою не на жизнь, а на смерть, едва зӱрёгал незначительно пошевелит пальцами и попытается задействовать эту штуку. Но его ладонь оставалась совершенно неподвижной.

– Ты знаешь, что это? – спросил он.

– Конечно.

– Умеешь с этим обращаться?

– Конечно.

– Фомальхиванин – глееварин. Это лучшее оружие, которое я могу против него предложить. Но фомальхиванину известно обо мне, а Хильдебрандт меня узнает и сможет его предупредить. Если я потеряю преимущество неожиданности, у меня не будет возможности использовать это. Потому я дам это тебе. А ты уничтожишь чужака.

Увидев, что Камёлё не шевелится, зӱрёгал взял ее руку и вложил в нее белый диск. Несколько мгновений он продолжал держать ее. Все это время Камёлё рассуждала, что есть еще возможность просто не брать это… несмотря на то, как было бы здорово подобную вещь иметь… но затем пальцы зӱрёгала сомкнулись, и шанса на отказ не осталось.

– Теперь я дал тебе все, что мог. Большего у меня нет. Ты не должна меня разочаровать, Камёлё, – сказал исполнитель.

Он отвернулся и без прощального слова медленно направился к краю крыши. Камёлё видела, как его уши дрожат от напряжения и усталости.

Она вдруг поняла, что едва ли может представить себе положение хуже, чем у него. Зӱрёгал. Существо, которое все ненавидят. Которого все без исключения боятся. А его предательство многие воспримут со злорадством.

Ей невольно вспомнилось, каково ӧссенское наказание для предателей.

Зӱрёгалу повезет, если он умрет в бою.

* * *

К

амёлё знала, что такое серебристый холод.

Во время подготовки глееваринов священники объяснили ей, что это орудие недовольства Аккӱтликса, поглощающее души и воспоминания тех, кто воспротивился Божьей воле. Слова и воззвания! Ее научили владеть и управлять им. От нее требовали понять и признать, что иногда необходимо и подобное насилие, когда речь идет о священных интересах Церкви.

Но Камёлё познакомилась с серебристым холодом и с другой его стороны. Увидела собственными глазами еще до того, как его показали они: ночью перед торжеством, во время которого ее брат Вёикирасӱ достиг Озарения.

И видела, как холод убивает.

Вёикирасӱ: сидит на плетеной рогоже в комнате медитаций; вокруг ничего, кроме белых стен. Темно-синий цвет ему идет – цвет Превращения и парадных платьев. Но Камёлёмӧэрнӱ боится. Этот торжественный синий цвет вызывает в ней ужас.

– Обычно такое планируется за несколько декад, Вёики. А тебе дали лишь три дня! Ты понимаешь, почему они так сделали?

Широкие величественные, бесподобные уши Вёики слегка затрепетали.

– Ты ведь тоже понимаешь, Камёлё. Иначе бы не спрашивала. Они мне не верят.

– Потому что ты глееварин?

Вёикирасӱ качает головой.

– Потому что я не верю им, – шепчет он. – Я сомневаюсь… в вере. Они не могут мне ничего доказать. И сами они это тоже заметили.

Он говорит так тихо, что Камёлё не уверена, что это не сон. Она чувствует его сомнения, может, даже нежелание. Вёикирасӱ старше на шесть лет. Это много, когда тебе пятнадцать. Он не рассказывает ей о своих делах, а она этого и не ожидает. Камёлё смотрит на него снизу вверх и завидует ему… но тихо – у младшей сестры нет права на большее. Но сегодня она собралась с силами и прибежала к нему. Уговорила саму аббатису, чтобы ее к нему впустили. Она не могла удержаться. Весь день ее преследует чувство, что времени осталось мало, что это последний раз, когда она еще может поговорить со своим взрослым и бесконечно мудрым братом. Завтра его ждет Озарение. Оно меняет каждого.

– Может, ты испытаешь нечто столь прекрасное, Вёики, что никаких сомнений не останется, – неуверенно выдавливает Камёлё.

– Конечно, – соглашается Вёикирасӱ.

И отворачивается.

Камёлё всхлипывает. И больше не может сдерживаться. Она бросается к нему и повисает у него на шее.

– Я тебя люблю, Вёики! Я боюсь, что с тобой что-то случится, – шепчет она в складку его уха, окаймленную рядом ритуальных колечек.

Вёикирасӱ гладит ее по спине. Он вновь сомневается. Камёлё ясно чувствует, как в нем все кипит: чувства и… осторожность?

– Хорошо, – вдруг говорит он. – Я возьму тебя с собой, Камёлёмӧэрнӱ. Надеюсь, ты не станешь об этом болтать. В конце концов, через несколько лет тебе самой может это пригодиться. Чтобы знать, что искать! Чтобы знать, что такое вообще бывает.

Брат сбрасывает с себя ее руки и ловко поднимается. Надевает обувь. Достает из сундука связку темных платков. Один завязывает вокруг ушей, второй через все лицо. Камёлё ни о чем не спрашивает. Просто делает то же, что и он.

Вёикирасӱ выключает свет и раскрывает шторы, выглядывает из окна и запрыгивает на подоконник. Ночь темная, безлунная, прозрачно-холодная. Вёикирасӱ отталкивается и прыгает на ближайший карниз. У него отличное чувство равновесия. Он редко пользуется левитацией.

Камёлё следует за ним по пятам. Они преодолевают несколько крыш и ограждений, избегая террас и открытых окон. Вёикирасӱ без колебаний прокладывает путь – судя по всему, он делает это не в первый раз. Перелетает через двор какого-то заброшенного дома и взбегает по восходящему карнизу пирамидальной башни бывшего монастыря. Несколько лет назад местным монахам пришло видение, которое гласило, что они должны коллективно принести себя в жертву. С тех пор монастырь пустует.

Вёикирасӱ запрыгивает на ограждение галереи на середине башни. Оглядывается. Прыгает внутрь. Делает шаг в темноту.

Время бежит. Камёлё стоит, скрытая в тени брата… без слов, без движения, без вопросов. Металлическая лестница внутри башни вдруг начинает дрожать от поспешных легких шагов. Они больше не одни. Кто-то другой – в черном и тоже с закрытым лицом – проскальзывает к ним на площадку.

– Сӱёль, – шепчет Вёикирасӱ.

Произносит несколько стихов. Девушка в черном отвечает. Затем бросает быстрый взгляд на Камёлё. Трёигрӱ крепкое, будто стальной крюк.

– Моя сестра, – объясняет Вёикирасӱ.– Мы можем ей доверять.

Девушка молча кивает и перестает сверлить Камёлё взглядом.

– Слушай, – говорит она. – Выпей за три часа до торжества. Помни, что сӱёль – это лишь надежда, а не уверенность. Оно подавляет действие рӓвё, но есть и другие силы, воздействующие на человека. Если хочешь сохранить ясное сознание, ты должен сопротивляться желанию слияния и смерти, которое в тебе попытаются вызвать извне. Сӱёль не спасет тебя, если ты сам себе не поможешь.

Девушка на миг умолкает, украдкой оглядывается и делает осторожный шаг к галерее башни, где чуть больше света. Из складок черных одежд она вытаскивает бутылочку из красной глазурованной глины, на которой высечен знак Тайны.

– Удачи, глееварин, – шепчет она и протягивает Вёикирасӱ руку.

Камёлё краем глаза улавливает движение, блеск серебра в ночном небе. Она хочет предупредить брата, но не успевает сказать ни слова – оно уже здесь. Из тьмы вырывается ледяной белый язык, летучий змей, и молниеносно проникает под ребра девушки.

Незнакомка оседает. Камёлё видит, как ее глаза под платком расширяются от ужаса, будто в янтаре разгорается пламя. Ее рука дергается, а пальцы судорожно сжимают бутылочку.

– Беги, – выдавливает она. – Он чувствует. Он идет сюда. Беги, не бери его, уже поздно!

На последнем слоге слова тон голоса поднимается до неестественной высоты. Из рукава появляется серебристо-белая живая лента металла, темный рот. Камёлё не в силах пошевелиться: оглушенная ужасом и болезненным любопытством, она смотрит, как оно поднимается и сворачивается в спираль – и вдруг своей жадной пастью впивается в руку девушки… как исчезает под кожей среди струек крови. Глиняная бутылочка разлетается на осколки – и раздается звук, будто кто-то высосал птичье яйцо. Девушка падает на колени.

Неприятное давление в глазах. Камёлё чувствует, будто что-то вокруг нее высасывает воздух. ЧТО-ТО. Жадный рот. Жадная мысль.

Оно не направлено на Камёлё, но она знакома с основами глееваринской подготовки и способна сориентироваться в невидимых силах, которые ведут напряженную борьбу. Змей врывается в мысли девушки. В ее воспоминания.

Его цель ясна. Сӱёль раздразнил в нем аппетит, как хищника сводят с ума первые капли крови. Челюсти вгрызаются в плоть… а холод в беззащитное сознание. Сӱёль! Серебристый холод разрушает основы человеческой души. Пытается раздобыть информацию… неосознанно, но тем требовательнее. Будто прорастающие корни. Будто набухающая древесина. Ищет образы и слова. Руки, что только что держали бутылочку. Лица и имена. Следы тех, кто предал Церковь.

Девушка скулит и извивается на земле. Она не хочет отдавать свои воспоминания, так как прекрасно знает, что этим обречет на смерть всех остальных глееваринов из тайной сети Сӱёля, о которых она когда-либо слышала. Но ее мозг этого не выдержит. Фундамент обрушивается, нейронные связи ослабевают, все заполняет темнота. Змей вновь поднимается и поворачивается к ее лицу… Но вот это зрелище сменяет ладонь Вёикирасӱ, закрывающая Камёлё глаза, а вторая его рука тянет ее прочь отсюда. Лишь уши ничто не защищает от хрипов и звуков дробления костей.

Вёикирасӱ тащит ее вниз по лестнице.

– Никакой левитации, никаких глееваринских действий… Серебристый холод все чувствует, – шепчет брат ей в ухо, после чего они выскальзывают из монастыря сквозь приоткрытые ворота.

Затем тихо бегут в тени домов, петляя по пустым улицам. Вёикирасӱ направляется к Тёрё Мӱнд. Уже за полночь. Камёлё давно должна была вернуться.

Наконец Вёикирасӱ останавливается.

– Дальше беги одна. Перед воротами сними платок, – напоминает он.

Камёлё душат невысказанные вопросы:

– Та девушка…

– Каждый из нас рискует жизнью. Но в конце концов ее потеряет. Серебристый холод никогда не отступит, если начал вытягивать твои воспоминания, Камёлёмӧэрнӱ. Либо отдаешь, либо умираешь. Лучше собрать всю смелость и смириться с тем, с чем нужно смириться.

– Она могла спастись, – слабо вымолвила Камёлё. – Ведь так? Она была бы жива, если бы отдала свою память.

– Память – это все, что у нас есть, – говорит Вёикирасӱ.– Прощай, Камёлёмӧэрнӱ. Вернись в монастырь и сделай, что тебе скажут. Прошу лишь об одном… никогда не забывай эту ночь.

Он отворачивается, но Камёлё хватает его за рукав.

– Вёики… Ты не смог его взять. Что теперь будет?! – взволнованно выдавливает она.

– А ты как думаешь? – бормочет Вёикирасӱ.– Я достигну озарения!

Его голос дрожит. А глаза абсолютно пусты.

Камёлё вздрогнула от внезапного холода. Ее брат умер дважды. Жизнь покинула тело Вёикирасӱ четыре года назад на алтаре, когда его привели к самоубийству стыд, раскаяние за ее страшную провинность и обязанность смыть ее вину; но душа его была мертва задолго до этого. На следующий день после их неудачной ночной вылазки прошло торжество, на котором Вёикирасӱ выпил кубок рӓвё. Рӓвё. Озарение. Последнее из Пяти священных веществ. Больше он не был прежним. Не пытался говорить с ней на запретные темы. Не передвигался ночью по крышам. Ни за что бы не принял участия в столь грешных делах, как интриги тайных глееваринов – заблудших психов, передающих между собой проклятый сӱёль, который может послужить противоядием рӓвё, и тем самым пытающихся избежать того, чего требует вера.

Камёлё больше не могла ни о чем его спросить.

А он уже не мог ей ничего сказать.

Глава четвертая

Продажа тайн и загадок

«Замечательно! – тем временем думал Лукас. – Просто замечательно, этот парень точно знает, чего хочет!»

Он сидел напротив фомальхиванина и выслушивал его планы.

– И вот ты вдруг оказываешься в совершенно другом мире, – рассказывал Аш~шад. – Цель заключается в том, чтобы быстро сориентироваться, избежать фатальных ошибок, найти себе подходящую незанятую экологическую нишу и выстроить надлежащую позицию. Я провел несколько дней на Деймосе за просмотром Медианета, так что кое-какое представление имею. В вашем мире ключевую роль играют деньги. Если опустить возможность просто их украсть, я должен предложить что-то, чего остальные хотят и не имеют.

Он посмотрел на Лукаса с удивительно простодушной улыбкой.

– Ты знаешь, как это работает на Земле. Я надеялся, что ты сможешь мне посоветовать, что бы это могло быть.

«Это именно тот шанс, – подумал Лукас, – которым нельзя воспользоваться». Он не сомневался, что, попроси он сейчас сведения о Фомальхиве, Аш~шад бы с ним поделился, и, вполне возможно, «по скидке».

Но не больше.

– Неплохо сказано! – отреагировал Лукас со смехом. – Остается лишь добавить: «Чего остальные хотят, не имеют и не могут добыть иным путем». На самом деле совершенно неважно, что ты выберешь, Аш~шад. Лучше что-нибудь, что невозможно скопировать, но это не главное условие. Главное, что не должно поддаваться копированию, – это способ, каким ты это «что-то» будешь продавать. – Лукас ухмыльнулся: – Мы давно уже не в той ситуации, когда нужно производить что-то стоящее, чтобы себя прокормить. Для обеспечения базовых потребностей всего человечества достаточно усилий нескольких процентов населения. Все остальные лишь поддерживают инфраструктуру и поток информации. Их работа, конечно, имеет некое логическое обоснование и обеспечивает некую меру комфорта, но это не что-то, без чего нельзя обойтись. Большинство так называемых потребностей искусственно. Они возникают случайно и вполне могли бы быть совсем иными. Нужно лишь уметь вызвать в людях необходимую потребность – а затем продать им то, чего они так хотят и чего у тебя полный склад.

– Я понял, – перебил его Аш~шад. – На Хиваив разыгрывают множество простых игр, в то время как здесь – всего одну посложнее, но суть все та же. Иллюзии важнее реальности. Вещи не существуют – существует только информация о них. Цивилизация – исключительно виртуальное явление.

Лукас удивился.

– Я такого не говорил.

Аш~шад лишь улыбнулся.

– На данный момент я могу продавать только две вещи. Во-первых, информацию о Фомальхиве, в которой, возможно, заинтересован Совет…

Он уставился на Лукаса с немым вопросом.

Лукас пожал плечами. И вот снова он – шанс весьма просто устроить все так, как хотелось бы Стэффорду. Но инстинкты подсказывали Лукасу обойти эту наживку стороной. Если он примет идею Аш~шада о том, что информация между ними двумя является предметом торговли, ему впоследствии придется буквально покупать каждое его слово.

– А вторая вещь?

– Я сам.

Аш~шад отвел глаза и расслабился в кресле; ему, как и Лукасу, было совершенно ясно, что наживка не сработала.

– На Фомальхиве принят некий кодекс чести, который устанавливает, как могут быть использованы аргиа~луйские способности. Но нигде не указано, что эта, как вы ее называете, психотроника, не может осуществляться за деньги. В аргенит~мийат как в искусстве – актер или певец тоже продает сам себя и свои таланты, и…

– Актер?! – перебил его Лукас. – Ни в коем случае! Если хочешь выглядеть серьезным, категорически избегай любого сравнения с искусством. Можешь сколько угодно использовать театральные трюки, но никогда не говори, что ты актер. «Консультационная деятельность» – вот правильное название. Короче говоря, ты – «эксперт по психотронике». Отчасти психотерапевт, отчасти экзорцист, отчасти детектив. Но ясновидение лучше аккуратно опустить, иначе будут проблемы с лотерейщиками. Попробуем найти в Сети, нужна ли для парапсихологической деятельности лицензия и существует ли для лозоходцев профессиональная организация. Если да, нужно будет получить сертификат. Если нет, нужно ее основать.

Аш~шад рассмеялся.

– Звучит неплохо. Мне нравится эта игра! – оживленно сказал он. – Будешь моим специалистом по связям с общественностью, Лукас?

Лукас смотрел в блестящие, наполненные ликованием глаза Аш~шада и чувствовал, как поддается его заразительному восторгу. Он едва не кивнул и не потребовал пятнадцать процентов с будущей прибыли – точно так же, как он сделал три года назад в разговоре со Стэффордом, когда согласовывал с ним условия, по которым Совет будет искать спонсоров; но в последний момент опомнился. Очередная ловушка! Стэффорд тогда пошел на эту нелепость, и оба на этом заработали. Аш~шад, вполне возможно, также бы на нее пошел. Но этого Лукас совершенно не хотел.

– Нет. Пока я сотрудничаю с Советом, не могу работать одновременно и на тебя, так как это будет конфликтом интересов, – вывернулся он с улыбкой. – Но могу давать тебе дружеские советы. Более того, бесплатно.

– Дружеские советы, – повторил Аш~шад. – Бесплатно.

В его глазах мелькнул смех.

– Ничего не бывает бесплатно, Лукас, и не думай, что я этого не знаю! Но как мне понравилось твое истинное предложение, так и твоя истинная цена для меня приемлема. Немалая. Совсем нет. Но я признаю ее обоснованность.

Лукас закусил губу. Он отнюдь не был уверен, что понимает, о чем Аш~шад говорит. Или, выражаясь точнее, отнюдь не был уверен, что хочет, чтобы это всплыло на поверхность и прозвучало вслух.

Но фомальхиванин не собирался пускаться в анализ.

– Для меня будет честью, если ты возьмешь это в свои руки, – произнес он. – Даю тебе в этом деле свободу. Делай для моей консультационной карьеры все, что посчитаешь нужным.

* * *

В

новь тот же сон. Пейзаж с фиолетовым небом, скалистая местность в горах, потрясающие башни мастеров и тесные кельи подмастерьев, высеченные в скале. Ледяные воды озера. Запах огня. Сверкание золота. Фиона Фергюссон – юристка из Совета по исследованию космоса, молодая, перспективная, интеллигентная и совершенно вменяемая… та, которая должна была привезти на Землю фомальхиванина, но не смогла его убедить… видит во сне Фомальхиву.

Она была абсолютно уверена. Это уже который по счету сон подобного рода, возвращение в знакомые места. Этот пейзаж не был похож ни на один из природоведческих фильмов из Медианета хотя бы потому, что по дороге вокруг горного озера постоянно ходил кто-то в блестящих доспехах, опоясанный мечом, а по небу с регулярностью кораблей дальнего следования пролетали то ящер с кожистыми крыльями, то оперенный змей, то дракон с наездником на спине. Реквизит был немного извращенный, немного сказочный, более чем немного китчевый – но учитывая, что это сон, невероятно объемный. «Неужели так и выглядит Фомальхива?! Может ли где-то существовать такая блестящая средневековая идиллия – рыцари, драконы, прекрасные дамы, волшебники – и все это без помоев, болезней, войн и голода?» – думала Фиона с долей скепсиса после пробуждения; однако во сне она верила всему. Она не ставила под сомнение даже действующих лиц – и хорошо, ведь главная роль не менялась. Старец в белой ризе, снившийся ей уже две ночи подряд, вновь появился в каменных воротах – вылез из своей берлоги, башни или прямо из могилы – и пристально смотрел на Фиону. В руке он держал кулон из чистого золота, диск с изображением протянутой ладони, сияющий ослепительным блеском.

Из-за старичка с амулетом Фиона продлила свое пребывание на базе Деймос II на день, хотя ей и пришлось взять ради этого отпуск, а никакой работы здесь для нее уже не было. Ӧссенский зӱрёгал, который в поисках фомальхиванина потерпел такое же фиаско, как и она, поведал ей, что Аш~шад покинул базу, но она четко чувствовала, что некий след здесь еще оставался. И ее не останавливало то, что она не способна обнаружить его бодрствуя. Фомальхивский старец пытается к ней обратиться. Он хочет с ней связаться! Может, у него есть для нее какое-то сообщение.

Фиона была к этому готова. Перед сном она положила у кровати ручку и планшет с бумагой. Это была необходимость: писать нужно было еще в полубессознательном состоянии между сном и обычным дневным бодрствованием. Она хорошо это умела. Даже на ощупь.

Делала она это с детства.

Уже давно она привыкла, что сны приносят ей совершенно конкретные, материальные и часто доказуемые сведения. В школе таким образом в двух случаях из трех удавалось узнать вопросы к приближающимся контрольным. Позже, до должности в Совете, она работала в адвокатском бюро – и тогда записывала номера актов, законов и основные пункты стратегии, которую ее оппоненты собираются выбрать при ведении процесса. Лишь благодаря этому она снискала репутацию отличной юристки. Если бы пришлось полагаться только на свои логические суждения, знания права и оценку ситуации, ей не удалось бы добиться такого успеха.

Однако о ее снах никто не знал. Когда в детстве в школе ее обвинили в том, что она пробралась в стол учительницы и украла вопросы к тесту, Фиона выучила урок, что неразумно делиться с кем-либо полученной информацией. Точно так же неразумно раскрывать источник информации. Фиона придерживалась этого принципа в любом случае: с одноклассниками, учителями, родителями, позднее с коллегами и начальниками. Единственным человеком, кому Фиона все рассказывала, была Прастарая.

В течение долгих лет обладания этой способностью Фиона раскрыла ее преимущества и недостатки. Сны невозможно было запланировать или гарантировать, но когда они все же приходили, то часто касались проблем, которые ее занимали во время бодрствования. Но никогда не показывали будущее. Не могли предсказать результат судебного процесса, многообещающей встречи или скачек. Сны показывали вопросы заготовленного теста, но не те, что профессор из внезапного побуждения задавал на устном экзамене. Когда-то она упорно пыталась угадать число лотерейного билета, который станет выигрышным, но получила лишь выигрышные цифры из прошлого. Все, что приносили сны, было реально существующими вещами, которые можно было бы увидеть или услышать и физически, если бы у Фионы была возможность попасть в соответствующее отдаленное или недоступное место.

Однако и без ясновидения подобную способность можно было бы гарантированно использовать для какого-нибудь грандиозного обмана, результатом которого стали бы миллионы на счету Фионы. Уже в средней школе Фиона думала об этом – и еще больше планов строила во время изучения права, так как лекции о том, как устроено общество и какие лазейки есть в законах, были при подобных размышлениях отличным источником вдохновения. Но именно в то время на нее вдруг снизошло озарение. Она осознала Божье присутствие. И поняла, что она сама – лишь песчинка в «Лунной исповеди», лишь незаметная частичка божественного замысла Великого Аккӱтликса. В тот момент она осознала, что никогда не посмеет использовать свою способность для того, чтобы обеспечить себя деньгами и комфортной жизнью. Единственный правильный путь – вложить все свои способности в службу лардӧэну. Аккӱтликс требует жертв.

Аккӱтликс.

Фигура ӧссенского Насекомьего бога вдруг встала перед ее глазами: тело насекомого с тремя парами конечностей… с присосками вместо ладоней… с мощными челюстями… и с усиками, поднимавшимися ото лба, будто своеобразная корона. Фиона за свою жизнь видела много Его статуй… стилизованных и реалистичных, небольших и в натуральную величину… на фотографиях и в сумраке ӧссенских храмов, где они возвышались над алым аиӧ, как призрак из нержавеющей стали. На неуловимо краткое, но вневременное мгновение в потоке снов силуэт Аккӱтликса слился с фигурой фомальхивского старца: обрывочная ассоциация, странная встреча столь разных символов. У мудреца с Фомальхивы был насекомий лик Аккӱтликса, его хитиновый рот шевелился. Фиона не слышала слов – лишь сиплый шуршащий звук – но вдруг она почувствовала, как в ее мыслях вырисовываются их контуры.

Это был уже не сон, но и бодрствование было неполным. В тот момент, когда Фиона осознала, что ее мозг понемногу просыпается, она заставила вялую руку взяться за ручку; а задолго до полного пробуждения на бумаге уже были нацарапаны буквы.

Когда через два-три часа Фиона наконец окончательно проснулась, в руке она сжимала клочок бумаги. «КАРДНАС~ЛУ» – было написано на нем корявым дрожащим почерком. Между двумя словами тянулся странный символ, вероятно, волнистая линия, которая будто подсказывала, что две части составляют одно целое. Подобную волнистую черту Фиона уже встречала некоторое время назад, когда точно так же во сне получила имя Аш~шада. Но символы были терронскими, никаких инопланетных рун.

Теперь она все поняла. «Амулет должен быть где-то здесь. Здесь, на Деймосе. Аш~шад привез его с собой с Фомальхивы, но теперь он не у него. Может, он его потерял. Может, отказался от него. Или, может, оставил его здесь умышленно – как знак».

Фиона вышла из комнаты. Войдя в систему навигации, она запланировала путь через все этажи базы. Она пройдет по всем клубам, всем ресторанам и всем залам. Теперь она знает, что искать. Даже знает, как оно называется. И будет везде о нем спрашивать.

Приближался полдень, и коридоры были полны людей. Фиона пробиралась сквозь толпы д-альфийцев и размышляла, с кого стоит начать. Но уже на первой площади, в круговом пространстве Северного узла, где под сенью гидропонических деревьев стояли кучки веселящихся д-альфийцев, ее глаза приметили то самое сокровище. Руна; стилизованная ладонь. То, что во сне выглядело как чистое золото, на самом деле оказалось обычным металлом, но его форму ни с чем было не спутать. Фомальхивский карднас~лу висел на шее дико размахивающей руками блондинки.

Фиона знала ее. Это была весьма миловидная молодая женщина, которая тщательно следила за своей внешностью, потому именно ее снимки они использовали, когда передавали медиантам первые новости о Д-альфе. Они кочевали из выпуска в выпуск, и таким образом лицо Мейбл Бак несколько дней ходило по Медианету в виде символа Д-альфы. Красотка, однако явно имела весьма ограниченное рамкой своего карманного зеркала мировосприятие, что ума не гарантировало. Фиона сомневалась, что Мейбл осознавала мистическое значение своего модного аксессуара.

«Рё Аккӱтликс. Сокровище. Карднас~лу… с Фомальхивы.

Да, это точно оно – и я должна его заполучить, пока никто не успел ее с ним заснять!»

У Фионы совсем не было денег, потому что всю свою зарплату она отдавала на поддержку ӧссенской Церкви; но это можно было исправить. У нее ведь есть друзья – ну, как минимум коллеги. Она зашла в переулок, где стояла телекоммуникационная кабина, и позвонила Элис из архива исследований. У нее удалось занять восемь сотен – лардӧэнский круг со следующей зарплаты получит чуть меньше. В сознание Фионы проникла и другая еретическая мысль: лардӧэнский круг, в конце концов, может вообще ничего не получить с ее следующей зарплаты. Зачем еще поддерживать ӧссеан? Ведь сейчас можно было купить кое-что получше.

Вполне вероятно, Фиона могла получить амулет от д-альфийки дешевле, чем за восемьсот кредитов, но он был так ей нужен, что рисковать было нельзя. Может, Мейбл и не была поразительно умна, но, получив предложение, она наверняка пойдет узнать другие расценки. Фиона собиралась задать настолько головокружительную планку, чтобы никто не смог ее преодолеть. Да и украшение было из обыкновенного металла! Но будь оно даже из серебра, больше сотни за него ни один непосвященный не даст.

«Но я – посвященная. Я понимаю тебя, Аш~шад, – мысленно обратилась Фиона к фомальхиванину. – Ты ушел от меня не для того, чтобы унизить. Виной тому обстоятельства: ты знал, что, стоит тебе остаться, ӧссеанин повесит на тебя убийство Рут Дэш, потому ты действовал без промедления и своим стремительным побегом нарушил его планы. Теперь ты ждешь, как поступлю я. Может быть, ты меня проверяешь. Ты хочешь знать, смогу ли я обнаружить твои следы… смогу ли получить твой вольт, который ты оставил мне здесь как напоминание…»

Фиона подождала, пока деньги от Элис поступят на ее счет, и тут же их обналичила. Затем смешалась с толпой. Группка вокруг Мейбл быстро распадалась, ее приятели прощались. Фиона поймала нужный момент, натянула улыбку и направилась к ней – симулировать случайную встречу. «Ничто не встанет у нас на пути, Аш~шад… у тебя и у меня… когда я, как покорная ученица, буду идти по твоим стопам к вершинам Познания и Прозрения…»

Через пятнадцать минут карднас~лу был у нее.

Теперь ее ничто не держало на Деймосе. Она активировала билет, выданный Советом, и ближайшим рейсом вылетела на Землю.

* * *

О

статок вечера Лукас просидел у телестены, вооруженный чайником успокоительного чая и бесконечным терпением, и смотрел, как земные парапсихологи демонстрируют себя в бизнесе. Терпение и чай были нужны до последней капли. Сеть была полна психов.

Лукасу вполне легко удалось найти контакт некоего Эдгара Хэлесси, председателя Независимого профсоюза психотроников, а также некой Джудит Имрин Наори – герданки, судя по имени, – представительницы Общества собирателей психоактивных артефактов, штаб-квартира которого находилась на Марсе. Было там и «Содружество ПАРАПС», объединяющее парапсихологов, и «Лига друзей медной лозы». Организация с сомнительным названием «Человек нового типа» вызывала у Лукаса скрытое недоверие. Религиозную группу «Послы космических телепатов» он также отринул без долгих размышлений. И все равно оставалось еще две дюжины самых разнообразных объединений и союзов. Лукас начал искать рекомендации и цитирования, чтобы выяснить, кто из этих людей совершенно сумасшедший, а кто только немного, и размышлял, к какому эксперту обратиться, чтобы получить разумную рекомендацию.

Ему вдруг пришла в голову доктор Дюваль из общества «Коммуникация без границ», с которой Совет иногда сотрудничал. Психолог Дюваль, полная зрелая женщина с вампирскими бровями и усами, не вызывала у него симпатии, но, по его мнению, среди всех этих дилетантов была одной из немногих, кто действительно разбирался в своей специальности. Она работала в университете в А-кс-Сиене, еще одном поселении на западной окраине Атлантики, подобном Н-н-Йорку. Код из начала алфавита свидетельствовал о том, что поселение находится прямо у американского побережья – то есть разница во времени составляет три часа. Лукас тут же без сомнений ей позвонил. Хотя была суббота, Жанин Дюваль охотно пошла ему навстречу. Она решительно предостерегла его относительно «Человека нового типа», что четко сошлось с инстинктами Лукаса и тем самым подтвердило ее квалификацию. Потом она однозначно рекомендовала ему Хэлесси.

– В нашем университете он выступает с лекциями на факультете когнитивных биосистем и нейротехнологии, но, насколько мне известно, у него есть нагрузка и в Н-н-Йорке. Он большой скептик и подходит ко всем паранормальным явлениям строго с научной точки зрения. Знаете, господин Хильдебрандт, я лично во все это не верю. Я думаю, в девяноста процентах случаев это лишь шумиха, суггестия, плохая методика или ошибка наблюдателя. Но из оставшейся пары процентов случаев, которые хотя бы стоят более тщательного исследования, большинство рассматривается как раз Союзом психотроников. Это самое серьезное, что можно найти во всей этой сомнительной области.

Кроме рабочего номера Хэлесси, который у Лукаса уже имелся, она дала ему и номер его нетлога, так что позвонить можно было прямо сейчас. Что Лукас и сделал.

Эдгар Хэлесси был загорелым, здорóво выглядящим шестидесятилетним мужчиной.

– Ваш друг с психотронными способностями, который только что прилетел на Землю? – усмехнулся он. – Почему он не позвонит мне сам?

– Потому что у него нет нетлога, а я ужасно люблю звонить.

Лукас сдерживал смех. Он понимал, о чем думает Хэлесси: никакого «друга» не существует. Господин председатель подозревает, что Лукас звонит сам за себя и боится в этом признаться.

– Ну хорошо. Наш Союз – независимая организация, выдающая свидетельства, которые признаются по всей Солнечной системе. Вам необходимо предъявить снимок МРТ головного мозга, который продемонстрирует физическую предрасположенность, а затем успешно сдать экзамены по герданской методике, что являет собой…

Эдгар Хэлесси долго снабжал его подробностями. После чего замер.

– Вы не записываете?

– Я все запомнил, – заверил его Лукас. – Но, возможно, лучшим вариантом было бы заранее встретиться и обсудить все лично. Конечно, я понимаю, что ваше время драгоценно, но у него действительно огромный талант.

– Тогда наши тесты не вызовут у него проблем, – ухмыльнулся Хэлесси.

Лукас не затруднил себя комментарием к этому выпаду.

– Мы можем подъехать к вам на факультет. Вам больше подходит среда, пятница или, возможно, даже понедельник?

Он хотел встретиться как можно скорее, ради чего и применил этот давно проверенный трюк. Когда человеку все равно, он часто невольно выберет вариант, прозвучавший последним, – и будет уверен, что выбрал его сам.

Но Хэлесси не попался.

– Сейчас я в Сиднее, возвращаюсь через неделю. Позвоните как-нибудь на рабочей неделе, – без воодушевления сказал он.

– Обязательно позвоню, – заверил его Лукас и прервал звонок.

Затем бросил нетлог на стол, ухмыльнулся и закинул руки за голову.

– Так дело не пойдет.

Аш~шад с интересом наблюдал за ним.

– Почему? Все выглядело так, будто ты уже затесался в их ряды!

– Мы привлечем его внимание – об этом и речи нет. Он назвал конкретное место, значит, наверняка не соврал. Если немного его подоставать, он с нами встретится. Но с ним у нас ничего не выйдет. Я думал, что можно будет договориться на стороне, без идиотских тестов. Но этот человек никому не верит. – Лукас вздохнул. – В целом я его понимаю. Его наверняка преследуют толпы шарлатанов и психов. Меня он, например, явно определил как маниакально-депрессивного фантазера, который колеблется между нарциссизмом и комплексом неполноценности и думает, что он непризнанный телепат.

Аш~шад разразился смехом.

– Тебе ведь и телепатия не нужна! Ты видишь людей насквозь и без нее.

– Ага. Может, мне тоже стоит предъявить снимок мозга и попросить сертификат, – усмехнулся Лукас и пошел налить себе очередную кружку чая.

С печалью он подумал о мешочке гӧмершаӱла, который наверняка Пинкертинка спрятала где-то здесь, в одной из сумок; но пришлось сжать зубы и достать с чайной полки очередное безвредное ӧссенское лакомство. «Ну уж нет. Пусть лучше пальцы твои где-нибудь застрянут, Лус, чем ты снова свяжешься с Пятеркой! – заявил он сам себе. – Например, в измельчителе для бумаг!»

В том, насколько мощно действие ӧссенских психоактивных веществ, Лукас совершенно не сомневался. Даже странно, как мало ими интересовались парапсихологи. У них были свои любимые столпы: протонация – термин Бржетислава Кафки, экспериментального психолога и гипнотизера двадцатого века, или же морфогенетическое поле – разные названия для некоей информационной сферы, через которую можно выяснить нечто на расстоянии. Действительно бессмертной казалась идея реинкарнации, также в моде оставалось телекинетическое сгибание ложек. Когда речь шла об инопланетных источниках тайн и загадок, многие говорили об удивительных артефактах из лабиринта черных колодцев на Марсе, кто-то упоминал герданские техники медитации, что, судя по всему, было вымыслом… но ни одно из парапсихологических объединений не имело ничего общего с Ӧссе. Никому, кто не точил зуб на Ӧссе так, как Лукас, и в голову бы не пришло об этом задумываться. Но он, под впечатлением от встречи с Трэвисом, решил найти священную Пятерку в Сети. Он вводил все ее составляющие, то есть гӧмершаӱл, лаёгӱр, ӧкрё, янтрӱн и рӓвё, во всех вариантах терронской записи; затем наугад парочку других ӧссенских грибов. Сеть не распознала ни одного запроса. В шаманском хит-параде традиционно лидировали псилоцибе и пейотль, иногда встречалась и ашваганда. Самым свежим материалом, показанным по заданным ключевым словам, была статья двухдневной давности авторства некоего Джеральда Крэйга, повествующая о каком-то ӧссенском магазинчике с неуместно напыщенным названием «Ӧссенская мудрость». Во всем остальном дело было швах. Парапсихологи и правда совсем не интересовались Ӧссе и ӧссеанами.

Или, по крайней мере, не говорили об этом… ровно в духе старой пословицы о тайных вещах.

Лукас решил, что будет иметь ӧссенский магазинчик в виду, и занялся следующим запланированным делом – списком медиантов.

Их должно быть около десяти: связываться с меньшим количеством опасно, с бо́льшим – неэффективно. С помощью нетлога Лукас вызвал список тех, с которыми за прошедшие годы пришлось сотрудничать, когда он в качестве представителя Совета на некоторых мероприятиях сообщал информацию прессе. Он ограничился теми, кто был из Н-н-Йорка, но их все равно оставалось больше шестидесяти. Потому он просто просматривал имена и выбирал людей, о которых остались хоть в какой-то мере приятные воспоминания: Джозеф Аберни… Кэрол Беннетт… Джеральд Крэйг… Говоря прямо, Крэйг ему особо не запомнился, но отметился своей статьей – очевидно, тема психотроники его занимает. Лукас закончил на Зулу Зардозе и составил для себя фомальхивскую группу.

Он тут же направит им первый вариант печатной заметки, как только они с Аш~шадом что-нибудь состряпают.

Глава пятая

Слово верховного жреца

– Красивый браслет, – сказал Джеральд Крэйг.

– Я люблю платину, – согласилась Камёлё. – Золото вообще не ношу.

Она бесстрастно смотрела, как Джерри протягивает руку и ладонью проводит по ее предплечью. Камёлё сидела у него, голая по пояс – статуя из серебра. Ее кожа разогрелась после душа, и Камёлё натерлась ароматическим маслом. Пальцы Джеральда неуклонно двигались к трёхгранной полоске металла, несколько раз обвившей ее левое запястье, но глеевари ловко задержала их, не успели они коснуться браслета, и с нарочитой игривостью их отвела.

«Рё Аккӱтликс, разве это возможно? – думала она. – Разве возможно, что этот человек не чувствует смерть, когда она так близко?

Хватило бы одного движения моей руки.

Даже не так: хватило бы колебания в мыслях… доля невольной жажды насилия, что при половом акте случается так часто».

Камёлё понимала, почему зӱрёгал доверил ей серебристый холод. Он хотел обязать ее перед собой. Хотел, чтобы она при любых обстоятельствах продолжала то, что он начал. Он буквально подкупил ее. Но у нее не было никакого намерения идти на жертвы. Она уже была пешкой в чужой партии, и ей совсем не хотелось переживать это еще раз. «Я не сделаю этого снова, – думала она с тихой яростью. – Я больше не буду покорно ждать, пока мне позволят пролить кровь ради чьих-либо планов! Больше никогда».

Камёлё еще в ту ночь чуть не поддалась первому импульсу бросить серебристый холод в ближайший канал. Но он был слишком ценным и слишком опасным, чтобы оставлять его где-то без надзора. Говоря прямо… она сама не была полностью уверена, что справится. Это ментальное оружие: оно могло убить кого угодно, но на самом деле представляло куда бо́льшую опасность для глееваринов, чем для людей без психотронных способностей. В некотором роде оно имело собственную волю и легко могло обратиться против Камёлё – как бойцовая собака, которая нападет на своего хозяина при первом проявлении слабости.

Однако, с другой стороны… иметь такого пса в своем распоряжении не так плохо, если умеешь его контролировать.

Камёлё натянула через голову синюю герданскую блузку. Браслет исчез под широкими рукавами. Джерри тоже собрал свои вещи и ушел в ванную. Камёлё слышала, как за дверью он насвистывает и включает душ – в отличие от нее, у него было много поводов для радости. Глеевари слезла с кровати и подняла с пола ремень.

На нем висел ее нетлог: как якобы верующая ӧссеанка она не обязана была иметь чип под кожей, потому носила его на поясе как декоративную пряжку. Для глееварина лучше, когда металл не утяжеляет руки. Четверть часа назад нетлог запищал, но в тот момент она не могла к нему подойти. Камёлё села в кресло у окна, подальше от разворошенной кровати, и открыла дисплей.

Пропущенный звонок.

С Ӧссе?!.

Она понятия не имела, что и кому на Ӧссе может быть от нее нужно. Но одно было точно: этому кому-то пришлось соблюсти все условности в одном из храмов Далекозерцания. Это стоило ему серьезных усилий, поэтому он так просто не сдастся. И позвонит снова.

Камёлё надела ремень, нацарапала Джерри записку и вылетела из квартиры. В чем бы ни было дело, не стоит с этим разбираться здесь. Джеральд относился к своим обязанностям медианта чрезвычайно серьезно. Ей с трудом удалось уговорить его убрать упоминания о ней из статьи о магазинчике Ёлтаӱл. Хоть он и не владеет ӧссеином, знаки на одеждах ӧссенских сановников узнáет без труда – так что, если позвонит кто-то из официального учреждения, а Джеральд увидит его на телестене, он тут же потребует информации.

Камёлё нашла лавочку в пустом парке и тут же подтвердила, что готова к звонкам. Всего через десять секунд ей позвонил ӧссеанин.

Она смотрела на его лицо, не веря своим глазам.

Не веря глазам.

Незаметно, но как можно осторожнее она стянула левый рукав ниже, чтобы верховный жрец Парлӱксӧэль не увидел ни блика серебристого холода.

* * *

П

арлӱксӧэль. Этот мерзавец!

Камёлё вне себя от ярости летит по ступеням, а затем по коридору, проложенному в скале.

– Стойте, дураки проклятые! А ну верните! – визжит она изо всех сил.

В Скӱтё полно таких коридоров и извилистых улочек, сдавленных домами, покрытых сверху балками и мицелиальным брезентом для защиты от солнца. Это город узких проходов и скрытых закутков, закрытых двориков и плоских крыш; место, созданное специально для тайных планов и погонь взрослых и детей. Если говорить о взрослых, их часто интересует чья-то смерть. Дети в смерть обычно лишь играют. У каждого их поколения есть свои тропинки и укрытия, свои тайные норы на чужих территориях и в неприступных дворах. Те трое противных парнишек как раз исчезли в одном таком укрытии.

Камёлё осматривается и шмыгает носом. Она на пустой улочке, куда мало кто забредает. Вблизи видно только тележку продавца рыбы и пять закрытых дверей. Куда они могли убежать? И вообще, вот нужно им было взять именно ее зеркальце? Она знает лишь одного из всех троих. Того, самого противного, что постоянно ее провоцирует, – сыночка пертӱнского аббата Парлӱксӧэля. На него нет смысла жаловаться, ведь ему все равно никогда ничего не будет. Но почему они забрали ее зеркальце? Ведь она им ничего не сделала!

– Малявка, малявка!

Камёлё запрокидывает голову. Теперь она видит всех троих: каждый сидит на своей балке над улицей и гримасничает. Парлӱксӧэль-младший отодвигает брезент над головой, чтобы пустить внутрь солнце. Ловит Камёлё в трёигрӱ, так, слегка, и вдруг пускает ей зеркальцем солнечного зайчика в глаза.

– А ты забери!

Камёлё кричит и закрывает лицо руками. Ее уши скручиваются от боли и беспомощного гнева.

– Это вы пойдете за мной, а не я за вами! Вы принесете мне зеркальце! – визжит она.

Она представляет, как притягивает их к себе светящейся нитью. Всех. И вдруг она ясно ВИДИТ эту раскаленную нить, хотя ее ослепленные глаза все еще закрыты. Она чувствует что-то вроде страха, но гнев намного, намного сильнее. Камёлё обматывает мальчишек петлей, ловко хватает каждого вокруг пояса. Одного за другим. Затягивает. Вот так. Яростно. Мысленно.

Они взвизгивают. Сидя там наверху, они вдруг все разом теряют равновесие. Машут руками и пытаются схватиться за балки. Зеркальце падает и разбивается о камни. Камёлё всхлипывает и бежит к нему, но на этом все не заканчивается. Мальчишки над ее головой кричат, мечутся и внезапно один за другим тоже падают. Парлӱксӧэль ловко отскакивает и встает на ноги. Другой катается по земле, держится за колено и тихо скулит. Третий, что был дальше всех, описал в воздухе причудливую дугу и запутался в тросах, скрепляющих всю мицелиальную крышу. Камёлё с ужасом смотрит, как он машет руками, будто пытается доплыть по воздуху прямо к ней. Его голова застряла в сети, висящей прямо под крышей и служащей для подвешивания уличных амулетов. «Рё Аккӱтликс, пусть быстрее вытащит голову! – ужасается Камёлё. – Он ведь задохнется!»

Она испуганно отступает, а мальчишка все продолжает барахтаться, таращить глаза, протягивать руки… Вместо того, чтобы быстро схватиться за сеть и просто слезть по ней вниз, он просовывает голову все глубже и глубже, и веревки врезаются в его шею, лицо краснеет, ноздри раздуваются, а потом… соскальзывает нога, которая давала ему опору, – мальчик покачивается и вдруг слабо повисает в сети, его шея странно искривлена, а трёигрӱ полностью исчезает из его глаз. Глаза его теперь похожи на оранжевые куски стекла.

– Ты что натворила, малявка тупая, ты что сделала?! – тараторит Парлӱксӧэль, и его уши судорожно трясутся.

– Отстаньте от меня! Это не я! – визжит Камёлё.

Она отступает. Парлӱксӧэль вздрагивает и шагает к ней… а затем поднимается и второй, со сломанной ногой, и тащится за ними… нетвердо, с резкими криками боли при каждом шаге.

– Перестань! Замолчи! – кричит на него Камёлё с невменяемым ужасом, и он с того момента действительно даже не пискнет.

Тихо хромает за ними, вспотевший, с лицом, искривленным будто смятая бумага, и его нога сгибается под неестественным углом, а сквозь штаны сочится кровь. Камёлё пятится все быстрее, и оба мальчика идут за ней на точно отмеренном расстоянии и точно с такой же скоростью, два недобровольных преследователя, два спутника… но она все еще не понимает – в конце концов, ей всего семь лет. Поэтому она просто отворачивается и в панике пускается наутек в надежде, что так от них избавится.

Камёлё уже видит свой дом, это окраина города, и улицы здесь шире; ее ноги заплетаются, дыхание сбивается, но теперь-то она наверняка от них избавилась, Рё Аккӱтликс, теперь наверняка. Для верности она оборачивается… но Парлӱксӧэль все еще идет за ней, все еще, все еще… Теперь только он; тот с открытым переломом потерялся где-то по дороге.

– Не ходи за мной! – кричит Камёлё. – Пожалуйста, не ходи за мной, уйди, мне надо домой, иди вокруг дерева походи, что ли, вот здесь, видишь, вокруг этого!

И Парлӱксӧэль послушно шагает и обходит дерево кругом, затем во второй раз и в третий… а Камёлё больше ничего не ждет и бежит домой, прячется в комнатке и баррикадирует дверь.

Позже она отваживается посмотреть в окно: там уже вечер, на небе светит луна Рекег, а в ее лучах мальчик ходит и ходит вокруг все того же дерева; и Камёлё идет спать и трясется в постели от ужаса, закрывает лицо ушами, и ей все равно кажется, что она слышит дыхание и шаги… Утром она вновь осторожно смотрит в окно, а он ходит там и ходит, даже теперь, нетвердо, неповоротливо, в стоптанных ботинках, измученный до смерти, но все ходит, и ходит, и ходит…

* * *

Парлӱксӧэль аккуратно положил руку на высокий белый подлокотник стула. Непринужденная поза. Бархатные серебристо-серые уши, пронизанные, без преувеличения, сотнями ритуальных колечек, мягко ниспадают по обе стороны его лица. Само лицо серое, с фиолетовым отливом, подсвеченное бликами белоснежного облачения пертӱнских верховных жрецов. Лицо красивое. Симметричное. Аристократичное. Прекрасное.

Лицо самого могущественного человека Ӧссе… если тактично опустить Рекег.

Конечно, он звонил не из храма Далекозерцания, как какой-то плебейский проситель; за его спиной Камёлё увидела стены пертӱнского дворца, стрельчатые своды из сверкающего белого мрамора, стремящиеся к великой славе Божьей навстречу зеленоватому ӧссенскому небу.

– Камёлёмӧэрнӱ,– сказал он, и его уши легонько затрепетали, – я обращаюсь к тебе спустя долгие годы, но ты меня наверняка помнишь. Мы были знакомы в детстве.

Она не могла понять, зачем он это упомянул. Человек в его положении предпочел бы стереть из своей жизни столь неудобную историю. Потом она поняла: угроза. Может, он намекает, что теперь-то он может ей отомстить.

В этом она должна его срочно разубедить.

– С тех пор наши пути бесконечно отдалились, эминенция досточтимейший. Тебе сопутствует благосклонность Аккӱтликса, меня же пощада не ожидает. У меня нет больше ничего, что я боялась бы потерять.

Парлӱксӧэль растолковал все совершенно правильно. Даже улыбнулся.

– Каждому есть что терять, не сомневайся! – заверил он ее. – Но я не таю злобы. На самом деле это было очень хорошим уроком, Камёлёмӧэрнӱ. Унизительное наказание, но каждое его мгновение я заслужил. Я еще легко отделался. Те двое не выжили.

– Даже тот со сломанной ногой?

– Дасӱриёль потерял сознание, когда ты вела нас по одному из пустых двориков. Никто его там не нашел, так что за ночь он истек кровью.

Камёлё молчала. Было совершенно не к месту спустя столько времени открыто демонстрировать сожаление… или же объяснять ему, что она не хотела этого делать, всего лишь не могла остановиться. Он уже давно сам догадался.

«Аристократичный. Прекрасный. С удивительно понимающим выражением лица духовного лидера – вы посмотрите!» Парлӱксӧэль сделал карьеру.

Он смотрел ей в лицо на расстоянии множества световых лет – спокойно, без злобы, с полной открытостью. Стоило признать: харизма у него есть. Будь его смирение настоящим или поддельным, Камёлё все же чувствовала, как он на нее воздействует. Вероятно, это смешно, но впервые спустя годы она могла искренне сказать, что то убогое разбитое зеркальце она ему простила.

– С тех пор я знаю о твоей силе, – продолжил Парлӱксӧэль. – Редко случается, что человек, соблюдающий законы Аккӱтликса, становится мишенью глееваринского удара. Я против Церкви никогда не грешил, так что мог бы не подвергаться ничему подобному. Мы оба знаем, как принято: глееварины – это слепые орудия недовольства Аккӱтликса, которые должна держать крепкая рука священника, дабы они не стали угрозой Богу и людям. Однако я не думаю, что все они без исключения должны быть лишены собственной воли, как это традиционно происходит при торжестве Озарения. Я верю, что ты, например, пережив момент, когда твоя собственная сила вышла из-под контроля, с тех пор используешь ее с наивысшей осторожностью. Для таких глееваринов я готов признать право на истинную личность.

«Боже, какое великодушие!» Парлӱксӧэль, очевидно, ознакомился с ее делом и знал, что она избежала ожидаемых последствий торжества Озарения. Теперь он делал все, чтобы ее задобрить и убедить, что не станет при первой удобной возможности заливать ей в глотку двойную дозу рӓвё. «И я должна тебе поверить?» – думала Камёлё. Но и бровью не повела.

– Мой верный слуга, на данный момент пребывающий на Земле, заверил меня, что именно ты способна на настоящую безусловную преданность, – заключил Парлӱксӧэль.

Выходит, зӱрёгал порекомендовал ее. Как интересно! Парлӱксӧэль, очевидно, пока не подозревает, что якобы слепое орудие недовольства Аккӱтликса не только не слепо, но, более того, видит вещи совсем иначе, чем он. Камёлё ощутила прилив сочувствия, за которым тут же последовало злорадство. Мысль, что хотя бы о чем-то у нее имеется больше сведений, чем у этого прекрасного, потрясающего, уверенного в себе молодого священника, была неожиданно приятной.

– Внутренне я всегда была предана Аккӱтликсу, – неуклюже сказала она, и именно это Парлӱксӧэль хотел услышать, чтобы высказать свое предложение.

Камёлё уже предчувствовала, о чем пойдет речь, но ее это совсем не интересовало. Единственное, что имело значение, – конкретные условия. «Настолько ли они выгодны, чтобы стоило позволить себя подкупить?»

– Я никогда не сомневался в твоей верности, – заверил ее Парлӱксӧэль. – И потому обращаюсь к тебе. Слушай внимательно.

Он помолчал. Ему удавалось хорошо владеть собой, но его уши все же слегка трепетали.

– Верховный жрец Аӧрлёмёгерль совершил предательство. Он завладел одним из священных предметов и хочет передать его чужаку с планеты Хиваив. У меня уже есть информация, кого он использует для передачи предмета и как собирается эту передачу инсценировать. Предлогом станет торжественный прием в одном из герданских клубов. Организаторам потребуется переводчица с ӧссеина. Я позабочусь, чтобы им порекомендовали тебя. Ты увидишь, что фомальхиванин в списке гостей есть. В момент, когда дело подойдет к передаче предмета, ты вмешаешься. Человека, который вложит предмет в руки чужака, поймают с поличным, и его признание изобличит неверного жреца.

Парлӱксӧэль улыбнулся.

– Ты заслужишь благосклонность Аккӱтликса, если позаботишься, чтобы священный предмет не попал в собственность неверующих. Не оставляй все воле случая, Камёлёмӧэрнӱ. Если все произойдет точно так, как я говорю, я лично отменю решение собора, согласно которому тебя изгнали с Ӧссе. Ты вновь вернешься домой.

Камёлё сглотнула. Вот это смелость! Парлӱксӧэль страшно рискует. Его ненависть к Аӧрлёмёгерлю и, скорее всего, ко всему гиддӧрскому подразделению, должно быть, выходит за все рамки.

Ему явно было очень важно, чтобы Камёлё поняла его правильно, поэтому говорил он очень открыто. И она все уразумела без труда. Во-первых, она не увидит, что фомальхиванин есть в списке гостей, потому что его там, конечно же, не будет, – она сама должна организовать приглашение. Далее, человек, которого принесут в жертву, вполне возможно, действительно владеет этим предметом, но, вероятно, даже не подозревает, что должен его кому-то передать: его нужно вынудить, чтобы затем застать на месте преступления. Передача должна быть добровольной и убедительной, лучше всего в форме продажи, чтобы земная полиция не заметила ничего незаконного. Преступлением это можно считать исключительно согласно ӧссенскому церковному праву. Дело такого значения будет гарантированно расследовать некто высокопоставленный и по всем критериям беспристрастный – то есть не кто иной, как сама Маёвёнё, земная верховная жрица. И опять именно Камёлё должна позаботиться, чтобы обвиняемый свидетельствовал так, как задумал Парлӱксӧэль. Маёвёнё не глеевари. Конечно, у нее есть личные глееварины, которые ей служат, но их так мало, что они не смогут надлежащим образом контролировать каждый случай и быть везде и сразу – особенно когда дело, очевидно, не будет касаться людей, связанных с психотроникой. Если только сама верховная жрица не начнет что-то подозревать и не даст глееваринам четкий приказ провести расследование – незаметного влияния на мысли никто не обнаружит.

Ладони у Камёлё вспотели, когда она представила, что бы только она за это не получила. Славу и благодарность Церкви за то, что предотвратила преступление. Отмену изгнания. Возвращение домой. И это – не говоря о длинной полоске элегантных платиновых колечек, которыми она снова сможет скрыть шрамы на носу. Правда, появятся новые шрамы, пусть и совсем другие, и их уже не скроет ничто.

– Я вижу, что ты поняла меня, Камёлёмӧэрнӱ,– сказал верховный жрец. – Я дам тебе некоторое время на раздумья. Не пытайся выйти со мной на связь. Я сам позвоню тебе.

Это было ясное указание, что разговор окончен. Камёлё попрощалась согласно традиции, как от нее и ожидалось. Затем снова прикрепила нетлог на ремень и долго сидела в пустом парке, дрожа от предвесенней прохлады и неопределенной надежды.

«Все проблемы закончатся, если я это сделаю. Рё Аккӱтликс!»

Эта мысль была ужасно навязчивой: она снова на Ӧссе, насмешливо отвечающая на трёигрӱ своих давних врагов, увенчанная лаврами, неприкасаемая. Но тут же всплывали и воспоминания – о других обещаниях, других планах, другом верховном жреце, который точно так же пытался ее уговорить и воспользоваться ею.

Да, будущее точно будет светлым и блестящим… если хоть один из них когда-нибудь сдержит свое слово.

* * *

Тайна раскрыта.

Камёлё в саду дома своей матери.

Она опирается на один из камней белого известняка у входа. На земле искрится известняковая крошка, сквозь которую то тут, то там пробивается заботливо посаженный пучок серебристой травы. По всему периметру сада возвышаются пепельно-белые вековые плодовые тела декоративных грибов. Их причудливо переплетенные ножки мощны и крепки, словно корни деревьев. За спиной Камёлё находится полка, на которой стоят мамины цветочные горшки: ровненько, один за другим, все покрашены серебрянкой, ведь цвет металла – это почтение Аккӱтликсу, а мать – глубоко верующая.

«Мне придется пойти, ведь теперь они знают, что я сделала с Парлӱксӧэлем, – думает Камёлё. – Теперь не спрятаться. Теперь они не забудут. Надо сегодня, но… но, может, пойду завтра. То есть… тогда… да, завтра пойду».

Цветочные горшки за ее спиной тяжелые, полные глины и белых камешков, а в них растут формованные деревца. Их ветви мать тоже красит в серебряный цвет. Она сочетает их с идеально белой террасой и идеально белым фасадом дома, украшенным серебристыми полосками металла. Все серебристое и белое. Совершенно белое и лицо Камёлё.

«Ну нет, надо идти прямо сегодня, – думает она. – Ведь они ждали меня еще три дня назад. Они разозлятся».

Она проглатывает страх, ерзает на белом сиденье и раскладывает перед собой кучку бумажек. Нужно сделать кое-что из домашних заданий: выучить один псалом к уроку религии и придумать маленькую треугольную композицию к уроку мицелиального творчества.

«Но сначала надо сделать задания, – убеждает себя она. – Перед тем… как идти. Школа важнее. Нет, правда. Я не могу идти прямо сейчас. В следующую декаду будет экзамен по каллиграфии и биотехнологии. Все уже точно давно готовятся.

Но на это мне будет совсем наплевать. В следующей декаде я уже не буду ходить в школу», – вдруг осознаёт она, и ее начинает подташнивать.

Девочка читает первый стих, и вдруг слышит шаги. Вокруг сада – металлический забор с закрытой калиткой. Та резко распахивается. Камёлё поднимает глаза.

Трёигрӱ прижимает ее к месту. Она задыхается, листы выпадают из рук. Чудовищное чувство вины душит ее.

«Рё Аккӱтликс, почему я не пошла вовремя?!. Я ведь хотела. Уже сегодня бы точно пошла!»

Перед ней стоит жрица в парадном светло-фиолетовом плаще. Наконец она выпускает Камёлё из трёигрӱ и складывает руки на груди.

– Ну-ну, юная леди! Мы не могли тебя дождаться.

– Я… мне еще надо было… в школу и…

– Девочка, сопротивление бесполезно. Ты думала, мы тебя не найдем? – усмехается молодая женщина.

Ее смех звучит совсем не искренне. Уши у нее прямо вытягиваются книзу, придавая лицу холодное выражение. Она пугает. Она злая. Полная злобы.

И ненависти?!.

«Если бы я только могла избавиться от этой дурацкой способности! – думает Камёлё. – Куда-нибудь ее спрятать, стереть из головы. И все бы оставили меня в покое. И не пришлось бы никуда идти».

Из дома выбегает мать Камёлё. Едва она видит фиолетовое облачение жрицы, ее уши растягиваются в удивлении. Это выглядит смешно – уши торчат в разные стороны. Камёлё начинает хихикать. Это скорее истерический смех.

Мать подбегает к ней и злобно хватает за ухо.

– Вставай! Ты не сказала мне, что тебя вызывали?!

Она так тормошит Камёлё, что чуть не ломает ей реечную кость уха.

– И ты взяла и не пошла туда?! Как ты могла так со мной поступить, Камёлёмӧэрнӱ? Такой позор!

«Мама, оставь меня дома, – вертится на языке у Камёлё. – Пожалуйста, не отправляй меня туда». Но ей не хватает смелости сказать это.

Мать поворачивается к жрице. Они обмениваются вежливым трёигрӱ, и, конечно… как Камёлё и ожидала, именно мама первая почтительно прикрывает глаза, чтобы случайно не задеть жрицу.

– Какой… какой талант вы в ней открыли? – спрашивает мать заикаясь.

– Психотронный. У вашей дочери глееваринские способности.

– У меня нет никаких… – начинает Камёлё.

Но чем больше она думает об этом, чем сильнее про себя повторяет, что их НЕТ и НЕ МОЖЕТ БЫТЬ – тем больше в ней нарастает напряжение.

Сзади на полке что-то задребезжало.

– Когда способности развиваются стихийно, это может быть очень опасно, и не только для нее, – говорит жрица. – Она обязана получить в монастыре соответствующую подготовку.

– Дети принадлежат Аккӱтликсу, а не родителям, – говорит мать.

В ее голосе больше нет трепета. Конечно, ее согласие – не что иное, как формальность. Жрица не ожидает другого ответа. А мать другого дать и не способна.

Камёлё хочется вопить. «Я не хочу туда!»

Она захлебывается невысказанными словами.

Задыхается от прилива неуправляемой силы.

Дребезжание раздается вновь: приглушенное настойчивое «ду-ду-ду-ду-ду», медленно поднимающееся на октаву выше в «р-р-р-р-р-р-р».

Тихий, но весьма пугающий звук.

Вибрация. А затем хруст ветвей и звон, будто что-то бьется, бьется, разлетается на осколки.

Это один за другим летят на землю горшки за спиной Камёлё.

Глава шестая

Под скоростной дорогой

Этот человек был странным. Он сидел за столом Лукаса, одетый в свитер Лукаса, и выглядел так, будто ему принадлежит вся квартира Лукаса. Величественно. Самоуверенно. Тем больше Пинки была растеряна.

Может быть, ее в нем так смущали его неестественно светлые волосы, гладко расчесанные и длинные, до пояса. Или же контраст между волосами и смуглым лицом – будто какой-то из этих цветов не был природным. Волосы пахли шампунем Лукаса так сильно, что запах дошел и до нее, хотя она к фомальхиванину не приближалась. «Не пугайся. У меня ночует мой друг», – сказал ей Лукас по телефону; но такого Пинки не ожидала. Она не могла понять, как у Лукаса мог появиться такой… друг. Боже, уже с первого взгляда у них не было совершенно ничего общего! Этот блондин будто относился к другому природному виду. Из всех контрастов самым большим был именно контраст между ними двумя.

Когда представлялись, ожидалось, что Пинки подаст Аш~шаду Лымаиилдану руку, но она не смогла решиться. Оправдавшись пакетами с покупками, она быстро сбежала на кухню разогреть пиццу, которую принесла, но коробки падали у нее из рук, а вино не хотело открываться. Но она еще не знала самого страшного.

Аш~шад Лымаиилдан умеет читать мысли.

Уже на следующее утро, за завтраком, Лукас упомянул это мимоходом, попивая кофе, будто само собой разумеющееся и человека здравомыслящего никак не касающееся. Пинки чуть не захлебнулась чаем. Так он обманщик! Шарлатан! Сумасшедший!

И Лукас, вероятно, тоже спятил, если ради него поехал в такой суматохе бог знает куда.

Пинки должна была с ним поговорить: спросить, правду ли он сказал и что все это значит; но Лукас на нее даже не посмотрел. Он был в своей стихии, поглощенный организацией и планированием.

«Боже, ну могли что-нибудь получше придумать», – крутилось у нее голове, пока она слушала их разговор. Но закрадывались и сомнения: «А вдруг он и правда умеет? Читать мысли? Ведь Лукас, очевидно, в это верит. Они оба верят. Для них это обычный факт».

Стоило Пинки допустить эту мысль, как мозг начал закидывать ее всем, о чем ей совсем не хотелось думать – начиная от пошлых шуток и небольших прегрешений до самого страшного. «Он знает о письме, – вдруг пришло ей в голову. Она бросила на Аш~шада взгляд, полный опасений. – Боже, что делать? Он знает».

Пинки отчаянно пыталась справиться с истерикой. «С другой стороны – какое ему дело? Это вообще его не касается. Ему невыгодно говорить об этом Лукасу.

Но он может начать меня шантажировать.

А разве ему что-то от меня нужно?»

Фомальхиванин ни разу не посмотрел ей прямо в глаза, будто и правда чувствовал страх, – это мог быть изощренный способ еще больше ее встревожить, но точно так же могло свидетельствовать о простом равнодушии. «Я, наверное, его не интересую, – думала Пинки. – Почти точно можно сказать, что ему все равно. Но что Лукас? После всех наших разговоров… после всех моих маневров ему наверняка любопытно. И он может просто спросить фомальхиванина». Может, фомальхиванин и не хочет вредить ей намеренно, но зачем ему ради нее лгать?

Убирая со стола, Пинки была готова к тому, что в любой момент Лукас незаметно отведет ее в сторону и заведет тот самый разговор, но он заявил, что ему нужно сделать пару звонков, а затем они поедут в город.

Этого Пинки ждать не стала. С невнятной отговоркой она схватила лыжную сумку и сбежала из дома.

Затем доехала до клуба своей команды, потому что больше не знала, где ей спрятаться. Там никого не было – девочки придут только завтра. Какое-то время она обдумывала, не пойти ли просто покататься; затем размышляла о том, что нужно позвонить Софии и сказать, что на обед она не придет; после подумала, что, наоборот, нужно ехать туда прямо сейчас и попросить у нее помощи; а в результате пришла к выводу, что ей все равно никто не поможет. Так что Пинки и дальше ходила по клубу туда-сюда и раздумывала, как сделать так, чтобы больше никогда не встречаться с фомальхиванином.

Боже, так не хотелось переезжать из квартиры Лукаса! Это было страшнее всего! Но и оставаться там она не могла.

«Да, я параноик, – заключила она. – И, к сожалению, ксенофоб… неприятно! Ну, хотя бы в расизме меня обвинить нельзя. И ведь Аш~шад по происхождению землянин, обычный человек. Он совсем не кажется таким чужим, как ӧссеане».

В этот момент ей в голову ни с того ни с сего пришла еще одна, куда более страшная мысль:

«Он такой же человек, как мы, а научился такому. Если телепатия действительно существует, нигде не написано, что у Аш~шада на нее патент! Такой навык может спокойно встретиться и на Земле. На Марсе. На Герде.

Быть может, на Ӧссе.

О письме уже давно может знать кто угодно».

Ее передернуло от ужаса. Пинки вдруг вспомнила ту ӧссеанку, которая заглянула к ней в гости и которую она про себя окрестила сланцевой кошкой. С простодушным доверием Пинки показала ей письмо, так как ее подкупило, что ӧссеанка знает все подробности, о которых сама Пинки ни с кем в жизни не разговаривала. «Ведь и „сланцевая кошка“ могла получить всю информацию не от старого профессора, как она сама утверждала, – задумалась Пинки. – Она могла вытащить ее из моей головы, увидев меня накануне в чайной».

Вдруг все стало выглядеть совершенно логично. «Ӧссеане знают о фомальхиванине и его способностях, и потому на Землю стекаются их телепаты. Тот, например, о котором говорил Лукас, тот зу… зуригал, а может, и другие. «Сланцевая кошка» рыскала вокруг Лукаса, и это ее заинтересовало. Содержание письма она, конечно, узнать не могла, потому что даже я его не знаю; так что она пришла на следующий день, выпросила его у меня и прочитала. После чего парализовала меня своим трёигрӱ, чтобы иметь возможность элегантно исчезнуть и не переводить мне письмо».

Руки Пинки затряслись. При одной только мысли, как серьезно подобное заявление, ее желудок свело хорошо знакомым ужасом. Теперь все будет куда хуже, чем если бы она сказала Лукасу сразу. Она не только открыла письмо, но и давала его другим!

«Неужели это нельзя решить никак иначе?!»

Как по заказу, на нее вдруг напали сомнения. «А вдруг ӧссеанка была права? Она взяла с меня клятву не показывать письмо Лукасу. Казалось, для нее это очень важно. Если бы она просто хотела его прочитать, ей было бы все равно, что с ним потом станет, разве нет?

Не стоит недооценивать ее предостережение».

Пинки стремительно приняла решение; и хотя ей все равно было страшно, но уже куда меньше.

«Я должна убедиться. Я должна снова с ней поговорить.

Все прояснить, пока я не проболталась безрассудно Лукасу».

Конечно, номера «сланцевой кошки» у Пинки не было, но по шрамам на носу она могла с легкостью ее описать. Размышляя об этом, она уже вполне точно знала, где ее искать.

* * *

Л

укас и Аш~шад сидели в такси.

– И куда ты потащишь меня первым делом? – поинтересовался фомальхиванин.

– В герданский швейный салон. Герданцы – лучшие в своем деле.

– Герда. Это Процион?

– Точно, альфа Малого Пса, одиннадцать световых лет от Земли. На герданском Геердарее, на ӧссеине Гуёрдабёӧёре, и все это значит что-то вроде «наш старый добрый мир». Мне они оказывают протекцию, – засмеялся Лукас. – Мы с Софией по матери герданцы. Когда Земля и Герда наладили дипломатические контакты, Аинеи Аниэми приехала в местный университет.

– И там познакомилась с твоим отцом?

Лукас замялся.

– Я даже не знаю, – признался он. – Мне кажется, на самом деле они познакомились где-то еще, но… у нас об этом как-то не говорили. Но в конце концов они работали на одной кафедре. Аинеи преподавала герданский и, бывало, ӧссеин. Эти языки очень похожи.

– То есть она учила герданскому и тебя? – интересовался Аш~шад.

– Нет. Она умерла, когда мне было три года. Софии было шесть, так что она в этом плане чуть более образованна, – пожал плечами Лукас. – Я немного владею герданским, но лишь потому, что учил его в школе. Я считаю себя землянином. Весь мой герданский патриотизм ограничивается герданскими рубашками.

– Так твоя мать умерла, – произнес Аш~шад задумчиво. – То есть после уже никто не стоял между тобой и отцом.

Лукас бросил на него испепеляющий взгляд:

– Это было лишним!

– Прости.

– В любом случае, у герданки, к которой мы едем, отличный вкус в одежде, – невозмутимо продолжил Лукас. – Меня мода не особо интересует, и поэтому я предоставляю дело ей. Это может показаться тебе блажью, но правда такова, что, когда одеваешься определенным образом, намного проще продвигать свои интересы.

Аш~шад закинул руки за голову.

– Меня не перестает удивлять, Лукас, с каким изяществом ты обходишь каждое неудобное замечание, – сказал он. – Вот так, с ходу. Молниеносно и с достоинством. Щелкаешь пальцами – и ничего не было.

– Мы ведь и не говорим ни о чем неудобном, – заявил Лукас с улыбкой. – Я почти не помню мать, так что меня это не слишком волнует. Твоя ситуация куда страшнее! При катастрофе на «Трисмегистосе» ты потерял обоих родителей! Это наверняка наложило серьезный отпечаток.

Аш~шад закатил глаза.

– Хорошо-хорошо! Восприму это как предупреждение о том, что о некоторых вещах не стоит и начинать говорить.

Улыбка Лукаса стала на пару оттенков теплее. Рядом с Аш~шадом он чувствовал себя хорошо – как правило, ему больше нравились люди, которым хватало намеков вместо неуклюжих объяснений. Кроме того, как он цинично припомнил, это было и выгодно: в некотором смысле это избавляло его от ответственности. Не придется мучиться угрызениями совести, что он вплетает фомальхиванина в свои планы, потому что не было ни одного шанса, что что-то происходит без ведома Аш~шада.

Аш~шад не возражал. Пока.

Такси прибыло к роскошной галерее. Лукас подвел Аш~шада к двери из полированного дерева, на которой была лишь маленькая латунная табличка, и позвонил. У салона Йеегонеи не было кричащей вывески, как не было и рекламы. Но его нельзя было назвать и обычным магазином, куда можно было бы просто войти. Нужно заранее договариваться о приеме – что говорило само за себя. Когда Лукас позвонил утром, ему повезло: герданцы, как и ӧссеане, считали время декадами, и выходной день у них не совпадал с выходным у землян.

Им открыла сама владелица салона и впустила в мир дымчатых зеркал, стен, выложенных тиком, и непривычно толстых ковров. Владелица была маленькой и стройной. С ее бледным лицом альбиноса резко контрастировали тщательно зачесанные иссиня-черные волосы, завязанные металлической сеточкой. Ее длинная туника из герданского шелка ледяного розового оттенка переливалась в свете хрустальных люстр, словно жидкое серебро. Плечи ее покрывал короткий розовый плащик с выведенными черными узорами, а у лодыжек колыхалась бахрома широких черных брюк.

– Гроф Лукас, – сказала она и поклонилась.

– Грофесса Йеегонеи, – ответил он поклонившись.

Герданка улыбнулась, и ее тонкая белая ручка молниеносным движением охватила талию Лукаса.

– Тоньше, чем раньше, – пропела она.

Ладонь второй руки мелькнула в воздухе, прошлась по его плечу, груди и впилась под складку рубашки на животе. Это было одно лишь мгновение, каких-то две-три секунды – то есть решительно меньше, чем Лукасу требовалось, чтобы открыть рот и начать что-либо объяснять. Вслед за этим ручки опустились, переплелись и сложились в весьма утонченном положении на боку грофессы.

– На семь килограммов и пять сантиметров в талии меньше, чем полгода назад. Не слишком комфортна твоя жизнь, гроф Лукас, – певуче произнесла Йеегонеи. – Желаешь что-нибудь новое?

– Не для себя, – сказал Лукас.

Он не стал объяснять, что ему осталось жить не так долго, чтобы шитье костюма по меркам было оправданно.

– Я привел нашего с Софией друга, который недавно прибыл на Землю. Ему нужно абсолютно всё. Целый гардероб. Лучший из возможных.

Только теперь герданка обернулась к Аш~шаду. Их глаза встретились лишь после того, как закончились поклоны и представления.

Лукас ожидал, что Йеегонеи тут же бросится к Аш~шаду и снимет мерки своим коронным герданским способом, но она просто стояла и смотрела на него.

– Даже не знаю, смогу ли я, – наконец сказала она. – Понятия не имею, какой цвет для тебя выбрать, гроф Аш~шад.

Лукас не верил своим ушам. За все время, что он ходил сюда, – а он не один год заказывал здесь для себя лучшую одежду! – от Йеегонеи он подобного признания не слышал. Она никогда не колебалась. У нее было двадцать швей, которые все наряды деталь за деталью шили вручную; но все решения, что именно нужно сшить, принимала исключительно она сама. Лукас приводил сюда своих знакомых, и герданке удавалось каждому из них подобрать одежду подходящего цвета и идеально сидящего фасона. Требовала она страшные суммы. Но никогда не ошибалась.

Аш~шад улыбался.

– Цвет я выберу сам.

Йеегонеи переступила с ноги на ногу.

– Я стараюсь максимально идти навстречу своим клиентам, но никогда не создаю нарядов, с которыми не согласна, – сказала она. – Уже случалось такое, что мы с клиентом не смогли прийти к общему решению, потому я была вынуждена отказаться от работы. Честнее было бы попрощаться с тобой, гроф Аш~шад. Так как я заранее знаю, что не буду уверена, соглашусь ли принять заказ.

– У меня другое предложение, – сказал Аш~шад все с той же улыбкой. – Цвет выберет Лукас. Ты ведь доверяешь его вкусу.

Йеегонеи подняла глаза на Лукаса.

– Да, – допустила она.

– Я тоже, так что мы точно договоримся, – заявил Аш~шад.

Лукасу показалось, что в его улыбке проскользнула толика коварства.

Йеегонеи кивнула.

– Хорошо, давайте попробуем, – сказала она и повернулась к Лукасу: – Гроф, могу я предложить тебе стаканчик «гленморанджи»? Или чего-либо еще?

Лукаса не удивляло, что герданка вместе со всеми его мерками и массой тела носит в голове и его любимую марку виски. Обычно он приходил вечером, потому что другого времени у него не было; но в половине десятого утра стаканчик алкоголя его, скорее всего, убьет.

– Лучше кофе, Йеегонеи, если будешь так любезна.

– Как пожелаешь.

Йеегонеи помнила и то, что кофе он пьет черный и без сахара, налила его в узкую стеклянную чашку с ручкой и отвела Лукаса в заднюю часть магазина, где располагался столик с мягкими креслами, обитыми розовым бархатом, и стеллажами с искусно оформленными тканями. Затем незаметно приблизилась к фомальхиванину. Ее ручки мелькнули в воздухе и оказались на его лопатке и груди.

– Как хорошо! – произнесла она. – Широкие плечи, твердые мышцы. Ты много тренируешься. В твоем случае важно подчеркнуть преимущества, а не скрыть недостатки. Эта рубашка Лукаса тебе мала, но в хорошо подобранной одежде ты будешь выглядеть как король. Пойдем в раздевальню, гроф Аш~шад. Для начала я попрошу тебя снять одежду. Мне нужно видеть все твое тело.

Аш~шад без возражений последовал за ней. Лукас с ухмылкой сел и откинул голову на розовый бархат. «Так сколько? – подумал он. – Сколько моих денег стоит оставить в наследство Софии? В сущности, нисколько. Мне все равно ее не убедить, что тратить нужно только проценты, а инвестиции не трогать – эта ее иррациональность в мать. В общем, у меня нет причин экономить, и я не буду. Король – какой фарс! Но Йеегонеи права. Нужно отнестись к этому с великодушием». Вдруг ему пришла в голову мысль, и Лукас подскочил и направился к раздевальне.

– Йеегонеи?.. – позвал он через штору. – Кроме приличного костюма, нам нужно также кое-что слегка экстравагантное. Почти театральное. Подумай об этом. Попробуй что-нибудь из того, что, по твоему мнению, мог бы носить волшебник.

Аш~шад в раздевальне прыснул со смеху. Энергичным движением он раскрыл штору и высунул голову.

– Эй, Лукас, ты не перегибаешь палку?

– Совсем нет. Если ты действительно собираешься кормить себя психотроникой, правильный имидж – это необходимая основа, – сказал Лукас.

Глазами он невольно скользнул по его голой груди и несколько опешил.

– Приличные шрамы, – ухмыльнулся он. – Прямо ассорти.

– С детства над этим работаю, – заверил его Аш~шад.

Улыбка на его лице постепенно угасала, и теперь вместо удовольствия она выражала скорее иронию.

– Как всем нам известно, в аргиа~луйских школах боль – основное учебное пособие.

Он повернулся к герданке.

– Что-то еще нужно, грофесса Йеегонеи?

Маленькая женщина улыбнулась и сложила руки на поясе.

– Только смотреть на тебя и размышлять. Волшебник, – забормотала она под нос. – Но да. Лукас прав.

– Нужно отобразить пристойное соотношение таинственности и серьезности, – продолжил Лукас свою мысль. – Добавить каплю помпезности… но она не должна превратиться в напыщенность. Никакого алого бархата, никаких мантий! В подобном ты будешь выглядеть как идиот, Аш~шад. Никогда не надевай ничего красного.

Аш~шад застегнул пряжку на брюках, но за рубашкой не потянулся.

– Согласен, – произнес он. – Продолжай.

– Но нельзя выбирать и мышиные цвета, которые ношу я. Никакого сланцевого серого! Для меня самый шик – серебристо-синий, а уверенность в себе и мире – черный. Но ты совсем другой. Твой цвет – зеленый.

Аш~шад оперся о дверной косяк и посмотрел на Лукаса.

– Ты очень уверенно говоришь об этом. А вдруг ты ошибаешься?

Лукас задумался.

– Нет, – наконец сказал он. – Зеленый.

– Хорошо, – согласился фомальхиванин. – Знаешь что? Я встану у белой стены. Выбирай не цвет, а оттенок. И попробуй сделать это точно.

Он отошел от двери. При каждом движении на его теле проступали мышцы – переливались то тут, то там, будто были расположены под кожей в свободном порядке и жили своей жизнью. Лукас заметил, что у фомальхиванина нет ни грамма жира. Вообще. А затем, к своему удивлению, также отметил, что его движения уже не так элегантно грациозны, как раньше. Они излучали внутреннее напряжение. Фомальхиванин молча прошел мимо стеллажей и нашел подходящее местечко с нейтральным фоном.

«Теперь мне не хватает ружья, а ему повязки на глазах», – невольно подумал Лукас.

В этот момент Аш~шад закрыл глаза.

Лукаса вдруг охватило странное состояние. Ему казалось, что в магазине слишком спертый воздух. Йеегонеи стояла возле него, еще бледнее, чем раньше. Лукас хотел попросить ее включить кондиционер, но не успел он произнести и слова, как она покачала головой.

– Не пытайся отвертеться, гроф Лукас, – певуче произнесла она и выдавила из себя смешок. – Давай выбирай скорее, чтобы я начала работу.

Лукас кивнул. Ничего страшного не происходит. Он вгляделся в Аш~шада и попытался тщательно рассудить, что тому подойдет, но уже и так все увидел.

– Это должен быть темный теплый зеленый. Без оттенков серого.

Он взял со стеллажа одну из тканей, густой оттенок с золотистым блеском, а затем еще один посветлее.

– Это то, что нужно.

Внезапно – отчасти и к собственному удивлению – Лукас достал и темно-фиолетовую ткань.

– И это, но в меру, – произнес он. – Я бы добавил еще охровый и каштановый, но мне кажется, что ты коричневый не любишь.

Лукас вновь задумался.

– Вместо этого лучше добавить золотистого цвета. Ты можешь себе это позволить.

Аш~шад открыл глаза и посмотрел на ткани. Он покачал головой – как будто не веря своим глазам.

– Ты прав, Лукас, – наконец сказал он. – Во всем. Ты намного точнее, чем я смел надеяться. Включая то, что я коричневый и правда ненавижу.

К ним подошла Йеегонеи, которая с настоящей герданской готовностью уже сбегала на склад.

– У меня есть лишь одна готовая модель подобной расцветки с показа, – сказала она. – Кажется, она полностью отвечает всем запросам на экстравагантность.

Женщина показала костюм на плечиках.

Это была прекрасная туника из темно-зеленого шелка в сочетании с золотистым. Лукас ожидал, что Аш~шад вдруг начнет протестовать или же как минимум отпускать издевательские замечания, и считал, что в такой ситуации у него даже есть право на язвительность; но фомальхиванин ничего не сказал и просто надел тунику. Йеегонеи выровняла ее на его плечах и добавила на талию широкий золотистый пояс. С плеч по обе стороны ниспадали золотистые ленты, умело вшитые в широкие рукава и развевающиеся при каждом движении. Все это выглядело весьма эффектно, невероятно величественно и при этом нисколько не чересчур.

– Это именно тот цвет и тот стиль, – сказал Лукас. – Ты гениальна, Йеегонеи. Еще бы какой-нибудь магический амулет на шею – и можно смело выступать перед медиантами.

Аш~шад ухмыльнулся, но все так же не произнес ни слова.

Йеегонеи отправилась за каталогами и альбомом. Лукас воспользовался удачным моментом, отвел ее в сторону и открыл аккредитив.

– Тунику мы заберем. Всё за мой счет и на адрес Софии. Мою рубашку, которая была на Аш~шаде, отправь в первой посылке.

Затем они присели за стол и начали обсуждать, что необходимо сшить. Йеегонеи быстро и умело рисовала трехмерные наброски. Аш~шад пил минеральную воду, которую ему налила герданка, и вежливо и с невероятной благосклонностью на все соглашался. Лукас с улыбкой смотрел, как улетают деньги с его счета.

Внезапно на его запястье зазвонил нетлог. Лукас извинился, отошел на пару шагов в сторону и взял трубку.

Больше он не улыбался.

* * *

У

ши незнакомого ӧссеанина на дисплее были нервно скручены. Он начал говорить на ӧссеине, но затем запнулся и с заиканием перешел на терронский. Раз он так путался в языках, то наверняка был не в себе.

– Да, я знаю Пинкертину Вард, – ответил Лукас на вопрос.

С каждым словом ӧссеанина кровь отливала от его лица.

– Сколько это длилось? – перебил он ӧссеанина.

– Никто из нас на допросе не присутствовал, но девушка выглядит плоховато.

Лукас сжал зубы. «Плоховато?! И это говорит ӧссеанин!» К сожалению, он мог себе представить совершенно точно, как паршиво может быть Пинкертинке в такой ситуации.

Он выругался про себя. Когда утром она в спешке уходила, Лукас чувствовал, что ею движет, – он даже хотел пойти за ней, но потом подумал, что Пинки просто нужно немного успокоиться и все переварить. Он недооценил ее. Он не верил, что она может решиться на что-то серьезное.

Ее тайна может быть еще страшнее, чем он подозревал.

– Где зӱрёгал теперь? – спросил он ӧссеанина.

Мужчина заметно смутился.

– Я не знаю.

Лукас ухмыльнулся. «Даже если он скрывается за занавеской в полуметре от тебя, а?»

– Почему вы звоните именно мне?

– Мы посмотрели журнал звонков в ее нетлоге и выбрали самый частый контакт, – признался ӧссеанин. – Мы подумали, что, если вместо полиции и врачей сообщим вам, все это может разрешиться без лишнего шума. Начальнику знакомо ваше имя… ну, то есть… он слышал о профессоре Хильдебрандте и решил, что вы ему можете приходиться сыном.

Лукас проглотил отвращение, которое в нем каждый раз вызывали упоминания об отце.

– Хорошо. Я приеду, – сказал он с такой неохотой, которую только мог изобразить, и повесил трубку.

Затем начал поспешно рассуждать. Он не мог просто оставить Аш~шада в магазине с тканями – это было очевидно; но так же очевидно было и то, что ситуация с Пинки не может ждать. Лукас набрал воздуха и повернулся к фомальхиванину, чтобы тактично все объяснить.

– Я поеду с тобой, – заявил Аш~шад прежде, чем Лукас успел произнести хоть слово. – Мне все равно любопытно, какие они.

– Это опасно.

Произнося это слово, Лукас осекся – от страха или скорее от безнадежной уверенности, что гнев зӱрёгала, висящий над ним все это время, уже готов на него обрушиться. Карминовое аиӧ… алтарь, холод камней. Кровь. Ко всем его прошлым преступлениям вчера добавилось еще и уничтожение мандалы – страшнейший грех. Лукас подавил в себе отвратительную мысль о медленной лардӧкавӧарской смерти, которая, возможно, его ожидает, и посмотрел фомальхиванину в глаза.

– Это может оказаться ловушкой, Аш~шад. Один человек, у которого ко мне есть претензии, мог захотеть, чтобы меня туда заманили. У них Пинки, так что я не могу не ехать. Но у тебя есть выбор.

Аш~шад ухмыльнулся.

– На самом деле не большой, Лукас, – заверил он его и встал. – Твое постоянное непритворное благородство не оставляет мне другого выбора. Кроме того, если у них действительно такая власть, которой ты их мысленно наделяешь, рано или поздно мы все равно на них наткнемся.

Лукас долю секунды размышлял, имеет ли смысл милосердно солгать, но затем посчитал это излишним.

– Ты прав, Аш~шад. Но такие дела стоит откладывать подальше, пока это возможно. Тебе стоило бы держаться в стороне. – Он замялся. – Есть некоторая возможность, что я оттуда не вернусь.

– Не согласен! – со смехом заявил фомальхиванин. – Я не оставлю тебя в когтях зӱрёгала, Лукас! Я ведь волшебник, помнишь? Пока на мне эта туника, с нами абсолютно ничего не может случиться!

* * *

Ӧ

ссенская чайная, где Лукас всего пару недель назад покупал гӧмершаӱл, днем выглядела неприметно и запустело. Открывая металлическую дверь, он готов был сразу за ней увидеть зӱрёгала, который со сложенными на груди руками и холодным презрительным выражением лица станет бросать ему в лицо обвинения. Но из внутреннего помещения примчался лишь управляющий, тот же нервный парень, который говорил с ним по нетлогу. На бегу он надевал на нос очки.

– Девушка внизу, господин Хильдебрандт, – сказал он на ӧссеине.

– Как она?

Ӧссеанин махнул рукой.

– Недовольство Аккӱтликса значительно, но еще не подействовало на нее в полную силу. Это лишь начало. Пока ее даже не тошнило.

Лукаса передернуло. Он живо мог представить течение сегодняшнего дня и ночи.

– У вас нет коньяка?

– Я сразу же дал ей выпить суррӧ,– заверил его ӧссеанин.

Он показал дорогу в подсобное помещение, но затем схватил Лукаса за рукав.

– Я вспомнил, откуда вас знаю. Вы тут были с ней недавно. Потом вы пошли в уголок и купили… кое-что.

– Да.

– Я должен вам сказать. Я не знаю, о чем ее спрашивали. Но когда зӱрёгал вышел, он смеялся.

– Смеялся?!

– У него уши от смеха загибались. Такое нечасто увидишь… то есть в случае такой официальной личности.

Лукас рассмеялся.

– Хм. Спасибо за информацию. – Он вытащил из кармана ӧссенскую монету и сунул ее ӧссеанину в руку. – Если вдруг еще что-нибудь вспомните.

Перед тем как зайти в подсобку, он огляделся. Аш~шад все это время держался рядом, но теперь, вместо того чтобы последовать за ним, лишь покачал головой и молча встал у двери.

Лукас проскользнул внутрь. Пинки сидела на скамейке в раздевалке персонала, одна в темноте. Она ежилась от холода, завернутая в толстый плед и желто-черное полосатое пончо ӧссеанина. На глазах у нее лежала мокрая тряпочка, которая выглядела не слишком чисто. Пинки опиралась плечом о стену и тихо, хрипло и устало всхлипывала. Лукас склонился над ней и взял ее за руку.

– Я тут, Пинкертинка.

Она судорожно обхватила его за шею.

– Лукас! Ты… за мной… пришел, – выдавила она из себя.

Зубы у нее стучали.

Лукас сел рядом и уложил ее к себе на колени. Снял с лица раскаленную тряпочку и бросил в ведерко со льдом, которое стояло рядом.

– Не надо, – пробормотала Пинки и спрятала лицо в пончо.

– Я только приподниму тебе веко. Так нужно, Пинки.

Лукас говорил настолько бескомпромиссным тоном, что она подчинилась почти без боя. Когда он увидел окровавленный белок глаз, у него засосало под ложечкой. Ему показалось плохой идеей сообщать Пинки, что она сильно рискует ослепнуть; но он понимал, что ее нужно отвезти к доктору. Срочно. Пока не начнется карусель из головокружения, тошноты и потери сознания. Он выжал тряпочку и снова приложил ей к глазам.

Пинки выдохнула.

– У него… у него был… серебряный треугольник, – выдавила она.

Лукас погладил ее по волосам.

– Я знаю.

– Я сказала… сказала ему… Боже, ты никогда меня не простишь.

– Послушай, в трёигрӱ всегда есть кое-какая проблема со свободой воли, – заверил ее Лукас. – Ты можешь встать?

– Не-е-ет.

Лукас посмотрел на дверь. «Аш~шад».

Сработало. Боже – к его собственному удивлению и ужасу – дверь распахнулась через секунду. Аш~шад совершенно бесшумно подошел к ним. И прижал палец к губам.

«Нужно отнести ее в такси. Можешь помочь ее поднять?» – думал Лукас.

Аш~шад покачал головой. Затем встал на колени и запустил пальцы в волосы Пинки. Потом положил руку ей на глаза.

– А-а-ах! Как ты это делаешь, Лукас? Так приятно, – выдохнула Пинки.

Лукас хотел все объяснить, но его поразил следующий энергичный жест Аш~шада. Фомальхиванин снял с Пинки тряпочку, плед и пончо и расширил свою шаманскую деятельность от волос до самого живота.

– Пинкертинка, только не открывай глаза, пожалуйста, – сказал Лукас, подыгрывая.

И тут же увидел, как Аш~шад хитро улыбается.

Минут через десять фомальхиванин медленно убрал руки, кивнул Лукасу и тихо отступил.

– Хорошо. Теперь попробуй встать, – сказал Лукас.

Пинки поднялась.

– Мне… уже лучше, – удивленно сказала она. – Как ты это сделал?!

– Это не я.

Лукас посмотрел на фомальхиванина.

Пинки обернулась.

– Ты! – взвизгнула она.

Ее лицо скривилось от отвращения. Она тут же бросилась к Лукасу и обхватила его шею руками, будто это был вопрос жизни и смерти.

– Почему ты ничего не сказал?! – всхлипнула она. – Боже, ты позволил ему прикоснуться ко мне! Как ты мог так со мной поступить?!

Лукас окаменел и проглотил все возможные язвительные ответы. Женская иррациональность – это один из видов природных катастроф; мудрый мужчина выносит подобное бедствие стоически, потому что знает, что с этим ничего не поделать.

– Нужно уезжать, Пинкертинка, – только и сказал он. – Зӱрёгал, вполне возможно, где-то нас поджидает. Попробуй собраться. Ты можешь идти?

Пинки передернуло.

– Зур… зур… господи, я уже… Лукас, скажи, он больше никогда не будет на меня смотреть?!

И на это нельзя было ответить ничего вразумительного.

– Если ты быстро сбежишь, то нет, – заверил ее Лукас.

Он бросил многозначительный взгляд на Аш~шада за ее спиной, схватил Пинки за руку и направился к дверям.

– Подождите.

Это было первое слово, которое Аш~шад произнес за все время пребывания в чайной.

– Спешить некуда. Его здесь нет. Важнее разведать обстановку, чем бездумно куда-то бежать. Дайте мне десять минут.

Он подошел к стене, не церемонясь сел на пол, откинулся назад и закрыл глаза. Лукас видел, как он глубоко вдыхает.

Оставив Аш~шада в тишине, Лукас вытащил Пинки в коридор. Обнял ее за плечи. Она дрожала, лицо было бледным, а уголки губ дергались. В глазах собирался целый поток слез; и, хотя он был готов прорваться, некий барьер еще сдерживал его. Учитывая обстоятельства, она имела неоспоримое право на шок, потерю сознания, визг и пятнадцатиминутную истерику – но ничем из этого Пинки не воспользовалась.

Вместо этого она с неожиданной силой схватила Лукаса за руку. Оглянулась на закрытые двери.

– Лукас… Давай уйдем.

– Конечно, уйдем. Как только Аш~шад закончит. Я только и мечтаю о том, чтоб перейти в местечко поприятнее, – заверил он Пинки с улыбкой.

– Ты не понимаешь, – Пинки замялась. – Уйдем… без него.

Еще один быстрый взгляд на двери – будто она ждала, что Аш~шад вот-вот вылетит из них и начнет ее ругать за такие идеи.

– Тот ӧссеанин… он… Я почти ничего не помню, Лукас, все сливается, но… он спрашивал о Фомальхиве.

Пинки понизила голос:

– Мы ему не нужны. Если мы быстро уйдем, он оставит нас в покое. Ему нужен… ему нужен именно он.

– Ты хочешь сказать, что мы должны сбежать и оставить Аш~шада одного, – решил убедиться Лукас, не веря своим ушам.

Пинки закрыла глаза. Теперь они были действительно полны слез. Слезы выскальзывали из-под век и текли по лицу.

– Я знаю, это звучит ужасно, – забормотала она. – И это правда ужасно. Я понимаю. Но мне все равно. Уходим! – Она судорожно сжимала его предплечье и дергала за рукав. – Слышишь? Оставь его здесь и пойдем со мной. – Пинки подняла глаза на Лукаса. – Давай поймаем такси. Лукас… пожалуйста.

Лукас сжал зубы. Ее умоляющий взгляд парализовал его, впивался в него, будто нож, что входит под кожу, причинял почти физическую боль. Лукас знал: если сейчас он оттолкнет ее, смахнет ее руку и прочитает язвительную лекцию о морали вместо проявления понимания и сочувствия, то никогда в жизни уже не смоет с себя жгучую кислоту ее слез. Он бросил взгляд на выход. Простое решение. Рё Аккӱтликс, он и сам жутко хотел сбежать.

С большим усилием Лукас взял себя в руки. Куда там – это полная бессмыслица. Пинки, возможно, думает, что она может заставить его выбрать между ними двумя, но он не собирался допускать, чтобы кто-то вынуждал его принимать решения – как не допустил этого вчера. Играть по чужим правилам – это уже поражение. А в этот раз защитный маневр можно провести элегантно, даже без разглагольствований. Нужно лишь задержать побег на десять минут, пока к ним снова не присоединится Аш~шад.

– Мы что-нибудь придумаем. – Он успокаивающе обнял Пинкертинку за плечи. – Нужно спешить. Но сначала я должен поговорить с местным управляющим.

Пинки не поставила этот момент под сомнение. Не стала спорить. Лишь нервно кивнула и позволила отвести себя наверх.

Ӧссеанин, с которым Лукас говорил до этого, сидел в пустом заведении и лечил нервы мацератом из грибов, на вид густым, как вода в отстойнике. Как бы это пришлось Лукасу кстати с его синдромом отмены! Он не сомневался, что этот парень, если его убедить, наколдовал бы ему и лаёгӱр, и ӧкрё, но хватило одной мысли о Трэвисе, чтобы лучшее «я» Лукаса одержало верх. Он спросил только о зӱрёгале. А затем, услышав стук двери внизу, и о черном выходе.

– Конечно, он есть, – сказал ӧссенский управляющий и нетвердо встал. – Могу открыть его для вас.

Он бесконечно долго искал в ящике за баром магнитный ключ. Все это время Пинки нервно переступала с ноги на ногу и судорожно цеплялась пальцами за руку Лукаса. Когда же на лестнице зазвучали шаги Аш~шада, лицо Пинки скривилось от отчаяния.

Ӧссеанин провел их через кухню и темный коридор. Открыл дверь. Снаружи был не двор, как Лукас ожидал, а лишь тротуар и проволочная изгородь, за которой в обе стороны протянулся широкий газон. На сплошной зелени то тут, то там встречалось темное пятнышко, островок травы с ярко-фиолетовыми листьями. Изгородь была метра три в высоту, в одном месте оснащенная заржавевшей калиткой с большим замком и табличкой «Посторонним вход воспрещен». Только в это мгновение Лукас осознал, что они находятся совсем близко к радиале. На высоте двухсот метров светился переливающийся коридор скоростной дороги, по которому в обе стороны в бесконечном потоке летели поезда между Н-н-Йорком и соседним поселением Н-м-Гааг.

Лукас осторожно осмотрелся. Все было не так плохо. По тротуару можно добраться до смежной улицы. Он хотел выйти из двери, но в этот момент Аш~шад перегородил ему дорогу.

– Останьтесь здесь. Сначала я.

Он выскользнул под полуденное солнце.

Звук выстрела оглушил их. Лукас инстинктивно попятился обратно и оттолкнул Пинкертинку назад. Ӧссеанин упал на колени, закачался туда-сюда и забормотал седьмой псалом, а именно «Пошли, Корабль, спасение для души заблудшей, о Наивысший, и парусом солнечным одари ее навеки».

Фомальхиванин исчез.

Лукас встал боком и снова открыл двери. Он попытался увидеть стрелка, а затем тело фомальхиванина. Рассуждал, как затащить его обратно и успеет ли он вовремя.

Глава седьмая

В прямом эфире

Наконец он все-таки увидел тело. Не раненное. Оно левитировало.

Аш~шад мелькнул у него перед глазами и невероятным прыжком пересек трехметровую изгородь. Его пальцы испустили дугу синих искр, как блеск острия ножа. Что-то в воздухе, зеленоватая вспышка. Лукас почувствовал это на своем лице, будто порыв горячего ветра. Аш~шад разбежался. За несколько секунд он перелетел метров на сотню. Остановился фомальхиванин посреди газона – фигурка вдалеке – и снова махнул рукой.

Лукасом овладело любопытство. Он высунул голову за дверь; инстинкты ясно говорили ему, что теперь они точно заинтересованы не им. Его глаза метнулись вдоль стены дома: не сидит ли там кто со снайперской винтовкой? Но его вдруг осенило: там никого нет умышленно, это ловушка, выстрел издалека из небрежно наведенного оружия, что Аш~шад заметил и потому не скрывается… но его мысли пошли дальше и тут же обнаружили двойную западню, которая напрямую связана с чтением сведений из протонации: фомальхиванин раскусит примитивный трюк, нащупает настоящего нападающего, который скрывается с другой стороны, отправится за ним через свободное пространство под скоростной дорогой и…

Лукас резко поднял голову.

Поперек ослепительно синего неба тянулись две переливающиеся полосы, два плазменных коридора; но Лукас почти сразу заметил, как по ним распространяются черные волны неисправностей. Плазменные системы обычно не были склонны к сбоям; повреждениям они сопротивлялись с настоящим гомеостатическим упорством и были способны долго сдерживать разнообразные колебания, вызванные метеорологическими условиями, сбоями энергии и неполадками разного рода; потому этот вид транспорта считался весьма безопасным. Однако, как только граница гибкости была пересечена, авария распространялась быстро и неотвратимо. Говоря кибернетическим языком – это была система с отличной резистентностью, но резильентностью она не отличалась. Как бывший лыжник Лукас знал, насколько печально могут кончить плазменные площадки: несколько раз он пережил полный сбой генератора поля, а однажды и сам был в это время на трассе. Ему припомнился привкус той страшной минуты: он катится, рискуя своей жизнью, пока не откажут и резервные ресурсы, а дорога рушится и ослабевает… искривляется за пятками его лыж… блещет фейерверком искр и неудержимо распадается. Конечно, тогда у него был шанс пережить это и остаться в живых.

Вокруг тренировочной трассы бывают спасательные сетки.

У Лукаса волосы вставали дыбом от невидимых потоков энергии. Творится что-то невообразимое; оно буквально в воздухе. «У скоростной дороги многослойное предохранение; обычный сбой генератора ее целостности не угрожает, – думал Лукас, но не верил в это ни на секунду. – Аш~шад?!. Неужели ты не чувствуешь этого? Там, наверху!»

Аш~шад оглянулся в его сторону. А затем бросил взгляд наверх.

Лукас рассчитывал, что тот тут же начнет удирать из опасной зоны своими фирменными многометровыми прыжками. Но в тот же миг вдруг кто-то другой прыгнул через изгородь с противоположной стороны. И хотя это происходило далеко, Лукас узнал форму ӧссенской головы.

И в этот момент он понял все.

Его глаза скользнули по чудовищно высокой изгороди: куда там, никаких шансов, что он сможет перепрыгнуть через нее, как те двое. Лукас бросился обратно в коридор и схватил молящегося ӧссеанина за уши.

– Ключи! – рявкнул он. – От калитки в изгороди.

Ӧссеанин в ужасе смотрел на него.

– У меня их нет… Это… это территория мэрии… Туда вход запре…

Лукас хорошенько дернул его за ухо.

– Не ври! Вы выращиваете там ӱэверӧгикалӱкс, я же вижу! Дай ключи, или я сдам тебя медиантам!

Ему претило устраивать из этого вестерн, но ситуация того требовала. Пока ӧссеанин шарил в карманах, Лукас быстро оценивал, что он может сделать, добравшись до зӱрёгала.

«Соль в глаза? Огнетушитель? Посветить фонариком?» Его вдруг кольнуло воспоминание: как-то раз одна девушка с Ӧссе рассказывала ему, как детьми они бегали с зеркальцем. Был полдень, чистое небо. Лукас вырвал у Пинки сумочку и без лишних церемоний ее вытряхнул.

Пинки завизжала от ужаса.

Откуда столько крика? Лукас нетерпеливо отбросил какой-то сложенный листок, лишь краем мысли отметив, что бумага мицелиальная, гладкая, качественная, достаточно старая, несомненно ӧссенского происхождения, – и потянулся за зеркальцем. Пинки попыталась схватить его за руку… еще раз, напоследок, но он уклонился от ее пальцев. Взял зеркальце. Только зеркальце, не бумагу.

И все же через мгновение он понял… и до него вдруг дошла вся ирония ситуации: со всем, включая связи, последствия и скрытые мотивы всех присутствующих. Пинки творила сумасшедшие вещи – вещи, совершенно несвойственные ее характеру, совершенно отчаянные. Она одна отправилась к ӧссеанам. Ставила ультиматумы, лишь бы убрать Аш~шада с дороги. И Лукас только сейчас увидел причину: Пинки просто боится, что Аш~шад прочитает в мыслях ее тайну. Именно тайна была причиной, почему Пинки приехала сюда сегодня. Несмотря на все его просьбы, несмотря на все предостережения, она лучше спросит ӧссеан, чем доверится ему.

И еще кое-что: это та самая ӧссенская бумага, лежащая теперь на земле. Та самая.

Достаточно протянуть руку – и она будет у него.

Лукас ухмыльнулся. К сожалению, он вдруг осознал, что сделал именно тот выбор, которого так хитро и изощренно пытался избежать. Он не посмотрел в лицо Пинкертинке. Лишь оставил ее в одиночестве и дальше трястись от ужаса над кучкой своих старых грехов. Затем бросился к управляющему, вырвал из его рук ключ и вылетел прочь.

* * *

Н

а улице царила призрачная тишина. Впереди почти ничего не изменилось. Фомальхиванин стоял как ни в чем не бывало и ждал… совершенно спокойно, Лукас бы даже сказал, отупело. Тем временем зӱрёгал медленно, с бесконечным достоинством шагал через травянистую равнину. Каждое его движение демонстрировало целые тонны ӧссенской церемониальности. Эта чудовищная театральность была пугающе знакома Лукасу.

Это лардӧкавӧар. Ӧссеанин, который хочет умереть.

«И в огне его жертвы сгорит мир», – всплыл в мыслях Лукаса стих, пока он в лихорадочной спешке боролся с замком. Разрастающиеся полосы сбоев в плазменном коридоре вызывали у него мурашки. «Разве есть у меня причина бояться – у меня, кто носит смерть на плечах?» – подумал он. Но это знание, к его собственному удивлению, вообще не помогало, никак не заглушало острое чувство угрозы. Если это действительно саботаж зӱрёгала и коридор обрушится, от травы и фиолетовых грядок ӱэверӧгикалӱксы под ним останется лишь кратер и горстка пепла – и от человеческих тел тоже.

Свое тело Лукас заставил перестать мяться у калитки и отправиться прямо в ловушку. От Аш~шада его отделяло чуть меньше двух сотен метров. Во времена профессиональных занятий лыжами при таком коротком забеге он даже не вспотел бы. Теперь же он едва мог надеяться, что хоть как-то туда добредет. Ничего не поделаешь. Его мысль все равно тут же скользнула и понеслась вперед… несравнимо дальше. В мозгу развивалась очередная линия рассуждений, куда более типичная для него: связи, последствия, политический капитал. «Пинки и ее тайна… наше присутствие здесь… корректное объяснение, которое нам придется давать… вмешательство ӧссеан… возможные будущие риски». Обычно говорят, что риск, которому человек подвергается сию минуту, значительно превышает все, что может случиться в будущем; но тут речь шла о более крупных ставках. Лукас мгновенно отметил огромный медийный потенциал этой ситуации, чем бы она ни закончилась. «Вот только, если я не выживу, чтобы дать свой комментарий по этому поводу, слово получат ӧссеане, – осознал он. – Из зӱрёгала сделают жертву, а из Аш~шада – опасного мутанта… а из травы вокруг – еще один Латӧ Ганимед».

На решение у Лукаса было несколько секунд. И он его принял.

Не останавливаясь, Лукас двумя нажатиями клавиш вызвал через нетлог свою фомальхивскую группу в режиме телеконференции. Он был на открытом пространстве, так что во всей округе, согласно закону об информации, находилась стандартная сеть стереокамер, которые часто использовались для звонков. Лукас активировал все, на которые распространялся сигнал его нетлога. Его статус уполномоченного представителя Совета и большое количество участников обеспечат звонку высокий приоритет. Камеры, имеющие антигравитационные устройства и заряженные солнечные батареи, моментально начнут слетаться к нему.

«Мы должны быть первыми. Выдвинуть свою версию как можно скорее».

Сто метров. Лукас хватал ртом воздух. Дело было не только в усталости; у него была веская причина в последние полгода прекратить все занятия спортом и избегать любого чрезмерного напряжения. Кровь стучала в ушах, в висках нарастало давление – предвестник знакомой головной боли. Следующий приступ Лукас ожидал сегодняшним вечером, но подобный спринт мог легко его ускорить. Но он все равно не замедлил шага.

Зӱрёгал был уже близко. Слишком близко.

«Не смотри ему в глаза, Аш~шад! Не смотри в глаза, ради всего святого! Он не станет с тобой бороться. Захватит тебя в трёигрӱ и просто будет ждать, пока небо упадет нам на голову!»

Аш~шад ничем не выдал, что слышит в мыслях предостережение. Он расслабленно стоял, со слегка опущенными плечами и вытянутыми вдоль тела руками. Лукасу показалось, что вокруг него он видит зеленоватые вспышки… но, быть может, это лишь солнце отражалось на тунике от Йеегонеи. Фомальхиванин молниеносно поднял руки. На легком ветру трепетали кончики золотой ткани на рукавах.

В это мгновение Лукас заметил еще одну вспышку золота, тщательно скрытого в светлых волосах фомальхиванина: это была вышитая лента, которую Йеегонеи спешно сунула им уже на выходе, на время, пока они не найдут достаточно эффектный магический амулет.

«У Аш~шада завязаны глаза. Значит, он знает».

К звонку подключился Зулу Зардоз, а затем и Беннет. Лукас остановился в двадцати метрах от обоих противников и торопливо начал объяснять медиантам ситуацию. Он хорошо продумал, что сказать, – лишь дыхания не хватало. Присоединялись и остальные из его списка. Лукас как раз собирался начать сначала, чтобы все были в курсе, когда над газоном разлился звучный голос зӱрёгала:

– Чудовище из небесных глубин, богохульник пред лицом Божьим, настал день гибели твоей! Во имя Аккӱтликса! Я пришел исполнить Его волю!

– Книга пятая… сто шестьдесят третий стих, – прерывисто комментировал Лукас.

Он не стал тратить дыхание на перевод с ӧссеина – медианты и сами его найдут.

– Он хочет хладнокровно убить фомальхиванина. Рассматривает это как… казнь. Фомальхиванин… очевидно… неудобен ӧссеанам…

Зӱрёгал резко махнул ладонью. Фомальхиванин сжался – последовал оглушительный хлопок. Лукаса ослепил дождь искр. Обжигающий порыв ветра, будто ударная волна, настиг его так резко, что он отлетел метра на три и упал на землю. Кэрол Беннет в нетлоге завизжала. Затем другая волна, третья, но Лукас уже был научен и локтем закрывал голову. В двух шагах от него тлела трава, но уклоняться не было смысла. Он все равно не знал, куда будет направлен следующий удар.

– Господи! Это какой-то… какая-то ментальная битва! Я никогда не видел ничего подобного, – забормотал он с надлежащим изумлением.

Мысленно Лукас поздравил себя: прозвучало неплохо! Ведь, в конце концов, он говорил это для медиантов. Только для них. Он не собирался признаваться, что действительно удивлен. У него не было времени на такую роскошь, как удивление. «Удивление – как камень, о который мысль спотыкается и выпадает из ритма» – так говорилось в одной из книг Аккӱтликса, и иногда это было святой правдой. Лукас не сомневался: задумайся он обо всех последствиях того, что сейчас происходит на его глазах, его мысль зависла бы, как старый компьютер, полный вирусов.

Не из-за того, на что способен фомальхиванин.

А из-за того, что ӧссеанин ни в чем не отстает.

В нетлоге начался галдеж; настоящий град вопросов. Лукас пришел в себя. Сейчас речь идет об интересах Аш~шада и Совета. Важно каждое его слово. Он объяснял и комментировал, в то время как воздух дрожал от волн одна за другой, Лукас слышал, как Кэрол Беннет визжит каждый раз, когда перед камерами сыплются снопы искр. Лукасу было тяжело говорить. У него болела голова, но не как это бывало обычно. Никаких резких приступов. Лишь тупое, неослабевающее, парализующее давление, мешающее сосредоточиться тем же противным образом, как и инфразвук старого профессора. Но, как и тогда, сейчас у него не было выбора. Лукас маневрировал среди вопросов и возражений своей фомальхивской группы с осторожностью горного гида, который волей-неволей должен как-то увернуться от низвергающейся лавины.

А те двое всё боролись. Блокирование и выпады, на расстоянии, без оружия. Аш~шад вдруг отскочил назад на добрых пятнадцать метров и не переставал отступать. В следующее мгновение он минул Лукаса очередным подобным прыжком. «Он сбегает?!» – подумал Лукас. Ему не казалось, что фомальхиванин в столь безвыходном положении, чтобы пойти на отчаянное отступление. «Он просто хочет убраться из опасной зоны под дорогой», – вдруг осознал он.

Затем бросил быстрый взгляд на небо.

«А у него веская причина спешить!

Мне бы тоже стоило уйти; но я точно не прыгну на пятнадцать метров с места».

Лукас поднялся и побежал за ним. Используя все свои драматические способности, он рассказывал в нетлог о коридоре и ловушке зӱрёгала.

Вновь два гигантских прыжка: Аш~шад одним махом отдалился еще на тридцать метров. Зӱрёгал должен понимать, что фомальхиванин бежит. Он бросился за ним в таком же безумном прыжке и резко взмахнул рукой, будто пытался подрезать ему ноги. Лукас уже начинал ориентироваться – движение ладонью наверняка направляет некие энергетические поля. Аш~шад легко блокировал удар. Зӱрёгал атаковал снова с той же откровенной яростью, и снова неудачно. Но пальцы другой руки в тот же момент незаметно сомкнулись за спиной, будто заплетая петлю… одно лишь мгновение. Они мелькнули в воздухе. До Лукаса донесся звук рвущегося шелка.

Герданская лента соскользнула с лица Аш~шада. Вспышка золота – лента развевается на ветру. И исчезает в траве.

Аш~шад машинально открыл глаза.

И тут же зашатался, его руки ослабли. «Ага, попался, – подумал Лукас. – Черт возьми. Вот это скорость».

Все остановилось. Исчезли все звуки. Фомальхиванин не двигался, застывший в ледяном параличе. Он вытаращил глаза, и подобное выражение лица Лукас видел неоднократно – так реагируют на трёигрӱ люди, когда напрасно пытаются взять себя в руки и сопротивляться. Лишь одна мелочь была другой. Загнанные жертвы обычно сжимали зубы, а их руки цепенели в судороге. Фомальхиванин же стоял непринужденно. Приоткрыв рот.

– Отвернись, Аш~шад! – выкрикнул Лукас. – Это лишь вопрос воли. Нужно отвести глаза!

Он проигнорировал новый поток вопросов из нетлога и снова пустился бежать. При каждом касании ногой земли в виски впивался коготь дракона, но эта боль была далеко не такой невыносимой, как бывало. Лишь подделка. Эхо. Все было странным и эфемерным.

– Что это значит? Зачем отворачиваться? – напирал в нетлоге инициативный Зулу Зардоз.

– Трёигрӱ,– заявила Кэрол Беннет. – Если вы еще с ним не сталкивались, то речь идет о явлении, когда ӧссеане…

Ее прервал нервный, но очень проницательный голос:

– Говорит Джеральд Крэйг из «ПроксиМедиа II». Коллеги, предлагаю всем помолчать. Сейчас же! Выключите микрофоны. Иначе мы вообще не услышим, что происходит!

Лукас мысленно поблагодарил этого Джерри за проблеск адекватности. Сам он прикрикнуть на медиантов не мог, так как хотел обходиться с ними по-хорошему.

Взгляд на лицо Аш~шада его пугал – оно теряло все цвета, все выражения. Лукасу казалось невероятным, что человек, имеющий различные экстрасенсорные способности – вполне возможно, при помощи этих сил манипулирующий остальными! – не способен высвободиться из обычного трёигрӱ. Однако время шло, а фомальхиванин не пошевелился. Лукас тут же сам себя поправил: это никакое не обычное трёигрӱ. Аш~шад переживает это впервые в жизни; и, хоть его предупреждали, он все равно был неопытен и не имел достаточно информации; а тот, кто его удерживает, – не какая-нибудь милая ӧссенская официантка с нежными глазами, а сам зӱрёгал. Зӱрёгал, который годами оттачивает свое трёигрӱ, словно алмазное острие… который допрашивает обвиняемых и ломает их волю; церковный исполнитель, под взглядом которого цепенеют и сами ӧссеане. Готовый на все зӱрёгал, пришедший его убить.

Зӱрёгал тем временем вдруг поднял руки и так резко развел их в стороны, что воздух взвился в обжигающем порыве. И снова. Лукас почти физически чувствовал огромную силу, огромную тяжесть… невидимое и столь же неописуемое управление силой. Его так тянуло поддаться. Позволить своим усталым ногам подкоситься.

«Он схватил дорогу! Срывает ее вниз».

Лукас взял себя в руки. Он бежал что есть мочи, – но не прочь, не в безопасное место, а к тем двум, что вели битву. Зӱрёгал стоял к нему спиной – зеркальце Пинки тут было бесполезно. У него буквально пальцы чесались от желания тоже пустить пару синих искр и как-нибудь вытащить Аш~шада из всего этого, но он не мог; не мог же он…

В этот момент Лукас понял, что может.

Последняя пара прыжков. Последнее усилие воли. Лукас бросился на спину зӱрёгала и руками закрыл ему глаза, как парень закрывает глаза своей девушке, когда они заигрывают где-нибудь у воды.

– Поздно, Лӱкеас Лус, – сказал зӱрёгал.

Вспышка искр. Блики синего света. Ноги Лукаса подкосились, и падая он потащил зӱрёгала за собой. Боль разразилась в его голове с ослепительной силой. Она была столь резкой, что он не выдержал и закричал.

Внезапно небо обрушилось.

Скоростная дорога взорвалась.

* * *

К

амёлё неподвижно сидела на полу офиса Джеральда, сложив ноги и прилипнув глазами к дисплею телестены. Ее ногти впивались в ладони. «Беги, Лус! Рё Аккӱтликс, беги оттуда что есть силы! Разве ты не видишь, что зӱрёгал на тропе смерти? Он потянет тебя за собой! Ты погибнешь!» Но она сомневалась, что Лукас Хильдебрандт послушается, даже если бы случайным образом ее услышал. Когда речь шла о саморазрушительной решимости, от зӱрёгала он не отставал.

Ей все казалось таким нереальным… мысль, что с минуты на минуту она может увидеть в прямом эфире, как он умирает…

Тем более что Джеральд был на вершине блаженства.

– Великолепно, – забормотал он над клавиатурой. – Это бомба, Камёлё! Нереальная бомба! Это будет на первой полосе.

Джеральд разделил большой настенный дисплей на несколько сегментов поменьше, которые демонстрировали кадры с разных камер под разными углами.

Камёлё молча сверлила взглядом сражающегося зӱрёгала и Лукаса, который бежал за ним из последних сил. По правде говоря, ей стоило немедленно известить Маёвёнё или кого-нибудь из ее ведомства – это было бы проявлением не только лояльности, но и ума, ведь таким образом она бы улучшила собственное положение; но ощущение полной тщетности ее сдерживало. Камёлё не удавалось преодолеть всеобъемлющую печаль.

Лукас все рассчитал – он был, как всегда, прозорлив. Пригласил не одного, а сразу целую стаю медиантов. Если бы Камёлё нашла в себе немного наглости, то могла бы вытащить список участников телеконференции из нетлога Джеральда; но все равно прежде, чем Маёвёнё и ее людям удастся с ними всеми связаться, эти кадры давно будут в Медианете. Они распространялись уже сейчас. Джеральд записывал сигнал со всех доступных камер не только для себя, откуда Камёлё в интересах Ӧссе могла бы все удалить, если бы ее вдруг действительно охватил приступ преданности, но еще и транслировал его в монтажную техника из своей редакции. Сейчас кто угодно может смотреть в лицо Лукасу. Когда все закончится, Джеральд наверняка лично отправится на место происшествия с профессиональным оборудованием и все снова задокументирует. Кто-нибудь из медиантов – из тех, кто случайно оказался поблизости, – наверняка уже прямо сейчас там и снимает свои независимые кадры. Этого уже не остановить.

А результат будет поистине ужасающим, как Джеральд и говорил, – но не совсем таким, как он думает. И даже не таким, как думает Лукас. Камёлё усмехнулась. Если он хотел публично продемонстрировать экстрасенсорные способности фомальхиванина, то горько разочаруется. Этот аспект быстро покинет комментарии, так как в ксенофобных землянах он вызывает слишком большой страх. Свидетельство, в свою очередь, не так уж убедительно: на дисплее иногда то тут, то там виднеется вспышка искр, но не более. Уже завтра появятся спекуляции, что это никакая не «ментальная битва», а новая герданская технология или тайная проверка тайного оружия тайных подразделений тайной организации (что, конечно, тоже весьма пугающе, но хотя бы всем понятно). Один выставит все на смех. Другой поставит под сомнение достоверность кадров и функциональность камер. Третий – вменяемость Лукаса. В конце концов все молча согласятся, что это был трюк иллюзионистов… после чего инфоповод исчезнет в дискредитации и безразличии. Отголоски будут исключительно политическими.

И неблагоприятными.

Это происшествие однозначно сыграет не в пользу ӧссеан.

Камёлё уже представила себе заголовки: «Битва под скоростной дорогой!», «Ӧссе пытается ликвидировать потомка земных колонистов!».

«Ӧссенский зӱрёгал – хладнокровный убийца».

Ее даже передернуло от мысли, сколько новых врагов среди ӧссеан только что обрел Лукас. Это выходило далеко за рамки личных разногласий; речь шла о медийном образе, дискредитирующем Церковь, а тем самым и Ӧссе в целом. Церковь всегда работала прежде всего с медийными образами. Конечно, Маёвёнё и ее здешние ӧссенские подпевалы в конце концов все замнут… причем логичным шагом будет свалить часть негативных эмоций народа на голову Лукаса. Если у зӱрёгала не выйдет осуществить свой план, а Лукас останется в живых, с сегодняшнего же дня его будут ненавидеть тысячи ӧссеан: целые толпы верующих, которых он даже не знает… которых никогда в жизни не видел и которых лично ничем не обижал. Кто-нибудь, может, плюнет ему в лицо на улице. Кто-нибудь попытается его убить.

«Лӱкеас Лус, должно быть, безоговорочно верит фомальхиванину, раз сделал это, – подумала Камёлё. – Он поставил на него абсолютно все: свое положение, безопасность, будущее.

Он пожертвовал ради него Ӧссе».

Камёлё содрогнулась. Разговор с зӱрёгалом назойливо крутился в памяти: все намеки исполнителя на то, что Лукас Хильдебрандт теряет рассудок, без вопросов подчиняется фомальхиванину, больше не способен ясно рассуждать. Мнению зӱрёгала нельзя не придавать значения. Он все же был на Деймосе II.

Камёлё смотрела в лицо исполнителю, охваченному священным лардӧкавӧарским экстазом. Сама она однажды отказалась умереть на алтаре, но это вовсе не значило, что на нее не воздействовала сила жертвы. Зӱрёгал держал чужака в трёигрӱ и при этом тащил вниз неисправные плазменные поля над своей головой. Кто-то мог бы назвать это терроризмом, осуждать, умалять значение… но каждому истинному верующему благородство такого самоубийственного штурма должно импонировать. Камёлё невольно потянулась к кончикам своих ушей, свернувшихся от растроганности. Рё Аккӱтликс! В ее глазах собралось целое море слез.

В этот момент Лукас, как всегда сражающийся до самого конца, с невероятным неуважением к патетическому достоинству мгновения прыгнул зӱрёгалу на спину – но было поздно. Камёлё задержала дыхание. С бокового обзора одной из дальних камер было видно лучше, чем тем троим внизу: темные полосы сбоев на плазменном поле сливаются в одно огромное пятно… а пятно молниеносно распространяется, как огонь в траве: ничто, пустота, черная дыра. Со свистом примчался грузовой поезд, огромный серебристый тубус, предназначенный для скоростного полета по совершенно гладкому коридору, и именно в этом месте пробил поле. Он вылетел с дороги и сорвался к земле. Это окончательно разрушило связи в оболочке дороги и запустило цепную реакцию – как падающие кости домино. Небо запылало всеми оттенками оранжевого и алого. Джеральд за внешней клавиатурой резко нажал Ctrl+M, тем самым выключив звук и сохранив им обоим барабанные перепонки. И все равно Камёлё чувствовала, как ее тело содрогается от эха ужасного взрыва.

Несколько камер ослепло – их сорвало ударной волной. Пальцы Джеральда прошлись по клавиатуре и увеличили изображение с оставшихся. Мчащиеся вниз поезда, падающие с неба, как слепки с производственной линии. Вспышки металлических оболочек среди облаков взвившейся пыли. Джеральда вдруг что-то заинтересовало: он заметил какое-то движение в нижней части одного из кадров. Камёлё видела, как он растягивает соответствующее окно на весь дисплей. Изображение было зернистым и нечетким, чрезмерно увеличенным, но все равно она увидела нечто, поднимающееся с земли, словно надувающаяся палатка из прозрачного полиэтилена. Под ней кто-то грузно вставал, будто раненый богатырь, из последних сил возвышающийся над полем боя и оглядывающий результаты сражения.

Фомальхиванин.

Он стоял под стрельчатым сводом призрачного храма: этот кров высился над головой фомальхиванина, удерживаемый лишь на кончиках пальцев его разведенных рук. Герданский шелк вокруг него развевался и светился, как зеленое пламя. Когда Камёлё поняла, какой глееваринский трюк мог помочь ему спастись, ей оставалось лишь тихо изумиться.

Последние отголоски. Небо было пустым – в диспетчерской наконец отреагировали и остановили весь транспорт в коридоре. Пыль потихоньку оседала. Плазменное поле стабилизировалось до уровня последних незадетых эмиттеров, и все выглядело так, будто коридор в этом месте кто-то ровно обрезал лазером. Сегмент длиной около сотни метров просто исчез.

Исправные камеры из широкого радиуса стали подтягиваться на место действия, чтобы заменить отключившиеся; то есть нетлог Лукаса, через который шла трансляция, все еще работает. Кадры захватывали невероятный разгром: обломки и руины, пепел и разрытую землю, осколки металла, перекрученные корпуса грузовых поездов, дым и догорающий огонь, расплавленный пластик.

– Вот и все, – сказал Джеральд Крэйг. – Божечки.

Он снова нажал Ctrl+M. Изображение дополнилось звуками: треском остывающего, оседающего металла, прерывистым дыханием и слегка истеричным голосом Кэрол Беннет.

– Господин Хильдебрандт?!. Господин Хильдебрандт, вы живы? Вы можете наконец ответить на наши вопросы?

Тишина. Камёлё замерла.

– Минутку, – хрипло отозвался Лукас.

Камера вдруг зафиксировала следующее: куча обломков и тело ӧссеанина… слипшаяся одежда, обгоревшее до костей лицо. Лишь распахнутые глаза остались на нем – глаза, в момент взрыва закрытые пальцами Лукаса. Глаза – самое страшное во всем его образе – мерцали в почерневших глазницах обнаженного черепа, словно стеклянные, призрачные омуты из янтаря, нетронутые и все еще создающие видимость жизни. Голова вдруг поднялась – мертвец вставал. Кэрол Беннет принялась истошно вопить.

Лукас с трудом отодвинул в сторону тело зӱрёгала и выбрался из-под него. Лицо его было ужасно бледным. Он бросил быстрый взгляд на ӧссеанина, с усилием встал на ноги и осторожно закатал рукава, чтобы манжеты не касались обожженной кожи рук. Затем откашлялся.

– Не кричите, прошу вас, – тихо заговорил он. – Я боюсь, что… некоторым образом… что зӱрёгал не выжил. Мне повезло, что я… оказался… под…

У Лукаса пропал голос. Его отсутствующее выражение лица и рассеянный взгляд указывали, что он в изрядном шоке.

Вдалеке послышался вой сирен: очевидно – полиция, скорая, пожарные. Камеры зафиксировали смуглого мужчину в желтой спортивной куртке со стилизованной фигурой темнокожего барабанщика на спине. Он перелезал через обломки и пытался подобраться ближе.

– Гляди-ка, старик Зулу уже там! – пробормотал Джеральд под нос. – Ну, конечно. У «Рувензори ньюс» транслятор прямо у дороги, у скотин африканских.

Камёлё почти его не замечала. Она закрыла глаза, совершенно замученная чудовищным наплывом противоречивых эмоций. «Лӱкеас Лус жив. Но фомальхиванин тоже. А зӱрёгал – в объятиях Аккӱтликса, на тропе верных, в воротах мучеников, где душа его сливается с Космическим кругом Совершенного Бытия… о Высший из Высших, освяти ее навеки!.. ибо предназначение его…»

Она бросила испуганный взгляд на три кольца серебристого холода, тяготящие ее запястье; в тихих глубинах своих мыслей она ясно слышала, как зӱрёгал говорит с ней.

«Мертвые добиваются исполнения своих последних желаний, Камёлё».

Другими словами – его предназначение теперь на твоих плечах.

– Ну уж нет! – воскликнул в этот момент Джеральд. – Это же не… Господи, вот это я называю ситуацией!

Камёлё резко подняла голову. Она не могла понять, испуган Джеральд или смеется.

На увеличенном изображении перед ее глазами трепетало лицо Лукаса, совершенно поглощенного чем-то на небе.

– Аш~шад! В коридоре! – выкрикнул он и показал вверх.

Джеральд стукнул по клавиатуре и переключился на дальнюю камеру. Теперь было видно, что по скоростной дороге летит еще один поезд, какой-то из тех, до которых не дошло оповещение из диспетчерской… то есть поезд, управляемый человеком вместо компьютера, какой-то реликт, аномалия или бог знает что. Машинист уже понял, что с тоннелем впереди что-то не так, и отчаянно пытался тормозить; но инерция была слишком сильной. Несколько мгновений все зрители ждали затаив дыхание, их снова охватил ужас; а затем поезд просвистел через обруч последнего эмиттера, будто цирковой тигр в прыжке, и оказался в пустоте. Солнце блеснуло на серебряных каннелированных боках… радугой заискрилось на голографических буквах, использовавшихся последний раз в прошлом веке. Не нужно было читать всю надпись, чтобы все понять: «Первый трансатлантический воздушный поездной состав… исторические экскурсии каждое воскресенье».

Кэрол Беннет снова завизжала.

Ее, должно быть, насквозь пронзил ужас, как и всех наблюдающих медиантов, которые хоть сколько-нибудь серьезно относятся к своей работе. Это был настоящий ночной кошмар и в то же время лакомый кусочек для криминальной хроники: поезд, полный семей на экскурсии, старичков, детей. Камёлё смотрела с ледяным ощущением абсурда, как поезд несется на верную гибель… из всех возможных комбинаций самая бессмысленная – именно этот поезд, здесь, сейчас. В такие моменты Судьбу чувствуешь физически. Она выступает на поверхность вещей, будто стальная сеть.

Предзнаменование исполнится.

В эфемерной тишине, которая предшествует катастрофам, фомальхиванин прыгнул.

Это был очень длинный, явно пятидесятиметровый прыжок, снятый камерами со всех возможных и невозможных ракурсов. Реяли зеленая туника и золотые полоски на рукавах Аш~шада – он выглядел как настоящий волшебник. Его тело перевернулось в воздухе и оказалось ровно там, куда падал поезд. Аш~шад хлестнул руками, и от его пальцев разлетелись искры. В дикой спешке он из воздуха сплетал светящиеся тросы – во всяком случае, так это выглядело на камерах. Каркас крова вдруг окружил его, словно ноги гигантского паука. Он поднимался, будто паук этот вставал. Молниеносно вырастал. Превращался в гигантский купол. В призрачное здание. В сеть. Он был огромным. Массивным. Неописуемым.

Камёлё смотрела на все это будто на привидение. У нее было представление о подобных вещах. Слишком хорошее.

«Они не могут этого знать. Это ведь невозможно. Но… хоть это и невозможно – это именно оно.

Рё Аккӱтликс, Аккӱтликс всемогущий».

Поезд врезался в светящуюся поверхность сети, погрузился в нее и гладко изменил направление. Сеть прогнулась почти до земли, но выдержала. «Сколько же там тонн, какая скорость, какая безумная нагрузка», – потрясенно думала Камёлё. Ее губы безмолвно двигались. Она поймала себя на том, что спустя столько лет снова молится.

«Если глееварины с Хиваив способны на это… кто их, прости господи, остановит?!

Зӱрёгал был прав. Это самая большая опасность, с которой когда-либо сталкивалась Ӧссе».

Сеть покрыла сводом область, полную обломков, и мягко направила поезд на свободную полосу под дорогой. Еще добрых пятьсот метров гигантский корпус поезда скользил по траве. Замедляя ход, он оставлял в глине черную борозду. Затем энергия кончилась. Поезд остановился – так обыкновенно, так гладко, будто просто приехал на конечную станцию. Серебристые волокна паутины еще несколько мгновений развевались вдоль раскаленных пластин металла на его боках, затем вдруг опустились, погасли и исчезли.

– Он поймал его! Ты видала такое хоть где-нибудь? Просто махнул руками, сделал какую-то волшебную сетку, взял да поймал поезд! – выкрикивал Джеральд и бил себя по коленям. – Мне нужно туда! Сейчас же поеду. Хочу срочно взять интервью у этого мужика!

Он треснул по клавиатуре и переключился на приватный звонок.

– Господин Хильдебрандт? Вы слушаете? Когда можно связаться с вашим фомальхиванином? Я хочу забронировать преимущественное право на…

Камёлё молниеносно сползла с дивана и прошмыгнула на кухню. Ни в коем случае она не хотела, чтобы Лукас увидел через нетлог, как она сидит в гостиной Джеральда Крэйга.

Все равно она видела достаточно. И могла себе представить, что последует дальше – сентиментальные сцены, бессвязно пересказанные человеческие судьбы, пафосные речи. Спасенные детишки выходят из спасенного поезда. Счастливая мать в слезах бросается фомальхиванину на шею. Растроганный отец по-мужски похлопывает его по спине. Плачут все – громко, обильно, без конца. Камёлё закрыла дверь, чтобы ее не отвлекали изображения с телестены. А еще закрыла глаза.

Она хотела услышать совсем другие комментарии.

«Огромный порыв ментальной энергии. А Лӱкеас Лус… совсем близко. Такой вихрь мутит воду. Поднимает волны. Срывает плотины. Ломает замки памяти».

Камёлё видела ее в протонации: мысль Луса, будто пятно темного огня, убегающую на фоне огненных языков эмоций. Остальные возбужденно препирались, говорили, теряли сознание, плакали, и всех разом охватывала то истерика, то волнение, пока синеватая корона ауры Луса пылала среди этой суматохи ядовитым светом. Над ней простиралась зеленоватая радуга: след невиданного прыжка фомальхиванина, победная дуга глееваринской силы. «Разве можно такое проглядеть? – думала с опаской Камёлё, пока всматривалась в высоту. – Всех нас это выбило из колеи».

Да, как и ожидалось: вот и золотистые нитки чужих мыслей. Осторожно и испытующе, на ощупь, с удивлением прикасались к необычному сочетанию цветов.

«Кто уже заметил? Разведчики Парлӱксӧэля? Маёвёнё? Герданцев?

Аӧрлёмёгерля?!.

Или Они?!»

Камёлё почувствовала, как по спине течет ледяной пот. Космос вдруг показался ужасающе близким; самое страшное в нем то, что даже самые жестокие жертвы ӧссеан не остановят. Они так отчаянно пытались не привлекать внимания! Регулировать глееваринские способности, хоть это и влекло за собой драконовские меры и строгие запреты. Глееварины не имели права исполнять церковные функции. Не имели права иметь детей. Если говорить о психотронике, действовало первое правило безопасности: ограничение множества… и множество ограничений. Для Аӧрлёмёгерля это было практически жизненной целью.

А теперь это!

Ощущение угрозы, которое преследовало Камёлё с первой минуты, когда она обнаружила следы Лукаса в храме, вдруг усилилось и дошло до паники. Она бы предпочла, чтобы вся эта игра, что началась уже так давно, прошла бы где-то не здесь, как можно дальше от нее, чтобы Судьба ее от этого уберегла; но она уже была во всем этом замешана. Мертвый зӱрёгал встречался с ней, здесь, – невыносимое обязательство, серебристый холод на запястье. Ее тяготили обещания, которые она давала когда-то, еще на Ӧссе. А мысль о Лусе ее пугала – о Лусе, в голове которого была бомба замедленного действия, о которой он не знает сам; о Лусе, окруженном темнотой, фанатичном, бессознательном, балансирующем в тумане на краю пропасти.

А пропастью был фомальхиванин.

Глава восьмая

Уррӱмаё

– Ваши руки, пожалуйста. Положите их сюда.

Лукас дернулся и очнулся, рассеянно снял нетлог и прижал ладони к решетке дезинфекционного излучателя. Куда ни посмотри – никого, рядом была только эта девушка в красном комбинезоне; а вокруг лишь развалины и мертвый зӱрёгал. В эфемерной тишине. В полной пустоте. Перед этим высыпала куча спасателей, но сейчас все убежали к поезду. К Аш~шаду. В круговорот событий. К месту происшествия. Девушка побежит тоже, как только управится с этой мелочью.

Телеконференция продолжалась через нетлог Зулу Зардоза; медийный образ жил своей жизнью, как джинн, выпущенный из лампы. Теперь дело уже касалось не отдельных личностей. Лукас почти физически чувствовал, как сам он остается в стороне… как теряет над ситуацией контроль.

Над медийными образами.

Над собой.

Он уставился на сочащиеся ранки на вполне знакомых потрескавшихся пальцах, но его сознание ожогов не признавало. Головная боль была столь ужасна, что, кроме нее, Лукас ничего не воспринимал. И все же ее силы не хватало даже для того, чтобы заставить его скривиться. Сознание не признавало вообще ничего во всем теле. Вероятно, он был в шоке. Где-то в другом мире.

По крайней мере, ему явились видения.

Все сливается в полумраке и дыме. Но он знает, что ӧссеане смотрят: он чувствует их янтарные глаза за стеной темноты. Гремит лебедка, и намотанная цепь скользит по камням; она натягивается и дергает его за руку, тащит его к огню на аиӧ. Лукас вдруг понимает, что его осудили на смерть. И знает, на какую.

Его вторую руку что-то тяготит. Он не осмеливается на нее посмотреть. Он не знает, что у него в руке, но вспоминает совершенно четко, что руку ни в коем случае нельзя сжимать в кулак. Нельзя смыкать пальцы. Это он вбил себе в голову. Когда-то. В самом начале. Половину вечности назад.

Чайная свечка?..

«Да, так и есть», – вдруг понимает он. Это ведь миска с водой. Так делается у ӧссеан. Вода не должна пролиться. Свечка не должна погаснуть. Ладонь не должна шевелиться, что бы ни происходило.

Очередной рывок цепи. Огонь все ближе. Лукас уже чувствует жар, первую волну под ногтями, и быстро сгибает пальцы, чтобы его отдалить… но движение неумолимо – цепь тянет руку в огонь. Животный страх распирает льдом грудь, парализует мысли, пробуждает в нем крик уже сейчас; но есть и вторая рука. Обязательство. Предупреждение. Напоминание, что дело серьезное. Лукас стискивает зубы. Воспоминание впивается в его голову и сжимает, будто кольцо из платины. Сдавливает горло все сильнее, а последняя вспышка разума вызывает в нем решимость.

Боль вдруг совершенно отключает его мозг. Парализует сознание, ослепляет глаза, расплавляет душу. «Лардӧкавӧар, лӱкеас лус, кё мёарх арӧ», – бесконечно повторяет Лукас мысленно. Слова литургии обвивают его будто сеть. Она не дает его растрескавшимся мыслям распасться, как реставратор, который чинит кувшин, как чинили горшечники в старину, и стягивает черепки, чтобы между ними не осталось щелей. Время замерло в парализующем напряжении. Мир остановился во время падения. Осколки не могут рассыпаться.

Свеча не погаснет. Вода не прольется.

Лукас вздрогнул. «Это была всего лишь виртуальная реальность, – вдруг понял он. – Теперь я на Земле. Тут Аш~шад. Обрушившаяся дорога. Мертвый зӱрёгал.

Мои руки правда обожжены».

Но он не мог в это поверить. Ни в чем из этого он не был уверен на сто процентов. Еще оставалась возможность, что всё это – все развалины, молодая медсестра, пепел, почерневшая трава – наоборот, ему лишь кажется.

Лукас закрыл глаза.

Перед его внутренним взором назойливо вертелось другое лицо… неопределенное, глаза завязаны платком. «Как Аш~шаду удавалось прыгать и сражаться, если он ничего не видел?» – невольно спросил себя Лукас, но об ответе не задумывался.

Сражаться.

– Ты должен сражаться, абӱ Лӱкеас Лус, – сказал кто-то с призывной настойчивостью. – Не дай себя сковать. Не дай себя ослепить.

Ослепить – это точно. Все эти вспышки искр в небе, на которые он смотрел ранее, теперь набились ему в глаза как песок. Из-за них он не мог сосредоточиться на лице.

Настойчивость была недостаточно настойчивой.

Платок, однако, черный, гладкий, без узоров. Никак не золотой. А мужчина этот – не Аш~шад. Это ӧссеанин. Лукас видел его совершенно четко, стоящим в алькове какого-то ӧссенского дворца. «Скӱтё», – предположил он. – Хотя нет. Глубокие тени, фиолетовое небо – это не Ӧссе».

Он вяло размышлял; перекладывал образ в голове как кусочек пазла, который никуда не подходит.

«Рекег. А может, даже Гиддӧр… разве такое возможно?»

Парамедик вытащила из переносного холодильника две пластинки синего регенерирующего геля, сняла с них упаковку и приложила к рукам Лукаса.

– Если не хотите ничего против боли – это ваше дело. Но сначала будет немного неприятно.

«Нет, не будет, – подумал Лукас. – Разве может, Рё Аккӱтликс… разве может что-то еще затронуть меня, будучи бесконечно далеко? Что вы знаете о боли. Мне так все равно». Он отупело смотрел, как гель от тепла размягчается и принимает форму пальцев, словно намоченный целлофан. Какая там боль. Он не чувствовал даже холода.

Ему вдруг показалось, что вместо геля он видит мицелий: скользкую поверхность гриба, которая точно так же висела на его руках… когда-то, не сейчас, после того, как…

Он ищет что-то в скале. Глубоко в скале, в узком проеме, куда приходится лезть вслепую. И, конечно, в темноте. И ему страшно. Лукас понятия не имеет, что туда могли запихнуть священники; перед этим он, конечно, опросил всех, кого только мог, разбросал сети, использовал весь свой шарм, но никто ему ничего не сказал, даже девушка. Спускаясь вниз, он еще надеется, что наткнется лишь на классический плазмодиальный дисплей, на котором снова придется что-то писать, но потом видит скалу, и надежда его покидает. Тут что-то другое.

Кончики его пальцев скользят по слизкой поверхности. «Натеки, – думает он. – Обычная карстовая пещера, оттуда и ощущение морозной влажности. Или же там грибы; но что меня может удивить в ӧссенских грибах?»

Лукас твердит себе: «Ничего не найти, ничего не потерять». Эта мысль держит страх в узде. До определенного момента.

Рё Аккӱтликс.

Какое заблуждение.

Его голова упала на грудь. Лукас вздрогнул и на мгновение очнулся. Действительность вторглась в его мысли и развеяла туманные образы. Девушка как раз забрала упаковку от использованного геля, энергично встала и отряхнула комбинезон. Она что-то говорила: до Лукаса долетали обрывки слов.

– Вы меня слышите? Ничего серьезного… конечно, гель не снимать… проверять температуру… через два дня на осмотр…

Лукас перестал слушать.

– Я ожидал, что ты примешь это решение, абӱ Лӱкеас Лус, – говорит ӧссеанин. – Тебе не нужно объяснять, какое большое политическое значение имеет это таинство. Планетарной ветви Церкви придется признать его силу и в дальнейшем обращаться с тобой как с верующим, которого Аккӱтликс озарил светом своей милости. Для тебя так будет намного безопаснее…

На лице ӧссеанина блестит лукавая улыбка.

– Конечно, если ты меня чем-нибудь не расстроишь.

– Я постараюсь соответствовать ожиданиям, – выдавил из себя Лукас предписанный ответ.

Старик смеется:

– Да, разумеется! Постараешься и оправдаешь ожидания. В тебе есть и восприимчивость, и необходимая твердость; а еще тот самый вид храбрости. У меня нет опасений, что ты отступишь в трусости, абӱ. Намного больше я боюсь, что те же прекрасные качества, которые дают тебе столько преимуществ, в конце концов могут увести тебя на совсем другую, незнакомую тропу. Ведь легко подвергнуться искушению… особенно если переоцениваешь себя и недооцениваешь опасность.

– Это… я бы… не хотел бы… – заикается Лукас.

Старик одним движением руки обрывает его речь.

– Я знаю, Лӱкеас Лус. Пока ты меня не предавал.

И вновь этот коварный смех; уши ӧссеанина от веселья колыхались, как плавники камбалы.

– Пойдем. Я кое-что покажу.

Он кивает и шагает первым. Перед ними коридор в корабельном стиле, сплошной камень и металл. Черный платок ӧссеанин не снимает с глаз ни на минуту, но совсем не кажется, что ему трудно ориентироваться. Лукас ожидает, что тот иногда то тут, то там коснется кончиками пальцев стены, что будет считать шаги или камни. Но старику ничего этого не нужно. Он не боится своим огромным носом врезаться в стену, не шарит руками перед собой. Его руки, с достоинством сложенные на груди, теряются в складках широких рукавов. Лишь в тот момент, когда коридор расширяется и его перегораживают внушительные стальные двери, он вдруг протягивает руки вперед, и его ладони с точностью чемпиона по прыжкам с парашютом ложатся прямо на тонкие символы, вырезанные на стали. Двери тихо раздвигаются в стороны.

– Сейчас ты стоишь в месте, которого не видел еще ни один чужак, – сказал в тишине ӧссеанин. – Порог Рекега! Это ключ к технологии Далекозерцания, к безопасности Гуёрдабёӧёре, к глубинным структурам Р-А-пространства. Многие представляют, что в Рекеге лежит источник огромной силы, но это не так. Рекег – лишь ее зеркало. В нем сила отражается, а не зарождается. Я привел тебя сюда, чтобы ты понял, как мало у нас времени. Это единственное место, где ты сможешь понять.

Посмотри, абӱ Лӱкеас Лус.

Снаружи, в космосе, начало уже положено.

– Посмотрите на меня!

Образ ӧссенского коридора и дверей ускользнул обратно во тьму.

– Очнитесь! Ну же, попробуйте встать на ноги! – приказывала парамедик и поднимала его руки, чтобы привести в чувство.

Другой рукой она проводила над ним пищащим сканирующим датчиком.

– Я была уверена, что у вас нет внутренних повреждений, но если вы теряете сознание…

«Оставь меня в покое… пожалуйста… я хочу хотя бы минутку тишины! Мне нужно сосредоточиться! Там, внутри, в этих дверях… мне нужно досмотреть до конца! – мысленно умолял Лукас, но это не возымело успеха. – Ну же, девочка! Пусти меня!»

Молодая девушка испуганно отняла руку… будто услышала его.

– Извините. По всей видимости, сотрясения мозга у вас нет, но картина столь нетипичная, что я все-таки позову носильщиков, чтобы…

Лукас открыл глаза. Все-таки он не выдержал.

– Ни в коем случае! – выпалил он и попытался встать.

– Что вы делаете? Осторожно! Ваши руки…

– …выглядят как когти зомби; да, я не спорю, – прервал девушку Лукас.

Он собрал всю энергию и заговорщически ей подмигнул. Затем с улыбкой вытащил пальцы из клетки дезинфекционного излучателя. Синеватый слой геля затвердел, как старые струпья. С тех времен, когда он давным-давно подобными повязками лечил последствия одного ӧссенского таинства, эти технологии, очевидно, сделали большой скачок. Он не чувствовал абсолютно ничего.

Руки.

– Если ты уедешь, абӱ Лӱкеас Лус, все выпадет из твоих рук, – говорит ӧссеанин. – Расстояние не играет роли. Такое давление может исходить откуда угодно. Спрятаться негде. Потому ты должен остаться у источника, ты должен с ними говорить. Должен говорить. Говорить, держать все под контролем. Ты сможешь придумать подходящую стратегию. Переговоры – твоя самая сильная сторона. Мир Хиваив…

Голос вдруг затих. Лукас заметил, что одновременно ослабла и головная боль. В геле, должно быть, был какой-то сильный анальгетик, который проник в кровь и устранил все последствия ударов.

– Никаких носилок. Я в полном порядке. Пойду посмотрю на поезд, – заявил он и потянулся за своим нетлогом.

– Но ведь еще минуту назад вы… – начала девушка.

– Пока сидел тут, я хорошенько отдохнул, – заверил ее Лукас и застегнул нетлог над верхней границей ожогов.

Дальнейшие попытки лечения нужно было решительно пресечь. И присоединиться к телеконференции. Сейчас же. Быть может, несуществующий ӧссеанин имел в виду другое, но Лукас истолковал его слова по-своему.

«Остаться у источника?» Конечно. Без сомнений.

Лукас должен был остаться у источника, чтобы контролировать, как медианты будут работать на него и фомальхиванина.

* * *

С

уществовали вещи, которых Фиона Фергюссон о себе не знала.

Например, она не подозревала, что способна так ненавидеть.

Она сидела на диване перед телестеной и яростно дергала бахрому на своей домашней одежде. Затем оставила ее в покое и начала для разнообразия дергать прядь распущенных волос. Она грызла бы ногти, если бы на них не было столько дрӱэина. Она ненавидела этого человека, ненавидела так, что могла бы и убить.

Лукас Хильдебрандт узурпировал именно то место, где должна была стоять она.

«Вы смотрите запись, – вещала бегущая строка под изображением. – Говорит Зулу Зардоз, Северная радиала, время 13:32». Тем временем камера снимала весьма странно дрожащую стену.

Купол из тумана. Дым в огромном стеклянном баллоне – вот как это выглядит. На поверхности медленно и хаотично переливаются блики зеленого и синего цветов. Иногда за ними можно увидеть тело. Аш~шад неподвижен, глаза закрыты.

– Здесь находится человек, предотвративший катастрофу, – рассказывает темнокожий репортер в светящейся желтой куртке с логотипом одной из небольших станций новостей. – Мы беспокоимся о его здоровье, но, пока на место не прибудет оборудование для анализа неизвестного поля, полиция не рекомендует приближаться к непосредственному…

За спиной Зулу Зардоза протанцевала забавная парочка: пятящаяся женщина-полицейский и жестикулирующий Лукас Хильдебрандт, который усиленно ее в чем-то убеждает. На руке у Лукаса синяя гелевая повязка; именно ее он показывает девушке и, очевидно, пытается убедить, что ничего с ним не случится, даже если он коснется этим самой страшной инопланетной ловушки. Девушка пытается протестовать, но попытка не удается. Рука Лукаса тянется к стене и исчезает в ней по локоть. Лукас бросает через плечо что-то еще, отворачивается и проскальзывает в стену полностью, будто погрузившись в воду.

Начинается суматоха: экран вдруг алеет от избытка красных комбинезонов, когда спасатели вдруг храбро бросаются к Аш~шаду. Зеленые и синие блики растворяются в воздухе. Стоп.

Пока на телестену возвращались уже до боли знакомые кадры падающего поезда, Фиона вскочила и начала яростно ходить туда-сюда по комнате. «Я бы тоже так могла – пойти за фомальхиванином к стеклянному гробу, как принц к Белоснежке, – вот бы там была я! – злилась она. – Но там он. Он украл у меня фомальхиванина. Он украл у меня все мое дело».

Унижение обжигало ее так невыносимо, что ей хотелось визжать во все горло. Все было зря: все, все, что она предприняла! Вместо славы и признания на ее шее повисли ошибки и провалы. Теперь ей придется за них расплачиваться всю следующую неделю. Рейсовый корабль прилетел в субботу, и Фиона решила, что на выходных необязательно отчитываться Стэффорду и разбираться со всеми проблемами, которые он на нее свалит, но выходные, к сожалению, как раз закончились. В понедельник ее на работе ожидает ужасный позор: сочувственные вопросы и понимающие замечания от всех, кто знал о ее полете на Марс, а за спиной злорадный смех. Фиона была готова никогда не признавать, что ее полет был связан с фомальхиванином; в конце концов, еще в самом начале они со Стэффордом договорились, что она полетит под прикрытием расследования настроений среди д-альфийских колонистов; но все равно обязательно найдется кто-то, кто все поймет. И, конечно, сам Стэффорд – он вызовет ее на ковер, а за неудачу как следует надает ей по ушам. Следующим замечательным пунктом программы будет встреча с Лукасом Хильдебрандтом, обязательно в зале, полном людей, или в буфете; он, естественно, знает абсолютно все и бросится на нее со своей идеально отточенной язвительностью и хорошенько ее уделает. Или, быть может, не скажет ничего, лишь окинет ее равнодушным, надменным взглядом. Что, по-своему, может быть еще хуже.

А затем наступит среда.

Фиона даже думать не хотела, чего она может дождаться от Прастарой… если она вообще осмелится прийти к ней в храм. Будет ли это язвительность? Упреки? Разочарование? Наказание? Она сама не знала, какой исход больше ее пугает. Но тот факт, что гладко все не пройдет, был очевидным. Уже сейчас ее грызла совесть, но не только потому, что она нарушила четкий запрет Матери и улетела на Деймос II.

Куда более страшным грехом было предательство.

На телестене поезд как раз упал в подготовленную сеть.

«Какая замечательная способность! – вновь подумала Фиона, хотя видела это уже в пятнадцатый раз. – Господи, сделать такое!» Следующая мысль, мелькнувшая в ее голове, была настолько неучтивой и плебейской, что Фиона ускоренно подвергла ее цензуре и постаралась тут же забыть: «Куда какой-то Прастарой до фомальхиванина».

Но все зря; и, хотя Фиона пыталась не допустить этого, между ней и лардӧэнским кругом, несомненно, разверзалась дыра… или же вырастала стена.

Рука Фионы невольно коснулась груди, где под тканью одежды висел фомальхивский амулет. Заполучив его у Мейбл Бак, она с благоговением и некоторыми опасениями хранила его в косметичке, из которой перед этим высыпала всю косметику. Она заботливо завернула его в антистатическую салфетку, которую обычно использовала для ӧссенских ритуалов, чтобы оградить от всевозможных негативных астральных влияний. Насколько ей было известно из собственного магического опыта, такая осторожность в подобных делах была просто необходима. Три дня назад, еще в ракете, она прикладывала к нему свои харӧкӱнские камни, долго над ним медитировала и изучала его ауру с помощью магических палочек. Не дождавшись никакой реакции, Фиона наконец решилась повесить его себе на шею.

И больше не снимала.

Эта штучка была прекрасна. Прекрасна, как и сам фомальхиванин. Даже сейчас Фиона чувствовала, как металл согревает кожу на груди, как передает особую силу, и злость на Лукаса Хильдебрандта на мгновение ослабела. Зато у нее, Фионы, было кое-что, чего он не получил! И то, каким образом Фиона заполучила амулет – как сначала увидела его во сне и тут же случай привел ее к нему в реальности, – без сомнения давало надежду. Сама Судьба вложила амулет ей в руки! Это право принадлежит ей. Фомальхиванин принадлежит ей. Судьба и амулет позаботятся, чтобы она и Аш~шад снова встретились и больше не разлучались. Это случится неизбежно, закономерно, и неважно, кто и что в этот момент встает на ее пути. Не может быть никаких сомнений.

Были здесь и неоспоримые космические связи. Размышляя все эти дни о себе и своем жизненном направлении, она все больше убеждалась, что фомальхиванин представляет собой некую новую ступень в ее духовном развитии… новую ступеньку на пути к внутреннему, эзотерическому познанию, к которому она стремится и для которого предназначена. Их встреча не могла быть случайной, как и не были случайными сны, которые о нем сообщали. Тот, кто направляет людские шаги – Астуанер, как Его (судя по тем самым снам) называют на Хиваив, – скорее всего, пришел к выводу, что Фиона уже получила все, что Ӧссе и ӧссенская мистика могли ей предоставить. Он хочет, чтобы она развивалась, чтобы не застывала на месте. Потому он предлагает ей новые возможности.

Пришло время сменить учителя.

Но это было не так просто. Аккӱтликс, возможно, не отпустит ее добровольно. Каждый раз Фиона входила в свою спальню, со страхом и украдкой поглядывая на стену, где висел мицелиальный рельеф. Еще месяц назад – нет, еще две недели назад! – никакого страха она не знала. Даже в тот коридор в подземном храме, где она затем обнаружила Прастарую, покрытую мицелием, Фиона бросилась почти без страха. Но тогда Аккӱтликс еще был с ней и держал над ней свою покровительственную руку. А теперь… теперь она была в некотором смысле против него. Она начинала видеть, что это просто какой-то местный божок, ӧссенский идол, фигурка на шахматной доске великого Астуанера. Может, даже насекомий демон. Коварный и могущественный злой дух, повелитель целой Ӧссе. Фиона унесла из спальни одеяла и пару необходимых вещей, что было весьма прозорливо, ведь после заката она уже не осмеливалась туда войти. Постелив себе на диване в гостиной, она для верности заперла спальню, а на порог положила магические палочки. Это на случай, если в астрале вдруг и правда творится что-то дурное и через мицелиальный рельеф просачивается наружу.

Ретроспектива на телестене закончилась, и ее сменил очередной прямой эфир, на этот раз из Сиднея: в студии сидел некий Эдгар Хэлесси, председатель какого-то объединения психотроников. Как эксперта его просили высказать свое профессиональное мнение. Вместо того, чтобы предстать очарованным и восторженным, как следовало, он говорил весьма трезво и осторожно. Вся ситуация, по его словам, должна быть тщательно и глубоко исследована. Пока он лично не встретится с фомальхиванином и не получит шанса проверить диапазон его способностей серией независимых экспериментов, он не может дать никаких обоснованных заключений. Фиону это так возмутило, что она отправилась на кухню за какой-нибудь компенсацией. Сладостей дома не водилось – Фиона старалась вести здоровый образ жизни; но все же ей удалось раздобыть в морозилке вековой торт-мороженое. Она отправилась заварить кофе – в честь такого события собрала с полочек все ӧссенские чаи, демонстративно побросала их в старый пакет и сунула его в угол на самую нижнюю полку шкафа в кладовке. Со старыми идеями нужно распрощаться раз и навсегда.

Когда Фиона вернулась, говорил Лукас Хильдебрандт.

Она невольно поддалась очарованию его острого юмора и ослепительной улыбки; некоторое время с интересом прислушивалась, пока наконец не опомнилась и не перестала так неприлично изменять самой себе. Лукас Хильдебрандт – отвратительный змей. Самый мерзкий! Только представить, что она перед отлетом чуть не попросила у него совета! Он не только украл фомальхиванина; теперь он для разнообразия пытался украсть у самого фомальхиванина его заслуги. Все внимание он перетянул на себя, пока Аш~шад – истощенный, использованный, измученный – стоял рядом, едва держась на ногах. Когда медианты обращались лично к нему, он либо отвечал с минималистской скромностью одним-двумя словами, либо вольно излагал предыдущие реплики Лукаса.

Но Фиона умела вглядываться, потому видела настоящее положение вещей. Она умела определять, что важно. Что существенно. Она глядела на одухотворенное лицо Аш~шада. Перед ее глазами плыла чудесная блестящая зелень его туники… Ее поразил невероятный ореол его силы – и она все поняла.

Лукас Хильдебрандт будет забыт. Людьми и историей. А почему нет? Он старается и качественно выполняет свою работу, но он не Творец, он лишь Толкователь.

Это имя Аш~шада, слава Аш~шада прозвучат на весь мир.

* * *

– Официальная позиция Совета на данный момент недоступна. Неизвестно, кто будет уполномочен передавать информацию от имени Совета. Я могу поделиться лишь собственным мнением.

Лукас стоял в дверце такси, но ей было не закрыться, потому что двое или даже трое медиантов подставили свои ноги.

– Так поделитесь с нами! Пытается ли Ӧссе ликвидировать Аш~шада Лымаиилдана?

Лукас мысленно простонал. В тот момент, когда обстрел вопросами наконец утих и жадные челюсти прессы с удовлетворением пережевывали манну небесную в виде его бонмо и заявлений… после того, как он буквально сорвал фомальхиванина с носилок спасателей и дотащил его, шатающегося, до самого такси… ровно в тот момент, когда он думал, что они в безопасности, в домике, – кто-то вдруг вылез с вопросами о факте, который под налетом последующих событий казался полностью забытым: то есть о сражении между Аш~шадом и зӱрёгалом, которое предшествовало театру с поездом. Мозг Лукаса моментально объявил тревогу. Это было куда опаснее, чем наглядное и однозначное спасение туристов. Здесь речь шла об Ӧссе, а это значило, что нужно отвечать с величайшей осторожностью и маневрировать словно на минном поле.

Лукас ускоренно размышлял. Затем рискнул.

– По моемý…– подчеркнул он снова. – По моему совершенно личному мнению, этот ӧссеанин не представлял интересы своей планеты. Я думаю, он просто был использован третьими лицами.

Поднялся шум.

– У вас есть какие-то доказательства? – перекричал всех Джеральд Крэйг.

Этот парень был до ужаса невыносимым.

– Это лишь мое собственное ощущение, которое обосновано опытом переговоров с ӧссеанами. Я провел на их планете четыре года. Разумеется, я не говорю ни от лица Совета, ни от лица Ӧссе! Но я полагаю, что официальная Церковь не имела интереса убить Аш~шада. Ӧссеанин действовал не по их поручению. Это лишь мое личное мнение.

Лукас чувствовал, как его голосовые связки отказывают. Связность и витиеватость речи тоже его подводили. Несмотря на это, он был готов повторять формулу о личном мнении и непредставляемых интересах Ӧссе как заведенный, хоть до Судного дня. Это лучшая защита. Разговаривая с медиантами, нельзя пускаться в пространные рассуждения, потому что всегда будешь неправильно понят. Мысли должны быть простыми, их не должно быть много. Лучше всего иметь лишь одну.

– А кто, по-вашему, эти третьи лица?

– Я пока не хочу говорить о своих подозрениях, но достаточно задуматься о возможных мотивах.

Качающееся такси все-таки приподнялось над тротуаром. Ноги медиантов потеряли опору, и дверь закрылась.

Такси поднялось к ночному небу и окончательно освободилось. Лукас опустошенно откинулся на сиденье и мгновенно отключил нетлог.

– Мы скинули их с шеи! – выдохнул он. – Слышишь, Аш~шад? Мы избавились от врагов! Мы выбрались.

Аш~шад сидел как развалина, головой оперевшись на подлокотник и закрыв глаза. Его лицо посерело от усталости.

– Спасибо, – пробормотал он.

Лукас посмотрел на него.

– Тебе и правда плохо, – констатировал он. – Ну… нас ожидает еще полчасика дороги до пересадки, а затем еще полчасика на местном такси; но все это время ты можешь спать. Затем ужин. После чего ты можешь снова спать. У Софии будет миллион вопросов, как и у медиантов, но, если нужно, она сможет их не задавать.

– В случае чего ответишь вместо меня, – пробормотал Аш~шад, и на его губах дрогнула тень улыбки. – Разумеется, Лукас.

– Это была отличная возможность. И все получилось!

Лукас радостно рассмеялся. Он тоже был совершенно выжат, высосан до мозга костей, но волна адреналина еще не спала.

– Тут нужна бутылочка суррӧ из самых тайных семейных запасов, говорю тебе! – добавил он с наслаждением. – Хорошо, что София не жадина, а ее подвал такой глубокий! Я всегда приношу ей отличное вино, а она его припрятывает на торжественный случай – такой, как сейчас. Как твой неофициальный пиар-агент заявляю, что лучше и произойти не могло.

Лукас закинул руки за голову, уставился в потолок и наслаждался победой.

Это была победа, несомненно. Позади был лихорадочный день, когда Лукас давал интервью и комментарии, сообщал информацию и давил на чувства. Тактическими маневрами он избегал неудобных вопросов и подталкивал оппонентов к удобным. Он нащупывал то, что следовало подчеркнуть, и подавал им это в виде броских слоганов, которые любой дурак мог взять и написать на плакате. Приправлял все проницательными наблюдениями – для людей поумнее. И замалчивал все остальное, неподходящее для обсуждений. Для этого требовался весь его ум, находчивость и шарм; весь опыт и политические инстинкты, дипломатический разум и холодная настойчивость. Пришлось выжимать всю энергию до последней капли, использовать весь свой репертуар от остро шутливых ответов до пафосных излияний. Он сражался за Совет и за фомальхиванина, и при этом им овладевало опьяняющее головокружение. Лукас буквально чувствовал, как своими словами разминает чужие мысли: придает им форму и определяет конкретный облик того, что называют мнением. Это вызывало безграничное удовлетворение. И Лукас любил это всей душой.

– То, что ты сказал им в конце… – произнес Аш~ шад. – Ты и правда думаешь, что зӱрёгалом кто-то манипулировал?

Лукас не переставал смеяться.

– Зӱрёгалом едва ли кто-то может манипулировать, Аш~шад. Я скорее поверю, что он немного превысил свои полномочия.

– Тогда зачем ты им это сказал?

– Так я ведь вообще ничего не сказал! Это утверждение не имеет веса официального заявления.

Лукас вздохнул. При виде выражения лица Аш~шада оживленность начала его покидать.

– Конечно, это не совсем корректно, – допустил он. – Как представитель Совета, я не имею права сообщать медиантам свое личное мнение, даже если заранее тысячу раз это подчеркну. Но это настолько опасная ситуация, что я лучше возьму на душу грех против этики. – Лукас пожал плечами. – Можешь ругать меня. Я рад, что выбрал такую тактику. Не сделай я этот ход, против нас обернулась бы вся Ӧссе.

– Я не стану тебя ругать. Я просто хочу понять.

– Я передал эстафету Маёвёнё, – объяснял Лукас. – Земная верховная жрица должна будет высказаться по этому поводу, и, в отличие от меня, она не может говорить неофициально, потому что она – олицетворение своего ведомства. Она могла бы тактично избежать этого, но теперь ее спросят прямо. Ей придется четко ответить, стоит Ӧссе за зӱрёгалом или нет. Для нас официальное заявление церковного авторитета невероятно важно, так как рядовые верующие отнесутся к нему с уважением.

Лукас усмехнулся.

– Ӧссе – это не цельная масса инопланетян, хотя большинство землян так это видит. На самом деле на ней представлены разные группы интересов и различные сферы влияния. Церковь Аккӱтликса делает все для того, чтобы внешне Ӧссе выглядела сплоченно, но это возможно лишь благодаря различным компромиссам и согласованию на всех ступенях иерархии, включая высшую. Маёвёнё, Парлӱксӧэль и Аӧрлёмёгерль должны будут каким-то образом договориться. Им стоило бы оценить жертву зӱрёгала, но, с другой стороны, они понимают, что его поступок, и, в частности, его самовольство дискредитируют имя Церкви. Особенно теперь, когда ты заслужил огромную симпатию, благодаря спасению поезда. Если кто-то из них отчасти сомневается в зӱрёгале, а чья-то совесть не совсем чиста, они едва ли сойдутся на однозначной поддержке. Сбросить его за борт и дистанцироваться от его нападения хоть и не совсем порядочно, но весьма привлекательно. По крайней мере, они будут рассматривать этот вариант… а я им задачу упростил. Всех ӧссеан не склонить на твою сторону, Аш~шад. Но нам придется стараться что есть сил, чтобы все не оказались на другой.

Аш~шад безучастно его слушал.

– А те мнимые третьи лица? – произнес он. – Мне на мгновение показалось, что ты собираешься свести все к одному из тех парапсихологических объединений.

– Я знаю о них так мало, что лучше целиться в толпу. Уж медианты себе кандидата найдут. А затем мы обяжем других, когда это опровергнем.

Аш~шад поджал губы.

– Ты понимаешь, что происходит, Лукас? – спросил он.

– В каком смысле?

– Ты создаешь искусственную реальность. Это именно то, что ты про себя называешь уррӱмаё. То, в чем ты сам меня постоянно упрекаешь.

– Это не одно и то же.

– Как раз одно и то же. Различие лишь в степени и виде использованных средств.

У Лукаса не было сил ругаться.

– Я не задумывал этого, – только и сказал он. – Я не говорил зӱрёгалу устроить покушение на убийство! А что касается поезда, он буквально упал с неба.

Теперь Аш~шад посмотрел на него. В глубине его мягких зелено-карих глаз с золотистым отливом блеснула насмешка.

– Если бы ты это задумал, мое самолюбие должно было весьма потешить то, с какой несусветной уверенностью ты полагаешь, что я могу вот так просто остановить какой-то падающий поезд, – проронил он. – Это было бы не так просто, Лукас.

– В таком случае нам всем повезло.

Лукас переборол досаду. Усталость охватывала его; словесным атакам он сопротивлялся уже не первый час и постепенно терял желание размышлять над очередной порцией аллегорий и намеков. Он считал, что они с фомальхиванином хорошо ладят, но с первой минуты заметил, что иногда понятия не имеет, к чему Аш~шад ведет тем или иным замечанием. Сейчас это прозвучало так, будто фомальхиванин затаил обиду… нет, будто он напрямую над ним насмехался! Лукас знал, что стоит проявлять бдительность, потому что Аш~шад может вот-вот прийти к бог знает каким ошибочным заключениям; но свой вконец утомленный мозг он уже не мог заставить полностью сосредоточиться. Лицемерие изнуряет.

– Не стану скрывать, я думал о подобном, – признался Лукас совершенно искренне. – Пока не появился поезд, дело касалось на самом деле лишь нас троих – или, вернее, вас двоих, тебя и зӱрёгала, потому что я все это время лишь бегал за вами. Я думал, что медийное использование такой ментальной битвы будет в любом случае ограничено, так как не хватает того самого эмоционального заряда… если ты понимаешь, о чем я.

Фомальхиванин неподвижно смотрел на него.

– Понимаю, Лукас, – наконец сказал он. – Ты думал, что не хватает именно этого: какого-нибудь спасенного ребенка с трогательно вытаращенными глазами, медвежонком в руках и плачущей матерью-красоткой, конечно же тоже спасенной и, если возможно, беременной, – в общем, изящно. – Аш~шад усмехнулся. – Вероятно, это была неплохая мысль. Если бы я спас грузовой поезд, страховая компания мне в благодарность подарила бы лишь рекламный брелок для ключей.

– Ты ужасно циничен, – сказал Лукас.

– Учусь у тебя, – парировал Аш~шад и снова закрыл глаза. – Прости, – проронил он сколько-то времени спустя. – Я знаю, Лукас. Ты циничен, лишь когда ты на дне, и обычно не говоришь этого вслух. Неважно. Мы имеем полное право искать отдушину в чем угодно, если это никому не вредит. Я хотел скорее отметить, что, если говорить о разных совпадениях и случайностях, подобное можно осуществить средствами психотроники. Аргиа~лу может заставить машиниста просто прослушать объявление из диспетчерской. Может вынудить его выбрать конкретный коридор, в который он на самом деле вообще не собирался поворачивать, и чтобы, кроме прочего, этот путь показался ему знакомым. Или же, в конце концов, достаточно позаботиться, чтобы он неверно воспринимал навигационную систему. И вот он едет по другому пути, сам о том не зная. После никто ничего не обнаружит. Машинист будет искренне удивлен, как оказался в этом месте.

– Ты намекаешь, что сделал что-то подобное?

Аш~шад посмотрел на него в изумлении.

– Что? Я?! – Он вдруг прыснул со смеху. – Нет, Лукас, на это я точно не намекаю, – ухмыльнулся он. – Я не пишу сценарии. В любом случае – даже если бы там присутствовало психотронное влияние, с виду его не обнаружить. Поезду там, конечно, не пристало быть, но все согласятся, что навигационная система была повреждена взрывом… то есть если ты вдруг не натолкнешь их на мысль, что за этим стоит заговор во главе с Хэлесси и Дюваль. Заменить пару чипов в переходных узлах – и готово. Вот это полное уррӱмаё!

Местное такси ехало медленно и долго. «Такую дорогу стоит воспринимать как роскошь в виде времени на размышления, – думал Лукас. – И это весьма кстати!» Пока Аш~шад обессиленно лежал на сиденье в состоянии между обмороком и сном, Лукас раздумывал о Пинкертинке, ее тайне и своем решении… или, скорее, о способах, как не дать заставить себя принимать какие-либо решения. Сегодня днем ему удалось ускользнуть. Ускользнуть снова будет уже тяжелее. Но если он не извернется при помощи какого-нибудь трюка, ему придется выбирать.

Глава девятая

Дом призраков

Или – или.

Между Пинки и Аш~шадом.

Пинкертинка догнала его в тот момент, когда он стряхнул с себя испуганную медсестру и хотел подойти к поезду. Они говорили недолго, но Лукасу стоило признать, что ее непримиримая антипатия его удивила. Тем более что сначала это так не выглядело.

Пинки и ее испуганное выражение лица. Запыхавшийся голос. Тревожные объятия.

– Лукас, дорогой, главное, что ты выжил! Я ужасно испугалась! Не ходи туда. Ты ведь ранен! Там куча народу, они обо всем позаботятся. Тебе нужно домой, прилечь!

А он – нетерпеливый, невнимательный, сосредоточенный совсем на другом, не на ее идиотских страхах.

– Ерунда. Я не могу оставить там Аш~шада.

– Но… он… я имею в виду… Что, если он мертв?

– Тогда мне тем более нужно туда – ты так не думаешь?

Ее залитое слезами лицо.

– Он… он ужасный! Ты вообще видел, что он делал? Такие безумные… такие вещи!

Пинки махала руками, будто хотела изобразить жесты Аш~шада, когда он плел свою сеть.

– Он ведь уже даже не человеческое существо. Если он копается у нас в головах… понимаешь…

– Очень даже понимаю. Как ты говоришь, это безумные вещи и ими могут злоупотребить. Но иногда нужно рисковать.

– Лукас, я… я не хочу быть там, если он будет и дальше жить у тебя… – сказала Пинки задыхаясь. – Если ты ему так сильно веришь, что оставляешь его у себя, просто дай ему ключи от квартиры, а сам переезжай ко мне. Или пока предложи ему мою квартиру, неважно. Главное – не оставайся с ним.

Этим она его немало удивила. Лукас не мог припомнить, чтобы Пинки когда-либо открыто отстаивала какую-либо позицию, и тем более отличающуюся от его. Но прежде всего обезоружила ее непосредственность: то, как она про себя объединила все «мое» и «твое» в изящное «наше». Господи, вот так напрямую она предложила ему собственную квартиру – для Аш~шада, которого терпеть не могла! На первый взгляд совершенная мелочь, но ни одна из его бывших девушек не доходила до такого развития мышления. Они предпочитали совсем другие конфигурации. Им нужны были «наши отношения», но в то же время «свои вещи».

Лукас взял ее лицо в ладони.

– Проблема в том, что переезд не поможет, – тихо сказал он. – Мы уже вляпались, точнее я. Мы можем разве что перестать интересовать Аш~шада, но не сможем от него скрыться. Пока существует, скажем так… некое давление, оно может исходить откуда угодно. Из того, что я на данный момент понял, расстояние не имеет значения. Потому безопаснее будет оставаться настолько близко, чтобы хотя бы видеть, что происходит.

Лишь произнеся это вслух, Лукас понял, что почти в точности повторяет призрачные слова призрачного ӧссеанина, который перед этим так назойливо сидел в его голове. Хоть они и не были особо воодушевляющими – к сожалению. Но они выражали и его собственные убеждения.

«Если ты уедешь, Лӱкеас Лус, все выпадет из твоих рук.

Во всех отношениях».

– Лукас, я… я не хочу создавать тебе проблемы. Но я не хочу… не могу… – Было видно, что Пинки собирает всю свою смелость. – Если ты действительно хочешь остаться с Аш~шадом, тогда… видимо… тогда тебе придется выбирать между мной и им.

Пинкертинка пытается подставить ему нож к горлу! Но ей это было не под силу. Ее карие глаза транслировали целые литании слезных просьб, тем самым превращая стальное острие ее ультиматума в осыпающуюся ржавчину. Лукас от всей души жалел ее в этот момент. Она ужасно боялась, и он видел это. Она боялась, что он выберет Аш~шада.

И не напрасно.

Но он, конечно, выбирать между ними не собирался – как и тогда в чайной, когда он задержался, чтобы Аш~шад успел к ним присоединиться. В том, что он убедит Пинки, Лукас совершенно не сомневался.

– Если тебе это настолько не по нраву, Пинкертинка, мы посмотрим, что можно сделать. Мы все равно сначала поедем к Софии, потому у нас будет время все обсудить. Но, честно говоря, я уверен, что ты к нему ужасно несправедлива. Что Аш~шад сегодня сделал? Спас поезд, который был не его заботой. А перед этим исцелил тебя от последствий трёигрӱ. Если ты думаешь, что это так легко, то ошибаешься. Оставь он тебя в таком состоянии, сейчас у тебя была бы лихорадка, головокружения, тебя бы постоянно тошнило. Увидев твои глаза в раздевалке, я страшно испугался. Я боялся, что ты останешься слепой на всю жизнь.

Пинки шокированно смотрела на него. Лукас не добавил ничего, что могло бы сгладить этот разгромный аргумент. Он думал, что вопрос решен… но Пинки продолжила его удивлять.

– Делай, как знаешь, Лукас, – глухо сказала она. – Если чувствуешь себя хорошо и хочешь пойти к нему, то иди. Я пока поеду к Софии, чтобы зря не ждать.

Пинки избегала его взгляда.

«Ее так просто не убедить, – подумал Лукас. – Но, по крайней мере, она задумается».

– Отличная идея, – сказал он. – Ты спасешь нам всем жизнь, потому что, пропусти мы еще раз без уважительной причины обед у Софии, она нас всех, включая Аш~шада, задушит своей альпинистской веревкой. Поспеши к ней. Она как раз получит информацию из первых рук.

Еще один беглый поцелуй. Пинки вывернулась, и Лукасу только и оставалось смотреть, как она ищет себе дорогу среди развалин и перекрученных кусков металла, которыми был завален газон. Лукас бы включил нетлог и побежал бы к поезду прямо сейчас, но у него появилось неприятное ощущение, будто он что-то упускает. Нужно сказать, что Пинки преодолела уже добрых пятнадцать метров, когда до него наконец дошло.

«Нет, она не едет к Софии! Она собирается пойти обратно в чайную и продолжить то, ради чего туда пришла изначально! Даже зӱрёгал не отпугнул ее, даже трёигрӱ, даже обожженные глаза!» Лукас на мгновение искренне пожалел, что Аш~шад не оставил ей хотя бы краткий образец удовольствий, которые влечет за собой коннективный синдром. Часика через два головокружения, лихорадки, бесконечной тошноты и стучащих зубов она, быть может, постигла бы чувство меры.

Лукаса затрясло от ярости, когда он осознал возможные последствия такого глупого риска – и свою собственную полную беспомощность. Теперь ее ультиматум действительно навис над ним как дамоклов меч: ему придется бросить в такой ситуации либо ее, либо Аш~шада. За двумя зайцами, очевидно, гнаться невозможно. «Только попробуй показать бумажку, которая лежит в твоей сумочке, какому-нибудь ӧссеанину!» – мысленно прокричал Лукас ей вслед, но кричать вслух он, конечно, передумал.

– Пинки! – лишь позвал он.

Она обернулась. Ее лицо было ужасающе бледным; даже на расстоянии он видел, как она дрожит.

– Будь осторожна! Сюда точно сбежится куча журналистов. Лучше нигде не задерживайся, если не хочешь им потом объяснять, что ты здесь делаешь и почему. Я сейчас позвоню Софии и скажу, что ты едешь, а через час проверю, добралась ли ты.

– Это необязательно, – с трудом сопротивлялась Пинки.

– Обязательно! Я ведь не перестану тебе звонить!

Лукас ободрительно улыбнулся ей и помахал. Затем побыстрее отвернулся, пока улыбка не скисла окончательно.

«Какой предел лицемерия дозволен, когда тебе лгут?»

Он и правда позвонил Софии, а через час – снова. С облегчением он узнал, что Пинки добралась, и заклинал сестру: пусть та лучше бросится загораживать дверь собственным телом и укусит Пинки за лодыжку, чем выпустит ее из дома. Но драться не пришлось. Пинки больше не отваживалась что-либо предпринимать.

Теперь он должен убедить ее, чтобы она ничего не предприняла завтра.

Или через неделю.

Лукас переборол отвращение. Он чувствовал, что отвечает за нее, и это начинало неприятно его сковывать. Конечно, он был человеком ответственным, никогда не принимал решений лишь на основании того, что приятнее; но сейчас, в темноте кабины такси и практически в одиночестве – то есть с утешительным знанием, что ближайший телепат спит как суслик, – он мог позволить себе быть искренним с самим собой.

Он не хотел оставаться с Пинкертиной.

Фомальхиванин был для него несравнимо важнее. Все возможности – Рё Аккӱтликс, весь потенциал, который представлял собой Аш~шад! – были для него безгранично более важными, чем отношения с какой угодно женщиной. Конечно, дело было и в значительном политическом капитале, шла ли речь о позиции Совета и его перспективах в д-альфийском деле или исключительно о противовесе безграничной власти Ӧссе; но Лукас видел и более глубокие связи. Фомальхива представляла могущественную силу сама по себе. Для Земли же она может стать огромной угрозой, но в то же время и огромной выгодой. В основном он сосредоточивался на катастрофических сценариях, так как предотвращение опасности обычно является более острой проблемой, чем строительство воздушных замков; но здесь определенная надежда напрашивалась сама собой.

Аргиа~луйские способности в определенных условиях могли бы до неузнаваемости изменить жизнь на Земле.

К лучшему.

Вчера, когда Лукас привез Аш~шада к себе домой, а не в отель, его мотивировал страх ӧссенского преследования; но это, конечно, было не все. Была и другая причина. Может, не совсем альтруистичная, но и не заслуживающая осуждения. Реки выходили из берегов, а горы меняли форму. Скоро это будет заметно… и Лукас ни за что не хотел лишиться этого прекрасного зрелища. Он абсолютно четко представлял себе, что лучшее место, которое он может занять в качестве зрителя, находится в непосредственной близости к Аш~шаду. Стул не обязательно должен быть позолоченным и гордо стоять возле трона фомальхиванина; наоборот, маленькая табуретка позади за подлокотником была бы даже выгоднее, ведь, как известно, самые важные вещи все равно происходят втайне. Сегодня, быть может, он выступил вперед, чтобы дело завертелось, но скоро установятся верные пропорции. Сам он постоянно о них помнил, потому его эго, безусловно, не лопалось от медийной славы. Он был регентом, а не королем. Говорил от имени Аш~шада, а не от своего. Он не собирался его использовать. Не требовал ничего для себя.

Лукас просто хотел остаться с ним. Не выпускать из виду.

Быть рядом, когда это случится.

* * *

Т

акси остановилось у высокой стены из массивного блестящего перламутрового пластика, украшенной черными линиями ӧссенских узоров. Дом Софии находился за городом, на самом краю пригородного коттеджного поселка, в компании таких же роскошных, хотя кое-где слегка обветшавших, архитектурных жемчужин. Подобный тип проживания в последнее время вышел из моды: поселок был слишком далеко от города, чтобы привлечь людей, любящих компанию, не было в нем развитой сферы услуг, чтобы привлечь семьи с детьми, не был он и достаточно люксовым, чтобы притянуть экстравагантных миллионеров. Многим молодым владельцам жилья здешние резиденции становились в тягость, особенно если они не хотели ходить километр пешком от переходного узла и им надоело пересаживаться на местное такси; но София не жаловалась. Все равно она в основном работала дома, и, если ей и было нужно на скоростную дорогу, она относилась к этому как к оздоровительной пробежке.

Очертания калитки увидеть было сложно, но она легко поддалась, едва Лукас нажал на нее. Он прошел мимо кучки камней-оберегов у входа в сад, по мощеному патио прошагал к дому и поднялся по лестнице. Фомальхиванин плелся за ним. У ӧссенских домов вместо классической веранды был сводчатый каменный коридор, в конце которого скрывался вход в дом. Шагая вдоль рядов красных неоновых огней в этом лимбе, Лукас чувствовал, как его охватывает тоска. То ли еще будет, когда он перешагнет порог!

Нет, он действительно не любил сюда приходить. София, возможно, об этом вообще не думала, когда звала его; Лукас никогда об этом не говорил и никогда не пытался умышленно избегать дома старого профессора, потому что придерживался мнения, что, как только человек однажды создаст себе проблему, она тут же и впрямь повиснет над ним; но это не меняло того, что он и годы спустя спотыкался здесь о целые сугробы эмоций.

Отец не хочет, чтобы он был здесь.

Приходя сюда, он каждый раз нарушает запрет.

И сейчас.

– Начинай собираться, – говорит старый профессор. – Сегодня ночью еще можешь переночевать. Завтра – уже нет.

Лукаса передернуло. У него была слишком хорошая память – вот в чем проблема. Время, вместо того чтобы покрыть пылью все его встречи с отцом, включая последнюю и самую страшную, вместо того чтобы обкатать их до приемлемой формы, так и оставило слова старого профессора залитыми в янтаре его мыслей – совершенно нетронутыми, неискаженными, все еще острыми словно осколки; повсюду лишь окаменелости, впечатавшиеся в его душу в дословном звучании, включая интонацию голоса и выражение лица.

– Я не желаю, чтобы у тебя были ключи от этого дома. Далее, я не желаю, чтобы ты уносил отсюда какие-либо вещи, которые тебе не принадлежат, и чтобы ходил в дом или в сад без моего согласия. Особенно это касается времени, когда меня нет дома. Если ты хочешь видеться со своей сестрой, встречайтесь в другом месте. Это всё.

Отца уже не было здесь, чтобы следить за исполнением приказа, но Лукас все равно больше никогда не возвращался. У него были ключи на случай, если София ненароком захлопнет дверь, но он ни разу в жизни ими не воспользовался. Не собирался он и жить тут, хотя сестра ему предлагала. Вместо того, чтобы разделить дом на две квартиры, свою законную половину Лукас переписал на сестру, а себе взял лишь отцовскую библиотеку. Насколько ему было известно, отцовской воле это не противоречило.

Кроме того, Софии свитки ни к чему. Она знала лишь основы ӧссеина.

Звонок еще не утих, а за дверью уже раздались быстрые шаги. Его сестра вдруг со смехом бросилась ему на шею.

– Лус! Наконец-то! Герой вернулся с поля боя. Тебя не убили, так что ты заслужил лосося!

– Это точно, а Аш~шад еще больше, – заверил ее Лукас. – Каждый раз, поймав падающий поезд, он заслуживает ужина.

Он вернулся в коридор и обхватил фомальхиванина за талию – это была не бесцеремонность или преувеличенная симпатия, а скорее необходимость, потому что Аш~шад вяло опирался о стену и выглядел так, словно в любой момент потеряет сознание. Лукас затащил его внутрь. Представил их друг другу. И присматривался к первому впечатлению.

Это было даже забавно.

Его очаровательная сестра растеряла все запасы искрящегося смеха.

У нее не было слов.

Лукас хорошо представлял себе, как София видит Аш~шада. Если она включала новости, то получила полную дозу рекламы Фомальхивы, – а теперь перед ней стоял сам великий волшебник, спаситель жизней, во всей своей потрепанной красе. Может, он не держал на руках спасенного ребенка и не сверкал молниями, но у него были романтично слипшиеся волосы, так же романтично разорванная туника, суровые мужские черты и привлекательно побледневшее лицо. В целом он выглядел очень беспомощно, трогательно и уязвимо, но в то же время в его силе не могло быть сомнений. «Отвратительная комбинация», – подумал Лукас. Но затем принял во внимание, что, если его, как мужчину, такой имидж раздражает, то можно предположить, что женщинам он как раз будет нравиться. А припомнив бывших возлюбленных Софии, он пришел к выводу, что Аш~шад – как раз ее тип.

«А вдруг она напоминает ему Рут Дэш?» – мелькнуло в его голове, он даже не успел опомниться. Да, София обладала тем же типом острой, вызывающей красоты. К тому же на ней была обтягивающая черная майка, заканчивающаяся прямо под грудью рядом бахромы, затем голый живот, ниже пояс и широкие герданские брюки. Все это ей шло. Если быть объективным – даже очень.

Аш~шад не показывал своим видом, что мог подслушать мысли Лукаса. Более того, далее развилась ожидаемая динамика: София пришла в себя, перестала пялиться на него словно в экстазе и с чередой шуточек и заливистого смеха молниеносно утащила в комнату. Там она усадила его в кресло, предложила напитки, окружила великодушной заботой; сделать из человека пуп земли способны только женщины. Пуп земли был чуть позже переведен в соседнюю комнату. А в этой наступил отлив жизненной энергии. Лукас остался в темном зале один.

Эта пугающая тишина. После лихорадочной суеты прошедших часов она захватила его. Он будто падал в пустоту. Будто над ним сомкнулась водная гладь. Неожиданно и подавляюще на него свалилась тяжесть здешних темных стен.

Лукас знал каждый их сантиметр: весь этот мегаломанский, мрачный, облицованный сланцем зал, с монументальной металлической лестницей… этот пол, выложенный темной мозаикой… этот уродливый сводчатый потолок. София боролась с его гнетущим великолепием, как могла: добавила сюда розовый диван с игривым воздушным дизайном – буквально воздушным, потому что диван висел на антигравитационной подушке, – левитирующий столик в том же стиле и несколько голографических абстрактных статуй. Сланец частично был закрыт элегантным розово-белым гобеленом. Все это было выполнено по личной задумке Софии, потому служило и для рекламы: в конце концов, ей нужно было производить впечатление на клиентов, которые приходили к ней заказывать скульптуры или же дизайн. Однако, несмотря на все старания и отличную композицию, все равно на фоне проглядывал угрюмый средневековый пафос пришельческой готики. Клиенты, возможно, воспринимали все иначе. Лукас – нет. В отцовском доме он чувствовал присутствие Ӧссе каждой клеточкой тела.

– К нам придут мои ӧссенские друзья, Лукас, – говорит старый профессор. – Я ожидаю от тебя, что ты выпьешь с нами чаю, а при трёигрӱ будешь вести себя прилично. Затем вежливо попрощаешься и исчезнешь в своей комнате раньше, чем тебе станет плохо. Не посрами меня.

Лукас усмехнулся. Разумеется. Ӧссеане, и даже высокопоставленные, бывали здесь часто, а старый профессор всегда пользовался возможностью и заставлял его засунуть голову в этот тостер. Хорошая практика. Конечно же. «Это такой я толстокожий, и ничто не может меня задеть, да? – с иронией подумал он. – Остается лишь надеяться, что меня не стошнит и сейчас».

Мысли, которые ему весь день удавалось сдерживать, ни с того ни с сего жестко и остро захватили его сознание, словно свежий порез ножом; отличный материал для качественных ночных кошмаров! Лукас вновь чувствовал дрожь тела зӱрёгала, содрогающегося в смертных конвульсиях, и его желудок сжался от запаха горелого человеческого мяса – и не только его. Свое пончо, которое было больше всего помечено физиологическими последствиями агонии, он бросил там же на месте, а теперь страшно хотел наконец сделать то же с оставшейся одеждой; но едва ли он мог что-то позаимствовать из гардероба Софии. Разве что юбку в клеточку, если бы к ней прилагалась волынка.

Или же что-то, оставшееся от отца.

Сохранилось немногое; Лукас не собирался брать ничего из его вещей, но, насколько он знал, София оставила ценнейший ӧссенский церемониальный костюм, вручную вышитый серебром, и кое-какие другие вещи. Лукас, в свою очередь, сентиментальностью не страдал и спокойно бы выбросил все, но всё-таки это была коробка Софии и ее место на полке, которое она все те годы оккупировала, то есть ничего, что ему лично как-либо мешало. София, разумеется, давно о ней забыла. Лукас, тоже разумеется, помнил.

«Я не настолько иррационален, чтобы в этом отношении после стольких лет испытывать какие-либо затруднения, – рассудил он и подавил отвращение, которое охватывало его при мысли, что нужно надеть на себя что-то отцовское. – Будем считать, что одежду не охраняет дух отца». Лукас заскочил в гардероб Софии, оборудованный в слишком хорошо знакомой комнатке, и молниеносно вытащил одну из коробок с практически недоступной верхней полки. Он попал в цель с первого раза. Наугад схватил неприметную одежду и направился в ванную. У него было на все про все около тридцати секунд, если он не хотел непростительно задерживать остальным ужин. Но ему было нужно много мыла. Много горячей воды. А после потребуется коньяк. Много коньяка.

Старый профессор шел в ванную за ним. Держался в его тени, прямо за спиной; шаги не были слышны, потому что шагал он ровно в том же ритме, но Лукас почти чувствовал на затылке его дыхание. Даже не нужно поворачиваться, чтобы увидеть отцовские иронично приподнятые брови – его надменное, слегка презрительное выражение лица, к которому никогда не примешивается ни капли сомнений. Старый профессор сомнений не знает. Сомневаться должны лишь остальные. В себе самих.

– Тебе не в чем меня упрекать. Я ни в чем не ошибся, – мысленно сказал ему Лукас, стремительно сбрасывая отвратительную одежду и оттирая себя в ванне чуть не до костей.

Лучше при этом было не думать над степенью непромокаемости гелевой повязки.

– Это ты ни в чем не ошибся?! Ты лишь так думаешь, мальчик, – усмехнулся старый профессор.

– Я хорошо справился. И отвоевал все, что хотел!

Лукас на мгновение замялся, но затем сунул под струи воды и голову. У него не было времени рыться в шкафчике Софии и искать шампунь, потому он просто вылил на волосы полбанки жидкого мыла с запахом орхидеи; хоть запах этот ему тоже казался мерзким, но вонь горелого человеческого мяса в волосах была куда хуже.

– А за кого ты сражаешься, Лукас? Может, ты выиграл в битве – но чья это война?

– Моя! Моя и Аш~шада.

– Твоя ИЛИ Аш~шада?! – насмехался над ним старый профессор. – Не занимайся самовнушением. Едва ли найдутся два человека, интересы которых сходятся на сто процентов. Временами у них может быть общая дорога. Временами один другому может услужить. Но не более. Ты оставил слишком маленький резерв, мальчик. Слишком мало энергии на собственные интересы.

– У меня уже нет собственных интересов.

Старый профессор молчал, но его ухмылка была весьма красноречива.

– Какие еще у меня могут быть интересы? Ну, скажи? Я ведь умираю.

Призрак насмешливо приподнял брови и вдруг вонзил когти ему в спину; Лукас невольно вздрогнул от прошедшего по позвоночнику холода.

– Может, и так. Но близкая смерть тебя не оправдывает.

– Оставь меня наконец в покое!

Лукас крикнул от полной безнадежности; ему и так было ясно, что от старого профессора не избавиться. Если отцу и через пятнадцать лет после смерти не надоело его пилить, едва ли можно ожидать от него внезапного приступа великодушия, чтобы он оставил его одного хотя бы в ванной.

– А я как раз доволен. Все вышло именно так, как я планировал.

– В таком случае ты неверно планируешь.

– Серьезно?

Лукас распахнул шкафчик Софии, ища полотенце. Затем надел чистую отцовскую рубашку и обернулся, чтобы взглянуть ему в глаза. Там было второе зеркало, большое, прямо возле ванны, а в нем трепетало призрачно-бледное лицо отца. Лукас на мгновение оцепенел.

Отвратно, право слово! Если вот так убрать волосы со лба, сходство действительно ужасное.

– Твои ошибки плохи тем, что ты сам их не видишь, – ухмыльнулся старый профессор. – Ты попал в ловушку. Поставил не на ту карту. Более того, ты поставил все – то есть всего и лишишься. Ты можешь злиться в свое удовольствие. Ты все упустил. Но от тебя все равно ничего лучшего ждать было нельзя. Я давно говорил это. В тебе ничего нет.

– У тебя ужасные круги под глазами. Тебя люди испугаются, – предупредил его Лукас со злорадством. – Это твоя фишка или так у всех мертвых?

– У мертвых нет, только у умирающих, – сказал отец. – Все быстро исправится, Лус. Серьезно, поверь мне. Само по себе.

* * *

Л

укас стоял в дверях своей старой детской комнаты, которая теперь отводилась для гостей, и опирался о косяк. Чувствовал он себя вполне благополучно. Потрясающий лосось Софии компенсировал весь душевный непокой, включая нападки старого профессора; а торт со свежей клубникой, который после составил компанию лососю в желудке, не уступал ему по вкусу. У хорошей еды есть лишь один недостаток: она только увеличивает сонливость.

– Это лишь энергетический дисбаланс, – сказал Аш~шад. – Мне хватит двух часов медитации. Давно можно было это исправить, но, как ты сам знаешь, кроме того времени в такси, когда я спал, у нас не было ни минуты покоя.

– Конечно.

Лукас подождал, пока фомальхиванин удобно устроится на его бывшей кровати, и погасил свет. «Фу, Лус, разве можно так завидовать!» – ругался он про себя. С медитацией он легко смирился, а вот сна не хватало; но, к сожалению, он знал, что покоя ему еще долго не дождаться. Взгляды, которые Пинки бросала на него целый вечер, были наполнены упреками, тоской, отчаянием, нежностью и в целом переизбытком чувств всех видов. Их сдерживало лишь присутствие Аш~шада. Зато теперь эти чувства выйдут из берегов – прямо ему на голову. Профессиональный переговорщик заступит на очередную смену, где ему придется осторожно планировать, дипломатически маневрировать, незаметно убеждать и при этом всем еще проявлять понимание. «Но как говорят ӧссеане: от неминуемого не убежать», – меланхолично рассудил Лукас и потянулся к ручке двери.

– Лукас, – произнес Аш~шад в темноте.

– Неважно. Не переживай.

Аш~шад рассмеялся.

– Ты знаешь, что я хочу сказать?

Лукас замер.

– Нет, конечно. Прости. Не хочу говорить за тебя. Просто я сейчас о ней думал.

– Ты совершенно прав, я тоже, – сказал Аш~шад. – Она что-то от тебя скрывает.

– Вот это сюрприз!

Воцарилась тишина.

– Ты все это время знал, – ошеломленно сказал Аш~шад.

– Я очень давно знаю Пинки, Аш~шад. Она едва ли может что-то от меня скрыть.

Лукас ухмыльнулся в темноте. В мыслях он уже давно ее ни в чем не упрекал, шла ли речь о старой тайне или о новом безрассудном походе в чайную. Вместо этого у него стоял перед глазами образ, как она прибежала вчера, – Пинкертинка, какая она есть, именно то, что всегда его трогало чуть не до слез. Пинкертинка в своем чистейшем подобии, квинтэссенция самой себя, ненакрашенная, запыхавшаяся, неуклюже утопающая в черных джинсах и огромном бежевом свитере, который ей не подходил. Пинкертинка: полная противоположность возбуждающей, элегантной, утонченной женственности, антипод всех остальных его любовниц. Личность безгранично самоотверженная, вечно озабоченная, ни на что не обижающаяся. Она просто проглотила факт, что романтический ужин на двоих не состоялся. Не стала возмущаться, когда Лукас по дороге к Трэвису позвонил ей снова, чтобы она не приезжала, потому что нужно еще кое с чем разобраться. Продолжала улыбаться, когда по дороге обратно он позвонил в третий раз и не предложил за ней заехать. Она приехала сама и притащила три невероятно большие коробки пиццы с салями, банановый торт, сливки, орешки, жареную картошку, печенье и литровую бутылку вина, которое считала хорошим. Лукас не мог себе представить, как проглотить хоть что-то из этих страшных вещей, кроме разве что куска пиццы. Так же он, однако, не мог себе представить, как ей это сказать напрямую. Хватит лишь намека на недовольство – и она расплачется. В этом вся Пинки. Повод для бесконечного великодушия. Источник бесконечных конфузов. И, несмотря на это, все еще бесконечно лучшая возможность, чем многие другие.

– Я знаю о ней практически все, но, с другой стороны, практически все готов ей простить, – добавил Лукас.

– Она так не думает.

– А вот с этим я ничего не могу поделать. Я ведь ни в чем ее не упрекаю, но также едва ли могу отпустить ей грехи.

– Почему «также»? Хитрее оставлять ее в неизвестности, да? – констатировал Аш~шад.

Его голос неожиданно отвердел.

– Чем дальше, тем хуже, Лукас. Ты хватаешь вещи, которыми не интересуешься лишь потому, что они у тебя под рукой. Тебе не нужна ее любовь – отнюдь! Ты лишь хочешь иметь над ней власть. То, как ты используешь Пинкертину Вард, на самом деле гнусно.

Лукас потерял дар речи. В этот момент он был даже рад, что кругом такая темнота, потому что за свое выражение лица он не мог поручиться.

– Я не думаю, что использую ее, – выдавил он.

Ему удалось произнести это невозмутимо, но с трудом.

– Разумеется. Не думаешь. Потому что ты сроду о таком не задумывался.

Слова Аш~шада рассекали темноту будто огненный кнут. Лукас не мог не поражаться, что ему вдруг дало повод для такого выпада.

Затем он осознал, что не «вдруг».

Аш~шад критиковал его с самого начала. Буквально с первой фразы, с которой Лукас обратился к нему на Деймосе II.

– Хорошо, Аш~шад, – холодно отозвался он. – Ты, видимо, об этом больше думаешь, так посоветуй мне, будь любезен. Что я, по твоему мнению, должен сделать? Выбить из нее тайну силой?

– Тайна – это дело десятое, – едко произнес Аш~шад. – Разумеется, ты с радостью оставишь ее Пинки, чтобы чувство вины у нее росло; но, если бы ее не мучили угрызения совести по этому поводу, нашелся бы другой. Этого хочешь ты. Она постоянно должна просить тебя о пощаде. Постоянно должна трястись от ужаса. Девочка абсолютно зависит от твоего благоволения. И именно это чувство полного превосходства тебя к ней притягивает – ничто иное. Ты знаешь ее давно, но начал с ней встречаться только сейчас – именно и исключительно потому, что она открыла свою слабость. Пока ты можешь быть благородным, тебе интересно. Но найди она в себе смелость изменить ситуацию, ты избавишься от нее. И наоборот: если тебе понадобится избавиться от нее, ты мгновенно отложишь свое благородство, а свою вину свалишь ей на голову. – Аш~шад сделал паузу. – Речь не только о Пинкертине; это лишь одно из последствий, – заключил он. – Мне в целом не нравится способ, которым ты привязываешь к себе людей. Твой стиль манипуляции намного страшнее, чем всё, на что способен я.

– Благодарю тебя, – сказал Лукас. – Нет ничего лучше искренности.

Аш~шад в темноте совершенно неожиданно прыснул со смеху.

– Красота! Вот так впотьмах прекрасно видно твою ауру, – проронил он. – Неплохо же это по тебе ударило, посмотри-ка! Ты думаешь о том, как сегодня спас мне жизнь и при этом рисковал своей. Как побежал за нами под дорогу, которая могла обрушиться в любую секунду, и бросился на зӱрёгала буквально с голыми руками. Затем ради меня ты прошел под кров, к которому все остальные боялись даже приблизиться. Ты защищал меня от всего мира словно лев. Все это потребовало большой отваги. И ты ожидаешь, что я это оценю, а я вместо этого тебя порицаю. Вслух ты меня не упрекнешь, потому что напрямую выпрашивать благодарность – ниже твоего достоинства, но все в тебе сжимается от чувства несправедливости. – Аш~шад тихо рассмеялся. – От таких резких перепадов чувств цвета ауры удивительно раскрываются. У людей, которые дают эмоциям волю, все быстро развеивается, будто ветер разносит клочки тумана. Твоя же аура держится плотно вокруг тебя. Она интенсивна, но при этом стянута так крепко, будто ее держит стальная сеть. Я не хочу сказать, что у тебя нет чувств, Лукас. Наоборот – ты переживаешь их намного сильнее, чем тебе самому хотелось бы; но ты привык постоянно их подавлять. И неплохо умеешь это делать, скажу я тебе! В ауре это не скрыть. Но стоит включить свет, и уже ничего не различить.

– Я рад, что моя аура доставляет тебе такие качественные эстетические переживания.

Голос Лукаса звучал остро, будто осколок льда.

Аш~шада же язвительность не смутила.

– Знаешь, твое идеальное самообладание на самом деле лишь подтверждает все те не слишком лестные вещи, что я только что о тебе сказал. Я не откажусь ни от одного слова. У тебя невероятно сильная воля. И опасная. Ты бы с радостью внушил ее всем. Ты никогда не допустишь, чтобы что-то вышло из-под твоего контроля.

– У меня есть еще какие-либо существенные недостатки характера или на этом пока всё? Спрашиваю на случай, если вдруг пора начать составлять список.

Аш~шад снова рассмеялся.

– Ты злишься, что я рассматриваю тебя со всех сторон. Но тебе не на что жаловаться. Ты предложил мне самого себя, Лукас. Не больше и не меньше. С этим ты прилетел на Марс, и этим ты меня убедил. Я, однако, все еще не до конца уверен, достаточно ли велика твоя ценность. Некоторые вещи говорят в твою пользу. Другие кажутся мне весьма гадкими. А теперь оставь меня одного. Протонация вашего старого дома интересна во многих отношениях. Проведу небольшое исследование. Затем решу, стоишь ли ты моих усилий.

– Небольшое исследование, – тихо повторил Лукас.

Он чувствовал, как в нем поднимается такая волна ярости, которой не бывало уже долгие годы.

– Желаю тебе хорошо развлечься.

Благодаря богатой практике Лукас умел закрывать двери очень осторожно и ничуть ими не хлопая, хотя руки его тряслись. Какая нелепость! От всей души Лукас надеялся, что Аш~шад от его ауры заработает конъюнктивит.

– А я тебе говорил, мальчик, – заметил любезно старый профессор, едва они оказались в коридоре. – И это только начало. Теперь он будет тебя понемногу исследовать. Твое прошлое, твои ошибки, твои слабости, твои чувства. Если ты не выстоишь, он тебя бросит. Рви на себе волосы, ты ничего с этим не поделаешь: он пройдет мимо тебя, сквозь тебя и уйдет. И наоборот – если он признает, что ты человек достойный, тогда-то и начнется настоящий ад. Это унижение не сравнится с тем, что тебя ожидает. Вот увидишь.

Лукас чувствовал, как кривится его рот.

– Унижение. В этом ты дока, – бросил он в лицо отцу. – С такой любовью и заботой ты готовил его… с таким увлечением, словно растирал перец чили с медом! А затем ты давал мне его ложка за ложкой. «Пьяняще сладкий вкус» – об этом есть целый ӧссенский стих: «Под кожу вонзится, что воспротивиться обманчивой сласти не сможешь… помалу и подло, без извещенья… обратится в огонь, что из едких и жгучих». Как я тебя ненавижу.

Оно вернулось. Лукас снова сражался с удушающей волной злобы и стыда… с эмоциями, которые так хорошо были знакомы ему с детства. Несложно представить себе протонацию этого дома – достаточно едва лишь припомнить все, что было в нее вписано! Рё Аккӱтликс, сколько разных срывов. Сколько мерзостей, на которые молча смотрели эти стены! И все это Аш~шад во всех подробностях прочитает?!.

У Лукаса закружилась голова. Мысль о том, как фомальхиванин усиленно вылавливает из информационного поля пикантные подробности и грехи его юности, – например, весьма полезную информацию о том порножурнале, который Лукас раздобыл, когда ему было двенадцать, и с которым затем провел множество неплохих моментов под одеялом и на чердаке, – вызывала у него лишь смех. Намного больше его смущало, что Аш~шад может стать свидетелем его слабости и беспомощности, его поражений, отчаяния и слез. Какое старье можно выкопать? Отличное будет зрелище – вот уж правда. Последствия всех трёигрӱ, синдром отмены, закрытые аукционы, инфразвук; час за часом в темнице, из которой София сделала гардероб; но прежде всего отцовская язвительность, тонна язвительности, которая прожигала до самой души и с которой он тогда просто не мог справиться. Уже ребенком он старался сделать так, чтобы никто и никогда об этом не узнал. Лукас не доверился даже Софии, хотя любил ее. Слезам давал выход исключительно за достаточно крепким барьером запертых дверей ванной, так как наивно считал, что такой приватности хватит. У Софии здесь теперь была совсем другая ванна, гидромассажная, облицованная голографической плиткой с симуляцией морских волн. Это было очень удобно – с учетом того, что Аш~шад сейчас находится метрах в двух от нее; на краю этой ванны Лукас уж точно не плакал. «Может, получилось одновременно со старой ванной вывезти отсюда и всю старую информацию, – подумал он. – Отвезти на склад за городом; а там я сижу, заточенный в голограмму информационного поля, и горюю, горюю столетия напролет». Его передернуло. Им овладело дикое желание вновь, спустя годы, сделать ровно то же. Запереться в ванной. Рыдать. И зайти дальше, чем тогда.

Перерезать вены.

Исчезнуть из мира.

Это было лишь сравнительно краткое мгновение. Конкретно – примерно пятнадцать секунд, пока Лукас шел по галерее с металлическим ограждением, тянущейся по периметру зала от двери комнаты к лестнице. К этому моменту он наконец рассудил, что в его возрасте это уже ни к чему. Аш~шад в роли «исследователя» ужасно неприятен, а настойчивое любопытство фомальхиванина исключает его из какого угодно приличного общества, так что нет смысла занимать голову его бестактностью и нападками. Конечно, это неприятно; даже всеведение божье раздражает, что уж говорить о всеведении человека, который с таким пылом его критикует; но в мире есть вещи, с которыми ничего не поделать. Лукас ухмыльнулся, сунул свои трясущиеся руки в карманы – гелевая повязка, надо думать, выдержит все! – и сбежал на первый этаж.

Это вышло так быстро, что на какой-то момент он оторвался и от старого профессора.

* * *

О

статки ужина уже были убраны. София и Пинки перешли из столовой в комнату и попивали кофе с шапкой из сливок и тертых орехов. София даже не спросила Лукаса, что он выпьет. Она сразу вытащила из бара бутылку виски и пошла за льдом. Лукас прошел мимо Пинки, которая сидела в кресле спиной к нему; рукой он провел по ее плечу, но не остановился. Рё Аккӱтликс! На предстоящее и неизбежное у него совсем не было сил.

«Тебе не нужна ее любовь – отнюдь! Ты лишь хочешь иметь над ней власть. То, как ты используешь Пинкертину Вард, на самом деле гнусно».

Лукас поджал губы.

«Это неправда, Аш~шад, – сказал ему Лукас. – Это просто неправда! Я люблю ее, и никак иначе! Пинкертинка всегда мне нравилась». Но в этот момент Пинки закинула голову и посмотрела на него с такой тихой преданностью, что ему показалось, будто он погрязает в ее глазах словно в клею. Его охватила паника.

– Я приду, – пообещал он с улыбкой и быстро отступил, чтобы она не схватила его за руку и не затянула к себе в кресло.

Не то чтобы у него были дела поважнее. Не то чтобы он пытался сбежать. Это вышло инстинктивно, от чистого отчаяния.

Лукас направился на кухню к Софии. Взглядом наткнулся на большой дисплей в рамке с идеально точным трехмерным изображением ледникового озера, с виду где-то в Доломитах; оно сменило вулкан Котопахи, который был у Софии в прошлом месяце. Она постоянно меняла картинки, но на них всегда были горы. В этом она была совсем как мать. Лукас прикрыл дверь в кухню и украдкой заглянул в чулан, где обычно хранилось альпинистское снаряжение сестры. Все было снято с полок и сложено на полу – ледоруб, стальные карабины, кошки, шлямбуры и веревка, – прямо возле наполовину собранного рюкзака.

– Куда это ты собираешься? – спросил он.

– Всего-то в Блу-Спрингс, для вдохновения.

София вздохнула.

– У меня есть один заказ, никак не продвигается. Полная ерунда, всего лишь статуи для вестибюля отеля, но они отвергли уже четыре разных варианта. Должно выйти мультикультурно, но при этом четко, неизбито, но в то же время ненавязчиво; и, конечно, авангардно, однако не должно никого обидеть. Я считаю, им с такими дурацкими запросами стоило нанять золотую рыбку, а не скульпторшу, но заказчикам я этого, разумеется, не сказала. Ах. Работы на полгода и так хорошо заплатят! Заберусь на Бабью стену или на Орлиное крыло, может, что-нибудь придет в голову.

– Только посмей лезть без страховки.

– Конечно, ты же видишь, что я ее взяла. Она будет в рюкзаке, – заверила София со смехом.

Она вытащила свой коронный сосуд для льда – элегантное ведерко из граненого стекла – и начала заполнять его запасами из морозилки.

– Не хотите как-нибудь в выходные заехать ко мне? Все трое? У меня наверняка уже появятся какие-нибудь наброски, и мне понадобится отзыв. Ты всегда делаешь уместные замечания, Лус. Может, неплохо будет спросить у Аш~шада, есть ли на Фомальхиве какие-нибудь скульптуры, и сделать что-то в их стиле. Вдруг у Аш~шада, кроме парапсихологических способностей, есть еще и способности к дизайну. Как минимум нельзя не признать его хороший вкус и чувство цвета… ну, насколько я могу судить по великолепной зеленой тунике.

Лукас скрыл улыбку.

– Выглядит немного по-гердански, тебе не кажется?

София замялась:

– Похоже на то.

– Мы раздобыли ее сегодня утром у Йеегонеи.

София чуть не уронила стеклянное ведерко со льдом.

– Ты водил его к Йеегонеи?!

– Он без чемоданов прилетел, – пожал плечами Лукас. – Так что мы заказали сразу целый гардероб. Если ты не против, я попросил прислать все на твой адрес, потому что меня днем никогда не бывает дома и…

– Целый гардероб?! – перебила его София. – Лус, позволь задать один весьма дерзкий вопрос. Ты говоришь, чемодана у него нет. Я ничего не имею против Аш~шада, правда, он ужасно приятный парень… Но за ужином, помнится, прозвучало, что на Фомальхиве не существует не только чемоданов, но и денег.

– Деньги есть у меня.

София уставилась на него.

– Что?! Но… ведь… несколько комплектов от Йеегонеи… Лус, это ведь сумасшедшая сумма! Боже, может, и десятки тысяч!

– Мы немножко разгулялись, – допустил Лукас.

Выражение полного шока не покидало лица Софии.

– Это абсурд, – выдавила она. – Ты просто шел и по дороге купил ему бог знает сколько одежды в лучшем салоне? Ты спятил, Лус.

– Это инвестиция. Медийный образ…

– Ты спятил! Боже! Иначе и не объяснить! – София была вне себя от негодования.

– Ну же, Софи! Ты никогда не была жадиной.

– Дело не в жадности! Такой подарок просто никто не может принять! Как можешь именно ты, ты, у которого столько такта, столько опыта в переговорах с людьми, сделать что-то настолько несусветно глупое?! Аш~шад что, твоя содержанка? Это ведь должно было его смертельно обидеть! Что он о тебе теперь думает?

– Это необычная ситуация. Я…

– Господи, Лус! Ты пытаешься его подкупить!

Лукас потерял дар речи; сегодня ему, очевидно, суждено пережить целую серию потрясений.

– Что? – выпалил он. – Да ты совсем не так поняла! Я назвал это инвестицией и буду на этом настаивать. Ты сама видела, что этот вклад начал мгновенно окупаться. Отклики в Медианете…

София покачала головой.

– Ненормальный! – взвизгнула она.

Не позволив ему продолжать объяснения, София схватила ведерко со льдом и отправилась в гостиную, потому что вполне разумно рассудила, что в присутствии Пинки Лукас не станет с ней препираться.

– Если хочешь узнать мое мнение… – начал старый профессор, когда они остались одни.

– Не хочу, – заверил его Лукас.

– Неважно. Я все равно скажу.

Старый профессор был прямо за его спиной – вновь так близко, что не нужно было и оборачиваться.

– София ничего не понимает, так ведь? Она не знает того, что знаем мы с тобой. Не знает, как принципиально снизится твоя нужда в деньгах всего через несколько недель. Мальчик, она серьезно думает, что тебе нужно откладывать на пенсию.

Лукас быстро проскользнул за дверь и захлопнул ее перед носом старого профессора, но это не помогло; он тут же снова увидел его в зеркале в конце коридора. Рубашка за пятнадцать лет немного вышла из моды, но серебристый герданский шелк совсем не утратил своего лоска. Их глаза впились друг в друга на несколько слишком долгих мгновений.

– Когда понимаешь, что скоро умрешь, возникает именно это ощущение – я его знаю, – сказал отец. – Хочется оставить что-то после себя. Ты уже уходишь со сцены. Отступаешь на задний план. Самое ценное хочешь кому-нибудь передать, как в фильмах делают умирающие старики на благо своих сыновей. Ты хочешь, чтобы было продолжение. И более того – ты хочешь, чтобы наследником был лучший из лучших. Беда, Лус. Для этой мелодрамы не хватает людей – детей ты не породил. И потому ты подсознательно выбрал его.

Иронии не удавалось пересилить бесконечную грусть в глазах отца. И это вызывало у Лукаса мурашки. Он видел ее так редко! Но помнил, четко помнил тот же призрак печали, который промелькнул на лице отца в день одной ӧссенской церемонии.

Лишь из-за этого нечастого проблеска чувства Лукас не мог напрямую высмеять слова старого профессора. Лишь из-за него он упустил шанс оставить все в секрете для самого себя.

Кроме того… это было очевидно.

Аш~шад в его квартире. Аш~шад в его одежде, а затем у его швеи. Аш~шад с его знакомыми медиантами. Руки Аш~шада на глазах и груди Пинки. Аш~шад в его старой комнате, в доме его детства. Аш~шад с его сестрой.

Передача всего. Иллюзия бессмертия.

Старый профессор молча и выжидающе смотрел на него.

– А если и так? – спросил Лукас. – Это ведь чувствуют все. Абсолютно все. Надеются до последней минуты. Я уже почти в конце, папа. Думаешь, у меня нет права на эту надежду?

– На надежду – возможно, но на успех – отнюдь, – усмехнулся старый профессор. – Раз ты говоришь о правах, необходимо подчеркнуть, что он, в свою очередь, имеет право сопротивляться, когда ты попытаешься насильно взвалить ему на плечи остатки своей души. Наверху, в комнате, он говорил о Пинки. Но на самом деле имел в виду себя. Он тебя предупредил. Чтобы ты этого не делал.

Лукас поджал губы.

– Конечно. Возьму на заметку. Учту, что мою душу он, возможно… в общем… не захочет.

– Тебе все равно ничего не остается, – ухмыльнулся отец. – С дьяволом ты так быстро не свяжешься, а никому другому она не приглянется. Знаешь, Лус… и я в свое время искал решение этой проблемы. Я хотел передать тебе самое ценное, что только у меня было, а ты с насмешкой швырнул мне его в лицо. Есть в этом некая вселенская справедливость – и ведь я не верю в Аккӱтликса! Этот так называемый фомальхиванин за меня отомстит.

Лукас затрясся от ярости, слушая отцовский злорадный тон. И это его он только что про себя назвал «папой»! Рё Аккӱтликс! Удивительное проявление бесконечной наивности!

Он резко отвернулся от зеркала и отправился в комнату.

Будто было куда бежать.

Глава десятая

На пороге Рекега

Тьма за спиной; все то же ощущение нависшей угрозы. Пока Джеральд где-то преследовал фомальхиванина с микрофоном, Камёлё сидела одна в его квартире и пыталась делать то же в протонации. Но фомальхиванин был осторожен. С момента побега от медиантов он словно канул в Лету. Камёлё вполне понимала его мотивы. Очевидно, что тот, кого только что пытались убить глееваринским методом, будет присматривать за протонацией.

У нее были причины для изучения протонации. Беспокойство. Постоянный страх, что Парлӱксӧэль снова объявится и станет интересоваться, продвинулась ли она в деле Фомальхивы. Серебристый холод на запястье, который слишком настойчиво напоминал, что, хотела она того или нет, Камёлё вдруг оказалась по ту же сторону баррикад, что и зӱрёгал. И одно замечание зӱрёгала в ту ночь, когда он ее разыскал: «Тебя, меня и Аӧрлёмёгерля многое разделяет, Камёлёмӧэрнӱ. У каждого из нас своя судьба, и наши пути при обычных обстоятельствах никогда бы не пересеклись. Но фомальхиванин – это то, что нас объединяет». Возможно, зӱрёгал лишь строил догадки; но Камёлё знала точно, что третий названный, Аӧрлёмёгерль из Гиддӧра, явно заинтересован.

После своего вынужденного отъезда она не говорила с его эминенцией. И даже если бы священники в храме Далекозерцания позволили ей потревожить высшего сановника, не обошлось бы без свидетелей; а зачем напоминать о себе? Камёлё радовалась, что он оставил ее в покое и хотя бы здесь, на Земле, не дает ей никаких заданий. Но она не могла отрицать, что однажды присягнула ему. Что он никогда официально не освобождал ее от обязанностей. И что уже тогда, четыре года назад на Ӧссе… он знал о фомальхиванине.

Церковь Аккӱтликса имела четкую официальную позицию: Хиваив – одно из Запретных направлений. Верховный жрец Аӧрлёмёгерль на основании своей функции стража Порога Рекега должен был следить за тем, чтобы запрет никто не нарушил. Но в вопросе космических путешествий он был сдержанным. Никогда не пускался в пламенные проповеди. У Камёлё всегда было чувство, будто в глубине души путешествия в космос он одобряет, хотя согласия на них дать не может. Лишь со временем она поняла, что это не совсем так. Аӧрлёмёгерль не думал, что летать в Запретные направления – это правильно. Он лишь не верил, что столь желанную изоляцию, о которой так мечтают ӧссенские настоятели, действительно можно поддерживать долго.

Камёлё вздрогнула. Она была уверена, что верховный жрец говорил с ней о фомальхиванине… тогда, в самом конце, в последний день; но воспоминания были туманными, оттененными ужасом, который последовал далее. Ей не удавалось припомнить ни одного конкретного факта. Это означает, что Аӧрлёмёгерль вмешивался в ее память. Он не стал использовать капсулу памяти, потому что при допросе кто-нибудь ее обязательно заметил бы и насильно открыл; но легкое затемнение в памяти имелось. С той минуты, когда Камёлё узнала о чужаке с Д-альфы, она понимала, что к этому разговору ей еще придется вернуться – в состоянии глееваринской сосредоточенности, чтобы точно вспомнить. Ей совсем не хотелось снова переживать те эмоции. Но откладывать было нельзя.

Из шкафа, который ей уступил Джерри, Камёлё вытащила свой чемоданчик. В нем были самые ценные вещи, в том числе и запасы сухих веществ. У Джерри она чаще заваривала грибы как чай, потому что это было проще, а затем убирала. Существовал и другой способ, а именно залить грибы холодной водой или даже молоком и несколько дней оставить их мариноваться; но Камёлё не хотелось слишком уж распалять любопытство медианта тем, что в его квартире стоит кувшин с пахучим, скользким и весьма подозрительным содержимым. У нее в запасе было три из пяти веществ. Глеевари задумалась над гӧмершаӱлом, но в итоге взяла чистый лаёгӱр. Затем ушла с напитком в спальню и погасила свет.

Прозрачная морозная ночь, белые колонны, плывущие во тьме… каменные стены и каменные башни, рассеянные по склону; дуги мостов, веера лестниц и гладкие мощеные террасы, протянувшиеся вдоль раздвоенных скалистых стен. Это Скӱтё, священный уголок монастырей и храмов. Город Пертӱн лежит внизу, в долине, растянувшейся до самого горизонта, – озеро плоских крыш с бороздами улиц, над которыми и днем и ночью висят полотняные завесы: пестрейшая смесь цветов, запахов и звуков, издалека сливающаяся в неразличимую серость. Зато здесь, наверху, есть лишь камень, лишь белизна, лишь Бог. Сотни башен тянутся к небу, олицетворяя молитву. Выше всех Тёрё Мӱнд, башня монастыря ордена Вечных Кораблей.

В Тёрё Мӱнд пребывают сановники с Рекега, когда посещают Ӧссе. Оба верховных жреца обычно единогласно заявляют, что между ветвью Церкви на самой планете и ее ответвлением на Луне царит полное согласие; но многовековая традиция уверений не учитывает и от верховного жреца с Рекега не требует, чтобы тот проживал в городе Церкви и во дворце жреца ӧссенского. А сейчас это было даже невозможно. После трагических событий, произошедших в Пертӱне, все окна дворца завешены серыми лентами. Ворота закрыты. А престол, на котором восседал Саксаёрӱэль, покрыт белым шелком, на котором алым цветом выведены стихи из Книги смерти Аккӱтликса.

Аӧрлёмёгерль прилетел в спешке. Прибыл среди ночи и тут же потребовал вызвать Камёлё. Но будить ее ради этого не пришлось. В эту ночь она все равно не спала.

Камёлё прикрывала глаза. Лаёгӱр едко покалывал нёбо. Помогал успокоить дыхание и сосредоточить мысли. Глеевари направила их в самую тень… к воспоминаниям, которые так хотели бы отступить обратно во тьму.

Верховный жрец Аӧрлёмёгерль, стоящий в экседре дворца в Скӱтё… – роскошный мужчина в маске и с завязанными глазами, неподвижный, в тени. Сколько проблесков чувства прозвучит в его непоколебимо спокойном голосе?

– Они придут за тобой, Камёлёмӧэрнӱ. Вероятно, завтра, а может, уже сегодня. Я не могу тебе ничем помочь.

И она, парализованная удушающим страхом, который ей лишь понемногу удается осознать настолько, чтобы найти силы хотя бы заговорить:

– Каковы шансы, если я попытаюсь сбежать?

Небольшое колебание.

– Не делай этого, Камёлё. Твоя жизнь стоит меньше, чем то, на что ты можешь ее обменять. Нам нужно будет, чтобы тебя поймали. Мы должны дать время Лукасу Хильдебрандту.

Камёлё мысленно переворачивает его слова, рассматривает с изнанки, толкует по-своему: «Да, у тебя есть шанс на побег».

Но в то же время она знает, что бежать не попытается. Не при таких обстоятельствах, не сейчас, когда столько поставлено на карту. Чего стоит ее кровь в сравнении с тем, что они могут получить? Ничего.

Вообще ничего.

Это лишь грязная вода.

– Тебе стоит знать одно, Камёлёмӧэрнӱ,– продолжает верховный жрец. – Мы с тобой, скорее всего, больше никогда не встретимся. На случай, если ты останешься в живых и собор позволит тебе отправиться в изгнание – выбери Землю. А то, что я скажу тебе, сохрани в памяти. На Запретной планете Хиваив несколько лет назад потерпело крушение судно землян.

Камёлё слушает, склонив голову. Она не понимает, зачем Аӧрлёмёгерль говорит о каком-то давнем происшествии именно сейчас, когда стоило бы поделиться множеством неотложных вещей. Он не использовал слово «Корабль», предназначенное для Тех, что бдят во Вселенной, а использовал нейтральное название, которое вполне могло означать и неживой механизм без Души. Кому есть дело до этой ракеты? Особенно когда ее судьбу уже не изменить.

– При катастрофе погибли не все. Я знаю об одном земном мальчике, который выжил и которого воспитали на Хиваив, – продолжает верховный жрец. – Я почувствовал его дыхание под Порогом Рекега. Я заглянул в его мысли, пока он пытался отыскать космические следы. Это сильная мысль, глееваринская, одержимая единственной целью. Найти родной мир, из которого пришли его предки.

Камёлё сжимает зубы. Хоть ее мысль тоже глееваринская, о силе говорить не приходится. Снаружи над зданиями начинает светать: ночь сменяется самым печальным утром ее жизни. Так мало времени! Уже скоро. Она прекрасно знает, что ее ждет; и вместо того, чтобы сосредоточиться на намерениях Аӧрлёмёгерля, она способна лишь думать о том, как время утекает сквозь пальцы, как лишает ее свободы решения… как затягивается на шее словно шелковая петля.

– Вы говорили с ним, эминенция досточтимейший? – несмотря на все это, вежливо спрашивает Камёлё.

– Нет. Глееварины с Хиваив, возможно, не почитают Реликвии так, как мы, но клаёвент – и для них запретное место. Мальчика нашел его учитель и увел.

Уши Аӧрлёмёгерля медленно и меланхолично описывают петлю.

– Он послушный мальчик. Искренний, старательный, пластичный; один среди чужаков. Наказание он примет близко к сердцу и перестанет пытаться отыскать родину. Но совсем скоро он станет взрослым. Бросит школу и пойдет туда, куда поведет его стремление. А затем вернется на Землю.

– У вас есть намерения на его счет, эминенция досточтимейший?

Аӧрлёмёгерль колеблется.

– Нет, – наконец говорит он. – Землянин, прошедший подготовку на Хиваив, обладает слишком большой силой, чтобы я мог и хотел связывать с ним какие-либо намерения. Непросто будет сделать и так, чтобы намерений не возникло и у других.

Верховный жрец повышает голос.

– Это задание для тебя. Если он появится на Земле, не спускай с него глаз. Такому глееварину, как он, никто не должен оказывать протекцию.

Стоит расценить это как приказ к убийству? В случае, если фомальхиванин с кем-то объединится? Однако Аӧрлёмёгерль не уточнил, кого нужно устранить: самого мальчика, его возможного нанимателя или искусителя. Камёлё тихо выжидает.

– Мы не знаем, с чем именно столкнулся фомальхиванин, – кроме того, что там он стал глееварином. Мы не знаем сил и возможностей Хиваив. Планеты в Запретных направлениях часто находятся в изоляции сотни лет, а у Хиваив счет идет на тысячи; так что, хоть мы и были долго в безопасности от этой планеты, теперь не знаем, чего от нее ждать. Этот аргумент против понятия Запретных миров я всегда упоминал, но продвинуть идею – работа на несколько человеческих поколений. Так что мы увидим последствия. Столкнемся с тем, что на Хиваив тем временем успело незаметно вырасти.

Старый верховный жрец колеблется.

– В этом конкретном примере я вижу несколько возможностей влияния, – допускает он. – Могут продвинуться интересы Кораблей. Интересы могущественных лиц с Хиваив. Или кого-то еще более древнего.

«Кого это он имеет в виду?» – думает Камёлё. Конечно, кое-что ей в голову приходит, но произнести вслух она не отваживается. Это самая страшная ересь, какая только известна Церкви. «Даже если он имеет в виду Сгенов, разве это важно?» – крутится у нее в голове. После бессонной ночи ее одолевает усталость. «Не хочу иметь с этим ничего общего».

Верховный жрец будто уловил эту ее мысль; но злости он не показывает.

– Возможно, ты думаешь, почему тебя должно подобное интересовать, – с ноткой удовольствия говорит он. – Однако я верю, что, когда наступит время, это будет в твоих интересах, Камёлё. Ты сама поймешь, что не должна спускать с фомальхиванина глаз. Я большего не требую. Лишь чтобы ты выяснила как можно больше.

Камёлё усмехнулась. «Это мы еще обсудим», – крутилось в ее голове. В темноте, одетая, она лежала на постели Джерри, гражданка Земли, взрослая женщина, глеевари – куда более адекватная, уверенная в себе и независимая, чем то дрожащее, едва не сходящее с ума от ужаса создание, которое четыре года назад ждало холодным ӧссенским утром, пока священники решат ее судьбу. «Это будет в моих интересах?! С чего бы вдруг? Из-за того, что так предсказал Аӧрлёмёгерль?!»

Для Аӧрлёмёгерля она не имела значения. Он не заступился за нее.

– Выполни все приготовления, которые необходимы, – лишь сказал он перед тем, как ее оставить. – Попрощайся с родственниками, потому что они этого не переживут. А себе насыпь песок под язык.

Камёлё передернуло. Даже сейчас в ней все замирало от воспоминания о той безнадежности и неописуемом ужасе. После того разговора она вернулась в монастырскую келью и ждала прихода исполнителя. Час за часом. Весь следующий день. В конце концов она уже почти желала, чтобы появились зӱрёгалы и покончили с неопределенностью. Затем случилось то, что случилось, и все стало еще хуже, намного. Да, верховный жрец с самого начала говорил, что не поможет ей, но в глубине души она продолжала надеяться. Надеялась, что все это будет лишь политическим процессом, заключением для вида, театром для распаленной толпы верующих, собравшихся перед посольством землян. Что все заранее оговорено. Что исполнители Саксаёрӱэля позволят ей сбежать.

И что не будут ее пытать на самом деле.

Камёлё сжимала зубы. Она лежала здесь, окруженная земной темнотой; но удушающая волна ӧссенского страха вдруг вернулась и напала на нее драконьим когтем из ниоткуда. Лаёгӱр парализовал ее и заточил в воспоминаниях. Они были даже слишком живыми: Камёлё погрузилась в них слишком глубоко и вдруг вновь оказалась там, затянутая в бесконечный ночной кошмар. Ее собственное сознание, выплывающее из океана боли. Острый свет галогенных прожекторов, направленных ей в глаза, под которыми она чувствует себя весенним листком на горячем песке. Вопросы, вопросы, на которые она не может ответить. Усталость. Недосыпание. Новые вопросы, один за другим. Имя Луса. Снова и снова. Намерения и планы, которых никогда не было и которые в ее голове давно безнадежно перемешались, она путается в них, запинается, теряется, тем временем ложь переплетается, а сеть подозрений сжимает ее – и все это в ее парализованной мысли разрастается в запутанный бесконечный хаос.

Глеевари неконтролируемо передернуло. Она пыталась убедить саму себя, что она на Земле, в Н-н-Йорке, на свободе, в квартире медианта, который слушается ее, будто машинка на пульте управления; но страх накатился на нее и душил, одеяло пропиталось ледяным потом. Не получалось дышать. Не получалось звать на помощь. Ей стоило огромных усилий протянуть руку и зажечь лампу на ночном столике.

Она смотрела на треугольник космической темноты.

Он находился прямо перед ее глазами, в четверти метра над головой, погруженной в подушки. Новый приступ ужаса полностью парализовал Камёлё и будто заморозил и мысли, несколько мгновений ей потребовалось, чтобы осознать, на что именно она смотрит.

Серебристый холод.

Он вздымался над ней, словно атакующая кобра. Членистое металлическое тело почти выпрямилось, сверху выгнувшись дугой и склонившись над ней. Камёлё ясно ощущала его инстинктивную жажду, его голод… его сознание, алчно поджидающее очередного проблеска воспоминания. Оно впивалось в нее, словно зубы металлического капкана.

Камёлё вдохнула. «Назад!» Ее приказ ударил в плотную космическую темноту – и в тот же миг ее пальцы сжали левитирующий кусок металла. Она чувствовала, как серебристый холод подергивается, невольно сопротивляется, и несколько раз крепко ударила его в мыслях. Металл в ее пальцах вдруг ожил. Хлестнул воздух словно кнут, его свободный конец описал петлю – и тут же молниеносно обмотал ее запястье. Камёлё чувствовала, как он ее сжимает, и без колебаний ударила его снова, в этот раз так сильно, что он вспыхнул бледно-синим ядовитым светом, который на мгновение полностью заглушил мягкое сияние лампочки Джеральда. В тот же миг хватка ослабла. Серебристый холод обессилел. Его петли спокойно сложились вокруг ее руки, а открытый треугольный конец, еще мгновение назад полный ужасного Небытия, прильнул к коже преданно и почти с нежностью.

Глеевари с облегчением закрыла глаза. «Вот мы и выяснили, кто здесь хозяин!» Однако она не стала лгать себе. Хоть ей и удалось справиться, она была на волосок от смерти: если бы она не включила свет, если бы не оборвала вовремя поток прошлого, – сейчас она была бы мертва.

Камёлё натянула рукав до запястья и поднялась с кровати – потрясенная. Остаток лаёгӱра выплеснула в раковину, сполоснула кружку и отправилась к шкафчику в гостиной, который Джерри окрестил гордым названием «бар». Девушка налила коньяка и опрокинула рюмку в себя.

Серебристый холод нельзя недооценивать. Глеевари знала, что у него в некотором роде есть своя воля и, чтобы оставаться в покое, ему нужны непрерывные импульсы мысли того, кто им владеет; потому она не рисковала и с первого дня постоянно носила его на теле. Иногда он был на предплечье, иногда на лодыжке или на талии – всегда так, чтобы его скрывала одежда. Она уже привыкла к ощущению, как он ползает по коже. Но еще не случалось, чтобы он сам по себе пришел в движение. В этот раз его пробудили воспоминания. Ее собственная мысль, сосредоточенная с помощью лаёгӱра на прошлом, раздразнила в нем голод.

Была еще одна возможность: усыпить его. Сознание серебристого холода можно было заглушить глееваринскими методами. Во сне он мог сколь угодно долго оставаться запертым в чемоданчике; однако как усыпление, так и последующее пробуждение длятся несколько дней. Не слишком разумно было бы избавляться от него, пока она думала, что в ближайшее время захочет им воспользоваться.

«Действительно ли я так думаю? – спрашивала она себя. – Что этот час настанет?»

Иметь под рукой серебристый холод было кстати, если ей грозил бой с глееваринами. Глееваринская сосредоточенность притягивала его: он ею насыщался и в то же время уничтожал мозг атакованного. Но это был не единственный способ, каким холод мог ей послужить. Инстинктивная жажда воспоминаний делала из серебристого холода идеальный инструмент для допроса.

Когда Камёлё поняла это, в ее голове зародилось сразу несколько идей. Первое: если она действительно хотела узнать что-либо о фомальхиванине, нет лучшего средства, чем серебристый холод. Второе: тогда на Ӧссе Аӧрлёмёгерль все же явно вступился за нее, потому что лишь он мог убедить глееваринов Саксаёрӱэля удовлетвориться при допросе тем, что она сказала, и не использовать против нее серебристый холод. И третье: то, что теперь серебристый холод так неожиданно попал к ней в руки, может быть вовсе не случайностью.

Камёлё взвешивала эту возможность. Зӱрёгал упомянул имя Аӧрлёмёгерля. Быть может, он разыскал ее не по забытой обуви, как она думала, а по инструкции с Рекега. Сначала он предал Парлӱксӧэля, который его выслал, и принял задание от Аӧрлёмёгерля. Затем предал Аӧрлёмёгерля и не передал ей сообщение, которое, вполне вероятно, должен был передать; а вместо этого попытался заставить ее помочь убить фомальхиванина. Убедить было безопаснее, так как, солги он ей, что приказ об убийстве отдал верховный жрец, Камёлё могла бы проверить эту информацию. Однако все это также означало, что, если серебристый холод действительно послал ей Аӧрлёмёгерль, убийство он в виду не имел. Если бы это было так, зӱрёгал сказал бы прямо.

Глеевари ухмыльнулась. «Одни домыслы. Необоснованные!» Зӱрёгал уже ничего не подтвердит и не опровергнет.

Она налила себе еще немного коньяка и вернулась в спальню.

«На Земле фомальхиванин – и что же? Он такой же сильный, как все думали. Для наших верховных жрецов это может быть основательной проблемой; но разве это касается меня? – думала Камёлё. – Я никому ничего не обещала. Мне совсем не хочется иметь с этим ничего общего. Просто оставьте меня в покое, разве я многого прошу?

Может, я и правда еще могу собраться и переехать куда-нибудь подальше. Работать продавщицей я смогу где угодно».

Однако вопрос места проживания она уже однажды решала, и в причине, почему она живет в Н-н-Йорке, ничего не изменилось. Она остается здесь из-за Луса. Целых четыре года она боялась, что Лус однажды наткнется на искусственный пробел в собственной памяти, и хотела быть рядом, чтобы вмешаться, если ему захочется выяснить, откуда эта дыра могла взяться. Вероятность, что Луса что-то спровоцирует на это, теперь была намного больше, чем когда-либо раньше. Всплыло письмо от его отца, само по себе совершенно незначительное, но способное послужить катализатором нежелательных воспоминаний; и ей еле-еле удалось убрать его с пути. Усиливались приступы – и, хотя Лус пока ничего не предпринимал, призрак близящейся смерти в конце концов может подтолкнуть его к отчаянным мерам. Пока этого хватило, чтобы он подводил итоги своей жизни и размышлял о прошлом. Но наибольшую опасность представлял именно фомальхиванин. Глееварин, который очутился в непосредственной близости к Лусу, мог на многое просто наткнуться. Хоть она и удалила разнообразную информацию из окружения Луса, но постоянно затемнять его сознание, а тем более делать это так, чтобы фомальхиванин ничего не заметил, было просто не в ее силах.

«Когда наступит время, это будет в твоих интересах, Камёлё», – зазвучал голос Аӧрлёмёгерля из ее воспоминаний, и в нем была острота насмешки. Мог ли верховный жрец угадать, что она не захочет спускать глаз в основном с Луса – и что, когда фомальхиванин объявится, Лус будет рядом?

Камёлё горько рассмеялась. Как раз это Аӧрлёмёгерль мог легко устроить.

Хватило бы, чтобы он сказал Лусу о фомальхиванине – так, как сказал о нем ей.

Глава одиннадцатая

В немилости

Глаза Лукаса скользнули по белым стенам, украшенным серебристыми и черными ӧссенскими знаками, цитатами из «Книги смирения» Аккӱтликса, и неизбежно остановились на тяжелом темном кресле посреди комнаты. Оно было крепко сцеплено с полом. В подлокотниках можно было увидеть неприметные отверстия. За спинкой также была прочная железная рама, имеющая форму орнамента, но едва ли предназначенная для украшения. Больше не было ничего. Вообще ничего.

– Теперь, пожалуйста, отдай свой нетлог, – сказала ӧссеанка.

Это была молоденькая девушка; уши у нее еще были такими тонкими, что казались почти прозрачными, а в голосе не было и намека на авторитет. Лукасу почти стало ее жалко.

– Это, пожалуй, будет лишним, – заявил он. – Я уже достаточно пошел навстречу вашим правилам безопасности, когда позволил забрать портфель и плащ. Это твоя хозяйка хотела поговорить со мной – не наоборот. Если она думает, что ей угрожает даже мой нетлог, к слову выключенный, я не собираюсь принуждать ее к встрече.

Девчушка замялась. Лукас точно знал, о чем она думает: стоит ли позвать охрану. Он совершенно не сомневался, что ӧссеане в своем собственном дворце смогут забрать у него нетлог, когда им заблагорассудится. Это было не так важно. Он воспротивился лишь для того, чтобы получить информацию. Если на него без дальнейших церемоний набросятся четыре мужика, сорвут рубашку и привяжут к этому гадкому креслу, это будет как минимум выяснением позиций. «Чем дело Аш~шада мы радостно и завершим, – подумал Лукас с иронией. – Маёвёнё будет меня допрашивать, а я ей ничего не скажу – вот это будет драма!»

– Я проинформирую ее эминенцию досточтимейшую, – наконец объявила девушка. – Пока присядь, досточтимый.

Она перекинула пончо Лукаса через руку, взяла его синий замшевый портфель и вышла из комнаты. Конечно, она лгала; информировать было некого и не о чем. В стенах гарантированно скрывались миниатюрные камеры и микрофоны, так что, если Маёвёнё того желала, всю эту сценку она видела на своем дисплее.

Лукас не сел. На кресло он даже не смотрел; вместо этого он повернулся к дверям и принял в меру удобную, расслабленную позу, в которой можно продержаться некоторое время. Полная неподвижность не была обязательным условием, но нервное вышагивание по комнате однозначно не приветствовалось. Таким образом, Лукас собрал все свое терпение, закрыл глаза и начал про себя для успокоения декламировать псалмы; наугад книгу двадцать третью, ту, что о стараниях неразумных. Это отвечало его темному настроению.

Ощущение поражения и полной тщетности сопровождало его все утро. От Софии они вернулись поздно; Лукас спал едва ли четыре часа, когда его вдруг разбудил какой-то ӧссеанин и продолжал сыпать проклятиями, пока Лукас его не отключил. После позвонил Зулу Зардоз и добивался разговора с фомальхиванином. Затем по тому же поводу звонила Беннет, а после нее еще пятнадцать медиантов, которых Лукас вообще не знал и которые несмотря на это каким-то образом разыскали его личный номер. За это время его успели потревожить оскорблениями еще три ӧссеанина и один докторант ӧссеистики; тот полагал, что все это полный скандал и что Лукасу должно быть стыдно за то, как он запятнал имя своего великого отца среди ӧссеан. Лукас заверил его, что дух отца явился ему в туалете и одобрил его действия – это был гарантированный способ избавиться от парня и завести себе нового врага. Сразу после семи позвонил Эдгар Хэлесси из Сиднея и попросил о встрече – он выглядел абсолютно ошеломленным, получив отказ. Позже звонили очередные медианты. Затем Дюваль. После нее предприимчивый секретарь организации «Человек нового типа». А после – Джеральд Крэйг.

Когда его спрашивали об Аш~шаде и возможности того подойти к телефону, Лукас никому ничего не объяснял; лишь упорно повторял, что фомальхиванин на данный момент звонков не принимает; но сохранять на лице улыбку давалось все с бо́льшим трудом. Они позвонят снова. Все. И не было никакой гарантии, что в следующий раз он сможет сообщить им больше. Он начинал жалеть, что до его смерти остается еще так много времени.

Когда в стройные ряды медиантов в его нетлоге вторгся помощник верховной жрицы, это означало как минимум интересную перемену, так как молодой человек решительно ни о чем не спрашивал, лишь сообщил, что ее эминенция досточтимейшая Маёвёнё в связи с серьезностью ситуации немедленно ожидает Лукаса во дворце Церкви. Теоретически и от этого можно было отказаться. И, конечно, практически тоже – Лукас вполне мог тихо проскользнуть в здание Совета, забаррикадироваться на остаток дня в офисе, а на последующие дни нанять охрану; но зачем? Было очевидно, что во дворце Церкви Аккӱтликса лично его ничего хорошего не ждет, и взгляд на эту комнату и кресло только подтверждал подозрения; однако, если он не хотел, чтобы отношения с ӧссеанами охладели до точки замерзания, ему все равно нужно было встретиться с Маёвёнё.

До этого они несколько раз мельком виделись на разнообразных официальных мероприятиях. Однажды Лукас пережил с ней одно не очень приятное трёигрӱ, после которого про себя отметил Маёвёнё как невыносимую старую мымру. Он предположил, что она специально заставит его ждать здесь как минимум полчаса.

Но прошла лишь пара минут. Верховная жрица вошла одна, без обычной свиты низших священников. И с улыбкой.

– Давно мы не виделись, абӱ Лӱкеас Лус, – сказала она после обмена приветствиями. – Нас двоих никогда не объединяла дружба, но отношения наши всегда были корректными. Надеюсь, что все так и останется. Садись. Нам нужно поговорить.

Очередная якобы незаметная попытка усадить его в это чертово кресло!

– Может, это лишь предрассудки, но мне не хотелось бы сидеть с руками, связанными над головой, – напрямую сказал Лукас. – Мне кажется, это на меня плохо подействует.

Маёвёнё не притворялась обиженной и невинной.

– Понимаю, – лишь сказала она. – Это небезопасно, но все равно сядь. Мне интересно, готов ли ты мне доверять.

«То есть действительно ли ты такой идиот, Лус». И сейчас он мог отказаться, как перед этим отказался отдавать нетлог. Варианты последствий были те же. Но если речь шла о бесконечной глупости или же наивном любопытстве – их он проявил уже тем, что вообще влез в помпезную берлогу Маёвёнё. К сожалению, ему было любопытно. Прежде всего, на что готовы пойти ӧссеане ради Аш~шада.

Лукас неуклюже прошел к креслу. Кожаное, черное, оно было покрыто перекрещивающимися ремнями дрӱэина и металла. Он сел. Страх в нем нарастал, бил струей откуда-то из-под чрева к самым ногам – ледяная вода; а затем вздыбился, словно невидимый коготь, и парализовал его легкие. Лукас чувствовал, как каменеют плечи, и с большим усилием попытался расслабиться. Он думал о том, как рванется к дверям, выбьет их и попытается сбежать. Вместо этого, однако, откинулся на спинку. Прислонился к ней головой. Руки медленно положил на подлокотники.

Страх в нем смешивался с горьким удовлетворением. Рё Аккӱтликс, будто настолько отчаянные действия могли отогнать само отчаяние! Пока он неподвижно сидел в кресле и ждал, что произойдет, его вдруг одолело со страшной силой то же чувство, что и вчера в отцовском доме, – внезапная вспышка жажды исчезнуть из мира. Три или даже четыре десятых его «я» без шуток возжелали умереть прямо здесь, сейчас, от рук ӧссеан.

Маёвёнё смотрела на него молча. Ее уши слегка колыхались, словно их развевал ветерок над озером.

– Этого достаточно, абӱ Лӱкеас Лус, – вдруг произнесла она. И отвернулась. – Ты действительно многого о нем не знаешь.

Лукас устало закрыл глаза. Напряжение спало, словно сорвавшаяся с лески рыба, что исчезает в глубинах; после него осталось лишь разочарование. Он снял руки с подлокотников и положил их на колени. Такого поворота он не ожидал, хотя, конечно, должен был; но, раз это произошло, теперь ему было понятно, что главная часть аудиенции позади. В устройстве кресла, на котором он сидит, вероятно, скрывается больше острых предметов, чем в любой игольнице, однако его коже ничего не грозит. Разумеется. Запланируй он это, ни за что бы Маёвёнё не убедил.

– Полагаю, фазу угроз ты прошел с зӱрёгалом Парлӱксӧэля, – сказала Маёвёнё. – Верховный жрец хотел бы видеть, как перед ним склоняется каждый стебель травы во Вселенной, но от Ӧссе до Земли далеко. С этим даже Парлӱксӧэлю ничего не поделать. Я собираюсь высказать ему свое недовольство, вызванное его вмешательством в мои компетенции.

Она сложила руки на груди.

– Очередным его ассасинам не будет позволено совершить посадку на Земле, – добавила она, и ее голос отвердел. – Если у тебя вновь будет возможность говорить с фомальхиванином, принеси ему наши извинения за неудобства, которым он подвергся в связи со своевольными действиями второстепенного ӧссенского гражданина.

«Второстепенного гражданина?!.» Вот это эвфемизм! Лукас знал это тактичное и деликатное выражение, используемое в приличном обществе для обозначения предателя.

Маёвёнё только что списала зӱрёгала со счетов.

Лукас мог пойти открывать суррӧ, ведь ӧссеанка сделала именно то, на что он вчера пытался ее вынудить. Конечно, ей это было на руку: Церкви она сохранила фасад, Парлӱксӧэлю подбросила острый камешек в ботинок, а зӱрёгала, который как полный идиот умер за свои убеждения, одной фразой лишила всех заслуг перед верой. И хотя у Лукаса было полное право на удовлетворенность и торжество, его не грела ни одна их искорка.

Он тонул во тьме.

– Не могу обещать, что стану передавать сообщения, эминенция досточтимейшая, – сказал он. – С фомальхиванином я официально не связан. Если я снова буду вести с ним переговоры, то лишь в роли представителя Совета. Совет – единственный орган на Земле, который имеет полномочия устанавливать контакт с Фомальхивой.

Маёвёнё неподвижно, непрерывно улыбалась.

– В таком случае от лица своего ведомства обращаюсь к Совету, чтобы при твоем посредничестве передать фомальхиванину мое приглашение, – заявила она. – Надеюсь, Совет пойдет мне навстречу и организует наше знакомство. Свои сожаления я выражу лично.

«А в каком кресле он будет при этом сидеть?» – вертелось на языке у Лукаса; но он сдержался.

– Если на то будет воля обеих участвующих сторон, подходящая возможность для встречи обязательно найдется, – нейтрально сообщил он.

Лукас был очень осторожен, чтобы не обещать ничего конкретного. Улыбка Маёвёнё, слегка округленная складка кожи на лице без рта, ему совсем не нравилась.

Хотя… возможно, это были лишь предрассудки. Лукас никогда не верил ӧссенским улыбкам. Улыбаясь, ӧссеане лишь пытались сымитировать выражение лица землян – ничего, по чему можно бы было судить об искренности. Движение ушей говорило о большем. Наиболее красноречивыми были глаза, если человек осмеливался в них заглянуть.

Лукас раздумывал недолго. А затем осторожно попробовал.

Маёвёнё ждала именно этого.

Это трёигрӱ напоминало падение в бездонную яму. Оно держало Лукаса словно пасть щуки, словно челюсти из стали. И совершенно не напоминало о любезностях, которыми они только что изысканно обменивались. Оно сжало его так, что даже лицо у Лукаса скривилось, и за время медленно утекающих секунд высасывало из него силы. Маёвёнё все еще улыбалась – непрерывно, упорно, совершенно пусто, с ледяной ненавистью. Лукас чувствовал, как ему становится плохо.

В этот момент он подумал – это была абсурдная мысль, но ужасно живая, – что где-то позади и внизу, в самом дальнем углу его мыслей, стоит стена; и эта стена только что покачнулась. Уже несколько месяцев сквозь нее прорастает огненная сеть. Камень крошится медленно и неспешно. На поверхности появляются маленькие трещинки. Раньше их было не видно, но сейчас их столько, что отрицать уже нет смысла.

«Странно, – с удивлением подумал Лукас. – Стена и правда обрушится. Вся».

Он отвел глаза. Но чувство не исчезло.

Лукас вдруг понял, что с этого момента его будут ждать лишь потери.

Будь то презрение Маёвёнё… или смерть зӱрёгала… или падение дороги… или, быть может, какое-то невольно сказанное слово – когда-то, где-то, вчера, сейчас, – которое навсегда пошатнуло равновесие и окончательно обозначило его поражение. Это излучали и ӧссенские орнаменты на стенах. Лукас видел это в улыбке Маёвёнё. Чувствовал в ремнях дрӱэина, обтягивающих кресло, и в собственных костях. Ощущение неотвратимости было столь сильным, что Лукас почти пожалел, что все еще жив. Что ему нужно встать с кресла и уйти. Что нужно играть дальше… хотя решение уже давно принято.

* * *

С

обытия вчерашнего дня застряли у него в памяти, словно воспалившаяся заноза: пытаешься не касаться ее, но не думать о ней не можешь. Пока такси увозило его от Церкви Аккӱтликса к зданию Совета, перед глазами Лукаса стояло лицо Аш~шада. Нет, это было хуже занозы, куда назойливее, чем любой недуг тела! Обжигало сильнее, чем вчерашние ожоги на руках.

Язвительная улыбка Аш~шада.

«Ты предложил мне самого себя, Лукас. Я, однако, все еще не до конца уверен, достаточно ли велика твоя ценность. Проведу небольшое исследование. Затем решу, стоишь ли ты моих усилий».

Лукас поджал губы. «Как я вообще позволил так с собой разговаривать? – с удивлением думал он. – Почему я не послал его к черту?! В тот же миг! Своевременно?!» Рё Аккӱтликс, а эти фразочки по дороге к Софии! «Я не пишу сценарии». Фомальхиванин сказал это ровно тем тоном, каким говорят великие деятели искусства о коммерческих заказах и великие женщины об уборке – а большие начальники в фильмах про мафию о наемных убийцах.

«Нет, Лукас, мелкими делами я не занимаюсь.

Для этого у меня есть ты».

Вчера ночью изнуренное тело Лукаса завалилось на кровать и не оставило времени на самокопания. Зато теперь он мог досыта насладиться поражением. Ему было тошно от того, как его гордость отступила в сторону после встречи с фомальхиванином. Действительно тошно, когда он припомнил весь вчерашний день – визит к Йеегонеи, который был уж слишком щедрым, события под скоростной дорогой, где Лукас рисковал своей жизнью, переговоры с медиантами, в которых он рисковал всем остальным. А затем, вечером… София, глядящая на него словно на привидение.

«Ненормальный! Ты пытаешься его подкупить!»

И Маёвёнё: «Ты действительно многого о нем не знаешь».

Лукас закрыл глаза и в тишине глотал унижение. Может, он поставил на кон свое достоинство, репутацию и счет в банке; но он со всем бы смирился, если бы оно того стоило. Однако после всех необъятных инвестиций его руки оказались пустыми.

Шаги Аш~шада в зале. Прошло ровно два часа, как Лукас оставил его в своей бывшей комнате. Все это время Пинки и София выспрашивают у него, Лукаса, подробности событий этого дня, а он оживленно рассказывает и при этом снова вспыхивает, снова переживает головокружение, ужас, возбуждение… но каждый миг из упоения его вырывает мысль о другом событии, как когда краем мысли чувствуешь, что где-то забыл закрыть кран и вода просачивается в подвал, мутная жидкость все поднимается и поднимается, затапливая лестницу…

И вот она здесь – фомальхиванин стоит в дверях.

Ободряющая и искрящаяся непосредственность Софии: она спрашивает, выспался ли он, предлагает кофе и мороженое. Аш~шад свеж, оживлен, доволен, с надменным выражением:

– Нет, спасибо, не стану злоупотреблять вашим гостеприимством. Я лишь хотел попрощаться.

Попрощаться!

Лукас чувствует, как на его лице каменеет улыбка. Пара слов, а в нем в тот же миг все цепенеет. Горит. Замерзает. Умирает.

– Ты хочешь уйти?! – произносит Лукас с напускным спокойствием.

– Да, – заверяет его Аш~шад и отступает к двери.

Лукас бросается за ним в зал. Закрывает за собой дверь – это намек, который София точно поймет. Лукасу нужно поговорить с ним один на один. Его нужно остановить! Он сражается за время.

– Разумно ли ехать бог знает куда посреди ночи? Тебе ведь негде жить. По крайней мере, ты можешь переночевать у нас, а утром…

– Я не хочу, Лукас.

Весьма сухой ответ. Резкий, поданный без красивой обертки.

– Если тебе не хочется ехать со мной и Пинки через весь город, тут куча места, и София точно…

– Нет, – строго обрывает его Аш~шад. – Не пытайся меня отговорить. Речь не о том, что я не могу. Лишь как я уже сказал, НЕ ХОЧУ.

Лукас поджимает губы.

– Почему? – тихо спрашивает он. – Твои претензии ко мне превысили допустимую меру?

Мягкие карие глаза фомальхиванина светились таким холодом, словно Аш~шад стоял за прозрачной стеной льда.

– У меня несколько уважительных причин. Я не хочу быть препятствием между тобой и Пинки. И точно так же я не хочу оставаться в этом доме. София в отчаянии от перспективы, что мне придется жить у нее. Также я хочу сам осмотреться в городе. Можешь им так и передать.

– А настоящая причина?

Аш~шад не замялся ни на секунду:

– Я не хочу быть с тобой.

Лукас сжимает зубы.

– Хорошо, – выдавливает он, когда ему наконец удается пересилить прилив горечи. – С этим, пожалуй, я ничего не могу поделать. Поведаешь, чем я тебя так расстроил?

– Все тем же, Лукас. В том, чем ты сам больше всего гордишься и что считаешь своим главным достоинством, я вижу твою главную слабость. Мне не нравится твой очевидный недостаток приличия.

Приличия?!. Это уж слишком. Слишком. У Лукаса больше нет сил и дальше проглатывать обиду.

– Ага, теперь я понял! – выпаливает он. – Я грубо обращаюсь с медиантами! Не уважаю девушек и женщин! Фомальхиване прекрасны, совершенны и приличны до неприличия, в то время как я – чудовище без совести и жажду только власти! Отлично, Аш~шад. Я рад, что мы это выяснили. Аргументов против и быть не может!

Фомальхиванин улыбается.

– Я тебя серьезно спровоцировал, Лукас, – говорит он. – Впервые. Настоящий взрыв настоящих эмоций! Знаешь, мне самому не хочется этого говорить, но за такой недостаток самообладания твой отец бы тебя не похвалил.

Лукас в бешенстве сжимает кулаки. В голове темно. Перед глазами темно. Его душит такая волна ярости, что невозможно описать. Но упоминание об отце срабатывает; оно действует именно так, как должно: как кубик льда, как огонек синего света, как шем из легенды о Големе, который приводит в движение железное устройство такой же железной привычки. Лукас начинает чувствовать, что снова может дышать. Волна спадает, эмоций меньше чем по колено, а единственное последствие – немного потрепанные нервы.

Он усмехается. Запускает руку в волосы, чувствуя себя смущенно. Молча смотрит, как Аш~шад надевает через голову пончо, и ощущение, что он, Лукас, проиграл все, становится вдруг весьма навязчивым.

Возможно, его подход был с самого начала неверным. Возможно, стоило требовать неких гарантий. Что, если фомальхиванин сейчас исчезнет и больше никогда не вернется? Лукас понимает, что, реши фомальхиванин действительно исчезнуть, он никогда в жизни его не увидит.

Но понимает он также и то, что не может привязать его за ногу к батарее, чтобы помешать уйти.

Лукас представляет, как Аш~шад вот-вот выйдет из дома, как будет блуждать по улицам, как попытается поймать такси. Поедет в отель? Или в магазин? Когда до него дойдет, что у него одна серьезная проблема? Лукас достаточно злораден, чтобы порадоваться этому, но недостаточно, чтобы оставить все как есть. Его рука совершенно невольно ныряет в карман.

– Тебе понадобятся деньги, – бесцветно говорит он. – В Солнечной системе обычно все решается безналичным расчетом, однако ты не можешь завести счет, пока у тебя нет номера нетлога, а его ты не получишь, пока у тебя нет какого-либо межпланетно признаваемого гражданства. Я могу дать тебе герданские дорожные купоны. Ими без проблем можно платить в такси, отелях, ресторанах и неплохих магазинах.

Лукас достает кошелек и отсчитывает пятнадцать тысяч.

– Если распорядишься ими разумно, тебе хватит на месяц проживания и питания. Возвращать не нужно.

В глазах Аш~шада заискрилась насмешка.

– Хочешь обязать меня своим великодушием?

И снова лед! Лукас стоит перед ним с пачкой денег в протянутой руке, смертельно пристыженный. Кровь бросается ему в лицо. Он и припомнить не может, чтобы хоть раз пережил столь систематичное унижение… во всяком случае после смерти отца. С огромным усилием Лукас берет себя в руки.

– Мои соболезнования, – сухо замечает он. – Если ты во всем ищешь скрытые мотивы, на Фомальхиве, должно быть, совсем печально живется.

– Вот только у тебя скрытые мотивы есть, Лукас, – спокойно произносит Аш~шад. – Ты боишься, что я исчезну. Ты отчаянно пытаешься сделать так, чтобы я от тебя зависел. Благодарность – это тоже форма зависимости. Мне жаль, но я не позволю этому случиться.

Лукас медленно вдыхает.

– Считаются только действия. Мои мотивы могут тебя не устраивать, – задушенно говорит он. – Куда умнее было бы ничего не предлагать и ждать, что ты сам прибежишь обратно, когда выяснишь, как тут все устроено. Деньги дают куда больше свободы, чем отнимают. Возьми их, Аш~шад. Без них на Земле тебе придется тяжело.

Пока он говорит, чувство унижения вдруг угасает; лишь лежит где-то на плечах, под затылком, словно тяжкий груз. Оно оттягивает его руку вниз; требует быстро спрятать купоны в карман и при возможности сбежать, лучше за дверь. Но он не двигается. Он сможет. Не опустит ладонь.

Его руки вдруг касаются длинные смуглые пальцы фомальхиванина и без особых церемоний сгребают купоны.

– Пятнадцать тысяч в герданской валюте, – произносит Аш~шад. – Интересное совпадение, Лукас. Именно столько дал тебе отец, когда ты уходил.

Лукас незаметно цепенеет. Он привык к ӧссеанам и их общению намеками: «Я УЗНАЛ ВСЕ О ТВОЕМ ДЕТСТВЕ, – сообщал бы ӧссеанин подобной фразой. – Я ВЫЯСНИЛ, И МНЕ ЭТО НЕ НРАВИТСЯ». Но ӧссеан здесь, к счастью, нет, так что можно без опасений игнорировать скрытые смыслы. Не стоит и мучиться перебиранием того, что из тогдашних конфликтов, событий и срывов, отпечатавшихся в здешней протонации, было последней каплей, которая убедила Аш~шада, что на Лукаса не стоит тратить время.

– То есть можно сказать, что я лишь возвращаю долг, – констатирует он с усталой улыбкой. – Это даже не мои деньги.

Аш~шад заглядывает ему в глаза.

– С подарками на Фомальхиве сложно, – серьезно говорит он. – Я бы правда не хотел их брать, Лукас. Но если откажусь, то оскорблю тебя так, что мой долг перед тобой будет еще бо́льшим. – Фомальхиванин колеблется. – Что касается Йеегонеи… позвони ей. Отмени все.

Лукас осовело смотрит, как Аш~шад засовывает купоны в карман и открывает дверь.

– Прощай, – бросает фомальхиванин через плечо и выходит в ночь.

На этом все заканчивается.

Заканчивается.

* * *

В

ойдя в свой офис, Лукас обнаружил на столе короткую записку от Стэффорда: «Зайдите ко мне. Немедленно».

Это было совсем не похоже на Роя Стэффорда. С людьми он общался корректно, с вежливостью, которая хоть и никогда не скатывалась в лесть, но в любом случае предполагала в каждой реплике хотя бы раз использование слова «пожалуйста» или «спасибо», даже если она обращена к последней помощнице уборщицы. Лукас всегда замечал такие детали – что и стало причиной, почему эти четыре слова так его обеспокоили. С того момента, как вчера за Аш~шадом закрылась дверь, Лукас понял, что первой остановкой в здании Совета для него станет ковер перед столом Стэффорда, но надеялся, что за ним хотя бы останется преимущество первого слова. Но карты, очевидно, уже розданы. Не он их тасовал. И не видит их.

Откладывать не было смысла. Лукас стянул пончо, бросил портфель на стул и отправился в офис Стэффорда. Прошел мимо совершенно пустого стола его секретарши – почему это Линда не на работе? Постучал в дверь.

Рой Стэффорд сидел за столом и делал заметки.

– Закройте за собой, Лукас, – проронил он без приветствий, не переставая писать. – Этого никто не должен слышать.

Лишь когда щелкнул замок, Стэффорд отбросил ручку и наконец посмотрел на Лукаса. В его усталых старых глазах было нечто несравнимо более неприятное, чем просто ярость. Более неприятное, чем язвительность. Лукас тщетно размышлял, как эту эмоцию назвать. Но и без названия она приводила в движение все его инстинкты.

– Половина одиннадцатого. Это едва ли можно назвать утром, – произнес Стэффорд.

Лукас и не подумал поспешно искать оправдания; опоздание на работу было явно не главным, в чем его собирался упрекнуть шеф.

– Я и не утверждал обратного.

Стэффорд неподвижно смотрел на него.

– Большинство людей хотя бы принимает виноватый вид, приходя на работу в полдень! Но ожидать от вас хоть капли приличия было бы слишком. Поведаете мне, где вы задержались?

Лишь неприметная дрожь в голосе или, возможно, напряженная складка у бровей предостерегали Лукаса. Этот бессмысленный вопрос чертовски важен.

– Это никак не связано с Советом.

– У вас множество других интересов, не так ли? – с иронией констатировал Стэффорд. – Так поделитесь же! Где вы были?!

Лукас поблагодарил себя за то, что не попытался в открытую лгать. До этого он лишь подозревал, теперь же был уверен. Стэффорд знает совершенно точно, где и с кем он сегодня утром встретился. И придает этому куда большее значение, чем стоило бы. Любые уловки лишь ухудшат ситуацию.

– Со мной хотела поговорить верховная жрица Маёвёнё в связи со вчерашней смертью одного ӧссенского гражданина, при которой я по стечению обстоятельств присутствовал.

– Так, – сказал Стэффорд.

Рукой он гладил бороду.

– Вы часто встречаетесь с ӧссеанами, не так ли?

Лукас рассудил, что осторожных маневров Стэффорда с него хватит – пора с этим заканчивать.

– Разумеется, я встречаюсь с ӧссеанами и никогда этого не скрывал, – заявил он. – С первого дня, когда я претендовал на место в Совете, вы прекрасно знаете, что я провел на Ӧссе некоторое время и что среди ӧссеан у меня есть знакомые. Я не понимаю, в чем здесь может быть проблема. Если вы вдруг четыре года спустя собираетесь меня упрекнуть, то приступайте, Рой. Я едва ли смогу найти ответ.

– Не понимаете. Чудесно, – рассмеялся Стэффорд. – Я всегда думал, как далеко может зайти ваша чудовищная заносчивость.

Он сложил руки на груди и посмотрел на Лукаса.

– У меня есть множество претензий по целому ряду вещей, которые вы в последнее время делаете, Лукас. Вы уехали и даже не потрудились сообщить мне. Вы превышаете свои полномочия и спокойно решаете дела Совета вместо меня. И считаете, что я буду закрывать на это глаза. Вам ведь все сойдет с рук, не так ли?!

– Я никогда не пытался…

– Прежде всего, вы никогда не воспринимали этого всерьез! – перебил его Стэффорд. – Вы даже не допускаете, что в таком учреждении, как Совет, существует определенная иерархия. Или как минимум не сомневаетесь в своем праве обойти ее, когда вам заблагорассудится. Вы думаете, что можете разбираться с чем угодно, включая дела других людей. А также думаете, что никогда не можете ошибаться.

Если бы не вчерашний вечер, Лукас бы подобное абсурдное обвинение тут же отверг. Рё Аккӱтликс, именно его упрекают в том, что он не сомневается, – его, сомневающегося постоянно, и больше всего в самом себе? Однако в его желудке еще лежали непереваренные остатки того, что ему меньше двенадцати часов назад приготовил Аш~шад; точнее, того, что он выплеснул ему на голову без салфеток и приборов. Возможно, чуть другими словами, но суть была та же. Все вокруг, очевидно, видят в нем, Лукасе, надменное самоуверенное чудовище, не знающее преград, не знакомое с благоразумием и совестью.

– Глядя вчера вечером стереовизор, я не поверил собственным глазам, – продолжал Стэффорд. – Если вы собираетесь презентовать мне это как свой успех, то вам стоит подумать еще раз. В качестве медийного шоу это было неплохо – но для кого? На этом заработали лишь вы и фомальхиванин – не Совет. Совсем наоборот. Из-за того, что подобная демонстрация произошла не на территории Совета, все наше учреждение катастрофически теряет популярность и авторитет. Все прекрасно видели, что можно обойтись и без него. Мне остается лишь выяснить, сделали вы это по глупости или же у вас было хладнокровное намерение.

– Я никогда бы не навредил Совету умышленно! – неуклюже сказал Лукас. – Медиантам я неустанно повторял, что дальнейшие переговоры с фомальхиванином будет вести Совет. Вы сами допускали, что именно так можно вновь обрести потерянную репутацию, которой навредило дело Д-альфы…

Он осекся. Ощущение тщетности было столь убийственным, что Лукас вдруг не смог продолжить свою мысль. Интуиция, которая обычно помогала оценить ситуацию, хватала его за язык и стирала гладко складывающиеся фразы. Сейчас убеждение не поможет. Его шеф ожидает от него именно этого: образцовой защиты, демонстрации оскорбленной невинности и циничного разглагольствования, парада тактических маневров и уверток… неприличной попытки манипуляции, которая тут же будет раскрыта и осуждена. Если бы он хотел застать Стэффорда врасплох, лучше всего, видимо, было бы расплакаться на месте. Ведь чем лучше и хладнокровнее он будет защищаться, тем сильнее будет отвечать его нелестным представлениям.

– Вам не стоило вмешиваться, – сказал Стэффорд. – Вы улетели на Деймос несмотря на то, что я вам совершенно ясно сказал, что отправлю туда другого. Вы вырвали фомальхиванина из рук Фионы Фергюссон и тут же с ним исчезли. Так куда вы его спрятали? Не могу дождаться, когда вы меня с ним познакомите.

Проигрывать нужно с изяществом. Утром Лукас давал звонящим уклончивые ответы, так как смысл бороться за время еще был. Сначала он хотел каким-нибудь неопределенным обещанием успокоить и Стэффорда; но теперь видел, что неопределенности здесь не хватит. Если ему не помогут отговорки или его поймают на лжи, он потеряет и то немногое, что еще осталось от кредита доверия. Простая констатация, что он не знает, где сейчас фомальхиванин, прозвучит как покаяние.

– Ну же, Рой. Хотите смотреть, как я тону в замешательстве? – спросил Лукас с тихим упреком. – Вы ведь знаете. Сами видите, что я не привел его с собой. У вас наверняка есть и свои личные источники информации, которые донесли до вас, что Аш~шад вчера ночью собрался и ушел. – Горечь даже не пришлось имитировать: она вкралась в его голос сама по себе. – Я хотел его привести. Но, очевидно, перестарался. Я думал о том, какую пользу это принесет Совету, а он об этом узнал. С самого начала я говорил вам, что опасно пытаться как-либо его использовать.

Рой Стэффорд отвел глаза. Его руки опустились на стол, а пальцы крепко переплелись. Резкий наплыв чувств; Лукасу даже показалось, что он почти видит их, словно сам воздух задрожал: прилив подавленных старых симпатий, которые вновь блеснули под коркой отрицания и чуть не одержали верх. Теперь в замешательстве оказался Стэффорд. Лукас готов был поспорить, что знает, о чем его шеф только что вспомнил – о каком разговоре и о каком моменте, включая приступ, который этому предшествовал. Да, у Стэффорда была к нему слабость. Он отчасти жалел Лукаса, отчасти восхищался им. И более того: Лукас ему действительно нравился. Но в этот раз он не показал своим видом ничего подобного. Даже не улыбнулся с намеком. А едва это мимолетное колебание прошло, на его лице промелькнуло выражение бездонной ненависти.

«То есть это еще не всё, – понял Лукас. – Фомальхиванин – это не единственное, в чем он меня упрекает». Пока его не было, в Совете явно случилось что-то серьезное: должно было произойти некое событие, которое сильно понизило Лукаса в глазах Стэффорда. То, что он ничего не знает, его не спасет. Рой Стэффорд его за это по-настоящему ненавидит. Ненавидит и себя – за то, что ранее так ему доверял.

– То есть вы даже не пытаетесь отрицать, что исчезновение фомальхиванина – ваше упущение! – констатировал он.

Затем тряхнул головой, будто такую дерзость себе и представить не мог.

– И спокойно в этом признаётесь!

– Мне бы стоило солгать?

Стэффорд потер лоб и снова посмотрел на него.

– У меня сложилось ощущение, что вы лжете мне достаточно давно, Лукас, – холодно сказал он. – Дело фомальхиванина для Совета совершенно принципиально. Вы в него своевольно вмешались и позаботились, чтобы ничего не вышло. Если бы я думал, что в этом виновата лишь ваша неспособность, я бы пусть и с трудом, но вытерпел – человеческие провалы хотя бы можно понять. Но фактов, свидетельствующих против вас, столько, что чем дальше, тем сложнее видеть в них случайность. Как вы объясните мне то, что натворили у Спенсеров?

«У Спенсеров?!.» Да, оттуда стоило ожидать проблем.

Воспоминание о Трэвисе преследовало его – олицетворение беспомощности и падения. Когда Большой Боров выяснил, что его мандалы больше нет, то издал душераздирающий крик и с плачем обрушился в кресло. Лукас утешал его полтора часа.

– Я знаю, что ты должен был это сделать, Люк. Я знаю, что мне угрожает. Да, я буду разумным, – повторял Трэвис эти полтора часа между всхлипами.

Он сжимал зубы и держался мужественно и решительно. Выпроводил охранника, который пришел посмотреть, откуда такой вой. И все равно Лукас знал, что это не конец. Он видел это в глазах Трэвиса, когда усаживал его в такси. Немногие вещи имеют такое показательно прямое влияние на человеческую смелость, любезность и вообще взгляд на жизнь, как уровень алкалоидов в крови.

– Что я, по-вашему, натворил? – осовело спросил Лукас. – Я встретился с Робертом Трэвисом. У него… зависимость от ӧссенских веществ. Я попытался ему помочь – вот и все. Я могу представить, что свой синдром отмены он ставит мне в вину, но это личное дело. Ничего, что имело бы связь с Советом.

Стэффорд поднял брови.

– Разве нет? – усмехнулся он. – Трэвис звонил мне утром. Вы якобы воспользовались его доверием и угрозами принудили его дать вам свой корабль для нелегального похищения одной персоны. При этом вы демонстративно уничтожили некое ценное произведение искусства. Он требует от Совета – от Совета, не от вас! – возмещения ущерба. Иначе он передаст дело в суд.

– У него нет доказательств.

– В суд и медиантам, – уточнил Стэффорд.

Он пристально смотрел на Лукаса.

– В том, что вы выкрали у него корабль, я совершенно не сомневаюсь. Мы прекрасно знаем, зачем он был вам нужен. Но вы действительно уничтожили ценное произведение искусства?

– Это была ӧссенская мандала. Если бы она осталась у него, то убила бы его в течение месяца.

– То есть вы якобы спасли ему жизнь?! – переспросил Стэффорд. – Как благородно, скажу я вам! Жаль, что сам Трэвис так не думает.

– Трэвис ничего не думает, – сказал Лукас. – Вся эта комбинация не могла бы удержаться в его голове. Хотел бы я видеть, как он посмотрит мне в глаза и слово в слово это повторит!

Рой Стэффорд глядел на него задумчиво. Это не было взглядом непримиримости, совсем нет. В его глазах трепетало все то же трудноописуемое выражение – выражение, которое не вызывало на бой, но при этом было самой сущностью вражды.

– Однако он с нами больше общаться не собирается, – отметил Стэффорд. – Он сообщил мне, что с этого момента отказывается от спонсорского соглашения. Знаете… я хотел бы верить, что вы так разозлили его по ошибке, Лукас, и что это не было изощренным саботажем. Но прощать бесконечно невозможно. Вы уничтожили все, что мы годами выстраивали в отношениях со Спенсерами.

Его голос звучал совершенно бесстрастно, и это было намного хуже, чем злость. Человек, ослепленный минутной злостью, не знает, что делает. Это же была ледяная неослабевающая ненависть.

Лукас с трудом вдохнул.

– Трэвис грозился этим уже неоднократно, – подчеркнул он. – В последний раз он хотел отменить соглашение из-за Д-альфы, но я убедил его, чтобы он этого не делал. И сейчас я думаю, что еще есть возможность для переговоров…

– Перестаньте, Лукас, – бесцеремонно перебил его Стэффорд. – До вас все никак не доходит, а?!

Он удобно откинулся и смерил Лукаса очередным холодным взглядом.

– В этот раз он решился. Я получил сообщение из банка. Они отменили аккредитив.

Лукас размышлял, стоит или не стоит демонстративно ужаснуться.

– В таком случае необходимо позвонить Дюваль, так как это дело для психолога, – в конце концов сказал он. – У Трэвиса тяжелая зависимость от ӧссенских веществ. Я сомневаюсь, что его слово имеет какой-либо вес.

– То есть теперь вы перестали защищать Трэвиса, я правильно понимаю? – констатировал Стэффорд. – То, что он делает, вас не устраивает, так что вы хотите отправить его в психбольницу. Как просто.

Он улыбался, что на самом деле пугало.

– Я всегда думал, что вы человек находчивый, интеллигентный, способный. Странно, какой мелочи достаточно, чтобы увидеть столь прекрасный образ в совершенно другом свете. Вы насаждаете свои интересы с невероятной бесцеремонностью, Лукас. Вы идете к своей цели и вам совершенно плевать, сколько невинных людей вокруг пострадает.

В этот момент Лукас его разгадал – это не поддающееся описанию выражение глаз Стэффорда. Это не было ни яростью, ни язвительностью. Лишь бесконечным презрением.

Его рот скривился. Что же, Аш~шад со Стэффордом подружились бы. Нашлось бы по крайней мере одно, в чем их мнения чудесно совпали бы: отвратительная подлость Лукаса Хильдебрандта. Пора сделать выводы. Раз все это уже просчитано, ему стоило как можно скорее обокрасть пару сирот и вдов.

С огромным усилием Лукас взял себя в руки.

– Я не говорю, что не сочувствую Трэвису, – возразил он. – Однако он в «Спенсер АртиСатс» никогда ничего не решал. На самом деле этой компанией владеют ӧссеане.

– Ӧссеане, – повторил Рой Стэффорд. – И вот снова-здорово. Как известно, ӧссеане – это ваш конек. Вы их, разумеется, переубедите, а? Например, расскажете им какой-нибудь стишок. – Он встряхнул головой. – Я не спрашивал, откуда вы узнали столько всего о Фомальхиве, потому что не хотел стоять у вас над душой. Я дал вам свободу, надеялся, что вы знаете, что делаете, – и разочаровался. Теперь я начинаю понимать, Лукас. Вы использовали какой-то ӧссенский передатчик. И таким образом обратили на себя их внимание и привели их к Фомальхиве.

«То есть ӧссеане». Лукас ругал себя за то, что упомянул их. Рё Аккӱтликс, ведь Ӧссе была первым пунктом в упреках Стэффорда! Стоило понять, что это не случайность. Он вдруг осознал, что именно связи с Ӧссе по какой-то причине понизили его в глазах шефа намного сильнее, чем вся эта заваруха с Трэвисом. К несчастью, он понятия не имел, что это была за причина.

Ощущение беспомощности разрасталось в нем: Лукас чувствовал его словно подложку из гранита, словно холодный твердый камень. Живой слой почвы сверху медленно вымывает вода. Когда эрозия оставит голую скалу, его покинет вся воинственность и дипломатичность, а также, вероятно, инстинкт самосохранения. Он положит голову на гильотину и попросит какого-нибудь прохожего убить его, Лукаса, из милости. И теперь он чувствовал, как теряет желание как-либо защищаться.

«Рё Аккӱтликс! Исчезнуть из мира».

– Да, я использовал ӧссенский передатчик, но делал я это с полным осознанием возможных последствий, – хрипло сказал Лукас. – Для ӧссеан коммуникация при помощи мицелиальных технологий – религиозный вопрос. Священник дает клятву, что сохранит тайну. Я понимаю, что каждая клятва может быть нарушена, но этот риск казался мне допустимым, так как обычно подобного не случается. Я не стану за это извиняться, Рой. Я не считаю это ошибкой. И снова бы так поступил.

– Конечно. Иногда что-то идет не так, какая ошибка? – согласился Стэффорд. – Кстати… Линда в больнице. Моя секретарша, – неожиданно сообщил он.

– Я в курсе, что Линда ваша секретарша! Что с ней?

– Она в неврологии. Коннективный синдром.

Лукас тяжело сглотнул:

– У нее…

– Аллергия на трёигрӱ,– закончил Стэффорд с иронией. – Ну, будем надеяться, что она устраивалась на работу с полным осознанием возможных последствий. Хотя – кто знал, что она встретится с ӧссеанами при обычной офисной работе? Обычно подобного не случается. Но этот риск казался ей допустимым.

– Когда они были здесь? – перебил его Лукас.

– А! Вы, видимо, ожидали гостей? Вы не потрудились предупредить.

Спокойная ирония Стэффорда ни на миг не соскальзывала к настоящей едкой язвительности, которую Лукас так хорошо знал от своего отца, – и все равно была по-своему пугающей.

– Тяжело об этом говорить, когда пирамида лжи начинает рушиться, не так ли? Свои интрижки вы бы тоже повторили с полным осознанием, если бы знали об аллергии Линды? Раз вы так любите спасать людям жизни, может, вы бы спрятали бедняжку Линду куда-нибудь в безопасное место. Вы ведь можете все. Но, к сожалению, тогда бы досталось девушке, которая бы ее замещала. Может, и ее нужно куда-нибудь спрятать. Знаете что, Лукас? Когда в следующий раз решите натравить на нас ӧссеан, обеспечьте всем заместительницам заместительниц моей секретарши какой-нибудь отпуск. А для себя я попрошу ядерное убежище. В моем возрасте я тоже тяжело переношу, когда меня два часа бесцеремонно допрашивают!

– Что именно здесь произошло?

– Черт возьми, перестаньте мне врать в лицо! – взорвался Стэффорд. – Кто-то сказал медиантам, что на Д-альфе находится человек с экстрасенсорными способностями. На следующий день здесь появляется делегация ӧссеан из ведомства верховной жрицы – именно той, с которой вы с такой радостью встречаетесь, – и требует, чтобы я пообещал, что Совет откажется от каких-либо прав на фомальхиванина. Якобы вы со мной об этом давно договорились!

Лукас потерял дар речи. В его голове мелькнуло воспоминание о сегодняшнем утре… о враждебной улыбке Маёвёнё. Теперь все сошлось.

– Хорошо. Давайте проясним, – тихо сказал он. – Вы упрекаете меня в том, что я связался с ӧссеанами. Что я потерял контроль и…

– Нет, Лукас, – спокойно перебил его Стэффорд. – Я упрекаю вас в том, что вы с ӧссеанами совершенно умышленно объединились. Фомальхиванин не исчез. Вы сознательно передали его им.

– Зачем, бога ради, я бы стал делать нечто подобное? Вчера один ӧссеанин чуть меня не убил. Фомальхиванин сражался с ним за свою жизнь!

– Возможно. Но также возможно и то, что все это одна большая западня. Демонстративный бой перед камерой, чтобы никому и в голову не пришло, что фомальхиванин присоединится к ӧссеанам. – Стэффорд улыбнулся. – Так что да – проясним это, – мягко добавил он. – Я думаю, вы действуете вразрез с интересами Совета. Но это не главное, Лукас. Прежде всего, я думаю, что вы действуете вразрез с интересами своей планеты. Не знаю, понимаете ли вы, какие последствия могут вас ожидать, когда я официально выдвину подобное обвинение. Можете спросить у Фионы – но я бы сказал, что измена Родине – дело для федеральной полиции. Вам стоит начать искать адвоката.

Глава двенадцатая

В эпицентре

Камёлё под защитой невидимости смешалась с толпой. Земная полиция пыталась удержать всех зевак за пределами пространства под скоростной дорогой, и с публикой справиться в общем-то удавалось – но бедным стражам порядка то и дело кто-нибудь пихал под нос нетлог с удостоверением медианта и пролезал под сигнальную ленту. Изгородь из проволочной сетки, которая до этого закрывала коридор под дорогой, снесли падающие вагоны, и заново ее никто пока не поставил. Репортеры топтались туда-сюда среди развалин, в миллионный раз делали оригинальные снимки и втаптывали в землю последние отблески ауры фомальхиванина. Как раз подъезжали транспортеры с переносными эмиттерами силового поля, которые должны были все здесь наконец перекрыть, но Камёлё не питала иллюзий, что это может помочь. Медианты на месте показательного выступления фомальхиванина будут расхаживать, даже если бы тут одновременно были каменные укрепления, ров с водой и ограждение под напряжением.

Чего она, собственно, ожидала? Что ей тут оставят какую-нибудь незамеченную деталь? Что у нее будет возможность немножко постоять в тишине у спасенного поезда, провести ладонью по его корпусу и впитать бог знает какие тайны? Что-то подобное Камёлё хотела попробовать сделать – она за этим и пришла: чтобы быть хоть немного информированной, если вдруг кто-то из ее нелюбимых верховных жрецов потребует совершить очередную диверсию, от которой ей придется отказаться. Но сейчас она пришла к выводу, что риск не оправдан. Протонация бурлит. Ее помутили психотронные силы, высвободившиеся здесь. Они подняли слои информации, словно ил со дна пруда. Все было вверх ногами. И в такой куче людей все равно ничего не выяснить. Ведь от фомальхиванина тут и нитки не осталось.

Камёлё начала осторожно отступать и продираться сквозь толпу назад. Но в этот момент на противоположной стороне поля она заметила знакомую форму ӧссенской головы. Двое мужчин в белых туниках служителей Церкви отделились от толпы и пролезли под лентой. Полицейский, стоящий рядом, этого не заметил. Это был лишь миг, вспышка образов, пока глаз не моргнет, а мозг вновь не загрузит действительность. Больше Камёлё их не видела.

«Мне что-то показалось, – подумала она, как думают все, кто боковым зрением видит нечто подобное. Но она тут же поправила саму себя: – Показалось, да?! Ну конечно!» Они исчезли из поля зрения слишком быстро. Камёлё знала подобные фокусы. Эти двое используют невидимость, а это значит, что они – глееварины. Они начали расследование. И могут заметить ее, как она заметила их.

Можно было долго рассуждать, призвала ли Маёвёнё этих голубчиков с внешних планет, или же они работают на кого-то с Рекега, Ӧссе или другой Большой космической задницы; но в любом случае ей стоило как можно скорее исчезнуть, пока они на нее не наткнулись. Камёлё пыталась протиснуться в ближайшую улицу, уйти с открытого пространства.

Но сбежать не успела.

Все началось непримечательно. Сначала легкая зыбь на спокойной глади, плеск в тишине. Затем зыбь усиливается, будто рыбы трепыхаются в сети. Плавники плещутся, гладь рябит… и вдруг вода начинает бурлить, вздыматься, бунтовать, волны разрастаются, их окаймляют ледяные осколки…

Небо разверзлось.

Камёлё вскрикнула и съежилась. Руками инстинктивно накрыла голову. Это была не самая достойная реакция со стороны профессиональной глеевари, но все случилось так неожиданно, так странно, что у нее не было времени на раздумья. Что-то лилось на нее, будто горячая вода за шиворот. Разбивалось о ее локти, но она чувствовала это всем телом. «Глееваринский удар, – подумала она, но структура была не похожа на классическую атаку. – Это те двое? Как они это делают?!» Камёлё ничего не понимала.

Она пятилась в самую густую кучку людей. Перед тем как добраться до какой-нибудь ближайшей улицы, ей нужно спрятаться в толпе, чтобы глееварины не могли увидеть ее физически. Однако толпа быстро распадалась. Как будто присутствующие услышали воображаемый выстрел, который распугал стаю… как будто у каждого в голове вдруг мелькнула мысль, что он не закрыл кран дома и должен это немедленно исправить… или будто это был запланированный хеппенинг, в котором участники именно в эту секунду должны разбежаться в стороны, – молниеносно и без раздумий все бросились наутек. Никакого топтания на месте и колебаний, размышлений или прощаний. Все мгновенно пустились врассыпную.

Вода вышла из берегов. Симфонический оркестр заиграл без дирижера, по тридцати разным партитурам. Грохотали барабаны и лязгали тарелки, трубили пароходы и слоны, вопили ангелы. Камёлё покачивалась, одна на абсолютно пустом тротуаре, в пяти метрах от безопасности ближайшей улицы, но совершенно неспособная найти нужное направление. Ее ослеплял свет. Перед глазами танцевали огненные круги. Время от времени она не была уверена, действительно ли она здесь… стоит ли она еще твердо на земле, ее ли это тело и кожа. Но руки она все еще держала над головой. Глеевари чувствовала, как серебристый холод вибрирует, как дергается на запястье, словно включившаяся бензопила, и боялась того, что случится, если она эту пилу упустит. Она ждала, что металлический лист в любой момент вонзится в ее голову и рассечет череп. Однако именно поэтому она не осмеливалась опустить руку, войти в это сомнительное равновесие, принять решение.

Камёлё так и не поняла, как ей удалось забежать хотя бы за угол. У нее осталась вспышка воспоминания, как она идет вдоль стоящих в ряд домов по одной из ближайших улиц – все еще держа левую руку над головой, пока пальцы правой руки касаются штукатурки, тут и там проходятся по окну или по дверям, которые подворачиваются по пути… пальцы почернели от грязи и разодраны до крови, но держатся за эту уверенность, крепко и неустанно, будто сжимают воображаемую нить, которая ее ведет. Затем очередной провал в памяти. После она сидела в такси. А потом приехала домой.

Домой. Ее квартира, в которой она уже две недели не ночевала, тоже распалась на очередные осколки образов, среди которых доминировал особенно навязчивый обрывок, в котором она стоит на коленях у унитаза и ее рвет до полной потери сознания. Судя по тому, как пересохло потом ее горло и как всюду воняло, это, вероятно, была правда.

Потом она проснулась. Когда вставала, все в ней пересыпалось, будто песок в Сахаре ровно в полдень. Серебристый холод сидел на запястье, окоченевший, впившийся в кожу. «Расплавленный ошейник собаки после кремации», – подумала она, сорвав его и при этом дернувшись. Из запястья полилась кровь, а из глаз слезы, но Камёлё не обратила внимания ни на то ни на другое. Она сполоснула серебристый холод в воде. От него отлипли хлопья почерневшей пыли, и стоило провести по нему пальцами, как отдельные его звенья снова заблестели. Теперь Камёлё была в полном сознании. Она вытащила из аптечки регенерирующий гель и наложила на руку. Затем почувствовала, как отяжелел серебристый холод; как он сыт и полон энергии, которую впитал. Она начала улавливать взаимосвязь. Что там произошло. Как серебристый холод спас ей жизнь. Как чертовски повезло, что она вовремя подняла руку.

Глеевари налила немного воды и дотащилась до окна. Небо было идиллически-синим, китчевато- весенним, но под оболочкой действительности бушевала буря. Стоило лишь пристально посмотреть в сторону скоростной дороги – и ей тут же снова стало плохо. Несмотря на это она не сомневалась, что толпы зевак уже вернулись поглазеть, а земная полиция и земные медианты делают свое дело как ни в чем не бывало. Первый прилив необъяснимого ужаса уже затих. Очевидно, на том месте они будут чувствовать тоску, но смогут объяснить для себя рационально и преодолеть ее. В опасности не они.

Лишь глееварины. Только глееварины.

Логично, что Аш~шад-фомальхиванин исчез.

* * *

П

омощник верховной жрицы Маёвёнё стоял с почтительно опущенной головой.

– Новые глееварины, которых ваша эминенция досточтимейшая призвала, пришли отрапортовать.

Верховная жрица Маёвёнё отложила свиток о Запретных направлениях, который из-за чужака разыскала в библиотеке дворца Церкви Аккӱтликса.

– Приведи их ко мне, Дӧргасӱ. По черной лестнице, мне не нужны лишние свидетели.

Взмахом руки она отпустила помощника. Вернула свиток в металлическое отделение и направилась в свой кабинет, затененный всеми возможными способами.

Осторожность была необходима – теперь, когда фомальхиванин так близко. Осторожность и информация. Об осторожности Маёвёнё заботилась постоянно; если же говорить об информации – она работала над этим. О Хиваив она выяснила все, что только может верховный жрец самой могущественной Церкви во Вселенной выяснить без прямого контакта; а о чужаке, пришедшем с Хиваив, ей принесут свежие новости глееварины.

Ей служило семь психотронно активных мужчин и женщин, выполняющих ее поручения в разных уголках Солнечной системы. Когда объявился фомальхиванин, Маёвёнё отменила большинство заданий и призвала пять своих глееваринов прямо на Землю. Первые двое – молодые братья Вӓэнсӧ и Гёрт, разведчики и ассасины, – прилетели вчера инкогнито регулярным рейсом.

Как приятно было на них посмотреть! Настоящие ӧссеане, оба искренне верующие. Торжество Озарения, которое они однажды прошли, придавало их лицам уравновешенное, преданное, нечеловечески спокойное выражение. Маёвёнё приветствовала их сразу после того, как из дворца ушел Лукас Хильдебрандт, так что могла оценить разницу. Ее глееварины светились настоящей силой. Ни следа эгоистичной, безбожной гордости, которой был преисполнен сын Джилеӓса. «Они – истинные орудия Церкви: чистые души, непорочные острия, руки Аккӱтликса. Их будто наполняет неземное сияние; присутствие Божье!» Ӧссенская Церковь в д-альфийской игре пока лишь теряла очки – Маёвёнё лишилась троих своих лучших глееваринов, – но двое новеньких вселяли в нее надежду. Ослепительному пламени веры в их мыслях не сможет воспротивиться ни один язычник из Запретного направления.

Маёвёнё тут же направила братьев осмотреть участок под радиалой. На месте уже работали бригады уборщиков из мэрии, разгребавшие развалины, и члены земной следственной комиссии, составленной из полицейских, работников Совета и мнимого эксперта из какого-то земного объединения психотроников; но Маёвёнё не сомневалась, что ее агенты смогут остаться незамеченными. Она точно знала, чего может ожидать от глееваринов – взгляды, трюки, уловки.

И у нее когда-то были такие способности… когда она была молодой, десятки лет назад… пока ее не лишили их страшным ментальным ударом Корабли.

Верховная жрица вошла в свой кабинет, но двери оставила открытыми.

– Входите! – обратилась она к пустому коридору.

Неприметный порыв воздуха ей тут же подсказал, что те, кого она ждет, проникли внутрь, воспользовавшись глееваринской невидимостью.

– Закройте дверь. Здесь вам больше не нужно скрываться, – добавила она с улыбкой и села за свой стол.

Двери закрылись. Глееварины материализовались.

Маёвёнё потеряла дар речи от испуга.

Она вдруг поблагодарила себя за всю осторожность. За мицелиальные завесы. За закрытые двери и комнату без свидетелей и телекамер.

Младший из братьев, Гёрт, обеспечивал невидимость: он держал своего брата за плечи, судорожно впивался в них пальцами через изорванную ткань рубашки, будто этим одновременно делился с ним силой, чтобы тот держался на ногах. Гёрт поклонился, но при движении зашатался. Вӓэнсӧ не пошевелился. С его измученного лица на Маёвёнё смотрели потухшие глаза… невменяемые, пустые, неподвижные.

– Садитесь, – сказала верховная жрица.

– Ваша эминенция, – выдохнул Гёрт.

Он опустил своего брата на пол, а тот бессознательно подчинился и остался сидеть на пятках. Он смотрел перед собой, будто не воспринимал мир вокруг.

Маёвёнё поймала себя на том, что вонзает ногти в ладонь. Она с трудом оторвала взгляд от олицетворения такого упадка.

– Итак? – подстегнула она младшего.

Гёрт отпустил плечо брата.

– Там… там на месте, куда упал поезд… То есть… Там…

Его взгляд блуждал по комнате. Кончики ушей нервно подергивались.

– Кто-то вас атаковал?

– Нет. Не сказать, что это была именно атака на… – Гёрт снова замялся. – То есть я не считаю…

Он посмотрел на брата, который отупело сидел и никак не участвовал в разговоре, и его уши вдруг задрожали, словно флаг, развевающийся на ветру.

– Вӓэнсӧ попал прямо в эпицентр. Его вдруг… его… в шаге от…

Маёвёнё встала. Открыла бар и налила глееварину немного жидкости из темно-синего графина. Экстракт из лаёгӱра скривил лицо Гёрта и вызвал слезы на глазах. Но это помогло. Через пару минут его перестало трясти. Когда он вновь заговорил, его речь звучала почти связно.

– В месте, где упал поезд, за короткий промежуток времени высвободились мощные психотронные силы, – описывал Гёрт. – Такой взрыв оставляет последствия. В экстрасенсорной сфере область вокруг радиалы представляется сильным источником света. Она освещает все окрестности. Это чувствуется в городе повсюду… на расстоянии километров, может, и десятков километров. Протонация бурлит и не поддается управлению. С ней не выходит работать обычными методами. В ней не приживаются маскировочные пятна, ничего не найти, но зато, наоборот, хаотично всплывает ненужная информация. Должно пройти несколько дней, прежде чем все вернется в норму. Мы, конечно, учитывали сопутствующие явления. Приближаясь к радиале, мы предполагали, что интенсивность порывов будет возрастать и в эпицентре мы наткнемся на какой-нибудь… какой-нибудь экстрасенсорный аналог торнадо или урагана. Но на самом деле… – Гёрт замялся.

Его уши снова заволновались.

– На самом деле все было не так страшно, и мы начали искать. Настоящая буря настигла нас ни с того ни с сего. Мы совсем не ожидали, что… что именно в этот момент…

У него закончились слова. Гёрт жадно опрокинул в себя остаток жидкости. Маёвёнё ждала и сдерживала нетерпение. Лаёгӱр проясняет мысли и сосредотачивает неукротимые эмоции в четко ограниченной точке – именно то, что нужно, чтобы сохранить видимость спокойствия, когда позади нечто подобное, что, судя по всему, пережил этот глееварин. Но, несмотря на лаёгӱр, его вчерашняя самоуверенность исчезла. Непоколебимое спокойствие истинной веры растаяло как весенний снег. Гёрт стоял на коленях на ковре возле своего потерявшего рассудок брата, мальчик с душой, укрепленной сетью веществ, без которых он бы, скорее всего, расплакался на месте; пример чудесным образом прояснившегося мышления посреди наспех осушенных болот чувств. Маёвёнё знала, что ничем не поможет, если станет его подгонять.

– Кроме сбоев, которые вызвал фомальхиванин, там есть и кое-какое другое влияние, – продолжил младший. – Проявляются другие силы. Над радиалой искрятся разряды энергии. Вертикально, между небом и землей… направленные вниз, будто струя из водяной пушки. И это совсем не естественное последствие действий фомальхиванина. Если это с ними и связано, то только тем, что… что именно они, возможно, привлекли чье-то внимание.

Гёрт попытался слизнуть последнюю пару капель лаёгӱра, которые еще оставались на стенках чашки.

– Возможно, протонацию искусственно удерживают в таком состоянии… даже если и нет, то однозначно скрываются за ее мутью. Настолько хорошо, что… что мы этого не заметили вовремя. Ничего не было видно. И вдруг Вӓэнсӧ…– Его голос сорвался. – Он шел впереди. На шаг впереди! Это было прямое вмешательство. Он… он уже никогда не вернется полностью в чувство.

– О нем позаботятся, – сказала верховная жрица.

Она бросила взгляд на потухшее лицо старшего брата, но затем вновь обратилась к Гёрту.

– Кто эти они? Чужие глееварины?

– Нет, – Гёрт замялся. – Хоть это и было психотронным действием, в нем совершенно не было характерных черт человеческой мысли. Я даже думаю, что это была незапланированная атака. Только… только что-то просвистело кругом, туда-сюда, будто маятник… какая-то слепая сила, которая наверняка даже не заметила, что… – Его лицо скривилось. – Я почувствовал это существо, – сдавленно договорил он. – В один миг оно было совсем близко. Мне казалось, что оно ищет… что видит насквозь каждую мою клеточку… что переворачивает во мне каждую пылинку. Мне стало плохо. Меня тошнило. У меня текла кровь из глаз и ушей. И это оно еще смотрело сквозь меня – не на меня! Оно прошло сквозь мою голову, будто дух.

Маёвёнё затрепетала. Ей вспомнились давние минуты, когда и у нее внутри повеяло холодом… когда в ней рушился каркас глееваринских навыков, а ее способности угасали… когда космические силы раздавили ее, даже не заметив.

– Мы никогда не встречали ничего подобного, – добавил глееварин. – Я предположил возможную связь с фомальхиванином. Мне пришло в голову, что это могло быть нечто призванное или пробужденное этим еретиком… какой-нибудь объект из Запретных миров, который он привез с собой… но… – Гёрт покачал головой. – Принимая во внимание, что эти создания проявляют собственную волю… что на ощупь ищут что-то вместо того, чтобы слушать конкретные приказы фомальхиванина… и что они в космосе в непосредственной близости к Земле…

– Корабли, – сказала Маёвёнё.

– Да, эминенция досточтимейшая. Я исключил все остальные возможности. Это не может быть ничем иным. С момента падения поезда Корабли пытаются выйти на связь.

* * *

К

орабли. Ее вечные соперники. Источник страха и ненависти. Те, что бдят во Вселенной, глядящие с заоблачной высоты… надменные, холодные, нечеловеческие, равнодушные. Как верховная жрица Церкви, Маёвёнё обязана была не спускать с Них глаз; но к задачам, следующим из ее положения, прибавлялось и множество личного. Когда-то Они ей навредили, когда с невообразимой – и неосознанной – жестокостью проникли в ее мысли. Тень того ужаса она вновь почувствовала, глядя в выгоревшее лицо Вӓэнсӧ. А когда Гёрт говорил о том, что Корабли пытаются выйти на связь, она припомнила очередную недавнюю потерю: Ксантьена Гаара, герданского глееварина, которого Корабли в самом начале д-альфийского кризиса лишили жизни.

С ним Они смогли выйти на связь. И не только. Они смогли им завладеть.

Ӧссенская Церковь наблюдала за Кораблями тысячи лет; и, конечно, было известно, что у Них есть общее сознание, древняя коллективная память. Однако мысли Кораблей не могли прочитать даже телепаты. Глееварин-человек не мог передать что-либо Кораблям экстрасенсорным способом, и лишь в исключительных случаях находился некто, способный подслушивать Их коммуникацию хотя бы издалека. Ксантьен Гаар таким талантом обладал. Он заглядывал в общее сознание, а три месяца назад, возможно, первым на Земле заметил, что происходит во Вселенной. Корабли поворачивались к Раасету, знакомой ӧссеанам и целыми столетиями запрещенной системе альфы Центавра, так как на одной из ее планет пробуждалось агаёнсӱваёлӱ, Бесформенное меняющееся, зачаток сознания, которое могло стать новой Праматерью Кораблей. Верховная жрица понимала, что Корабли могут решить последовать за Праматерью и оставить планеты людей – словно рой пчел, который найдет себе новую матку и покинет улей. Тогда станут невозможными межзвездные путешествия. Маёвёнё надеялась, что Ксантьен Гаар станет наблюдать за Кораблями и передавать ей новости об Их планах, чтобы она смогла им воспрепятствовать, однако неожиданно Они уговорили его сбежать. Он повернулся спиной к Церкви, Земле и людям и искал убежища у одного из Кораблей, у Зеленой Раковины. Судя по всему, Корабль обещал ему помощь, чтобы заманить к себе… но обманул его. Принес ему лишь смерть. Люди, которым Маёвёнё поручила расследование, нашли уже лишь его тело, отравленное ядом Корабля. Те, что бдят во Вселенной, таким образом лишили Церковь единственного глееварина, который умел читать Их общее сознание.

Гаар был исключительным. Но что, если способности, которые считаются редкими на Ӧссе, Герде и Земле, где-то во Вселенной встречаются повсеместно? В одиночестве, скрытая за запертыми дверями своего кабинета, Маёвёнё включила телестену и вновь посмотрела запись «выступления» фомальхиванина. Аш~шад Лымаиилдан демонстрирует небывалые способности. А что он, наоборот, не продемонстрировал?

Безбожную Хиваив, планету аргиа~лу, Церковь столетия назад предала анафеме и отказалась от любого контакта с ней. Однако именно потому никто о ней не знает. Лымаиилдан вполне может иметь такой же талант, как и Гаар, – способность коммуникации с нечеловеческим сознанием; но, в отличие от Гаара, он не находится под контролем Церкви.

Является ли это причиной, по которой Корабли хотят выйти на связь? Быть может, они заметили, что происходит у скоростной дороги, а теперь хотят с Лымаиилданом связаться?

Однако в этот момент Маёвёнё подумала о куда более страшной возможности. Быть может, это далеко не первая их попытка. Корабли постоянно пытаются обрести репродуктивную независимость, чтобы иметь возможность покинуть человечество, – это Их долгосрочная цель, план на тысячи лет. Неужели не ясно, что, появись в Их зоне досягаемости кто-то, кто мог бы Им помочь – глееварин, не обремененный верой, предрассудками или же чувством принадлежности к цивилизации Земли или Ӧссе, – Корабли попытаются переманить его на свою сторону?

Если фомальхиванин имеет такую способность, он уже давно может целыми днями болтать с Кораблями. А теперь Они его особенно упорно вызывают, так как что-то случилось. Бурлящая протонация Их рассердила или нарушила Их планы. Или же дело в том, что фомальхиванин от Них сбежал.

До этого момента Маёвёнё не могла понять его побега. Фомальхиванин продемонстрировал свою силу. Стал знаменитостью. Если бы он остался на глазах публики и с умом воспользовался своей славой, то мог бы из волшебной материи медийного тумана сотворить все, что захочется: религиозную секту, политическую партию, эстрадное шоу, клинику исцеления, эзотерический кружок или инвестиционный фонд. Маёвёнё могла представить его в роли звезды в любой сфере. Однако он все бросил и сбежал. Не заботясь ни о журналистах, ни о Совете. Своей шестерке, Лукасу Хильдебрандту, он ничего не сказал – будто рассчитывал, что именно его кто-нибудь допросит. Не оставил следов.

«Возможно ли, что он избегает Их?!»

Маёвёнё даже не могла охватить умом последствия всех взаимосвязей, которые приходили ей в голову. Она вдруг увидела далеко идущие цели там, где раньше предполагала лишь случайность. Все проблемы в последнее время вызывал именно Аш~шад. Это он пробудил агаёнсӱваёлӱ, чтобы выбраться с Д-альфы. В пустоши Запретного направления ни один разумный человек не захочет оказаться добровольно; то есть с самого начала она воспринимала как факт то, что ловушка Р-А-пространства в полете сбила фомальхиванина с прямого пути и он застрял на Д-альфе; но что, если это было не крушение, а его часть договора? Для пробуждения Бесформенного необходимо вмешательство глееварина. Как написано в Книгах: «Лишь глееварин может придать Бесформенному форму». Корабли могли давно знать о д-альфийском агаёнсӱваёлӱ, но без услужливого глееварина на той же планете у Них не было шансов с ним связаться – и вот Они нашли его. Аш~шад Лымаиилдан мог с Ними договориться еще перед тем, как покинул Фомальхиву. Корабли своим общим сознанием могли открыть проход в Р-А-пространстве – в обмен на то, что по дороге он остановится на Д-альфе и поможет Им пробудить агаёнсӱваёлӱ.

Верховная жрица ухмыльнулась. План, однако, не удался. Благодаря Ксантьену Гаару она вовремя узнала о Бесформенном. После чего приказала уничтожить агаёнсӱваёлӱ глееваринским вмешательством через канал Далекозерцания и тем самым в последний момент предотвратила опасность того, что Корабли покинут человечество.

«Ставят ли Корабли эту неудачу в вину Аш~шаду? Или теперь хотят от него чего-то еще, услугу в возмещение, оказания которой он пытается избежать?»

Маёвёнё размышляла, как получить больше информации. Как проверить хоть одну из своих теорий. Поначалу она хотела послать за Гёртом; но глееварин и так получил приказ вести слежку повсюду, где протонация начинала восстанавливаться, и искать следы фомальхиванина. Ей пришло в голову кое-что получше.

Она вызвала Дӧргасӱ, своего помощника и в то же время законно посвященного в сан церковного старшего в ордене Вечных Кораблей.

Это работа для священника.

Глава тринадцатая

Бутылочки и амулеты

Камёлё крепко сжала нож. Резала медленным продуманным движением – вдоль, а затем еще по бокам. Крышка коробки легко поддалась.

– Опять магические амулеты! – сказала она, вытащив наполнитель из шелковой бумаги. – Это посылка от Лиги друзей медной лозы?

– Ага. Я взяла сразу пятьдесят штук, они сейчас разлетаются, – прогудела Ёлтаӱл, не поднимая голову от учетной программы. – А они возьмут наши мицелиальные рельефы – бартер такой. Брось мне квитанцию! А если среди всего этого барахла вдруг найдется что-то с настоящей аурой, отложи, пожалуйста, в сторону. Чтобы никто случайно не купил.

Камёлё высыпала амулеты на стол и провела по ним ладонью.

– Куда там, ни искорки. Абсолютно все фальшивые.

– Так закинь парочку в магазин на витрину «Защитная герданская магия», будь так любезна.

– Почему именно герданская? Герданцы ведь совсем не суеверны!

– Так лучше, типа у нас эзотерическое барахло со всего мира.

Камёлё рассмеялась. После того, что она пережила под скоростной дорогой, цинизм Ёлтаӱл в какой-то мере ее успокаивал. Краем мысли она все еще чувствовала бурю. Напор ограничивался одним местом, четко определенной точкой, но был уже не так силен. «В конце концов все восстановится. Все пройдет. Интерес, эмоции, усилия – все потеряет остроту: забудется боль, потребность перестанет быть навязчивой – и мир вернется в прежнее состояние», – думала Камёлё, направляясь к двери, соединяющей склад и переднюю часть магазина «Ӧссенская мудрость». Но вдруг замерла.

Тут же она кинулась обратно, бросила горсть амулетов в коробку, проскользнула назад и одним прыжком оказалась в нише за столом Ёлтаӱл.

– С ума сошла, что ли? – пробормотала Прастарая.

Но, повернувшись к Камёлё, уже ее не увидела.

В следующий миг зазвенел колокольчик над входом.

Ёлтаӱл с отвращением покачала головой и бросила в сторону Камёлё последний тщетный взгляд. Затем встала, надела очки со стилизованными драконами, взбила рукава парчового наряда и пошла приветствовать клиента.

Камёлё несколько раз глубоко вдохнула, вжалась в нишу, насколько могла, и крепко оперлась о стену. Она чувствовала, как трясутся руки. Даже зубы стучали! «Чего я там говорила? Что боль забудется? Что потребность перестанет быть навязчивой?!» Рё Аккӱтликс, вот бы успокоиться. Ее наполовину закрывала отворенная дверь склада, на треть стол, но глееваринская техника невидимости в этом случае была значительно полезнее… конечно, если она в своем состоянии мысли найдет в себе каплю необходимой сосредоточенности. Камёлё вновь вдохнула. Собрала всю свою волю. Это не пройдет вот так просто, в магазине. Ёлтаӱл настолько злорадна, что именно его затащит сюда, на склад.

До нее донеслись голоса. Голос Ёлтаӱл – тягучий, таинственный, пронизанный хорошо натренированной одухотворенностью:

– Какой ценный визит! Нечасто ты заглядываешь в таинственные места, досточтимый. Но теперь ты чем-то взволнован, я вижу. Ты что-то ищешь.

И его голос, в меру энергичный:

– Однозначно! Как это ты угадала? Ты владелица магазина?

Камёлё сжала зубы. Будто на острие ножа, его голос балансировал между насмешкой и уважением… как и его душа, всегда стоящая на границе между цинизмом и набожностью, между скепсисом и преданностью. Припомнилось вдруг… с ужасающей пронзительностью… будто звон монастырских колоколов, который долго не затихает ледяным утром. Скӱтё. Тёрё Мӱнд. Камёлё сжималась у стены и глотала слезы. Ей вдруг до боли захотелось посмотреть ему в глаза.

Лукас Хильдебрандт никогда этого не избегал. Отроду не носил солнечных очков. Были у него и недостатки – даже куча недостатков! – но трусости в их числе не было. Она отчаянно заскучала по твердой, тихой неуступчивости, на которую под его блестящим фасадом натыкался каждый, кто хоть немного надавит. Теперь он и правда был в беде, она чувствовала. И беда эта будет все серьезнее. Камёлё мысленно спрашивала, хватит ли ему запасов решимости.

Зачем он вообще сюда пришел? Как он мог отыскать этот магазин? Но стоило задуматься – не нужна была телепатия, чтобы понять. Это может быть связано с фомальхиванином. Лукас, вероятно, выяснял, какая сейчас конкуренция на рынке тайн и загадок. А в Сети наткнулся на статью Джеральда.

Шорох шелка, но шагов не слышно; в конце концов, у Лукаса почти такие же мягкие герданские туфли, как у Ёлтаӱл, они много шума не наделают. Прастарая, конечно, тут же сделала именно то, что от нее стоило ожидать: зашла на склад.

– Да, я владелица. Для обычных людей – обычная торговка, – бросила она через плечо разговорным тоном. – Знаешь, каждый должен получить по заслугам. Поверхностные люди – кусок пластика, ценные люди – ценность. Но не каждый что-то так упорно ищет… конечно, если не считать проверок из налоговой.

Камёлё не верила своим ушам. Как могла Прастарая так выйти из роли? Но затем она поняла, что эта хитрая старая бабка все просчитала. Прежде всего, она его узнала. А значит, знает и то, что, попробуй она вылить на него чистую, неразбавленную мистику, то проиграла бы еще в первом тайме. Он бы вообще ничего не сказал.

Прастарая остановилась у стола, обернулась и сложила руки на костлявой груди.

– Ну же, Лус, – позвала она его. – Иди сюда, на свет, посмотри на меня и немного покопайся в памяти. Мы ведь знакомы.

Лукас появился в двери. Камёлё не осмеливалась поднять глаза. Она четко воспринимала каждое его движение – уголком глаза, невольно; но знала слишком хорошо – посмотри она прямо, прилив чувств ее выдаст. Какая там невидимость? Ей казалось, что ее аура и так сверкает от избытка эмоций, будто солнечная корона.

– Подожди. Я вспомню, – пробормотал Лукас и запустил руку в волосы. – Мы точно не виделись на Ӧссе.

– В этом ты прав, – согласилась Прастарая и хитро тряхнула ушами.

Она бросила попытки одухотворенно говорить по-терронски и без каких-либо церемоний перешла на свой родной язык.

– На старой вонючей Ӧссе я не была уже сто столетий.

– Ты приходила к моему отцу, – вдруг сказал он. – Ёлтаӱл!

Ее уши не переставали колыхаться от смеха.

– Вот это я называю память! Натренированная тоннами закорючек из заплесневелых книг! Я всегда говорила Джилеӓсу, пусть не сомневается и хорошенько тебя нагрузит. Все зависит от характера: один шею свернет, другой ума наберется. Видишь, Лӱкеас Лус. Не зря ты старался.

Лукас ничего не сказал, но Камёлё ясно ощущала, как это замечание его разозлило. «Лучше смени-ка пластинку, Мать, – рассмеялась она про себя. – Эта тема ему совсем не нравится».

Но прежде, чем Прастарая успела что-либо предпринять, Лукас с изящным аристократизмом перевел тему сам.

– Так или иначе, воздадим Аккӱтликсу благодарность за эту встречу, – сказал он с настоящей ӧссенской витиеватостью. – Долгие годы я хотел тебя поблагодарить за отцовские вещи, которые ты мне когда-то отправила. Я искал тебя, когда получил посылку, но нетлога у тебя нет, а адрес мне выяснить не удалось. Я и не предполагал, что ты открыла на Земле магазин.

– Тогда у меня этой лавки не было. И адреса тоже, – заверила его Ёлтаӱл. – Я нарочно не оставила следов, потому что не хотела, чтоб меня нашли. Как ты явно понял, некоторые из его свитков были безопасными прям как бритва в подштанниках.

«Хм, именно потому ты просто без каких-либо объяснений сунула мне их под нос, – думал про себя Лукас. – Вместо ведерка удобрений – ведерко ауригианской ереси». Камёлё еле-еле сдержала смех; она слышала это замечание так отчетливо, будто он произнес его вслух. Но на самом деле он этого, конечно, не сделал.

– Осторожность прежде всего, Ёлтаӱл, – лишь сказал он. – Не в этом ли причина, почему отец желал, чтобы я получил его вещи лишь пять лет спустя после его смерти?

Камёлё снова боролась со смехом: «Умеешь ты быть ядовитым, Лус!»

– Это не его желание. Я сама так решила, – заявила Ёлтаӱл без капли стыда. – Я разнюхала, чем ты занимаешься, и мне показалось, что руки студента астрофизики не слишком надежные.

Камёлё снова попыталась уловить, что думает Лукас, но, как и ожидалось, – не вышло: если он не формулировал мысль словами, ей не удавалось ничего вытащить из его сознания. Но затем все же всплыли обрывки неуверенного подозрения. «Скрывала. Ёлтаӱл мне лжет». Однако он, очевидно, решил, что не станет доводить дело до крайности, так как невозмутимо продолжил нейтральным миролюбивым тоном:

– В любом случае, это очень пригодилось мне перед отправлением на Ӧссе. Я знал, чего стоит старательно избегать.

– Это точно, – довольно ответила Ёлтаӱл. – Старик Аӧрлёмёгерль поди обделался, когда увидел, сколько ты всего знаешь.

«Аӧрлёмёгерль». Камёлё чувствовала, как это имя застряло в мыслях Лукаса, и с нетерпением ждала, какие воспоминания оно вызовет. Она боялась – и в то же время надеялась, – что в них будет она сама. Но разочаровалась. Единственное, что глеевари уловила, была мимолетная мысль: «Это имя упоминал зӱрёгал». Именно этого она и добивалась – не хотела, чтобы Лус что-либо помнил; и все равно еле сдержала вздох.

Лукас прошел вдоль стола. Оказался едва ли в метре от нее, но в ее сторону даже не посмотрел.

– Продаешь это, значит? – произнес он.

Камёлё представляла, как его глаза скользят по свежераспакованному барахлу на столе: по посылке с хрустальными шарами, магическими погремушками с Марса, чешуей рыбоножки с Сириуса V, по миске с аметистами, кучке колец с гематитами. Зашуршала шелковая бумага.

– У этих амулетов лишь одно преимущество: я не боюсь к ним прикасаться, – со смехом отметил Лукас. – Есть тут что-нибудь интересное для меня, Ёлтаӱл?

– Для тебя вряд ли, – сказала Прастарая. – Тебя когда-нибудь интересовал весь этот мистический хлам? Мечтаешь о каком-нибудь суперценном артефакте с Ӧссе, которого у тебя еще нет?

– У меня нет никаких артефактов. Грибы я уважаю, а коллекционер из меня так себе, – заявил Лукас. – Я привез с собой множество полезных свитков и пару вещей на память, но никаких ритуальных предметов. – Он замялся. – Хотя… было время, я и правда хотел заполучить кольцо священника, – все же допустил он. – Ты же знаешь, о чем я? Настоящий девятигранный ключ Аккӱтликса. Однажды я держал его в руках, прямо из алтарного ящика в Тёрё Мӱнд, однако…

Лукас осекся.

– Это большая честь, что тебе позволили коснуться его… и потом уйти в полном здравии, – проронила Прастарая. – Интересующимся обычно отсекают пальцы.

Лукас молчал. Камёлё чувствовала, как он усиленно пытается вспомнить подробности… и при этом растерянность в нем нарастает до удивления, до совершенно непостижимого осознания, что какой-то факт из своего прошлого ему просто неизвестен.

«Такое с тобой нечасто случается, да, Лус? – думала глеевари. – С тобой, при такой великолепной памяти! Глупое чувство. Ты знаешь, что был в этом храме, что ящик открылся, что ты держал кольцо в руке – но понятия не имеешь когда, при каких обстоятельствах, с кем и почему. Ну, с этим ничего не поделать. Чудо еще, что ты помнишь хотя бы это».

– С тех пор я могу себе вообразить, что некий предмет может исключительным образом повлиять на человека, – вновь невозмутимо продолжил Лукас. – Но это еще не значит, что необходимо им владеть. Признаюсь – я мог бы и не устоять, если бы мне его дали. Но подобная вещь будет лишь в тягость. К ценному артефакту нужно прикупить также витрину и сигнализацию, а еще бывать хоть иногда дома, чтобы всей этой красотой любоваться. Сомневаюсь, что я готов на такие жертвы.

– Слушаю тебя и думаю – великих сделок сегодня не будет, – констатировала Ёлтаӱл со смехом.

– Может, и будут. Могу купить своей девушке что-нибудь симпатичное на шею… желательно без магии, – беззаботно заявил Лукас. – Но ты права. Я пришел не за этим.

– Хочешь сказать, у тебя дело сердечное всерьез? – все так же оживленно продолжила Прастарая. – В таком случае чокнемся первым суррӧ в этом году! Или ты хочешь чайку?

Она подошла к миниатюрной кухонной стойке в углу, открыла шкафчик и насыпала в керамическую вазочку соленого печенья кӧрш, которое обязательно должно быть на каждом ӧссенском столе. Из холодильника Прастарая достала граненый графин с водой – это тоже скорее была дань традиции, чем желанию. Амулеты она сгребла в ящик, хрустальные шары отодвинула в сторону, а письменный стол покрыла темной скатертью.

– У меня тут свеженький лаёгӱр, качество супер.

– Серьезно? А как же его эминенция досточтимейший Парлӱксӧэль и его недовольство? – поинтересовался Лукас.

– Как говорят у нас, земных страдальцев, Парлӱксӧэль – койот и вонючий скунс, – с наслаждением заявила Ёлтаӱл. – На витрину такое не ставят, сам знаешь. Грибочки у меня только для себя и дорогих гостей. Но ты знаешь, о чем речь. И можешь это оценить.

– Благодарю за такую честь, Ёлтаӱл. Однако я предпочитаю избегать Пятерки.

Ёлтаӱл приняла серьезный вид.

– Это просто глупость, особенно в твоем случае, – сказала она. – Но заставлять не буду. Заварю тебе кофе.

Пока она готовила чашки, Лукас осматривал склад. Направился к стене, где стояли стеллажи с остальными товарами. Камёлё точно знала, на что упадет его взгляд: там был набор разноцветных бутылочек.

– «Энергетические субстанции для гармонизации и улучшения ауры»… как здорово! – забормотал он вдруг, не веря своим глазам.

Затем принялся читать ӧссенскую памятку.

– «Служат для налаживания контакта с высшей энергией… содержат разноцветные лучи, передающие информацию, принципы и качества… Энергетическая частота эссенции бабочки весьма высока… – Лукас встряхнул головой. – Признаюсь, спектр бабочки мы на астрофизике не проходили. Вот так постоянно узнаешь, что некоторые вещи просто не охватить умом. – Он прошелся взглядом по остальным символам. – Наносим прямо на ауру, эффект моментальный…» Без обид, Ёлтаӱл… но чисто технически – как, бога ради, можно какое-то масло намазать на ауру?!

Прастарая задыхалась от смеха.

– Ты не сможешь. Не тот тип, – заверила она его. – Но есть люди, которым помогает.

Ёлтаӱл включила кофеварку и направилась к Лукасу.

– Ты прочитал, как правильно выбрать?

– К сожалению, не пощадил себя! Иногда жалеешь, что умеешь читать.

– Тогда капельку соберись и попробуй угадать, какая комбинация – твоя.

– И ты туда же?! – застонал Лукас. – В последнее время все хотят, чтобы я выбирал цвета. Вчера ткани в швейном салоне, сегодня бутылочки!

– Синхроничность, – серьезно ответила Прастарая. – Приглядись, Лукас. Стоит однажды заметить – и увидишь цвета повсюду. Так проявляется аура.

Лукас посмотрел на нее скептически.

– Ага. Если станет мне мешать, намажу ее маслом. А знаешь что? – усмехнулся он. – Кое-что тебе скажу. Такая личная шутка. Моя собственная аура совершенно черная.

Ӧссеанка не улыбнулась.

– В этом ты прав.

– Есть у вас, мистиков, какое-то четкое мнение, что это значит?

– Переход, – сказала Ёлтаӱл. – На другой уровень существования. Заканчивается все, что было. Не говори, что не знаешь, Лус.

Лукас вздохнул:

– Ага. Конечно же знаю.

Он снова уставился на стеллажи с бутылочками. Вдруг на его лице мелькнула улыбка, а его рука потянулась к одной из полок.

– Слушай, кое-что я все-таки выберу. Что скажешь на это?

Камёлё тоже посмотрела. И замерла. В бутылочке была темная, насыщенная зелень, дополненная фиолетовым и золотым.

Ёлтаӱл замялась.

– Таким ты видишь себя?

– Совсем нет. Меня лишь интересует твое мнение о таком человеке.

– Это сильная комбинация. Уравновешенная. Красивая. Одна из удачных. Но если ты нашел такую девушку… – Прастарая покачала головой.

– Это не девушка, а один мой знакомый.

– Тогда тебе повезло, – объявила Ёлтаӱл с облегчением. – С мужиком ты обжиматься вряд ли станешь, так что не буду говорить, что постель лучше не расстилать. Но все равно: не подавай ему руки. Не оставайся с ним наедине. Увидев эти цвета, сделай пять шагов назад и беги что есть мочи.

– Значит, по-твоему, этот человек представляет опасность.

– Это необязательно явный злой умысел, – уточнила Ёлтаӱл. – Этот тип – настоящий козырь. Его цвета сами по себе неплохие, совсем нет. Но они станут плохими для тебя. – Она усмехнулась. – Знаешь… в них есть всё, чем ты не являешься. И никогда не будешь.

– Другими словами – я никогда не буду достойным его времени. Понятно. Отлично повышает самооценку.

Прастарая тряхнула ушами.

– Вот это он тебя обидел! – воскликнула она.

Ее рука невольно потянулась к очкам. Камёлё прекрасно понимала ее инстинктивное желание выведать больше информации, которую сможет обеспечить лишь трёигрӱ; однако Ёлтаӱл была на Земле так давно, что научилась приличию.

– Не стану отрицать, что все вышло не так, как я себе представлял, – признался Лукас. – У меня были некоторые планы с его участием, однако он собрался и ушел. Мне нужно его найти.

– Фомальхиванин! – выпалила Ёлтаӱл. – И никто другой. Я тоже смотрю новости, Лус. Вот это ты вчера устроил – даже чересчур, а? – Она не ждала ответа и лишь пошевелила ушами. – Знаешь, это был лишь вопрос времени, когда на Земле появится кто-то вот такой. А раз он тут, то уже не спрячется. Ты услышишь о нем. Снова наткнешься на него, когда пожелаешь. И, как я говорила… для тебя лично это будет не слишком-то хорошо.

– Остальные возможности еще хуже, – тихо сказал Лукас. – Ты хотела знать, что меня привело сюда. Вот причина: мне нужно с ним снова встретиться. Я никогда в жизни не верил в психотронику, но, после того, что пережил за последние дни, необходимо, скажем так… в некотором роде обратить на нее внимание. Пока я не нанял детективное агентство, которое найдет мне его классическими методами, я хочу знать, нельзя ли… учитывая характер ситуации…

Лукас встряхнул головой. Камёлё четко чувствовала, как ему тяжело это говорить.

– Я в отчаянии, – наконец признал он. – Я не верю ни в цветные бутылочки, ни в амулеты. Мне кажется совершенно абсурдным, что ты можешь вот так вот взять один из хрустальных шаров, что валяются тут на столе, и действительно его в нем увидеть! Но искать его как-то иначе кажется еще более абсурдным. Классических методов никогда не будет достаточно. Когда Аш~шад захочет, он может стать практически невидимым. Он исчезнет с глаз любого детектива. Однако зӱрёгал во многих отношениях смог с ним сравниться. Я не знаю, как столько лет не понимал этого… но сейчас мне кажется логичным, что подобные вещи на Ӧссе не в диковинку.

Ёлтаӱл молчала. «Ну же, Камёлё, подскажи что-нибудь!» – излучали ее мысли просьбу. Была в них и изрядная доля паники: «Он жутко умный. И жутко близко! Что ему сказать на это?!»

Камёлё не осмеливалась пошевелиться. Оцепенела от ужаса, словно переохлажденная змея. Зов звучал так громко, так невероятно отчетливо! Ей казалось, что от неиздаваемого звука трясутся все стены. Неужели Прастарая не осознаёт, как это опасно?! Именно потому, что Лукас уже близко?! Однако Ёлтаӱл телепатией не владела. Конечно же. Из глееваринских штучек она не умела ничего; лишь привыкла четко формулировать мысли, чтобы их легко было прочитать и чтобы в своих якобы пророческих представлениях для состоятельных потребителей тайн и загадок использовать советы Камёлё. Она нисколько не остерегалась.

Камёлё закрыла глаза. «Тяни время». Она украдкой, будто контрабандист наркотиков, передала Ёлтаӱл эту мысль.

– К одной и той же цели могут вести различные пути, – начала Ёлтаӱл.

Камёлё сморщила нос и беспомощно ждала, что именно эта шарлатанка вытащит из своих запасов глубокомысленного трепа; но Ёлтаӱл, к счастью, обошлась без дальнейшей пышной риторики.

– Как ты прекрасно знаешь, у нас большую роль играет религия – а молитвы могут вызвать определенные состояния души – вот и все. Я совсем не уверена, что это можно как-то использовать практически. – Она замялась. – Более того, его будет не так-то просто найти. Ты говоришь, он умеет скрываться физически. Значит, он умеет скрывать и свои мысли. Я бы с радостью тебе помогла, Лус, но не могу, как ты говоришь, просто посмотреть в хрустальный шар и увидеть в нем его, хотя некоторым клиентам это обещаю. Может, и найдется какой-то способ. Я обдумаю это. Попробую что-нибудь найти.

Лукас коротко кивнул. Эти слова не слишком его обнадежили – Камёлё ясно это чувствовала; но также понимала, что в этот момент он едва ли может получить большее.

– Я ценю это, Ёлтаӱл, – заверил он ее. – Буду благодарен за любую помощь.

Прастарая снова потянулась к очкам в форме драконьих тел. В этот раз искушение было столь велико, что она не удержалась.

– Перед тем как выпить кофейку, абӱ Лӱкеас Лус… позволишь? – спросила она.

Лукас поднял глаза.

– Что, прости? Да, конечно.

Прастарая сняла очки. Камёлё слышала, как дыхание Лукаса слегка участилось. Она видела его руку вблизи – его ногти, скользнувшие по ладони и уткнувшиеся в нее… как сжимается его кулак, что даже на запястье выступают сухожилия. Про себя она считала – все длилось секунд тридцать. Она как раз думала, какая бестактность со стороны Прастарой – удерживать его так долго, когда пальцы Лукаса расслабились, а рука незаметно потянулась к прохладному шелку герданской туники. Камёлё слышала, как Лукас смеется.

– Я правда не знаю, будет ли тебе выгодна эта сделка, – проронил он.

– Мальчик, мальчик, – укоризненно сказала Прастарая. – Никакого уважения к старшим! В этом ты весь в папу.

Его рука окаменела. Камёлё четко воспринимала это внезапное онемение. Она едва справлялась с желанием выйти из укрытия невидимости, переплести свои пальцы с пальцами Лукаса и успокаивающе их сжать… стать ему опорой хоть на мгновение. Она могла лишь догадываться, что отражается на лице Лукаса и как оно теряет цвет; но не думала, что это может привести к какой-либо сцене или язвительным замечаниям, в чем оказалась права.

– Едва ли могу судить. Ты, Ёлтаӱл, очевидно, знала его лучше, чем я, – сказал Лукас спокойно.

Он вдруг отошел от ниши, потому Камёлё потеряла его из виду.

– Я и правда долго его знала, – со смехом согласилась Мать. – Отличный человек. Невероятно отважный.

– Хм, – лишь сказал Лукас.

– Тебе еще нужно потрудиться, если хочешь с ним сравняться.

– Спасибо, у меня нет таких амбиций, – отрезал Лукас.

Камёлё в укрытии закатила глаза. От этого Ёлтаӱл могла и воздержаться! Но она явно наслаждалась. Эта тема уже не казалась ей опасной; судя по всему, она любила вспоминать Джилеӓса Хильдебрандта. Пока она накрывала импровизированный стол, было слышно, как ее уши хлопают от смеха.

– Кстати, раз мы об этом… у меня тут есть еще кое-что твое, мелочь одна. Если я, конечно, найду, – произнесла она.

Ёлтаӱл подставила Лукасу стул, забралась в глубины стола и какое-то время копалась в нижних ящиках.

– Когда я отправляла тебе свитки Джилеӓса, то хотела положить в посылку и это. Я уже взяла его в руки, но потом подумала… у меня в столе только ненужный хлам; если я отправлю это ему, у него дома появится не только ненужный хлам, но и новая проблема. Мне показалось, что ты будешь долго раздумывать, бросить его в мусорку или сбыть куда-то, но, оставь ты его себе, оно станет бередить воспоминания. Мне интересно, Лус, сгладило ли время углы.

Камёлё снова дернулась в порыве страха. Рё Аккӱтликс, если Ёлтаӱл с Джилеӓсом были так близки, что эта старая комедиантка может знать? И что в своей бесконечной наивности и неосторожности она выболтает Лукасу? Сама она была уже так четко настроена на мысль Лукаса – в столь тесной психической близости, – что практически могла смотреть его глазами. Она увидела мешочек из белой ткани, который подала Лукасу Ёлтаӱл. Он был ему совершенно незнаком.

– Твой отец даже не знал, что я их забрала, – продолжала Прастарая. – Он был вне себя от бешенства. Скорее всего, он бы мне не дал этого сделать. Коробочку, в которой они были изначально, я не нашла.

Лукас уже чувствовал их кончиками пальцев – три кусочка металла. Высыпал их на ладонь.

– Так ты была там.

– Я стояла возле Джилеӓса. Но не удивляюсь, что ты меня не заметил. Этот обряд кого угодно разобьет. Потом уже перестаешь понимать, что вокруг творится, а ты тогда делу совсем не помог.

Лукас пальцем расположил колечки на ладони так, что высеченные знаки на них оказались в правильном порядке. Лардӧкавӧар. Лӱкеас Лус. Кё Мёарх Арӧ. Это, конечно, была цитата, но, кроме того, средний из трех знаков стал его ӧссенским именем; отец специально выбрал его. «Что он только этим не предопределил?» – невольно подумал Лукас. Колечки почернели, внутрь набилась застаревшая грязь. «А ведь это платина, – думал он. – Платина, не какое-то обычное серебро; то есть она должна была остаться идеальной, блестяще-белой и за эти жалкие пятнадцать лет!» Только сейчас он понял, что черный налет – это не результат окисления, а просто давно засохшая кровь.

– Тебя мучит это? – спросила Ёлтаӱл.

Лукас смел колечки обратно в мешочек.

– Да нет. С чего бы? Не то чтобы я радовался, но все еще считаю, что в создавшихся условиях лучшего решения не существовало. Окажись я в той ситуации снова, поступил бы так же. Если человек может сказать такое пятнадцать лет спустя, значит, его и правда ничто не мучит.

Ёлтаӱл усмехнулась.

– Если человек может сказать такое пятнадцать лет спустя – это значит лишь, что и спустя пятнадцать лет он все в той же клетке. Ты все еще не простил его.

– Как же, Ёлтаӱл! – Лукас встряхнул головой. – Я смирился со множеством вещей. Отцовская библиотека теперь моя – и свитки я разворачиваю все время вместо того, чтоб позволять им зарасти пылью. И даже нахожу в этом интеллектуальное наслаждение. Я был на Ӧссе, ровно как старый профессор и хотел. Признаю, что я не продолжаю дело его жизни. Не пишу статьи в «Вестник ӧссеистики». А еще я думаю, что все это образование мне было ни к чему. Но я не отрекаюсь от него. Не избегаю ӧссеан. Не очерняю ӧссеистов – правда, нисколько! Если принять во внимание, при каких обстоятельствах мы с отцом расстались, я делаю намного больше, чем стоило бы ожидать.

– Ты смирился. То есть, как я и сказала, ты все еще не простил его. – Ёлтаӱл тряхнула ушами. – Он написал тебе письмо, ты знал? Незадолго до смерти. Доверил на хранение кому-то из твоих друзей.

А вот и оно. Камёлё закрыла глаза от бессилия.

Она чувствовала, как Лукас колеблется, как копается в памяти: обрывки событий закружились в его голове, и мысль внезапно нашла между ними связь. Пинки и ее тревожная ложь. Листы мицелиальной бумаги на полу ӧссенской чайной… среди прочих вещей, высыпанных из сумочки. Все соединилось гладко, без швов – и не привело к каким-либо последствиям для душевного спокойствия. В этом уже не было ничего, что могло бы его потрясти.

– Подозреваю, что нечто подобное существует, – допустил он. – Но сам текст я не читал.

– Стоило бы.

– Раз ты так говоришь. Может, со временем до этого дойдет.

Уши Ёлтаӱл заволновались в знак протеста. Ее взгляд вдруг блеснул странным светом. Лукас снова тонул в ее трёигрӱ, в этот раз остром, будто только что отколовшийся осколок.

– Джилеӓс считал это важным, – заявила она. – Не знаю, что именно он там написал, и необязательно, чтоб ты с этим соглашался; но если не прочитаешь, то не сможешь составить мнение, а?

– У меня нет письма, – признался Лукас. – Оно у одной девушки, и она не хочет мне его отдавать. Мне претит идея отобрать его силой.

Ёлтаӱл замерла. А затем расхохоталась.

– Ага, вот как! Претит ему! Да ты у нас джентльмен! Не хочешь давить на бедную даму, чтоб у бедняжки не случилась душевная травма – сопровождаемая поносом!

Она энергично покачала головой. Смех в ее голосе оттеняли нотки горечи.

– Забудь про осторожности, Лус. Надень резиновые перчатки и выбей из нее письмо – это в ее же интересах. В письме может быть что-то о семье, всякое может быть… что-нибудь о Расто или старой Беатрис или, хм, все те штуки про Аинеи… но, пойми, Джи никогда не был сентиментальным идиотом. Он бы не устроил танцы с бубном вокруг письма, только чтоб излить душеньку. А если там что-то важное или, например, просто странное и немного подозрительное… дурацкое тайное дополнение номер три к ауригианской ереси, которое нашей дорогой Церкви придется не по вкусу… так это и твоей дорогой голубушке может стоить жизни.

Лукас молча кивнул. Он совсем не был уверен, что письмо необходимо достать любым путем. Но размышлял об этом. Искал связи. Вспоминал. Камёлё совершенно четко чувствовала, как тонка стена, отделяющая его сознание от страшных вещей, закопанных в его голове.

Барьер тоньше, чем мицелиальная бумага. Тоньше, чем герданский шелк.

* * *

Д

вери мягко закрылись – замкнулся круг тишины. За окном мелькнула тень – это подъехало такси, которое вызвал Лукас. Ёлтаӱл задумчиво разминала кончики ушей. Затем бросила быстрый взгляд в сторону Камёлё, но все еще не смогла ее увидеть.

– Найдешь его? – заговорила она с пустой стеной.

Камёлё устало выскользнула из укрытия невидимости.

– Это тебе на руку, а? Ты бы ему показала, какие у тебя крутые связи. Но так не пойдет. Представление отменяется. Я не буду искать фомальхиванина.

– Не сможешь? Потому что фомальчик глееварин? Так ты ведь тоже.

– Фомальхиванин – лучший глееварин в нашей Солнечной системе, – сухо поправила ее Камёлё. – Может, ты не оценила, но остановить предмет такой массы на такой скорости и чтоб от людей не остался томатный сок – это тот еще номер. Мастерская работа – это факт. Я не знаю никого, кто смог бы так же. Но есть и недостатки. Он сделал себе этим неплохую рекламу. Теперь его заметили абсолютно все. – Камёлё непроизвольно водила пальцами по предплечью. – Послушай меня, Ёлтаӱл. Там наверху как раз заметают следы. И убеждают тебя, что человеческие глееварины таких вещей не делают. Протонация выглядит как содержимое миксера. Включенного.

– Что Корабли там запрятывают?

– Едва ли я узнаю. Уже спрятали. – Камёлё покачала головой. – Раз что-то достойно Их внимания, то все не так просто. Если хочешь глееваринский совет – вот он. Не позволяй себя в это втянуть. Магический шар разбился, фомальхиванин упал в канал, его похитили марсиане. Выдумай что-нибудь, ты же умеешь. Будет намного лучше, если… если… Лукас его не найдет.

Лукас. Сколько лет это имя не срывалось с ее губ! Лишь два слога, которые зазвенели в самых костях. Разлились в ней словно жидкий азот.

Печать надломилась.

По ее левой руке, тщательно скрытой натянутым рукавом, начал расползаться холод, словно тающий ледник. Непрошеный браслет неприятно врезáлся в кожу на протяжении всего визита Лукаса, но сейчас вдруг бешено задергался и сжал ее как удав. Зарядившись под мостом текучей энергией, он стал еще сильнее, чем раньше. Еще строптивее. Еще голоднее. Он инстинктивно рванулся за ее воспоминаниями.

Камёлё не растерялась. Она прижала руку к предплечью и крепко ударила глееваринским приказом. Серебристый холод молниеносно подался назад, будто сжались щупальца атакующего осьминога и он снова спрятался под камень.

Дело сделано. Она смогла с ним справиться – все еще могла.

Хоть это и было адски утомительно.

Ёлтаӱл смотрела на нее. Затем вздохнула.

– У людей всегда бывают проблемы, всякие разные. Никто не удивится, если ты будешь искать помощи. Сейчас скажу страшную вещь: говорить или не говорить Лусу о фомальчике – это далеко не первое дело. Надо сначала обдумать, как нам извлечь выгоду. Это ли не призыв к действию – что он нужен Кораблям?

– Для тебя будет главной выгодой никогда с ним не встречаться, – заверила ее Камёлё. – Именно потому, что он нужен многим совсем разным сторонам. – Она сбросила обувь и села на стул. – Никто не знает, о чем сам фомальхиванин думает. Он ведет себя совсем нерационально. И может быть смертельно опасным. Я послушала, что говорил зӱрёгал…

– Что говорил?! Зӱрёгал?! Ну даешь! – захихикала Ёлтаӱл. – Да-да, мне досточтимый Бука тоже кое-что нарассказывал, когда залез сюда! Он тоже был опасным, прям смертельно! Прям убийственным! Угроза физической расправой – аргументик весомый, но не говори, прошу тебя, что ты веришь этой ерунде. Зӱрёгал пришел убить фомальхиванина. Ну бывает так, что после этого человек немножко предвзят. – Ёлтаӱл уперла руки в боки. – Этот Аш~шад для Церкви как палка в колеса. Маёвёнё может взбеситься, увидев в новостях личико язычника. Но это все еще не значит, что он людоед. Покажи мне негодяя, который рисковал бы своей шеей ради каких-то чужих сопляков в поезде! И сама же говоришь, что он лучший. Прилепиться к нему – вот было бы дело.

– Тебе надоело волочиться за Аӧрлёмёгерлем? Я думала, у вас отличные рабочие отношения.

Ёлтаӱл махнула рукой.

– Ну да. Так и есть! Но ты знаешь, как бывает.

– Да – я знаю, как бывает. Так же хорошо, как и ты. Когда запахло жареным, Аӧрлёмёгерль за меня не заступился. Никто за нас не заступится, пойми! Могу лишь диву даваться, как тебе не надоест искать влиятельных защитников.

– У тебя, конечно, нет такой нужды, а? Ты никогда бы не спряталась, например, у медианта! – хихикнула Ёлтаӱл.

Камёлё стиснула зубы. Это замечание ее задело. На Ӧссе, где основой всех отношений были иерархия и уважение авторитетов, бытие и небытие каждого человека зависело от его способности выстраивать взаимоотношения. Видно, она не избавилась от этого типа мышления и на Земле. Ее уши кривились от язвительности. Да, хоть после бури она и сбежала домой, но затем снова закрыла свою квартиру и вернулась к Джерри. Она убеждала себя, что Джерри живет дальше от центра психотронного вихря. Ей казалось это совершенно естественным – он ее защитит.

«И это я не хотела напрашиваться! Ни к кому! Рё Аккӱтликс, как я до сих пор не избавилась от этого тупицы?!» – думала теперь Камёлё. Искать безопасности именно у него было дурацкой идеей. Это не помогало. Она сразу знала, что не поможет: осознание пришло еще в первый вечер, когда против зӱрёгала она все равно стояла сама за себя. А тот самодовольный хранитель злато-ало-черной бутылочки не смог бы ей помочь, даже если бы вдруг захотел. Со своими проблемами она справилась сама. И все равно уже две недели жила у Джерри. Он не был ей дорог, и все же она каждый вечер упрямо возвращалась в его квартиру вместо своей. Почему же? Теперь, когда она видела искорки насмешки в глазах Ёлтаӱл – когда она впитала в себя ее всезнающий взгляд и слабенький укол трёигрӱ,– ее осенило.

Это от Луса, а не от зӱрёгала она инстинктивно хотела защититься. Это Лус должен был увидеть ее с другим мужчиной. Ей хотелось хоть ненадолго быть с кем-нибудь, с кем угодно. Она бы ни за что не призналась Лусу, что все эти годы оставалась… одна.

Ёлтаӱл начала убирать со стола, но все не унималась.

– И вообще! Как это ты все знаешь, если якобы не знаешь ничего? Вон этот фомальчонок, может, и не от Кораблей смылся, – ворчала она под нос. – Может, он свинтил, как раз чтоб быть для всех еще ценнее. Подождет, пока за ним все побегут… и пока получит выгодные предложения…

– Ты бы на его месте так и сделала, а? – посмеивалась Камёлё. – Только если бы эти твои бутылочки хоть немного работали.

Кончики ее ушей кривились от иронии, когда она представила, какой эстрадный номер ей пришлось бы разыгрывать; но ее рука все равно неизбежно тянулась к горке кӧрша. Лус тоже брал из этой вазочки; она чувствовала следы его пальцев, записанные в информационных слоях, словно пятна сажи. Камёлё нащупала одно подходящее печенье, то, на котором сильнее всего застыли черные отголоски его ауры, и сжала его в ладони. Прикрыла глаза и подчинилась неизбежному. Впитывала всё: осколки льда, приливы силы, темноту.

Рё Аккӱтликс. Как близко к нему она вдруг оказалась!

Отчаяние залило ее словно холодная вода.

– Аш~шад с Фомальхивы давно получил лучшее предложение, – хрипло сказала Камёлё. – И я готова поспорить, что он достаточно умный, чтобы понять это. Если он отвернулся от него, значит, действует не из корысти. – Она положила печенье обратно в вазочку. Демонстративно отряхнула крошки с пальцев. – Пусть Лус бесится! Он тоже не глупый. И уже понял, что с фомальхиванином ничего не выйдет.

Ёлтаӱл с несогласием наблюдала за ней. Тишина между ними разрасталась как безудержный мицелий ядовитых грибов.

– Ты его прям ненавидишь, а? – проронила Прастарая. – Я понимаю, что мало приятного было… между вами двумя. Но ты скисла как старое молоко. Долго еще будешь мучиться? Будешь вечно от Лӱкеас Луса под стол прятаться?

– Чего?! Я? – взорвалась Камёлё. – Да мне плевать на него!

– Ты прячешься от него. Если бы тебе было все равно, ты бы не запарилась с невидимостью.

– Просто нет настроения! Не знаю я, о чем с ним разговаривать! Меня даже не удивляет, что своим тотальным цинизмом и фанатичностью он смог отвратить от себя фомальхиванина всего за неделю.

Ёлтаӱл лишь приподняла брови.

– Вот это я называю – принципиальная позиция! Рада слышать, что ты хорошенько расквиталась с прошлым, дочь! Лӱкеас Лус – козел паршивый. Так что теперь, когда тебя не обременяют никакие долбаные чувства, ты без проблем сможешь плести интриги против него.

– Ёлтаӱл… – беспомощно начала Камёлё.

– Что фомальчиком не руководит корысть – это все полная чепуха. На свете не существует никаких других мотивов, кроме корысти. – Ёлтаӱл театрально раскинула руки, широкие рукава ее одеяния заколыхались. – Жизнь – это спекуляция! Все наше банальное и тоскливое повседневное существование… все наше убогое бестолковое шатание в пекле недовольства Аккӱтликса… – это ведь просто куча договоров и платежных поручений! – пафосно гремела она. – Можно разбросать людей по шкатулкам по тому, в какой валюте они хотят свою мерзкую проклятую зарплату: хотят они чувства и идеалы, славу, хороший трах или смысл жизни… или же, к примеру, как раз-таки бабло; но никто не исключение, ни у кого нет патента на божественное равнодушие! У сильного мага с Фомальхивы тоже есть своя цена. И совсем не важно, измеряется ли она деньгами.

Камёлё закатила глаза.

– Тогда выдумай что-нибудь и купи уважение к старости, мать, иначе твои излияния никто не будет слушать.

Старая ӧссеанка перестала декламировать, ее волнующиеся уши и рукава обвисли. Она наклонилась к Камёлё и посмотрела ей в глаза.

– Найди фомальхиванина. Это лучшая идея, какая только может быть. Может, парень и умеет прятаться, может, протонация сейчас раскурочена – но он все равно долго не выдержит – вот увидишь. Как только ему захочется сделать что-нибудь интересненькое, он снова будет тут как тут. Подкарауль нужный момент. Узнай что-нибудь о нем. Если тут целый аукцион, грех пройти мимо.

В передней части магазина звякнул колокольчик. Ёлтаӱл оглянулась через плечо и начала пятиться к дверям.

– Ну, ну, иду уже!

Она понизила голос.

– Не думай – у нас есть что предложить фомальчику. Доступ к Ӧссе. Мои знания о положении, твои знания глееват. Хоть я и не ведаю, что он из себя представляет, зато мне точно известно, чего можно ожидать с так называемой нашей стороны. И мне не надо долго решать, кому я не хочу помогать.

Напоследок Ёлтаӱл пришпорила Камёлё легким трёигрӱ, взбила свои рукава и отправилась обслуживать покупателя.

Камёлё осталась одна. Из соседней комнаты она слышала эту лживую бабку, которая нахваливает гарантированно настоящие амулеты, содержащие гарантированно действенную герданскую магию. Жизнь – это спекуляция – конечно!

Глеевари закрыла глаза. «Что бы купила я, будь у меня возможность? – хмуро размышляла она. – Свободу? Независимость? Внутреннее спокойствие?»

Горло свело от жалости. Ответ был самым мучительным из возможных. «Я не купила бы ничего».

Все это ей уже предлагалось, и даже бесплатно, а она все равно не приняла. Лишь теперь, когда фомальхиванин с таким фурором объявился на Земле, а тем более в компании Луса, она в полной мере осознала, как мало взяла за эти четыре года, которые были так кстати, чтобы освободиться от несвободы, зависимости и беспокойства. Вся мнимо нормальная жизнь, которую она вела на Земле, была лишь иллюзией. Она не стремилась в будущее, а лишь оглядывалась назад. Камёлё не нашла на Земле друзей. Не нашла любовника. Не пыталась делать что-то осмысленное. Это был лишь постоянный побег, при котором она, однако, не сдвинулась с места – потому что так и не разорвала невидимую нить между собой и Лусом. Сейчас у нее не было ничего земного вокруг, ничего своего собственного, что давало бы ей опору. Ведь все, что когда-либо играло для нее роль, были старые события на Ӧссе.

Все это время она подсознательно ждала именно этого.

Когда Корабли заметят.

Когда обрушится небо.

Когда фомальхиванин объявится, как это предсказал Аӧрлёмёгерль, а Лус окажется рядом.

Глава четырнадцатая

Посылка с душой

– Нет, у меня нет информации. Фомальхиванина я не видел со вчерашнего вечера. Кроме того, я не уполномочен говорить от имени Совета, – повторял Лукас в нетлог. – Свяжитесь с директором или с пресс-центром.

Приближался вечер, и звонки были не столь частыми; бо́льшая часть медиантов поняла, что от него новой информации они не дождутся, так что поспешили наброситься на более многообещающих жертв, то есть на Совет и на Стэффорда. В других обстоятельствах Лукас не натравил бы их на своих коллег; он бы считал своей моральной ответственностью снова и снова расхлебывать эту неаппетитную кашу лично и защищать Совет, пока не откажут голосовые связки. Однако после обвинения, которое бросил ему в лицо Стэффорд, его совесть отказалась от любого вмешательства. Она просто передала командование инстинкту самосохранения.

Несмотря на это, попытка доехать домой была глупостью. К счастью, он посмотрел в окно такси ровно в тот момент, когда кабина начала опускаться, и увидел у входа кучку репортеров. Это были самые выносливые из них; они не пошли с толпой, которая тянулась к зданию Совета, потому что либо надеялись на какое-то разоблачение, либо, наоборот, до них еще не дошло старое. Лукас ни минуты не колебался и на пульте такси вручную ввел другой адрес. Лишь благодаря практике безошибочного ввода на ӧссенских клавиатурах, у него не затряслись руки, так что кое-как он успел. Кто угодно из медиантов там внизу мог заметить, что одна из кабин замедлила ход, и догадаться, что там сидит Лукас и пытается сбежать. Только когда такси снова набрало скорость и уже не казалось, что преследователи станут бросаться в ближайшие пустые такси, Лукас немного расслабился. А в интересах своего душевного равновесия он сделал то же, что перед посещением магазинчика, – выключил нетлог.

Не то чтобы так можно было сбежать. В Сети есть функция отслеживания и выключенных нетлогов. Если бы Лукас хотел действительно исчезнуть – от медиантов ли, от Стэффорда или полиции, – он давно бы раздобыл мицелиальную завесу. Однако на самом деле он не думал, что ему непосредственно грозит преследование. Стэффорду в этот момент медианты задают такую работу, что у него нет времени и на чашку кофе, – что уж говорить о щекотливых переговорах с полицией. Если что, он скорее наймет детектива и отправит его на розыски. Лукасу было все равно. Поскольку он собирается и дальше ходить на работу, его все равно будет легко отыскать. Если он и может в чем-то увидеть гарантию своей безопасности, так точно не в способности удирать от частных сыщиков, а в своей ценности. Стэффорд наверняка уже после первого десятка звонков счел, что еще будет нуждаться в своем переговорщике. Сам он Аш~шада из шляпы, словно кролика, не вытащит. И по той же логике он убежден, что обвинение в госизмене для Лукаса является отличной мотивацией. Такая вот гильотина над головой – веская причина ускоренно найти фомальхиванина, загрызть и принести хозяину на коврик.

«Да, дорогой Рой, определенно веская – но лишь в той степени, в которой у меня может быть причина, – иронично уточнил про себя Лукас. – В той степени, в которой это вообще стоит усилий… когда твоя аура насквозь черная».

Он включил нетлог и позвонил Пинки. Предупредил ее, чтоб она не возвращалась к нему домой, что он приедет к ней. Пообещал, что по дороге остановится у рыбного ресторана и возьмет что-нибудь к ужину – это была коварная интрига, чтобы сохранить свой желудок от битвы с холодной пиццей с салями; вино подразумевалось само собой. Ничего больше он не сказал. Хотя от него это ожидалось как от настоящего эгоистичного чудовища, он проморгал шанс испугать ее до смерти и воздержался от всех многозначительных замечаний об одном деле, которое им двоим нужно вместе обсудить. Ведь с его испорченной аурой, вполне возможно, это письмо и не стоит усилий.

Визит в ӧссенский магазинчик был приятным, но Лукас не мог сказать, что верит старой Ёлтаӱл. И, несмотря на все ее намеки, он совсем не был уверен, что хочет видеть это письмо.

Рё Аккӱтликс, он ведь так давно знал, что Пинкертинка что-то от него скрывает! Если бы он думал, что схватить ее за шею и вытрясти тайну – это отличная идея, то так бы давно и сделал. Открытие, что гипотетическое что-то может оказаться именно отцовским письмом, не отменяло его полного нежелания устраивать у нее в гостиной показательный допрос, суд и экзекуцию. Что бы Аш~шад о нем ни говорил, у Лукаса не было запасов садизма такого рода; на самом деле и ни тени желания видеть Пинки, с плачем бросающуюся к его ногам, дрожащую от страха, глотающую слезы и унижение. Кроме того – с практической точки зрения – именно на его носовой платок, его рубашку и его голову обрушится поток слёз и в конце концов их придется сушить и выжимать.

Письмо.

Старый профессор так запланировал. У него был иммунитет к слезам, а платков достаточно. Он налил Пинки немного гӧмершаӱла, пристально посмотрел ей в глаза и со всей рассудительностью привел в действие свою коронную чувствовыжималку. Кто знает, что ей пришлось пообещать, пока она рыдала в его кабинете. А почему бы и нет. У старого профессора явно не стоял за спиной какой-нибудь Аш~шад, который обвинил бы его в недостатке приличия.

Чем ближе такси подбиралось к дому Пинки, тем сильнее назревало и набухало в Лукасе его решение.

«Никогда. Никогда, Джайлз Хильдебрандт! Ты всегда ко всему меня принуждал, принуждал меня стоять на коленях; но больше этого не будет! Мне не нужно это письмо; я не хочу открывать конверт, в который ты запихнул черт знает какие отбросы своей души, открывать лишь потому, что ты был моим отцом!

Почему, черт возьми, вы не можете забирать все с собой в могилу?!.»

* * *

Л

ишь на следующий день по дороге на работу Лукас снова включил нетлог. Он ожидал, что его тут же начнут доставать медианты, злопыхатели, федеральная полиция, ӧссеане или же враги… или, быть может, ему позвонит и Стэффорд; но на самом деле первым, кому он понадобился, был диспетчер курьерской службы. Он спрашивал предполагаемый адрес в ближайший час.

Посылка была из «Спенсер АртиСатс». В собственные руки.

Лукас сначала подумал, что в посылке вполне может оказаться бомба; но затем рассудил, что у Трэвиса таких удачных идей не бывает, и дал им адрес своего офиса. В течение часа эта штука оказалась у него на столе.

Таким архаичным способом, кроме бомб и коробок конфет, в основном посылали оригиналы договоров, которые необходимо было подтвердить на бумаге. Но в конверте, если судить на ощупь, был лишь микрод. Лукас смотрел на него без малейшего желания открывать.

И все-таки оно теперь у него, хотел он этого или нет! Вот что он получил, не захотев потребовать отцовское письмо у Пинки? Поменял одно на другое? Лукас серьезно сомневался, что выиграл на этом.

Он мог представить совершенно точно, чего от него хочет Трэвис. Это будет измученная просьба о помощи – какое-нибудь трясущееся «пожалуйста, Люк, я так больше не могу!». Сколько людей вот так хватало его за рубашку, воздевало руки и возлагало на него надежды?

«Трэвис, избавь меня, будь так любезен! Это я должен тебе помогать? Проверь свою совесть: кто заварил эту кашу со Стэффордом, а?» – обратился Лукас мысленно к коричневому конверту. Но не было смысла в чем-либо упрекать Стэффорда. У него позади, весьма вероятно, несколько худших дней и ночей его жизни: он пережил все, от физических симптомов до приступов агрессии, жалости к себе и бешенства; а за его спиной стояли ӧссеане и подсовывали разные свои планы, которые он со своим характером моллюска не нашел бы сил отвергнуть и в куда более вменяемом состоянии.

Лукас знал, что точно действует против синдрома отмены: выбросить весь чай и подождать пару дней или, скорее, недель. Рецепт прост. Только жутко тяжело это сделать.

В конце концов, даже ему самому не удалось с первого раза. Получилось лишь позже, когда он окончательно переехал из дома. Ему помогла эффективная медицина, которую, однако, Трэвису с его зарплатой он едва ли мог прописать: тотальный недостаток денег в сочетании с твердым убеждением, что он не хочет и не будет обворовывать старушек. Тысячи часов, проведенных над жутко унылыми ӧссенскими знаками, воспитали в нем волю куда сильнее, чем обычно бывает у людей, которые добираются до наркотиков из сибаритства или от скуки. У него была в запасе годами взращиваемая способность в течение долгого времени терпеть неудобства. И, кроме того, ему не пришлось преодолевать юношеское упрямство и мириться с семьей, чтобы стать порядочным гражданином; классическая схема в его случае пошла наперекосяк. Отец привел его к зависимости, а Лукас ненавидел его так страшно, что боролся за свободу как сумасшедший.

Однако Лукас не мог себе представить, что Трэвис сумел бы повторить его метод. Кому-то следует повесить на рот замок и связать руки, потому что те явно его самовольно предают и хватают все, что пахнет грибами. Лукас в целях детокса мог бы депортировать его в отцовский дом. Там все обустроено для таких мероприятий.

Он усмехнулся. Мысль о том, как он неделями держит шефа «Спенсер АртиСатс» в заключении в гардеробе Софии, была и правда забавной. Куда там, Трэвис совсем не такой, как он. Ему может помочь совсем другое. Лукас разумно взвесил свои возможности, способности и ответственность и решил, что в случае необходимости позвонит Дюваль. Мир полон психотерапевтов, специализирующихся на бережном и эффективном лечении разнообразных зависимостей.

С этим убеждением он энергично разорвал конверт и вытряхнул микрод на ладонь. Вставил его в проигрыватель.

Он и правда был от Трэвиса. Запись сделана сегодня ночью. На ней была видна квартира, согласно ожиданиям Лукаса, в люксовом современном стиле, балансирующем между напыщенностью и китчем, в тысячу раз дороже, но в то же время в тысячу раз уютнее любого гостиничного номера. Трэвис выглядел опустошенным. Конечно, за пару дней едва ли можно значительно похудеть, но в его случае казалось так. Растрепанные волосы, ввалившиеся, совершенно серые щеки, над которыми невменяемо блестели глаза. Его пропитанная потом рубашка с короткими рукавами свидетельствовала о том, что он именно в той фазе, когда становится страшно жарко – и в то же время шерстяное одеяло у его ног говорило о том, что фазы жара регулярно чередуются с таким же страшным ознобом. Трэвис сидел на гигантском диване, так мягко обитом и таком глубоком, что безнадежно в него проваливался и задыхался, а подбородком упирался в самые колени. При взгляде на блестящую обивку из кремово-белой кожи Лукас слишком живо вообразил, как влажно и липко этот материал прилегает к вспотевшей спине человека, которого трясет в приступе тошноты. Нет, это точно была не та мебель, на которой Лукас предпочел бы страдать.

– Я решил, – хрипло заговорил Трэвис. – Что сделаю эту запись. Для тебя. Господи, Люк, ты единственный, кто меня понимает. Ты сможешь понять, каково мне.

Он потянулся за полотенцем и вытер лицо.

– Я… я знаю, что повел себя с тобой не очень хорошо. Ты все время пытался мне помочь, предупреждал меня заранее, а я… а я… я тебя подставил. Я расторгнул спонсорский договор, но только потому, что мне так сказали ӧссеане. Я был в бешенстве и хотел тебе навредить, но… Господи, Люк, если бы ты был тут со мной! Ты бы точно смог меня подбодрить. Но я боюсь, что… что ты злишься на меня.

По лицу Трэвиса тек пот. Он так заикался, что его было сложно понимать.

Лукаса передернуло. Нет, он не злился на Трэвиса. Ему было жаль его. Однако он решительно не был уверен, как долго его желудок позволит смотреть на это.

– То, что происходит со мной… это очень страшно. Мне так плохо. Но я не могу никуда пойти… понимаешь, Люк… ни к доктору, потому что человек в моем положении, конечно… просто не могу позволить себе такую публичность и такой позор, что, мол, принимаю наркотики и…

Трэвис вновь вытер лоб.

– Разумеется, так слава морская… мирская… ну, знаешь эту поговорку, да? Уже не будешь заботиться о положении, о достоинстве, когда тело так… Знаешь, я постоянно трясусь так… так, будто бы внутри, если ты понимаешь. Ноги сводит судорогой. Колет под ребрами. Еще сердце колотится, и я не могу… не могу нормально помочиться. Это ужасное чувство – стоять над унитазом полчаса и… и… – Он осекся. – Постоянно дергаются пальцы и кажется, будто… будто я парю немного над землей, если понимаешь, о чем я. Господи, опять холодно! Я все время трясусь.

Трэвис замолк, потянулся за одеялом и обернулся им.

– Тяжело обо всем этом говорить, но если ты сможешь понять, каково мне…

Лукас закрыл глаза. Он прекрасно понимал, каково Трэвису, и без описания проблем с мочеиспусканием. Кому-то стоило бы посоветовать Большому Боссу пить много воды, залезть в ванну и любезно не делать подобных записей; но самому Лукасу не хотелось. Он до неприличия устал.

Тогда ночью в здании «Спенсер АртиСатс» он послушался своих инстинктов и совести; будто в ситуации, когда без раздумий бросаешься в воду за кем-то тонущим. Если объективно, это было правильно. Хоть какое-то вмешательство было необходимым. Лукас сам принял это решение, потому что никогда не относился серьезно к авторитетам; он всегда предпочитал полагаться на себя, а не звать к тонущим спасателей. Но теперь он начинал сожалеть, что впутался в это лично вместо того, чтобы просто сообщить Дюваль, у которой для подобных ситуаций есть образование, грант и полномочия.

До Лукаса донесся дрожащий голос Трэвиса:

– …конечно, кажется, что проблемы с потенцией в моем возрасте несколько преждевременны, но… но, возможно, это в целом связано со стилем жизни. Я совсем не закрытый человек. Я чувствительный, иногда пугливый, это правда, но люблю компанию. И страдаю, когда ее нет. Не хочу хвастаться, но про меня говорят, что я веселый и очаровательный, и… и… Но это на поверхности. Ты не представляешь, как… как я на самом деле ужасно одинок. Глубоко, страшно одинок, Люк. У меня нет женщины. Уже несколько лет. Вероятно, это потому, что моя мать была такая…

В этот момент Лукас вскочил с кресла, бросился к проигрывателю и выключил запись. Сделал он это по двум причинам, которые пронеслись в его голове практически одновременно. Взглянув тут же на дисплей на полную длительность записи – а это были сумасшедшие четыре часа двадцать пять минут! – он лишь подтвердил свои мысли.

Прежде всего: Трэвис записал это ночью в состоянии полной невменяемости. Утром отправил. У него не было времени пересматривать. Не было времени обдумать. Если время будет, он, вполне вероятно, пожалеет, что не оставил это при себе… и уже никогда не простит никого, кто это видел.

Если время будет.

Это была вторая причина – внезапное осознание, что может значить подобный вид исповеди. Лукас упал обратно в кресло, открыл нетлог и набрал номер Трэвиса.

– Ошибка. Абонента не существует. Номер не входит в Сеть, – сказал ему механический голос.

На самом деле этого уже было более чем достаточно, если учитывать ӧссенские мерки непрямого разговора: намек, которого хватит для понимания. Но Лукас все равно позвонил также Трэвису в офис и испытал все это: жуткая суматоха, истеричная секретарша, каменное лицо парнишки из полиции, который как раз готовил документы и стол. Вспотевший заместитель в плохо сидящем пиджаке говорил заикаясь и шепотом, будто боялся, что любое произнесенное вслух слово привлечет к нему внимание органов правопорядка, медиантов или духов.

– Да, к сожалению, должен сообщить… как мы только что узнали… трагедия, мы все находимся в шоке. Тело обнаружено час назад у него дома. Пока не предполагается никаких обвинений, но… нет, нет, его мотив неизвестен.

Лукас выразил соболезнования и повесил трубку.

Долго сидел неподвижно и молча.

Никаких обвинений. Он ухмыльнулся. Что это вообще значит? Они легко могли найти какую-нибудь связь с ним: свидетельство охранника в субботнюю ночь или курьера сегодня; но Лукас не слишком переживал. Земное правосудие все равно не сможет этого постичь. Оно никогда не осмелится назвать своим именем то, что сам Лукас видит так ясно.

На нем была двойная вина. Он отобрал у Трэвиса земную жизнь… и отобрал у него также ӧссенскую смерть.

Трэвис наверняка наглотался таблеток или выбрал другой изысканный способ – это точно не было чем-то связанным с текущей кровью или со свободным падением, ни с чем, что требует смелости. Если бы Лукас не вмешался, результат был бы тот же – через неделю, или вчера, или также сегодня; однако смерть была бы бесконечно слаще, на мандале, в объятиях Вселенной… и без записи где угодно, кроме Божьего лика.

Лукас достал микрод из проигрывателя. Он сомневался, что когда-либо найдет в себе силы посмотреть запись до самого конца. Четыре часа двадцать пять минут, ну, всё-таки! Парад мучительного стремления спешно обеспечить бессмертие всем порывам души, воспоминаниям и проблемам с выделением… эссенция неловкости и унижения… эталон смехотворности, уцелевшая в веках мелочь – вот что осталось от Роберта Трэвиса! У Лукаса было призрачное ощущение, что он держит в руках не микрод, а его душу; а также призрачное убеждение, что Трэвис посылал его с тем же ощущением. Тяжелая ответственность, которая вот так вдруг повисла на шее Лукаса. Тяжесть надежд. Душа не стоит хранения, но и выбросить нельзя. Смотреть на нее невозможно, но в ком найдется смелость удалить ее?

Лукас пожалел Аккӱтликса, который, будучи богом, копается в подобном целыми днями.

Глава пятнадцатая

Йота Ауригэ

Фиона Фергюссон разложила на столе кучку бумаг и нацарапанных заметок. Все это она раздобыла в течение последних трех дней. Просыпалась по несколько раз за ночь и писала как сумасшедшая. Тут было много всего. Но она не могла разобрать.

Бумажки были помяты – в конце концов, она делала записи в кровати, в темноте и наполовину во сне, – еще и потасканы оттого, что она целый день их раскладывала, комбинировала и пыталась в них разобраться; но Фиона давно знала, что неразумно красиво переписывать все начисто, потому что так может быть утеряна часть информации. А для этих записей правило действовало вдвойне. Кроме нескольких предложений на терронском, там были одни цифры и незнакомые слова. Большую группу составляли знаки – вполне возможно, ӧссенские.

С ними она сама не справится. Можно попробовать отгадать отдельные фразы, но этого не хватит. Это наверняка цитаты, а в таком случае главную роль играет контекст. Даже если бы ей повезло и она нашла бы все знаки в словаре, она ни за что в жизни не обнаружит связи. Конечно, раньше у нее бы не возникло проблем. Она бы собрала бумажки и отнесла их в лардӧэн, где Прастарая бы ей все прочитала. Но идти к Прастарой она не отваживалась. К специалистам по Аккӱтликсу дорога теперь закрыта.

Показать их она могла разве что Хильдебрандту.

При мысли о нем Фиона ухмыльнулась.

Кто высоко летает, тот низко падает; чего она ему от всей души желала. Ее подруга Элис из архива исследований была после того воскресного выступления охвачена восхищением, которое граничило с душевной болезнью, но это не отменяло факта, что его позиция в Совете была в опасности. Когда Фионе в понедельник, после выступления, позвонил Стэффорд и поручил организовать розыск фомальхиванина, она сразу поняла, что в планах Лукаса что-то пошло не так. Она раздумывала, стоит ли сохранить деликатную сдержанность, но так как привыкла решать дела сразу, то спросила напрямую и в этот раз.

– Нет, Лукас Хильдебрандт не имеет никаких полномочий вести переговоры с фомальхиванином, – сказал Стэффорд. – То, что он сделал вчера, было своевольным их превышением. С самого начала я поручил дело вам, Фиона, и это поручение еще в силе. Я понимаю, что Хильдебрандт вмешался и буквально воспрепятствовал вашей работе. Я уже дал ему понять, что не одобряю такой подход.

«А если бы у него случайно вышло? – думала про себя Фиона. – Если бы фомальхиванин не сбежал от него и Лукас бы сегодня утром с большим фурором привел его к тебе в офис? Тогда бы ты по-другому запел, а? Сыпал бы ему лепестки роз под ноги, выстрелил бы из пушки и повысил ему зарплату». Но вслух этого не сказала.

Дело все равно было не в Стэффорде. Не было смысла хотеть ему угодить. Фиона будет искать Аш~шада прежде всего ради себя.

Ведь найти его – ее предназначение. То, что шеф неожиданно оказывает ей поддержку, можно воспринимать как непрямой намек Судьбы, которая через него добавляет ей уверенности в себе – что, конечно, приятно, но совсем не обязательно. Нужно быть совсем слепой, чтобы не чувствовать своего предназначения. Фомальхиванин тоже это чувствует. Потому он ушел от Лукаса. Теперь он лишь ждет, когда она сможет с ним связаться.

Фиона углубилась в работу. Отложила записки из снов и провела понедельник в поиске рекомендаций и в звонках в детективные агентства. Дважды она отгоняла от своего стола Элис, которая пристраивалась рядом и пыталась ей рассказывать, как прекрасен был Лукас Хильдебрандт, когда говорил с медиантами. Фиона выбрала три самых многообещающих агентства и согласовала встречи. Во вторник обошла все; на работе ее почти не было, потому Элис она выгнала лишь раз. Сегодня она договорилась с одним из детективов. Конфиденциальность была гарантирована: детективные агентства не подчинялись закону об информации. Фиона могла быть спокойна. Наконец всё снова в ее руках.

Кроме того, что именно сегодня – среда.

Когда Фиона вернулась в офис и выгнала Элис, то снова разложила перед собой нечитаемые плоды своих снов. В голове назойливо крутилась мысль, что она все же могла бы зайти к Прастарой. В конце концов, она пока не так уж и провинилась – во всяком случае, не явным образом. Ослушалась приказа Матери – это так. Улетела на Марс против ее воли. Но Мать сама, в свою очередь, ослушалась приказа зӱрёгала. Там на Деймосе, после смерти Рут Дэш, зӱрёгал отчетливо говорил о бунте. Если бы он сам не был на данный момент мертв, у Прастарой могли бы быть большие неприятности. Фиона в последние дни обдумала, что же произошло в лардӧэне: зӱрёгал наверняка знал о Марсе, фомальхиванине и ее полете, потому пришел к Прастарой и под прикрытием мицелиальной завесы приказал ей, чтобы та заставила свою ученицу убить фомальхиванина. Однако Прастарая вместо этого предупредила Фиону, чтобы она в это не впутывалась. Хотела уберечь ее от неприятностей. В общем-то, Фиона должна быть ей благодарна.

Стоило бы из приличия заглянуть к ней. Поблагодарить за все. По крайней мере, попрощаться. Даже если бы последовали упреки, все-таки… она ходила туда столько лет! Неделю за неделей. На каждую мессу. Там осталась приличная часть ее жизни.

Но Фиона боялась. Она не могла представить себе, как пережить взгляд Матери. Пережить еще одно богослужение. Сразу же будет видно, что она бесконечно от этого отдалилась… что больше уже не верит насекомьему шуту, который стоит там на алтаре.

И что она нашла кое-что получше.

«Быть может, это бы слишком ранило Прастарую, – думала Фиона. – Она рисковала ради меня… и получит такую неблагодарность. Если я и пойду попрощаться, то только чтобы успокоить свою совесть – а не потому, что могла бы ее этим как-либо обрадовать. Может, лучше будет оставить все как есть».

Ее взгляд вновь скользнул по нацарапанным данным.

На самом деле она надеялась, что ее сны будут касаться фомальхиванина и дадут подсказку, как его найти. Вместо этого, кроме ӧссенских знаков, она получила сплошную бессмыслицу. Теперь, когда у нее наконец была свободная минутка, она выбрала из бумажек те, на которых был хотя бы терронский текст, и подключилась к Сети.

Отбросила в сторону слово «Тликс», что, очевидно, было лишь информационным шумом – и совсем не частью имени Аккӱтликса; она бы и не записала этого, если бы ей не снилось две ночи подряд. Очень назойливо, будто капает сломанный кран: Тликс, Тликс, Тликс. С этим было связано еще одно предложение, которого она совсем не понимала. Оно просто пришло на ум, когда она утром держала карандаш в руке: «Цирдах тоже с Тликс, но они этого не знают». Цирдах мог быть человеком, Тликс – каким-то местом… но из этого все равно ничего не выходило. Сеть, конечно, таких слов не знала.

Также здесь был трехбуквенный код и ряд цифр. Когда Фиона набрала их в браузере, Сеть выдала ей статью из «Официального каталога звездных и межзвездных объектов Содружества Земли»: речь шла о звезде йота Ауригэ – о йоте Возничего. Фиона не припоминала в связи с ней ничего примечательного. Однако это еще ничего не значило; различными космическими местами она всегда интересовалась скорее с юридической точки зрения, а на йоте Возничего, видимо, никто ни с кем не судился.

Фиона отложила бумажку, на которой сегодня посреди ночи нацарапала настоящий крик в темноту: «На Плутонелле опять всё разрушили!» Вместо этого она ввела еще одно число.

Это было настоящее сокровище: пароль доступа к здешней внутренней базе информации о сотрудниках. Несмотря на то что Фиона также была сотрудницей Совета, у нее не было полномочий копаться в базе, так что она быстро отменила запрос и отложила это дело на более удачный момент. Сейчас, в полдень, вокруг было слишком много людей; как минимум стоило ожидать, что сюда опять завалится сумасбродная Элис. Фиона не была бы в восторге, если бы в такой момент кто-то заглядывал ей через плечо.

В ее руке оставалась еще одна бумажка с вразумительным терронским предложением, на этот раз пугающе многозначным: «Снаружи, в космосе, начало уже положено». За ним следовало несколько букв и цифр, но уже в знакомом формате; наверняка снова какая-то база Совета. Фиона ввела их в локальной сети.

Конечно. Это был здешний «Каталог потенциальных планетарных систем», в нем оценивались космические объекты, которыми занимались передовые мировые команды исследователей. Увидев, на какую статью ведет ссылка, Фиона поняла, что это уже не случайность.

Йота Возничего.

Фиона вздохнула. Если она правильно помнила, Фомальгаут был альфой Южной Рыбы. Хоть она и не носила в голове звездную карту, но в любом случае ей потребуется дикая фантазия, чтобы представить, как это можно соотнести.

Она уже потянулась за следующей бумажкой, когда в двери вломилась Элис.

– Пойдем со мной! – зашипела она. – Пойдем! Бегом! На обед! Сейчас же!

Фиона заскрипела зубами.

– У меня тут кое-какое…

– Пожалуйста, Фионочка, пойдем сейчас!

Фиона поняла, что ее стол полон бумажек, которые совсем не похожи на работу. Поняла она и то, что в последние три дня постоянно отшивает Элис. Друзей у нее было не так много, чтобы постоянно ее выгонять. Фиона спрятала бумажки и смиренно вышла за дверь.

Только там она осознала, во что ее сейчас впутают. Рё Аккӱтликс! Но выхода не было, если она не хотела с Элис подраться.

Конечно, Элис всегда нравился Лукас. Вид того, как ее идол бегает под падающей скоростной дорогой, явно лишил Элис последних остатков рассудка. Теперь ее деградация достигла такой планки, что она духовно оказалась на уровне шестнадцатилетнего подростка; иначе Фиона не могла объяснить себе, что ей даст выслеживание в коридоре и выстраивание планов, как с великолепным Лукасом Хильдебрандтом столкнуться в столовой. В результате этого всего она, Фиона, адепт мистического посвящения, в последующие минуты была депортирована сумасшедшей Элис вниз, осчастливленная подносом, на который посмела быстро положить куриную ножку и немного салата – однако без хлеба и напитков, чтобы кто-нибудь тем временем не занял тот стол! – после чего Элис подтолкнула ее к стулу, где ей было позволено сесть сбоку от Змея Хильдебрандта.

– Тут же свободно, да? – убедилась Элис.

– Конечно, – сказал Лукас не поднимая глаз.

Элис упала на стул. К счастью, у нее не было напитков, которые могли бы пролиться, или липкой еды, которая от ее трясущихся пальцев забрызгала бы одежду людям поблизости. Элис нервно вгрызлась в кусок сухого хлеба и бросила на Фиону умоляющий взгляд, который несложно было перевести в слова: «Господи, Фионочка, быстро начни интеллигентный разговор о погоде!»

Фиона ухмыльнулась. «Ага, погода; спрошу его, понравилось ли ему торнадо у Стэффорда, – подумала она в порыве злорадной ненависти. – Или не было ли вестей о сдутом ветром фомальхиванине; это разозлит его сильнее». С отвращением Фиона смотрела, как Лукас неспешно режет кусочек жаркого. В этот момент ее глаза зацепились за его тонкие пальцы. Она смотрела на мозаику покрасневшей кожи и засохшего синего геля и вдруг живо представила, как эти руки изо всех сил держат умирающего зӱрёгала… в том адском пекле, в ту ужасную минуту. Лукас наверняка знал, что дорога падает. Было ли ему страшно?

Ну, Фиона решительно и от всей души желала ему изрядной порции ужаса.

Она отвела глаза. «Жаль. Я могла подсунуть Элис ту стопку ӧссенских знаков. У нее была бы тема, у Лукаса возможность покичиться своим умом, а для меня – хоть какая-то польза от этой дурацкой ситуации», – хмуро рассудила она и занялась своей курицей.

Но вдруг осознала, что может все же кое-что предпринять.

– Слушай, Элис… не знаешь, что такого особенного в йоте Ауригэ? – произнесла Фиона жуя. – Ты ведь вечно копаешься во всяких исследовательских отчетах. Наши корабли там не садились, да? Или я ошибаюсь?

– Не помню, – сказала Элис. – Но это не обязательно был корабль Совета; насколько я знаю, герданцы…

– Возможно, это как-то связано с Тликс, – быстро перебила ее Фиона, пока Элис не запнулась и не помешала. – То есть… я, к сожалению, не знаю, где точно это находится, но название звучит как Тликс, Т-Л-И-К-С…

– Мне это ни о чем не говорит.

Разумеется; Фионе это тоже ни о чем не говорило. Она понятия не имела, какой вид объекта может из себя эта Тликс представлять – корабль ли это, база, город или, быть может, святыня. Она не упрекала Элис за то, что у той нет информации. В конце концов, она и не хотела получить информацию от нее. Но за ее недогадливость Фиона бы Элис придушила.

– Понимаешь… я разбираюсь в юридических делах, но, когда речь идет о первичном исследовании Вселенной, у меня нет соответствующего образования. Однако на этой йоте Ауригэ должно быть что-то весьма примечательное – либо с точки зрения астрофизики, либо…

Фиона чувствовала, как вдохновение покидает ее.

– Либо… с культурной, – договорила она. – Но, возможно, это связано с религией, – добавила она сверху из усердия.

– Астрофизика! – обрадовалась Элис.

Наконец в ее мозгу соединилось то, что должно было соединиться.

– Это ведь твоя специальность, Лукас, – выпалила она и повернулась к их тихому сотрапезнику.

Затем замялась и вцепилась пальцами в свой бедный хлеб.

– Ты что-то такое изучал. Не знаешь что-нибудь о бете…

– Йоте Ауригэ, – поправила ее Фиона.

Лукас медленно поднял голову. Фиона невольно заметила, что и сегодня он выглядит страшно уставшим.

Но он улыбнулся.

– По-моему, ничего примечательного там нет, Элис, – проронил он. – Обычная скучная звезда. Мне кажется, туда и правда собирались лететь какое-то время назад, но потом посчитали это неперспективным. С тех пор, очевидно, она все еще преследует тех, кто читает юридические документы.

Элис подобострастно захихикала, что Фиона расценила как подлое предательство.

– Ты не любишь юристов!

Фиона сжала зубы. «Если начнутся шуточки о юристах, я ухожу», – решила она.

– Я не говорил этого! Я их уважаю, – сказал Лукас. – Как и всех специалистов.

– Но ведь точные науки намного благороднее. Разве тебя не привлекает проведение настоящих исследований?

Лукас пожал плечами.

– Я не слишком-то хороший астрофизик, хоть у меня и есть бумажка, – заверил он Элис с улыбкой. – Уже десять лет я не решал ни одного уравнения. Если бы мне кто-то сейчас показал мою собственную дипломную работу, я бы наверняка и не понял, о чем в ней идет речь.

– Ты преувеличиваешь!

– Совсем чуть-чуть. Признайся, Элис, – что ты помнишь из школы?

Разговор свелся к Элис, там и остался. Фиона с тихой яростью кусала свою курицу без хлеба… едва ли в полуметре от них и все же в демонстративной изоляции. Эти двое игнорировали ее. Отлично. Она хотя бы могла спокойно проклинать себя.

Потому что только что допустила грандиозную глупость.

Лукас Хильдебрандт был из тех, кто всегда должен найти идею. Фиона предполагала, что он начнет добывать из головы все возможное, лишь бы их поразить. Однако он, прежде всего, совсем не был дураком. Стоило подумать, что, будь на йоте Возничего что-то примечательное – что-то хоть немножко важное, о чем бы он знал, – конечно, он ей об этом не сказал бы. Почему он должен делиться тайнами? Он оставит их себе… и к своим сведениям добавит еще одно – что Фиона об этом знает. Почему, черт возьми, вместо курицы она не откусила себе язык?

До нее донесся смех Элис. Фиона доела последний кусок, бросила вилку на поднос и встала.

Слушать этого ей не хотелось.

* * *

П

осле обеда к ней снова ворвалась Элис. Фиона прослушала подробное описание того, как ее подруга еще и пила кофе со Змеем Хильдебрандтом. Она зареклась, что не будет себя вести гадко с Элис, и придерживалась этого – выпроводила ее в коридор совсем незаметно, по-дружески и мило. Теперь, когда Элис выговорилась, можно было надеяться хоть на минуту покоя.

Фиона распечатала о йоте Возничего все, что смогла найти. Астрофизические данные ей не о многом говорили. Однако Хильдебрандт был прав: туда готовили экспедицию, но в последний момент отменили. Фиона как раз рассудила, что, возможно, сейчас самое время использовать пароль доступа и поискать в закрытой базе людей, которые могли иметь к этому отношение, когда раздался стук.

Это уже не Элис. Элис никогда не стучит.

Фиона обернулась. И чуть не упала со стула. Лукас Хильдебрандт проскользнул в ее офис; вероятно, впервые в жизни он переступил этот порог. Огляделся. И осторожно закрыл за собой дверь.

– Не делай так, Фиона. Такое нельзя выкрикивать посреди столовой! – обрушился он на нее без предисловий. – Йота Ауригэ еще ладно – это обычное земное название, а в Совете все занимаются космосом. Но никогда не произноси слово «Тликс»!

Фиона уставилась на него. Он так вывел ее из себя, что она не могла найти ни одного интеллигентного слова.

Лукас снова осмотрелся. Его рука потянулась к дверям; вероятно, он раздумывал, не стоит ли дверь еще и запереть, но в конце концов не сделал этого и направился к Фионе. Фиона же потянулась к столу. Но не было смысла пытаться спрятать бумажки в укрытие. Не выйдет ни быстро, ни незаметно. Они были просто повсюду.

– Ты носишь ӧссенские символы на шее, – продолжал Лукас. – Не знаю, как часто ты встречаешься с ӧссеанами, но ты вполне могла бы подумать о том, чтобы просто пойти и спросить у них. В нашем городе есть чайные, магазинчики с амулетами, различные их учреждения и молельни… множество прекрасных дружелюбных мест! – Он усмехнулся. – Ты не знаешь их языка. Наверное, даже не понимаешь, что они не такие же люди, как мы. Они абсолютно все верующие. В них это сидит невероятно глубоко. Ты можешь подумать – ага, этот выглядит разумным, этот вроде непредвзят, у этого спрошу, он меня не сдаст! Но, как только ты начнешь вести речи о Тликс, он тут же настучит церковной полиции. Или и правда немного задумается – и тогда кто-то настучит на него. За такое положена смерть без помилования.

Фиона растерянно моргала. Ей казалось невероятным, что сюда вот так просто вломился Лукас Хильдебрандт – именно он! – и ведет такие пламенные речи.

– Но… но я ведь… ведь я ничего не делаю… – выдавила она.

Лукас осекся. Провел рукой по волосам.

– Прости, – холодно сказал он. – Конечно, это не мое дело. К тому же абсурдно было бы ожидать, что ты будешь выслушивать мои советы. С другой стороны, я предполагаю, что ты заговорила об этом специально, чтобы выбить из меня информацию. Так что теперь слушай!

Его ледяной голос чуть не оглушил ее:

– На Ӧссе нет цивилизации в привычном нам смысле слова. Возможно, на вид похоже – города, ракеты, технологии, настоящая идиллия! – но ты не можешь даже представить, на что способен их религиозный фанатизм. Я видел собственными глазами, как священники заживо сожгли несколько ӧссеан и одного нашего человека из посольства из-за ауригианской ереси.

Фиона уставилась на него. Просто смотрела. Когда до нее начало доходить, ее руки задрожали. Затем колени. После губы.

– Но… двадцать шестой век! – выдавила она. – В наше… в наше время…

– На Ӧссе нет никакого «нашего» времени, – отрезал Лукас. – Там уже несколько тысяч лет царит средневековье.

– Почему вы ничего не сделали? – взорвалась Фиона. – Вы спокойно дали ему умереть?!

Лукас сунул руки в карманы и окинул ее язвительным взглядом.

– Смотри-ка. Ты начинаешь различать убитого землянина и убитых ӧссеан. Это вторая стадия отрезвления. Первая уже позади: ты сняла ӧссенские амулеты.

– Как ты мог смотреть на это?!

– Из чистой трусости и цинизма, – заверил ее Лукас. – Брайан повел себя совершенно безответственно. Он был парнем моего возраста, специалист, ӧссеист… так что прекрасно знал, как устроено их общество; но он как раз смотреть не смог. Если бы он критиковал Церковь с кем-то наедине, посол бы его из беды вытащил. Однако он при массовой казни ауригиан решил прямо в святыне обратиться к верующим. Говорил он сплошь логичные и очевидные вещи – например, что никто с точностью не доказал, был ли Аккӱтликс только один и был ли он богом, что гипотетическая планета Тликс должна быть исследована, что свобода – основа всего и что стоит, черт возьми, одуматься и не отрицать право на личное мнение. – Лукас ухмыльнулся. – Они не сжигают людей сразу полностью, – добавил он. – Начинают с конечностей. Но будь спокойна. Мы передали ему яд.

– Как ты мог смотреть?.. – беспомощно сказала Фиона.

– Ты повторяешься, – предупредил ее Лукас. – Я сам несогласованное ораторство на ӧссенских обрядах опробовал еще на Земле, поэтому знал, что такой напрасный жест никому не поможет. Если хочешь что-то изменить – перестреляй всех ӧссеан. Иначе ничего не остается, кроме как сжать зубы и смотреть. И идти на огромные компромиссы… не с ними, конечно, потому что у них своя правда и ничего другого они принимать не станут, а со своим представлением о морали.

Лукас вздохнул и шагнул к дверям.

– Ну что же. Это все, что я хотел сказать.

– Лукас…

Он замер, держа руку на дверной ручке.

– Спасибо, что пытаешься меня предупредить. Я понимаю, что… что тебе вообще не стоило беспокоиться, – неуклюже выдавила Фиона.

– Хм.

– Лукас… но… мне правда нужно выяснить.

Теперь он к ней повернулся.

– Так я ни в чем тебя не убедил, – иронично констатировал он.

– Наоборот, – отрезала она. – Я уже почти решилась пойти сегодня вечером поспрашивать в лардӧэне.

Фиона замялась. Делиться именно с ним она не хотела, так как существовала опасность нечаянно сказать лишнее; но раз она уже зашла так далеко, было бы жалко потерять такую возможность. Боже, он сам к ней пришел! На лице не было этого мерзкого саркастичного выражения, которое бывало обычно. Над своими заметками Фиона ломала голову уже три дня – и ни к чему не пришла. Если не спросить его сейчас, разве она когда-либо еще осмелится? И разве осмелится когда-либо пойти к Прастарой – после всего, что Лукас сейчас сказал?!

– У меня тут несколько предложений и ӧссенских знаков, – сказала Фиона. – Я не могу их прочитать, но с этой… с этой ауригианской ересью это точно связано.

Лукас шагнул к ней. Фиона поборола инстинкт, который велел ей броситься на стол и запихать бумажки под блузку. Вместо этого она даже отодвинулась и уступила ему место.

Он наклонился над столом и быстро разгреб ее сокровища. Раскидал их по кучкам, как крупье, раздающий карты: сюда цифры, туда предложения, к себе символы.

– Что разрушили на Плутонелле – ускоритель? – рассмеялся Лукас, откладывая бумажку. – У них как раз должно было быть голосование.

Над упоминанием о Цирдахе он задержался, но затем и эту бумажку молча отложил. Когда Лукас успешно избавился от всего, что было не на ӧссеине, наступил следующий раунд молниеносных перемещений и переворачиваний, после которого осталось три разных столбика и один листок отдельно. Фиона ждала, что теперь последует либо показное размышление да раздумывание, либо напыщенная речь – и, конечно же, обсуждение, что он получит, если соизволит сделать для нее перевод; но Лукас не стал терять ни минуты, молча потянулся к органайзеру за бумагой, взял лучшую Фионину ручку и принялся писать. На чистом листе быстро появлялись записи: сначала идеально закругленный знак, затем две опрятные строчки перевода, после чего номер. У него была целая система. Фиона подперла подбородок и смотрела. Может, она его и не любила, но зрелище, как его ручка летит по бумаге и высекает сложные каллиграфические линии, было достойно восхищения. Определенную меру ловкости и знаний она не могла отрицать и при большом желании.

Над второй кучкой он постоянно задумывался и спрашивал, не должна ли быть тут скорее ровная линия, или же дугообразная, или все-таки пересекающая, а может и ниспадающая. Фиона каждый раз его заверяла, что не имеет ни малейшего понятия, на что Лукас ухмылялся, писал две-три версии слова и ставил рядом вопросительный знак. Третью кучку он разобрал быстро.

– Даже так… ну, держите меня, – бормотал он.

Лукас обильно исписал три страницы, отбросил ручку и выпрямился.

– Первое – это легко, «Плач по умирающему Кораблю», – сказал он. – Ӧссеане верят, что космические Корабли – живые, что это существа выше человека. Когда в космосе происходит катастрофа, они устраивают мессу – молятся не за экипаж, а именно за Корабль. Говорят, это огромное погребальное торжество, однако я никогда его не видел. Их Корабли так идеальны, что уже долгие годы не происходит аварий. Я сэкономил тебе десять часов хлопотной расшифровки, так как знаю все это наизусть, но ты смогла бы найти это в библиотеке кафедры ӧссеистики. Это не опасно.

– То есть… эта ауригианская ересь… – начала Фиона.

– Это вторая кучка.

Лукас положил перед ней бумагу с вопросительными знаками.

– Церковь этого не поддерживает. Они поставили условие, что на терронском не должно быть опубликовано ни одного перевода ауригианских свитков, так что официально никто их не переводил. Не существует ни одной кодифицированной версии имен собственных. Я перевел их с помощью транскрипции перегласовок так как есть, но раз ты сама не знаешь, как эти каракули должны выглядеть, то получишь лишь приблизительные наборы букв, которые могут обозначать бог знает какой инопланетный звук, издаваемый бог знает какой насекомообразной тварью при помощи трения усиками или битья по панцирю. Другими словами – ерунда.

Он оперся о ее стол и устремил взгляд в некую точку над ее головой.

– Речь о том, что давным-давно некий Аккаринтӧ и его друзья – примерно именуемые, скажем, сгенами, – сбежали из империи Н. на планету Тликс, так как владели тайной бессмертия, а с остальными ею делиться не хотели. Часть их начала строить телепорты, собирать Что-То-Там, наверное, какие-то драгоценные камни, и вмешиваться в жизнь на ближайших планетах. Особенно отличился сам Аккаринтӧ с Тликс – или же Акк-ӱ-тликс – который срежиссировал грандиозный культ личности. Остальные насекомьи божки, согласно ауригианской ереси, отчасти староваты, отчасти слишком уж мудры, потому торчат дома, погруженные в медитации, но сама мысль о том, что их несколько, невероятно возмущает ӧссенскую Церковь. – Лукас сунул руки в карманы. – Нам на Земле до какой-то там палеоастрономической теории особо нет дела. Если бы нашлись доказательства, мы бы пожали плечами и сказали – ну и что, очередные пришельцы, еще и такие, которым ничего продать нельзя; и к чему они нам? Но для ӧссеан это огромная теологическая проблема. Известно, что Тликс должна быть планетой йоты Возничего, что слишком конкретно, даже опасно. Ӧссеане избегают этого места и не допускают, чтобы туда летали земляне.

Лукас повернулся обратно к столу и снова посмотрел на бумагу.

Затем ткнул острием ручки в слова «Гӓэрцӱрдахӧарт ушел на Хиваив».

– Это вполне может быть, например, Гер-цирда-хорт или этот твой Цирдах – а может и нет. С именами никогда не знаешь. Однако Хиваив – это, конечно, Фомальхива.

Фиона резко подняла глаза.

Лукас пожал плечами и отбросил ручку.

– Чему ты удивляешься? Стэффорд упрекает меня, что ӧссеане узнали о Фомальхиве от меня – от меня! Это было бы весьма лестно. Однако они, конечно же, давно о ней знают и избегают ее по религиозным причинам, как и множество других мест во Вселенной. Учитывая, какие у них прекрасные Корабли, за тысячи лет они могли добраться куда дальше, чем до той же Герды. – Лукас задумался. – То, что земная экспедиция на йоту Возничего была отменена, – это именно их работа. Вся информация открыта, так что они без проблем прикидывают, когда пора вмешаться. Господи, и постройку этого дурацкого ускорителя сорвали уже шестой раз! Стоит ожидать, что и земным связям с Фомальхивой они попытаются помешать. Им хорошо известно, что аргиа~луйские знания могут «слегка» нейтрализовать огромное влияние, которое они имеют на Земле. Потому для нас безумно важно договориться с фомальхиванином и срочно лететь на Фомальхиву.

– Ты ужасный параноик.

Лукас отвернулся:

– Жаль, что ты нет.

Фиона посмотрела на бумагу. Там было ровно то, что он только что рассказал ей о Тликс, однако выраженное намного более витиевато.

– Хоть я это и написал, Фиона, – заговорил Лукас, – но разумная мера конспирации состоит в том, чтобы выучить это наизусть, сжечь над унитазом и пепел смыть. Можешь также разорвать на кусочки и съесть.

– Ты немного преувеличиваешь, разве нет?

– Немного, – допустил он без улыбки. – Но точно абсолютно недопустимо пытаться вот так, в таком виде, распространять это среди ӧссеан, которым ты доверяешь не на сто процентов… то есть всем. Как ты вообще к этому пришла? Кто-то из них тебе подсказал? Подсунул?

Фиона закусила губу. Это, конечно, был неслучайный вопрос, хоть так и прозвучал; Лукас, несомненно, хотел его задать все это время, но подходящий момент и контекст тщательно выбирал. И это был отличный ход. Если бы вопрос прозвучал с самого начала, Фиона категорично настаивала бы на том, что не собирается раскрывать свой источник информации; после чего последовала бы долгая вражеская перепалка об условиях и битва за каждую буковку. Зато теперь, когда он сам без залогов и претензий предоставил ей часть информации, Фиона не могла отказать в ответе.

Она вдохнула:

– Никто мне ничего не давал. Мне это приснилось.

Лукас лишь приподнял брови.

Фиону охватила паника. Господи, она ведь сказала ему правду, правду, а он ей не верит!

– Сон. Ночью, – поспешно объясняла она. – У меня так бывает! Вдруг что-то появляется перед глазами, и я должна записать, пока полностью не проснусь.

Она быстро потянулась к кучке бумажек с цифрами.

– Вот! Бессмыслица какая-то, но Сеть выдала мне из всего каталога йоту Ауригэ. А вот… из другого каталога то же самое. При этом я вообще не знала, что эти цифры значат, когда писала их.

Увидев скептичное выражение лица Лукаса, Фиона поддалась отчаянию.

– Боже! Все, что я когда-либо знала о фомальхиванине, я выяснила именно так! Начиная с его имени и происхождения, заканчивая алфавитным списком способностей!

Фиона осеклась. Она вдруг с ужасом осознала, что Лукас ее ни к чему не принуждал – не сказал ни слова! – а она выложила ему абсолютно все. Как ее могло постичь такое затмение мозга?! Она могла надорваться, чтоб впихнуть в него свою тайну, и лишь для того, чтобы стереть с его лица это невыносимо презрительное выражение.

– Ну смейся, смейся, – злобно заворчала она. – Отвали, Хильдебрандт. Мне все равно.

– Я не смеюсь, – сказал он. – Если бы я удивлялся каждой мелочи, которая противоречит здравому смыслу, то в течение последней недели совсем бы спятил. Я нашел комфортный подход. Абсолютно ничему не удивляться.

Лукас сунул руку в карман и положил на стол три платиновых колечка.

– Это попало мне в руки позавчера. Вообще-то они мои, но пятнадцать лет их прятала у себя одна знакомая. Я думал, что переплавлю их. Но у меня не было времени зайти в ювелирный.

Он разложил колечки на последнем из листочков Фионы – на том, который оставил в стороне и перевод к которому не написал. Там были те же знаки.

– Но это ведь… это ритуальные колечки, которые ӧссеане носят вживленными по всему телу…

– Ӧссеане – это банда мазохистов. Я – нет, – сухо прервал ее Лукас. – Если о знаках, то это цитата из текста мессы, а по случайности и мое ӧссенское имя. Что ведет меня к заключению, что та третья бумага – для меня.

Он потянулся за последним листом своего перевода.

Фиона подскочила со стула.

– Только попробуй забрать! – завизжала она.

Лукас прожег ее презрительным взглядом.

– Я не стану забирать, Фионочка. От чтения информация не исчезнет. Мы спокойно можем ее разделить.

– Только попробуй что-либо переписать, – пригрозила Фиона.

– Нет нужды, – заверил ее Лукас. – Я уже запомнил. И собираюсь тщательно проверить. Если эта информация поступает тебе во сне, то это источник, который не находится под твоим контролем. На его достоверность нельзя полагаться. Я готов верить, что это работает, пока оно никому не помешает. Но люди с психотронными способностями таким образом могут тебе что-нибудь внушить.

Фиона не слушала. Она не могла оторвать взгляда от бумаги в его руке.

– Положи, – зашипела она. – Я тебя предупреждаю, Хильдебрандт! Если там есть упоминания, как найти фомальхиванина…

Лукас ухмыльнулся, брезгливо взял кусок бумаги за уголок и опустил на ее стол.

– Фомальхиванина невозможно найти. Мы можем лишь ждать, когда он сам найдется. Можешь отозвать своих детективов, Фионочка, так как ты лишь зря тратишь деньги Совета. Я кое-что скажу тебе. Там на Деймосе мы стояли в коридоре перед рестораном. Ты прошла в тридцати сантиметрах от его руки. И не заметила. Если судить по тому, что мне известно, он может сейчас спокойно сидеть вон там в углу под вешалкой для верхней одежды и смотреть на нас.

Фиона раскрыла рот и бросила испуганный взгляд на вешалку.

– Без паники. Просто пример, – иронично сказал Лукас. – Не представляю, что ему тут делать.

– А почему бы ему тут не быть? То, как ты нахально украл его у меня, еще не значит…

– Я его не крал, – поправил ее Лукас. – Если ты не заметила, фомальхиванин – это не вещь, которую можно украсть; это человек, и его свободная воля в меру неплохо работает. В твоих снах не будет ничего, что поможет тебе его найти. Никогда. И он тебе не покажется. Потому что он сам свободно решил уже на Деймосе, что не хочет уходить с тобой.

Фиона задрожала от гнева.

– А откуда ты знаешь, что он не передумал?! Он хоть и ушел с тобой, но, едва узнал тебя ближе, тут же исчез. Я знаю, что он придет ко мне! У меня есть знак! Доказательство, что он выбрал меня!

Фиона запустила руку под блузку и достала на свет фомальхивский амулет, который под ней прятала. Он ослепительно заблестел при свете ламп.

Великолепно.

Лукас смотрел не веря своим глазам. Затем прижал ладонь к сердцу.

– Ах! Настоящая фомальхивская реликвия, я правильно понимаю? – учтиво зашептал он. – Ну, это совсем другое дело!

Фиона захлебывалась торжеством… секунд пять, пока до нее не дошло. Будто горсть снега за шиворот, ее охладил язвительный свет в глазах Лукаса.

А тот тут же взорвался смехом.

– Рё Аккӱтликс! – выдавил он. – Я понял… в какой дыре… исчезли… твои старые ӧссенские амулеты! – Лукас смеялся так, что почти задыхался. Он не мог остановиться. – Боже мой! Смена декораций! – Из его глаз текли слезы. – Господи, Фиона, пощади меня. Спрячь обратно! Ты в тысячу раз сильнее, чем я предполагал! Не мажешь ли ты ауру маслом?

Фиона покраснела. В этот миг она ненавидела его так сильно, что прямо тут бы выцарапала ему глаза… если бы могла пошевельнуться; звук его смеха полностью ее парализовал.

– Убирайся, – пробормотала она. – Убирайся! – завизжала изо всех сил.

Лукас без возражений направился к дверям. Он все еще смеялся, но, отведя глаза от Фионы и ее сокровища, уже овладел собой настолько, чтобы снова говорить связно. Вытер слезы и еще раз обернулся.

– Прости старого скептика! Я ничего не могу поделать! – Он развел руками и вздохнул, однако это не звучало как раскаяние. – У меня сильная аллергия на магические предметы. Сыпь! Астма! Волосы дыбом встали на…

– Козел! – вскрикнула Фиона.

Лукас снова прыснул со смеху и, шатаясь, вышел за дверь.

* * *

Л

ишь подойдя к своему офису, Лукас немного успокоился. Вот так ситуация! Веселье в нем угасало, будто последние пузырьки в бокале шампанского, отголосок бурного наводнения. Ему было жаль Фиону… но не очень. Ей можно даже позавидовать. Ее мир был намного проще.

Когда Лукас пришел к ней, то совершенно искренне хотел поделиться всей своей информацией. К этому его привело все то же: невольное стремление обеспечить продолжение чему-то своему. Ему представлялось не так много ситуаций, в которых Фиона – или кто угодно! – была бы готова выслушать его теории и воспринять всерьез. Иногда их не воспринимал всерьез даже он сам. Всё из-за страха, копившегося в нем годами… и дел, в которых он из-за ограниченности своего времени уже ничего существенного предпринять не сможет.

Йота Возничего, вы только подумайте! Легенда о шайке насекомьих полубогов никого на Земле не интересует. Однако подобные дела никогда не имеют значения сами по себе – всегда важно только то, какой вес им придает общество. Даже магические амулеты могли бы обрести неподдельную силу, если бы за ними стояла медийная магия. Было бы разумно потом идти и кричать, что это противоречит здравому смыслу? Лукас вздохнул. Нет, он не должен был смеяться над Фионой. Ничего смешного – скорее, грустно. Слишком легко Лукас мог представить, как кто-то вроде нее с блеском в глазах и с уверенностью в святой истине стоит рядом со священниками, казнящими Брайана Колдуэлла.

Фионе Лукас привел цензурированную версию: прилизанную, краткую, без эмоций. Он не стал рассказывать ей, что Брайан был его хорошим другом – лучшим, какой только мог быть в пертӱнском посольстве. Также ей не стоило знать, что человек, который на Ӧссе пытается осужденному передать контрабандой средство для быстрой смерти, сам рискует подвергнуться казни того же рода, что была запланирована, и уже не имея надежды получить такую посылку для себя. И уж точно Лукас не собирался упоминать, что с этим он к начальнику пришел сам и добровольно предложил сделать это.

Но он помнил.

Охрана щедро подкуплена; организация этого «затмения внимания» была на самом деле самым рискованным моментом; но все же стоит и дальше действовать незаметно. Лукас входит в узкую келью. Двери должны оставаться открытыми.

Брайан выглядит ужасно. За неполную декаду, проведенную здесь, он невероятно ослаб и постарел. На полуголом теле нет ни одного видимого повреждения, если не считать сгорбленных плеч и нехватки жизненного оптимизма. О боли он, очевидно, пока только размышляет. Зато постоянно.

– Лус, – выдыхает он. – Сказали, что завтра. Звонят в дверь каждый час. Как обстоят дела? Вы что-нибудь сделали?

Его голос вибрирует на границе с паникой.

– Да. Я скажу тебе. Но сначала кое-что на всякий случай, быстро, – говорит тихо Лукас.

Яд в маленькой пластмассовой капсуле. Лукас на мгновение сжимает ледяную руку Брайана и оставляет капсулу в его ладони.

– Прилепи это на внутреннюю сторону зубов… чтобы ты мог раскусить ее и с завязанными руками. Если станет совсем плохо.

В глазах Брайана появляется недоверчивый ужас.

– Господи. Вы… вы меня не вытащите, – выдыхает он.

– Мы пытаемся, – говорит Лукас. – Но собор уже принял решение, и пока не похоже, что его можно обойти.

– Пытаетесь.

Брайан почти не способен говорить. Зубы у него стучат. И вдруг из его глаз брызгают слезы, он падает на колени и хватает Лукаса за ноги.

– Не оставляйте меня здесь! Прошу… пожалуйста, сделай что-нибудь… пусть меня освободят.

Лукас понятия не имеет, что делать. Брайан стоит на коленях на земле, судорожно трясется и почти задыхается от диких всхлипов. Лукас наклоняется и берет его за плечи, но против такого потока слез чувствует себя абсолютно бессильным. Брайан вдруг отчаянно цепляется за его шею. Держит, будто хочет спрятаться под рубашку; будто хочет любой ценой вытрясти из него хоть капельку надежды.

Лукас стискивает зубы. Все в нем сжимается от сочувствия. Но в то же время он ощущает, как взгляды двух ӧссенских стражников впиваются в его спину; чувствует их безграничное презрение и краснеет до корней волос.

– Возьми себя в руки! – тихо произносит он. – Брайан, боже, ты тут не только сам за себя! По тебе будут судить всю Землю. Ты не имеешь права сдаваться!

Брайан отстраняется.

– Тебе легко болтать, – шипит он с ненавистью. – Ты-то не по уши в дерьме!

Нет смысла объяснять ему, что он сам виноват.

– Если вскроется, что́ я принес сюда, то я тоже в нем окажусь, – заверяет его Лукас. – Послушай. У нас нет времени. Постарайся меня не перебивать.

Брайан вдыхает, но воздерживается от дальнейших жалоб.

– Завтра утром… тебя будут спрашивать… – начинает Лукас. Сомневается. – Начальник добился, чтобы всё сделали в форме божьего суда. Тебе дадут слово. Это твой единственный шанс. Ты должен сказать, что ты не виновен, что ты ошибался… ну, все такое, ты сам знаешь; а затем, самое главное, подчеркнуть, что ты слышишь голос Аккӱтликса, который тебя прощает. Сосредоточься, Брайан. Знаешь эту формулу? Всю наизусть?

– Конечно, – говорит Брайан.

Затем вытирает слезы. Он выглядит так, будто в его голове ничего не укладывается.

– Но… но это ведь хорошая новость, – осторожно допускает он. – Я правильно понимаю, Лус: если я продекламирую им парочку дурацких стихов, они меня просто отпустят?!

– Да, – кивает Лукас.

У Брайана начинают светиться глаза.

– Так это здорово! Вы смогли! Так почему ты, черт возьми, прямо не скажешь, что дело только в моем заявлении? Пугаешь меня тут, как будто… будто… что… непонятно что…

Лукас молчит.

Брайан немного притихает и понижает голос:

– Или тут есть какой-то подвох? Если они готовы меня отпустить, когда я все подтвержу, то в чем дело?

Его взгляд соскальзывает на сжатый кулак, в котором скрывается капсула с ядом.

– Зачем вообще… почему мне…

Лукас отводит глаза.

– Я смотрел в архивах, Брайан, – говорит он. – Ты не первый, кто попал тут в передрягу. Были такие, кто не смог этого сказать.

Брайан качает головой.

– Клоуны! Я не какой-нибудь чокнутый Джордано Бруно, чтобы сдохнуть здесь за правду и идеалы! Я уже все обдумал. Я сделал жуткую глупость. Я все подтвержу или опровергну этим слоникам, все, что пожелают! И подпишу, если только не собственной кровью.

– Конечно. Ты справишься, – говорит Лукас. – И положи ее в рот, Брайан. На всякий случай. Для моего спокойствия, прошу тебя. Все равно придется пронести ее обратно, чтобы тут не нашли. Утром ты уже не будешь есть. Прилепи СЕЙЧАС.

Смерть Брайана была ужасна. Образ его мечущегося тела, привязанного к алтарю и горящего от кончиков пальцев, будил Лукаса неделями. Безумный крик звучал в его ушах даже днем. Но это было не самое страшное. Совсем нет.

Это было другое воспоминание, эхо того же голоса перед этим, которое пронизывало его до мозга костей не просто неделями, а годами. Брайан говорил медленно, громко, без дрожи в голосе. Звучные стихи разносились под сводом святыни.

«Я признаю свою вину перед лицом Аккӱтликса… Его голос молвит, что смерти заслуживаю… Положите меня на алтарь… спалите мое тело… до пепла».

Лукас знал, что так будет. Знал с того момента, когда просматривал в архиве базу данных людей, осужденных ӧссенским собором. Обычно она была недоступна, и по веским причинам; но начальник, учитывая обстоятельства, наделил Лукаса особыми полномочиями. Брайану он не сказал при разговоре в келье о смерти, но ему не удалось найти ни одной записи о том, что на этом так называемом… божьем суде… кто-то хоть раз выиграл.

Брайан умер спустя несколько минут страданий от мгновенного действия яда, что ӧссеане посчитали инфарктом. Никто не убеждал их в обратном. Верховный жрец наверняка подозревал, в чем дело, но расследование было скорее вопросом политической воли, а ее было недостаточно; что не прошло бы даром ӧссеанам, землянам сходило с рук и благословлялось тихим согласием, ведь межпланетный конфликт никому не был на руку. В конце концов, казнь состоялась, а ересь наказана. Тело Брайана сгорело. Посол подтвердил версию об остановке сердца и родителям Брайана. Они были людьми современных взглядов: тела, конечно же, не потребовали, а в итоге не захотели получить и пепел.

Однако Брайан капсулу раскусывать не хотел. Она лишь случайно скользнула меж челюстей, пока он кричал и сжимал зубы. Он бы выплюнул яд, если бы мог. И насладился бы процессом до самого конца… потому что всем сердцем желал умереть на алтаре смертью лардӧкавӧара.

Это был факт, в котором Лукас совершенно не сомневался.

Глава шестнадцатая

Сердце Корабля

– Запрос на вход, – произнес мелодичный голос Корабля.

Джеймс Ранганатан взвизгнул от восторга. «Она все-таки пришла, – думал он не дыша. – Вот так да, она правда здесь, а я уже боялся, что она взяла и наплевала!» Он выскочил из кресла пилота, в котором сидел сложив ноги на панели управления, и чуть не сбил кружку с чаем, которым в течение прошедшего часа меланхолично запивал, налив уже в третий раз подряд, свое горе и глупость. До этого ему казалось, что договориться о свидании на космодроме – гениальная идея, потому что Корабль шефа бесплатный, они будут на нем одни, а он еще в качестве бонуса получит возможность небрежно упомянуть, что именно на этом Корабле он привез на Землю знаменитого Аш~шада с Фомальхивы; однако, пока он ждал напрасно, ему пришлось признать, что его новая пассия, очевидно, обо всем догадалась и дала задний ход. Ее нетлог был выключен. Джеймс проклинал и себя, что вывалил на нее все сразу и не позвал сначала в кино, и ее, что она такая трусиха; но все еще надеялся, что девушка просто где-то застряла и в конце концов хотя бы позвонит. И вот она здесь! Джеймс принял светское выражение лица и разблокировал входные двери.

О чем сразу же пожалел.

Если бы он сначала посмотрел на изображение с внешних камер, то увидел бы мужчину в капюшоне, поднимающегося по металлическим ступенькам ко входу на Корабль. Джеймс наткнулся на инопланетный взгляд, которым незнакомец без объявления войны его сразил… Алые глаза затянули его.

Ноги Джеймса подкашивались. У него было такое ощущение, будто все внутренности завязались в узел, а мозг стекает по внутренней стороне черепа. Он отступал, шатаясь, от этого ужаса, пока не наткнулся на спинку пассажирского кресла – и не просто наткнулся, а тут же через нее перевалился и с высоты приземлился на кожаную обивку.

Чужак с достоинством прошагал в салон. Рукой с нетлогом он провел вдоль двери, и та послушно закрылась, хотя на самом деле должна была реагировать лишь на приказы пилота.

– Именем ее эминенции досточтимейшей, верховной жрицы Маёвёнё. Именем Церкви Аккӱтликса на Земле, – произнес он, – я беру Корабль Ангаёдаё в распоряжение Ӧссе.

И отвел глаза.

Паралич немного спал. Джеймс шипел от боли и прижимал ладони к векам, под которыми кипело расплавленное олово. Но тем временем в его легкие вновь вернулся воздух, а в голову мозг. Он понял, что этот парень – ӧссеанин. Какая-то официальная персона. И он только что забрал у него Корабль.

– Так не пойдет! Это Корабль «Спенсер АртиСатс», – пискнул Джеймс. – Он принадлежит фирме!

Он начал вставать. И попытался открыть слезящиеся глаза. Боль в них была ужасной, но хотя бы больше не усиливалась.

Инопланетянин зашел в кабину пилота. Склонился над панелью управления.

– Корабли даны людям. Но не принадлежат никому – только самим себе. Церковь может лишь покорно и с уважением их поприветствовать.

Он повернулся к Джеймсу.

– Подойди, мальчик. Мне нужно поговорить с Кораблем в официальном порядке, но ты можешь остаться, в этом нет ничего секретного. Сядь в кресло пилота. Только без глупостей.

«Только без глупостей» – ну да, типично. Ӧссеане всегда так говорят: «Делай, что я скажу, но без глупостей!» Джеймс вспомнил еще одного слоника – того, что угрожал ему по дороге с Деймоса и хотел вынудить совершить убийство. Он за свою заносчивость уже поплатился. Весь Медианет пестрел тем, как Хильдебрандт с фомальхиванином хорошенько с ним разделались. Джеймс гордился тем, что именно он был водителем у этих двух крутых ребят, но не мог не заметить, что это уже в которой раз приносит ему неприятности. Ӧссенские мафиози крутятся вокруг будто мухи – с промежуточной посадкой на его персоне. Он готов был поспорить, что и этот визит связан с фомальхиванином.

Сегодняшний ӧссеанин выглядел старовато, на нем были шмотки священника – эта их длинная белая ночнушка с какими-то нарисованными символами. Никакого оружия. А если попытаться смыться? Взгляд Джеймса украдкой метнулся к двери.

– Если хочешь уйти, я тебе, разумеется, не запрещаю, – тут же добавил ӧссеанин. – Не хочу тратить твое драгоценное время. Но перед уходом мне нужно будет передать Корабль другому человеческому опекуну, так что я буду вынужден связаться с твоим начальством и попросить кого-то из них прийти сюда.

– Нет, нет, не нужно! Я подожду тут, правда! – быстро согласился Джеймс и упал в кресло пилота.

Шантаж ӧссеан явно отличался по стилю, но работал безотказно в любом случае.

Старик сделал какое-то особое движение и открыл часть панели, которая до этого выглядела крепко прикрученной и совершенно неоткрываемой. Джеймс вытягивал шею и наблюдал, как ӧссеанин запускает руку в углубление, полное слизи. Лукас Хильдебрандт перед этим в кабине тоже копался в слизи. Джеймс сморщился. Он всегда думал, что Корабль – это просто корабль и под всеми пультами и защитными панелями находятся максимум схемы и провода; но на самом деле тут за каждой переборкой текут какие-то телесные жидкости! Джеймс все больше напоминал себе того древнего мужичка в брюхе кита. У Корабля не только органический мозг, он вполне может иметь кишечник, желудок и кучу других странных органов. Если ему захочется, он выпустит в кабину желудочный сок и все, что внутри, просто возьмет – и сожрет.

Ӧссеанин повернулся к Зрачку и почтительно поприветствовал Корабль. Объяснил ему, что он священник и что у него есть просьба, и при этом все время кланялся.

– Присутствие фомальхиванина беспокоит мою госпожу. Те, что бдят во Вселенной, наверняка проявят понимание и не станут отказывать нам в информации, – излагал он. – Я хочу знать, каковы ваши связи с его персоной.

Тишина. Джеймс подумал, что тайные коды Хильдебрандта еще работают и компьютер откажется предоставить информацию. Однако Корабль тотчас же заговорил. Его мелодичный голос будто приводил в движение каждый кубический миллиметр пространства.

– Не могу говорить за других. Из колодца планетарной тишины я не слышу Их голосов.

Глаза старика снова вспыхнули, и Джеймс лишь порадовался за себя, что в этот раз они не смотрят на него.

– В таком случае я спрошу по-другому. Что происходило во время пути с Деймоса на Землю?

– При каждом полете я регистрирую целый ряд событий, досточтимый.

– Но я спрашиваю о событиях исключительных. Когда фомальхиванин был здесь, случилось ли что-то, чего не происходит при других полетах?

Джеймс покусывал губу. «Это типа что? Допрос? Не полная ли дурость препираться с машиной? И почему по-терронски, вместо того чтобы поболтать на корабельном наречии? – сменялись в его голове мысли. – Чтоб я не чувствовал себя лишним, раз не понимаю ӧссеин, или чтобы тоже поучаствовал в дискуссии?» Лично он по дороге с Деймоса пережил весьма исключительное событие. Сложно не считать исключительным, когда пилоту кто-то звонит и требует, чтобы тот своих пассажиров выкинул в космос.

– Я не в курсе, – заявил Корабль.

«Не в курсе?!» Корабль должен был зарегистрировать этот разговор. Почему же он не скажет этого слонику?

Но ӧссеане – жуткие козлы. «От них не стоит ждать уважения», – говорил Хильдебрандт. Полная правда! Джеймс рассудил, что, если его призовут в свидетели, он постарается не углубляться в детали. Скрыть все, что получится, – просто из принципа.

В этот момент старик повернулся к нему:

– Даже ты ничего не заметил, мальчик?

Джеймс принял невинное недоуменное выражение лица, которое натренировал еще в школьные времена, когда дело было плохо, и пожал плечами.

– Меня интересует твое мнение как специалиста, – напирал ӧссеанин. – Думаешь, что Корабль говорит правду?

Этот вопрос выбил из Джеймса дух, и не потому, что ӧссеанин пытался ему польстить. В сильный интерфейс уже давно никто не верит. А если этот мужик считает, что Корабль может лгать, – это значит, что он не рассматривает его как машину. Он воспринимает Корабль как живое существо. Сравнение с китом теперь напрашивалось еще больше.

– По этому поводу у меня нет мнения, – выдавил Джеймс.

– Может, ты его еще составишь.

Старик снова посмотрел в корабельный Зрачок.

– Ты вышла на контакт с фомальхиванином, Ангаёдаё?!

– Фомальхиванин присутствовал на борту три дня и девятнадцать часов. Конечно, мы с ним были в контакте.

Ӧссеанин покачал головой. Кончики его ушей дергались.

– Мне ничего не остается, кроме как поступить любезно. Я помогу тебе преодолеть препятствия. Чтобы ты наконец поняла, о чем я тебя спрашиваю!

Джеймс видел, как в слизи он нажимает клавиши.

Со Зрачком что-то происходило. В полетах в нем обычно были спокойно переливающиеся волны синего или фиолетового цвета, но теперь взорвались оранжевый и алый, кратер вулкана в ночи. Джеймс оторопело наблюдал. Эти цвета были так ужасны, так неприятны, будто Корабль кричал. Переведя глаза, он вдруг заметил приборы: в якорном режиме было задействовано лишь несколько дисплеев, но кривые на них взлетели до критического уровня, а числовые показатели достигли таких головокружительных значений, каких Джеймс ни разу в жизни не видел. Сознание Корабля перегружено. Ангаёдаё в шоке.

– Перестаньте! Вы так сломаете Корабль! – пискнул Джеймс и начал вставать.

Ӧссеанин обернулся. Вырвал руку из углубления так резко, что с его пальцев слетели брызги слизи, и ударил Джеймса по лицу. Пилот этого совершенно не ожидал. Старик все это время вел себя с чопорным ӧссенским достоинством. Он не был похож на типов, которые при встрече дают людям пощечины. Джеймс потерял равновесие и упал обратно в кресло. Его охватил гнев. Он сжал кулаки и хотел отплатить этому клоуну, но тот тем временем вновь взмахнул руками, его пальцы описали очередной полукруг, а из широких рукавов кафтана вырвался веер сверкающих нитей. Не успел Джеймс снова подняться, как сеть со свистом упала ему на голову и плечи, скользнула через спинку кресла и достала до пола. И одновременно стянулась. Джеймс вдруг оказался окутанным с головы до ног, прижатым к креслу – муха в паутине, чеснок в сетке. Он не мог пошевелиться. Материал, должно быть, затвердевал на воздухе, и очень быстро, потому что всего пара секунд – и Джеймс уже не мог приподнять оковы ни на сантиметр. Он отчаянно пытался высвободиться. Бился как пойманная рыба, но сеть не двигалась. Она впивалась в его кожу и оставляла на ней тонкий шестиугольный узор, напоминающий глаза.

Старик улыбался.

– Подумай, не появилось ли у тебя все же мнение, – добродушно посоветовал он. – Лучше быстрее, пока ничего не заболело.

Он повернулся спиной и снова погрузил руку в плазмодиальный дисплей.

– Ангаёдаё, досточтимейшая, – обратился он к Кораблю. – Как верующий, я хочу оказать тебе почтение. Если ты жаждешь жертвы, я освежу твою память кровью землянина. А затем снова напишу код, который только что тебя так здорово вдохновил. Но, может, ты и без этого взглянешь с вышины своего божественного Бытия и подтвердишь наши предположения. Какие контакты произошли во время полета между тобой и фомальхиванином? Он способен слышать общее сознание?

– Я не пытаюсь ничего замалчивать. Фомальхиванин не сообщал, что воспринимает наше общее сознание.

– По пути с Деймоса тобой попытался овладеть зӱрёгал. И кто-то смог этому воспрепятствовать. Я хочу знать, как это произошло!

Зрачок был темным, лишь по краям пронизанным пепельными нитками неполадок. Мысль, что за ним действительно скрывается существо, не шла из головы. Впервые Джеймсу показалось, что это существо боится.

И в этом они похожи.

– Порядок действий при подобной ситуации известен, – сказал Корабль. – Я не могу отречься от покорности зӱрёгалу, точно так же, как не могу отречься от покорности священнику Церкви – пока кто-либо не запустит блокировку с помощью пятеричных кодов. Именно этот порядок действий использовал фомальхиванин.

– Вводил коды через плазмодиальный дисплей? То есть дал тебе и свою кровь?

– Да.

– Так вы с ним все-таки устанавливали связь, – улыбался ӧссеанин. – Не говори, что больше ничего не было. Я думаю, ты все еще что-то скрываешь от меня, Ангаёдаё.

Джеймс слушал этот обмен репликами, не веря своим ушам. «Это же глупость. Фомальхиванин ничего не делал. Он даже не допер, что происходит! Человеком, который знал, что делать, – который знал пятеричные коды, сунул руку в львиную пасть, заблокировал внешние шлюзы и спас нам всем жизнь, – был Хильдебрандт. Ему еще и досталось за нас всех, потому что при этом он отравился каким-то веществом с Корабля и бог знает сколько часов был без сознания». Джеймс понятия не имел, какую цель преследует Корабль, искажая факты. Хочет внушить слонику, что все заслуги принадлежат фомальхиванину? Или скрыть, что чуть не отравил Хильдебрандта?

Ясно было лишь одно. Корабль действительно лжет.

В этот момент ӧссеанин обернулся к Джеймсу.

– Теперь ты, – сказал он. – Я понимаю, что это неудобно. Через сеть нам не поболтать. Но все можно решить.

Он засучил рукав. Кроме ящичка, в котором была сложена сеть, на предплечье у него было еще несколько капсул; и из одной из них сама по себе начала разматываться нить. Ӧссеанин положил ее конец на лицо Джеймса. «Мицелиальное волокно, – с искренним ужасом понял Джеймс. – Такое, которое легко пробьет и скалу!» Он затрясся и дико вытаращил глаза, но ничего больше сделать не мог. Нить подползла к его рту и проскользнула между губ; и никак не помогало то, что он их судорожно сжал. Ему пришло в голову попробовать ее перекусить, но сеть крепко держала его голову на месте, так что он не мог шевелить челюстью. Джеймс отчаянно прижимал язык к нёбу, чтобы нигде не осталось и щелочки, но нить все равно ее нашла. Через мгновение она уже щекотала заднюю часть его горла. Покачиваясь туда-сюда по миндалинам, она вызвала рвотный рефлекс. Джеймс чувствовал, как выворачивается его желудок, будто рукав пушистого свитера; но его достоинству и красному ковру на полу повезло, и через горло Джеймса не прошло ничего, кроме самой нити.

– Датчик зафиксирует дрожь связок, – сказал ӧссеанин.

Он соединил другой конец волокна с репродукторами.

– Можешь говорить?

Джеймс потел. «Я ничего не знаю! – хотелось ему визжать. – Оставьте меня в покое!»

К его бесконечному ужасу, именно это тут же раздалось из репродукторов, отчаянно и жалобно.

– Оставьте меня в покое!

– Будет достаточно, если ты опишешь, что видел.

– Я не хочу. Не хочу, – бормотал из репродуктора его и в то же время не его голос. – Сука, что теперь делать… в таком дерьме я еще не бывал… что теперь…

Джеймс пришел в ужас. С тех пор как он запланировал научную карьеру, свой недавний подростковый лексикон отверг как инфантильный пережиток, и с тех пор ругался только про себя. Однако он начинал понимать, что сейчас достаточно невольно составить слово – и намного раньше, чем он решит, произносить его вслух или из приличия подвергнуть цензуре, мицелиальное волокно этот зачаток звука перенесет, а репродуктор усилит до уровня речи.

– Черт, он же прочитает… что я наболтаю… что делать… – сетовал его неуправляемый голос.

– Видишь, как просто говорить, – удовлетворенно сказал ӧссеанин.

– …может, он ничего не сделает… может, отпустит…

– Зависит от тебя. Ты можешь подтвердить свидетельство Корабля Ангаёдаё?

«А что будет потом?!»

Джеймс осекся. Сеть сжимала его так, что он не мог толком вздохнуть. Снимет ли ее ӧссеанин, если он станет охотно помогать? Оставит его в живых? Отпустит его?

Ведь пока он ему ничего даже не обещал.

Джеймс сомневался. Еще неделю назад он без колебаний настучал бы слонику, что Корабль лжет; но теперь у него был опыт общения с ӧссеанами, и он знал, что это не поможет. «Выбрось этих двоих в космос, и я тебе ничего не сделаю», – твердил ему шантажист. А потом послал код, который открывал все шлюзы Корабля – не только у пассажиров. Если бы Джеймс его послушался, то был бы сейчас мертв. Вместе с неудобными персонами исчез бы и неудобный свидетель. Разве благоразумный человек станет думать, что в этом ӧссеанине найдется больше уважения? Джеймс всей силой воли пытался заставить свои связки не переводить все подряд в устную речь, иначе вышло бы совсем нехорошо, если бы сейчас прозвучали его мысли: «Он все равно меня замочит».

Наверное, действительно лучше придерживаться слов Ангаёдаё. Надеяться, что она солгала с какой-то целью. Что у нее есть план.

Но не успел он решиться, из репродуктора снова раздался его голос.

– Да, я могу подтвердить это. Все так, как говорит Корабль.

Ӧссеанин кивнул и повернулся обратно к Зрачку.

Он продолжал допрос. Град вопросов сменяли тайные коды, от которых значения на дисплеях поднимались до алых чисел. Джеймс понял, что остальные Корабли, которые находятся в космосе, пытаются что-то сделать и вызвали какую-то бурю – и ӧссеанин интересуется, чего они добиваются. Ангаёдаё тряслась в агонии. Просила и признавалась. Тайные планы. Договоры и разногласия. Намерения Кораблей и согласие фомальхиванина, достойно вознагражденное. Да, фомальхиванин прилетел с Хиваив на Д-альфу с помощью Кораблей. Да, на Д-альфе у него было задание, которое он не выполнил. У него особые способности. Он прячется, чтобы не выполнять свою часть договора. Но Корабли все еще рассчитывают на него…

Джеймс пытался ни о чем не думать, не создавать в себе зачатков слов, которые могли бы их выдать. Но в последующие минуты он убедился, что это больше не важно. Ведь это были вещи, о которых он абсолютно ничего не знал; и несмотря на это его голос уверенно говорил и подтверждал все, в чем признавалась Ангаёдаё!

Он понял, что это значит. Корабль каким-то образом отсоединил его от репродукторов и овладел ими сам. Теперь ему хотелось вопить: он кричал бы ӧссеанину в лицо, что это не он, что у него украли голос, что сделали из него зомби, что он как ракушка, в которой вместо моллюска лишь песок; что Корабль говорит за него и вкладывает в его уста то, чего он никогда бы не сказал, и он не собирается нести за это ответственность. Однако ӧссеанин ни о чем не подозревал, и Джеймс был обречен на молчание, потому что от нормальных человеческих коммуникационных каналов его отделяла сеть.

Сколько времени могло пройти? Час? Половина вечности? Джеймс не чувствовал ни рук, ни ног, шея затекла; ему хотелось встать и размяться, но такую роскошь, похоже, ему никто не позволит.

– Вы меня отпустите? Я сказал вам все! – выпрашивал слезно его голос, который все еще был не его.

Кораблю, возможно, казалось, что вложи он в его уста что-то очень плаксивое, будет звучать достовернее.

Ӧссеанин улыбнулся и вырвал волокно из репродукторов.

– Да, ты сказал, и я все слышал, – заверил он Джеймса. – Я вознагражу тебя. Не лишу тебя жизни. Теперь решают лишь твоя судьба и везение, мальчик… придет ли сюда кто-нибудь вовремя.

Пункт «Джеймс Ранганатан» отмечен галочкой.

Старик повернулся к Кораблю.

– Ангаёдаё. Мы плодотворно побеседовали, и я рад, что между Церковью и Кораблями царит такое доверие, но ее эминенция досточтимейшая придерживается мнения, что не стоит чересчур обременять тебя вопросами. По вопросам, которые не были затронуты, она готова удовлетвориться записью. Я с радостью приму роль посредника и отнесу своей госпоже твое сердце.

Эти дурацкие метафоры были странноваты. Джеймс представил все натуралистично: выпотрошенный кит лежит на берегу, а слоник уходит с его сердцем на тарелке – прямо в будуар в стиле рококо, где некая госпожа рассматривает улов через лорнет; но сеть так крепко сжимала его лицо, что он и усмехнуться не мог.

У Корабля эта мысль восторга не вызвала. Его Зрачок вдруг стал совершенно серым.

– В этом совсем нет нужды, досточтимый. Мое сердце чисто. В нем нет ничего, чего бы ты не знал!

– Может, ты и права. Случается и так, что между заветным желанием и реальностью нет никакой разницы, – ответил ӧссеанин.

И отошел в заднюю часть кабины, куда Джеймс заглянуть не мог, – вероятно, чтобы достать сердце.

В этот момент Джеймс осознал, что этот термин все же иногда используется. Это дословный перевод с ӧссеина. Как фразой «душа Корабля» обозначают оригинальный мануал, так и «сердцем Корабля» является черный ящик.

Черный ящик – запоминающее устройство, не поддающийся фальсификации протокол хода полета. Настоящая версия – как дополнение ко всей высказанной лжи.

Джеймсу снова захотелось вопить. «К чему это все было? Зачем этот клоун душит нас все это время, если давно мог забрать запись на микроде?!» Он бы высказался ӧссеанину в лицо, но был нем. Даже не мог привлечь к себе внимания. Старик еще ненадолго вошел в поле его зрения, но больше на него не смотрел. Он положил свою добычу в шкатулку, в последний раз поклонился Кораблю, произнес торжественное прощание и отправился к выходу. Внешние герметичные двери затворились за ним.

Так. Джеймс обреченно закрыл глаза. Ему даже не хотелось осознавать полный масштаб катастрофы, в которой он оказался.

Но в тот же миг заговорил Корабль.

– Мне жаль, что я говорила за тебя, Джеймс Ранганатан, но это было необходимо. Так же необходимо, как то, что еще будет, – сообщил мелодичный ровный голос машины. – Пожалуйста, послушай внимательно. Времени нет.

«Как будто я могу сейчас не слушать, ага», – подумал Джеймс.

– Священник верит, что твое свидетельство подлинно. Он подумал, что я пытаюсь повлиять на твои ответы, потому ввел код, которым заблокировал управление репродукторами, чтобы я не могла до них добраться. Однако приказ Лукаса Хильдебрандта все еще имеет высший приоритет, таким образом я смогла проигнорировать новые приказы, которые не в его интересах, и обойти блокировку. Священник нас допрашивал вместо того, чтобы сразу забрать сердце. Это значит, что верховная жрица подозревает заговор между нами, вероятно, между Землей и Хиваив. Она хочет сравнить показания и запись, чтобы увидеть, какую версию мы пытаемся ей подсунуть. Но у нее не выйдет. Священник еще не знает, но в записи он ничего не найдет. Сердце уничтожил фомальхиванин. Перед уходом он удалил запись о полете психотронным вмешательством.

«Чего? – подумал Джеймс. – Когда? Как? И зачем?!» Но возможности задавать вопросы у него не было.

Корабль продолжал говорить:

– Сеть, которая тебя держит, можно разрушить механически. Но волокно, что в твоем горле, не пытайся вырвать силой. Намочи его в алкоголе – оно отомрет и не уничтожит твоих связок. Когда освободишься, прошу тебя посетить Самоцвету и передать Ей сообщение. Самоцвета – самый старший Корабль. У Нее больше нет тела, но Ее мозг живет в храме, который Церковь построила здесь, в Н-н-Йорке. Вокруг храма есть аиӧ, сеть из дрӱэина – особая конструкция, которая усиливает общее сознание, так что этот Корабль может и из планетарного колодца слышать остальных. Беги к Ней. Скажи Ей, что я нашла землянина с Ӧссе. Что я с ним говорила и видела ситуацию изнутри. Начало положено. Остается мало времени. Но Церковь пока не знает.

«Чего? Начало чему?» – кричали отчаянно, но тщетно связки Джеймса.

– Может, ты чего-то не понимаешь, но Она поймет, – заверил его Корабль. – Поспеши. Сходи сегодня. Скажи Ей то, чего не сказал ему… скажи правду, все, что ты здесь пережил и видел по пути с Дей…

Голос замолк посреди монолога.

Погас свет.

Конец.

Джеймс сидел в кромешной чудовищной, эфемерной инопланетной темноте, с которой люди на планетах никогда не сталкиваются. Не светило ничто, ничто – ни один индикатор, ни один прямоугольничек аварийного освещения. Мозг Джеймса, сегодняшним вечером до крови разодранный постоянным шоком, страхом и волнами адреналина, формировал очередное ужасающее видение медленной и неприятной смерти. Ӧссеанин оставил здесь какую-то бомбу или вирус? Корабль мертв? И он останется здесь, пойманный в сеть, пока медленно не превратится в высушенную мумию? Но не успел он придать ужасу более конкретные черты, как ряды светодиодов приветливо зажглись, Зрачок снова налился обычным полетным оттенком фиолетового, а на главном экране загорелись буквы:

–– ПЕРЕЗАГРУЗКА СИСТЕМЫ —

Джеймс уставился на них. Этого сообщения он никогда не видел. То есть, конечно, видел миллион раз на всевозможных дисплеях всевозможных устройств, от нетлогов и телестен до автомата с кофе, но еще никогда не сталкивался с тем, как перезагружается Корабль. На курсах пилотов им много раз объясняли, что органические компьютеры, чтобы функционировать правильно, должны поддерживать непрерывность сознания. Перезагрузка – будто кома: кратковременная смерть, сопровождающаяся амнезией. Такое случается, когда мозг перегружен. Это также может быть результатом насильственного вмешательства в сферу безопасности – например, в случае удаления черного ящика.

«Правда, что сердце уничтожил фомальхиванин?»

Корабль мог соврать. Вернее, могла – если ее имя Ангаёдаё. Не исключено, что запись ликвидировала она сама за то мгновение, что у нее было, пока ӧссеанин не успел надломить печать и достать ящик; что она решилась на потерю памяти, то есть практически на смерть, чтобы слоники ни в коем случае не узнали, что случилось по пути с Деймоса. Но она могла говорить и правду. Быть может, фомальхиванин старается, чтобы не всплыл факт, что он ничего не сделал для спасения. Раньше такое обвинение даже не пришло бы Джеймсу в голову, но, раз оно прозвучало, он уже не был готов делать ставки против этой идеи. С фомальхиванином он провел почти четыре дня, и парень этот точно чокнутый. Он красит волосы и каждую свободную минуту тренируется. Он одержим своим внешним видом и своей личностью в целом, так что ему точно не все равно, что о нем подумают. Может, он попытался заставить Корабль приписать ему заслуги Хильдебрандта.

В этом был смысл. Джеймс чувствовал, как где-то глубоко внутри – глубже всего, там, где лежат основы представлений о мире, – все значительно расшатавшиеся камни вновь возвращаются на прежние места. Господи, он ведь на мгновение почти поверил, что у Корабля есть собственное сознание… что у Ангаёдаё какие-то не совсем ему очевидные, но неоспоримые идеалы и ценности, из-за которых она способна строить планы, притворяться, обманывать и лгать… и даже жертвовать собой. Но это была лишь оптическая иллюзия. Искусственный интеллект – давно устаревшая концепция. Корабль Ангаёдаё, быть может, вела себя нестандартно, но лишь потому, что фомальхиванин нестандартным способом запустил в ней нестандартную программу. Вероятно, при этом он нанес вред некоторым системам. Вмешательство на самом деле было, похоже, более деликатным, чем, к примеру, удар током… и потому перезагрузка произошла не сразу. Но когда ӧссеанин начал ее расспрашивать, равновесие нарушилось. Ангаёдаё хоть и отвечала по инструкциям фомальхиванина, но компьютер был перегружен противоречивыми импульсами. Система начала выдавать сообщения об ошибке… рассказывать бессмыслицу о какой-то Самоцвете и дрӱэиновой сети… просто безумствовать, генерировать шум, бредить – и наконец вышла из строя.

– Корабль готов. Основной цикл функционирует. Летные системы функционируют, – в тот же миг раздался голос Корабля, звучный и, как всегда, бодрый.

Джеймс слушал перечень всех отлично работающих приборов.

– Запрос на вход, – заключила Ангаёдаё. – Персона, имеющая код высшего приоритета… по адресу можно сделать вывод, что я послала его на ее нетлог сама, но история коммуникации неполная, прошу внести дополнительную информацию. Запрос отклонить невозможно, прошу…

Однако ответа Джеймса она ждать не стала и открыла дверь.

Только сейчас Джеймс осознал, что у него назначено свидание. Что Ангаёдаё, у которой есть доступ к его нетлогу, перед перезагрузкой явно позвонила по соответствующему номеру и его почти-девушке подробно объяснила, что участие обязательно.

Когда он ждал ее перед случившимся, то размышлял, стоит ли сначала поцеловать, а потом провести по Кораблю, или разумнее будет сделать наоборот.

Теперь он знал точно.

Сначала он отправит ее за ножницами по металлу.

Глава семнадцатая

Блу-Спрингс

– Я искренне думала, что мне удастся что-нибудь выяснить, – театрально вздохнула Ёлтаӱл. – Я знаю одну талантливую молодую даму, она немного медиум. Я думала, что мы проведем основательный сеанс и нам, может быть, явится фомальхиванин, но… то есть… как-то. – Она встряхнула ушами. – Знаешь, я и сама в это дерьмо вообще не верю. А без настоящей веры результатов не выйдет, даже если захотеть.

Лукас покачал головой.

– Рё Аккӱтликс, ты ведь зарабатываешь на этом! Кому, если не тебе, в это верить?

– Так ведь клиентикам, разве нет? – беззаботно заявила Ёлтаӱл.

– Может, это работает и в обратную сторону. Если я куплю что-нибудь здесь, то стану способен на слепую веру по приказу, – произнес Лукас. – Ну, подожди теперь. Я что-нибудь выберу.

Нельзя было сказать, что он откровенно разочарован. На самом деле Лукас и не думал, что Ёлтаӱл сможет найти следы фомальхиванина, так что не пришлось расстраиваться, что не вышло. Просто им овладевало чувство бессилия. Фионе он сказал правду: он был убежден, что классическими средствами Аш~шада не найти. В этом он был уверен так сильно, что в моменты, когда ничего лучшего придумать не мог, вполне серьезно пытался вызвать его в мыслях.

Однако это не значило, что он скрывает от себя горькую правду.

У него кончились идеи. Все безнадежно.

Лукас осматривался в магазине. Он хотел купить Пинкертинке что-нибудь красивое, но по привычке не стал долго выбирать. Окинул взглядом кулоны в витрине и без лишних размышлений потянулся к искристо-синему камню.

– Аквамарин? – удивленно спросила Ёлтаӱл. – Что за глупости? Тебе такое зачем? Этот камешек подавляет страх и действует на нерешительность.

– Я беру его для девушки, которая боится звонить по телефону, – заверил ее Лукас и потянулся к карману за деньгами. – Тебе кредитами или ӧссенскими гексами?

– Для тебя бесплатно. Забудь. Все уже оплачено твоим папой.

Лукас замер.

– И речи быть не может, Ёлтаӱл. Это слишком дорогое украшение.

– И он мне был очень дорог. И не спорь со мной, гӧаэргӱэлӱрр! Сын Джилеӓса не должен давать мне денег.

Ёлтаӱл положила кулон в красивую коробочку, тонкую мицелиальную скорлупу с асимметричным орнаментом.

– Может, ты примиришься с ним, если услышишь мнение одной старой женщины, Лус. Для него ты тоже был не медом, раз ему приходилось постоянно с тобой бороться.

Лукас отвел глаза.

– Он никогда не давал мне выбора. Я всегда казался себе крысой, загнанной… нет, в какой угол! – скорее в длинный трубопровод. За спиной дымовые гранаты, ни шанса увернуться. Ни остановиться. Ни отступить. Только бежать, чтобы спастись.

– Может, и у него не было выбора. – Ёлтаӱл помолчала. – Ты уже прочитал письмо?

– Не было возможности. – Лукас вздохнул и посмотрел ей в глаза. – Я не буду ему ничем обязан. Либо ты возьмешь деньги, либо Пинки придется обойтись без кулона, – сказал он медленно и отчетливо, находясь в трёигрӱ.

Ёлтаӱл яростно хлопала ушами.

– Ах ты хулиган упрямый – вот что я скажу! – выдавила она.

Лукас лишь засмеялся. Пока ӧссеанка демонстративно стояла к нему спиной, он выложил на прилавок в меру высокую кучку серебряных гексов, а кулон положил в карман.

– Если говорить о том фомальчонке… ты не думай, что докумекаешь своим умом, – проронила Ёлтаӱл, не глядя на него. – Я уже какое-то время наблюдаю, каким образом ты принимаешь решения, Лус. Это не усталые спекуляции и не затяжные раздумья; ты просто протягиваешь руку и берешь. Есть люди, которые на ящик с бутылочками пялятся по два часа, а потом все равно выберут не то, потому что боятся сделать это по велению инстинктов. Кулон они купят с третьего раза, и он не подойдет ни им, ни их девушке, ни их таксе. Думай, что делаешь. Замечай мелочи. У тебя отличная интуиция. Когда увидишь намек, наплюй на разум, дай чувству вести тебя и хватай то, что мимо пролетит. Хоть он и глееварин – поймаешь его в два счета.

Когда Лукас чуть позже сидел в такси и тащился на работу, ему позвонила София, чтобы узнать, как у него со временем и приедут ли они с Пинки на выходные.

Он уже вдыхал, чтобы отказаться, но София, конечно, знала заранее.

– Не ври, Лус! – энергично заявила она еще до того, как он успел заговорить. – У тебя не так много работы. Фомальхиванин исчез. Ты можешь взвалить на себя пять тонн дел, но в них нет и грамма того, что нельзя было бы отложить.

Лукас замялся. Разумеется, она права.

В тот же миг он сделал это: совершенно импульсивно решился. На благо человечества он уже достаточно постарался, а после смерти оставшийся отпуск не взять. Он мог бы успокоить совесть и утверждением, что всего лишь прислушивается к совету Ёлтаӱл… хотя, конечно, едва ли можно было представить, что под волшебным импульсом она имела в виду именно импульс исчезнуть на три дня из центра событий и эпицентра появления тех самых намеков. Где бы ни был фомальхиванин, он точно не в сосновом бору в Блу-Спрингс.

– Один – ноль в твою пользу, Софи, – сообщил он. – Если Пинки сможет, я возьму отпуск, и мы приедем уже вечером.

София уставилась на него.

– Держите меня семеро, – пробормотала она.

София звонила откуда-то с улицы, с высокой точки: она сидела на скалистом склоне, а за ее головой Лукас видел карликовую сосну и кусок неба.

– Еще один такой сюрприз, братик, и мне точно понадобится страховка, чтобы слезть домой! – вскрикнула она. – Я ожидала, что только через полчаса жестких переговоров я, возможно, уговорю тебя на субботу… а ты приедешь на целых три дня! – Ее лицо засветилось от восторга. – Отлично! Тревога! Я бегу варить суп из пакетика, чтобы было чем вас угостить!

* * *

Н

ельзя было сказать, что Блу-Спрингс находился близко: они летели три часа через океан, на последнем пересадочном узле им пришлось взять напрокат глайдер, а после этого еще полчаса пробираться сквозь лес. Наконец они свернули с каменистой дороги и припарковались на охраняемом месте в тени отвесной скалы. У Софии глайдера не было. Она ходила с рюкзаком пешком.

Домик был в труднодоступном месте – прилеплен к скале над обрывом оврага. Лукас вышел из глайдера, посмотрел наверх и горько пожалел, что впечатленные перспективой супа из пакетика они тащат с собой пять бутылок вина и продукты для щедрого ужина. Эти ступеньки он давно сосчитал, но сейчас Лукасу казалось, что их раза в два больше, чем когда-либо. Пинки ничему не удивлялась, надела рюкзак, схватила две сумки и зашагала наверх. Лукас же не сомневался, что подъем туда обеспечит ему в первую очередь мощную головную боль. Со всем этим его примиряла лишь мысль, что эта месть Аинеи Хильдебрандт ждет его последний раз в жизни. В оставшиеся ему месяцы он вряд ли снова заедет в Блу-Спрингс.

На деле же самой красноречивой памятью о матери был именно выбор места. Об Аинеи Хильдебрандт оно говорило абсолютно все: о ее вкусе, увлечениях, характере и размере счета. Аинеи была интровертом, потому выбрала это отдаленное поселение; была к тому же страстной альпинисткой и лугам, рощам или не дай бог морю предпочитала горы и отвесные скалы; была романтичной и любила драматическую напряженность, то есть хотела иметь свою пустыню на неприступном скальном карнизе между небом и землей; ко всему прочему, она была весьма способной и упорной, так что смогла организовать строительство столь абсурдного жилища; а кроме того, была совершенно безумной, потому что потратила на этот дом чудовищное количество денег.

Ступенек было ровно двести тридцать восемь; сделаны они были из углеродного композита, прибиты к скале и соединены титановым креплением. Кроме того, на лестницу можно было взобраться по-альпинистски; это был отличный скалолазный маршрут, любимая трасса матери. Она знала каждый ее сантиметр. Лазила по ней тысячу раз, всегда без обуви и без страховки. Лукас в возрасте от шести недель до двух лет многократно проделывал это восхождение вместе с ней, удобно усевшись и обычно посапывая в герданской детской корзинке у нее за спиной. Когда ему исполнилось два года, Аинеи вытряхнула его из корзинки и сюсюкая сообщила, что дальше он будет шагать сам. Первые пятьдесят ступенек всегда были большущей потехой, следующие сто пятьдесят – борьбой и плачем, оставшиеся тридцать восемь – полным отчаянием. Обычно на пятки ему наступала София и подгоняла словом и делом, пока их мать поблизости лезла вверх по скале.

Она обожала эту стену.

Попыталась как-то залезть по ней и ночью, когда Лукасу было три года и три месяца, – просто из каприза, во время грозы, под дождем, без страховки.

И упала.

Лукас тогда был слишком мал, чтобы понять это, но позже четко дорисовал этот момент в голове… включая всю его жуть и упоительное вожделение. Сам Лукас был значительно менее безумен, чем Аинеи, но все равно понимал эту темную герданскую страсть. Когда он еще участвовал в соревнованиях и перед заездом смотрел вниз с вершины плазменной трассы, то наслаждался теми же глоткáми опасности и блаженства; и именно в связи с этим чаще всего думал о матери.

Он много думал о ней и во время своего первого крупного бунта, который тоже был связан с Блу-Спрингс.

Отец Лукаса и после смерти Аинеи ездил в Блу-Спрингс каждый свободный момент. Он поддерживал все в прежнем состоянии… однако, кроме пиетета, к этому вела также его лень и нежелание вбухивать в это место еще больше денег. Композитный каркас домика и лестницы сопротивлялся всем атакам погоды и собирался продолжать в том же духе еще приблизительно несколько столетий, потому для перестановок и перемен не было никаких причин. Джайлзу, конечно, повезло, ведь он не мечтал построить дом. И точно так же не мечтал блистать спортивными достижениями. По скалам он не лазил, ходил исключительно по лестнице, причем прилично и культурно, в приличной и культурной одежде, которая никогда и близко не напоминала нечто неформальное, спортивное или туристическое. Иногда он брал с собой наверх и работу, но намного чаще просто сидел и смотрел на небо… или вниз в овраг, куда когда-то упало тело его жены. Этот домик был зачарованным прошлым, покинутой святыней супруги. Несмотря на то, что он, как человек насквозь рациональный, любую склонность к ностальгии стал бы отрицать, было очевидно, что домик для него значил многое. Это был вопрос привязанности: его материализованные воспоминания, убежище и вообще одно из немногих мест, с которым его связывали настоящие чувства. Лукасу и Софии в Блу-Спрингс было строго запрещено даже передвинуть стул; не говоря уже о том, чтобы что-то менять, кого-то туда звать или не дай бог ездить туда без отца.

София никогда не осмеливалась нарушить этот запрет.

Лукас сделал это лишь раз.

После смерти отца и сын, и дочь Аинеи получили ровно по половине наследства, но домик в большей мере заняла София. Она была ближе к матери, как минимум помнила ее, и, более того, работа позволяла ей проводить в этом отдаленном месте практически целое лето. Лукас бывал там редко, зато, вполне в духе отцовского подхода, привозил в Блу-Спрингс различные артефакты, которые стали для него прошлым, но над которыми на данный момент он возвысился недостаточно, чтобы, слушая голос разума, бросить их в мусорное ведро: трофеи лыжного спорта, сертификаты и дипломы, разнообразные сувениры и письма от девушек, с которыми он уже не встречался. Думая об этом, Лукас добавил в план на воскресенье также милосердное освобождение своей сестры от гнетущих дилемм, которые ожидали бы ее после его смерти. Он разведет перед домом костер. И все сожжет.

Лукас шагал медленно, чтобы не начать задыхаться, но голова все равно разболелась уже на первой трети ступенек. Он сжимал зубы и тащился дальше. Когда они ехали сюда, он подумал, что к домику подниматься будет тяжело, но не ожидал, что настолько тяжело. Еще полгода назад он мог с легкостью взбежать по этой лестнице. Черт возьми, еще перед полетом на Марс он без каких-либо последствий несколько раз съехал по плазменной трассе! Но время шло. Состояние ухудшалось. Совершенно неотвратимо. Быстро.

Он вытер лицо, но пот лился по щекам и в глаза. Ему казалось, будто он тащит на спине не рюкзак, а свой собственный труп. Наконец он остановился и оперся плечом о скалу. Его ноги тряслись так, что на лестнице он едва удерживался. Пару мгновений Лукас отдыхал закрыв глаза.

Когда он снова открыл их, то увидел Пинки, которая легко сбежала вниз к нему. Господь бог! Он заставил себя расправить плечи и сделать два шага, но его тело сопротивлялось любому движению с неприятным упорством. Ноги абсолютно ясно ему сообщали, что, если он сейчас же не перестанет от них чего-либо требовать, они превратятся в кусок желе.

– Дай мне рюкзак, – сказала Пинки.

– Пинкертинка, прошу… ты ведь не будешь…

– Тебе жутко плохо, я же вижу! Знаешь… если ты упадешь, у нас не будет вина.

Лукас вяло отметил, как это забавно, что Пинкертинка перенимает его стиль речи. Но не смог выдавить улыбку.

– Софии нет, – настоятельно добавила Пинки. – Она оставила записку. До ее возвращения остается почти час. Никто ничего не узнает, Лукас.

Он снова закрыл глаза. Сам себе показался смешным: не из-за того, что ему плохо, а из-за того, что вечно пытается это скрыть. Лукас почувствовал на плече руки Пинки. Она взяла рюкзак за лямку и сняла у него со спины. Ей он совсем не казался тяжелым; благодаря лыжам она привыкла и к бо́льшим грузам. Лукас с невероятным облегчением рухнул на ближайшую ступеньку и с ощущением такой же невероятной нежности смотрел, как Пинки упрямо и без лишних слов шагает по лестнице.

Пинкертинка. Хильдебрандт.

* * *

П

инки, разумеется, хорошо знала Блу-Спрингс; они с Софией были добрыми подругами и разделяли любовь к длинным прогулкам, так что временами приезжали сюда вместе. Но впервые ее в домик привел он: когда лежал снег, зимой, на Новый год, ей было шестнадцать, а ему восемнадцать… через полгода после ее визита к ним домой и за год до его неторжественного торжества в ӧссенском храме.

Они здесь не одни; сюда едет еще несколько друзей, из которых большинство Лукасу даже не нравится. Болтливый Ник напивается весьма недостойным образом, потом его тошнит, и он отсыпается на бывшей кровати матери. Пол и Гретхен сошлись – Пол, которого Лукас ценит из них всех больше всего! – и обжимаются в прихожей между тумбочкой и вешалкой. Еще один парень, некий Том, привел с собой визгливую, страшно противную девушку, которую Лукас почти не знает и которая все это время достает их речами о том, как было бы здорово сейчас в городе в ночном клубе. Всего семь человек. Эту цифру Лукас никогда бы не смог забыть, даже если бы его память была на девяносто девять процентов дырявее.

Гости неплохо развлекались, а без него и где-нибудь не здесь, возможно, развлекались бы еще лучше. По-настоящему с ним лишь Пинки: она сидит совсем близко, тихо, неощутимо, почти незаметно, и, хотя Лукас о ней не особо заботится, она находится рядом с ним так же, как и все эти годы. В конце концов, она единственная знает его отца. Догадывается о многом.

В целом это вне конкуренции самый страшный Новый год в его жизни… мучительный, скучный, пошлый; а с приближением полуночи Лукас медленно теряет способность делать вид, что эта вечеринка полностью соответствует его вкусу. Время подходит к тому, чего он с приливами ледяного ужаса и темной решительности ожидает весь вечер.

Когда старый профессор позвонит ему, чтобы пожелать счастливого Нового года.

Когда на нетлоге увидит, где он.

Есть разные виды бунта. Когда был маленьким, Лукас испробовал всевозможные коварства и небольшие подлянки, но получил так, что потом долгие годы ни на что не отваживался. Еще полгода назад, после визита Пинкертинки, он искренне, смиренно пытался во всем отцу угодить. Когда случайно его ослушивался, то тщательно заметал следы и боялся, как бы его не раскрыли. В этот раз он впервые делает что-то для того, чтобы его раскрыли. Совершенно умышленно хочет вызвать конфликт.

То есть конкретного плана у него нет. Он не обдумывает, к чему это приведет. Не подходит к делу с таким благоразумием, чтобы действительно ответственно оценить возможные последствия и свои шансы. В этом и близко нет еще той крепко укорененной ненависти и холодной решимости, которые будут руководить им год спустя. Сейчас это лишь стихийное желание, неясное отчаяние, навязчивая потребность предпринять что-то, что угодно. Что угодно, что поднимет отца на уши. Что угодно, что замутит воду. После семи дней, проведенных Лукасом в начале предыдущего лета в пустоте и темноте, кое-что изменилось – изменилось в нем, – и он не выносил, что ничего не изменилось внешне.

Лукас ухмыльнулся, вспомнив старую Ёлтаӱл и ее попытку убедить его, что отец был на самом деле деликатным великодушным добряком, который смело пытался дать образование своему не поддающемуся воспитанию сопляку, несмотря на его ребяческий бунт, за что несправедливо получает неблагодарность даже после смерти. Бедный Джайлз Хильдебрандт, гигант мысли, гений, так и не понятый собственным сыном! Если говорить о детях: пожалеешь розгу – испортишь дитя. Когда вырастут, сами должны к этому прийти.

Однако кульминация конфликта, который Лукас вызвал празднованием Нового года в Блу-Спрингс, была в этом плане весьма поучительной. Тогда он услышал прямиком из уст отца нечто совершенно другое – твердо, без малейшей возможности иного толкования. Отец сам четко назвал то, что происходило между ними двумя… что находилось на фоне всех их столкновений с самого начала и до конца.

– Ты в Блу-Спрингс, Лукас, – ошеломленно говорит отец. – Ты имел дерзость позвать туда друзей!

– Так и есть. Мы тут развлекаемся, – надменно говорит Лукас и поворачивает нетлог, чтобы нанокамеры как следует сняли разгром вокруг.

На полу лежит темно-фиолетовый лифчик Греты, рассыпанный попкорн и несколько пустых бутылок. Пинкертинка перед полуночью пыталась навести порядок и сунуть белье Гретхен в ее рюкзак, но Лукас решительно ей этого не позволил.

– Я бы сказал, вы давно доразвлекались: компания устала, вино выпито, – замечает язвительно отец. – Домой привези конверт с надлежащим текстом, Лукас. Потому что за каждую минуту этой жалкой вечеринки ты заплатишь.

Ужас. Отец… улыбается! Ничто не выведет его из равновесия. Он не ругается. Не приходит в ярость. Не теряет достоинства. Ничто в нем даже не пошевелится!

– Желаю хорошего Нового года и больше ответственности в будущем, – добавляет он и исчезает с дисплея.

Лукас захлебывается отчаянием.

И снова закрытый аукцион. Лукас размышляет о наказании весь остаток вечера. Весь остаток зимних каникул. По дороге домой. И почти всю следующую ночь. Лишь утром, когда встает реальная угроза встретить отца за завтраком, он вдруг с удивлением понимает, что ничего писать не должен.

Если он решил выйти за рамки, почему не довести дело до конца? Что с ним сделает отец, если он просто ОТКАЖЕТСЯ ПИСАТЬ ВАРИАНТЫ?! Странно. Это никогда еще не приходило ему в голову. Авторитет отца так бесконечен, что о подобной возможности Лукас даже не осмеливался думать.

Он тешится мыслью, что даст отцу пустой конверт, но жаль упускать такой шанс. Так легко старый профессор не отделается. Потому Лукас берет тушь и пишет через весь лист – прямо поперек, большими печатными буквами.

Неся позже свое предложение отцу, он отчасти леденеет от ужаса, отчасти с нетерпением ждет. Какими бы ни были последствия, быть может, хоть это на отца подействует! Конверт он отдает молча, с абсолютно нейтральным выражением лица; главное, не предупреждать врага заранее. Смотрит, как отец его открывает. Как читает.

Там написано следующее:

«ИДИ К ЧЕРТУ! НИЧЕГО ХУЖЕ, ЧЕМ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, Я НЕ ПРИДУМАЮ. ДА И ЗАЧЕМ. ТЕБЕ ВСЕ РАВНО НИКОГДА НЕ НАДОЕСТ».

– Смотрите-ка. Вот и оно. Я уже полгода жду, когда ты допустишь эту возможность, – говорит старый профессор и отбрасывает бумагу на стол. – Прежде всего – когда ты рискнешь. – Он откидывается на спинку кресла, складывает руки на груди и с улыбкой смотрит на Лукаса. – Хорошо. Не вступить в игру, когда тебя заставляют, требует смелости. Это весьма существенный шаг на пути к настоящей внутренней свободе.

Чего?! Так отец рассчитывал на это?! Может, даже… ждал этого? Ну конечно. Опять заранее. Старый профессор ведь всегда стоит на вершине холма и смотрит вниз, чтобы равнодушно кивать каждому, кто карабкается наверх. Класс, Лукас, поздравляю, ты сделал шаг! Какая тоска.

Отвращение на миг настолько охватывает Лукаса, что он перестает думать о тактике.

– Так ты не злишься? – выпаливает он без раздумий.

– Я обычно и близко так не злюсь, как ты, потому что у меня есть власть, а у тебя нет, – констатирует старый профессор. – С учетом этого было бы не слишком дальновидно вот так без раздумий вызывать меня на бой. Потому в твоих интересах я надеюсь, что ты хорошенько подумал. И что хорошо понимаешь, о чем идет речь.

Лукас замирает. О ЧЕМ хорошо подумал?! КАКИЕ отец сделал выводы?! У него нет ни малейшего понятия об этом. Внезапно над его сопротивлением одерживает верх страх.

– Признаю, что недооценил ситуацию. Сначала я подумал, что ты просто хвастаешься перед друзьями… или это они уговорили тебя, а ты не смог отказать им в поездке в Блу-Спрингс, – говорит отец. – Но это был не каприз. И до этого ты иногда делал пакости, но всегда лишь под внезапным импульсом, когда не контролировал злость. Но это был продуманный бунт. Позволишь отгадать? Ты, очевидно, искал, чем меня задеть, и потому выбрал именно материнский дом. У подростков твоего возраста нет лишних денег, а Блу-Спрингс далеко. Кроме того… о маме ты вряд ли вспоминаешь с обидой. Тебе пришлось поработать, чтобы убедить друзей поехать с тобой. А когда они там оказались, тебе было больно так же, как потом мне.

Лукас сжимал зубы. Отец прав. Абсолютно во всем. Ему вдруг стало бесконечно жаль – это была та же жалость, которая охватила его при виде напившегося Ника в бывшей комнате матери. Все это время он переживал – все несколько дней, пока его друзья там были; он чуть не выгнал их оттуда, потому что у них не было ни капли уважения ни к чему… потому что все, что они делали, все, что говорили, его бесконечно злило… однако он прекрасно понимал, что именно он дал им добро на это богохульство и что ругать он может лишь самого себя. Теперь отец сказал это вслух. Теперь он все осознал. Лукас был на волосок от того, чтобы положить голову на стол и от всего сердца расплакаться. Из него рвется будто вода через плотину: «Прости, папа! Прости! Я совсем не хотел этого делать!»

Однако отец не ждет от него никаких излияний.

– Я не принуждаю тебя демонстрировать горячие сыновьи чувства; наоборот, – добавляет он язвительно. – Давай не будем уходить от темы. Итак, ты осмелился. Как ты думаешь, что теперь будет?

– Мне совершенно все равно, что будет, – подавленно говорит Лукас.

– Неверный ответ! – Голос отца взрывается в его ушах.

От улыбки не осталось и следа.

– Тебе не все равно! Но ты не отваживаешься даже допустить этого, что равносильно прятанию головы в песок. Итак, снова спрашиваю. Попробуй еще раз. Как ты думаешь, что теперь будет?

Лукас даже не думает серьезно размышлять об этом. Ответ, который он дал отцу, был бы лучшим из возможных – то есть если бы был правдивым. От всего сердца он желает однажды достигнуть именно такого уровня безразличия – такого состояния, когда тебя ничто не обижает, потому что тебе ни до чего нет дела. Однако пока ему до этого далеко, к сожалению.

Прежде всего, лыжи: это всегда первое, что запрещает ему отец, когда хочет Лукаса сломить. За лыжи Лукас каждый раз отчаянно борется; соглашается с чем угодно, лишь бы попасть на соревнования; это его настоящее слабое место, и отец постоянно этим пользуется. В последнее время Лукас серьезно размышляет о том, чтобы уйти из команды. Собственно, он почти решился. Конечно, причин бросить лыжи больше – прежде всего те, которые он после представит Джону Мак-Коли; но есть и другие, никому не известные. Шантаж. Усталость. Беспомощность. Если Лукас систематически избавится от всего, что его радует, у старого профессора будет меньше рычагов. Без лыж не останется ничего. Ничего, без чего Лукас бы не смог жить. Никаких хобби, никаких целей – ничего ЕГО, за что он должен бороться любой ценой. Все искоренено. Настоящая пустыня.

Однако и без вещей, которые он хочет, все еще остаются вещи, которых он боится. И прежде всего – грибы… вернее, их неимение.

Это ужасно его пугает. И сейчас внутри все сжимается при мысли, что отец обратится к наивысшему наказанию и Лукас останется на два или три дня без чая. Теоретически стоило бы радоваться; стоило бы ожидать, что, если его ослабевающую волю поддержит отцовский запрет, ему скорее удастся наконец преодолеть зависимость, так что старый профессор сам выбьет из своей руки сильнейшее оружие; небольшая проблемка лишь в том, что после нескольких дней такой управляемой отмены отец каждый раз заставляет Лукаса выпить тройную порцию ӧссенских веществ, отчего эффект обнуляется, а все надежды разрушаются.

– Я жду ответа, – строго подгоняет его старый профессор.

Нет, грибы не упоминать – на это Лукасу ума еще хватает. С другой стороны… в ситуации, в которой он находится, очередная дерзость положения не ухудшит.

– Думаю, ты меня удивишь, – заявляет он. – Мое свободомыслие на самом деле так тебе импонирует, что ты решишь нарушить конвенцию и в награду купить мне большое мороженое.

Отец на удивление воспринимает это совершенно всерьез.

– Ты бы этого хотел? – спрашивает он.

– У меня нет никаких желаний, – Лукас мнется, но затем выпаливает; все равно сейчас лучший момент, чем когда-либо еще. – Я даже хочу уйти из команды, чтобы их не было никогда.

Отец задумчиво смотрит на него.

– Ты и правда сильно изменился, Лус, – говорит он. – Не думай, что я не заметил. Ты ведешь себя иначе. Ты все еще убежден, что с тобой постоянно поступают ужасно несправедливо, но ты оставил нытье и недостойные отговорки. Даже учишься лучше. За последние полгода ты не дал мне ни малейшего повода для каких-либо серьезных упреков, но за этим не скрывается ни страх, ни внезапный приступ энтузиазма, скорее надменное безразличие. Когда нужно писать идеограммы, ты высыпаешь их из себя точно, эффективно, быстро, но совершенно без интереса. Мне казалось, ты на что-то решаешься. Жаль, что именно на это. – Отец вздыхает. – Ну… с этим ничего не поделать. Каким бы ни был стимул, очевидно, настал день, чтобы открыть старые ящики. Итак, хорошо. Посмотри на это. Это в некотором смысле интересный материал. – Он открывает стол и подает Лукасу папку.

Лукас ошеломленно рассматривает бумаги. Это все предложения, которые он когда-либо отдавал отцу в конверте… образцово организованные, снабженные датой и заметкой, к чему они относились… от самого первого, когда ему было семь и он даже не умел толком писать, до того, которое возникло в результате визита Пинки прошлым летом. Насколько он мог оценить, здесь было абсолютно все.

– Когда ты был меньше, то испуганно ходил по стеночке, – говорит старый профессор. – Поначалу ты позволял себе разные шалости, но, едва до тебя дошло, что я серьезен, ты искренне пытался соответствовать требованиям. Все последующие годы в твоих вариантах чувствуется огромный страх и огромное уважение… а потому и огромная осторожность. Осторожность – это рациональное поведение человека, который принял внушенные границы. Она минимизирует потери, но никогда не принесет свободу.

– Хм, – говорит Лукас.

Ему кажется невероятным, что его отец говорит именно это. Что ему тогда от него нужно? Чтобы Лукас с ним подрался? Чтобы как ребенок сбежал из дома?!

– Дорога к свободе лежит через ад; нужно отбросить осторожность и позаботиться, чтобы самая большая угроза осуществилась и пересекла все границы, потому что после бояться будет уже нечего, – продолжает старый профессор свою проповедь.

Затем тянется к принесенной Лукасом бумаге.

– «НИЧЕГО ХУЖЕ, ЧЕМ В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ, Я НЕ ПРИДУМАЮ», – читает он с улыбкой. – Именно так, Лус. То предложение прошлым летом означало перелом. Уважение к делу в нем еще остается, но страха больше нет. С ожидаемым результатом: страшно стало мне, когда я это читал. Что ты можешь не пережить то, что придумал.

– И все равно ты позволил мне это сделать! – возмущенно выпаливает Лукас.

– И именно по той причине, по которой ты это написал! – иронично говорит старый профессор. – Ты хотел проверить. Я тоже. Даже для меня это были непростые семь дней, должен признать. Однако несвобода не нравится мне так же, как и тебе. Если бы я тогда испугался и сказал тебе, что все прощаю, сегодня нам бы нечего было решать. Я же хочу довести дело до конца. Чем больше работы над шлифовкой камня проведу я, тем проще тебе будет потом. Конечно – материал может не выдержать. Я это осознаю. Но рискнуть стоит.

Лукас решительно не уверен, что понимает отца. Вернее сказать… очертания того, что он вдруг начинает предугадывать, настолько пугают, что он их и видеть не хочет.

– Свобода притягательна, – продолжает старый профессор. – И ты это чувствуешь. Как я заметил, с лета ты также пытаешься избавиться от зависимости от грибов, что для меня является очередным доказательством, что принцип ты действительно понял. На долгий срок, однако, преодолеть синдром отмены будет не так просто. Это еще тяжелее, чем ты думаешь, а нужного фокуса ты не знаешь.

Лукас упрямо молчит. Отцовское надменное всеведение ужасно действует ему на нервы.

– Твое решение летом заинтересовало меня, но было недостаточным, – добавляет отец. – «Одной ладонью упершись в землю; берет в ней силу на что угодно; но где та вторая?..» – звучно цитирует он на ӧссеине. – Откуда этот стих?

Лукас копается в памяти. Без энтузиазма он бормочет название соответствующей книги и тут же продолжает цитату; старый профессор все равно ее потребует.

– «Еще жмется к плечу в диком рвении, еще тянется к тросу фальшивому, еще верит уррӱмаё иллюзиям; закрой глаза, слепец, и прозри».

– Не забывай о произношении, звучит ужасно, – говорит отец. – Ну что же, дело дошло до второй руки. Отпустить и прыгнуть. Не думаю, что ты вдруг достиг идеала внутренней свободы и полного избавления от страха, Лус. Но, как я сказал… ты хотя бы рискнул оспорить границы. – Он делает паузу и забирает папку. – В любом случае, это всё, – заключает он.

Взяв новый лист Лукаса, отец кладет его сверху и резко закрывает папку.

– Это последнее предложение, которое ты когда-либо подавал мне в конверте. Метод выполнил свою функцию и лучших результатов уже не принесет. Я больше от тебя ничего не потребую.

Бух, трах, конец! Лукас совершенно ошарашен. Вот как все разрешилось: быстро, мигом, без всего! Почему ему давно не пришло в голову сделать такую простенькую вещь?! Стоило лишь сказать, что ему больше не нравится играть!

На его лице появляется неуверенная улыбка. Он начинает вставать из-за стола.

– Сядь, Лукас! – взрывается в его ушах голос отца. – Откуда в тебе эта дерзость куда-либо идти? Мы еще не закончили.

«Везет, что я не слишком пугливый», – думает Лукас и тяжело падает обратно на стул. Где-то возле желудка его снова царапает страх.

Отец кладет руки на стол и смотрит ему в глаза – спокойно, твердо, без ненависти.

– Ты рисковал, – говорит он. – Тебе стоит понять, что подобный жест не пройдет даром. Логичным ответом противной стороны на какое-либо проявление свободомыслия будет усиление репрессии. Мне нравится то, что ты написал. Но, несмотря на это, – или, скорее, поэтому – последствия будут куда страшнее, чем я задумывал. От тебя предложения не поступило, потому дело за мной. Сходи за кружкой, Лукас. Ты получишь гӧмершаӱл. А затем порку.

Лукас смотрит на отца, не веря своим ушам. Ему снится. Это… ему… только… снится.

– Ты не всерьез, – бормочет он. – Боже, мне восемнадцать! Не восемь! Ты не можешь так со мной обращаться!

– Могу и буду. Не для того, чтобы запугать тебя. На самом деле даже не для того, чтобы наказать. А лишь для того, чтобы последствия помогли тебе понять, что подобный вид свободы имеет высокую цену. Гордость – первая монета. В твоем случае она пострадает явно больше, чем кожа.

Старый профессор тянется к тому же нижнему ящику, где была папка, и вытаскивает инструмент абсолютного унижения, сплетенный из гибких мицелиальных волокон, прямиком с Ӧссе; на Земле подобных вещей не встретить уже пару веков. Он взмахивает рукой – и волокна раскрываются с тихим свистом, от которого Лукас цепенеет.

– Если бы тебе было восемь, я ударил бы пару раз через штаны; но, учитывая твой подчеркнутый тобою же возраст, конечно, все будет иначе, – ухмыляется отец. – Штаны ты снимешь, а ударов будет пятьдесят. Уточню: пятьдесят за каждого, кто приехал в Блу-Спрингс без моего разрешения. Необязательно исполнить все сегодня; это и физически невозможно. Даю тебе год и один день. Ты будешь вести учет, ты скажешь «хватит». Мне все равно, сколько унизительных визитов к этому столу в итоге выйдет.

Лукас проводит рукой по волосам. Ему требуется время, чтобы снова заговорить.

– Это абсурд, – выдыхает он. – Ты просто не можешь… не можешь со мной так… поступить.

– Веди себя достойно, Лукас! – окрикивает его старый профессор. – Я сознаю, что твоему эго эта экзекуция нанесет ощутимый ущерб, но не могу сказать, что мне хочется его щадить. Совсем наоборот. Когда в твоей голове уложится, что выбора нет, дай мне знать. – Он демонстративно бросает розгу на стол, раскрывает ӧссенский свиток и погружается в чтение.

Лукас раздумывает, не схватить ли розгу и не попытаться ли убить отца.

Рё Аккӱтликс. Это кромешный ужас.

Около минуты он сидит без движения. В голове проносится целая вереница отчаянных действий, которые попытался бы предпринять на его месте кто-то другой. Лукас по привычке обходит все вершины треугольника, в котором уже годы бьется словно овца в загоне, – три крайние возможности, три границы: убить отца, сбежать из дома, совершить самоубийство. Четвертый вариант – сойти с ума от всего – он традиционно не включает в свои размышления; это не возможность, так как не зависит от его воли. Лукас думает, что хотя бы закатит грандиозную сцену: начнет вопить, орать что есть мочи, изображать приступ истерики, выбрасывать свитки из библиотеки, кататься по полу, хватать отца за одежду и угрожать полицией. В отвращении, которое вызывают подобные мысли, хорошо видно, какие мощные барьеры против проявления эмоций воспитал в нем отец. Если коротко, Лукас слишком рационален для каких-либо мелодрам.

Двигаясь по окружности, он снова возвращается к убийству; оно в его размышлениях появляется чаще всего. Лукас представляет, как зарежет, застрелит или задушит старого профессора… но странное дело: подобный акт насилия на самом деле не удовлетворяет его настолько, насколько можно было бы ожидать. Простая смерть – это ненастоящая победа; он вдруг видит это. Даже убей он старого профессора, это не будет значить, что тот проиграл. Что-то из того, что отец сказал сегодня, открыло перед Лукасом совершенно новое пространство… новое направление мыслей, существенно более пугающее.

С того момента все перестало быть прежним.

Размышляя, Лукас вдруг нащупал то самое; он вдруг чувствует этот сдвиг. До этого отец, по крайней мере, делал вид, что его целью является нечто вроде воспитания, в честь чего необходимо запихать разбалованному сыну в голову все достижения ӧссенской письменности. Он прикидывался, что методы принуждения, которые он использовал на пути к этой цели, являются лишь необходимым злом. Теперь все изменилось. Теперь он впервые вслух назвал настоящую цель их конфликтов.

Впервые использовал то самое слово в связи с этим.

Власть.

«У МЕНЯ ЕСТЬ ВЛАСТЬ, А У ТЕБЯ НЕТ».

Все, что до этого Лукас лишь подозревал, вдруг кристаллизуется в четкую форму. Наглядную, читаемую, совершенно очевидную.

Отвратительную.

Фактически отцу совершенно безразлично, что произошло в Блу-Спрингс. Рё Аккӱтликс, он ведь даже не требует, чтобы Лукас извинился! Он не желает, чтобы Лукас признал свою вину или проявил смирение или сожаление. Не хочет от него заверений, что такого больше не повторится, – после чего обещаний, что он все исправит. Ему абсолютно нет дела до конкретного вида совершённого греха, потому что он и без этого не пытается его наказать ЗА что-то. На самом деле отец использует эту ситуацию, чтобы дать прочувствовать свою власть. Он всегда это делал, но сегодня впервые признаёт это открыто. Сам себя он называет «противной стороной», что имплицитно заключает в себе конфликт. Не говорит он и о «непослушании» или «наказании», вместо этого о «свободомыслии» и «репрессиях». Старый профессор выложил карты на стол. Он хочет сломать Лукаса, хочет овладеть его волей и больше этого не скрывает.

Это признание пробуждает в Лукасе инстинкт самосохранения… и в то же время кажется ему чем-то по-настоящему поразительным. То, что происходит между ним и его отцом, – это уже не ОТНОШЕНИЯ. Это ПАРТИЯ. Это ВОЙНА. Более того – Лукас уже не жертва, а одна из сражающихся сторон. До этого он играл в роли пешки, которая маневрирует на минном поле; пытался прожить день за днем без особых промахов, минимизировать усилия и максимизировать полученную выгоду. Теперь он впервые увидел хотя бы намек на замысел, который руководит всем этим представлением. Он все еще остается солдатом; увязает в болоте по самое горло – особенно сейчас, когда его ждет эта безумная экзекуция; но в то же время он смотрит на все глазами генерала.

Ему вдруг совершенно неважно, что станет с его телом. Речь лишь о том, что он может получить в результате того или иного хода, выступления, действия – какой политический капитал, какую позицию. Ему не нужно бежать от отца. Не нужно убивать его. Не нужно ничего избегать. Вообще говоря – ему нужна победа не материальная, а идейная.

«У МЕНЯ ЕСТЬ ВЛАСТЬ, ЛУКАС, А У ТЕБЯ НЕТ».

«И однажды она будет моей», – думает Лукас с дикой ненавистью, идя нарочно за самой большой кружкой, какая только есть в доме. «У меня будет власть – потому что в тебе останется больше чувств, больше слабости, чем во мне. Продолжай в том же духе, истязай меня дальше – и не перестанешь удивляться!

Это я буду считать удары.

А ты будешь трястись от ужаса».

Глава восемнадцатая

Маятник в небе

Буря закончилась. Улицы в окрестностях разрушенной скоростной дороги были еще безлюднее, чем обычно бывает в ночном городе, будто случайные прохожие чувствовали тоску и предпочитали обойти это место стороной. Камёлё так хорошо их понимала! Воздух был неподвижен, но стоило лишь скользнуть под реальность основного пространства, и тут же возникало ощущение, будто неосязаемый ветер бросает в лицо облака сверкающих осколков. При каждом вдохе они вонзались в ее легкие. Ей чудилось, словно она оказалась внутри одной из пророческих бутылочек Ёлтаӱл, в такой, где плавают частички золота. Бутылочку кто-то с силой встряхнул. В маслянистой жидкости хлопья медленно оседают на дно. Камёлё продиралась сквозь тяжелую призрачную пелену.

Психотронная буря пронеслась, и опасность миновала; чужие глаза закрылись, изможденные напрасным усилием. Выискивающие мысли Кораблей, которые пытались проникнуть в колодец планетарной тишины и вызвали этот ураган, отступили. Несмотря на это, пройдет еще много времени, прежде чем протонация осядет и в ней снова можно будет искать информацию обычным глееваринским способом.

Если Камёлё хочет сама вести свое расследование, ей придется выбрать другие способы.

Она пришла на место крушения. Эта область была закрыта силовым полем, которое установила земная полиция для охраны от воров металла. Хорошая мера предосторожности, однако не учитывающая особенностей глееваринских методов. Камёлё разблокировала замки, отключила поле и сигнализацию.

На пепелище целый день работали бригады чистильщиков, но все окрестности были завалены обломками. Под обрушившейся дорогой громоздились почерневшие трупы потерпевших крушение товарных поездов, будто гигантская куча плавника у водоема, будто крепость с обрубленными башнями. Над ними возвышался вширь раскинутый подъемный кран, он был выше колонн скоростной дороги. Именно это было нужно Камёлё: наивысшая точка в эпицентре; мост к небу. Она вскочила на прочное крестообразное основание, от которого поднималась башня из стальных балок. Глеевари начала взбираться по встроенной металлической лестнице. Преодолев двести метров в высоту, она миновала стрелу крана и продолжила подниматься на самый верх, туда, где балки сходятся и образуют воображаемое острие башни. Затем села верхом на траверс, вдохнула и стянула с запястья серебристый холод.

Камёлё чувствовала крепкие звенья его тела. Когда она сжимала их в руке, они скользили меж ладоней и обвивали руки. Серебристый холод жаждет воспоминаний и мыслей – это его естество. Надо их обеспечить, если она хочет задать ему направление. Камёлё пробиралась сквозь разодранную протонацию и в клочках образов искала для него следы фомальхиванина, как мать выбирает ребенку лучшие куски. Их можно отыскать только здесь, в месте, где Аш~шад с Фомальхивы точно присутствовал физически.

Когда отпечатков было достаточно, глеевари взяла серебристый холод в левую руку, а правой схватила его прямо за зевом, подняла над головой и принялась медленно раскручивать. Она крутила все сильнее, наконец зев отделился и начал удаляться от нее. Сохранялась лишь невидимая связь. Камёлё осторожно отпустила следующее звено, словно бусину четок. Она раскручивала серебристый холод над головой, как это делали древние охотники тут, на Земле, с веревкой, когда ловили животных петлей. Звено за звеном покидало ее пальцы. Она чувствовала тягу и центробежную силу, сбалансированную левитацией. Серебристый холод размотался, словно внушительно длинная лента, замедлил свое движение и с эфемерной легкостью поплыл по ночному небу, как веревка по воде. Капельки серебра отдалялись от нее, но все еще оставались единой цепью. Они прочесывали бурную атмосферу вне мира чувств. Когда дошло до последнего звена, зев уже был милях в четырех от Камёлё, исчезнув из виду. Теперь она управляла своим оружием лишь неприметными движениями пальцев. Глеевари дала ему последний импульс – и серебристый холод оторвался от нее.

Величественно и неспешно он плывет по своей орбите. В ночном небе невидящего города он описывает призрачный круг. Круги будут увеличиваться. Спираль развернется до самого моря. Миниатюрные осколки особой, неатомной материи, из которой сплетен серебристый холод, окунутся в рой наноскопических камер, которые у землян повсюду, встанут на пути у такси в воздушных коридорах, опустятся к самым крышам домов и пройдут сквозь стены и стекло. Они обыщут целый город… ее тайная цепь, охотничья сеть, глаза и уши.

Впервые она увидела серебристый холод несколько лет назад в Тёрё Мӱнд – летучий змей, вынырнувший из тьмы и бросившийся на выбранную добычу. Тогда жертвой была девушка, которая пыталась передать Вёикирасӱ противоядие от Пятерки. Но у Камёлё была другая цель.

Серебристый холод найдет для нее фомальхиванина.

* * *

О

на спустила собак – теперь нужно было исчезнуть. Быстрыми прыжками в несколько метров она спускалась по сквозным балкам башни. Ветер свистел в ушах и выбивал дыхание, но она не издавала ни звука. Ее ноги опустились на основание крана.

Камёлё инстинктивно сжалась.

В следующий миг она упала на живот. Перекатившись, скользнула на землю и скрылась в темноте.

Она отчетливо чувствовала. Кто-то здесь рыщет.

Глеевари заглянула в протонацию. Психотронные вихри понижали ее шансы на пару процентов, но наконец она смогла обнаружить незваного гостя. Это был мужчина, землянин. Он стоял далеко от нее, за грудой обломков, и, хотя он ее не видел, она явно привлекла его внимание. Камёлё воспользовалась моментом, пока не находилась в его поле зрения, и перебежала пространство, залитое светом с ближайших улиц. Затем спряталась в тени и крадучись начала обходить горы металла и оплавившегося композита. Она окажется за его спиной и проскользнет в одну из улиц.

В этот момент она услышала его энергичные шаги. Он обходил кучу с другой стороны. Вор? Для этого он вел себя не слишком осторожно. Камёлё затаила дыхание и осталась в тени. Вошла в состояние невидимости.

Он остановился в двадцати шагах от нее. Поднял руки на уровень глаз и свесил к земле кристалл, подвешенный на нити. При этом вел себя так, будто это самое обычное дело в мире. Камёлё на мгновение – мимолетно, невольно – пришло в голову, что в руках этого человека аргенит; настолько компетентно вел себя мужчина. Но на его нити раскачивался обычный камень. Обыкновенный полудрагоценный камень, возможно халцедон. Если этот смехотворный сидерический маятник вручила ему не сама Ёлтаӱл, то это явно был улов из некоего подобного магазина с эзотерическими сокровищами.

Камёлё закатила глаза. «Так этот парень – лозоходец! Рё Аккӱтликс! Он тоже ищет следы фомальхиванина?!» Может, лучше бы это был вор.

Землянин сосредоточенно глядел на свое парапсихологическое устройство. Камёлё как раз подумала, что стоит поторопиться и перебежать в другое место, когда маятник вдруг шевельнулся. Убогий камешек затрясся, будто у него была собственная воля. Начал описывать круги, которые тут же растянулись в эллипсы. В конце концов маятник закачался туда-сюда, неотвратимо. Он указывал в ее сторону. Как направленный палец.

Камёлё сжалась. Ей пришло в голову с помощью телекинеза отклонить камень в другую сторону, но, раз этот человек способен на такое, неприкрытое вмешательство он может заметить. Глеевари вжалась как можно глубже в тень. Она еще пыталась спрятаться. Однако землянин шагал прямо к ней.

Глееваринская невидимость – в привычном понимании вовсе и не невидимость. Это способ отвести от себя внимание; перенести его на второстепенные мелочи, так что, хоть глаза прохожего и уловят волнующее изображение, мозг оценит его как несущественное. Если возле человека, которого собираются обмануть, стоял бы заговорщик, который постоянно повторял бы ему соответствующие слова, иллюзия бы разрушилась. Землянину дорогу указывал его камень. И указывал ее точно. Камёлё чувствовала, как лозоходец продирается сквозь завесу обмана, которую она создала на его пути… как он фокусирует на ней взгляд и внимание.

Камёлё оценивала шансы. Убить его сейчас же. Броситься бежать. Заговорить с ним. Не успела она решить, он уже был в трех метрах от нее. Остановился. Маятник в его руке свистел как качели. Рё Аккӱтликс, неужели он совсем не боится? Он выглядел оживленным и энергичным, но молодым его не назовешь. Столько наивности она не ожидала.

Но тут же она поняла, что он об опасности даже не думает. Он пришел сюда легально: на исследования в выходные дни у него есть регулярное разрешение от земных учреждений. У полиции он получил ключ, которым разблокировал поле. Он не знает, что она тем временем сняла этот барьер полностью, и предполагает, что находится в закрытом пространстве, куда, кроме него, никто не попадет. Землянин видит аномалию, чувствует что-то странное – и ему даже не приходит в голову, что кто-то может здесь прятаться. Камёлё беспомощно покачала головой и встала на ноги.

– Приветствую, коллега! – прогудела она ему.

Помахала рукой и прошла мимо.

Внушение может весомо сбить с толку. Лозоходец стоял и смотрел на нее не веря своим глазам. Камёлё вызывала в нем чувство, что это совершенно нормально – что они друг друга откуда-то знают и что ее присутствие объяснимо и находится в границах возможного. При этом она следила за направлением его мыслей. Кого он в ней признáет, ту личность она и позаимствует.

– Паӱсуё?.. Не ожидал, что ты придешь, – ошеломленно сказал он в тот же миг.

– Пришлось, Эд. Хотела увидеть собственными глазами.

Камёлё уже вытащила из протонации и его имя; а тем, с какой естественностью она его использовала, подтвердила свою фальшивую личность, хотя и стояла на всякий случай спиной к нему, чтобы Эдгар Хэлесси не видел ее лица.

– Но это небезопасно. Моя госпожа не знает, что я на Земле. Улетаю утром, но ты забудь об этом. Я свяжусь с тобой потом.

Мгновенный обмен, лишь несколько фраз, прошептанных через плечо; но она выбрала их верно. Землянин провел ладонью по лицу, все еще удивленный; но больше ни о чем не спрашивал и не пытался ее преследовать, когда она снова скользнула в тень.

«Паӱсуё?!.» Само по себе обычное имя; в ӧссенской диаспоре Солнечной системы могли быть сотни женщин, которых так зовут. Рё Аккӱтликс, вот только вся эта комбинация его мнимых связей с некой ӧссеанкой казалась ей совершенно неправдоподобной и неуместной как минимум потому, что Эд совершенно проигнорировал правила ӧссенской вежливости, да и не знал их, и явно не ожидал, что эта Паӱсуё могла бы от него соблюдения этикета требовать. Это было странно; однако он не засомневался, и этого достаточно. Она дала ему настолько серьезную тему для размышления, что он так и остался стоять, погруженный в воспоминания, вместо того чтобы и дальше ее преследовать среди развалин.

Камёлё не стала ждать, пока он разберется. Она радовалась, что так легко отделалась, и, как только исчезла из его поля зрения, хотела сбежать прочь по кратчайшему пути. Однако осторожность настолько вошла в привычку, что она никогда бы не бросилась вот так через освещенное пространство. Глеевари продолжала держаться в полосе теней у подножия горы обломков. Перебегала по сломанным траверсам, а если была возможность, то перепрыгивала по сгоревшим плитам композита, будто по ледяным глыбам. Пепелище было истоптано ногами всех тех людей, которые набежали сюда днем, но тут и там все равно оставались нетронутые наносы мелкого пепла, которых лучше было избегать. Коротенькие импульсы левитации помогали ей, так что двигалась она совершенно бесшумно и одновременно маскировала свои передвижения, насколько позволяло состояние протонации. При этом она не переставала по привычке следить за психосферой.

Вдруг она почувствовала в ней колебание, неприметный всплеск.

Камёлё остановилась. Куда там. Это еще не всё.

Тут есть кто-то третий.

* * *

К

амёлё слушала. Она чувствовала осторожные шаги, будто ночной зверь прячется под листвой. Это уже было похоже на стиль глееварина. Конкретно ӧссенского глееварина.

Должно быть, он тут уже давно. Сейчас ему надоело тихо осматриваться, и он начал активно исследовать. Камёлё различала образ вихря, раскрученного лассо, с которым он пришел и сквозь который просеивал информацию. Серебряная капля, описывающая круги в ночной темноте. Очевидно, он уловил отголосок того, как она забрасывала серебристый холод, и хочет выяснить, что это было. Кажется, у специалистов по психотронной добыче информации сегодня ночь страха. Сама бы Камёлё от участия отказалась, но боялась, что и без регистрации ей уже выдали билет.

Глееварин маскировался. Она не знала, где именно он сейчас передвигается. Понадеялась, что это может быть все-таки та самая гипотетическая Паӱсуё, которая приехала посмотреть – во что Эдгар Хэлесси не верил, но на что в глубине души уповал. Потом эти двое пошли бы пить кофе, а Камёлё домой. И хотя пока что у нее все получалось, едва ли ей будет так везти и дальше.

Ӧссеанин быстро приближался к ней. Какая там Паӱсуё – это был мужчина. Камёлё слышала его шаги и дыхание. Он использовал невидимость, но на остальные предосторожности наплевал. На пепле перед глазами Камёлё появилась тропинка следов: обогнула мыс пустых контейнеров, пересекла залив сломанных стоек, минула ее укрытие и устремилась точно в том направлении, откуда Камёлё пришла.

Этот глееварин уже ничего не ищет. Не оглядывается по сторонам, идет наверняка. Круги. Образ серебристого холода… тщательно перекрытый образом качающегося сидерического маятника.

Он уверен, что порыв, который привлек его сюда, был вызван лозоходцем!

Эд Хэлесси все еще стоял посреди открытого пространства, словно учебная мишень для косоглазого снайпера, и искал. Маятник качался в его руках как сумасшедший. И будто не хватало того, что сам по себе Хэлесси наивный до жути, так он теперь еще думал, что, грози ему опасность, Паӱсуё бы его предупредила. Значит, Паӱсуё – глеевари.

Камёлё чувствовала, как ӧссеанин медленными крадущимися шагами обходит землянина, чтобы подойти со спины. «Идеальная ситуация!» Эти двое тут пока развлекаются, а она может тем временем сбежать. Когда позже глееварин будет стоять над свежесотворенным трупом, возможно, он заметит ее психотронные следы, но они приведут его к Паӱсуё.

Глеевари усмехнулась. «Идеальная – для кого как». К сожалению, она слишком хорошо знала свой дурацкий характер.

Она неслышно поднялась и пошла по следам ӧссеанина. Глееварин уже приступил к работе. Он стоял за спиной Хэлесси и пытался пробиться в его мысль. Очевидно, он как раз затронул центр равновесия, потому что землянин пошатнулся. Затем тяжело упал на колени, а сидерический маятник выскользнул из его пальцев. А глееварин сзади подступил к Хэлесси почти вплотную. Сейчас он положит руки ему на затылок. И вытащит из него все. Глядя в их направлении, Камёлё вдруг заметила ӧссеанина – его темный силуэт, очертания плеч и ушей, поднимающихся словно крылья летучей мыши… и руки, протянутые будто при благословении или атаке зомби.

Глеевари почувствовала, как из его пальцев бьют ключом мощные потоки силы. Глееварин был уверен, что обнаружил источник всех психотронных сбоев, и об основах безопасности уже не беспокоился. Он был на виду, будто под увеличительным стеклом. Ненависть. Обжигающее чувство унижения, поскольку что-то… кто-то имел дерзость встать на пути избранных орудий ее эминенции досточтимейшей. И жажда мести. Буря задела его брата – и он с тех пор непрестанно искал виновника вместо того, чтобы допустить, что силы Кораблей слепы и что в несчастье виноваты также высокомерие и легкомысленность, с которыми он и его брат оставались в эпицентре даже после того, как все началось. Он желал выместить злость… и делал это.

Эдгар Хэлесси лежал распростертый на земле. Глееварин опустошал его мозг и вырывал из него информацию… с сокрушительной силой, словно лом, рассекающий кусок масла. Человек был совершенно беззащитен. Он не знал, как действовать. Не мог утаить ничего, ничего – и глееварин явно понял это в первую же секунду. Хватило одной минуты, чтобы отмести слабые попытки защитить себя и получить от него абсолютно все, что ему хотелось, – и то, чего он получить не ожидал: информацию, прогнозы, планы, имена. Глееварин высасывал все это, будто ласка куриное яйцо, и сохранял в памяти. Камёлё наблюдала за этим смерчем: мимо ее ушей просвистел, будто град во время летней грозы, поток незначительной информации и чужих судеб, далеких и абсолютно безразличных…

Ёлтаӱл.

Это слово задребезжало в ее мысли; кучка знакомых знаков, которая привлекла внимание, проблеск в серости. Ёлтаӱл; этот мужчина знаком с Ёлтаӱл; Рё Аккӱтликс, он наверняка был в магазине… возможно, там и приобрел свой камень… и явно говорил с ней не один раз, если помнит ее… как и ту неизвестную Паӱсуё…

Камёлё занервничала. Это может ничего не значить… сеть невинных отношений и случайных событий… но что сделает Маёвёнё, когда получит список имен? Какой заговор она обнаружит?

Глеевари сжала зубы. Если Церковь станет проверять Ёлтаӱл, то наткнется и на нее.

Нет. Она не может позволить этому глееварину уйти.

Камёлё осмотрелась. Ее сердце колотилось, а страх сжимал горло, но она знала, что должна действовать; она должна это сделать, довести до конца, прямо сейчас, пока не о чем жалеть. Лучше его оглушить. А глееваринским способом вмешаться уже позже, чтобы нельзя было узнать: сделать так, чтобы он ничего не помнил, и надеяться, что провал спишут на сотрясение мозга. Глееварин стоял у кучи обломков метров десяти в высоту. Конечно, она не собиралась красться к нему с дубиной в руке. Камёлё использует телекинез. В этой куче наверняка найдется подходящая штука, которая сможет отвалиться и полететь в правильном направлении, чтобы произошел несчастный случай. С ворами металла часто происходит такое – на кладбищах автомобилей что-то падает на голову.

Мгновенное исследование показало ей отломанную часть оси поезда – не настолько тяжелую, чтобы его убить. Камёлё сделала несколько шагов в сторону и искала позицию поудобнее, с которой проще регулировать траекторию. Она не хотела задеть Хэлесси. Нужно подождать, пока глееварин от него отойдет.

Однако тот уходить не собирался. Эд Хэлесси пытался встать, но ӧссеанин лишь поднял руки выше, затем взмахнул рукой – и землянин со стоном упал обратно на спину. Камёлё видела, как глееварин склоняется к нему, и заметила новую волну атаки.

«Почему?!» Это не имело никакого смысла. Ведь глееварин все получил; чего еще он хочет? Было бы разумно поскорее закончить!

Но тут же Камёлё поняла, что его не интересует разумный подход. Не сейчас. Теперь она отчетливо видела его, фигуру в маскировочном черном: он широко расставил ноги, а руки скрестил на груди. Видела, как он прочесывает мозг землянина… как находит чувствительные точки, кнопки запуска боли. До нее вдруг донесся его смех. А потом он надавил на них.

Глееваринская мысль способна на это. Найти место. Приложить долото. Ударить.

Веселье начинается.

Камёлё передернуло. Она читала мысль глееварина, которая простиралась перед ней будто шведский стол. Такой идеальный и неосложненный образ мира! Четко определенные категории, простые выводы, не поддающиеся сомнению истины, подсознательные реакции. Черное и белое, уверенность без сомнений. Озарение. Он был Мечом Аккӱтликса, стражем чистоты, послом веры; врагом всех безбожников и неполноценных рас. Верил, что землянину оказывает услугу, указывая, где его место, – и что служит Богу и Церкви настолько хорошо, насколько возможно, потому что дает варварам прочувствовать пекло недовольства Аккӱтликса. Ментальные удары накаляли воздух. Камёлё чувствовала, как Эд Хэлесси задыхается… как борется и пытается не стонать вслух… но в этот момент боль пересекла все границы и в тишине раздался его сдавленный крик, первый – эхо и предзнаменование.

У нее потемнело в глазах. Она вдруг осознала, что это не закончится парой ударов, это вообще никогда не закончится, не закончится вовремя, потому что мыслимый конец – один – это месть, божий произвол, демонстрация возвышеннейшей доктрины и нижайшего инстинкта, а глееварин не собирается останавливаться, он не потрудится остановиться, пока этот человек еще остается жив. Эд Хэлесси корчился на земле и прижимал ладони к вискам в приливах страшной агонии… но Камёлё вдруг увидела Луса: Луса, распростертого на ковре; Луса, стоящего на коленях у дивана, сжимающего в зубах край подушки; Луса, которого медленно и необратимо убивает его болезнь; эта ирония, язвительность божья, насмешка всех вселенских сил; рӓвё, прямо как здесь…

Камёлё вдруг больше не могла выносить этого, не могла смотреть, в мгновении темноты и ненависти взмахнула рукой и смахнула всю верхнюю часть стальной горы… больше, чем планировала, намного больше, целую лавину и смерть… а потом был лишь лязг падающего металла, треск, грохот и стук… облака пыли… тишина. Вдалеке на улицах открывали окна, включали свет в квартирах, а еще дальше завывала сирена, и звук приближался; возвращение реальности, порядка, рассудка… а Эдгар Хэлесси поднялся, она видела, как он ползает на коленях и трясется от шока… как недоверчиво проводит пальцами по вискам, в то время как из-под новосотворенного острова железа и свежих массивов мусора сочится ӧссенская кровь.

Видела она и еще кое-что, видела в голове землянина… воспоминание о падающем поезде, которое переплелось с этим падением… воспоминание о фомальхиванине… мимолетную мысль, что он не нашел тут того, что искал и о чем они договорились… а кроме того, образ, ясный и в отчетливых цветах, уверенность.

Он, Эдгар Хэлесси, знаком с фомальхиванином; фомальхиванин сам с ним связался, назначил встречу; они виделись и разговаривали…

Фомальхиванин послал Хэлесси сюда.

Полицейский глайдер, скрипнув тормозами, остановился на углу. Камёлё пришла в себя. Оторвалась от мыслей землянина.

Если она не хочет, чтобы земная полиция идентифицировала ее возле кучи мусора, под которой лежит труп, – самое время бежать.

* * *

С

безопасного расстояния и через протонацию Камёлё наблюдала, как стражи закона устанавливают личность Хэлесси. Она ожидала, что они станут выяснять точный ход событий. Но все приняло совершенно иной оборот. Когда сержант из патруля услышал, что речь идет об ӧссеанине, он тут же позвонил по особому номеру. В течение десяти минут возле первого глайдера остановился второй, без обозначений. Двое мужчин в гражданском моментально разложили переносной транслятор, просканировали окрестности, скачали записи воздушных камер поблизости – а затем их все взорвали. Хэлесси они затащили в кабину и увезли.

Камёлё рассчитывала, что его доставят в некое отдаленное место и там пропесочат. Она пробежала несколько кварталов и поймала такси. В протонации продолжала следить за глайдером и, в зависимости от того, где он находился в какой-либо момент, меняла конечный адрес, пока ей не удалось к нему приблизиться. Однако протонация, похоже, все еще была ненадежной. Когда Камёлё наконец выпрыгнула из такси на пустом углу улицы, куда ее привели следы, она тщетно пыталась найти их снова.

Согласно тому, что ей удалось выяснить, выглядело все так, будто Эдгар Хэлесси вышел здесь из глайдера, от всей души поблагодарил джентльменов тайной службы за то, что подвезли его, поймал такси и уехал – неизвестно куда. А вскоре это событие полностью исчезло. Кто-то удалил его из протонации, включая все последующее, а дыру заживил без единого шва. Теперь все выглядело так, будто Эдгар Хэлесси сегодня ночью под скоростной дорогой не появлялся.

Камёлё вернулась обратно к развалинам в надежде, что Хэлесси мог там обронить свой маятник или носовой платок, тем самым предоставляя ей вольт; однако на пепелище за это время сбежалась толпа. И хотя была ночь, медианты были тут как тут и наблюдали за скрупулезной работой криминалистов. Они фиксировали все существенное, как предписывает закон об информации: определение места происшествия, документирование несуществующих следов, устранение развалин и даже вмешательство врачей, хотя в этой ситуации врач ограничился осмотром тела и составлением свидетельства о смерти. Все говорило о том, что речь идет о несчастном случае. Ни намека, что в нем участвовал какой-то там Эдгар Хэлесси.

Камёлё занялась сержантом, который до этого вызвал агентов. У него ведь должна быть причина, почему он позвонил. Какие-то особые приказы или особое подозрение. Она заглянула в его голову.

И без усилий нашла ничем не прикрытый факт.

Любой случай с участием граждан Ӧссе требует принятия исключительных мер. Как только возникает угроза, что происшествие подвергнется собственному расследованию ӧссенской Церкви, принципиально запрещено указывать на конкретного человека – даже ценой того, что возникнет необходимость изменить официальную версию происшествия.

У землян уже есть опыт. На алтарях в храмах Аккӱтликса они потеряли множество своих людей, и это на Земле. Едва оказалось, что мертв ӧссеанин, они мгновенно спрятали Хэлесси.

Камёлё думала, насколько оправданны такие предосторожности, но в этот момент перед барьером остановилось такси и из него вышла тройка ӧссеан. Судя по одежде и регалиям, это были священники-расследователи с аккредитацией. Они тут же переняли инициативу, выгнали земных следователей, врачей и репортеров, и дознание началось заново. Камёлё горько засмеялась. Вот предосторожности и оправдались! Церковная полиция уже здесь. Будто она не знала.

Священники не были глееваринами. Земные хитрости им не разоблачить. А в протонации уже все равно ничего нет. Камёлё могла собраться и пойти наконец спать, так как не было угрозы, что следы могут привести к ней. Она удалилась на несколько кварталов, как велела осторожность, и вызвала новое такси, которое отвезет ее к Джеральду Крэйгу.

Но это расхождение не выходило у нее из головы. Кто-то чистит протонацию – то есть учитывает глееваринские наблюдения и эффективно им препятствует – и при этом спокойно оставляет следы в голове мента? У этого глееварина, должно быть, шизофрения в терминальной стадии. Или он тупой.

Или же вмешательства было два.

Хотя земная тайная служба и увезла Хэлесси, спрятал его кто-то другой – возможно, дистанционно, и ему не пришло в голову читать мысли какого-то сержанта и об особых предписаниях н-н-йоркской полиции он не знает. Это был фомальхиванин? Почему ему так важен Хэлесси?

Что вообще из себя представляет его организация?

Сидя в такси, Камёлё перебирала обрывки информации, выловленные перед этим из мыслей землянина, и дополняла их теми, что были в открытом доступе. Это был лишь небольшой обзор его мира, но перед Камёлё открылась причудливая реальность земных экспериментов, неопределенных гипотез и неверно направленных усилий. Независимый профсоюз психотроников – как официально называлась эта организация – не был каким-то спиритическим кружком помешанных пенсионерок. Эти люди подходили к вопросу строго научно. Изучали литературу, устраивали конгрессы, проводили контролируемые эксперименты. Их психотронные действия были ниже разрешающей способности настоящих глееваринов; но не было ли это скорее вопросом иного метода, чем недостатка таланта? Нельзя отрицать, что маятник Хэлесси работал. Он и ему подобные никогда не оказывали влияние на энергию в планетарных масштабах; никогда не привлекали к себе внимания; но посвящали себя этому долгие годы… и их были десятки тысяч.

Быть может, у этой силы нет направления, но она огромна.

Какую цель преследует фомальхиванин, защищая Хэлесси? Хочет с ним связаться? Хочет использовать эту несознательную массу потенциальных глееваринов?

Размышления Камёлё неистово разогнались, и мозг пытался оценить масштабы опасности. Она на миг представила, как фомальхиванин на далекой базе в пустыне пытается натренировать членов Союза психотроников в аргенит~мийат и составить из них террористическую армию, с помощью которой завоюет Землю. Из-за этого он исчез? Сначала он привлек к себе внимание медиа, чтобы нужные люди захотели его найти, а теперь спрячется в стороне и издалека будет руководить захватом?!

Но она над собой посмеялась. Захват – ну конечно! Это звучит так по-земному. За кого бы Аш~шад так боролся? И за что? Цивилизация Хиваива невероятно стара, стара ровно как Ӧссе – и, как и Ӧссе, закрыта. Если бы аргиа~лу оттуда планировали высадку на Землю, то давно бы уже были здесь.

И наоборот – если Аш~шад действует сам по себе, то для того, чтобы получить власть и поработить Землю, армия ему не нужна. Если он хочет расширить сферу своего влияния, другие психотронноактивные люди скорее будут ему в тягость.

Но неужели фомальхиванин и правда хочет поработить Землю?!

Ведь он на самом деле может хотеть совершенно иного.

Плести теории не имело смысла. Все они будут необоснованными. Едва ли можно угадать, что фомальхиванин собирается сделать, когда у нее нет представления, каковы его мотивы.

И именно потому нужно его найти.

Обстоятельный и неприметный способ, которым фомальхиванина разыскивает серебристый холод, занимает часы, а может и дни. Но если не хватит методов глееваринов, есть еще одна техника. Хэлесси – гражданин Земли. И хотя он исчез из протонации, у него все еще есть нетлог и чип. Если предположить, что он с фомальхиванином находится в контакте, быть может, не так плохо было бы просто позвонить Хэлесси. Камёлё с помощью нетлога зашла в Сеть. Выяснила номер Хэлесси и попробовала определить его местоположение.

Автоматическое оповещение тут же сообщило ей, что доцент Хэлесси находится на важном совещании и звонков не принимает.

Не успела Камёлё удивиться, какое совещание может быть в два часа ночи, как заметила, в каком часовом поясе находится Эдгар Хэлесси. Сеть решительно не считала, что он может ползать где-то по каналам Н-н-Йорка. Согласно базе данных он пребывал на другом краю света – легально, официально и неоспоримо.

Он был в Сиднее.

Глава девятнадцатая

Персты хаоса

«Кто следующий? Куда ведет эта связь? – думал Рой Стэффорд. – Ко мне?!»

Он выключил телестену, на которой читал новости, и дрожащими пальцами достал папку с визиткой верховной жрицы Маёвёнё. Смотрел на знакомый прямоугольник бумаги под покровом пластика. «Нет, я ей ни за что не позвоню! Во что я впутаюсь, если скомпрометирую себя, общаясь с ними?!» Ему вдруг показалось невероятным, что он действительно рассматривал эту возможность. И был чертовски близок к решению. Стэффорд чуть так и не сделал этого – раньше. До того, как в начале недели появилась эта новость.

Его это ужасно потрясло. Начальника Спенсеров он знал лишь мельком – добродушного толстяка в роскошном пиджаке, который как-то раз сидел напротив него за столом из полированного ореха, золотым «паркером» подписывал спонсорское соглашение, острил с Линдой и чокнулся с ним своим граненым бокалом шампанского. И ничего больше. В гольф они вместе никогда не играли, хотя теоретически могли бы. И все равно у них было много общего. Сопоставимое положение, функции, полномочия. Сопоставимое влияние.

И вот Роберт Трэвис, директор «Спенсер АртиСатс», человек, на первый взгляд, неприкосновенный… совершил самоубийство.

В Медианете поползли домыслы. Говорили о хищениях и мошенничестве. Акции Спенсеров на бирже затрепетали от веяний медийного ветра, но хватило пары дней, чтобы все успокоилось, так как результаты недавнего аудита не выявили никаких финансовых проблем. Многие поручились за фирму, и желтая пресса отпустила рукав пиджака, в который вонзила зубы, и вместо этого бросилась на нижнее белье Трэвиса. Раз не получилось сделать из него вора, на смену пришли депрессия, психозы и распад личности. «Можно ли такое устроить извне? – невольно думал Стэффорд. – Психоз? Распад мышления? Или сразу безумие?!»

Слова Хильдебрандта из последнего разговора получили пугающий налет фатальности. «Вы действительно уничтожили ценное произведение искусства?» – спросил тогда Стэффорд перед тем, как обвинить его. «Это была ӧссенская мандала, – ответил Лукас Хильдебрандт. – Она убила бы его в течение месяца».

Сложно ни о чем не догадываться, когда так основательно говорилось о смерти! Стэффорд ставил Хильдебрандту в вину многое, но в его знаниях ӧссенских реалий он не сомневался. И с неприятным упорством всплывало в голове еще одно утверждение Хильдебрандта: «У Трэвиса тяжелая зависимость от ӧссенских веществ».

Теперь на судьбе и личной жизни Трэвиса пировали стервятники. Хотя у Стэффорда было множество неотложных дел, он честно прочитал все комментарии о печальном детстве Трэвиса и неудовлетворительной сексуальной жизни, о синдроме выгорания топ-менеджеров, который наверняка привел его к… и т. д. Некоторым образом его бы успокоило, если бы кто-то из медиантов поднял и разобрал вопрос об ӧссенских веществах, а затем такую спекуляцию обоснованно отверг. Однако никто об этом не писал. Медианты высасывали из пальца, хотя могли бы обсасывать кое-что повкуснее.

«Трэвис в „Спенсер АртиСатс“ никогда ничего не решал. На самом деле этой компанией владеют ӧссеане», – утверждал Хильдебрандт.

Это напрашивалось само собой: неясное подозрение, что вопрос ӧссенского влияния и ӧссенских веществ публично обсуждаться просто не может. Будь Стэффорд ӧссенским верховным жрецом, именно эту тему он бы чертовски охранял от пересудов. Тем более он все это время надеялся, что все же в Сеть проскользнет какое-нибудь упоминание… какое-нибудь непрямое доказательство, что господство всемогущих ӧссеан над почти всемогущими медиантами не такое уж абсолютное. Однако не прозвучало ничего.

Визитка продолжала лежать на столе, словно пиратская черная метка. Конечно, он размышлял о сотрудничестве с ӧссеанами; а как он мог не размышлять? На прошлой неделе он чуть не позвонил по этому номеру. Для человека в его положении и ситуации было закономерно пытаться хорошо ладить с власть имущими всех сторон. Он никогда бы не забрался в такое высокое кресло, если бы не мог говорить разным людям разные вещи – если возможно, именно те, которые они желали услышать. Обычно ему удавалось и рыбку съесть, и в пруд не лезть; и в этот раз он на самом деле надеялся, что у него выйдет пообещать фомальхиванина Маёвёнё и одновременно оставить себе доступ к нему. Лукас Хильдебрандт его намерения поставил под угрозу, когда так однозначно заявил медиантам, что на фомальхиванина имеет исключительное право Совет. Существовала опасность, что Маёвёнё такое заявление могла истолковать неверно. А Хильдебрандт, более того, тут же с ней своевольно встретился, что Роя Стэффорда поистине привело в ужас – и неудивительно, когда он сам все это время собирался сделать ровно то же самое! Он боялся, что Маёвёнё намекнула Хильдебрандту, что между ней и Советом могло бы возникнуть определенного рода сотрудничество на высшем уровне; потому Стэффорд поспешил вынести обвинение в госизмене первым, опередив Хильдебрандта.

Вышло просто замечательно. Со своим бывшим любимчиком он сильно разругался. И тут же потерял его из поля зрения.

Однако смерть Трэвиса была хорошим поводом переосмыслить отношение к ӧссеанам. Рой Стэффорд представлял, как петля связей сначала блеснет вдалеке… затем обовьет грудь… затем начнет душить… а затем стягиваться все больше и больше. И задыхаешься. Роберт Трэвис, возможно, убил себя собственноручно – в момент полного отчаяния, когда душа достигает дна, – но это не перестает быть убийством.

Рой Стэффорд выучил для себя урок. Уяснил приоритеты. Пересчитал запасы собственной смелости и разделил их на расстояние до своих вечно приоткрытых дверей. Он боялся отказать Маёвёнё и боялся с ней связываться. Кого поставить между собой и ней?

Своя рубашка ближе к телу, чем Совет.

Фомальхиванин вдруг так сильно стал ему нужен… для себя.

* * *

– Нет, пока никаких результатов. – Фиона покачала головой. – У меня в Сети около пятнадцати по-разному сформулированных запросов, словесных и визуальных. Я сама вручную разбираю новости, чтобы не упустить какую-нибудь мелочь. Я также получила материалы с уличных камер. На местности работает четыре детектива, но… в общем…

Она закусила губу. Пока она рассказывала все это Стэффорду, в ее ушах звучал насмешливый голос Лукаса Хильдебрандта. «Фомальхиванина невозможно найти».

Стэффорд кивнул. Вслед за этим – хотя он решительно не был похож на телепата – он точно попал в цель ее размышлений и начал маневрировать именно в этом направлении.

– Хильдебрандт не доставляет вам проблем?

Фиона выпрямилась.

– Ничего такого, с чем нельзя было бы справиться, – неуклюже сказала она.

– Я узнал, что у вас тут была оживленная дискуссия. Если он пытается угрожать или мешать вам в вашей работе…

Так Элис настучала, что Фиона расплакалась! Ну, пусть только!.. Фиона почувствовала настоящее искушение воспользоваться моментом и хорошенько напакостить Змею Хильдебрандту. Однако он и без нее уже в таком дерьме, что едва ли можно сделать хуже. И прежде всего… нельзя беспокоиться по пустякам.

Фомальхивский амулет под блузкой тяготил ее и напоминал об обязательстве. Фиона не хотела, чтобы фомальхиванин достался Совету; он должен достаться ей, чтобы показать духовный путь. Она отомстит Лукасу намного сильнее, если у нее выйдет не только найти Аш~шада, но, прежде всего, чему-то у него научиться. Однако аргиа~луйского мистического взгляда она станет достойна лишь тогда, когда морально возвысится над всем окружающим миром, словно Олимпус Монс над марсианскими кратерами. С головокружительным ощущением собственного величия Фиона проглотила душераздирающие жалобы.

– Ничего серьезного. Мы не сходимся в способе, которым необходимо разыскивать фомальхиванина, но это логичное последствие плюрализма мнений, – заявила она.

Рой Стэффорд смотрел на нее молча.

– То есть он не сдается, – наконец сказал он. – Знаете, он взял отпуск. Не стал, конечно, утруждать себя получением одобрения; он никогда ни о чем не спрашивает. Я просто нашел это в почте. Ему совершенно все равно, что за такое я могу выгнать его сейчас же. Я думаю, он хочет спрятаться и искать фомальхиванина самостоятельно. Он не намекал на нечто подобное?

Так вот оно что! Стэффорд, разумеется, не собирался ни жалеть ее, ни помогать ей – он лишь хотел вытянуть из нее информацию.

– Нет, – сухо сказала Фиона. – Он говорил, что в случае с Аш~шадом бессмысленно обращаться к детективам и использовать классические методы. Это всё.

– А я к детективам обратился, – заверил ее Стэффорд. – В последние дни я поручил им следить за Хильдебрандтом. Они выслеживали его до дома его девушки, знали, когда он был здесь, в здании Совета… но в тот момент, когда могло начаться самое интересное, он каждый раз исчезал. Конечно, личный чип можно локализировать в Сети, даже если нетлог выключен; однако и в этом случае с ним были проблемы. Затем они выяснили, что Хильдебрандт перед вылетом на Ӧссе удалил чип. Совершенно легально, по особому разрешению для дипломатов. Теперь он уехал без нетлога, и я понятия не имею, где он. Не замечали ли вы случайно какого-нибудь намека…

Фиона не верила своим ушам. Стэффорд, должно быть, совсем в отчаянии, раз признается во всем этом! В истинной, неподдельной информационной депрессии. Если бы у него была хоть одна идея, он бы гарантированно не стал с ней делиться.

Это означает, что Фиона может для разнообразия выбить что-нибудь из него.

– Почему вы поручили за ним следить? Вы в чем-то его подозреваете?

Рой Стэффорд искоса посмотрел на нее. Фиона поняла, что сейчас он скажет – скажет ей правду, потому что чувствует в ней союзницу, и будет надеяться, что она из чистого злорадства изольет душу.

– Я думаю, он объединился с ӧссеанами. Против Земли.

Фиона ждала чего угодно, но это было настолько абсурдно, настолько смешно, что она едва сдерживалась. Уголки ее губ задергались от смеха.

– Чего? Он? – взвизгнула она. – Он ведь их ненавидит! Он такой параноик, что даже верит в тайные ӧссенские объединения, которые управляют Землей! – Фиона усмехнулась. – По его мнению, ӧссеане сжигают землян, тормозят исследования и саботируют строительство какого-то ускорителя…

Она осеклась. Стэффорду было совсем невесело.

– Это все он вам сказал? – спросил он.

Фиона поджала губы.

– Он пришел, чтобы прочитать мне лекцию, – ответила она. – Он смертельно любит поучать людей!

Ее охватила злость, но на этот раз злилась она не на Змея Хильдебрандта, а на себя. Черт возьми, нужно быть внимательнее! У Хильдебрандта на шее обвинение, что он содействует тому, о чем он ее пытался предупредить, – как занимательно! А она невольно сделала все, чтобы развеять подозрения Стэффорда.

– Я не удивлен, что вас это встревожило, Фиона, – заключил Рой Стэффорд. – Ну, хорошо. Не переживайте о нем, не стоит. Я вам доверяю, но хотел бы увидеть кое-какие результаты. Продолжайте то, что начали.

Конец. Заключительная формула любой аудиенции.

– Вы будете искать Хильдебрандта? – выпалила Фиона.

– Я еще подумаю. Вероятно, оставлю его на время в покое. У него наверняка есть план, – заявил Стэффорд.

И улыбнулся.

В этот момент Фиона поняла, что по недосмотру на самом деле помогла Змею Хильдебрандту.

* * *

Н

а первый взгляд это была скала… предполагаемые ворота, замкнутые сами в себе, намеченные формой четырех сквозных линий; раздвоенный утес, вздыбившийся в иллюзии крестового свода. Лишь когда всмотришься во второй раз, в третий, в четвертый, видишь деликатную гармонию вогнутых линий – в этот момент перед глазами возникают Цель, Форма и Единство, неожиданно восстающие из кажущихся неоднородными форм. А затем ни с того ни с сего работа скульптора вдруг начинает нравиться.

– По-моему, красиво. Таинственно. Но я сомневаюсь, что ее возьмут, Софи, – констатировал Лукас. – Не могу себе представить, как нечто подобное стоит в фойе отеля или как кто-то договаривается о свидании на этом месте. У этой скульптуры нет ни одной детали, которую можно буднично описать по телефону.

София прыснула со смеху.

– Так ведь это плюс! Никогда не пытайся подрабатывать критиком искусства, Лукас. Ты не владеешь их метаязыком. Прежде всего, принципиально нельзя говорить «скульптура» – это инсталляция. А если подобную штуку нужно описать, то звучать будет как-то так: «Авангардная инсталляция, акцентирующая скрытые тенденции постинформационного века…»

– Подожди. Что это там внизу? – перебил ее Лукас.

София приподняла брови.

– Поздравляю, как раз вовремя! Я ждала, пока ты заметишь.

Они сидели за большим кухонным столом. София разложила на нем свой трехмерный эскизник с идеями для скульптур, точнее инсталляций, для вестибюля отеля, над которыми она работала на прошлой неделе. Лукас отложил в сторону эту современную приблуду художников и взял обычный альбом и карандаш. Наклонив эскизник, чтобы видеть основу скульптуры сверху, он быстрыми уверенными движениями перерисовал ее на бумагу.

– С высоты птичьего полета похоже на ӧссенский знак!

– Ну и?.. – подгоняла его София. – Ты читать не умеешь?

– Возможно, ты хотела использовать знак, обозначающий Аккӱтликса.

– А что не так? – напирала она с улыбкой.

– Вот эта кривая скорее должна… – чтобы не объяснять, Лукас просто нарисовал на бумаге другую версию знака. – Вот это Аккӱтликс. В том виде, который у тебя вышел, это не значит ничего. Аккатликс. Похоже немного на какой-то предлог: или «к», или «по направлению к»… Но тогда нужно еще… – Он заколебался, но все же написал и третий вариант. Но тут же его перечеркнул: – Не делай того, что я тебе тут рисую. Не наноси на скульптуру надпись «По направлению к Тликс».

– Не бойся, я оставлю точно так, как есть, – заверила его София. – Буду говорить, что это ничего не значит. А какой-нибудь эрудит может прочитать и долго ломать над ней голову.

– Какое злостное коварство! – заявил Лукас. – Но плохо продуманное, потому что в лучшем случае тебя упрекнут, что там ошибка. У меня есть идея получше. Раз ты настаиваешь на том, что в очертаниях скульптуры должен быть закодирован какой-нибудь скрытый смысл, воспользуйся шансом подлизаться и используй логотип этого отеля.

Лукас смял листок с ӧссенскими знаками, бросил его в корзинку для дров у камина, нарисовал логотип и тут же начертил ворота в перспективе.

– Думаешь, что я такая подлиза? – поинтересовалась София.

– Настоящий циник ради денег может пойти на все.

Пока они острили, Пинки, сидящая рядом, наклонилась и рассматривала чертежи Лукаса.

– Ты правда хорошо рисуешь, – заметила она. – И чувство цвета у тебя есть. Ты не пробовал заниматься рисованием?

– Рисовать картины? Лукас? – свистнула София. И рассмеялась. – Он для этого недостаточно безумен, Пинки.

– Ты неверно используешь метаязык! Ты должна сказать: «В нем нет глубины и художественного видения», – весело исправил ее Лукас. – Быть художником – это не вопрос техники. Понятно, что навыки развиваются, если всю жизнь рисовать картинки, в которых важна точная форма, угол, соотношение сторон… но зачем? Меня не посещают идеи о чем-то по-настоящему новом и моем, что хотелось бы перенести на бумагу. У меня нет ни малейшей потребности творить.

– Кроме того, ты видишь мои экономические плоды, – сухо заключила София. – Что едва ли заставит тебя пойти по тернистой дорожке чистого искусства.

Она выключила эскизник со своими воротами, убрала чистое искусство в угол и отправилась за очередной бутылкой вина.

Все переместились к камину, умиротворенно попивали вино и болтали до двух часов ночи. София и Пинки сидели в креслах. Лукас выбрал диван, на котором совсем недавно очнулся, когда еще при свете дня дополз до дома. Диван стоял в углу, и достаточно было повернуть голову, чтобы увидеть полку за камином. Лукас не смог сдержаться и украдкой посмотрел на нее. Нет, ничего уже не было. То есть София вспомнила и в течение вечера успела спрятать.

Однако Лукас, в свою очередь, успел заметить. Об этом он узнал днем, а теперь дополнил еще одним фактом – это должно оставаться в тайне. Такая мелочь. Единственное несовершенство в идеально убранной комнате.

Два забытых бокала с остатками вина.

Лукас был в меру любопытен. Достаточно, чтобы еще тогда взять их в руки и убедиться, что маленькое пятнышко рубиновой жидкости на дне еще не высохло… но недостаточно, чтобы повести себя нетактично и выспрашивать о чем-то. Это дело Софии, кого она сюда зовет. Лукас лишь размышлял о том, почему кому-то пришлось уйти прямо перед их приездом. Его мысль назойливо крутилась вокруг этого, упрямо, снова и снова.

Но не больше.

* * *

Е

му удалось саботировать все попытки втянуть его в походы и скалолазанье. Пинки с Софией в конце концов пошли в субботу днем на прогулку без него, что было еще одной запланированной им интригой – ровно те три часа, которые он по расчетам должен был без свидетелей провести в компании своей любимой болезни. Он мог себя поздравить. Все сложилось хорошо. В физическом плане он успел вернуться в норму и устранить следы задолго до того, как девушки вернулись.

Только его безнадежность становилась все глубже и глубже.

С закрытыми глазами Лукас сидел на деревянной скамейке на крыльце, прислонившись спиной к стене, и утопал в чернейшей депрессии. Не стоило сюда приезжать. Переживать это здесь в тысячу раз хуже. Он ненавидел свое тело за то, что оно предает его… и точно так же ненавидел здешнюю невероятную тишину, бесконечные леса, полное одиночество и сосредоточенное на себе время: эту всеобъемлющую пустоту, в которой не было ничего, что могло бы наполнять его сознание настойчивыми импульсами и отвлечь его от самого себя. Он ненавидел Софию за то, что та позвала его сюда. Ненавидел Ёлтаӱл за ее мистическую чепуху, которая подтолкнула его согласиться. Ненавидел Стэффорда, который ничего от него не хотел; который, несмотря на все угрозы, преследовал его так мало. Но больше всего Лукас ненавидел фомальхиванина – за то, что он его бросил, что отобрал у него четкую цель и ввергнул его в пустоту. Если бы он мог выбирать, то скорее повторил бы ужасающие события прошедшей недели – лихорадочную суету, усилия, страх, изнеможение, – чем кошмарные часы в этом склепе родителей, где он застрял, придавленный тишиной и утонувший в небытии.

Лукас закрыл глаза. Он вяло размышлял о самоубийстве, о способе и подробностях его совершения. Эта мысль всплывала время от времени; в последние месяцы она приходила на ум каждый раз, когда он на мгновение оставался в тишине и спокойствии. Если размышлять логически, у Лукаса все было схвачено. У него была своя ампула с ядом, утешительный результат тесных контактов в дипломатических кругах, а не с мафией или маргиналами. Люди, работающие на Ӧссе, просто имели доступ к подобным вещам. Также все они были осведомлены, что в определенных обстоятельствах им придется использовать этот яд, и, прежде чем покинуть Землю, должны были подумать, способны ли они на это. Лукас не был исключением – и он давно задал себе этот вопрос. Задавал его себе снова и особенно настойчиво, когда шел к Брайану Колдуэллу в подземный храм. Задавал его себе сейчас. И отвечал на него, как всегда, одно и то же. Он почти точно знал, что сегодня эту тяжелым трудом заработанную ампулу еще не выпьет. Но так же точно он знал, что однажды это сделает.

Уже скоро.

Отравиться моментально действующим ядом – это самый удачный способ, который выбрал его разум. Способ культурный, налаженный, быстрый. К рациональным планам на уход из мира давно было нечего добавить. Но они и не занимали его воображение.

То, что перед его закрытыми глазами в этот момент отчаяния рисовала фантазия, было ӧссенской смертью – не земной.

Лукас думал об алтаре.

Лучи аиӧ, пылающие темнейшим призывом в полумраке храма. Темная серость сланца и ледяной блеск металла. Лукасу слишком четко вспомнилось это ощущение: холодный камень за спиной и стальная нечеловеческая фигура над головой… шум голосов и запах дыма… прикованные ноги, певучие звуки стихов, протяжный вой труб. Ожидание. Все в нем затрепетало от грусти при мысли, что его смерть на самом деле будет куда банальнее. Разве не было бы бесконечно прекраснее закончить жизнь головокружительным мгновением трагической достойной гибели на ӧссенской сцене, чем ощущать, как жизнь и сила покидают его по-земному – с неловкостью и позором, словно актеры, которые после провала сбегают из театра через черный выход? Лукас вдруг подумал, что и правда хотел бы умереть, как ӧссеане. Что хотел бы чувствовать, как кровь обжигающе хлещет из вскрытых вен.

Его руки отяжелели. Лежа там – в страданиях, слепо, с закрытыми глазами и откинутой головой, – он воспринимал себя как сосуд, полный серебристого прохладного света, окруженного темнотой. Свет этот был отделен от окружающего мира чем-то невероятно хрупким… чем-то, что на самом деле совсем нетрудно пробить. Он точно смог бы, если бы захотел. Лукасу вдруг показалось совершенно естественным, что он может легко убить себя одной лишь мыслью. Достаточно одного отчетливого желания. Лишь мгновение, когда он решится. И свет покинет его, сочась из его ладоней… мягко разольется во все стороны…

Голоса и Звезды так близко.

Лукас долго оставался в таком состоянии, полностью пропитанный мыслью о текущем слиянии. Он не мог пошевельнуть и кончиком пальца; да и не стал бы, чтобы не помешать этому удивительному тихому потоку.

Серебристо-синее слияние.

Но вдруг темноту в глазах разрушил вихрь цветов.

– Так вот ты где, Лус! – зазвучал голос прямо над его ухом. – Я уж думала, где ты шатаешься, раз в доме нет света!

Лукас медленно вздохнул.

– Как прогулка, Софи? – спросил он рассеянно.

Она принялась весело описывать. Лукас слышал ее голос, но почти не воспринимал слов. Он сосредоточился на цветах, которые его сестра ему напоминает: незабудково-синий и светло-зеленый, немного розового. Красиво! Ему совсем не хотелось открывать глаза.

– …ужасно эгоистично с нашей стороны вот так шляться по лесу. Нам весело, а ты тут мучишься, – заключила София. – Опять думаешь о работе, а? И жутко переживаешь.

Рот Лукаса скривился. Нет, до этого момента он не думал о работе. Но теперь начал.

София села рядом.

– Все выходные тебя будто обухом по голове ударили. Не думай, что я не заметила. Признавайся, Лукас. В Совете опять беда?

Лукас улыбнулся вскользь, услышав ее тон. София искренне за него боится! Теперь-то он наконец пришел в себя. Потянулся и заложил руки за голову.

– Чего и стоило ожидать, – допустил он.

Затем посмотрел на нее, но больше не видел ни розового, ни зеленого, ни даже синего.

– Понимаешь… если говорить о фомальхиванине, я делал все это по своей воле, – сказал он. – Когда так рискуешь и ничего не выходит, внезапно всплывает куча других побочных бед. Чтобы вообще попасть на Марс, мне пришлось без объяснений исчезнуть с работы, тайно заполучить корабль, спрятать свой чип под мицелиальной завесой, убегать от ӧссеан… в общем, делать множество вещей, которые выглядят весьма подозрительно. Если бы я притащил Аш~шада в офис к Стэффорду, то получил бы прощение. Но так…

– Стэффорд тебя упрекал во всем этом?! – возмущенно выпалила София. – У мужика ни грамма приличия! Я тебе вот что скажу. Стэффорд сам это планировал! Он заполучил мой номер и пытался меня заставить подсунуть тебе идею лететь на Марс.

– Надо же! А ты что сказала? – заинтересовался Лукас.

– Что тебе ничего подсунуть невозможно, – заявила София. – Я хотела тебе все это рассказать, когда приедешь, но потом мы не встретились, а позвонить тебе было нельзя.

– Стэффорду нельзя верить, – сказал Лукас. – На самом деле он меня очень даже любит, но, если бы я и правда встал у него на пути, он не сомневался бы ни секунды. Он пытался мне угрожать. Даже обвинил меня в госизмене…

– Чего? – взвизгнула София.

– Советовал мне найти адвоката; якобы на мне висит федеральное преступление, потому что я объединился с ӧссеанами против интересов Земли.

София таращилась на него.

– Господи, – прошептала она. И вдруг подскочила. – Лус, нельзя этого так оставлять! Ты ведь невиновен! Нужно собрать доказательства…

– Успокойся, Софи! Сядь. Или я тебе больше ничего не скажу.

София села, пребывая в шоке.

– Ужас какой, – пробормотала она. – Что будешь делать?

– Точно не собирать доказательства, – заверил ее Лукас. – Это они должны доказывать брошенные мне обвинения. Но речь не об этом. Пока ничего не будет, потому что я нужен Стэффорду. Он слишком умный – или, скажем так, слишком непринципиальный, – чтобы вот так просто из святой убежденности закрыть себе какой-то из путей. Пока существует хоть малейшая возможность, что Аш~шада могу привести именно я, он ничего не предпримет против меня. Но быть беде, когда фомальхиванин все-таки объявится. И тем более быть беде, если это будет связано с ӧссеанами. Если Маёвёнё, например, завтра выступит в Сети и заявит, что фомальхиванин в дальнейшем планирует сотрудничать исключительно с ӧссенской Церковью и покидает Землю, мне придется ускоренно доставать из рукавов не один туз, а целый типографский склад карт, чтобы еще удалось убедить Стэффорда, что я для него незаменим.

София молчала.

– Все еще серьезнее, чем я думала, – пробормотала она. – Господи, он и правда тебе нужен, Лус. Но… но… но я не могу тебе помочь!

В ее голосе прозвучало столько неподдельного отчаяния, что Лукас резко выпрямился и с интересом посмотрел на нее.

– Не можешь?

София бросила на него испуганный взгляд.

– Нет, – отрезала она. – Ну… уже поздно… пойду сделаю что-нибудь к ужину, – забормотала она и начала подниматься.

Лукас вскочил и перегородил ей дорогу.

– Как жаль, что не можешь! – заявил он, пристально глядя на нее. – Я надеялся, что что-то от тебя узнаю. Я даже на это рассчитывал.

София закусила губу. Подняла руку и взволнованно заправила прядь волос за ухо. Так она делала всегда, когда серьезно нервничала… или, еще вероятнее, находилась на распутье. Когда не могла решиться. Сестра опустила глаза и попыталась проскользнуть мимо него в дом. Но именно эта, будто бы неприметная уклончивость вызвала в голове Лукаса лихорадочные размышления.

Решился он импульсивно, как и всегда. Убежать она не успела, Лукас схватил ее за локоть.

– Софи… я не хотел спрашивать, – тихо сказал он. – Ты знаешь, что я о таких вещах никогда не спрашиваю. Но ты ведь сейчас ни с кем не встречаешься. Среди людей, кому принадлежат домики в долине, у тебя нет подруг. Так с кем ты пила вино?

Глаза сестры расширились. Однако, что было страннее всего… к удивлению примешивалось облегчение. И даже радость.

Лукас отпустил ее и провел рукой по волосам.

– Невероятно, – сказал он. – Он приехал к тебе сюда.

– Он провел здесь всю неделю, – подтвердила София.

– Все это время?!

– Как оказалось – если не считать того, что он не любит высоту, у нас много общего.

– И ты бы мне так и не сказала! Если бы я не заметил два бокала, которые ты забыла за камином…

– Я их не забывала, – поправила его София. – Это он их туда поставил.

– Что? Что ты имеешь в виду?

София закатила глаза.

– Ну же, Лус! Мне не шестнадцать. Я не впервые делаю уборку после вечеринки. Я знаю, куда заглядывать, и нигде ничего не забуду, уж тем более бокалы! Я несла их помыть. Собиралась помыть и другие, чтобы не было видно различий между ними и теми запылившимися, которые полгода никто не использовал; вот такая я хитрая стерва! Но он забрал их у меня и заявил, что это будет одним из твоих шансов. Чтобы меня не было дома, когда вы приедете. И чтобы я дала не больше времени чем до вечера, но все же чтобы время было.

– Что за глупости? Пусть либо захочет, чтобы его нашли, либо нет!

– Он хочет, чтобы его нашли, лишь с определенной вероятностью… что, конечно, все лучше, чем если бы совсем не хотел. Он задумал, чтобы я позвонила и повторила приглашение. Ты вполне мог отказаться, Лус. Я была уверена, что ты так и сделаешь. Ты почти всегда найдешь отговорку.

– Он наверняка неплохо развлекается, сидя где-то за холмом и наблюдая, как я за ним гоняюсь, – сухо процедил Лукас. – Лучше, чем кино.

София села обратно на скамейку.

– С его стороны это не злорадство, – заявила она. – Он рассказывал о тебе разные интересные вещи. Мне кажется, что он почти… почти боится тебя. Но, скорее всего, он попытается преодолеть этот страх, если придет к мнению, что это воля Судьбы. – София замялась. – Он мог бы исчезнуть, Лус; не думай, что нет! Но у фомальхиван есть… у них просто такая вера. В каждом идеальном плане должен существовать какой-то умышленно оставленный изъян, чтобы у Судьбы – или же Астуанера, как они говорят, – была возможность проявить себя. Они называют это перстами хаоса. Проявление несовершенства и случайности.

– Персты хаоса?! – Лукас закатил глаза. – К счастью, в сфере идиотских мыслительных конструкций я напрактиковался на Ӧссе, – заворчал он. – Там тоже играют в такую бессмыслицу. Пишешь знаки на сланцевой табличке, мел в твоих пальцах скользнет в месте естественного излома… и все, ошибка, ничто тебя не спасет: персты хаоса уже схватили тебя за руку.

– Именно. Аш~шад говорит, что, когда достигаешь чего-то более рискованным способом, это имеет намного бо́льшую цену, потому что одновременно получаешь некий… знак, что Судьба на твоей стороне.

«Знак! Рё Аккӱтликс!» Лукас мгновенно вспомнил, как Фиона Фергюссон махала у него перед глазами своим дурацким амулетом. Но проглотил язвительные замечания. Вспомнил он и другой момент – ӧссенский храм Далекозерцания и то, как он лично стоял там – а священник за его спиной – и пытался дописать символы ничтожным куском мела. Тот же тип мышления, то же пари с Роком. Но Лукас был скептиком. Он не давал суевериям манипулировать собой. Если бы вдруг не вышло, он взял бы другой мел и все равно бы продолжил.

– Ладно, – вздохнул он. – Я не верю в подобное, но могу понять принцип. Ты говорила, что намеков несколько. Какие еще?

София молча развела руками.

– Черт, так ты специально мне ничего не скажешь? – выпалил Лукас. – А если я тебе просто скажу: «Эй, сестричка, ну-ка гони мне его адрес?..»

София рассмеялась и посмотрела ему в глаза.

– О чем ты, Лус? Аш~шад сказал, что если ты надумаешь спросить, то, скорее всего, того заслуживаешь. Так что адрес я тебе, конечно, дам.

Глава двадцатая

Вольт Аш~шада

Камёлё открыла глаза, локтем смела подушки Джерри с дивана Джерри и раздраженно вскочила на ноги. Дошла до кухни Джерри и налила в кружку Джерри очередную порцию лаёгӱра. Только ругательства, которые едва не срывались с ее губ, были ӧссенские, подслушанные у Ёлтаӱл. Гӧаэргӱэлӱрр! Где, чертов Аккӱтликс, ее серебристый холод?!

Она не только не могла найти ни Хэлесси, ни фомальхиванина. Она не была способна даже локализировать свое собственное поисковое оружие!

Глеевари выпила вещество до самого дна и упала обратно на диван. Из-за этого пришлось Джерри убрать. Лаёгӱр был необходим для повышения чувствительности, но Камёлё не осмеливалась его принять, пока ее голубчик был дома – даже не из деликатности или из-за страха, что все вскроется, а потому, что под влиянием Пятерки человек становится ранимым. А этот идиот шатался по квартире целый день, мистически пялился на свою ало-злато-черную бутылочку и вел речи о том, что должен коренным образом изменить свою жизнь, подход, привычки и приоритеты (из-за чего она, Камёлё, должна показать ему путь к познанию), вместо того чтобы собраться и идти делать очередной репортаж. Неужели медианты не работают по выходным? В конце концов она не выдержала и вложила ему в мысли живописную картину адского ночного клуба и безумное желание пойти напиться, причем без нее. Часы работы она знала. Ее дорогой будет бухать до четырех утра.

Камёлё погрузилась в протонацию. Последние следы бури рассеялись, царило спокойствие. Психосфера была крепкой, дисперсионные условия в норме, биометеорологическая нагрузка средняя… а информационная ценность нулевая. Было ясно, что она не сможет найти следы того, как серебристый холод кружит над городом; ведь она сама старалась, чтобы следов он не оставлял. Но он должен был откликнуться, когда она звала.

Ему что-то мешает?

Лаёгӱр начал действовать. Нёбо полностью онемело, ей стало плохо; ледяная внутренняя дрожь охватила ее, но в то же время Камёлё чувствовала, как восприимчивость повышается… как уши навострились, а мысль сосредоточилась, как вдруг она стала способна заметить любое дуновение ветра и проблеск мысли. Она просеивала слои информации. Дрожала от холода, но при этом по спине стекал пот.

И вдруг ей удалось найти четкую точку, трещинку в затемнении, скорее предчувствуемое очертание, чем осязаемую форму… – вспышка подземного пожара. Серебристые звенья цепи. А вот и фомальхиванин!

Камёлё вскочила на ноги. Забежала на кухню, сполоснула кружку и убрала следы лаёгӱра на случай, если голубчику Джерри преждевременно надоест тусовка и он вернется раньше нее. Это будет долгая ночь.

* * *

С

нова сон. Фиона ждала информацию и смыслы, стихи и цифры, но вместо этого падала в черный колодец без дна. С бесконечным ужасом она смотрела, как каменные стены скользят мимо и смыкаются над ее головой. Это было эфемерное ощущение: пятьдесят процентов чудовищного страха, уравновешенных пятидесятипроцентной уверенностью, что она спит и это все неправда. Таких глубоких колодцев в реальности не существует. А в гипотетических кротовых норах нет стен, вытесанных из камня. Вот что она повторяла себе.

Сознание позволяло ей чувствовать, как ее пальцы сжимают пропотевшее одеяло. Она не знала, как ее тело, которое во сне должно быть расслаблено, вдруг вошло в состояние такого напряжения; но не могла с этим ничего поделать. Это напоминало судорогу, но без боли. Ей не удавалось расслабить пальцы. Не удавалось в принципе пошевельнуться. Ощущение, будто ее что-то затягивает, полностью парализовало Фиону.

Перед глазами вились клочки образов, разноцветные видения, которые обычно бывают прямо перед пробуждением. Но она все еще падала. Стены колодца приобретали радужные очертания; из них вырывались усики в ядовитых оттенках зеленого, фиолетового и золотого, которые словно пытались ее поймать; но ноги без опоры пробивали сетки паутины, а тело пролетало мимо и падение не замедлялось. «Хочу проснуться, – думала Фиона. – Хочу проснуться и схватиться за эти волокна, пока не упаду на самое дно». Однако ей все еще не удавалось пошевелиться, а на границу бодрствования она натыкалась снизу, как рыба на замерзшую гладь воды.

Становилось неприятно. Становилось холодно. Она не могла дышать.

Теперь она поняла: эти фиолетово-зеленые усики все же дотянулись до нее… целая гуща, которая распускается на стенах колодца, лианы и побеги растений, корни, которые овивают ее и душат… один из них обмотался вокруг шеи и даже остановил падение, но едва ли можно было сказать, что так Фиона и хотела, потому что колодец не переставал ее затягивать, а петля врезалась в кожу, сжимала горло, перекрывала дыхание…

И вдруг она проснулась. Боль полностью ее разбудила. И в ту же секунду охватил ужас. Ощущение, что ее что-то душит, – настоящее.

Фиона ясно чувствовала звенья цепи, врезающиеся в шею. Более того, она точно знала, что это за цепь. Перед сном она не стала снимать ее в надежде, что информация, которой она окутана, проникнет и в сны. Пока она беспокойно вертелась на неудобном диване, цепочка, должно быть, зацепилась за что-то, за подушку или за подлокотник, и теперь душит ее.

Ей хотелось проснуться и освободить шею. Хотелось кричать, но она не могла издать ни малейшего звука; не могла разлепить веки или пошевелить рукой; была будто бы оторвана от тела. Воздух с трудом проходил через сжатое горло… еще удавалось, она еще могла вдохнуть, но петля все стягивалась, царапала ее кожу так, что слезы прыснули из глаз… «Помогите… помогите, кто-нибудь!» – кричала она мысленно изо всех сил, но тело оставалось парализовано, а губы немы…

* * *

С

овременный жилой комплекс, похожий на тот, где жил Джерри: бесконечные ряды квартир и столбцы окон, композит и стекло… стрельчатая кривая фасада, разбавленная маленькими трапециевидными балконами. Камёлё видела нужное окно так ясно, будто за ним и правда разгорался пожар. Она не теряла времени. Сейчас было неуместно задерживаться из-за ползанья по громоотводу и осторожного подтирания протонации. С помощью левитации она поднялась наверх и запрыгнула на балкон.

Французское окно было открыто. Камёлё ожидала увидеть спальню, но это была скорее гостиная: конференционный столик, телестена, все эти вещи; и диван. Женщина спала на нем, как какой-то пьяница, изгнанный с супружеского ложа. На ней – лишь одеяло. Голова откинута назад, на шее петля. Она задыхалась.

Камёлё направилась к ней. Инстинктивно хотела ей помочь, но последний шаг вдруг погрузил ее в волну воздуха, обжигающего лицо – тяжело сказать, холодом или жаром. Глеевари замерла. Это напоминало кров. Пузырь отчуждения. Серебристый холод?!.

Его присутствие действовало парализующе. Он превращал воздух в жидкую эфемерную субстанцию. Очертания предметов расплывались. Вот так вблизи, когда Камёлё вошла в его поле действия, казалось, что диван колеблется, а одеяло медленно стекает по телу женщины, будто язык густого теста. Потолок поднялся на немыслимую высоту, как готический свод. Камёлё смотрела на звенья цепи, врезающиеся в горло этой бедняжки… на поднятую кверху часть, теперь скрученную, словно прядь волос, намотанных на палец, то есть цепь и правда душит… и на амулет, который парит в воздухе над ее лицом, словно голова танцующей змеи. Камёлё уже протягивала руку, чтобы схватить его и сорвать с незнакомки, но в последний момент замерла. Все инстинкты предупреждали ее. Это обманчивая тишина и фальшивое спокойствие.

Уровень лаёгӱра в крови все еще был высок. Под его влиянием она вдруг четко увидела нити энергии, протягивающиеся во тьме. Чувствовала, как они могущественны. Сцена, замершая в неподвижности, в сонном покое… потому что силы в равновесии. Но одно лишь движение… Одно отклонение. Ей не хотелось додумывать, что бы случилось, если бы она просто взяла кулон рукой и попробовала снять его с шеи женщины – ну, кроме того, что хозяин дома, несомненно, добился бы страхового случая.

Камёлё осматривалась. Серебристый холод протянулся над диваном, вновь составленный из всех звеньев, размотанный по всему периметру комнаты, словно хребет китообразного. Это к нему вздыбился амулет, не от женщины; та лишь сделала фатальную ошибку, оставив такую цепочку на шее. Зев серебристого холода был открыт. Зиял космической темнотой. Пытался всосать содержимое, информацию – а амулет, в свою очередь, препятствовал краже. Два активных предмета встретились – а эта глупая блондинка оказалась между ними. Может, и хорошо, что она все проспала.

Камёлё подошла к ее ногам. Осторожно протянула руку и коснулась последнего звена холода, того, который до этого последним покинул ее пальцы, когда она бросала его в небо. Глеевари медленно снимала напряжение. И дуга серебристого тела расслабилась… сначала неуверенно, но чем дальше, тем охотнее он начал овивать ее запястье, словно жидкий шелк… и вдруг дернулся, просвистел в воздухе прямо над диваном, описал дугу и обмотался вокруг ее протянутой руки полностью. Серебристо-белые петли окаменели. Зев закрылся. Тьма ушла.

Амулет, который теперь никакими силами не поддерживался, упал на грудь женщины, словно камешек, всплеснувший воду. Цепочка расслабилась. Женщина сипло вдохнула и пошевелила головой; но не успела она открыть глаза, как над ее лицом оказалась рука Камёлё. Движение пальцами над лицом, легкое глееваринское вмешательство, приказ спать. Дыхание женщины замедлилось, а сознание, почти вынырнувшее на поверхность бодрствования, снова погрузилось в глубины.

Камёлё наклонилась к ней и жадно рассматривала простой знак, напоминающий открытую ладонь. Этот амулет – не какая-то побрякушка для украшения. Серебристый холод нашел его по заданным критериям, но при этом не смог добыть из него информацию. То есть это психоактивный предмет. Он создан, чтобы препятствовать атакам. И он с Фомальхивы.

Рё Аккӱтликс! И на Ӧссе психоактивные предметы были редкостью, а встретить такой на Земле – нечто из ряда вон. За целых четыре года, что она проработала, так сказать, в сфере, Камёлё видела настоящий психоактивный предмет лишь однажды – это был архаичный телекинетический лабиринт, высеченный в прозрачном кристалле гипса, прямиком из черных колодцев на Марсе, откуда некий археолог привез его контрабандой на Землю. Камень оказался в сейфе одной герданской собирательницы, которая продала его Ёлтаӱл за совершенно нелепую цену. Но несмотря на все лекции об истинном смысле жизни, которые Камёлё когда-либо выслушивала от своей прагматичной работодательницы, денежный эквивалент ценности амулета оставлял ее совершенно равнодушной. Для нее это был в первую очередь вольт, который поможет наконец найти фомальхиванина.

Она бы так и сорвала его с груди этой женщины, но с подобными предметами нужно обращаться осторожно. Почему этот амулет здесь? Как он оказался у этой блондинки? Камёлё с легкостью выяснила, кто она: Фиона Фергюссон, сумасбродный мистик и бывший член религиозного кружка Ёлтаӱл, сотрудница Совета, не достигшая успеха посланница на Деймос. С фомальхиванином она встречалась лично. Логично, что амулет у нее. И в то же время совершенно непостижимо. Что вдруг нашло на фомальхиванина, что он доверил столь ценную вещь такому человеку?

Камёлё заглянула в память Фионы. Нет, все было не так. Аш~шад с Фомальхивы отдал амулет задолго до этого. Навязал его при первой возможности первой д-альфийке, на которую наткнулся, – какой-то Мейбл Бак, ужасной дурочке, девушке, с которой потом не обменялся ни словом; а у нее Фиона купила амулет намного, намного, намного дешевле, чем он стоит. Фомальхиванину было плевать и на Мейбл, и на кулон, потому он спокойно оставил их на Деймосе. Рё Аккӱтликс, почему?! Сложно представить, что он не подозревал, что его амулет – предмет активный. После первого контакта с Землей он также должен был осознать ценность денег – и неприятный факт, что сам он в них чертовски нуждается, но не имеет. Даже если ему не нужна эта вещь, почему Аш~шаду не пришло в голову, что он может забрать ее у Мейбл и выгодно продать! Камёлё покачала головой. Ладно, воспитанный человек подарки обратно не просит. Может, он отдал его Мейбл где-то в кустах, преподнес цепочку в обмен на неплохой секс и, несмотря на телепатические способности, не подумал, что она не только не станет беречь эту вещь с пиететом, но даже не сможет получить за нее прибыль. Но тут навязывалось другое объяснение.

Фомальхиванина абсолютно не интересует, кто владеет амулетом, заработает ли на нем кто-то и если да, то сколько. Ему просто нужно было от него избавиться; без промедления.

Камёлё вздохнула, глядя на этот безопасный на вид круг из металла. «Чего боится фомальхиванин? На что способна эта вещь?» У нее был достаточный опыт обращения с психоактивными предметами, так что она знала, что они не рассеивают смерть и гибель при встрече и что не стоит поддаваться панике, оказавшись с ними в одной комнате, – если сохранять нейтралитет. Люди без глееваринских способностей могли иметь активный предмет и никогда не сталкиваться с его действием… и даже никогда в итоге не узнать, что в нем вообще есть что-то особенное. Но это был не тот случай. Камёлё уже попыталась вытащить информацию – и этим объявила войну. Если она возьмет амулет в руки, то наверняка нарушит границы какой-нибудь зоны безопасности. Запустит сигнализацию… или даже ловушку.

Глеевари ухмыльнулась. Это будет очень глупо.

Но она все равно его здесь не оставит.

Она дала приказ серебристому холоду. Тот подержит ее, как спасательная веревка, если что-то пойдет не так. Затем усилила приказ спать, чтобы временная (а скоро уже бывшая) владелица не проснулась. Замка на цепочке наверняка нет. Она снимается через голову. Правой рукой Камёлё убрала волосы Фионы Фергюссон, а в левой сжала знак.

В это мгновение перед ее глазами взорвалась стена огня. Клинки вонзились в ее мозг. Ее мысль, заостренная лаёгӱром, видела четко: горячие волны энергии, словно кипящее расплавленное стекло… гейзер силы, бьющий струей из металлического круга, будто лава из кратера. Не успела она отпустить эту проклятую вещь, как огненный язык взметнулся к ней раскаленной дугой, достиг ее глаз, прожег себе путь в самый череп…

Пространство вне мира. Неопределенные цвета, неопределенное измерение, неопределенные направления. Она – сознание без тела. Парит в пустоте. Есть лишь ее туманное бестелесное «я»… и еще некто. Другой. Существо. Чужак.

Он уже заметил ее. Приближается. Ощущение его присутствия становится все сильнее.

Камёлё пятится. И вдруг понимает – для чего служит амулет, какое соединение открывает – и что ей не давать себя заметить, уж тем более узнать. Она ищет пути к бегству… но в месте без направлений такое понятие не имеет смысла: нет никакого Здесь или Не Здесь. Чужой голос, острый, словно вспышка рентгеновского излучения, достигает ее.

– Ты не отвечаешь! – взрывается голос из небытия. – Избегаешь обязанности! Не исполняешь приказа, который я дал тебе!

Камёлё чувствует вражду, почти ненависть; непримиримую волю, которая отнимает у нее место, выталкивает ее отсюда, расширяется в ущерб ей, заставляет уклоняться, унижаться, погрузиться в себя… отступать, все отступать, отступать без конца и за все границы. Камёлё парализована ужасом. Этому невозможно сопротивляться. У нее нет тела, но она чувствует оковы, которые тяготят ее и тянут к земле… несуществующий каменный пол, на который натыкается ее несуществующая голова, пока из ран на спине так ощутимо и по-настоящему течет кровь; она на Ӧссе, конечно, как она могла забыть, как могла убеждать себя в ином?.. Ее снова спрашивают, снова допрашивают по церковным законам, как вчера, позавчера и столько дней… ведь она пособничала святотатству, подняла руку на самогό верховного жреца и виновна, все знают, что она виновна, и сама она это знает. Свист кнута. Краткие фразы на ӧссеине. Резкий свет, впивающийся в глаза. Вопросы. Вопросы! Она думает, что не может ответить, не может выдать Луса, его – никогда… но ее воля рвется словно гнилая нить, и губы заговорили бы, если бы только начали существовать.

Но в этот миг перед ней открывается пустота, щель в дверях, надежда. В ней зарождается чувство, что все же существует способ сбежать – что существует место, где она может спрятаться… более того, что ей уже давно это удалось, что она освободилась от их власти, что уже находится не на Ӧссе. Это всего лишь ночной кошмар. Иллюзия. Ложь.

В ней вдруг поднимается упорство, волна ярости, которая пронзает это странное бестелесное безвременье.

– Никто больше не будет мне приказывать! Больше никогда! Я не согласна! Ваши планы меня не касаются! – кричит она безголосо, но тем яростнее.

Чужое сознание отступает. Его искренне удивило, как неожиданно оно столкнулось с сопротивлением. Но тут же голос возвращается, окрашенный яростью.

– Так ты думаешь, что выкрутишься? Что можешь просто сказать, что не хочешь иметь с этим ничего общего? – атакует он.

Его злобный смех ломает ее несуществующие кости.

– Ты ошибаешься. Ты ничто. Лишь грязь, пыль, мусор среди звезд. Либо ты выполнишь задание, либо я найду другого слугу, а тебя уничтожу.

Его смех острый словно лазерный нож. Камёлё чувствует, как он отрезает куски кожи и фальшивой решимости… как в брызгах крови обнажает всю ее неуверенность; она корчится, сходя с ума от боли, совершенно нагая, лишенная мяса, ободранная до кости. Чужое сознание окружает ее… сжимает ее и давит, словно венок из клинков. Минуют мгновения агонии и полного унижения. Оно наполняет ее мысли. Ее раздирает присутствие чего-то безмерного, нечеловеческого, пугающего… божественного.

Божественного. Да, она начинает узнавать. Силуэт тела насекомого выплывает из тумана, статуя из стали, которую она так часто видела в храмах… от которой сбегала и которая все равно ее догнала, поскольку издавна, испокон веков, навеки и навсегда, была и есть в ней, вживленная под кожу, вписанная в траектории ее вен: Бог ее мира, Бог алтарей, Пятерки, крови и смерти, Насекомий бог старой Ӧссе, сам Аккӱтликс. Он наполняет ее. Пронизывает ее. Одаривает ее недоступным знанием.

В ней все сжимается. Ее мысль рвется, свивается словно лопнувшая струна, без напряжения, без сопротивления… и она сдается, склоняет голову, открывает свое сердце, тонет в наплыве всхлипов и слез, парализованная великолепным и пугающим, безумным и нереальным, непосредственным Божьим присутствием. Этому невозможно сопротивляться. Это можно лишь принять.

Озарение.

– Рё Аккӱтликс, я лишь пыль, – шепчет она ему. – Я лишь пыль у твоих ног, Аккӱтликс всемогущий, Господь мой навеки, прими меня в свою Тень, избавь меня от пекла своего недовольства… отпусти мне грех жизни без веры, позволь мне пролить кровь во славу твою… я лишь пыль, лишь пыль…

Слова молитвы на корабельном ӧссеине срываются с ее губ, псалом лардӧкавӧарской мессы, высшая преданность, высшее унижение; и повторить нужно тысячу раз.

* * *

Она очнулась на ковре в той же комнате, изможденная и все еще не в себе. Серебристый холод обвивал ее руку, а зевом присосался к ладони. Камёлё задержала дыхание и оторвала его. В этот раз никаких проявлений сопротивления. Он лишь вяло висел на запястье, а зев нерешительно закрылся.

Фиона все еще спала. Амулет лежал на ее груди, самый обычный кусок металла. На улице светлело.

Камёлё с трудом встала на ноги. Ощущение нереальности сохранялось; силуэт Насекомьего бога висел перед ее глазами, проблескивал между стенами, мебелью и шторами, отпечатался на каждой свободной поверхности, даже на небе. «Видит ли их Аккӱтликс и сейчас? Как далеко простирается его Тень в нормальном мире?» Пока в ее голове крутились теологические вопросы разного уровня сложности, она по привычке убедилась, что не оставила следов, и выбралась на балкон. Амулета глеевари не коснулась.

«Этого фомальхиванин боится? Божьего голоса? С верой у него так же, как у Лукаса, потому он не хочет иметь ничего, что бы о ней напоминало?» – размышляла Камёлё. Вместо того чтобы вызвать такси, она быстрым шагом пошла по утренней улице. «Нет уж, Аш~шад совсем не такой, как Лукас, ни в чем. У него совершенно другие цвета. Настоящая противоположность». Они застыли на ее руках: зеленый, фиолетовый и золотой. Но уже тускнели. По дороге холодный воздух проветрил голову. «О вере и слова ведь не было. Это я так истолковала», – подумала Камёлё.

И тут же она резко замерла – на нее снизошло осознание. «С кем бы я ни говорила, это вряд ли был бог».

Глеевари замедлила шаг. Спешить некуда – пять часов утра, до открытия учреждений еще далеко. Она зашла в парк и упала на ближайшую лавочку.

– Ты избегаешь обязанности! Не исполняешь приказа, который я дал тебе!

Голос еще эхом звучал в ее мыслях:

– Либо ты выполнишь задание, либо я найду другого слугу, а тебя уничтожу.

Камёлё передернуло. «Эти слова были обращены к Аш~шаду? Может, амулет – коммуникатор, с помощью которого с ним может связываться кто-то с Хиваива?» Однако внезапно она поняла и то, что голос говорил на ӧссеине. Что она его знает. И что он ей кое-что чертовски напоминает.

Она закрыла глаза. Парлӱксӧэль. Его эминенция досточтимейший верховный жрец с Пертӱна, самый могущественный человек Ӧссе – сразу после Аккӱтликса. Серебро и сталь; мрамор и белый шелк. Дуга стрельчатого окна, которое находилось за его спиной, когда он к ней обратился… молитва и набожность; и планы, сплошные планы, куда более темные планы, чем невинный божественный белый… поскольку в них речь идет о власти и о предательстве и с большой вероятностью из-за них прольется кровь…

С их разговора минуло чуть больше недели. В голове Камёлё постоянно всплывали слова, которые абӱ Парлӱксӧэль сказал ей на прощание: «Я дам тебе некоторое время на раздумья. Не пытайся выйти со мной на связь. Я сам позвоню». Сколько дней представляет собой это «некоторое время»? Это может произойти с минуты на минуту. Парлӱксӧэль позвонит снова. Будет спрашивать, что она решила.

Камёлё была в ужасе от этого звонка. Всю неделю она тешилась мыслью, как задание это без обиняков отвергнет – но при этом подозревала, что не сумеет. Быть может, это ее непроизвольный страх повлиял на видение от амулета… ужасная мысль о том, как лицо верховного жреца парит на дисплее нетлога и строгий вопрос требует ответа…

Однако видение – это явно не всё. Вещь, в которую некий творец вложил столько труда, наверняка имеет свою цель; а амулет, который лишь изображает подсознательные страхи человека, – предмет бесполезный. Значит, то, что произошло, было лишь началом некоего действа. Это розыск? Определение цели? И что бы последовало, если бы не вмешался серебристый холод? Глееваринское соединение на расстоянии? Камёлё могла лишь ругать себя, что невольно зацепилась за Парлӱксӧэля вместо того, чтобы думать о какой-нибудь безобидной тетеньке.

Но ругалась она недолго. Вслед за размышлениями зазвонил нетлог.

Вот и накаркала!

Парлӱксӧэлю досточтимейшему не нужно было ждать, пока кто-нибудь с ним свяжется глееваринским способом. Достаточно лишь подумать.

В случае острой необходимости позвонить с Ӧссе на Землю не проблема.

Глава двадцать первая

Пристанище Аш~шада

Лукас открыл дверцу такси, осмотрелся на плохо освещенной улице и с чувством, что ко всем своим неприятностям и тяготам он лишь зря добавляет новую, вышел на тротуар. Согласно интерактивной карте, идти нужно еще два квартала, но подъехать прямо к месту было нельзя. Стоило радоваться, что хотя бы подъехал поближе. Большинство коридоров в этом районе либо готово было обрушиться в любой момент, либо уже обрушилось. Лукас вздохнул и отправился навстречу неприятностям. Нельзя сказать, что он не принял некоторые меры, услышав этот адрес. Он оставил дома все ценности и со злорадством надел худшую свою одежду, взяв минимум наличных. Если кто-то здесь нападет на него, изобьет, задушит, обкрадет и закопает – с него не убудет.

Но те несколько человек, которых он встретил, прошли мимо, не заметив его. Лукас как раз остановился и искал номер дома, когда не больше чем в двух метрах от него показался Аш~шад, будто вынырнув из небытия. Он молча кивнул и вошел под темную арку, где пахло мусором и мочой. Лукас пожалел, что вместо герданских туфель не надел нормальные ботинки, лучше всего военные, ковбойские или подкованные. Душевный непокой усилится, едва он наткнется на первую крысу, которая в этой гадкой дыре вгрызется в его ногу.

Аш~шад отпер облупленную, покрашенную в серый цвет металлическую дверь и повел Лукаса по узкой бетонной лестнице в подвал. Лукас рассудил, что если внизу не будет бочонка с амонтильядо, то там должен хотя бы находиться тайный межпланетный телепорт – иначе и быть не может. Они прошли мимо главного затвора для воды и шумного кондиционера. Аш~шад открыл очередную дверь, на этот раз из погнувшегося пластика, оснащенную обычной задвижкой, в которую вместо висячего замка была вставлена лишь проволока.

– Мы пришли, – сообщил фомальхиванин.

Комната была два на три метра. В ней находились коробка из пенопласта из-под бананов, полоска истоптанного синтетического ковра и железная труба, проходящая между противоположными стенами – видимо, остаток какой-то старой канализации. Труба заржавела, но посередине в двух местах ее отшлифовали до зеркального блеска; очевидно, она служила и турником. Сейчас, однако, на ней висело несколько плечиков с одеждой, пластиковый пакет с печеньем и кожаный ремень с футляром, из которого торчала рукоятка фомальхивского кинжала. Лукас обернулся в пончо поплотнее и осторожно прошел между погнувшимися створками.

– Ты серьезно? – спросил он.

Аш~шад, очевидно, был серьезен. Он снял заношенную куртку и свитер – одежду, добытую, вероятнее всего, в мусорных контейнерах, – и снял ботинки, прямо как будто пришел домой; только тапок не хватало, а также незаменимого кресла-качалки, трубки и камина. То есть не хватало буквально всего.

Фомальхиванин указал на ветхий ковер.

– Садись. Учитывая земные основы гостеприимства, могу предложить тебе воды и шоколадного печенья.

– Спасибо, я уже ужинал, обедал и завтракал, – отсек Лукас.

Он начал снимать пончо, но тут же осознал, что в помещении ужасно холодно.

– Ты забыл включить отопление, – едко сказал он.

Аш~шад лишь улыбнулся.

– И обеспечить тебе стул. Может, и стол, не говоря уже о кровати.

– Когда мне понадобится кровать, меня позовет та девушка. Так намного проще.

Лукас преодолевал отвращение. Он посмотрел на ковер и предпочел остаться стоять. У него были слишком твердые принципы, а у ковра – слишком пестрое прошлое; у них ничего не выйдет. Лукас вдыхал затхлый запах плохо проветриваемого подвала, пропитанного сыростью, спорами плесени и мышиной вонью, и в нем нарастало удушающее омерзение вместе с чем-то еще, что Лукас про себя отнес к клаустрофобии. «Господи, как ты можешь здесь жить?» – хотелось выкрикнуть ему. Затем его взгляд скользнул на фомальхиванина, который уселся прямо у его ног, и желание сбежать переплавилось в парализующий стыд.

– Аш~шад, я не допущу, чтобы ты жил здесь! – выпалил он. – Здесь нет отопления. Нет воды. Это ведь…

– Ошибаешься, – перебил его Аш~шад.

С улыбкой он вскинул голову и посмотрел ему в глаза.

– Если мы о водопроводе, то рядом есть старая прачечная.

– С горячей водой?

– Теплее, чем в любом озере.

Лукас покачал головой:

– Ты не можешь оставаться здесь!

– Успокойся, Лукас. Каюты на «Трисмегистосе» были размером с эту комнату, классы в фомальхивской школе – меньше в два раза, а корабль, на котором я летел на Д-альфу, – в десять раз. Лучшая комната, в которой я когда-либо в жизни спал, – это твоя гостиная. Мне все равно. Меня не особо занимает, где лежит мое тело.

– Аш~шад, тебе нужны деньги? Если принципы не позволяют просто взять, могу одолжить. А ты вернешь… – Лукас замялся. – В общем, когда-нибудь. В следующем году.

Фомальхиванин смотрел на него молча.

– Это просто невероятно, – сказал он наконец. – Ты говоришь мне это. Вот это! – Он развел руками с выражением полной беспомощности. – И все это время собираешься выругать меня за то, что я веду себя с тобой недостаточно вежливо!

– Ну да, – отозвался Лукас. – Считай, уже сделано.

Фомальхиванин рассмеялся.

– Твое великодушие импонировало мне с самого начала, – сказал он. – Интересный контраст с твоей бестактностью. Но я серьезно – мне не нужны деньги. Это место я выбирал тщательно, и с разных точек зрения оно чрезвычайно удобно, так что я спокойно переживу мелкие неудобства. Я не мечтаю жить на представительной вилле. Владение чем-либо лишь обременяет меня.

Лукас с неприязнью пожал плечами.

– Один большой плюс подвального проживания ты можешь с легкостью угадать.

«Конечно; тут тебе не нужно пачкаться мной», – подумал Лукас. Он был не настолько мелочным, чтобы сказать это вслух, однако телепатия, очевидно, работала, потому что Аш~шад тут же снова рассмеялся. Лукас сжал зубы. Повернулся к нему спиной и посмотрел на стены.

В этот миг он понял.

– Мицелиальная завеса!

– Хозяин дома относится к плесени толерантно. Даже не заметил, что тут ее прибавилось, – констатировал Аш~шад с угасающей улыбкой. – Еще в воскресенье я раздобыл споры, рассадил их здесь и уехал из города. Теперь готово.

Лукас присвистнул:

– Вот это скорость.

– На удобрения для грибов я потратил гораздо больше твоих денег, чем на еду для себя, но я подумал, что ты бы такую инвестицию одобрил.

– Я думал, что аргиа~лу имеют в распоряжении собственные средства, чтобы воспрепятствовать утечке информации.

– Разумеется. Я могу здесь создать и поддерживать ментальный кров. Но это стоит куда больших усилий. Сэкономленные деньги пошли бы на шоколад и энергетические напитки, а еще я бы постоянно тратил на это время. Кроме того, лучше использовать методы врага и не демонстрировать свои. Так ӧссеанам нечему у меня научиться.

Лукас наконец рассудил, что оно того стоит, и придвинул к себе коробку из-под бананов.

– Позаимствую твой стол, – заявил он и осторожно сел. – То есть ты начинаешь воспринимать это как войну.

– Это слишком сильное слово, – сказал Аш~шад. – Так это воспринимаешь ты. Для меня это лишь небольшая толчея, все стараются получить сведения. Пока. Но их аргиа~лу съезжаются на Землю. Верховная жрица Маёвёнё уже их призвала. Неделю назад их было двое, а сейчас сюда устремились остальные. – Фомальхиванин вздохнул и посмотрел на Лукаса. – Прости, что я причинил тебе неудобства, Лукас, – сказал он. – Но мне крайне необходимо было уладить разные дела и до глубины изучить протонацию – это значило, что меня не должны отвлекать медианты и что мне нельзя находиться рядом с тобой. Я знал, что эта стая пристанет к тебе, но не сомневался, что ты справишься.

– Еще бы, для этого я гожусь, – проронил Лукас. – Но знаешь, ты мог мне сказать напрямую, что тебе просто нужно уехать. Тебе необязательно было усердствовать, чтобы любой ценой меня оскорбить.

– Нет-нет, мы друг друга не поняли, – сказал Аш~ шад. – Что касается моего мнения о твоем характере – ничего не изменилось. Мои претензии были обоснован‑ ны, и я могу тебе их в любой момент повторить.

– Нет необходимости, – сухо заверил его Лукас. – Я все прекрасно помню.

– Кроме того, мне нужно было убедить тебя, что ты меня действительно не найдешь. Если бы ты знал, где я, ӧссеане бы выбили из тебя эту информацию.

– Ты меня недооцениваешь.

– Нет, ты себя переоцениваешь. Ты не знаешь правильной техники, как не дать себя сломать. Ты ставишь всё на силу воли. В тебе ни капли смирения. Против чего угодно ты восстаешь абсолютно один. Это может работать достаточно долго, не отрицаю. У тебя сильная воля. Но я в это не верю.

Лукас пожал плечами. Об этом нет смысла спорить, когда наслаждаешься блаженным уютом коробки из-под бананов вместо того, чтобы сидеть в ӧссенском кресле.

– То есть ты утверждаешь, что у Маёвёнё здесь, в Солнечной системе, сразу несколько аргиа~лу, – продолжил он беседу.

– Да. Они здесь с того же момента, когда зародились контакты между Ӧссе и Землей. Ӧссеане называют их глееваринами.

– Я знаю это слово. Оно переводится как «посредники», но раньше я никак не понимал, что под этим имеется в виду. Не помню, чтобы я хоть раз на Ӧссе слышал это в обычном разговоре.

Говоря об этом, Лукас понял, что даже не может вспомнить, когда и где слышал это слово впервые. Зато в его голове тут же всплыли слова Ёлтаӱл: «Хоть он и глееварин, поймаешь его в два счета».

Ӧссеанка наверняка имела в виду аргиа~лу.

– Похоже, эти глееварины в подчиненном положении, – продолжал Аш~шад. – Вместо того чтобы править, как это происходит на Хиваив, они слушают каждое слово церковных сановников. Не делают ничего по собственной воле. В состоянии, в котором я был в воскресенье, они могли по приказу своих начальников легко меня убить, если бы были прямо на Земле. Но у них были задания в других местах – на Марсе, на Плутонелле.

Лукас кивнул. Он не мог сказать, что что-то из этого его удивляет.

– Еще в понедельник я наткнулся на целый ряд следов, которые они оставили на Земле. Однако когда я продолжил исследование позже, то увидел, как эти вещи исчезают из протонации. Понимаешь – сугробы за целые годы, и вдруг их убрали в течение нескольких дней! Не так просто сделать это на расстоянии, даже в рамках одной звездной системы. Такая скорость и такие усилия свидетельствуют о том, что глееваринов много, что они действовали согласно точному плану и что это связано со мной. Та ситуация с поездом их наверняка сильно испугала. Пока у них была монополия на психотронику, они спокойно позволяли себе некоторые недосмотры. – Аш~шад сделал паузу. – Это все кажется мне разумной причиной отступить в сторону и продолжать избегать медиантов. Если приближается настоящее столкновение…

– Ты хочешь с ними сражаться? – перебил его Лукас, не веря своим ушам.

– Не хочу, но, вероятно, придется. Не знаю, чего от них можно ожидать.

Лукас мысленно простонал: «Так он не знает, чего ждать! Нужно ведь знать, чего ты хочешь дождаться, а потом так все и устроить!» Но он постарался, чтобы эта мысль не слишком отчетливо звучала в его голове. И все-то Аш~шаду в каждой доле предусмотрительности видятся неприличие, цинизм и эгоизм – а Лукас решительно не собирался выслушивать очередные замечания о недостатках своего характера.

– Открытого конфликта можно избежать, – лишь сказал он. – Прежде всего, есть Совет, а он в определенной мере может защитить тебя от ӧссеан. Если вдруг будет опасность, что за тобой придет банда ӧссенских ассасинов, намного удобнее быть официальным гостем Земли и иметь в запасе авторитет земных властей, чем пытаться самостоятельно поразить их в ментальной битве в здешней прачечной! И с медиантами так же; их интерес, конечно, может привлечь к тебе и нежелательное внимание, но в то же время оказывает защиту. Ӧссеанам будет тяжелее открыто предпринимать что-либо против известной личности, чем просто прийти и уничтожить неизвестного бездомного где-то в подвале. Не отрицаю, что в целом незначительность гарантирует бо́льшую безопасность, чем популярность, – однако ты уже никого не убедишь, что ты незначителен, и уж тем более не ӧссенских глееваринов. Посмотри на это иначе, Аш~шад! Нельзя даже допускать, что вы станете противниками. Ты говоришь, их много. Если ты и правда начнешь гоняться здесь за ними между мусорными баками, вместо того чтобы раз и навсегда нейтрализовать их политическими средствами, то ты так и будешь прятаться за этой мицелиальной завесой до конца жизни.

Аш~шад молча смотрел на Лукаса.

– Тяжело не допускать, что они – мои противники, когда один из них пытался меня убить.

– Но зӱрёгал – не один из них! – Лукас всплеснул руками. – Зӱрёгала на Землю прислал ӧссенский верховный жрец Парлӱксӧэль. Лично я его не знаю, но, судя по всему, он прагматик. Не то что он не верит в Аккӱтликса – на Ӧссе не бывает неверующих; но у него свои интересы, и он, без всяких сомнений, их продавливает. Местная верховная жрица поступок зӱрёгала публично осудила, как я и надеялся. Ее сильно возмутило, что Парлӱксӧэль вмешался в ее полномочия. Потому вообще нельзя утверждать, что Маёвёнё – твоя противница. У вас даже один общий враг на Ӧссе.

– То есть ты думаешь, что мне стоит с ней переговорить, – сказал Аш~шад.

Лукас едва удержался, чтобы не закатить глаза. Нет, так он не думал.

– Может быть, позже, – допустил он без воодушевления. – Мне не кажется, что будет разумным завтра утром собраться, прийти в ее дворец и без обиняков выложить ей все мелочи. Сразу подчеркну, что я с официальными переговорами с Маёвёнё помочь тебе не могу. Я ей не нравлюсь. Это такая давняя антипатия – с тобой никак не связанная; но я в любом случае не собираюсь даже приближаться к ее дворцу, уж тем более снова туда врываться и приводить тебя. – Лукас замялся. – Мне вот пришло в голову, что есть такая возможность… как-то ненавязчиво намекнуть ей, сколько у вас всего общего. Эта старая дама – глубоко верующая. Она ненавидит еретиков. Когда она сама поймет, что Парлӱксӧэль покушается на твою жизнь и что спасти твою жизнь, безусловно, необходимо в интересах Церкви Аккӱтликса – например, для того, чтобы ты мог распространять славу Аккӱтликса на Фомальхиве, – может выйти так, что ее глееварины еще сами захотят тебя защищать.

– Но я не хочу распространять славу ее бога на Фомальхиве.

– Это лишь пример, – поспешно заверил его Лукас. – Так далеко дело не зайдет.

Аш~шад задумчиво смотрел на него.

– Ну, ладно. Не стану притворяться, что не понимаю тебя – и что меня это оскорбляет, – наконец сказал он. – Ӧссеане выбора не дают. – Фомальхиванин замялся. – Лукас… эта Маёвёнё была однажды у вас дома, ты знал? В кабинете твоего отца.

Лукас пожал плечами.

– Вполне возможно. К нам постоянно приходило множество ӧссеан.

– Ты не понимаешь, какой момент я имею в виду? – серьезно спросил Аш~шад.

Он ненадолго встретился глазами с Лукасом.

– Нет. Ты и правда понятия не имеешь.

В голосе фомальхиванина было что-то, отчего у Лукаса пошли по коже мурашки. Он невольно представил, как Аш~шад два часа лежит в его старой комнате и прочесывает протонацию дома слой за слоем. Все моменты. Все порывы чувств. Весь этот ӧссенский ад, который видели те стены. Но это еще можно было проглотить; ведь чем, собственно, такое вынюхивание отличается от бесцеремонного любопытства толпы ӧссеан, которые духовно воспаряют от взгляда на бойню на алтаре? Лукаса скорее беспокоило, что Аш~шад о его семейном прошлом, вполне возможно, собрал больше информации, чем он сам. Кто знает, какие давно забытые пакты старого профессора он вытащил из могилы?

Лукас мельком вспомнил о письме. Но это было совсем не навязчивое искушение.

– Ты не спросишь, – констатировал Аш~шад после недолгой тишины. – Ни о чем. Вот он, человеческий характер! Ты обманываешь сам себя с удивительной изобретательностью, Лукас.

– Нет нужды…

– Ну, конечно, у тебя ее никогда нет. Ты искренне веришь в собственную неуязвимость. Никогда в жизни не признáешься, что есть вещи, которых ты боишься. Однако, как только речь заходит о твоем отце, смелость тебя покидает.

Лукас скептически наблюдал за ним.

– Вот это сюрприз, – проронил он. – Я тебе скажу кое-что, Аш~шад. Вещей, которых я боюсь, у меня целый список, но на первом месте – благожелательная, показная психологическая риторика. Вот она мне сильно действует на нервы. Если, кроме перечисления всех моих отвратительных черт, ты еще и собираешься мне указывать, что я должен вытаскивать на свет травмы из детства и разбираться со своим отношением к отцу, то я лучше пойду.

– В твоем отношении к отцу разбираться нечего, – насмешливо сказал Аш~шад. – С ним все ясно. Удобная, комфортная ненависть, четко обозначенный враг, никаких сомнений. Тебе даже не придет в голову, что ты мог бы быть ему за что-то благодарен. Ну и? Это не мои проблемы. Как-нибудь доживешь жизнь без драм.

Лукас замер. Он приготовился яростно биться за право на личную жизнь, но его, очевидно, никто и не отрицал. Аш~шад просто пожал плечами и закрыл глаза… как и Ёлтаӱл, которая демонстративно повернулась спиной, когда он положил на прилавок деньги. Не вечно же людям навязывать свое мнение.

Однако думал он о другом – о последней фразе. «Как-нибудь доживешь?!.» Только теперь Лукас допустил мысль о том, что Аш~шад, вполне возможно, знает не только о его прошлом.

«Да, а как насчет этого? – крутилось в его голове. – Это-то до тебя не дойдет даже в виде намека, Аш~шад? Я, в одиночестве… потный… корчащийся на полу… зубы стискивают подушку… слезы… царапины до крови… и звуки…»

Лукас в ужасе остановил этот поток мыслей. «Нет, нет, ради бога, не отвечай на это!» У него было страшное чувство, что его голова для фомальхиванина открыта и в свободном доступе, словно кастрюля без крышки; и он вдруг больше не мог сидеть в полуметре от него и постоянно ожидать, что еще, помимо вареных овощей, макарон или потрохов, фомальхиванин достанет половником. Лукас поднялся, сунул руки в карманы пончо и начал ходить по комнате. Обернувшись к стене, он закончил недолгий внутренний бой с удовлетворительным результатом.

«Что бы ты ни узнал, Аш~шад, оставим это как есть».

Когда к нему вернулась речь, он рассказывал о том, что необходимо будет сделать в течение следующей недели, как незаметно и без особого внимания медиа связаться с Советом, как Аш~шаду получить гражданство и какие предпринять шаги для налаживания психотронного бизнеса.

Они пришли к согласию, что будет уместно все-таки наладить контакты с Независимым профсоюзом психотроников во главе с Хэлесси, снять офис и нанять секретаршу… однако без грандиозной рекламы, по объявлению, в котором не будет никаких подробностей о виде бизнеса. Сделать все это в том изысканном стиле, в котором изначально хотел Лукас, не получится до тех пор, пока не станет ясно, какую угрозу могут представлять ӧссеане. Лукас с облегчением почувствовал, как на него наваливается гора работы: наконец крепкая почва под ногами! Он открыл нетлог и занялся назначением встреч.

Всё как раньше. Неделя неопределенности забыта.

* * *

П

редставителя Независимого профсоюза психотроников Лукасу не удалось разыскать ни на официальной линии Союза, ни в университете, но в нетлоге у него был еще его личный номер, с которого Эдгар Хэлесси сам звонил ему неделю назад. Тут он его и застал; однако результат не обрадовал.

– Хэлесси готов встретиться в любое время, – сообщил он Аш~шаду, закончив звонок. – Но он все еще настаивает на том, что нужны точные и измеряемые результаты. На твоем месте я бы оставил это дело.

Аш~шад замер.

– Что? Почему? – выглядело так, будто он и вправду удивлен. – Думаешь, я не смогу показать необходимые результаты?

– Нет, так я не думаю, – ухмыльнулся Лукас. – Я лишь не понимаю, почему он колеблется. Если этот парень и сейчас ставит под сомнение твои способности, это значит, что ситуацию с поездом он считает обманом. Я серьезно не знаю, стоит ли при таких условиях с ним торговаться.

– То есть… – Аш~шад откашлялся. – Знаешь, я понимаю его. Хэлесси – прежде всего ученый. Он думает, стоит ему однажды уступить, и больше у него никогда не будет шанса изучить мои способности тщательнее. Он и правда хочет этот снимок МРТ, потому проверяет, соглашусь ли я.

– Это ты телепатически выяснил? Так вот зачем используется чтение мыслей, ага! Как это я сразу не понял! – Лукас покачал головой. – Пусть проверяет все что угодно. Только пойми, если ты откажешься, он ничего не сможет поделать. Этот их Союз тебе не так уж и нужен. Наоборот – эти люди еще сами захотят сотрудничать с тобой и на твоих условиях, потому что не захотят потерять контакт с важнейшим, что происходит в их области. То есть выгод немного, но при этом ты попусту рискуешь потерей приватности. Никто не имеет права принуждать тебя делать снимок мозга.

– Хочешь сказать, сертификата в золотой рамочке не будет?

– Можем его подделать, – иронично заверил его Лукас, считая, что вопрос закрыт.

– Нет, – сказал Аш~шад.

Это был один слог, произнесенный очень тихо, но в нем звучала сила, которая не допускала сопротивления.

– Я не хочу это так оставлять. Дело не в их жалкой бумажке, не бойся. Суть в том, что на Земле существует огромное сообщество людей, которых интересует психотроника. И этих людей я должен привлечь на свою сторону.

– «Привлечь на свою сторону» – звучит почти как манипуляция! – посмеивался Лукас. – Если хочешь совет от эгоистичного чудовища – толпы ты привлечешь тем, что устроишь им зрелище, а не тем, что выполнишь любой их каприз. И как раз фанаты психотроники в любом случае пойдут за тобой. Они и сейчас уже лежат у твоих ног. Стоит лишь сказать, что будешь публично показывать чудеса, и ты немедленно соберешь стадион.

– Но я не хочу навязывать им свои правила! – набросился на него Аш~шад. – Всегда важен метод. Не тебе мне рассказывать, но я вижу большую разницу в том, приму ли я их метод или отвергну. Я лучше буду вести себя скромно и как они укажут, чем строить из себя звезду, у которой куча капризов и ради которой все остальное отходит на второй план!

– Не сердись. Никто не заставляет тебя вести себя надменно. – Лукас решил не произносить замечания о том, что как звезда с кучей капризов Аш~шад ведет себя прямо сейчас. – От членства можно отказаться вежливо. Я спокойно объясню Хэлесси, что ты будешь рад с ним сотрудничать как независимая личность, и давай поспорим, что ваши отношения ничего не потеряют. Вместо того чтобы лезть в сканер, лучше позови его на обед.

– Обед – это хорошая идея, не исключено. Но… – Аш~шад замялся. – Хорошо, Лукас, я тебе скажу, в чем дело. Ты в их Союзе видишь прежде всего политическую силу, а меня намного больше занимает психотроника сама по себе. Я хотел бы узнать, откуда берутся аргиа~луйские способности. Есть ли у этих… отличий… какое-то физиологическое обоснование. Существует ли в мозге четко локализированный центр психотроники… и, в конце концов, отвечает ли за это дарование какой-то конкретный ген, или это все смесь случайных влияний… – Фомальхиванин вздохнул. – Это то, чем я хотел бы заниматься, если бы у меня был выбор. Научной работой. Исследованием механизмов аргиа~луйских способностей. Я понимаю, что для этого нужно заранее обучиться множеству вещей – для начала, конечно, изучить медицину и психологию – а на данный момент это нереально. Я не могу делать то, что мне нравится, пока у меня не будет на Земле тыла, иными словами – денег. Понадобится пара лет, и тогда я смогу себе это позволить. Объединиться с Хэлесси – это уже хоть что-то. Его неуступчивость произвела на меня хорошее впечатление. Меня интересуют мои собственные данные, но также и сравнение с остальными членами этой организации… – Он осекся и иронично улыбнулся: – Я по случайности знаю, о чем ты думаешь! Конечно, какую-то информацию я могу одноразово извлечь из их голов. Но мне хотелось бы иметь перспективу дальнейшего сотрудничества. Для меня это главная выгода Союза, куда более важная, чем какая-нибудь пропаганда или связи. – Увидев скептическое выражение лица Лукаса, фомальхиванин покачал головой. – Не хотел напоминать, но ты сам из семьи ученого. Я ожидал, что ты меня поймешь.

– Кто сказал, что я не понимаю? Страсть к науке убийственна, и я понимаю ее прекрасно, – ответил Лукас.

Он снова сел на коробку из-под бананов и удобно скрестил ноги.

– Давай распределим роли. Ты мне скажешь, чего хочешь, а я тебе расскажу, какие у этого будут последствия – идет? Я осознаю, что тебе эти люди важны и что ты не хочешь ими пользоваться, а, наоборот, идешь к ним с открытым сердцем. Но я должен предупредить тебя: если снимок твоего мозга действительно сможет дать информацию о механизме аргиа~луйских способностей, эти данные станут крайне ценными. Множество людей тоже ими заинтересуются. Нельзя допустить, чтобы ты не держал под контролем, кому эта информация попадет в руки.

Аш~шад улыбнулся.

– Я этим займусь. – Он ненадолго задумался. – Подожди. Ты думаешь, что кто-то может… – Фомальхиванин провел рукой по затылку. – Я тут кое о чем подумал. По-твоему, ӧссеане заинтересовались бы этими данными? Даже настолько, чтобы прийти и попытаться получить их силой?

Лукас резко выпрямился. Он мгновенно понял, к чему Аш~шад ведет.

– Ты хочешь заманить их в ловушку?! – пришел он в ужас. – Окружить, подстрелить, в ущелье и на коне? Но Олдом Шаттерхендом будешь ты, понял? А я – Виннету.

– Я не шучу, Лукас. Никакой драмы – ни полиции, ни телохранителей. Я просто хотел бы лично и неприметно проверить одну мелочь… лишь для того, чтобы узнать, что между нами происходит. Запишись к доктору на послезавтра, но обо мне не упоминай. За полдня до этого скажем Хэлесси, когда и куда мы идем. Они точно перехватят информацию – и тоже туда приедут. А потом я собственными руками поймаю этого ӧссеанина.

– Аш~шад, это… – начал Лукас и беспомощно развел руками. – Это глупость.

– Нет. Это интересный эксперимент. Я посмотрю, в какой мере эти люди способны перехватывать информацию о наших планах, насколько я им небезразличен и к каким средствам они готовы прибегнуть. Узнаю, какая из ӧссенских фракций там объявится, а если их соберется несколько, то в каких они отношениях. Это уже достаточная польза, чтобы оправдать риск. А кроме того – когда я раскрою их козни, то смогу обвинить их… будь то официально или в личном разговоре с кем-нибудь из представителей Церкви. Мы окажемся в выигрышной позиции, когда ӧссеане поймут, что мы это так не оставим.

– В этом плане, однако, есть одна маленькая ошибка: ты только что выболтал его мне, – констатировал Лукас. – И они прочтут его в моей голове.

В глазах Аш~шада блеснула насмешка.

– Этого не бойся, мой многоуважаемый представитель, к тебе в голову точно никто не полезет! Там они не прочитают даже анекдота.

Глава двадцать вторая

Установка ловушки

Трое мужчин и женщина. Их лица в искусственном свете ночного космодрома – вспышка серости, пока они не натянули на головы капюшоны и не спустились на мостки возле шестиугольного дока. Верховная жрица Маёвёнё откинулась в кресле и выключила телестену. Это был единственный кадр; затем все четверо скрылись от камер. Но этого хватило. Она их узнала. Убедилась. Рё Аккӱтликс, великому Аккӱтликсу слава! Они и правда здесь, в порядке, вовремя. В течение часа они явятся к ней лично.

Это были ее последние глееварины – не считая молоденькой Паӱсуё, которую она оставляла резиденткой на лунных базах, так как пока та не была готова к бою. Четверка разведчиков, закаленная жизнью на негостеприимном Марсе; четверка стражей, которые долгие годы наблюдали за событиями вокруг обширных подземных комплексов марсианских черных колодцев и препятствовали тому, чтобы земляне могли нанести их на карту слишком подробно. На совести этих глееваринов были внезапные смерти, завалы в коридорах и потери памяти. Из глубин лабиринта они добыли для Церкви ряд психоактивных предметов – тут же отвезенных на Ӧссе, – а с рядом оставшихся позаботились, чтобы их не получили другие. Они жили среди поисковиков и всегда были у них на хвосте. Лишь благодаря им лабиринт считался смертельной ловушкой, а сокровища оставались нетронутыми. Маёвёнё всегда придавала большое значение работе глееваринов на Марсе. Слуги, которых она туда направила, были лучше и крепче других – иначе там не выжить. Однако теперь верховная жрица поочередно потеряла всех своих людей, и это заставило ее сменить приоритеты. Хоть архаичные памятники на Марсе и имели ценность для Церкви, но далеко не такую, как фомальхиванин. Не было ничего важнее фомальхиванина.

– Смерть, – произнесла Маёвёнё в тишине, когда глееварины явились в ее кабинет и ожидали приказов. – Смерть – единственный выход, и именно о ней я вас прошу. Информацию о чужаке вы получили. Вы знаете, против кого придется выступить. Я рассматривала различные варианты – от сотрудничества до овладения. Я строила планы, как привлечь Аш~шада с Фомальхивы на нашу сторону. Однако на данный момент все глееварины Церкви, кроме вас, – мертвы. Фомальхиванин представляет собой непосредственную угрозу, так что рисковать нельзя. Вы должны его найти.

Старший из глееваринов с поклоном заговорил:

– Мы знаем о нем, госпожа. Мы уловили нескрытую информацию, которую он упустил. Завтра его можно будет застать в конкретном месте. Мы устроим западню.

* * *

– Они здесь. Явились к верховной жрице. Помощник их узнал.

Аш~шад вынырнул из темноты соседней прачечной, пустой незатененной комнаты, откуда открывался доступ в протонацию, и вернулся в свое безопасное пристанище, отделенное от мира мицелиальной завесой.

– Ты был прав, Лукас, когда говорил, что ее стоит прослушать.

Он выглядел устало. Под глазами фомальхиванина были круги, а на загорелом лице отросла щетина того же ядовито-желтого оттенка, что и его волосы, – это отправляло все теории об Аш~шаде и пероксиде в разряд сплетен.

– Лишь пара секунд – между первым мгновением, когда он их увидел, и следующим, когда всё уже затенили. Если бы я не ожидал конкретно этой информации, то никогда бы ее не заметил. Все остальные следы профессионально скрыты. Готов поспорить, до завтрашнего вечера мы о них не услышим. Можно лишь надеяться, что их выдадут камеры.

– Может, они тебя и найти-то не смогут.

Аш~шад лишь усмехнулся.

– Совершенно не сомневаюсь, что смогут! Эти точно. В клинике мы с ними гарантированно встретимся. – Он бросил себе в рот горсть шоколадных конфет, открыл энергетический напиток и посмотрел Лукасу через плечо. – А у тебя как дела?

Лукас молча показал дисплей.

– Сама программа работает хорошо, но управление будто для безумцев. Это кадры со всех внешних камер. Вид сверху, план здания. А теперь сегменты. Можно выбрать один и приблизить. Датчики движения. Распознавание лиц как минимум по расе. Но проверить мы сможем только на месте, когда у нас будут коды безопасности.

Ради этой программы Лукасу пришлось снова использовать свои хакерские контакты. Друг, который недавно обеспечил ему микрод для Деймоса, и в этот раз покопался на своем складе данных и раздобыл необходимое. Взлом систем безопасности был популярным видом спорта, хакеры владели им хорошо и занимались страстно. В программе, которая смогла бы перехватывать сигнал определенных камер и обрабатывать его вне панели управления центральной охраны, не было ничего сложного; тяжело было лишь разобраться, как сигнал закодирован. Однако именно это Аш~шад мог с легкостью узнать из протонации и таким образом обойти затяжной процесс взлома шифра.

– Пойду осмотрюсь. Как раз протестирую, как это работает. Не уходи отсюда, Лукас. Поспи немного.

Аш~шад накинул черную куртку, а на голову повязал темный платок. Миниатюрный компьютер, на котором была программа, отсоединил от дисплея и сунул в карман. Взял себе кусок остывшей пиццы, которую они заказали сюда сто лет назад, еще одну горстку конфет из пакетика и ушел.

Лукас устало растянулся на матрасе, который занимал половину этой микроскопической комнаты. Было два часа ночи, что давало моральное право немного отдохнуть. Однако он сомневался, что сможет здесь спокойно спать. Спустя множество часов, проведенных в пристанище Аш~шада, он почти не чувствовал вони плесени от мицелиальной завесы; но клаустрофобное чувство тоски его не отпускало. Едва он погасил свет – почувствовал себя как в гробу. Ему было хуже, чем в отцовской темнице миллион лет назад, более одиноко, чем когда-либо и где-либо. Чем больше его глаза привыкали к темноте, тем яснее он видел, как завеса на стенах мерцает, фосфоресцирует: сотни тысяч микроскопических организмов, мириады спор; плазмодий в движении. Слои самой Ӧссе отрезали его от Вселенной. Голоса и Звезды его тайного «я» были бесконечно далеки.

Лукас проваливался в беспокойный сон и снова выныривал на поверхность бодрствования. Просыпался несколько раз, и при этом нетлог показывал не больше пяти часов утра. Он начинал нервничать. Неясное чувство, что все снова ускользает у него из рук.

Как он мог это допустить?!

Ситуация с клиникой приняла совсем другой оборот, чем раньше. Абсурд! Когда вчера Аш~шад признавался ему в страсти к науке, Лукас про себя определил это как проявление безвредного безумия, с которым необязательно что-то делать. Если Аш~шад так мечтает проводить эксперименты и дружить с Союзом психотроников, пусть развлекается на здоровье. Лукас был готов устроить ему встречу, но сам собирался найти отговорку и в клинику не идти. Но тот факт, что у Аш~шада на хвосте висели ӧссеане, все кардинально менял. Если существует реальная возможность, что они в любом случае атакуют, разумно было бы спровоцировать их намеренно вместо того, чтобы терпеливо ждать, пока они сами выберут подходящий момент. И Лукас в таких обстоятельствах Аш~шада оставить не мог.

Фомальхиванин утверждал, что справится с нападающими. Что не хочет привлекать армейцев, потому что ӧссеан это только предостережет. Конечно, это так. Со всех рациональных точек зрения. Это была ловушка, в которой Лукас не мог найти изъяна. Но теперь, когда Аш~шад ушел и его непоколебимая уверенность не освещает всю комнату, сомнения усилились до невыносимого. Все инстинкты Лукаса обострились.

«Что делать? Как еще себя обезопасить?» Он мысленно прокручивал списки своих друзей и знакомых и размышлял, нет ли среди них профессионального военного, мясника, чемпиона по метанию молота или ниндзя, которого бы он даже против воли Аш~шада тайно позвал в последний момент.

Хоть профессионального снайпера с собой и не взять… как минимум он может вооружиться сам.

Лукас вскочил на ноги. Включать свет не пришлось: его глаза уже настолько привыкли к темноте, что для ориентации вполне хватало синеватого сияния стен. Он видел темные очертания сумки, которая висела у Аш~шада на трубе под потолком. Он знал, что внутри были дешевые шоколадные конфеты, шоколадное печенье и прочие мерзости, но, сидя за компьютером, он заметил кое-что еще: рукоятку фомальхивского кинжала, спрятанного в крепких кожаных ножнах. Лукас протянул руку и снял сумку.

Насколько нагло брать в руки чужой нож? Когда Аш~шад ночевал в его квартире, то совершенно не стеснялся воспользоваться любым предметом в хозяйстве. И ножи он брал из ящика со столовыми приборами, когда они вместе завтракали. Однако сейчас Лукасу припомнились всевозможные приключенческие сюжеты, в которых выступали холерики – владельцы холодного оружия. В культурах, где убивают при встрече, оружие – это нечто интимное. У мечей есть имена, а если кто-то коснется жирным пальцем катаны, самурай разозлится куда сильнее, чем хозяйка, у которой заляпали бокалы. Оскорбление чести и пятна смываются не моющим средством, а кровью. Лукас весьма натуралистично представил, как яростный Аш~шад перерезает ему горло.

Но затем он посмеялся над собой. Ведь Аш~шад никогда не проявлял уважения к своему кинжалу. По дороге на Землю он даже не доставал его – и сейчас хранит забытым в сумке. Если бы он был дорог фомальхиванину, тот бы с ним не расставался; однако он не только не взял его с собой, когда они пошли в город, но не взял его даже сейчас на свой ночной обход, когда на то были причины. Лукас примерился, как рукоять ляжет в его руку. И вытащил кинжал из ножен.

Странно. Ему казалось, что лезвие сияет куда сильнее, чем если бы просто отражало свечение грибов на стенах. Клинок сверкал перед его глазами синим огнем, будто и в металле протянулись мицелиальные волокна. Лукас подумал, что кинжал тоже живой, и осторожно прижал его к тыльной стороне руки, чтобы, не оставляя отпечатков пальцев, выяснить, холодный ли он. Но это был металл. Лишь металл.

Лукас почувствовал, как его руки тяжелеют.

– Я с тобой. Я тебя слышу, – шептал в его голове чужой, будто стеклянный голос. – Не забывай обо мне! Никогда не забывай.

Лукас задержал дыхание. В нем разлилось желание, бурлящая вода, ледяная ртуть: прижать сильнее, порезать руку, снять кожу и плоть; обнажить ткани… позволить этому призрачному свету проникнуть внутрь, пропитать кости…

Лукас вдруг увидел Аш~шада. Видел в комнате, похожей на эту, на Д-альфе, в ситуации, о которой лишь слышал. Воображение нарисовало ее неожиданно точно. Аш~шад сидит на полу, один, с кинжалом на коленях. Закатывает рукав до локтя. Опирается рукой на колено. Выбирает место. Делает один надрез, второй, третий, медленно и невозмутимо, глубоко. Оставляет лезвие в ране. Позволяет крови течь.

По свидетельству д-альфийки Рут, подобным дикарским способом фомальхиванин воздавал дань уважения трем мужчинам из купола, которых якобы убил в схватке. Однако Лукас вдруг почувствовал, что на хвосте Аш~шада могут висеть совсем другие силы; другие голоса, шепчущие в ночи, упрекающие, назойливые. Бесконечные литании, которые он пытается заглушить… стихии, которые он пытается задобрить… как угодно, чем угодно, в том числе и своей кровью.

Лукаса передернуло. «Рё Аккӱтликс, я ведь даже не знаю, за что Аш~шад борется, как думает и о чем, – крутилось в его голове. – Когда ему придет в голову поставить бокалы за камин и оставить очередной намек? Когда придет в голову снова пожертвовать кровью? Кто я такой, чтобы с уверенностью заявлять, что у каждого действия есть лишь одно возможное объяснение? И что я это объяснение знаю?!

Он и кинжал оставил тут нарочно – чтобы я взял его в руки, услышал какие-то абсурдные голоса и бог знает что додумал?»

Лукас спешно засунул кинжал обратно в ножны и вернул сумку на место. Вытер ладони о штаны. И стоял в темноте, с пустыми руками.

«Люди думают, что все вокруг рациональны. Полагаются на здравый ум. Верят, что понимают поводы и причины, что правильно оценивают последствия того, что происходит, потому что это ведь логично. Рё Аккӱтликс, где они берут эту непоколебимую уверенность? Если сами они так иррациональны?»

Ему вдруг вспомнился другой момент: прошлые выходные, когда Аш~шад так неожиданно исчез.

«За кого ты сражаешься, Лукас? Может, ты выиграл в битве – но чья это война?» – спрашивал он себя после падения скоростной дороги; в его ушах это звучало голосом старого профессора, насмешкой из всех запылившихся углов и затуманившихся стекол. «Едва ли найдутся два человека, интересы которых сходятся на сто процентов. Временами у них может быть общий путь. Временами один другому может услужить. Но не более. Не более».

Почему он не прислушался?!

То, как фомальхиванин в тот вечер неожиданно ушел, не было продуманным и запланированным заранее действием. Все объяснения, которые нашел он сам, а быть может и Аш~шад, всплыли уже позже. В тот момент, когда все происходило, логические причины не играли роли. Они были второстепенны, незначительны, избыточны. То, что сделал Аш~шад, было инстинктивным, безрассудным, иррациональным побегом, актом полного отчаяния.

Но потом что-то преломилось. Аш~шад обдумал все – и сменил точку зрения. Разум возобладал над инстинктом. Его переубедила София? Или там, в Блу-Спрингс, что-то случилось? Он что-то нашел, увидел, обнаружил связь? Или он просто успокоился и на то, что в какой-то момент казалось ему принципиальным, решил махнуть рукой? «И как долго продлится это состояние?» – невольно подумал Лукас.

В этот момент он вдруг осознал жестокую истину. Сам он сейчас в ситуации ничуть не лучшей, чем неделю назад. Он не знает, почему все же Аш~шад ушел, – а это значит, что у него нет и шанса угадать, придет ли ему в голову исчезнуть снова; не говоря о том, чтобы пытаться ему помешать. Ничего не изменилось. Он понятия не имеет, о чем Аш~шад думает.

В тот же миг Лукас вновь принял решение, точно так же инстинктивно, как и всегда. Он не станет разыскивать ни снайперов, ни каратистов. Не станет брать нож. Ему осталось так мало, что, рискуя жизнью, он не рискует ничем.

Он просто будет смотреть, как кубик падает, и не будет пытаться повлиять на его траекторию, ведь только так он узнает, какое число выпадет… какое число выбросит Аш~шад.

* * *

Н

ескрытая информация. Она донеслась до Камёлё при одном из очередных исследований, когда она поверхностно просеивала протонацию: осколок зеркальца в траве. Лукас нашел фомальхиванина.

Он не стал говорить об этом ни с кем на работе, как бы того ожидала Камёлё. Не побежал победоносно сообщить своему начальнику. Вместо этого он около полудня заперся в офисе, позвонил Эдгару Хэлесси и сказал ему точное место и время. Глеевари нашла клинику на карте: в центре, очень удобно, в пять вечера. Лукас убедил доктора принять его вне очереди и вне часов приема. Камёлё могла добраться за двадцать минут, и у нее было на это полдня.

Почему бы не зайти сначала к господину председателю?

Камёлё переключила изображение с нетлога на небольшую телестену на столе Ёлтаӱл и попыталась определить его местоположение. Эдгар Хэлесси был уже не в Сиднее. Согласно данным Сети, около полудня он находился в Н-н-Йоркском университете – где Лукас его и застал, – но теперешнее место нахождения было недоступно; лишь любимое оповещение его автоответчика о важном совещании. На сайте университета нашлось расписание лекций. Хэлесси бо́льшую часть недели преподавал в А-кс-Сиене, а в Н-н-Йорк лишь заезжал иногда, но Лукас позвонил ему как раз в подходящий день – какая счастливая случайность! Камёлё ухмыльнулась и заглянула в протонацию – там, конечно, Эдгара Хэлесси не было и следа.

Фомальхиванин его скрывает. Все еще.

Что, черт возьми, у этих двоих за общие дела?!

Глеевари закрыла глаза. Каждому, кто ищет в Сети и в протонации, это показалось бы совершенно невинным фактом, естественным развитием событий: Лус нашел Союз психотроников, позвонил по номеру из справочника, назначил встречу. Но если фомальхиванин знаком с Хэлесси, почему они договариваются через Луса?! Сам Лус для нее был непроницаем – как и ожидалось. Хэлесси найти не удалось, а фомальхиванина тем более. У нее были лишь координаты их встречи, пересечение времени и места. Камёлё едва ли могла не пойти. Она чувствовала, что таких пересечений будет немного. Но объяснять, что это ловушка, ей было не нужно.

– Плохо, а? – Ее начальница стояла над ней и задумчиво за ней наблюдала. – Злая ты какая-то.

Камёлё подняла глаза.

– Ты справишься одна? Мне надо свалить.

– Лукас или фомальхиванин?

– Оба. – Камёлё хотела засмеяться, но вдруг осеклась. – Ты ведь знаешь Эдгара Хэлесси, да? Что это за тип?

Ёлтаӱл замерла. Сначала показалось, что она станет все отрицать, но затем лишь пожала плечами.

– Ага, знакомы. Помню. Дядюшка Эд, лев с сердцем из стали! То есть лев… это из-за бороды и хаера, грива сверху и снизу… хотя сейчас он, поди, уже лысый с обеих сторон. Один из тех, кто от настоящей ӧссенской мистики нос воротит. Не знаю, как теперь, я эдак пару лет с ним не виделась. Может, размяк сердечком да и мозгом. Но в свое время получил предложение – и пошел. Не как этот твой журналистик-ссыкун.

– Рӓвё?!

– Фу! При мне-то слов таких не говори! – Ёлтаӱл захихикала. – Если фомальчик его нашел, у него хороший вкус. Лучших людей выбирает, вот правда. Я бы сказала, что тебе сделать, но не буду повторяться.

– Хм.

Камёлё устало провела рукой по лицу. Ей не хотелось рассказывать бедняжке Ёлтаӱл, что из-за своей расы и профессии она, Камёлё, очевидно, автоматически окажется на противоположной стороне арены, чем сплоченные шеренги представителей кошачьих и инопланетян. Тем более что она все больше была с ней согласна.

Для нее Хиваив – единственная надежда.

Верховный жрец Парлӱксӧэль вчера не обманул ее предчувствий. Все было так, как она предвидела и ожидала – его надменный тон, лицемерная набожность, угрозы в открытой и скрытой форме. Хоть он и говорил ей, что дает время на размышления, на самом деле, конечно, ни о чем ее не спрашивал. Он даже не предполагал, что она вдруг захочет – или осмелится – отказаться. «Церковь Аккӱтликса полагается на твое вмешательство, слуга. Ценная реликвия из ӧссенского храма уже в пути на Землю – о ужас! Она не должна попасть в руки варваров из Запретных миров – да поможет нам в этом Бог!» Как же Камёлё все это ненавидела.

Четыре года она думала, что спаслась отъездом с Ӧссе; но теперь поняла, что ничего не вышло. Ей не удалось сбежать достаточно далеко. Ӧссе оставалась в каждой клетке ее тела, в каждой монаде мыслей. Связи с Землей были свободными и ни от чего ее не защищали. Даже спустя годы она не привыкла. Не смогла избавиться от чувства угрозы. Не шла ни к какой блестящей цели, как все вокруг, и не желала ни за что бороться – из идеализма ли, из страха или корыстолюбия.

Ей хотелось избежать всего этого.

Хотелось убраться.

Если бы она жила на Фомальхиве, быть может, ей было бы плевать и на то, что станет с Лусом.

Сейчас ей стоило поразмышлять о том, как лучшим образом выполнить приказы Парлӱксӧэля, но вместо этого она мечтала о Хиваив. На Хиваив глееварины – не просто орудия. Им не дышит неустанно в затылок Церковь с ее непоколебимой властью. Смог бы фомальхиванин перенести ее с помощью ментальной проекции в свой мир, если она раздобудет ему аргенит? Или хотя бы предоставить ей визуальные координаты? А поделиться информацией?

У Камёлё не было плана, даже близко. Пока это была лишь неопределенная мысль, мимолетная надежда… видение, которое, быть может, получит более конкретные очертания, когда она с фомальхиванином поговорит. Именно потому она должна пойти в то место, куда он явится. Надеяться, что в то же время сможет избежать встречи с Лусом… что ловушка, если это ловушка, не захлопнется с ней внутри… а если захлопнется и она окажется там вместе с другими, то Камёлё, возможно, удастся оказать фомальхиванину какую-нибудь услугу.

Она бросится к нему на помощь. Заинтересует его каким-нибудь удачным глееваринским трюком. А он будет готов ее выслушать.

Глава двадцать третья

Оттиски и узор

Лукас со вздохом окинул взглядом приемную доктора Петерсона. Эту комнату, включая скамейку в углу, на которой полгода назад сидел, он помнил совершенно живо. Формально он давно не был пациентом Петерсона; пришлось написать расписку, что он отказывается от дальнейшего лечения, потому что иначе старый врач мог заработать после его смерти большие проблемы; но номер телефона Лукас заботливо хранил в нетлоге. Все еще существовала возможность, что он приползет к Петерсону на коленях – потом, уже в самом конце, – и будет просить, чтобы он подключил его к виртуалу. Его совершенно не радовало, что он ведет Аш~шада именно сюда, потому что в здешней протонации было все, что тому нужно, и, как оказалось, физическая близость облегчает исследование; но он надеялся, что на просмотр информации полугодичной давности у фомальхиванина времени не будет. А во всех остальных отношениях Петерсон подходил лучше всего. Невролог с частной практикой и исключительной профессиональной репутацией. Лучшее оборудование. Лукас знал его отлично. Знал он и здание, в котором клиника находится.

Аш~шад молча скользнул на стул напротив окна и закрыл глаза. Если бы Лукас не знал, что он там, то, может, и не заметил бы. Более того – посмотрев туда через несколько секунд, он вдруг не мог утверждать на сто процентов, сидит там фомальхиванин или уже нет. Страшное чувство! Но он не стал тратить время на удивление, отметился у своей любимой медсестры и зашел в кабинет. Не то чтобы он не был рад ее видеть; однако в интересах дела он сразу попросил оставить их с доктором наедине.

– Вы были здесь полгода назад, я помню, – сказал Петерсон после приветствий. – Теперь я постоянно вижу вас по стереовизору – особенно на прошлой неделе! – Он замялся. – Этот фомальхиванин… такое событие, скажу я вам! Я никогда не верил в парапсихологические явления, но эта демонстрация была удивительна. Все это время я ломаю голову, какой механизм в человеческом мозге делает возможным подобное. Не могу сказать, что вижу какое-либо вразумительное объяснение. Вот это была бы тема для исследования!

– Фомальхиванин здесь, он пришел со мной, – сказал Лукас. – Я записался лично, чтобы лишний раз не привлекать внимания, но на самом деле мы здесь из-за него.

Он объяснил доктору ситуацию с Хэлесси.

Глаза Петерсона засияли.

– Снимок его мозга! – повторил он с воодушевлением. – Стоит признать, что нечто подобное я бы с удовольствием увидел! – Он резко поднялся из-за стола.

Лукас встал у него на пути.

– Знаете, лучше пусть все пройдет без лишней суеты, – сказал он. – От медсестры можно не скрывать, но не говорите ничего своим коллегам.

– Пусть это будет частью врачебной тайны, – неуклюже заверил его Петерсон и замялся.

Он бросил взгляд на дверь, но, очевидно, ему казалось неуместным без дальнейших разговоров отпихнуть Лукаса, побежать к двери и наброситься на фомальхиванина в приемной.

– А как ваша болезнь? Как протекает? – спросил он.

Лукас улыбнулся. Он был недостаточно злорадным, чтобы за вежливый вопрос мстить градом подробностей.

– Настолько незаметно, что об этом почти никто не знает, – заверил он. – Если фомальхиванин и узнал о болезни, то, очевидно, принял к сведению, что я не хочу об этом говорить. Я был бы рад, если бы так все и осталось.

Петерсон отлично понял намек.

– Уважаю ваш выбор. Вам нужны новые инъекции?

– У меня осталось шесть.

Лукасу пришло в голову, что раз уж он все равно здесь, то может тоже сделать снимок мозга, чтобы увидеть, протекает ли его болезнь согласно прогнозам. Или как минимум он мог показать Петерсону свою табличку. Но когда он увидел, как взгляд доктора снова метнулся к двери, совесть не позволила ему и дальше мучить его препятствиями. Да и зачем? О чем вообще спрашивать? Он ведь и так отчетливо чувствовал, как его тело рвут на части болезнь и усталость. Ему не нужно было официальное подтверждение в виде документа и печати в истории болезни – а доказательством разрушения ему уже послужила лестница в Блу-Спрингс.

Если говорить о душевном равновесии, то поддерживала его скорее мысль, что у него есть ампула с ядом.

* * *

Е

два дверь кабинета за Аш~шадом закрылась, Лукас включил нетлог и подсоединил его к карманному компьютеру, на котором хранилась шпионская программа.

Контакт. Одна из внешних камер две минуты назад зафиксировала ӧссеанина. Дисплей нетлога Лукаса был разделен на двенадцать сегментов, чтобы следить за изображением на всех камерах одновременно. На таких миниатюрах все детали сливались, не удавалось распознать черты лица, но для него в любом случае роль играло скорее положение на карте. Ӧссеанин приближался с севера. Он был один. Аш~шад ожидал четверку глееваринов, то есть этот, очевидно, вышел на разведку.

Лукас уже вставал, чтобы сообщить это фомальхиванину, но в этот момент в двери появилась медсестра.

– Господин Хильдебрандт?.. Господин Лымаиилдан хочет с вами поговорить.

Лукас вошел в кабинет. Аш~шад сидел на кушетке, обтянутой белым полиэтиленом, а на голове его был шлем со всеми устройствами.

– Ага, – шепнул он и подманил Лукаса рукой поближе.

Когда Лукас подошел, тот схватил его за запястье.

– Третий этаж. Слева от лестницы, четвертая дверь направо. Он еще не пришел, но вскоре попытается пробраться внутрь. Это единственный открытый кабинет, все остальные уже закончили. Улыбайся, Лукас. Не привлекай внимания. Сбегай и отговори его.

– Я?! – не веря своим ушам прошептал Лукас.

Затем медленно распрямился. «И что мне с ним делать?» – попытался он спросить фомальхиванина в мыслях.

– Загонишь его, – едва слышно ответил Аш~шад. – Будет достаточно, если ты сядешь там и подождешь немного. Можешь ему еще из окна помахать.

Лукас оглянулся на двери. Медсестра так и не вернулась в кабинет, но все равно говорить вслух не стоило. «Ты уверял меня, что всех их поймаешь собственными руками! К сожалению, я не тайный агент. Я не умею стрелять и карате не владею!»

– Тогда заболтай его. Я позабочусь об остальных. Оставь мне компьютер. – В глазах Аш~шада блеснул предостерегающий огонь. – И не думай так, Лукас. Он тоже кое-что умеет.

Лукас закатил глаза. «Отлично. Телепат, убийца и, конечно же, вооружен. А я должен его заболтать». Но он уже принял меры – именно так, как Аш~шад когда-то ему объяснял: не надо думать ни о чем конкретном.

Тишина.

А главное – никакого страха.

Аш~шад лишь лукаво улыбался. Затем взял устройство и подсоединил его к своему допотопному телефону. Подождал, пока Лукас отойдет к двери, и снова окликнул его.

Лукас обернулся, держась за ручку двери.

Аш~шад поднял большой палец.

– Кстати, это женщина.

* * *

Камёлё держалась кончиками пальцев за карниз в полуметре под подоконником. Под ней было три этажа пустоты. Она ждала затаив дыхание – и вот! Из окна высунулся Лукас.

Рё Аккӱтликс, почему он?! Вскоре после того, как Лус с Аш~шадом пришли в клинику, Камёлё намеренно пропустила в протонацию информацию о своем присутствии, так как надеялась, что, перехвати ее фомальхиванин, он тут же оставит Луса в относительно безопасном кабинете и пойдет проверять лично. Камёлё хотела поговорить с ним наедине, и ее задумка казалась хорошим фокусом, чтобы этих двоих разделить. Ей даже в голову не приходило, что фомальхиванин может послать вместо себя Луса! Про себя она ругала его, при этом замерев под покрытием невидимости. Надеялась, что сзади на одежде нет швов и она полностью сливается со штукатуркой. Ей даже думать не хотелось, насколько неловкой будет эта встреча после стольких лет, если Лукас заметит, как она висит на фасаде, словно прилипший голубь.

Взгляд Лукаса прошелся по ней, и окно закрылось.

Он не увидел!

Камёлё отпустила карниз. Прыгнула на метр ниже, где был еще один карниз, пошире, и яростно встряхнула пальцами. Рё Аккӱтликс! Как мог фомальхиванин так поступить? О чем он вообще думает? Ведь Лус не глееварин! У него нет шансов против настоящего врага. Его с легкостью могут убить!

Но она начинала понимать, о чем думает фомальхиванин – к сожалению. В тот короткий момент, когда Камёлё ослабила информационную блокаду, он мог узнать о ней и ее отношениях с Лусом, узнать куда больше, чем она могла подумать. Фомальхиванин понял, что она-то Луса обидеть не сможет – но также и то, что она ни за что в жизни не хочет с ним встречаться. Таким простым фокусом он избежал как битвы, так и разговора, причем элегантно и без насилия.

Камёлё тихо ругалась. Но не собиралась сдаваться. Кабинет и приемная находились на втором этаже, на краю здания. Глеевари пробежала по карнизу, перепрыгнула через угол дома и оказалась на подоконнике приемной. Подтолкнула себя левитацией, чтобы удержать равновесие. Ей хотелось заглянуть внутрь физически, пока Лус не вернулся, так как протонация была идеально очищена.

И увидела Эдгара Хэлесси.

В пустоте, скрытый за маскировочными пятнами, председатель Союза психотроников в лихорадочной спешке что-то подготавливал. В скромном полосатом костюме у него были все шансы производить достойное впечатление, но в таком случае ему не стоило ползать на коленях с катушкой каких-то проводов. Хэлесси забрался в куст неопределенного растения офисного, которое занимало целый угол приемной, отвел мечевидные листья и подключил кабель к отверстию в стене. Затем вновь поднялся и начал кабель разматывать. Он ходил по периметру комнаты и прятал провод за спинки скамеек, чтобы его было сложнее заметить. Все это он сделал за десять, может пятнадцать секунд. Когда он пробежал мимо окна, Камёлё поняла, что ошиблась.

То, что он раскладывает, – вовсе не кабель.

Это лента дрӱэина.

Камёлё замерла. Дрӱэин – вещество из Р-А-пространства, материал психотронных завес. Она знала, на что способен дрӱэин: как он притягивает психическую энергию… как быстро умеет откачивать ее из мысли глееварина подобно тому, как обычный металл вбирает в себя тепло, и таким образом ингибировать экстрасенсорные способности. Куда ведет дрӱэиновый мост Хэлесси? Глеевари хорошенько присмотрелась: отверстие находилось прямо у шахты лифта, на котором висела надпись «Не работает». И лифт действительно не работал – завис на верхнем этаже, потому что кто-то – кто же? – вбил меж его дверьми клин. То есть этот сооруженный на скорую руку психотронный громоотвод явно спускается по шахте лифта куда-то вниз – на первый, цокольный этаж или еще куда-то.

Что Хэлесси делает? Это предательство? Это западня для фомальхиванина?!

Не успела она начать раздумывать, каким образом Хэлесси собирается дотянуть свой провод до Аш~шада, чтобы связать его и обезоружить, как председатель Совета подошел к двери. И просто ворвался в кабинет. Без стука.

Камёлё схватилась за ближайший подоконник и свесилась ниже. Хоть она и была под защитой невидимости, ей не хватало смелости встать на него и вот так просто смотреть в приоткрытое окно, за которым находится лучший глееварин в Солнечной системе; потому она висела, зацепившись пальцами, и в кабинет лишь осторожно заглядывала. Но Аш~шад не посмотрел в ее сторону. Он сидел на кушетке со шлемом на голове, и ни Хэлесси, ни дрӱэиновая лента не лишали его спокойствия.

– Пока всё в порядке. У тебя две минуты, – только и сказал он.

Доктора или другого персонала ни следа – но это могло удивить Камёлё меньше всего. Она поражалась, глядя, как Хэлесси с невероятной хладнокровностью и эффективностью разматывает ленту прямо перед Аш~шадом. Катушку он спрятал за кресло для осмотра и вытащил лишь конец кабеля с коннектором причудливой формы. Затем повернулся к аппаратному шкафу из блестящей стали, снабженному дисплеями, длинными рядами светодиодов и множеством других коннекторов. Хэлесси выбрал один из них и снял предохранитель.

– Приготовься. Первый удар будет сильным.

Аш~шад не ответил.

Хэлесси выдернул коннектор. Зазвучала электронная сирена, прерывисто заверещала, но не успела она визгнуть и двух раз, как Хэлесси вставил в розетку коннектор от своего кабеля. Прибор земных врачей соединился с инопланетным металлом. Лицо Аш~шада под шлемом скривилось в агонии, но лишь на миг; его диафрагма тут же заколыхалась от глубоких вдохов и напряжение спало, хоть лицо и посерело от измождения. Хэлесси обезопасил коннектор и пробежал глазами по данным на дисплеях.

– Неплохо. Запись идет, программа настраивается, – забормотал он. – Когда погаснут светодиоды, можешь попробовать, но медленно.

Председатель бросил ему на колени пульт и выбежал за дверь.

Камёлё перепрыгнула обратно к окну приемной. Здесь она увидела лишь спину Хэлесси в полосатом пиджаке, исчезающую на лестнице возле неработающего лифта. Он бежал на первый этаж.

«Что должен пробовать фомальхиванин? Какая программа настраивается?!»

Глеевари оттолкнулась и прыгнула в сад. Воспользовалась левитацией и спустилась вдоль фасада прямо на землю. Что тут, черт возьми, происходит? Неужели Хэлесси и правда удалось поставить ловушку так искусно, что фомальхиванин позволил обмотать себя дрӱэином и ничего не заподозрил? Лучше выяснить это до разговора с ним. Самое слабое звено здесь Хэлесси.

Клиника была окружена зеленью – здание в ряду вольно размещенных павильонов, где находились и другие офисы; скрываться здесь было несложно, достаточно было забраться в кусты. Камёлё перебежками двигалась вдоль стены к главному входу. Она сосредоточилась на Хэлесси, который через несколько секунд должен был выйти из двери… и все же краем глаза заметила вспышки, мерцание внизу, в траве.

Взглянув прямо туда, глеевари чуть не упала.

Струйки горящей лавы. Полосы огня. Алый свет под прохладной зеленью… дымящееся пламя, невыносимо пылающее, энергия которого нарастает.

И это лишь начало.

Огненная река разлилась прямо перед ней и отрезала пути к отступлению. Камёлё видела, что придется ее преодолеть, если она намерена пройти ко входу и к своему потенциальному информатору… но ей не хотелось. Масса энергии гремела под ее ногами, стремилась под землю, заставляла землю дрожать. Страшный поток сносил все на своем пути, вытягивал воздух из ее легких. Глеевари вдруг вспомнила бурю под скоростной дорогой. Панический страх, который ее сопровождал. Он вернулся.

Она встряхнула головой. Протерла глаза. Пара секунд – и иллюзия огня вдруг резко исчезла. Как будто кто-то ненадолго включил свет, а потом снова выключил.

Рё Аккӱтликс, неужели у нее галлюцинации? Здесь только трава, увядающая редкая трава общественного парка, гниющая, влажная, много мха – никаких потоков лавы!

Камёлё смело пошла дальше. Однако, когда она перешагивала через это место, ее пальцы слегка онемели. Нет; внизу все же что-то есть. Только это уже не похоже на реку, а скорее на сияющую нить, на золотую жилу…

Внезапно в ее голове все сложилось, внезапно она поняла, что это.

– Сука, чертов Аккӱтликс, гӧаэргӱэлӱрр, – бормотала она сквозь зубы совсем как старая Ёлтаӱл, пока, бросившись на колени, руками быстро раскапывала глину.

Лента дрӱэина шла под землей неглубоко. Кто-то разрезал ножом дерн, сунул металл в щель и прикрыл это все травой, чтобы в глаза не бросалось. Никакой особой заботы; видимо, это сделано ненадолго, может на день. Общей неприметности больше всего поспособствовало глееваринское вмешательство. Но едва Камёлё разгадала трюк, ленты стали видны совершенно отчетливо, все пылающие нитки ауры вокруг. Лент было много. Судя по расстоянию – а также по традиции – она предполагала, что их двадцать пять. Словно лучи, они протягивались от здания до дальних углов участка. Аиӧ, или же Солнце. Алтарь. Самый ӧссенский из всех символов. Так вот что за сеть соткал Хэлесси?!

Ее охватила ярость. И ужас. Но больше ярость.

Хэлесси как раз вышел из двери. Молниеносно прыгнув пару раз, Камёлё оказалась у него за спиной. В полной тишине она подобралась к нему вплотную и приложила два пальца ему к затылку.

Его колени подкосились. Этот вид глееваринского удара парализует мышцы. Хэлесси удержался на ногах, но пошевелиться не мог; теперь не от его воли зависело, что делает тело.

Решать будет она. Для него и себя она найдет какой-нибудь милый укромный уголок… а там сломает ему пару костей, если сам не запоет.

– Поболтаем, дядюшка Эд, – сладко прошептала Камёлё ему на ухо.

* * *

К

огда Лукас десятью минутами позже возвращался, перед его глазами стояла коварная улыбка Аш~шада. В кабинет он ворвался без стука.

Фомальхиванина он застиг ровно в том же положении, в каком оставил, – сидящим на кушетке со шлемом на голове. Медсестры в кабинете не было. Отлично. Лукас сжал зубы и подошел к нему.

– Аш~шад, там никого не было.

– Я знаю. Она пошла другим путем – благодаря тому, что там был ты. Глянь сюда.

Фомальхиванин подал ему дисплей.

Лукас рассматривал красные точки.

– Их пять?

– Они заняли позиции. Скоро начнется. – Аш~шад отложил компьютер и поймал Лукаса за руку. – Сядь! – резко приказал он.

Его ногти вцепились в предплечье Лукаса, словно щипцы для орехов; ослушаться было нельзя.

Лукас упал на кушетку.

– Ты что творишь? – заворчал он.

Всеми силами Лукас пытался разжать пальцы Аш~шада и убрать его когти от своей бедной плоти, но фомальхиванин держал его крепко.

– Нет времени препираться, – сообщил он. – Ты наденешь эту штуку. Их это запутает. А я с ними покончу. Раньше, чем они нас убьют.

– Чего?! Ты больной! Все это действо с самого начала…

– Лукас, пожалуйста, делай, что я говорю! Злись на здоровье. Главное – не снимай!

Аш~шад отпустил его руку, стянул шлем и молниеносно перенес его на голову Лукаса. Автоматические датчики мгновенно встали на свои места. Запись беспрерывно продолжалась.

– Подожди. Это бессмыслица, – выпалил Лукас и начал подниматься. – Если они телепаты, ты все равно не убедишь их, что…

Руки фомальхиванина упали на плечи Лукаса, а когти вновь впились до предела. Лукас ловил ртом воздух. Ему показалось, что этот опасный безумец только что разорвал ему все сухожилия в плечах, шее и вокруг них.

– Я знаю, что делаю! – заговорил Аш~шад. – Мне нужно от тебя лишь немного доверия на несколько минут. Попробуй его в себе раздобыть. Ведь если ты снимешь шлем, меня тут же поймают.

Он отвернулся, в два прыжка оказался у двери и исчез.

Лукас сжимал зубы. Если Аш~шад ведет себя так бесцеремонно, должно быть, он адски нервничает. Разумнее всего было бы сдернуть датчики с головы и рвать когти. Рациональное решение – с его точки зрения. Чутье подсказывало ему именно это. Все атавистические инстинкты были согласны. Особенно инстинкт самосохранения.

Вместо этого Лукас взял компьютер и посмотрел на карту. Ӧссеане заняли стратегические позиции в окрестностях здания. Один из них уже почти внутри.

В другой ситуации Лукас никогда бы не стал терпеливо сидеть. Но разве есть другие варианты? Если он устроит шумиху – или если остановит запись и побежит за Аш~шадом, – добьется ли он чего-нибудь? Едва ли, потому что, прежде всего, он его даже не найдет. Он не сможет за ним следить; более того, не сможет его даже увидеть; не побежит за ним по лестнице; и уж тем более не сможет помочь ему в схватке. Кроме того, он нарушит его план, предупредив приближающихся агрессоров, и повысит уровень опасности, в которой фомальхиванин и так находится. Лукас все это взвесил, кисло потер синяки на шее и отложил героизм на потом.

Его мучила невероятная усталость. С любой слабостью он привык бороться, но сейчас чувствовал себя словно водяной матрас на доске с гвоздями; он почти чувствовал, как сила покидает его сквозь сотню маленьких щелочек, брызгая во все стороны, как утекает по невидимым дорожкам и впитывается в пересохшую землю. Что такого в гвоздях? Может, он мог бы прилечь… положить голову хоть на минуту. Пусть запись идет. Он все равно думал до этого, что было бы неплохо проверить, что сейчас происходит внутри собственного черепа. Когда микрод со снимком попадет ему в руки, он полюбуется, как его болезнь процветает в голове… после чего все удалит.

Разве это теперь важно?

Усталость вдруг сделалась страшной, парализующей – Лукас бессильно обрушился на кушетку. «Причины понятны. Недосыпание вчера… длительный стресс… нервы, потрепанные постоянно возвращающейся болью». Он все для себя обосновал.

Затем разрешил себе закрыть глаза, всего лишь на секунду…

А потом его засосала темнота.

Глава двадцать четвертая

Черный вихрь

Камёлё тащила господина председателя вдоль здания. Дотащила до черного входа, свободной рукой провела по замку и открыла его. Спрятаться внутри было лучше, чем оставаться в саду на глазах неизвестно у кого. Она подтолкнула Эдгара Хэлесси на пожарную лестницу, протиснулась за ним и пинком закрыла за собой дверь.

– Зачем? – обрушилась Камёлё на председателя. – Зачем вы так рискуете? Тебе одной бури не хватило? Что вы, черт возьми, хотите себе доказать?

Эдгар Хэлесси поднял глаза.

– Что? Я не понимаю…

– Ты не понимаешь?! Сейчас помогу понять.

Камёлё взмахнула рукой. Серебристый холод соскользнул с ее предплечья, обмотался вокруг груди и рук Хэлесси, словно пылающий кнут, и крепко его связал.

– Немного насилия всегда способствует улучшению ума. После этого люди всё прекрасно понимают. Сам увидишь!

Она дернула петлю. Удар был столь резким, что психотроник потерял равновесие. Он упал на колени на ступеньки из жесткого бетона. Лестница была узкая и крутая, ею давно никто не пользовался. Хэлесси попытался встать, но ноги подкосились. Руками он себе помочь не мог, они были связаны. И упал лицом вниз.

Камёлё не стала ждать, пока он поднимется. Она схватила его за плечи и, дернув, усадила. Затем дала неслышный приказ серебристому холоду, и тот обмотал его также вокруг талии, притянув к балясине перил.

– Ну, рассказывай, Эд! – прошептала глеевари. – Вы выгнали врачей. Перепрограммировали какой-то их прибор. Натянули дрӱэиновую сеть. И сеть эта в форме аиӧ – традиционной, проверенной, со знакомой всем функцией. Это зов в космос. Он привлекает чужое внимание. Зачем, черт возьми, вы это делаете? Чего вы от Них хотите? Вы не знаете, что с вами будет, если вы привлечете Их сюда?!

Эдгар Хэлесси упрямо пытался освободиться. Он боролся с серебряной петлей, но чем сильнее напрягал мышцы, тем теснее она сжималась. Внезапно он это осознал и перестал сопротивляться. Камёлё слышала его частое прерывистое дыхание.

– Ну?.. – подгоняла она его.

Хэлесси покачал головой.

– Это была ты? Под скоростной дорогой? Ты сбросила на ӧссеанина пару тонн железа? – спросил он. – Тогда я, видимо, обязан тебе жизнью. Я рад, что наконец представилась возможность тебя поблагодарить.

Камёлё сжала зубы.

– Ты все еще недооцениваешь ситуацию, Эд. Я спрашиваю, а ты отвечаешь, не наоборот. Зачем вы призываете Корабли?

– Ради этого тебе совсем не нужно было привязывать меня к перилам, – иронично сказал Эд Хэлесси. – Я с удовольствием тебе объясню.

Он прижал голову к металлической балясине и заговорил, взвешивая каждое слово, с дикцией лектора из университетской аудитории.

– Прежде всего, я ученый; и Аш~шадгу~лы~маиилдан в действительности тоже. Он заметил дрӱэиновые ленты в разных частях Н-н-Йорка. Эта технология его заинтересовала. Но мы сошлись во мнении, что проработана она недостаточно. Это такой небольшой научный эксперимент.

Глаза Хэлесси были демонстративно закрыты. Таким образом он защищался от трёигрӱ – это было очевидно; но вместо того, чтобы показаться безоружным трусом, он производил впечатление неуязвимости.

– Если говорить о моей готовности предоставить тебе информацию, поверь, я бы с радостью поделился с тобой всеми нашими теориями, но, к сожалению, я сам понятия не имею, что именно произойдет.

– И не страшно вам? – пробормотала Камёлё.

Затем склонилась над ним и бесцеремонно схватила за лацканы пиджака.

– Я тебе скажу, что произойдет! – прошептала она. – Кто угодно из ӧссенского ордена Вечных Кораблей тебе бы сказал! Эта сеть – будто огромный телескоп. Она притягивает к себе мысли. И усиливает их, чтобы они могли пробить колодец планетарной тишины. И сознание Кораблей сосредоточится здесь. Если Аш~шад с Фомальхивы думает, что использует свои способности и мило с Кораблями побеседует, то он чертовски ошибается! – Глеевари отпустила Хэлесси и медленно выпрямилась. – В экстрасенсорной сфере Корабли – это нечто совершенно иное, чем то, что видит человек, когда работает с одной из Них через панель управления. Общее сознание невообразимо сильно. Если Аш~шад попытается это сделать, то умрет. Или потеряет все свои способности. И будет не первым.

Эд Хэлесси не потрудился открыть глаза.

– Думаю, мастер Аш~шад тщательно взвесил все возможности.

Камёлё рассмеялась.

– Не знаю, приходило ли тебе в голову, есть и такая возможность, что мастер Аш~шад тебе врет.

Даже это не нарушило спокойствия Хэлесси.

– Ну конечно. Он не обязан никому говорить правду – потому что никто ему ничего не докажет. – Председатель вдруг рассмеялся. – Однако скрытые мотивы есть у каждого. Посмотри на себя. Ты не затенила протонацию. И не заперла двери.

– И какие скрытые мотивы, по-твоему, меня к этому привели?

– Тебе ничего от меня не нужно. Ты лишь хочешь вынудить фомальхиванина прийти сюда. – Хэлесси покачал головой и наконец посмотрел на нее. – Могу тебя заверить, что он этого не сделает, даже несмотря на меру насилия.

– Вы так договорились?

– Да. Так мы договорились, – ответил он.

И посмотрел ей прямо в глаза.

Камёлё это чуть не снесло. Трёигрӱ установилось и подействовало на Хэлесси в полную силу, словно горячая кислота; нырнуло в его мысль и сбило фокус, как шар для боулинга сбивает кегли. Нитки воли с трудом пытались поднять их и снова поставить в ряд, но барьер давал течь, и мысль открывалась как ракушка на солнце. Только теперь Камёлё отметила, как успешно ему до этого удавалось сопротивляться телепатии. За те несколько минут, что они разговаривали, ничего из его мыслей до нее не донеслось. Зато теперь его память была в свободном доступе.

Она могла оборвать трёигрӱ – но зачем? Это отличная возможность заглянуть Хэлесси в голову. Идти по его следам, вернуться в прошлую неделю, послушать планы. Увидеть что угодно.

Поиски на месте крушения. Эд Хэлесси выполняет свою часть договоренности. Собирание следов, снятие отпечатков. Мониторинг. Повсюду кругом отголоски бури, которая приводит маятник в движение и заставляет его кружиться по странным, невероятным траекториям. Тени существ высоко в небе… материя их непроницаемых мыслей…

Лицо Аш~шада с Фомальхивы, его голос:

– Я знаю, доцент Хэлесси, что есть оговорки. Но намного безопаснее вызвать это в контролируемых условиях. Иначе Корабли будут пытаться снова. И снова. И снова.

Хэлесси судорожно сжимал зубы. Пока он боролся с волной обмороков, Камёлё доставала из его мысли очередные образы.

Святыня Самоцветы. Фомальхиванин с Эдом Хэлесси разглядывают травянистую площадку на утесе над морем, парк за ӧссенским храмом. Обзорная тропа ведет по периметру, повсюду висят таблички «Вход воспрещен», но Аш~шад перепрыгивает через проволочную изгородь. Он избегает служителей храма, которые берегут священное место. Обходит лучи. Прикладывает к ним ладонь.

– Вот что нам нужно, Эдгар. Но без ӧссеан.

Образ был невероятно навязчивым. Реальность приморской святыни затянула Камёлё так сильно, что она почти перестала воспринимать другую, туманно отдаленную реальность собственного тела, неврологической клиники, дрӱэинового аиӧ. Она вдруг пришла в ужас. Как так вышло, что она столь интенсивна? У Хэлесси ведь нет способности к трёигрӱ. Не стоит так глубоко проникать в его воспоминания. Это небезопасно. На это нет времени!

До нее вдруг донеслось еще кое-что: свет сквозь тридевять вуалей, крик сквозь тридевять стен; электрический разряд, ощущение из протонации. Сеть оживает. Лучи вокруг клиники снова начинают сиять. Это чувствовалось вплоть до мозга костей: дребезжание и дрожь снова – больше, чем было, с новой, разгорающейся интенсивностью. Ленты дрӱэина, окружающие здание, вдруг выступили из неопределенной серости нейтрального фона, словно темно-алая паутина. Они наполнялись энергией. Повсюду вокруг была эта ядовито-красная, подстерегающая угроза.

Рё Аккӱтликс. Ведь и она сама в центре аиӧ.

Ее разрывала будоражащая необходимость что-то сделать… выбраться, бросить Хэлесси, убежать отсюда; но все эти порывы натыкались на стену оцепенения. Камёлё не могла подняться с бетонных ступенек. Не могла отвести глаза – она, ӧссеанка! Не могла прервать трёигрӱ. Не могла оторваться!

Она начинала понимать, что происходит. Да, скрытые мотивы есть у всех. Увидев, что она все равно знает главное – знает назначение их сети и догадалась, что они пытаются сделать, – Эдгар Хэлесси вызвал трёигрӱ намеренно. Это была ловушка, ментальная ловушка, связанная с трёигрӱ, сшитая по меркам для всех ӧссеан – вот так Аш~шад все продумал, такие защиту и оружие дал Хэлесси, так как оба понимали, что наверняка объявится какой-нибудь ӧссенский глееварин и Хэлесси не сможет защититься. Камёлё упала в выкопанную яму. Тонула в бесполезных воспоминаниях, терялась в них как в болоте. Это должно ее задержать. Она уже знала, что главное – время… что у нее остался последний шанс резко подняться, побежать наверх в кабинет и остановить катастрофу… но она не могла пошевелиться.

Святыня Самоцветы, все еще. Шаги на фоне безоблачного весеннего неба и тенистых закутков. Аш~шад и Хэлесси на пустой скамейке, разговор без свидетелей.

– Убедитесь сами, Эдгар, – говорит фомальхиванин. – Вы увидите, что это необходимо.

Камёлё проваливалась под гравий ухоженной дорожки и нагретое дерево скамейки, на которой они сидели. И в этот миг ее захватило воспоминание – еще сильнее, чем предыдущие. Воспоминание, которое не принадлежит Эдгару Хэлесси. Воспоминание – которым фомальхиванин поделился с ним телепатически.

Это было совершенно неожиданно, пугающе – словно лодка, пересекающая край водопада и стремительно падающая в глубины. Камёлё еще слышала саму себя, издалека, кричащую от ужаса.

Но после могла лишь падать.

* * *

О

гонь. Летящие обломки, обжигающий воздух. Белоснежный металл на цилиндрическом корпусе корабля. Сознание Камёлё прильнуло к чужому воспоминанию, как будто глаз заглянул в перископ. Взрыв. Неотвратимое падение. На лбу выступил пот от переживания вместе с Аш~шадом бесконечного момента катастрофы.

«Что происходит? Это его крушение на Д-альфе?»

Она была настолько парализована резкими эмоциями, что поняла не сразу.

«Так это же не космический корабль. Это ведь поезд!»

Да, эту сценку она уже однажды видела – на телестене в гостиной Джеральда. Темные трещины на переливающемся энергетическом поле. Вспышка металла. Невероятный прыжок фомальхиванина. Так это было… в тот миг, когда в отверстии разрушенного коридора появился поезд с туристами.

Только в этот раз она переживала это изнутри: в его теле, в его мысли, его глазами.

Пальцы торопливо сплетают сеть. В ушах резонируют резкие вдохи; идеальная сыгранность мысли и тела; идеальная точность движений, обретенная благодаря тысячекратным повторениям. Мозг привычно выстраивает защиту, будто на фоне запущена резидентная программа. Сеть взлетает к ослепительно-ясному небу. Однако поезд уже мчится к земле. Нет времени! Ни доли секунды не должно пройти даром. Мысль не допускает страха.

Ослепительный удар. Дельфин встречается с поверхностью воды. Брызги звуков, бурлящий гейзер. Сеть содрогается. Треск разряда; на голове волосы встают дыбом, а металлическое брюхо поезда скользит над ослепленными глазами. Человек падает на спину. Удар выбил из него дыхание. Огромная сила тянет его руки. Почти вырывает их из плеч.

Вихрь эмоций. Страх смешивается с торжеством и счастьем. Сеть выдержала; поезд остановился; бой окончен. Стальные стены мысли ослабевают… обрушиваются в темноту усталости и потери сознания.

Камёлё выдохнула. Но не успела она найти силы, чтобы оторваться, как ее захватило следующее событие.

Из пустоты и тишины, из небытия и бессознательности вспыхивает «я». Аш~шад резко открывает глаза. Над ним качается сине-зеленый свод поля; туманный кров, остаток сети, которая остановила поезд. Теперь она защищает его – от чужих взглядов, от шума и вопросов. Под ней он будто в палатке. В тишине. Один.

Но оно приближается.

Психотронный ураган, начавшийся при сражении с зӱрёгалом и продолжавшийся во время падения поезда, размыл все берега в окрестностях, словно вода, разлившаяся в русле при наводнении. Тут и там выпали камни. Тут и там покосились стены. Где-то выбиты двери. Из них веет холодом.

Аш~шадом овладевает беспокойство. Ощущение тревоги впивается в грудь, будто раскаленная проволока. Что-то – черные крылья, гибель, предчувствие беды – стремится к нему. Но фомальхиванин все равно не пытается встать и убежать; аргиа~лу знает методы лучше. Он прикрывает глаза и погружается в протонацию, чтобы сориентироваться. Однако это слишком и для него. Хуже, чем падающий поезд.

Он чувствует медленное движение… небольшие завихрения… пятно темноты. Страх в нем нарастает. Оно здесь, снаружи его купола из тумана. Ходит кругами. Хочет проникнуть внутрь. Ищет проход. Мысли вздымаются словно змеи. Аш~шад чувствует огромную силу; связь беспощадной жестокости и ненасытного желания, которое ничто не может остановить. Оно поднимается перед ним будто стена. Разрушает его.

Страх оглушает.

Резкий звук голосов; под синеватым куполом мелькает такая же синеватая рука, просунутая внутрь; как зуб ласки, прокусывающей яйцо. Пальцы вспарывают материю энергии и разгоняют клочья тумана. Лукас Хильдебрандт просовывает внутрь голову. И смеется.

– Ты тут! Я рад. Прекрасное представление, Аш~шад. Правда прекрасное. Все вне себя от восторга.

Аш~шад не отвечает. Он не может пошевелиться. Ужас приковал его к месту.

Лукас приближается к нему. Склоняется над ним. Однако Аш~шад видит нечто иное, чем улыбку и взрывчатый восторг. Он чувствует это совершенно отчетливо – трепещущее облако темнейшей темноты, пустоту за головой Лукаса, ледяную жестокость змеиной мысли. Волны невероятной энергии вдруг разносят свод крова, будто кто-то по ошибке хватает скатерть и срывает ее со стола вместе с посудой; мириады осколков в призрачной тишине, бесшумное падение. Однако Лукас этого не замечает.

Аш~шад ничего ему не объясняет. Лишь незаметно поднимает пальцы. Поспешно убирает невидимые остатки своей собственной сети и освобождает место для столпотворения, пока не случилось что-то куда более страшное. Фомальхиванин кажется сам себе улиткой, которая прячется в домик от занесенного острия бритвы. Быть может, такое отклонение с пути – это трусость. А может, лишь обычный инстинкт самосохранения. Аш~шад готов принять любое название. Он не буквоед. Не цепляется за лестные слова. В этот момент ему просто не хочется впутываться в конфликт. Он уклоняется, как только может.

Но, к сожалению, он тут же видит, как мощный веер чужой силы мгновенно заполнил все освобожденное пространство. Это даже не намеренная бестактность. Эта сила – как вода. Разливается там, где только может. От нее не уйти.

Лукас берет его за руку. Темнота вспыхивает перед глазами; снежная пушка извергает поток космической чужеродности. Аш~шад превозмогает головокружение. Превозмогает упрямый страх.

– Как ты? Можешь встать? Тебе найти чай, ром или и то и другое? – со смехом спрашивает Лукас и поднимает его на ноги. – Можешь прийти в себя и пойти помахать в камеру. Это огромный медийный потенциал.

Потенциал? Это да. Что может быть эффектнее, чем падающий поезд, полный туристов и детей? Это определенно лучший рекламный трюк, который только можно выдумать, если хладнокровно и бессовестно планировать.

ПЛАНИРОВАТЬ.

ЕСЛИ.

В этот момент Аш~шад осознает, что только что произошло.

Лукас продолжает улыбаться. Поддерживает его и помогает встать.

Аш~шад трясется от ужаса

.

* * *

С

ерый. Это ощущение медленно прокладывало себе дорогу сквозь ее измученное сознание; бесцветный цвет. Твердо. Она допустила, что и правда лежит на бетонных ступеньках, которые упираются ей в ребра. Холод. Ледяная петля обвивает ее руку. Зев серебристого холода упирается ей в лоб. Теперь Камёлё вспомнила. Она полностью пришла в себя.

Кругом повсюду дрӱэиновое аиӧ. Эдгара Хэлесси нет.

Воздух гремит и поет. Ураган вернулся, чудовищный, невероятно сильный, как ранее под скоростной дорогой: золотистый хвост между небом и землей, огненный столб. Камёлё чувствовала его, но вихри заблудшей энергии не разрывали ее. Эта буря была четко локализирована. Направлена лучами аиӧ, которые составляли ясную, точно заданную структуру.

Но это не отменяло факта, что Они вернулись. Они смотрят.

Камёлё с трудом встала на колени. Ей было так плохо, что пришлось прислониться лбом к ступеньке. Голова раскалывалась из-за хаотично роившихся мыслей. Она медленно приводила их в порядок.

Воспоминания. Она попала в ловушку, явились видения – а серебристый холод почувствовал это и инстинктивно присосался к ее мысли… так что Хэлесси уже ничто не связывало, он мог собраться и уйти. Он оставил ее тут и исчез. Не разбил ей голову камнем, хороший мальчик. Пока там снаружи… и в то же время внутри…

Глеевари осеклась. Вдруг как волной окатило, вспомнился сон, будто морской вихрь взял да хлестнул пенным гребнем яхтсмену в лицо

Экскурсионный поезд.

Он появился в коридоре не сам по себе. Это не Судьба, не стечение обстоятельств, не досадная ошибка, что он обрушился Аш~шаду на голову.

Конечно. Сколько раз пришлось бы бросать кости, чтобы дождаться столь неправдоподобной случайности?

Она давно могла бы догадаться. По всем фактам, которые были ей известны… и по всему, что она знала о Лусе. Ладно она и не догадалась. Не допускала этого. Но не сомневалась, что Аш~шад, будучи прямым свидетелем показательного выступления Луса, оценил ситуацию правильно, мгновенно, прямо на месте.

Камёлё больше не удивлялась, почему фомальхиванин решил от него скрыться. Рё Аккӱтликс – тот ужас, который он явно переживал, столкнувшись лицом к лицу с подобным! Его отражение она только что увидела, но насколько хуже стало потом, когда прилив адреналина спал и фомальхиванину при полном осознании всех связей приходилось быть с ним! Неудивительно, что он не смог оставаться поблизости. Если чему и удивляться, так скорее тому, что он вернулся. В этом отношении он проявил больше храбрости, чем она, потому что она так и не решилась на это даже спустя годы. Однако фомальхиванин, очевидно, пришел к выводу, что это воля Божья, потому позволил себя отыскать вместо того, чтобы сбежать от Лукаса Хильдебрандта на противоположный конец земного шара и зарыть там голову в песок.

Или же он просто хотел контролировать ситуацию. «Может, ему кажется, что безопаснее будет не спускать глаз с такого человека. Может…»

Глеевари осеклась. Сердце бешено стучало, а приливы страха парализовали ее. Сияющие лучи аиӧ из протонации выглядели как клетка. С закрытыми глазами Камёлё смотрела в центр, в шахту лифта, через которую протянулась лента дрӱэина, словно ствол мистического дерева, словно божье копье, словно канатная дорога к звездам. Глеевари вдруг все осознала. Все. Почему дрӱэиновое аиӧ находится именно там же, где и первоклассный центр нейротехнологии… кто должен здесь быть… и зачем. Это не ловушка Хэлесси для фомальхиванина. Это не ловушка фомальхиванина для глееваринов верховной жрицы – их Аш~шад лишь использует для создания ситуации угрозы, чтобы вынудить вечно подозрительного Лӱкеас Луса хоть немного посотрудничать.

Здесь играют именно на Луса. Как иначе?

Ее охватил ужас. Она вдруг поняла, что еще Аш~шад задумал – несмотря на все ее маневры, скрывание и удаление следов. Фомальхиванин был рядом, когда Лус по дороге с Деймоса расположил Корабль к себе, и видел, как Лукас с Ней говорит. А затем, после события, с радостью принятого медиантами, он понял, что именно неосознанное вмешательство Луса надломило реальность, разрушило теорию вероятности и привело в пустой коридор экскурсионный поезд, который туда не должен был и вообще не мог попасть, что впоследствии вызвало психотронную бурю и привлекло внимание Кораблей. Фомальхиванин понял, что Корабли упорно ищут именно Лукаса. И теперь нужно, чтобы Они его нашли.

И Аш~шад сделал это. Установил для Луса аиӧ, расчистил ему дорогу, открыл ворота. Целой серией интриг он заманил его прямо сюда, на удобно подобранную больничную кушетку на третьем этаже, откуда земной сканирующий прибор обеспечит прямое соединение. Разломил печать, освободил от оков… Разбил на кусочки замόк, который никогда не должен был поддаться.

Все, чему она отчаянно пыталась когда-то воспрепятствовать на Ӧссе и в последние недели на Земле, происходит прямо сейчас.

Дорога к Ним для Лӱкеас Луса открыта.

Глава двадцать пятая

Общее сознание Кораблей

Камёлё мчалась вверх по пожарной лестнице. Та заканчивалась на четвертом этаже, но дальше начиналась вертикальная лесенка, по которой можно было залезть на плоскую крышу здания. Туда ей и нужно было попасть.

Там Аш~шад с Фомальхивы.

Глеевари выскочила из верхнего выхода на зеленую террасу, засаженную очитком и молодилом. Фомальхиванин стоял в двадцати метрах от нее, на самом краю крыши, повернувшись спиной. Его пальцы были окаймлены молниями. В этот момент Камёлё заметила и нападающих – четверку глееваринов, которые атаковали одновременно. Они не попадали в поле ее зрения, но их можно было почувствовать в протонации: двое стояли внизу в саду и прикрывали остальных, которые пытались взобраться по фасаду, один с севера, другой с юга. Фомальхиванину удалось сбросить одного из них с северного края крыши, но, пока он защищался от ударов, ӧссеанин на южной части успел вскарабкаться до четвертого этажа. Он использовал левитацию и быстро прыгал по карнизам. Стоит ему добраться до крыши – и он так займет фомальхиванина, что на крышу через пару мгновений заберется и тройка остальных, будь то по фасаду или по лестнице. Вспышки огня кружили в воздухе. Сталкивались в вечернем небе. Фомальхиванин был босым и голым по пояс. Камёлё видела его могучее тело в движении, капли пота на широкой спине… мускулистые руки, без трепета противостоящие ударам психотронных атак. Мясистые каменные розы увядали под его стопами… шипели от зноя, когда он сквозь них всасывал энергию, собранную в аиӧ, и прямо на глазах засыхали, распадаясь в прах. Вся крыша была покрыта пятнами черных пепелищ, тут и там протканных пятнами крови, брызгающими с разодранных пальцев Аш~шада. У него и своих дел было по горло, но он знал о ее присутствии. Он вдруг на долю секунды повернул голову, и их глаза встретились. Камёлё инстинктивно закрылась, но удара не последовало.

Она отступила. Тихо сжалась возле открытого окна в крыше. «Как они могут тратить время на сражения? Неужели никто из них не чувствует, что происходит?» – лихорадочно крутились в ее голове мысли. Ей казалось, что вся плоская крыша начала колебаться, что по ней расходятся круги будто по водной глади. «Метрика Основного пространства искривляется. Возбужденный дрӱэин время от времени переходит в Р-А, словно деревянный брусок, набухший от воды, который плавает прямо под поверхностью, но силы прибоя толкают его в глубину. Аиӧ бурлит как котел лавы. Они так близко! Они все смотрят сюда!

Камёлё охватила паника. «Рё Аккӱтликс, что я здесь делаю?! Лус там, внизу!»

Она перевела внимание на него. Чувствовала его этажом ниже – пятно черной туши в полыхающей протонации… омут бесконечного спокойствия, смертельного холода, безбрежной тишины, пустоты. Лус представлял опасность. Так она привыкла о нем думать: как об угрозе, проблеме, как о камне, что лежит на плечах. Однако в этот миг ей вспомнилось непосредственное чувство, куда более правдивый образ, секундная вспышка его «я», которая коснулась ее, словно крыло мимолетного воспоминания: Лус, каким он был когда-то на Ӧссе, когда они еще были вместе… каким он является и сейчас, все еще… его ироничная улыбка и вечные сомнения… его упрямая и неукротимая душа, которая одной лишь силой воли пробивается сквозь море невообразимых страданий, неделя за неделей и месяц за месяцем, без надежды, но совершенно непоколебимо. Как это могло оставить ее равнодушной? Лус был близко, островок уверенности, каркас ее жизни, убежище в вихре огненных осколков. Несмотря на два этажа и закрытые двери между ними, он вдруг стал куда реальнее, чем казался все последние годы.

Глеевари стиснула зубы. Она знала, к чему все идет, знала, чем все закончится; и все в ней сжималось от жалости, безмолвного плача по единственному мужчине, которого она когда-либо любила… за свои иллюзии и его с самого начала проигранную войну… ведь Лӱкеас Лус стоит на грани, на рубеже судьбы, между двумя пропастями, и никакой надежды для него нет.

Лӱкеас Лус может либо умереть как человек… либо превратиться в нечто бесконечно чудовищное.

Камёлё чувствовала, как оно начинает в нем просыпаться… нечеловеческая сила, ужасающая пропасть, воспоминания, именно сейчас…

Огненный удар привел ее в чувство, просвистев совсем близко. Прямое попадание! Фомальхиванин закачался. Против пылающих лучей аиӧ молнии психотронной схватки казались до смешного незначительными, но Камёлё знала, каково их воздействие. На мускулистой спине Аш~шада она видела свежую рану, кровавые струйки в черных берегах ожога. Трое глееваринов уже забрались на крышу, четвертый поднимался по лестнице в здании. Как долго фомальхиванин сможет им сопротивляться? Пока он был способен защищаться и при численном превосходстве, но Камёлё знала – и он тоже знал, – что и тут его судьба под вопросом. Равновесие может нарушиться в любой момент. Они нападут со спины, воспользуются преимуществом, пробьют его защиту. Кто-то из них собьет его с ног. Они набросятся. И заполучат его.

Ее руки дрожали. Это была именно та ситуация, о которой она мечтала, решившись прийти сюда! Теперь у нее был шанс примчаться ему на помощь. Присоединиться к нему, сражаться бок о бок, проявить свою преданность. Заполучить его благодарность. Обязать его перед собой, чтобы Аш~шаду пришлось отплатить. После чего она сбежит от всего этого, как того и желала всю жизнь, – от приказов и назначений, от липких пальцев других людей, от ада ӧссенской судьбы. Она отправится на Хиваив. Начнет новую жизнь, с самого начала, без прошлого.

Если бы это было так просто.

Ее сердце отбивало каждую долю секунды; замедлившееся время тянулось словно раскаленный мед. Она нервно сжимала последнюю перекладину лестницы. Там внизу была совсем другая сила. Ӧссе. Все чувства, которые когда-либо в ней были и которые сгорели. Кем Камёлё будет без них? Обруби она эту веревку – что от нее останется? Она продолжит бороться и оберегать это – пустой ящик, коробку от выброшенных туфель.

Камёлё ползала на коленях между небом и землей, разрываемая нерешительностью и двойственностью до глубины души… распятая на дыбе между прошлым и будущим… и ждала, пока пробьет час, ждала иррационального решения, ждала перстов хаоса, которые протянутся из небытия и изменят расстановку сил… но в конце концов она сама, лишь она сама, без помощи богов и дьяволов, веществ всех видов, призраков, ауры, амулетов или же космических сил… сама очнулась от паралича, встала и выбрала свой путь.

* * *

Л

ӱкеас Лус падал.

Ему вспомнились слова на ӧссеине, вступление к древнему «Воззванию к небытию», – и невесомая пустота вдруг обрела свой порядок и пространственные очертания. Вдруг перестала быть абсолютной. Слоги псалма рассекали ее на куски. Он держался за них. Позволил дребезжащей мелодии корабельной речи уносить себя, шел по мосткам текущих строф… следовал все дальше и дальше, за вуалью стихов, развертывающихся перед ним в пустоте, словно ступени в темноту.

«Это не по-настоящему», – мелькнуло в его голове; но ужас, вызванный этой мыслью, был столь сильным, что подобных он больше не допускал.

А почему бы этому не быть правдой? Разве в его жизни когда-то было нечто иное? Лишь она играла роль в его жизни – изнанка мира.

Лукас прошел вдоль стен своего старого дома. Отец стоял за ним и преграждал дорогу наверх, так что ничего не оставалось, кроме как погружаться все глубже. Кругом были сияющие лучи, подземное солнце в отцовском саду. На самом деле он давно о нем знал, но никогда раньше не видел. Никогда не замечал! Но теперь стоял прямо в центре. Пространство искривилось. Лучи поднялись, будто закрывающиеся лепестки цветка, соединившись над его головой.

Порог Рекега. Возможно, благодаря дребезжащим стихам, которые не переставали звучать в его голове, он оказался на луне старой доброй Ӧссе. Предстал перед гигантскими металлическими дверями, в которые до этого тщетно пытался заглянуть. Там впереди – клаёвент. Анклав вне протонации, вне Основного пространства. Ворота. Зеркало. Телепорт…

Ӧссеанин с завязанными глазами, стоящий рядом, вдруг засмеялся и повернул к нему голову. Лукас наконец вспомнил его имя. Аӧрлёмёгерль. Верховный жрец из Гиддӧра. Даже сквозь платок он чувствовал силу его взгляда.

– Я знаю, к какому ты пришел решению, абӱ Лӱкеас Лус, – заговорил старик. – Ты предал меня мыслью и делом. Однако предательство – не Сущее, предательство – лишь аспект. Дела стоит судить не по минутной выгоде, но с учетом того, что еще придет. А в этом отношении ты послужил мне как никто и никогда ранее.

Пугающее будущее вскоре станет реальностью. Запомни это!

Снаружи, в космосе, начало уже положено.

Твердая почва исчезла из-под ног. Он снова был лишь точкой в пустоте. Был во Вселенной. Был в аиӧ.

Лучи огня и струйки крови. Аиӧ – Солнце и Подчинение.

Лукас вдруг понял, что умрет. На ӧссенском алтаре, в ӧссенском Небытии. Сейчас. Сколько он мечтал о подобной смерти… о рассеянии… о соединении. Видел серебристый прохладный свет, свою душу, замороженную в лед, которая ждет, отделенная от Вселенной иллюзией тела, иллюзией исключительности, иллюзией «я». Он всегда знал, что барьер хрупок и нужно совсем немного, чтобы тот разбился на осколки; но кто на это решится? Барьер держится лишь на самой обыкновенной, самой смешной силе – на человеческом страхе. Держится крепко, надежно, с гарантией… целые годы.

Но здесь страх не значил ничего. Сквозь стены можно пройти. Свет разливался в пространстве, растекался во все стороны – переливающаяся материя, синеватая завеса дыма над термосом с жидким азотом. Лукас был в каждой летучей молекуле, вездесущий, рассеянный. Вне себя. Вне Земли.

Вихри цветов. Радужные кружевные ауры, иней и паутина, взрывающиеся фрактальные фигуры, они распускаются и увеличиваются. Будто компьютерная симуляция Р-А-пространства. Это Голоса и Звезды. Наконец.

– Мы с тобой. Мы так долго ждали. Ты помнишь обещания, которыми мы обменялись? Помнишь обязательство, которое ты не выполнил? – пели Корабли.

Лукас чувствовал, как это многоголосье его захватывает, как уносит, словно отступающая волна – пену на воде.

– По дороге в Гиддӧр было принято решение. Ты изменил направление, которое они тебе внушили. Мы знаем, что случилось. Знаем, какие обстоятельства сыграли роль. Вспомни, Лӱкеас Лус, исправь это упущение, а мы исполним свою часть уговора. Мы будем вместе. Нас будет много. Ты получишь силу, которая и не снилась ни одному человеку.

Другие сознания вплетались в хор голосов. «Нас много и сейчас», – подумал он… Нет, уже не он, а Они, все мысли одновременно. Он вдруг стал Их частью. Границы слились.

– Волна в нас оставляет синеву свет. Раасет тьма тьма, – думали Корабли и касались неопределенности. – Агаёнсӱваёлӱ отлив разрыв. В Авалӱне спящая. Праматерь Аккӱтликс Ключ, – отрывисто шептали Они.

Их было много, Они были одним целым. Они чувствовали освещенную область присутствия, окруженную барьером неопределенного. Вневременное бесконечное единство.

Которое тут же рухнуло.

Лукас резко осознал себя. Ощущение абсолюта исчезло, и его заменили громоздкие грани каких-то абсурдных мыслительных комбинаций. Он в клинике. Сканирующий прибор. Нападающие… Аш~шад… карты, планы… что-то, они ведь что-то хотели сделать…

Было так больно, будто нож отрезал целую заново приобретенную конечность; у него вдруг осталось лишь его собственное неудобное тело, неуклюжие периферии смыслов, ограниченное пространство «я». Его сознание все отчаянно отрицало. Отказывалось верить в такую потерю. Тянулось к звездам. Лукас вяло боролся с реальностью, которая требовала его внимания. На миг возникло чувство, что где-то поблизости открывается дверь и в комнату проникает полоса тьмы: лицо ӧссеанки мелькнуло перед его глазами, отчаянно знакомое, отчаянно безымянное. «Нет, беги отсюда, не стой во тьме, не тащи меня на поверхность, не уводи меня от Них, – безмолвно кричал он на нее. – Не мешай мне, уходи!» Однако, видимо, это был лишь мираж, ведь после этих слов женщина сжалась и пропала в дыме; исчезла без протестов, будто прошла сквозь него без следов; а затем бесконечность надломилась – и осталась лишь стерильная белизна больничной палаты… пластик, стекло и хром… безумие, столь отвратительно нормальное.

Все затихло. Погасли светодиоды, хотя у клиники наверняка был источник бесперебойного питания. Сумерки ворвались сквозь окна, пустота, реальность.

* * *

П

ятясь, Камёлё вышла из кабинета. Чего она ожидала? Что он будет рад ее видеть? Что вообще ее узнает? Значит, многого хотела. Снова и снова она поддавалась все той же иллюзии. Любовь, кроме сворачивания гор в остальное время, победит и силу глееваринского приказа, которым Камёлё собственноручно заблокировала его воспоминания. Но правда, разумеется, была иной. Лӱкеас Лус даже не пытается вспомнить именно о ней.

Корабли для него несравнимо дороже.

Так было всегда.

В коридоре пахло паленой изоляцией. Перед тем как отсоединить датчик Луса, первым ударом она выбила рубильник, а вторым взорвала запасной генератор. Не стала давать волю случаю. Отсоединила и коннектор в приемной, а дрӱэиновую ленту сбросила в шахту лифта. Аиӧ слабо тлело, словно забытые в камине головешки. В какой-то мере Камёлё ожидала, что Корабли после такого саботажа устроят бурю, но Их не было и следа. Царило спокойствие.

Глеевари метнула взгляд к крыше. Что еще можно спасти, если она уже сделала неверный выбор? Четверку она чувствовала совершенно четко: они маскировались от фомальхиванина, но не от нее. Они как раз его окружили. Загнали в угол.

Камёлё взбежала по лестнице. На четвертом этаже влетела в открытый кабинет, где до этого Лус чуть ее не раскрыл, запрыгнула на окно, оттолкнулась от подоконника и перелетела на этаж выше с помощью левитации. Она перетянет на себя их внимание. Поможет Аш~шаду хотя бы сейчас.

Скрываться она не пыталась. Попытка застичь врасплох того не стоила. Эти четверо даже не оглянутся на нее, пока она сама не атакует. По тому, как до этого глееварины полностью игнорировали ее присутствие, Камёлё поняла, кто они такие. Официальные глееварины: посредники, обычные орудия. Подготовка у них та же, что и у нее. Как и ее, когда-то их подтолкнули к таинству, где им пришлось поклясться в вечной преданности Аккӱтликсу. И, как и она, они получили свою порцию рӓвё, вещества Озарения. Но у них не было хороших друзей – никого, кто бы тайно подсунул им противоядие, которое позволяет сохранить собственную волю. Рӓвё выбелило их мозг. Они все еще могли читать мысли, левитировать и устраивать ментальные атаки. Могли слушать приказы – это у них получалось особенно хорошо. Но если говорить о личной инициативе и гениальных идеях, в этом они точно были не специалисты. С ее присутствием они не считались, так что им и в голову не пришло ее преследовать.

Камёлё допрыгнула до края крыши.

В этот момент пространство взорвалось от ментального удара. Порыв этот пришелся по ее мысли и стукнул, словно вырванная цепь моторной пилы о гвоздь в куске дерева. Камёлё тихо заскулила и зашаталась, едва удержав равновесие. Удар пришел от фомальхиванина. Он хотел сбросить ее вниз?!

Однако волна спала и затихла где-то в глубине. Камёлё еще чувствовала, как воздух безмолвно, незаметно колышется… однако тут же поняла, что повторения не будет. И, в конце концов, удар предназначался не ей.

Фомальхиванин все же атаковал четверку. При этом использовав совсем не тот способ, которого они ожидали: никакого огня, волокон энергии, направленных ударов. Он не пошевелил и пальцем и так обошел их защиту.

Он подчинил их себе. Дал им новый приказ.

«Чего он от них может хотеть?!» Все инстинкты говорили ей, что что-то не так. Она мгновенно скользнула в состояние невидимости и собиралась слезть по фасаду вниз, но в этот миг все четверо обернулись на нее. И бросились к ней. Камёлё слышала топот ног, хлопанье ушей, крики на ӧссеине. Они смотрели в ее сторону. Они видели ее.

Камёлё знала, что теперь, когда фомальхиванин обратил на нее их внимание, одной невидимостью уже не обойтись. Свора Маёвёнё, быть может, не отличалась личной инициативностью, но приказ фомальхиванина с легкостью исправил этот недостаток. Послушные орудия воли Божьей быстро перемещались по плоской крыше и полукругом собирались вокруг места, где Камёлё застряла на самом краю, будто самоубийца на мосту. Четверка торопливо договаривалась в мыслях, Камёлё их слышала: они координировали атаку.

Больше не было смысла скрываться. Не было смысла избегать левитации. Из протонации Камёлё выяснила расстояние до ближайшего здания. Тут целый ряд павильонов, таких же, как этот, с плоской крышей – льдины в бурном потоке, разделенные полосками зелени.

Камёлё отвернулась и бросилась через край крыши. Это был длинный прыжок, чистая левитация; она просвистела в воздухе и, совершив кувырок, приземлилась на другую заросшую крышу вдалеке от Аш~шада и Луса, вдалеке от аиӧ… в темном одиночестве ночного неба, без будущего и прошлого, наполненная разочарованием и ненавистью, мерзлыми, словно лед под кожей.

Стоя там, она раскручивала над головой петли серебристого холода, ожидая тех, что придут за своей смертью; а затем оружие глееваринов подарило ей иллюзию победы посреди бесконечного поражения.

* * *

Е

е нет.

Джеральд Крэйг медленно снял руки с клавиатуры и откинулся в кресле. Воскресный фельетон для родной станции «ПроксиМедиа II», с которым он как раз возился, рос как на дрожжах: медленно наливался фразами, а строчки на дисплее пропорционально прибывали. Однако вдохновение Джерри внезапно испарилось. Будто лампочка лопнула. Будто догорел стог сухой травы. В голове было совершенно пусто; совсем ничего. Его мозг вдруг напомнил ему только что убранный подвал: мрачный и пыльный, но без барахла. Голые стены идей не принесут. Он и вспомнить не мог, к какому заключению собирался привести свои интеллектуальные рассуждения.

Ее нет – что-то случилось.

Джерри пробежал глазами по последним двум строчкам, но слов воспринимать не мог; к написанному он был абсолютно равнодушен. Встав из-за компьютера, он направился к кофеварке. Люди едят и пьют в основном от скуки. Быть может, ему удастся запить кофе и ощущение несоответствия.

Такая странная тишина. Такая пустота.

На стойке он наткнулся на металлическую шкатулку с ажурной крышкой, на которой был высечен декоративный ӧссенский символ. Джерри открыл ее и принюхался: размельченные сушеные грибы. Разумеется, он знал, что найдет их здесь. Также знал, что это чай, который она часто пьет. Однако из-за этого запаха ощущение несоответствия усилилось, словно винт закрутили плотнее.

Вместо кофе он налил лишь воду.

В ванной ее полотенце, линзы для глаз и серебряные блестки в еще одной металлической коробочке. В комнате книги, сумка и кучка одежды. Чемоданчик, который она почти никогда не открывает. Ремень. Обувь. Большая коробка с шоколадом; иногда она засыпает в себя сладости как сумасшедшая, буквально килограммами; и как она остается такой стройной? В спальне атласная ночная рубашка.

С большой неуверенностью он решился представить эту девушку – будто боялся, что ее внешность его удивит, а может и испугает. Камёлё Мӧэрн. Стройное, невероятно гибкое тело. Кошачьи движения. Выразительный ӧссенский нос, загнутый будто клюв птицы. Она не была страшной – кроме того, что она не была земным существом; но все же… что ему в ней могло так понравиться? При мысли, что они спали вместе, Джерри передернуло. То же тягостное ощущение в желудке появляется, когда доедаешь последний кусок отличной еды, а кто-то сообщает, что это была хорошо выдержанная крыса.

«Я позвал ее к себе. С тех пор мы живем вместе.

Почему, господи?»

Ему не удавалось припомнить, чем они, собственно, занимаются по вечерам. О чем разговаривают.

Он не был уверен даже в занятиях любовью. Быть может, они просто лежали рядом на кровати. Может, он ее и не касался вообще. А может, на кровати он был один, совершенно голый, и мастурбировал, пыхтел и кричал, что аж стены тряслись, пока девушка равнодушно сидела рядом на ковре… в той извращенной позе на пятке одной ноги, когда другая обмотана вокруг тела, как умеют только ӧссеанки.

Джеральд стукнул стаканом о стойку и отправился в ванную. Его охватило такое отвращение, что он не мог оставаться на месте. Бросившись к раковине, он включил горячую воду и начал усиленно тереть руки, потому что в этом безрассудном состоянии мыслей, которое на него ни с того ни с чего напало, ему показалось, что такая абсурдная вещь поможет. Смыть с себя ее запах. Странный. Кошачий. Чужой! Но он был и на полотенце. И повсюду в его квартире.

Какое-то время Джеральд бегал между спальней и гостиной и оглядывался через плечо в идиотском убеждении, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Ему казалось, что шевельнулась люстра. Что в углу кто-то разговаривает. Что кто-то стоит за его спиной. В приступе паники он бросился к шкафу, потому что ему показалось хорошей идеей в нем спрятаться. В этот момент он увидел собственное лицо в зеркале на дверце.

На отражение он наткнулся словно на бетонную стену. Именно такой толчок был нужен, чтобы к нему вернулась хотя бы капля вменяемости.

Он смотрел сам себе в глаза.

«Ее нет, Джерри. Что бы она с тобой ни сделала, в эту минуту ее здесь нет. Ее мысли что-то отвлекло. Может, она без сознания или мертва. Или просто занята чем-то другим… как компьютер, когда его производительность перегружена задачей с высшим приоритетом, а на мелочи мощности не хватает.

Ты – мелочь.

Теперь ты в куда большей безопасности, чем все последние недели».

Уткнувшись лбом в зеркало, Джерри собирал в кучу разбежавшиеся мысли. «Ну конечно, ӧссенский магазинчик. Подземные коридоры. Грибы, бутылочки, погоня на такси. Уничтожение скоростной дороги».

Все прекрасно сходилось. И, продираясь сквозь все это, медиант потихоньку успокаивался. Да нет, с ним все было не так плохо! Он помнил точный ход событий и видел, что всё на месте. «Он – и мелочь?!» Глупости. Его человеческое достоинство восставало против мысли, что он может быть чьей-то игрушкой. Это было и не слишком логично. Не могло быть и манипуляции. Ведь все это время он точно знал, что делает. У него была работа, интересы и цели. И жизнь он держал в своих руках. Ей тут было не место – это он допускал; и неудивительно, что его это нервирует, раз он о ней толком ничего не знает.

Однако это можно исправить.

Едва эта мысль мелькнула в его голове, Джеральд оторвался от зеркала и уверенно отправился обратно в комнату. Тут были вещи ӧссеанки. Тут лежит ее чемоданчик, полный документов. Джеральд Крэйг припоминал, что часто смотрел на него, думая при этом, что надо в этих бумагах покопаться. Как медиант он по закону не просто имел право, а даже обязанность получить всю информацию, которая окажется в досягаемости. Он давно хотел это сделать, правда, просто все никак руки не доходили.

Теперь же наступил отличный момент.

Чемоданчик был не заперт. Ӧссеанка никогда не подавала виду, что там может быть что-то тайное, – видимо, это и было причиной, почему Джерри так долго ничего не предпринимал. Если бы у него вдруг появилось ощущение, что от него и от общественности кто угодно что угодно умышленно скрывает, он бы заявил о своих правах настойчивее. Ну, теперь он откладывать не собирался. Стоило провести пальцем по микроновому замку – и крышка чемоданчика отскочила.

В нем была стопка бумаг: рекламные буклеты какой-то герданской плазмолыжной организации, сертификат от Ассоциации переводчиков на имя Камиллы Мӧэрн, копия его собственной статьи о магазинчике «Ӧссенская мудрость», какие-то распечатки из Сети… а также заметки, написанные от руки как на терронском, так и на ӧссеине. Джеральд не нашел ничего достойного внимания, но он привык архивировать абсолютно все. Отнеся чемоданчик к компьютеру, он вытащил ручной сканер, тщательно скопировал все тексты и тут же отправил их на сервер в редакцию. Затем со вздохом вернул чемоданчик на место.

О Камёлё – а прежде всего о том, чем она могла так привлечь лично его, – медиант так ничего и не узнал.

«Может, надо собраться и уехать в отель, – пришло ему в голову. – Она ведь точно сюда вернется.

А я не хочу с ней быть».

В сомнениях он отправился в спальню. С другой стороны… ему казалось, что просто взять чемодан и сбежать из собственной квартиры, – это немного слишком. Не лучше ли перепрограммировать замок, а ее чемодан выставить за дверь? Или он и правда ее так боится? Джеральд неуверенно топтался у кровати.

Его взгляд привлекла одна вещь на ночном столике – цветная бутылочка. Джерри улыбнулся. Он вдруг живо вспомнил, как выбирал ее… там, внизу, в подземном храме, в гнетущий и в то же время головокружительный момент страха и прозрения. Камёлё оценила его выбор. Эти королевские цвета оказали на нее огромное впечатление. Он улыбнулся еще шире.

Взгляд на его любимые цвета – черный, алый и золотой – каждый раз наполнял его новой силой и энергией.

Из него вдруг хлынули чистая эйфория и чудесное облегчение. Столь резкие, столь радостные, что он вслух рассмеялся.

«Она вернется! А почему бы мне с ней не быть? Мы ведь уже так долго вместе!

Хочу с ней увидеться. Сейчас же.

Она ведь уже едет».

Теперь ему и в голову не приходило сбегать от нее. Им завладело волнительное ожидание, которое всегда чувствуешь перед встречей с любимой. Он представил ее, свою Камёлё, как она протанцует к нему навстречу… и, не в состоянии больше удержаться на месте, бросился на кухню ставить чайник, чтобы все было готово, когда она придет.

Что еще ей будет нужно?

Сладости. Куча сладостей.

Сегодня точно.

Двери он открыл заранее, не успел лифт остановиться на этаже, и нетерпеливо вышел в коридор. Камёлё, шатаясь, вышла из кабины и прошла мимо Джерри в квартиру. Ее лицо было совершенно серым, а уши устало свисали книзу. Джерри мечтал обнять ее, но не осмеливался. В этот момент он снова не был уверен, прикасался ли он к ней когда-либо… но в приливе радости и ликования из-за того, что он ее видит, это перестало играть какую-либо роль.

Камёлё дотащилась до комнаты, схватила коробку с шоколадом и с добычей в руках тяжело опустилась на ковер. Трясущимися пальцами она оторвала крышку и закинула в рот полную горсть конфет. Джерри заметил, что у нее все руки в крови – полностью, по локоть, будто она мочила их в лужах на скотобойне. Кровь, смешанная с шоколадом, оставляла пятна на щеках. Джерри вдруг затошнило, резко, как любого, кто на американских горках пересекает вершину и летит вниз. Но он ничего не сказал.

– Еще попить, Джерри, – пробормотала она.

Он точно знал, чего она хочет. Чай он успел заварить, а чайник немного охладить под проточной водой. Обычно она пила горький чай, но сейчас он насыпал ей пять ложек сахара. Пока его не было, Камёлё, со своими грязными руками, умяла целую коробку конфет. Чашку она у него вырвала, и на фарфоре оставались пятна. Жадные глотки. Затем чашка выпадает из рук. Камёлё обрушилась на пол, будто ее в один момент покинули все оставшиеся силы. Она лежала на спине, неподвижно, раскинув руки, – бедствие для его ковра; лишь грудь ее вздымалась от мощных вдохов. На грязном запястье ослепительно сиял платиновый браслет. Но глаза Джеральда невольно скользнули на ее грудь.

Одежда была заляпана не меньше, чем руки.

Кровь была немного темнее, чем у землян, с фиолетовым оттенком. Ӧссенская. Разумеется.

Однако точно не ее.

* * *

В

эту ночь Фиона Фергюссон увидела бога.

Лицо Аккӱтликса, несмотря на закрытые двери в спальню, покинуло рельеф и вошло в ее сны.

– Ты работаешь против меня, Аш~шадгу~лы~маиилдан. Ты пытался завербовать Корабли. Своими действиями ты объявил мне войну, – шептал ей безмолвный голос, пока она ворочалась на кровати и невольно сжимала в ладони металл фомальхивского амулета.

Однако это ей, только ей, снился кошмар.

Фомальхиванин не слышал.

Литературно-художественное издание

әдеби-көркемдік басылым

Для широкого круга читателей

Оқырмандардың кең ауқымына арналған

Серия «Звезды научной фантастики»

Вилма Кадлечкова

МИЦЕЛИЙ

Лёд под кожей

Ведущий редактор Николай Кудрявцев

Редактор Татьяна Кузнецова

Художественный редактор Юлия Межова

Технический редактор Валентина Беляева

Компьютерная верстка Ольги Савельевой

Корректор Юлия Ривкина

Произведено в Российской Федерации

Изготовлено в 2023 г.

Изготовитель: ООО «Издательство АСТ»

129085, Российская Федерация, г. Москва, Звездный бульвар, д. 21, стр. 1,

комн. 705, пом. I, этаж 7

Наш электронный адрес: WWW.AST.RU

E-mail: ask@ast.ru

Интернет-магазин: book24.ru

Общероссийский классификатор продукции ОК-034-2014 (КПЕС 2008);

58.11.1 – книги, брошюры печатные

Өндіруші: ЖШҚ «АСТ баспасы»

129085, Мәскеу қ., Звёздный бульвары, 21-үй, 1-құрылыс,

705-бөлме, I жай, 7-қабат

Біздің электрондық мекенжайымыз: www.ast.ru

E-mail: ask@ast.ru

Интернет-магазин: www.book24.kz

Интернет-дүкен: www.book24.kz

Импортер в Республику Казахстан ТОО «РДЦ-Алматы».

Қазақстан Республикасындағы импорттаушы «РДЦ-Алматы» ЖШС.

Дистрибьютор и представитель по приему претензий на продукцию в Республике Казахстан:

ТОО «РДЦ-Алматы»

Қазақстан Республикасында дистрибьютор

және өнім бойынша арыз-талаптарды қабылдаушының

өкілі «РДЦ-Алматы» ЖШС,

Алматы қ., Домбровский көш.,

3«а», литер Б, офис 1.

Тел.: 8 (727) 2 51 59 89,90,91,92

Факс: 8 (727) 251 58 12, вн. 107; E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz

Тауар белгici: «АСТ» Өндiрiлген жылы: 2023

Өнімнің жарамдылық мерзімі шектелмеген.

Өндірген мемлекет: Ресей

Content

Вилма Кадлечкова
Мицелий. Лёд под кожей

Благодарность

Лаёгӱр

Глава первая Таинство Кораблей

Глава вторая Измельчение ӧссенских грибов

Глава третья Ӧссеанка в бою

Глава четвертая Продажа тайн и загадок

Глава пятая Слово верховного жреца

Глава шестая Под скоростной дорогой

Глава седьмая В прямом эфире

Глава восьмая Уррӱмаё

Глава девятая Дом призраков

Глава десятая На пороге Рекега

Глава одиннадцатая В немилости

Глава двенадцатая В эпицентре

Глава тринадцатая Бутылочки и амулеты

Глава четырнадцатая Посылка с душой

Глава пятнадцатая Йота Ауригэ

Глава шестнадцатая Сердце Корабля

Глава семнадцатая Блу-Спрингс

Глава восемнадцатая Маятник в небе

Глава девятнадцатая Персты хаоса

Глава двадцатая Вольт Аш~шада

Глава двадцать первая Пристанище Аш~шада

Глава двадцать вторая Установка ловушки

Глава двадцать третья Оттиски и узор

Глава двадцать четвертая Черный вихрь

Глава двадцать пятая Общее сознание Кораблей