Ирина Шишковская

Странные соседи

Бумеранг

Надежда Сергеевна отлично слышала звонок, но трубку брать не хотела. Знала, что это Вика звонит. Попросила сына, чтобы он поставил на нее отдельную, отличную от всех, мелодию. Кирилл немного приподнял в изумлении брови, но просьбу матери выполнил. И такая предусмотрительность оказалась совершенно нелишней, Вика умудрялась позвонить настолько невовремя, как это не делал никто другой. Маша как-то раз застала Викин «перезвон» в телефоне Надежды Сергеевны, и сказала прямо, без обиняков, как только она умела:

– Мам, ну отключи телефон! Дай мне сюда, я поставлю тебе режим «не беспокоить»!

Но Надежда Сергеевна отказалась, могут же позвонить ее пациенты, нет, нельзя так делать. Она всегда брала трубку, когда звонили пациенты, всегда! Потому что она врач, а врач не может не ответить. Она и Вике первое время отвечала всегда. Но та звонила раз по двадцать за день, совершенно не считаясь с чужими жизнями.

– Она что, и своему отцу так звонила? – спросил Надежду Сергеевну муж. И это был чуть ли не первый раз, когда он вообще вспомнил о том, что у него был предшественник.

Надежда Сергеевна не знала. Она вообще мало что знала о жизни бывшего мужа, но, когда он умер, начала о многом догадываться. Например, о том, как живет их общая дочь Вика.

А жила Вика странной и беспечной жизнью молодой девушки, а ведь ей уже почти тридцать. Где-то когда-то училась, хотя в свое время Надежда Сергеевна предлагала помочь с поступлением, но бывший муж, как настоящий, принципиальный дурак, ответил ей, что нет, пускай ребенок поступает сам и добавил непойми к чему: «Она очень самостоятельная». Теперь Надежда Сергеевна видела, какая она «самостоятельная» – вся в своего отца.

Телефон продолжал трезвонить, и она вынуждена была ответить:

– Надя, привет! – Вика не называла ее мамой просто так, а только когда были нужны деньги. Получалось, что в этот раз звонила она не из-за них.

– Привет, дорогая. Я немного занята. Если вопрос не срочный, то давай попозже… – начала Надежда Сергеевна, но Вика ее просто не слушала и продолжала тараторить.

– Я звоню, звоню, а ты трубку не берешь. Я в магазин зашла и тут такая юбочка, мне очень идет.

Надежда Сергеевна уцепилась за эту фразу:

– Тебе деньги нужны?

Она переводила Вике в начале каждого месяца сумму, которой по всем расчетам должно было бы хватать ей на жизнь, но Вика умудрялась выпросить у матери еще почти столько же. О дополнительных переводах муж не знал, он бы не одобрил. Он вообще не одобрял их с Викой отношения:

– Тебе не кажется, что пора дать девочке вырасти? – спросил он Надежду Сергеевну, когда увидел по банковской выписке сколько та перевела в течении месяца. После этого Надежда Сергеевна открыла еще одну карточку, доступ к которой мужу не давала.

Вику испортил отец. Вначале он решил, что при разводе дочь должна остаться с ним. И с иудиным лицемерием, глядя Надежде Сергеевне прямо в глаза, за ее спиной смог представить все дочери в таком свете, что на суде она четко и категорично сказала:

– Хочу жить с папой!

Надежда Сергеевна билась как могла: подала на апелляцию, сменила адвоката на вроде бы способного что-то сделать, но все было впустую. И тогда она разозлилась и решила, что нет, хватит. И новый муж ее поддержал:

– Надя, она – отрезанный ломоть, – сказал он, и Надежда Сергеевна внутренне содрогнулась, представляя себе, что ее доченька больше не человек, а какая-то горбушка хлеба.

– Алименты от тебя нам не нужны! – объявил нищий и гордый бывший муж, но Надежда Сергеевна сама слала ему деньги. Первые несколько переводов вернулись, а потом возвращаться перестали.

Вика не слышала ее вопроса и тарахтела без умолку, рассказывая, что уж купила и юбку, и две новые блузки. Зачем ей столько вещей было непонятно.

– Вика, может тебе помочь с работой? – спросила она после похорон ее отца.

Вика тогда уставилась на нее с непониманием:

– Какой работой? Папа ведь работает!

– Надя, а ты не думаешь, что ей надо голову проверить? – спросил муж у Надежды Сергеевны, а она слишком поспешно ответила:

– Вадим, не забывай, что я сама врач. Да, это не моя специальность, но я психиатрию изучала. Все с ней в порядке!

– Ну как знаешь, – ответил он.

Надежда Сергеевна все равно не была специалистом в этой области, потому все-таки решила показать Вику кому надо.

– Сеня, будь другом, выручи, посмотри на одну мою родственницу, – попросила она бывшего однокурсника, а ныне одного из светил психиатрии. Сеня не отказал, и на Вику посмотрел. Причем так, что Вика даже не догадалась, что на нее «смотрят».

– Что скажешь? – с внутренним страхом спросила она потом.

– Ну что тебе сказать? Это не мой профиль. Раньше такое ремнем лечили, а теперь уже нельзя, да и поздно.

– Так она здорова? – не унималась Надежда Сергеевна, – понимаешь, она странно себя ведет.

– Да на ней пахать можно! – цинично подытожил Сеня.

И Надежде Сергеевне сразу стало легче. Значит все с Викой в порядке, просто разбаловал ее отец, вырастил свою точную копию. Вырастил и умер, и повесил плод своего воспитания на Надежду Сергеевну. Какой же он эгоист! Вот был таким при жизни и таким же остался после смерти!

Когда они только поженились, то как-то решилось само собой, что он будет делать карьеру, а Надя просто работать. «Зачем женщине карьера?!», казалось совершенно искренне говорила она, вначале повторяя за мужем, а потом и сама, незаметно для себя, в это поверила. Потому он учился, затем еще учился, а потом долго, очень долго защищался. Надя же работала, работала и работала, и однажды от всего этого упала в обморок прямо во время своего дежурства.

– Куликова, – сказал тогда зав отделением, – да я вас уволить после такого могу!

Но не уволил. А когда ушел в фармацевтику, забрал ее с собой. Дома наконец-то появились деньги. Муж презрительно кривил рот:

– Вот стоило из-за такого заканчивать медицинский? – и добавлял, совершенно не щадя ее чувств, – только место чужое занимала.

Надежда глотала обиду, но Вика росла, и ей нужна была мать не на бесконечных дежурствах и подработках, а дома после пяти. И как бы Надежде не хотелось заниматься тем, что она на самом деле любила, но пришлось наступить на горло своей мечте. И тут бывший зав отделением и ее нынешний начальник вдруг начал проявлять внимание, как говорят интеллигентные люди, ну или по-простому – ухлестывать стал за Надей. Может он и раньше пытался, но тогда ей, спавшей по пару часов в сутки, было совершенно не до того.

Первое, что он сказал, когда их отношения все-таки перестали быть сугубо деловыми, заставило Надежду заплакать:

– Может ты бы хотела вернуться в медицину? Я тебя поддержу.

Вика отказалась наотрез тогда приходить к ним в гости. Надежда первое время ездила к ней сама, стояла под окнами подъезда под любопытными и осуждающими взглядами бывших соседок. Привозила очередной подарок, а Вика все не выходила. Или выходила, брала подарок, крутила в руках, а потом совала обратно:

– У нас все есть! – заявляла гордо. В голосе слышались интонации ее отца, это он научил ее так говорить!

Однажды Надежда собралась уже было, взяла очередную «Барби», а потом глянула на себя мельком в зеркало и увидела там жалкую, унижающуюся женщину. Ради чего она это делает?

«Все! Отрезанный ломоть!», сказала она себе тогда и больше никогда в тот дом не ездила. И не звонила дочери почти неделю. Не могла себя заставить. Вика позвонила сама:

– Ты куда пропала? – спросила она обиженно.

– Я никуда не пропала, – Надежда постаралась ответить ровным тоном, – если ты захочешь, ты всегда сама можешь к нам приехать.

– Вот еще! – фыркнула Вика.

Надежда Сергеевна удивилась, когда услышала ее голос в трубке спустя столько лет. У бывшего был ее номер мобильного, так, на всякий случай. Вот случай и представился.

– Мама, папа умер, мне нужны деньги! – сказала ей Вика.

Надежда Сергеевна тогда все организовала, все устроила: похороны, поминки, даже не поленилась и обзвонила всех их бывших однокурсников, многие из которых и слышать не хотели о Куликове, настолько он был мерзкий тип, умудрился рассориться со всеми.

– Ты меня, Надя, извини, но твой Куликов – еще та заноза в заднице, – так ей и сказал Володька Пименов, когда она бегала хлопотать за тогда еще не бывшего мужа, умудрившегося вылететь с треском из университетской больницы и оказавшегося в районной поликлинике. С кандидатской! Да, Надя написала, но он же смог защитить. И этот человек говорил ей, что она занимает чужое место!

Сама она успела карьеру наверстать, хотя и позже всех стартанула. Теперь главный врач роддома, и какого роддома! И защитилась, и двоих детей вырастила! Все, что ей обещал нынешний муж, все у нее получилось. Все, как она хотела. Можно даже сказать, что она была бы абсолютно счастлива, если бы не Вика.

– Вика, Вика, Вика! – проговорила она вслух.

– Ну хотя бы не наркоманка или чего похуже, – прокомментировал муж Надежды Сергеевны, когда Вика наконец-то побывала у них дома. Уже после смерти своего отца. Вела себя странно: встала во время обеда, вышла из-за стола и пошла бродить по комнатам, разглядывая и трогая все подряд, как это делают маленькие дети. Заходила в комнаты к Кириллу и Маше, без стука, без спроса. Даже Надежда Сергеевна такого себе не позволяла! Но все сдержались и промолчали. А потом вообще заявила так, вроде бы она не взрослая женщина, а невоспитанный ребенок:

– Мне тут не нравится!

Маша фыркнула, Кирилл поднял брови. Когда Вика уехала к себе на вызванном Надеждой Сергеевной такси, Маша сказала:

– Мам, а она точно не дурочка? – и засмеялась.

Отец ее осадил:

– Не говори так! Маме это неприятно!

Надежде Сергеевне и правда было неприятно. Зря она Вику тогда пригласила, теперь та даже повода не искала, приходила к ним когда хотела. Мужу это быстро надоело, и он решил съехать на дачу:

– Все равно скоро лето, – объяснил он Надежде Сергеевне свое решение, но она то знала, что дело в Вике. Маша переехала к своему парню, а Кирилл целыми днями сидел у себя в комнате. Надежда Сергеевна приезжала вечером в опустевшую квартиру, ей хотелось отдохнуть, но теперь часто она заставала там Вику.

– Мама, я же не могу ее не пускать, – объяснил ей Кирилл, – она вроде бы сестра мне.

– Я прошу, просто не открывай ей дверь! – не выдержала Надежда Сергеевна.

– Ну так она стоит, трезвонит в звонок так, что скоро соседи полицию вызовут.

Соседи и вызвали полицию, Кирилл как в воду глядел. Они уехали в те выходные все вместе на дачу, а Вика пришла, звонила в дверь, потом начала стучать, кричать, чтобы ей открыли.

Когда Надежда Сергеевна примчалась срочно в город, то весь дом знал, что это ее дочь. И муж ей сказал тогда, аккуратно подбирая слова:

– Надя, надо с этим что-то решать, так дальше продолжаться не может. Она ведет себя ненормально.

– Семен мне сказал… – начала оправдываться Надежда Сергеевна, но муж тут же перебил ее:

– Мало ли что Семен сказал! Ее должен посмотреть консилиум! Я договорюсь.

И договорился. Диагноз был предсказуем – шизофрения.

– Хорошо, что обратились, – сказала женщина-врач, сухая и жесткая, как ее накрахмаленный белоснежный халат, – плохо, что поздно.

Потом посмотрела еще раз в документы:

– Куликова Виктория Николаевна? Что-то знакомое, но вспомнить не могу.

Надежда Сергеевна услужливо подсказала:

– Ее отец, Куликов Николай Иванович, был врач.

– Нет, не поэтому, – ответила та, – не вспомню. Ну да ладно!

Позже нашлась карточка Вики, которую почему-то в свое время не передали во взрослое отделение. Надежде Сергеевне дали почитать ее, конечно же из уважения и потому что она сама врач, иначе – нет, не положено.

Первый приступ у Вики случился именно тогда, когда Надежда Сергеевна приняла решение больше не звонить и приезжать к ней.

– Это не твоя вина, – объяснил ей муж, когда она осознала этот факт и рыдала полдня, не преставая, – на ровном месте такое не происходит. В ней всегда это было, просто удачно купировалось.

– А чья?! Чья?! – кричала ему на это Надежда Сергеевна.

– Ничья.

Пропавший

У Тани деда не было. Вернее, был он, но недолго, а потом его не стало. Таня была тогда еще маленькой, даже в школу не ходила, потому и не поняла как это, когда человек был, а потом пропал. У соседки, тети Люси, как говорили все, муж тоже пропал, и тетя Люся сама говорила, что ее муж, Толик, пропащий человек. Но Толик вот, ходит на работу, а по вечерам тетя Люся ищет его по неведомым для Тани местам и тащит на себе домой. Но с дедом не так, его просто не стало однажды.

Таня хорошо помнила тот день, потому что ее тогда чуть в детском саду не забыли, и их воспитательница, Галина Даниловна, привела ее домой сама. А дома творилось что-то ужасно: крик, шум, людей полная квартира. И мама с мокрым от слез лицом сказала, всхлипывая:

– Таня, дедушка пропал.

Шли дни, бабушка бегала куда-то, папа и мама ходили с озабоченными лицами, приезжала несколько раз милиция, смотрели дедин китель с медалями, забрали его паспорт, только военного билета нигде не было, его так и не нашли.

Однажды, когда она уже ходила в первый класс, бабушка сказала вечером ее родителям странный и страшные слова:

– Всё, хватит, пора его признавать умершим.

И Таня страшно испугалась, что теперь ее дедушка, вначале просто пропавший, вдруг умрет. Таня дедушку любила, только он ходил с ней гулять, рассказывал разное: и про природу, и даже про законы физики. Таня толком не понимала, но страшно гордилась, что теперь знает эти самые «законы». А особенно Тане нравилось ходить с дедом на парад на "9 Мая». Дед надевал китель с медалями, бабушка повязывала Тане белые банты, и они шли вдвоем. Деда все поздравляли, подходили незнакомые люди, дарили тюльпаны и ветки сирени. Потом Таня шла с другими ветеранами в одной колонне, и все вокруг смотрели на нее и ее высокого, красивого деда. Дед с Таней играл и читал ей книжки, а бабушке было некогда, на ней уборка, готовка, вся их семья, родители были целыми днями на работе, а дедушка всегда был готов бездельничать, так это называла бабушка. И теперь, получалось, что дедушка никогда не вернется. Таня горько зарыдала. Тогда заплакала мама, а потом и бабушка, а папа встал из-за стола и пошел курить на балкон.

С тех пор если кто-то звонил и спрашивал деда, бабушка больше не говорила, что он пропал, а потом плакала на кухне, считая, наверное, что Таня ее не слышит, а говорила прямо, что он умер.  Но однажды, через много лет, позвонили из военкомата. Никого дома не было: бабушка ушла в магазин, родители были на работе, а Таня сидела и читала книгу, вместо того чтобы делать уроки или готовиться к выпускным экзаменам в школе.

– Павла Гавриловича можно? – спросил человек, после того как представился.

Таня вначале хотела ответить как положено, что ее дед умер, но неожиданно для самой себя сказала:

– Он пропал.

Человек помолчал немного, явно пытаясь понять, как это так, а потом уточнил:

– Давно?

– Да, десять, нет больше, уже одиннадцать лет назад.

Человек опять сделал паузу, было слышно в трубке как он или кто-то другой шелестит бумагами:

– Мне бы хотелось кое-что уточнить, не могла бы ты позвать кого-то из взрослых к телефону?

Таня никогда не говорила никому что дома сама, бабушка страшно боялась воров, но тут вроде бы как можно признаться, раз звонят из военкомата, и она честно ответила:

– Я дома одна, но бабушка скоро вернется, – все равно добавила на всякий случай.

– Запиши мой телефон, – сказал ей невидимый военный.

Вечером, после того как бабушка вначале перезвонила в военкомат, а потом, накапав на сахар сердечных капель, набрала Таниным родителям на работу, и все они, кроме Тани, конечно, куда-то срочно уехали, вернувшись домой, уставшие, раскрасневшиеся, а бабушка с обвисшими прядями седых волос и лицом, опухшим от слез, опять ничего не рассказали Тане. Только поздно вечером, когда она лежала в кровати и читала «Графа Монте-Кристо», в комнату зашла мама и сказала, то ли грустно, то ли радостно, было не разобрать:

– Таня, дедушка нашелся.

Таня вскочила, села на кровати и закричала:

– Но это же здорово?!

На что мама ответила:

– Не так все просто, Таня. Ложись спать.

Легко сказать «ложись спать», Таня, хотя и выключила свет, потому что все равно больше читать уже не могла, лежала с открытыми глазами в темноте, и думала, как это так, что он нашелся, что с ним случилось, здоров ли он, помнит ли Таню, а главное – когда же он вернется?

Утром Таня никого дома не застала, ее разбудил будильник. На столе, прикрытый салфеткой стоял завтрак, рядом чашка с чайной заваркой, и записка маминым почерком:

«Не опоздай в школу. Люблю. Мама»

Весь день Таня думала о дедушке, вспоминала какой он был, домой летела как на крыльях – вдруг он уже там и ждет ее.

За кухонным столом молча сидели мама с бабушкой. Бабушка двигала перед собой по желтой в голубые незабудки клеёнке какую-то справку, напечатанную на серой канцелярской бумаге, и все повторяла и повторяла: «Какой позор! Какой позор!»

– А где дедушка? – крикнула с порога Таня. Бабушка резко встала и молча ушла к себе.

– Танюша, присядь, нам надо поговорить, -сказала ей мама, – ты же никому не рассказала, что дедушка нашелся?

Таня отрицательно покачала головой.

– Это хорошо, – успокоилась мама, – не надо никому ничего рассказывать. Понимаешь, у дедушки на войне была жена.

Таня удивленно спросила:

– А как же бабушка? Они же только перед войной поженились! – единственное уцелевшее довоенное фото бабушка вставила в рамку и повесила в их с дедом комнате. Она возила это фото за собой всю эвакуацию, боясь потерять. На нем она, еще совсем юная, в красивом, легком платьице, одолженном у подружки специально для свадьбы, в босоножках и белых носочках, в руках букетик полевых цветов, и рядом дед, молодой, красивый, смотрит куда-то в сторону.

–У него военно-полевая жена была, – маме казалось, что она все этим объяснила, но это было совершенно не так, – они расстались после войны, у нее там всякое случилось, но она деда разыскала, – мама замолчала, собралась с духом и сказала, – и он к ней сбежал.

– Разве так можно?! – изумилась Таня.

Мама не поняла, о чем она:

– Я уж не знаю как у них все это получилось, но она давно в Средней Азии живет, хоть и русская, а всюду уже друзья – знакомые есть, а там за деньги и по знакомству все можно устроить. Он документы новые получил, они поженились и жили себе так и дальше, если бы не юбилейные медали.

Таня еще до конца не поняв всего, что только что узнала, переспросила:

– Какие медали?

– Юбилейные. К Дню Победы. По линии военкомата и выяснилось все. Эх, у бабушки теперь его военную пенсию отберут, ну раз он жив.

Сын писателя. Месть из могилы.

Вадим проснулся сегодня с непривычным для него в последнее время чувством счастья, хотя никакого повода для этого вроде бы и не было. Но тут же вспомнил, что сегодня 20 апреля, а «двадцатого числа месяца, следующего за отчетным кварталом», как дословно написано в договоре, у него получение гонорара. Вот откуда счастье то! Он целую неделю думал, куда потратит деньги, которые получит. Присмотрел гидроскутер на лето, потому что чем еще тут, на даче заниматься, и денег по его расчетам должно было хватить, и еще остались бы как раз дожить до следующих выплат.

Вадим бодро вскочил с кровати, помахал немного руками, он так притворялся, что делает зарядку, и направился в душ. Но в такой счастливый день обязательно должна была случиться хоть маленькая, но гадость – потек бойлер. «Ну ничего», подумал Вадим, «как раз сегодня куплю новый». Душ принять не удалось, потому он только почистил зубы и набрав в пригоршню воды, побрызгал себе в лицо – умылся.

Пока копался в ванной, на телефон пришло смс. Вадим схватил его, как только увидел заветный значок на экране, быстро снял блокировку и открыл. Вначале он даже не понял, как это так, потом еще раз вгляделся в цифры и даже крикнул вслух:

– Они что, нули потеряли?! – и тут же бросился набирать литературного агента отца. Пока шли гудки, Вадим мерял шагами гостиную. При жизни обоих родителей, тут каждые выходные собиралось целое общество. Отец рано стал известным и востребованным, потому их с матерью институтские друзья считали своим долгом навещать успешного однокашника с целью «раскулачивания» холодильника, как они это называли.

– Ууууу, кулаки! – говорил дядя Вахтан, заглядывая в недра «Минска», стоящего в углу комнаты, – и салями у них, и сыр!

Вадим тогда был первым ребенком в их шумной компании, это потом уже родилась дочка у дяди Толи и его жены, а потом и сын у Вахтанга с женой, но они вскоре уехали куда-то за границу. «Минск» переехал в гараж, на его место встал огромный двустворчатый холодильник, для чего пришлось полностью перестраивать кухню. Гостиная стала меньше, но она уже и не нужна была такая огромная. Компании у его родителей собирались, но не такие большие, куда-то пропали старые друзья, потом появились новые, потом и они пропали, потом умерла мама.

– Алло, слушаю вас! – ответил наконец Вадиму незнакомый женский голос.

– Льва Юрьевича можно?

– По какому вопросу?

– Скажите это Вадим Серебрянский звонит.

– По какому вопросу?

Да что же такое! Вадим от злости чуть не швырнул телефоном об пол, но сдержался:

– По личному.

– По личному Лев Юрьевич по телефону не отвечает, оставьте для него сообщение.

– Девушка! – Вадим еле сдерживался, чтобы не наорать на эту дуру, – передайте Льву Юрьевичу, что звонил сын писателя Максима Серебрянского, книги которого успешно его кормят уже двадцать пять лет.

– Хорошо, я записала, – ответила тупая кукла и отключилась.

Вадим не находил себе места. За первый квартал этого года ему пришло всего 450 евро! Он со времен жизни во Франции привык пересчитывать приходящие деньги в евро, хотя вроде бы это уже было неактуально ему, надо бы в рублях, но вот осталась такая привычка. Когда отец вздумал умирать, Вадиму пришлось приехать. Отец лежал тут, на этой самой даче, в этой самой комнате, на диване, укрытый пледом, бледный, высохший, не похожий сам на себя. В дальних комнатах дома мелькали какие-то люди, руководимые мачехой, но она еще не чувствовала свою власть в полной мере, потому что был жив отец. Вот чего-чего, а величественности ему всегда было не занимать. Даже такой больной и беспомощный он мог одним взмахом высохшей руки изгнать из этого дома всех посторонних. В тот вечер так и сделал. Он с трудом приподнявший на локте, сказал еле слышным голосом:

– Надюша, пускай все уйдут, – и тут же рухнул обратно на подушку.

И дом опустел как по мановению волшебной палочки, они остались втроем. Вадим тяготел болезнью отца, не знал куда себя деть, слонялся по даче, сидел в своей бывшей комнате наверху целыми днями, листал книги, глядя невидящими глазами на буквы, читать – читал, но ничего из прочитанного не понимал. Он не хотел лететь сюда, но Моник настояла, заохала, как так, это же отец. Вадим чуть не сказал: «Ну и что!», но вовремя осекся. Моник – католичка, для нее все эти условности ужасно важны. Они ездили к ее родным каждые праздники. куда-то в Нормандию. Моник надевала кофты с длинными рукавами, прикрывающими ее татуировки, чтобы не расстраивать родителей, снимала пирсинг с лица и оттирала въевшуюся подводку с глаз. И это все ради кучки каких-то мещан. Вадим фыркал, но подыгрывал подруге, раз для нее все это было настолько важно.

– Надюша, – сказал отец слабым голосом, обращаясь к своей второй жене, – будет правильнее, если дачу я оставлю Вадиму. Мы строили ее с его матерью, это был дом его детства, так что, думаю, так будет честно.

Надежда Сергеевна, для Вадима дама неприятная во всех отношениях, слушала распоряжение супруга молча. Вадим даже удивился такому ее спокойствию. Она не стала причитать: «ах не говори так, ты не умрешь никогда» и прочую муть, которую говорят в таких случаях остающиеся уходящим. Не стала бросаться на грудь и рыдать, а только сдержанно кивнула, соглашаясь с распоряжением мужа.

– Квартира остается конечно, тебе, – продолжил отец. И опять только кивок в ответ, – ты ее выбирала, ты обустраивала, тебе там так нравится жить.

А ведь правда, отец в их квартире и бывал раз пять, не больше, жил все время на даче, а его Надежда приезжала раз в неделю, проведать мужа.

– Мне так лучше, – объяснил он когда-то Вадиму, который был сильно удивлен такой их семейной жизнью, его мать не отходила от мужа дальше, чем на пару метров, всегда готовая помочь, поддержать, подать, унести.

– Вадим, сынок, – отец с трудом обернулся к нему, – ты уже взрослый.

«О, боже, началось!», подумал Вадим, готовясь к ставшими привычными уже нравоучениям.

– Мне тяжело видеть, что ты еще не нашел себя в этой жизни…

«Да, да, да, бла-бла-бла»

– Но что ж, может у тебя еще все впереди.

«Ага, ага»

– Потому, пока ты себя еще не нашел, я передам тебе права на мои книги.

Вадим не сдержался и воскликнул:

– Ого!

Мачеха презрительно поджала губы.

– Там уже не такие большие роялти, но тебе хватит на первое время, – закончил отец и опять лег.

– А сценарии? – глупо не сдержался Вадим.

– Ах да, сценарии. Я их продал. Предложили хорошие деньги, потому я согласился. Все, что получил, делю между вами с Надюшей, это вам на первое время. Еще я продал свою библиотеку, ее заберут завтра-послезавтра. Вам она ни к чему, а там есть раритеты, которые достойны, чтобы ими пользовались.

– А картины? – Вадим был сам себе противен, но ничего не мог с собой поделать. Мачеха уже смотрела на него с нескрываемой брезгливостью, как на жабу.

– Картины – Надюше, извини, ей это будет подспорьем.

«Ничего себе, «подспорье», подумал Вадим, «да там картин на сотни тысяч евро», но сдержался и ничего не ответил отцу. Зато у него будут права на все отцовские книги, а это не какие-то картины, которые еще попробуй продай, это уже продается и неплохо. Даже сейчас, после своего приезда, Вадим был свидетелем разговора между отцом и его литературным агентом и давнем приятелем, Львом Юрьевичем. Ну как свидетелем, подслушал. Случайно! Лев Юрьевич приезжал подписывать дополнение к договору – появилась необходимость допечатки тиража. И какой книги! Той, что отец написал сто лет назад, а вот, пожалуйста, покупают.

Вадим настолько погрузился в свои мысли, что не услышал, о чем отец еще говорит:

– …так жаль, что я не успею окончить последний роман! Потому не стал рисковать и вернул аванс, хотя он почти написан, остались всего пару глав, но не смогу, не смогу….

«Так у отца есть почти готовый роман, а он вернул деньги, вот же его эта чертова щепетильность!»

В тот вечер отец больше разговаривать не мог, так был слаб. Вадим переживал, что не спросил самое главное, когда это все будет задокументировано, потому что хотелось скорее вернуться в Париж, к Моник. Отец умер через два дня. Тогда же и выяснилось, что все уже давно оформлено. Сразу после похорон мачеха приехала со специальными людьми, которые сняли картины и тщательно их упаковали. На обоях остались только светлые прямоугольники. Больше она ничего забирать не стала – тут ее вещей не было. Деньги им перевел адвокат отца, а Лев Юрьевич, переподписал с Вадимом все договора. Вадим подписывал их легко, не читая, потому что все равно ничего не понимал в этих сложных формулировках. То, что было действительно важно, агент выделил желтым маркером, особенно дату получения денег, остальное Вадима не волновало.

Но не смотря на заверения Лев Юрьевич ему все-таки перезвонил:

– Вадим, что случилось?

– Лев Юрьевич, это шутка?

– Прости, не понял.

– Мне пришло сообщение из банка о зачислении денег. Вы знаете сумму?

– Да, конечно, это же я ее переводил.

– И как вы мне это можете объяснить?

– Вадим, дорогой, это нормальный цикл любых книг, поверь.

– Но, погодите! Это же книги самого Максима Серебрянского! Да они в каждой библиотеки есть! Да его рассказы в учебниках печатаются!

– Вот на счет учебников я и хотел с тобой поговорить. Прошли изменения в школьной программе, и теперь произведения твоего отца в школе не изучаются, так что в учебниках их больше нет, а это тоже, согласись, влияет на гонорары.

– Но ведь вы приезжали к отцу перед его смертью на счет дополнительного тиража!

– Да, была допечатка, но совсем небольшая. Это был госзаказ для библиотек тюрем, за него деньги ты уже получил, сейчас посмотрю в свои записи и скажу, когда…

– Не надо! – нетерпеливо перебил его Вадим, и совершенно некрасиво, чуть не плача, спросил, – что же мне теперь делать?!

Слышно было, как полный Лев Юрьевич, страдающий отдышкой, шумно подышал в трубку и сказал равнодушным голосом:

– Не знаю, Вадим. В конце концом у тебя есть дача, можешь ее продать.

«Ну вот нет уж!», подумал Вадим и тут вспомнил о словах отца:

– Лев Юрьевич, миленький, у отца же почти готовый роман был!

– Да ты что! Я не знал! – теперь в голосе литературного агента слышался неподдельный интерес.

– Да, отец перед смертью сказал. Стоп, как это вы не знали? Он сказал, что вернул аванс, потому что две главы были не готовы.

– Мне он никакой роман не предлагал, – обеспокоенно ответил ему Лев Юрьевич, – неужели он отдавал его куда-то на сторону?

– Я не знаю! – Вадим был возбужден от неожиданно пришедшей в голову идеи, – но он говорил это! Его жена тоже слышала! А что, если я его найду, вы опубликуете?

– Конечно! О чем речь! – агент тоже оживился, – ты найди, я все устрою. Посмертная последняя книга писателя – это всегда удачный маркетинговый ход!

– А если там какие-то главы так и остались не дописаны? – испугался Вадим.

– Я тебя умоляю! Есть кому дописать. Напишут так, что ни одна экспертиза не подкопается. Ты ищи, Вадим, а я все устрою.

Вадим бросился искать, как только положил трубку. Через пару часов переворачивания вверх дном отцовского кабинета, с которого он логически решил начать, Вадим был без сил. Какие-то разрозненные черновики, которые отец не уничтожил, а зачем-то оставил, никак не тянули на недописанный роман. Но Вадим все равно бегло просмотрел их. Это были в основном зарисовки из молодости отца, начала их совместной с матерью жизни, воспоминаний о друзьях. Много было про Вахтанга, который лазил в их холодильник, а потом уехал в Америку, еще о каких-то людях, которых Вадим не помнил. Писал отец о том, какой прохиндей Лев Юрьевич, но писал это любя и не без юмора. Были и целые листы о нем, как Вадим рос, как не хотел есть кашу, как однажды лазил под столом и связал шнурки на туфлях гостей, как болел скарлатиной. Вадим уже и сам забыл многое из того, что оказывается отец помнил. Да, это мило, но это не роман! Вадим рассержено отшвырнул листки и продолжил искать. Романа нигде не было! А ведь это должна быть толстая пачка листов, такую не заметить просто было невозможно.

В голове у Вадима уже гудело. «Надо бы что-то поесть», решил он и пошел на кухню. Открыл холодильник, заглянул туда как когда-то дядя Вахтанг, но ни салями, ни сыра внутри не было. Вадим как раз сегодня думал заполнить холодильник, но теперь уже даже не известно, когда такое получится сделать. Эх, какой он дурак! Надо было попросить у Льва Юрьевича аванс в счет будущего романа! Но поздно. Перезвони Вадим сейчас, тот первым делом спросит, нашелся ли роман, а порадовать его пока было нечем.

И через два дня Вадим так ничего и не нашел. От злости собрал в кучу все найденные по дому разрозненные черновики с воспоминаниями отца, то же мне – мемуарист, и спалил их в камине к чертовой бабушке, чтобы не натыкаться на них постоянно. Их оказалось так много, что он уже не читал, а просто бросал, вначале по одному листку, а потом и это ему надоело, и он бросил толстую как полено пачку никому не нужной писанины в огонь. Решил, что надо бы и гараж проверить. Вдруг отец там спрятал свой роман.

Неожиданно позвонил Лев Юрьевич:

– Вадим! Слушай меня! Я все выяснил! – он был радостно возбужден, – да, Максим отдавал свою рукопись в одно издательство, они, конечно ухватились и собрались напечатать в обход меня. Но, я надавил, и они сознались. Это, конечно, не в стиле твоего отца, но да бог ему судья, я на него не в обиде. Значит так, ищи хорошо. Там автобиографический роман и многие предстанут в неприглядном свете. Так что слоган «Месть из могилы» – отлично подойдет.

Чужие письма

Шкатулка была деревяная резная, но не дорогая, из тех, которые ручной работы, а обыкновенная, «штамповка», такими раньше были завалены все магазины. У Аниной мамы тоже такая была, и тоже лак уже сверху облупился, а внутри красный материал, который должен был изображать собой бархат, поистрепался и отклеился по углам. Мама держала в ней пуговицы, которые оторвались и никогда больше не будут пришиты, поломанную брошь, два старых карандаша для глаз, оставлявших теперь на псевдо-бархате черные штрихи и что-то еще, что можно было бы назвать одним словом- мусор. В шкатулке ее покойной сестры и Аниной тети Нади лежала лишь стопка писем, перевязанная лентой пожелтевшего от времени кружева.

Аня покрутила письма, пытаясь разобрать написанный на них адрес и увидела, что это адрес тети Нади: эта самая улица, этот же дом и квартира, в которой Аня сейчас стояла посередине комнаты и пыталась разобраться с тетиными вещами. Она умерла полгода назад. Нельзя сказать, что болела, хотя может и болела, но в семье считалась, что больна и очень, младшая сестра, Анина мама. А вот тетя Надя нет. У нее не было своей семьи и детей, потому она всю жизнь прожила с родителями, схоронив их, вначале отца, а через десять лет и мать. Анина мама тогда помогать сестре не могла – росли Аня с братом, отец делал карьеру и маме было не до этого. Надя все сделала сама. На похоронах бабушки, которые Аня уже хорошо помнила, все почему-то жалели младшую из сестер, но мама и правда сильно страдала: кричала, ложилась на гроб, рыдала так, что даже пришлось вызывать ей скорую. Тетя Надя стояла одна, прямая и спокойная, с сухими глазами. Аня слышала, как шептались соседки осуждающе: «Вот ведь сухарь, ни слезинки, а это же мать! Смотрите как младшая убивается, а этой хоть бы что!». Тогда Аня тетю не понимала и тоже посматривала на нее осуждающе. Бабушка последние три года лежала парализованная, но тетя Надя работу не бросила, благо работала школьной учительницей, потому успевала бегать и на уроки и домой: кормить и мыть ее.

Пачка писем была не толстая, конверты все аккуратно вскрыты. Аня развязала ленту и письма неожиданно выпали из ее рук, выпорхнули как белые птицы, но не взлетели, а упали неровным веером. Она присела на корточки и принялась собирать их. Письма оказались почему-то не тете Наде, а от нее. В той части, где писался получатель, была указана воинская часть и фамилия имя отчество, ничего не говорившее Ане: «старший лейтенант Плахотников Сергей Иванович». Она никогда не слышала, чтобы хоть кто-то: мама или бабушка, да и сама тетя Надя когда-то вспоминали о таком человеке. Может это их родственник? Как же письма ему оказались опять у тети? Аня достала одно из них и начала читать:

«Здравствуй, дорогой и любимый мой Сереженька!» начиналось оно, и Аня стразу поняла, что никакой это не родственник. «Чужие письма читать нехорошо!», это Аня твердо знала. Тетя умерла, но от этого ее личные письма не перестали быть личными! «А с другой стороны, читаем же мы письма Пушкина, Толстого и других писателей, значит можно и тети Надины, раз она умерла», начала уговаривать себя Аня. Сама то она никогда не читала никаких писем писателей, что ей до них, а вот письма тети Нади, у которой, оказывается, был когда-то и дорогой, и любимый, а не была она как судачили все, только синим чулком и старой девой, прочитать очень захотелось.

Тетя, как оказалось, в молодости была не лишена литературного таланта, письмо было написано так, что Аня читала и не могла оторваться, хотя в нем тетя, тогда еще студентка, описывала совершенно банальные вещи: как ходила с подругами гулять, как забавно шутит один старенький профессор у них в институте, всякие бытовые мелочи. И в конце уже после слов «Люблю и целую» была приписка: «Не могу дождаться, когда приеду к тебе этим летом и мы с тобой будем вместе и никогда больше не расстанемся!». Аня никогда не слышала, чтобы тетя уезжала куда-то, хотя, судя по дате, тетя ездила к своему Сереженьке задолго до Аниного рождения, только, наверное, они все-таки почему-то расстались.

– Мама, а кто такой Плахотников? – Аня не стала откладывать выяснение в долгий ящик и позвонила маме сидя на полу среди писем.

– Кто? – не расслышала или не поняла мама.

– Плахотников Сергей Иванович, – уточнила Аня и добавила еще, – старший лейтенант.

Мама молчала на том конце соединяющего их телефоны сигнала. Аня даже вначале решила, что их разъединили и крикнула в трубку:

– Алло! Алло! Ты меня слышишь?

– Слышу, не кричи, – ответила ей мама сухо, – откуда ты узнала это имя?

– Я разбираю вещи тети Нади, – начала объяснять Аня, но мама перебила ее:

– А тебе никто разве не говорил, что чужие письма читать некрасиво?

– Да, мама, я понимаю, просто так случайно получилось, – попыталась оправдаться Аня, но мама вдруг бросила трубку.

Ане стало ужасно неловко, она быстро собрала конверты, сложила их в неуклюжую и неровную пачку и попробовала снова перевязать лентой как было раньше, но тут ей бросилось в глаза письмо, оказавшееся в этот раз на самом верху. Конверт был подписан совершенно другим почерком, более размашистым, с сильным наклоном. Адреса были те же, и получатель все тот же Плахотников, но почерк явно не тётин, хотя и смутно Ане знакомый. На конверте, там, где всегда печатали картинки была красная роза и подпись под рисунком «С Праздником!».

Конверты с тётиными письмами неизвестному Сереже всегда были пухлые, она писала много, и частно внутри лежал даже не один, а два двойных листа, вырванный из тетради, исписанных ее аккуратным почерком. Этот же конверт был тонок и худ, разорван он был неровно, а потом, должно быть кто-то аккуратный, как смог, подравнял зачем- то ножницами его край. Внутри лежал листок, на котором было от силы десять строк, написанных тем же размашистым почерком. С трудом разбирая слова, Аня прочитала:

«Здравствуйте, Сергей Иванович. Пишет вам доброжелатель, который считает, что вы должны знать правду. Пока вы защищаете южные границы нашей Родины, та, которую вы считаете невестой, обманывает вас. То, что она пишет вам в письмах, неправда! У нее скоро будет свадьба с соседом, Кириловым Димкой и она во всю к ней готовится. Ваш друг»

– Что за чушь?! – спросила сама себя вслух Аня и перечитала письмо еще раз. Кириловы были всю жизнь соседями дедушки и бабушки. Старые Кириловы умерли, а их сын, дядя Дима рано женился и теперь у него уже были внуки – школьники. Мама часто любила вспоминать, что дядя Дима в молодости был в нее влюблен и даже сватался как-то по-глупому, отчего всем было неловко. Рассказ этот повторялся множество раз и обрастал новыми, никому не нужными подробностями. Тетя Надя тоже, как и все, слушала его, но никогда сестру не поправляла и не говорила ей: «Что же ты такое говоришь? Это же мой жених был! Это у меня с ним должна была быть свадьба и ради него я бросила какого-то старшего лейтенанта, служившего где-то в Средней Азии!». Ничего этого тетя Надя на семейных застольях не говорила, сидела молча с краю, и вставала первой убирать со стола грязную посуду. И бабушка маму не поправляла, а она то точно должна была знать, чей дядя Дима был жених. От письма во рту остался неприятный привкус, вроде бы Аня съела что-то несвежее.

Конверты она вначале хотела положить обратно в шкатулку, но подумала, что по-хорошему, наверное, их лучше сжечь. Нет больше тети Нади, наверное, нет и того старшего лейтенанта, зачем оставлять то, что кто-то посторонний может прочитать. Квартиру тетя завещала ей. Это была неожиданность для всех. Мама уже строила планы как она будет ее сдавать, даже не стеснялась рассказывать об этом на поминках:

– Хоть поживем теперь как люди! – говорила она с пьяной слезой в глазах, вроде бы до этого они с отцом бедно жили. Через пару месяцев неспеша пошла к нотариусу вступать в наследство, а там ее ждала такая неожиданность – есть завещание, и ее в завещании нет.

Мама тогда начала подбивать брата оспаривать завещание. Звонила ему по скайпу в Штаты, где тот работал программистом, пока он не сказал четко и ясно:

– Мам, мне это конура не нужна! Она Аньке завещала? Вот пускай ей и будет!

Тогда мама перестала прятаться за ширмой «вы оба мои дети и хорошо, чтобы квартира была вам пополам» и начала открытую войну с Аней:

– Это квартира моих родителей! Наше родовое гнездо! – сообщила она Ане голосом умирающей, – значит я имею право на нее больше, чем ты.

Неожиданно папа не поддержал жену и прекратил эту чуть было не начавшуюся тяжбу. Аня очень страдала из-за происходящего и даже думала уже пойти и отказаться от наследства. Мама дулась на нее, но потом вроде бы простила, тем более что пока Аня переезжать в квартиру не собиралась:

– Что тебе там одной делать? – говорила ей мама, – живи с нами как жила.

Так они и помирились.

Вечером мама спросила у Ани за ужином вроде как между прочим:

– А где письма?

– Какие письма? – Аня притворилась, что и думать о них забыла.

– Те, которые ты нашла у тети в квартире, – подчеркнуто равнодушно уточнила мама.

– Я их уничтожила, – соврала Аня, – ты абсолютно права, мама, чужие письма читать некрасиво.

Когда родители ушли к себе, Аня села в своей комнате и начала раскладывать письма по датам. Ей страшно захотелось разобраться, что же все-таки случилось.

Тетя Нина писала своему Сереже не долго, а может письма не все сохранились. Первое письмо, судя по штемпелю на конверте, было написано еще зимой, в феврале, последнее – в июне одного и того же года. Получилось вместе всего двенадцать писем и тринадцатое – от недоброжелателя. После него было письмо от тети своему Сереженьке полное отчаянья и боли. В нем она просила, оправдывалась, клялась, что по-прежнему его любит, просила не быть к ней таким жестоким и несправедливым, обещала приехать и все объяснить. «Ага, значит было у них все-таки что-то с соседом!», подумала Аня, рассуждая, что если бы не было, то зачем оправдываться.

– Ты чего не спишь? – на пороге комнаты стояла мама, похожая в ночной рубашке на приведение.

– Все, все, ложусь! – Аня попыталась спрятать тетины письма, но мама заметила.

– Это что у тебя? Письма? Я же велела их не трогать!

– Кто такой этот Сергей? – не унималась Аня.

– Никто! – резко ответила мама, – дай сюда! – и протянула руку.

– Зачем они тебе, я их уничтожу!

– Я сказала: немедленно дай сюда!

– Нет! – Аня упрямо загораживала письма, – они же чужие, ты сама сказала!

– Ах так!

Тут проснулся отец и крикнул из спальни:

– Что случилось?! Мария, ты где? – позвал он жену.

Мама стиснула зубы и шумно выдохнула, а только потом ответила мужу:

– Я тут! Все нормально, – и вышла из комнаты, напоследок зачем-то еще раз оглянувшись и посмотрев выразительно на дочь.

Аня спросила за завтраком специально при отце:

– Мама, кто такой Плахотников?

– Да что же ты все не уймешься! – казалось, что мама готова швырнуть чем-то в Аню.

– Какой Плахотников? – отец был поглощен едой, но вопрос услышал.

– Да вот, папа, я нашла тети Нины письма в квартире, – и Аня протянула папе одно из них.

Отец взглянул лишь мельком:

– А у вас похожие почерки, Мария! – сказал он жене.

Аня показывала отцу то самое письмо, после которого тетя зачем-то оправдывалась перед своим старшим лейтенантом, письмо от «доброжелателя».

– Ага, я тоже ночью это поняла, – согласилась с ним Аня и выразительно посмотрела на мать.

– Это была просто шутка, – ответила та и пожала плечами, – детская шутка. Сестра меня, между прочим, простила, так что все забыто.

Золотой человек. Расстрельное дело.

«Именем …советской социалистической… Пирятин Егор Иванович … приговаривается… к высшей мере наказания, расстрелу, с конфискацией всего принадлежащего ему имущества…»

Катерина больше ничего из оглашенного приговора не услышала, упала в обморок. Ее вывели из зала, дали воды. Адвокат, а вернее государственный защитник, потому что на адвоката денег у нее было, предупреждал, что так и будет. Он ей сказал: «Дело это на самом высоком контроле, в Москве, тут важнее сына вашего спасти, ему срок уменьшить, а мужу высшая мера будет однозначно, ни на что другое и не надейтесь, разве что бог поможет». Катерина решила, что раз такой человек намекнул, что Бог может помочь, то надо значит пробовать. В церковь не пошла, там одни стукачи в погонах, расскажешь что-то на исповеди, а они донесут куда им положено. Когда-то женщины на их улице рассказывали, что живет в лесу рядом с городом святая, Алипия или Олипия, Катерина не запомнила. Люди к ней ездят со всей страны, просят за своих близких, а она помогает. Где точно найти эту святую, Катерина не знала, спросить после случившегося было не у кого – вся улица ее сторонилась, а Голосеевский лес огромный. Катерина надела платок и направилась на автостанцию возле рынка.

Таких же как сама, увидела сразу. В сторонке от всех стояло несколько женщин, одетых как в дорогу – тепло и немарко, и тихо переговаривались. И то ли по косынкам на головах, то ли еще по чему, догадалась, что они верующие. А что верующим у них на окраине делать? Все едут или в Лавру, или во Владимирский собор, остальное то все закрыто. Женщины тоже ее заприметили:

– Не подскажите, где тут у вас цветочки купить можно? – спросила у Катерины старшая из них.

– Какие? На кладбище? – уточнила Катерина.

Женщина суеверно перекрестилась:

– Боже упаси! Для живого человека!

Так разговорились, и выяснила Катерина, что матушка Алипия денег с людей не берет, просит только, чтобы приносили ей цветы. Женщины, хотя и приехали издалека, знали, как ее найти.

– Хижина у нее в лесу.

Катерина удивилась, как это, сама живет в лесу, в какой-то хижине и не боится.

– Так в лесу людей нет, а животные ей не страшны, – объяснили ей женщины.

Все купили по букетику тюльпанов, а Катерина даже три, это значит за каждого из ее мужиков по одному. Но видать святая оказалась не такая сильная, раз так все дело закончилось.

А вот с защитником ей повезло. Он был пожилой уже, давно работал, всех в суде знал, и его все знали, потому он сразу сказал Катерине, что на младшего, на Валерчика, ничего у прокуратуры нет несмотря на то, что тоже в свое время пошел на завод работать по настоянию отца.

– Будет у нас династия! – объявил тогда Егор, – а у нас династии уважают!

Валерчик хотел в мореходку поступать, а пришлось идти в ПТУ, спорить с отцом было бесполезно. Дима, старший, тот сразу сдался, он никогда ни с кем не спорил. Учился в школе хорошо, но Егор велел после восьмого идти учиться на монтировщика.

– Знаешь, какие у них зарплаты? – говорил он и плотоядно облизывал губы, – да еще и от выработки платят! У нас есть такие, что в месяц по двести пятьдесят целковых зашибают, а то и больше!

Сам он, даже перейдя на завод, получал сущие копейки, наверное, меньше только уборщицы зарабатывали, а ведь у него работа вредная.

– Зато в пятьдесят пять выйду на пенсию, – говорил он Катерине. Ага, вот и «вышел», как раз в пятьдесят пять.

Ее еще из дома не выселили, да и было непонятно, отберут его, или нет. Из окон виднелся он, завод, который погубил их семью. Зажигалась вечером над проходной вывеска. Первого слова не видно – деревья закрывают, но дальше хорошо видны слова «ювелирный завод».

Диме «дали» пять лет.

– Это минимум, меньше нельзя никак! – объяснил Катерине защитник.

– А конфискацию за что? У него же не нашли ничего! – возмутилась она.

– Потому что статья такая. Благодарите бога, что их в банду не переквалифицировали.

Что-то много он о боге говорит, этот защитник, ну да ладно, главное он то сделал: Валерчик по делу прошел как свидетель, а Диме – минимум «дали». Вот и вылезла Егору боком его «династия».

Познакомились они на танцах. Чуть позже Катерина поняла, что это был первый и последний раз, когда Егор вообще куда-то помимо работы пошел. И тогда же догадалась, что все, надетое на нем в тот вечер было чужое, одолженное ребятами из общежития. А дело было в Катиной подруге Людке. Та познакомилась днем с парнем на трамвайной остановке, но встречаться с ним вдвоем вечером на танцах отказалась. Объявила, что приведет подругу, ну а тот взял Егора. Люда с тем кавалером больше встречаться не стала, вышла через год замуж за лейтенанта и уехала с ним куда-то, а Катя с Егором поженились.

Катя была приезжая, Егор вначале говорил, что тоже, а потом вдруг объявил, что мамаша у него имеется и даже тут, в городе живет. Катя сильно удивилась, как такое может быть, ему бы место в общежитии не дали бы, но оказалось, что мамаша от Егора официально отказалась и по документам он ей и не сын вроде. История была непонятная, Егор в подробности не вдавался, но Катя как-то догадалась, что случилось что-то в войну, а вот что, так и не узнала.

Вначале они жили в общежитии как все, работали на «Кондитерке», так в городе называли кондитерскую фабрику имени Карла Маркса, Катя в цеху на конвейере, муж – слесарем. Денег получалось впритык, а тут еще Дима родился. Катя уже думала отвезти ребенка своим в село, как вдруг Егор объявил, что его мать хочет их видеть и познакомиться. Так Катерина первый раз попала в этот дом. Тетка, которая их встретила, пугала ее: спитое лицо, шрам через всю щеку. Егор говорил матери «Вы», она же к нему вообще никак не обращалась. А к Димке сразу прикипела.

– У меня живите, – неожиданно предложила, – а я за малым посмотрю.

В домике было две комнаты и закуток, служивший кухней. Одну из комнат свекровь выделила им.

Катерина бы сейчас уехала куда-то отсюда, чтобы не видеть надписи этой яркой над проходной, только уезжать ей было некуда. На заседания ходила она одна. Валерчик, как показания дал, сразу же перестал. Уже завербовался на север, газ качать для страны, просто пока шел суд, действовала на него подписка, потому не мог еще. Отсюда съехал, жил у приятеля где-то. Что за приятель, какой адрес, матери не говорил. Жена Димы вообще ни на одном заседании не была. Но ее Катерина не винила, двое детей у них, ей жизнь как-то надо устраивать. На развод она уже подала. Катерина сидела на заседаниях одна одинешенька, никого рядом: ее родня далеко, а у Егора родни не было, несмотря на то, что все его деды-прадеды в этом городе родились, и тут же все и похоронены. Увял род, никого не осталось. А так зал был полон. Казалось, весь этот завод тут, вся их улица, пришли посмотреть, позлорадствовать.

Вначале, когда еще надеялась, что это глупая ошибка, и как-то все уладиться само, Катерина внимательно слушала выступающих. Было их множество, от бухгалтерии только человек десять, толстых наглых теток, сплошь увешанных золотыми украшениями. Прокурор показывал им какие-то бумажки, подшитые в большие книги, и они рассказывали о том, что воровал только Егор, а у них все сходилось до грамма, вот посмотрите сами. Катерина никого из них не знала, кроме Лузиной, которая жила по соседству с ними. Она тоже выступала и врала, глядя прямо в глаза судье:

– Нет, не знала я Пирятина, так «здрасти-до свидания», и дома никогда у них не была.

Катерина вначале хотела вскочить и крикнуть на весь зал: «Да что же ты врешь?!», но потом увидала взгляд защитника и смолчала. Он ей сказал после заседания:

– Не следует вовлекать лишних людей в это дело, поверьте. Так ваш муж один по делу проходит, а так потащит за собой кучу народа, и главное, сыновья ваши уже будут такими же фигурантами дела, как он.

Катерина ему поверила. Посоветоваться было не с кем: ни с Егором, не с Димой ей свиданий не давали, а Валерчик сразу сказал, что он не хочет даже слушать об этом деле.

Егора арестовали на работе. Катерина пошла на рынок в то утро, а когда возвращалась, увидала, что на их улочке, тихой и сонной обычно, особенно в утренние часы, оживленно и многолюдно. Подошла поближе и поняла, что это возле их дома толпа, побежала быстрее, боясь услышать страшные новости, что что—то случилось с мужем или сыновьями, а услышала другие, не менее страшные. Вначале ничего не могла сообразить. Мужчина в костюме, с двумя милиционерами в форме показала ей листок, заполненный неразборчивым почерком и тут же спрятал его обратно, в дерматиновую папку, после они культурно подождали в сторонке, пока Катерина открыла дрожащими руками дверь и вошла, и только потом зашли и сами. Она ничего не понимала и этому мужчине пришлось повторить ей еще раз, что муж ее арестован, а сейчас у них в доме будет проведен обыск.

– Вы что искать будете? – все равно не поняла она, но мужчина этот ей не ответил, а один из милиционеров хмыкнул и сказал:

– Золото, гражданочка.

– Демонстрировал ли подсудимый признаки наличия у себя нетрудовых доходов? – спросил на суде прокурор у председательши месткома Козуб.

– Нет, ну что вы! Он тщательно маскировался под очень бедного человека, которым, конечно же, не являлся. Ходил, знаете ли, и зимой, и летом в кирзовых сапогах и телогрейке.

– Вот как! – многозначительно ответил на это прокурор.

Тогда Катерина опять хотела вскочить и крикнуть, что не с чего им было по-другому жить. Она с работы ушла по инвалидности, ее пенсия и Егора восемьдесят рублей – все деньги, как на такое прожить? Да она на рынок ходит в самые задние ряды, где стоят бабульки, уже собирающиеся на автобус, торгуется там за каждую картошку, за каждое битое яйцо, но защитник опять посмотрел на нее выразительно, и Катерина смолчала.

Обыск шел весь день. Понятыми позвали соседей, Сухоцких. Те стояли, зыркали глазами по сторонам. С ними была давняя вражда, еще со времен, когда была жива свекровь. Не могли они поделить грушу на границе участков. Груша вроде как со стороны Сухоцких росла, но со временем начала клониться в сторону Катерины с Егором дома и на их же двор сбрасывала свои маленькие, гнилые плоды. Теперь вот радуются, что они победили. Вначале милиционеры ничего не нашли. Перевернули кровати, вытряхнули вещи из шкафа, высыпали всю крупу и сахар, но все зря.

– Тут кто живет? – спросили, заходя к Валерчику в комнату. Там тоже все вверх дном подняли. Старший их уже начал заметно нервничать. Катерина слышала, как он зло шипит на милиционеров:

– Не может такого быть! Ищите лучше!

Но когда пришли еще люди с инструментом и подняли полы, то нашли, конечно. Сорвали потолки, пробили станы. Описывали до двенадцати ночи. Понятые заснули в изнеможении на стульях.

«Так вам, сволочам, и надо!», злорадно подумала Катерина. Она же сидела на табурете прямая, сна ни в одном глазу. Прочитала внимательно и подписала протокол:

« … обнаружены 3 (три) килограмма 186 грамм металла, внешне похожего на золото в слитках неправильной формы и разного размера…», а дальше опись всех этих слитков, ниже « … и перечень ювелирных украшений в количестве пятьдесят одна штука…» и опять на три листа описание.

Спроси кто у Катерины как прожить на сто тридцать рублей в месяц, да так чтобы еще и сыновей вырастить, так она расскажет. Вся ее жизнь прошла в экономии, в беготне по рынку, в готовке из ничего. Никогда, ни копейки Егор ей сверх своей заплаты не дал. Но и меньше тоже: не пил и не курил, на работу ходил пешком, благо работа – вот она, из окна видна. А то, что премий никогда не было, так у него на участке регенерации какие премии, у него же экономии нет, а в ювелирной промышленности только за экономию полагалась премия.

– Это что за регенерация такая? – спросила его Катерина, когда он неожиданно уволился из слесарей с «Кондитерки» и перешел сюда, простым рабочим.

– Раз в месяц собирают по всему заводу тряпки всякие, на которые золото могло попасть, и сжигают, а потом в кислоте растворяют, – объяснил он.

– Так ты вроде как истопник?

– Вроде как.

И все, о его работе они больше и не разговаривали. Катерина не лезла в его дела, видела, что Лузина заходила иногда, они шли с Егором на кухню, там шептались недолго. Катя мужа не ревновала, понимала, что по работе разговор, ей это ни к чему слушать. Дима, как пошел работать к отцу на завод, иногда при разговорах присутствовал, но чаще нет. А Валерчик поработал месяц и вдруг резко объявил, что увольняется.

– Что еще выдумал?! – крикнул на него отец, – я тебя еле на литье пристроил, думаешь, ты один туда хотел попасть.

– Я туда не хотел! Я в мореходку хотел! – крикнул в ответ Валерчик, – не хочу я об ваше золото пачкаться!

Катерина тогда еще удивилась, как это об золото пачкаются, оно же не маркое. Егор злился страшно, велел возвращаться обратно, но Валерчик отказался категорически, а потом что-то еще такое добавил, совершенно Катерине не понятное, но очень действенное, потому что отец сразу же и окончательно от него отстал.

Она когда к матушке Алипии ходила, то та ей странную вещь сказала. Вышла из своей хижины, больше похожей на шалаш, обвела толпу, ждущую ее, взглядом и вдруг выхватила из нее Катерину:

– Поди сюда!

Катерина, робея, подошла, протянула цветы. Матушка цветы не взяла, а заглянула в глаза Катерине внимательно. Взгляд у святой был безумный, пугающий:

– Проси! – велела она.

Женщины, с которыми Катерина на вокзале познакомилась, ее уже просветили. Матушка желаний не исполняет, а говорит только, что будет. Потому «проси» значит у нее «спрашивай», а вопрос можно задать только один. Вопрос у Катерины был заготовлен заранее:

– Как все устроится?

Блаженная покрутила головой как птица во все стороны, вроде бы пытаясь увидеть ответ в ветках деревьев вокруг и сказала:

– Устроится! Устроится!

За спиной Катерины раздался благоговейный шепот. Но ей такого ответа было мало:

– Как? Как устроится?! – спросила она настойчиво.

Но матушка не рассердилась, что Катерина переспрашивает, а сказала кротко:

– Золотой человек все устроит.

Кто этот «золотой человек» Катерина не поняла, а уточнить уже не получилось, кинулись к матушке Алипии другие пришедшие, оттеснили Катерину, затолкали. Все свое спрашивали, за свое переживали.

Вначале Катерина думала, что святая так назвала защитника, тот много для них делал, потом следователя, это он решил, что и Катерина, и Валерчик ничего не знали и из подозреваемых они стали свидетелями, потом стала надеяться, что это, наверное, судья – золотой человек.

Дом у нее все-таки отобрали, выселили, хотя идти ей было некуда, она была там только прописана, а участок и сам дом оформлен был покойной свекровью на сына, потому и конфисковали. Валерчик уехал, куда точно, неизвестно, даже не попрощался. Диму отправили по этапу в лагерь. Защитник сказал, чтобы она не волновалась, он апелляцию подаст и вообще при хорошем поведении, Диму через три года могут выпустить на поселение. Катерина слушала, кивала головой. Решила она пока ехать в свое родное село, раз ее отпустили. Собрала вещи, которые ей разрешили взять, получился небольшой узел.

Огород им во время обыска сильно перекопали. Но в огороде ничего не было. Катерина в дупло груши положила кулечек. Решила, найдут – значит так и будет, а не найдут, это ее будет, если Егора поймают с его подельниками. Он, конечно, ничего не знал, думал, наверное, что просчитался, а может уже и не считал вовсе. Разворачивать кулек не стала, быстро спрятала в карман, пока никто не увидел. А как отошла подальше от своего бывшего дома, развернула и убедилась, что все на месте: сережки, кольцо и брошь небольшая – на первое время хватит.

Жертва

– Николаевна, слышала что случилось?! – соседка Мария подошла к окну и пыталась заглянуть внутрь комнаты сквозь занавешенные тюлевыми занавесками окна, даже сложила ладони козырьком, чтобы получше разглядеть, что там, внутри.

Вера Николаевна кряхтя нехотя встала с дивана.

– Что такое? – открыла она окно.

Мария отпрянула от неожиданности:

– Ой, думала тебя дома нет!

"Заглядывала тогда зачем?" , подумала про себя Вера Николаевна.

– Так слышала? Нет? – возбужденно спросила Мария.

–Нет. Спала плохо, только встала.

–Хорошо тебе самой: когда хочешь легла, когда хочешь встала, не то что я – ни днем ни ночью покоя нет…

– Так что ты хотела сказать? – перебила соседку Вера Николаевна.

–А! Да! Сергеевну убили!

– Как убили?!

Татьяна Сергеевна жила в их доме, в соседнем подъезде с сыном Игорем. Вера Николаевна, когда работала учительницей в школе, была у него классным руководителем, семью их отлично знала, и Татьяну Сергеевну, и мужа ее покойного и старшую дочь Надю. Эта близость произошедшей трагедии сильно сжала и без того ее больное сердце.

Мария, явно довольная уже произведенным эффектом, горячо заговорила:

– К ней утром пришли из собеса, а она все, того, лежит в луже крови. Голова проломленная! И не дышит!

– Кто убил? Грабители?!

Мария махнула рукой:

– Какие грабители? Что там красть! – и, понизив голос, казала, – сынок и убил, ее любимый Игорёшка!

Имя жертвы Мария произнесла с нескрываемой брезгливостью.

– Была же семья как семья и посмотри, что стало! – возмутилась она. Вера Николаевна в ответ промолчала. Она хотела спросить Марию, задержали ли Игоря, но решила, что не стоит, все равно рано или поздно узнает, помочь ему сейчас она никак не сможет, только даст повод Марии для разговоров.

Так и вышло. Полицейские пришли к Вере Николаевне сами. Вернее один пришел, а другой парнишка тут же начал звонить, а потом и нетерпеливо стучать в соседнюю дверь, к Антонюкам.

– Нет их, на даче, – сказала Вера Николаевна, открывшая дверь. Молоденький полицейский не поблагодарил и молча пошел наверх.

– Извините, у нас поквартирный опрос, – сказал тот, что позвонил к ней. Он, в отличии от коллеги был культурнее, поздоровался, представился по всей форме, показал удостоверение.

– Да вы проходите! – предложила ему Вера Николаевна, – не удобно же так, в подъезде.

Полицейский немного помялся на пороге, но зашел, от чая, правда отказался.

– Вы тут давно живете? – спросил он Веру Николаевну после того, как все выспросил и переписал данные ее паспорта.

– Почти всю жизнь.

– Покойную Белошееву Татьяну Сергеевну хорошо знали?

– Неплохо. Я была учителем математики в школе, в которой учились ее дети, а у младшего сына была классным руководителем.

– Очень интересно, – ответил на это полицейский, – а вы их родственников, знакомых знаете? Можете предположить, где сейчас прячется сын покойной?

– Игорь пропал? – спросила Вера Николаевна, а полицейский в ответ хмыкнул:

– Ну можно и так сказать.

– У них есть какая-то родня, но не близкая, и живут далеко отсюда.

– А дочь покойной? – спросил полицейский, перед этим заглянув в свои записи.

– Да, дочь есть, но она не общается давно с родителями. Даже на похороны отца не приехала, такая вот у них дочь выросла, – сказала Вера Николаевна с горечью.

– А чем занимается, где живет, знаете?

– Вроде бы в областном центре, – ответила с сомнением Вера Николаевна, – но я неуверена. Она, знаете ли, такая…– и замялась, подбирая слово.

– Какая такая? – с интересом спросил полицейский.

– Нелюдимая! Вот, нелюдимая она! – обрадовалась, что подобрала правильное слово, – ни разу на встрече выпускников не была, ни с кем из школы не общается. Как уехала в институт, так сразу нос задрала, даже к родителям приезжала раз в полгода, а потом и вовсе перестала.

– А брат у нее не такой?

– Не такой! – подтвердила Вера Николаевна, – Игорек – очень славный мальчик, очень, остался с родителями и никуда не уехал, как эта вертихвостка. Он даже не женился, с мамой живет, то есть жил…, – Вера Николаевна запуталась немного.

– Это, допустим, сомнительное достоинство как для мужчины, – пробурчал себе под нос полицейский, но Вера Николаевна, решившая вначале, ни во что не вмешиваться, вдруг распалилась и начала горячо защищать «мальчика»:

– Поймите, он очень славный парень! Очень! Все его в школе любили, да что любили, обожали! Он был душа компании! Неформальный лидер класса, можно сказать! Его сестра такая безликая, серая посредственность, а он – яркий как звезда. Даже удивительно, что в одной семье родились и выросли настолько разные дети!

Она могла бы рассказать еще больше, но полицейский почему-то перестал записывать, закрыл блокнот и сидел с явно скучающим видом. Вера Николаевна осеклась и споткнулась на полуслове.

– Вы считаете, что это неважно?

– В принципе да, – согласился он, – его отпечатки повсюду, и на ножке табуретки, которой он мать убил, так что все его успехи в школе нам не интересны. Но если вдруг он выйдет с вами на связь, ну мало ли, прошу немедленно позвонить и сообщить, а иначе будете считаться как укрывающая убийцы.

Он встал и направился к двери, и только тут Вера Николаевна поняла, что была некая нелогичность в сказанном полицейским, вот недаром она математик и сразу это заметила:

– Простите, молодой человек! – крикнула она ему.

Полицейский обернулся.

– Вот вы сказали, что там повсюду отпечатки Игорька, но как это так, ведь вы его не задержали, откуда они у вас? – спросила и, довольная собой, прищурилась, вот как я вас. Но полицейский совершенно не смутился и ответил:

– Так он – наш давний клиент, изготовление и сбыт наркотиков, есть такая статья, так что задерживали вашего славного мальчика и не раз. И еще, – он вроде бы сомневался, говорить Вере Николаевне или нет, но решил сказать, – у непосредственных соседей покойной совершенно другое мнение о нем, отличное, скажем так от вашего. Он и отца покойного бил, и мать поколачивал, а сестра да, сбежала из этого дурдома. И да, никто не знает, где она, настолько ей семейка сумасшедшая надоела. Между прочим, ваш душа компании ни разу не сидел, потому что родители его «выкупали» регулярно, – а потом и вовсе Вере Николаевне нагрубил, потому что сказал, – надеюсь вы больше в школе не работаете?

Она потом пол дня лежала на диване не вставая, так ей было больно и обидно, но уже не за Игорька, а за себя.

Желанный ребенок

Люба страшно хотела детей. До дрожи, до обморока. Она даже в лице менялась, видя чужих малышей на улице. Мы все это знали, потому старались лишний раз при ней о своих не говорить, потому что у нее детей не было.

Люба же не скрывала, что она завидует всем нам. Мы относились к этому с пониманием. Сугубо женский коллектив – это ведь не только сплетни и зависть, но и поддержка тоже. Потому, когда Люба уходила на больничный, ложась в больницу на очередное обследование, мы просто делили между собой ее работу, не требуя у начальства доплату за совместительство.

Однажды Вика не выдержала и сказала:

– Почему бы не взять ребенка из детдома, ну раз так хочется?

Мы не успели на нее зашикать, как Люба ответила кротко:

– Виталик не хочет. Говорит, что нужен только свой, а другого ему и даром не надо.

И мы все, которые наблюдали за Любиными попытками родить, ее мучениями, ужасным состоянием после очередного курса гормонов, все больше ненавидели ее мужа.

Люба вышла замуж немолодой, это сейчас в тридцать лет нормально, а тогда уже считалось, что даже как-то неприлично. Но родители ее, простые деревенские жители, сделали свадьбу для единственной дочери богатую и огромную. Люба светилась от счастья в красивом с длинным шлейфом платье, а рядом с ней оказался какой-то невзрачный паренек, даже на вид младше ее и на пол головы ниже. Теперь Любины родители зарабатывали на ее лечение: растили свиней и бычков, построили теплицу, в которой к Восьмому марта выращивали тюльпаны, а потом, быстро выкопав луковицы, засаживали все первой зеленью, а после – помидорами. Пахали как проклятые. Люба рассказывала нам об этом так же кротко, как о своих неудавшихся беременностях и мы злились страшно на ее мужа, который вынуждает стариков так работать.

Когда все лечения были испробованы, кто-то подсказал Любе, что в Москве есть профессор, первый в СССР, проводящий процедуру, которую сейчас делают много где. Называлось ли это, тогда как сейчас ЭКО, уже не помню, но Люба загорелась этой идеей и говорила теперь только об этом. Ее родители взяли на откорм еще пару бычков.

Через полгода Люба с мужем поехали в Москву. Вернулась она окрыленная. Рассказала, что вот ведь дура наивная, думала, приедет и дело в шляпе, а оказалось у профессора очередь на два года. Но Люба была очень настойчива в своем желании и, перехватив профессора, прямо во время обхода, упала перед ним на колени. Она кричала, что ей уже тридцать шесть и это ее последний шанс, рыдала и хватала его за ноги, ее не могли оттащить, и тогда он вынужден был ее принять. Рассказывая это, Люба светилась от счастья. Сейчас профессор выписал ей кучу лекарств и отправил их принимать и сказал, что через три месяца он ее ждет.

Мы переживали и болели за Любу. Первая попытка оказалось неудачной. Люба рыдала целыми днями. Через три месяца они с Виталиком поехали в Москву снова. Профессор был против, просил повременить, чтобы организм восстановился, но Люба ждать не желала. В квартире была оборудована детская и Люба скупала у спекулянтов за любые деньги дорогущие детские одежки.

Вторая попытка тоже была мимо. Дальше мы уже не считали. Это продолжалось несколько лет. Люба выглядела все хуже с каждой своей неудачей. Однажды она вернулась из Москвы особенно грустной – профессор сказал, что все, следующая попытка будет последней, дальше продолжать нет смысла. Люба, рыдая, ругала его:

– Он сказал, что раз Бог нам не дает детей, значит не надо, Богу виднее. Да кто он такой, чтобы свой непрофессионализм прикрывать Богом?!

Профессор был неплохой специалист, о нем даже по телевиденью была передача. Среди его пациенток были уже те, у кого было по двое или даже трое детей. Да, бывали и неудачи, профессор в интервью этого не скрывал. Наша Люба попала в их число.

Во время последней попытки выяснилось, что у Любы рак и уже неоперабельный. Это был страшный удар. Люба уволилась с работы. Вика пару раз пыталась навестить ее дома, но Виталик не пустил.

– Она не хочет никого видеть, – сказал он, потупив глаза. Откуда-то из глубины квартиры раздавались страшные стоны.

Мы все пришли на похороны Любы. Она лежала в гробу страшная, высохшая, не похожая сама на себя. На родителей ее тяжело было смотреть. Только Виталик вроде бы как-то даже подрос и расправил плечи.

Через год он женился. Вике позвонила Любина мать и рассказала об этом. Жаловалась, что он не отдал им почему-то Любины вещи, и еще много всякого. Вика рассказала нам, и мы еще раз утвердились в нашем мнении, что он гад и сволочь.

Столкнулась я с Виталием лет через десять после Любиной смерти. Я перешла на другую работу и первый же человек, которого я там встретила, был он. Я холодно поздоровалась и постаралась его избегать, насколько это было возможно. В коллективе его все если не любили, то уважали. Мне очень хотелось рассказать им, насколько они не правы. Виталий, вроде как почувствовав это, сам подошел ко мне первым.

– Я знаю, что меня не сильно любили Любины подруги, – начал он.

Я в ответ только пожала плечами. Виталий не смутился:

– Догадываюсь, что для этого у вас были причины.

Мне было неинтересно это слушать, и я попыталась уйти.

– Что вам рассказывала Люба? – неожиданно спросил он.

– А то ты не знаешь! – ответила я грубо.

– Не знаю. Но могу догадываться. Наверное, она говорила вам, что это я хочу детей? И что я заставляю ее делать все эти страшные операции, пить таблетки, от которых ее мутило, а ее родителей пахать как проклятых ради ее мечты?

– Так все-таки ее мечты или твоей? – уточнила я.

– В том то и дело, что ее, – грустно ответил он, – Люба вбила себе в голову, что нам нужен ребенок и только родной. Я предлагал взять сироту из детдома, но Люба была категорически против.

Я ему не поверила.

– А конфликт с ее родителями? – спросила я

– Какой конфликт? А, это ты о том, что ее родители решили, что я больше не могу жениться, потому что раз их дочь умерла, то и мне жить не зачем? Они старые, больные люди, мне их жаль.

– Ты забрал все Любины вещи! – напомнила я.

–Да, тут каюсь, отдал все в церковь, не посоветовавшись с ними. Но они так всегда истово верили, думал, что одобрят такой поступок, а оказалось, что им ее вещи были нужнее.

Я продолжала ему не верить. Тогда он сказал:

– Я специально женился на женщине с детьми. Не хотел второй раз пережить этот ад.

Оля сошла с ума.

Мама позвонила мне в среду вечером. Мы не созванивались с ней часто, да и обычно я ей звонила, а не наоборот, потому я испугалась:

– Алло, алло! Что случилось? – спросила я испуганно.

– Ко мне Оля Ковалева заходила, – ответила мама.

Я не сразу вспомнила, кто такая Оля Ковалева, решила, что мама рассказывает о ком-то из своих знакомых или бывших коллег по работе, но мама, догадавшись как-то, что мне нужны дополнительные данные, добавила:

– Оля Ковалева, которая училась с тобой в институте.

Только тогда я вспомнила. И страшно удивилась. Мы не были особо близкими подругами, да и вообще подругами нас назвать было тяжело. Мы познакомились на вступительных экзаменах, случайно выяснив, что приехали поступать в столицу из одного и того же богом забытого городка. Поступив, вместе поехали домой, порадовать родных. У Оли они были немного странные. Но не подумайте, что это какие-то сплетни, она сама мне так сказала. Дело было в том, что у Олиного отца был официальный диагноз – шизофрения. Он лежал по полгода в психиатрической больнице, попросту «дурдоме», находившемуся на окраине нашего города, окруженный соснами, вроде бы это противотуберкулезный санаторий, а не место, где ловят демонов. Демонов Олиного отца поймать не могли, и потому его выпускали через полгода обратно, в обыкновенную жизнь. Он пил таблетки и сидел безвольным кулем в кресле, но потом то ли организм начинал привыкать к лекарствам, то ли еще что-то, но у отца опять начинались приступы, и история повторялась. Оля рассказывала об этом настолько буднично, что рассказ ее напугал меня оттого еще сильнее. Отец не работал, а потому жили они с матерью с толпой престарелых родственников с обеих сторон, бесчисленными бабушками и тетушками, которые должны были помогать матери и Оле тоже справляться с отцом, когда его демоны начинали особенно буйствовать.

Оля проучилась со мной все пять лет, мы ездили с ней вместе на каникулы домой, но я жила в общежитии, а Олю устроили к какой-то очередной тетушке, которой повезло жить в столице, а потому она вносила свой вклад в усмирение бесов тем, что пустила провинциальную родственницу пожить к себе. Все эти обстоятельства, а особенно то, что Олины рассказы пугали меня похлеще какого-то хоррора, я старалась не общаться с ней лишний раз. Вот так и вышло, что подругами мы так и не стали. Правда Оля побывала у меня когда-то дома. Это было лет семнадцать назад и один раз. Мы приехали вместе и взяли с вокзала такси, но Оля вспомнила, что сунула свою куртку на вокзале в мою сумку, и нам пришлось зайти вместе ко мне домой, чтобы найти ее. Мне даже тогда показалось, что сделала она это нарочно, но да пускай. Куртку мы нашли, а моя хлебосольная мама напоила Олю с дороги чаем. И вот пожалуйста, спустя семнадцать лет, она нашла нашу квартиру.

Рассказывая мне о визите Оли, мама вздыхала особенно тяжело. Она всегда вздыхает, когда разговаривает со мной по телефону:

– Цены выросли, – вздох, – умер Егор Данилыч, сосед из третьего подъезда, – вздох, – рассада помидор плохо взошла, – опять вздох.

Сразу после института я поехала с подругой, другой, не Олей, конечно, на море, и там мы познакомились с двумя итальянцами. У нас были самые настоящие курортные романы, из тех, что всегда заканчиваются никак или плохо, но где-то что-то щелкнуло, колесико провернулось не в ту сторону, и теперь я живу в Италии. Мама была рада и счастлива пока не поняла, что я теперь всегда буду там жить, потому уже семнадцать лет я слышу эти вздохи.

– Оля ужасно выглядит, – сказала мама и вздохнула, – и она просила твой номер телефона.

«Ой, а вот это не надо!», прокричала я про себя на всякий случай и спросила у мамы:

– Надеюсь, ты ей не дала.

– Нет, конечно! – перепугано ответила мама.

Я уже раз сто просила ее не раздавать мой телефон направо и налево, и потому не сильно ей поверила, но мама добавила:

– Если бы ты ее видела, то поняла бы, что ей нельзя давать твой номер.

– Что с ней? – спросила я скорее только для того, чтобы поддержать разговор, и мама, понизив голос, сказала:

– Она сошла с ума.

Я вначале хмыкнула, а потом, вспомнив, что первое, о чем я подула, когда вспомнила кто такая Оля Ковалева, было раздвоение личности ее отца, решила не удивляться.

Мама продолжала со свойственным ей драматизмом:

– Она не в себе. Во-первых, пришла просто так, без предупреждения, а потом еще и начала рассказывать мне как ей тяжело живется. Ее отец наконец-то умер, как и большинство родни, и ее мама сказала ей, что она достаточно устала за свою жизнь, а потому теперь Олина очередь работать, а ей тоже хочется отдохнуть.

– Ну а во-вторых?

– Что «во-вторых»? – не поняла меня мама.

– Ты сказала: «во-первых», значит были и «во-вторых», – подсказала ей я.

– А, ну а во-вторых, она была вся в крови: руки, одежда и немного лицо. Согласись, это не совсем нормально.

Я онемела и еле нашла в себе силы спросить срывающимся голосом:

– А …теперь она где?

– Не знаю, – ответила спокойно мама, – она чаю попила и ушла.

– Как она чай пила? С окровавленными руками?! – в ужасе спросила я единственное, что смогло прийти мне в голову после услышанного.

– Ну почему же окровавленными?! – удивилась мама, – я велела ей помыть руки, она и помыла. А потом уже чай пила.

Клетка

Сварщик Алексей Петюнин уже который месяц сидел без заказов. Как так получилось, он и сам не понял: то был завален работой по самую маковку – не продохнуть, то вдруг раз, и в один день все закончилось. Сдал последний объект, варил ворота в одном не сильно элитном дачном поселке, и все, смолк телефон.

Жена Петюнина, Алина, как раз собралась в отпуск.

– Леша, деньги когда будут? – спросила она, – я уже маме сказала, что мы второго к ней

Жена ездила каждое лето к своей матери, Лешиной теще, в Данию. Да, вы все правильно прочитали. Хоть и был Петюнин теперь простым сварщиком, теща его, Мария Федоровна жила в Дании. Лет двадцать назад, еще до знакомства ее дочери с мужем-неудачником, будущая теща сама была невестой на выданье и познакомилась через брачное агентство с хроменьким и толстеньким Гансом, к имени которого Петюнин любил добавить «Христиан Андерсен». Познакомилась, вышла замуж и укатила, оставив Алину без присмотра, так она и спуталась с Петюниным. Хотя Алина вначале считала, что все отлично, и зря мама так думает про ее любимого, но тещу не проведешь – она сразу рассмотрела во что превратится рано или поздно ее жалкий зять.

Петюнин тогда был не простым сварщиком, да и не сварщиком вовсе, а держал на рынке две палатки с товаром по профилю и постоянную бригаду, ездил на объекты в костюме и при галстуке и сварочный аппарат в руки даже не брал, потому что не за чем было. Алина попыталась убедить маму, что та ошибается, но ошибалась как раз она, а не мама. От былого великолепия Алексея Петюнина не осталось и следа.

Вначале его подкосил кризис две тысячи восьмого. Пришлось быстро распродать весь товар чтобы рассчитаться с банком. Через шесть лет бригада стала меньше в два раза, заказы подешевели, а Леша вынужден был снова, впервые за столько лет, надеть спецовку. Жена, увидав Петюнина в рабочей одежде, рыдала, тогда как за покойником. И в тот же год впервые поехала в Данию без него.

– Так будет проще, Леша, – повторила она на прощание еще раз в аэропорту, – и ты от нас детьми отдохнешь.

С тех пор так и повелось: на лето Алина брала детей и летела к маме, а Леша Петюнин должен был накопить перед отпуском денег, а потом разрешал себе отдохнуть недельку-другую и опять принимался за заказы – готовился к возвращению семьи.

Еще через пару лет Леша уволил последнего из своих работников и стал выполнять заказы сам. Оттого пришлось брать только те, где не нужен был помощник. Заказы мельчали, деньги зарабатывались все сложнее.

Последний крупный заказ был у него еще прошлым летом. Деньги с него уже давно закончились. Петюнин всю осень и зиму перебивался копеечными заработками, так, чтобы раз в «Пятерочку» сходить. Пришлось продать рабочий грузовичок и теперь он ездил на старом, еще отцовском «Москвиче», потому звонок с утра вселил надежду. Звонила женщина:

– Алло, это Алексей? – спросила она хорошо поставленным голосом.

Петюнин рекламу давал везде, где мог. В «дорогих» местах писал ООО «Интеграл» и указывал телефон якобы отдела заказов, в местах по попроще – ИП Петюнин, а в совсем дешевых подписался именем Эльдар. Но нигде имя Алексей у него не фигурировало. Значит тетенька знала его не по рекламе.

– Да, – неуверенно ответил он.

– Мы с мужем заказывали у вас как-то балкон на дачу к родителям.

Понятно, что такая информация ему ни о чем не говорила, но на всякий случай он согласился:

– Да, да, конечно, помню.

Заказчица балкона решила уточнить:

– А вы сейчас свободны?

Петюнин был свободен. Виду он, конечно, не подал, а заговорил голосам деловым и отстраненным, как старался всегда разговаривать с потенциальными заказчиками:

– Не совсем. Заказов много, – сказал и даже сглотнул слюну от этой мысли. Вчера жена вытащила у него последних три тысячи и еще и посмотрела на него при этом вопросительно, показывая всем своим видом, что совершенно не понимает, как он смог докатиться до такой жизни.

Заказчица расстроенно спросила:

– Может найдете врем? Очень срочно надо! – в голосе ее прозвучало кокетство.

Петюнин был слаб на такие проявления и сразу же подумал, что вот уедет жена… Стоп! Тетка, которая звонила, ведь даже не представилась, как же тут фантазировать?!

Хотел было уже спросить ее имя, но вовремя остановился, и задал более правильный как для делового человека, у которого полно работы, вопрос:

– А что у вас за заказ?

– Надо сварить клетку, – ответила дама как ни в чем не бывало.

– Какую клетку? – удивился Леша.

– Обыкновенную. Но очень прочную.

– А размеры у вас есть? – поинтересовался он.

– Ой, размеров нет, – дама даже расстроилась, – но можно все на месте замерить.

– Я вообще-то на объект бесплатно не выезжаю…– начал было Леша, но тут же в телефоне что-то тренькнуло. Он посмотрел на экран: пришло двадцать тысяч. Ого! Вернее, раньше бы он даже глазом не моргнул на такую сумму, но не сейчас.

– Извините, Алексей, вязала на себя смелость и оплатила вам дорогу.

«Так это даже не аванс!», жадно застучало в голове у Петюнина, но он выдохнул и спросил спокойно:

– Где объект?

Дама назвала адрес. Петюнин не помнил такого адреса, точно там не бывал, хотя она вроде бы говорила, что он ее родителям балкон варил, ну да ладно. Сговорились на завтра на десять, и Петюнин повесил трубку. С мыслями, что жизнь налаживается, перебросил Алине «десятку». Вчера он слышал, как жена говорила с тещей по скайпу.

Голос тещи, искаженный тысячами километров из прилизанной до неприличия Дании, вещал, наставляя непутевую дочь:

– Ты что, собираешься с ним до старости мучаться?

– Ну мама, – слабо отбивалась Алина.

– Мы с отцом купили вам билеты, дожили! – она зачем-то назвала Ганса «отцом», вроде бы тот усыновил двадцать лет назад ее великовозрастную дочь.

– Мама, я верну!

– Что ты вернешь? Откуда у тебя с этим сварщиком появятся деньги? – голос тещи дрожал от возмущения, – слушай меня сюда! У нас тут поселился новый сосед, очень приличный мужчина….

– Мама! – взмолилась Алина, но теща, продолжала, так как мнение дочери ее не интересовало:

– Он – вдовец, хороший дом, купил без ипотеки, чтобы ты понимала…

Петюнин не стал дальше слушать, снял с вешалки старую куртку и ушел в гараж. Он слишком хорошо узнал за эти годы Марию Федоровну, чтобы понять, что вдовец без задолженностей перед банком имеет все шансы победить в поединке с Петюниным, хотя и сам еще об этом поединке даже не догадывается.

Адрес оказался не простой, с подвохом. Алексей раз пять туда -сюда по улице проехал, пока понял, что что-то не то, не может дом 48 идти сразу после 42 и вот же, переулочек за сорок вторым есть, свернул и точно, стоят чуть поодаль два дома: один жилой, а другой – еще без отделки.

– Я на месте! – отрапортовал он безымянной до сих пор заказчице по телефону. Надеялся, что, увидев, вспомнит, как ту зовут, потому что неудобно уже имя спрашивать, раз соврал, что помнит и ее, и ее прежний заказ.

Неожиданно дамочка с пышным бюстом и в брючках в облипку вышла не из жилого дома, а из строящегося на соседнем участке:

– Добрый день! – поздоровалась она и добавила, как показалось Петюнину кокетливо, – проходите, Алексей, это тут!

Он вошел неуверенно во внутрь вслед за хозяйкой.

– Сюда, сюда, пожалуйста! – она провела его через весь дом и подвела к лестнице, ведущий вниз, – нам – сюда! – сказала она и начала спускаться.

В подвале было несколько небольших комнат, пройдя насквозь которые, они оказались в тупиковой, из которой дверей больше не было. Тусклая лампочка под потолком давала мало света, но достаточно, чтобы понять, что комната эта совершенно пустая.

– Клетка будет стоять здесь! – сказала дама и ткнула пальцем с острым как коготь ногтем куда-то вниз. Петюнин опустил глаза и увидел, что на полу мелом начерчен прямоугольник.

Быстро сняв размеры, Петюнин покрутил головой, ища, где бы расположиться, чтобы сделать хотя бы примитивный чертеж, но в комнате было совершенно пусто, ни стола, ни стула, только голые цементные стены.

– Вы что-то ищите? – спросила заказчица.

– Мне бы чертеж нарисовать.

– Зачем?

– Ну как зачем? – удивился Петюнин, – надо же все с вами согласовать, чтобы потом претензий не было.

– Ну что вы, Алексей! – она даже руками замахала на него, – помилуйте, какие претензии?! Мы с мужем хорошо знаем качество вашей работы.

– Нет, нет! Так положено! – Петюнин был непреклонен, – а то потом скажете, что не подходит и не захотите рассчитываться. У меня, кстати, правило, 50 процентов аванс. Материалы надо закупить, то, сё.

– Ах, вы об этом? – она даже развеселилась, – так давайте я сразу с вами рассчитаюсь! А вы просто сделаете все на совесть?

Такой неожиданный оборот очень понравился Петюнину и он, сложив листок, предназначенный для ненужного теперь чертежа в четверо, приложив его такой к грубо оштукатуренной стене, записал подробно пожелания заказчицы:

– Расстояние между прутьями не больше десяти сантиметров, размер прутьев двадцать миллиметров, и дверца нужна полметра на метр пятьдесят…

– Я извиняюсь, – не выдержал Петюнин, – а для какого животного клетка?

– Для дикого, – заверила его заказчица, хотя это и так было понятно.

Вдруг под потолком что-то щелкнуло и загудело протяжно. Петюнин даже вздрогнул от неожиданности.

Хозяйка, увидев это, объяснила:

– Тут окон нет, это вытяжка выключается.

Вытяжка свое отшумела и смолкла. Пока та работала, разговаривать было невозможно.

– А зверю мешать такой шум не будет? – усомнился Петюнин.

– Привыкнет! – беспечно ответила дама.

Когда они наконец-то вышли из подвала, она спросила:

– Алексей, сколько это будет стоить?

– Ээээ, – Петюнин оказался пока не готов ответить, – мне посчитать надо. Давайте я вам вечерком позвоню?

– Не надо звонить. Пришлите сообщение.

Петюнин так и сделал. Пока ехал домой, парковал машину, ходил по «Пятерочке», собирая в тележку покупки, думал не переставая, на сколько можно нагреть богатую дурочку. Он хорошо таких знал, не волчица, деньги заработала не сама, чужое тратит! Да она, не думая кинула двадцатку за то, что Петюнин приедет к ней на своем «Москвиче»! Правда для такого дела он взял «Ярис» жены, хотел произвести хорошее впечатление.

– Значит множим на два! – задумавшись, Петюнин сказал это вслух, отчего какая-то бабулька шарахнулась от него в сторону и перекрестилась.

Но отправив вечером сообщение, все равно немного волновался. А зря. Телефон пикнул, показав всю запрашиваемую сумму до рубля.

– Отлично! – Петюнин потер плотоядно руки и жадно отхлебнул большой глоток пива. Денег хватит отправить Алину с детьми в Данию на лето как обычно.

– Лошица! – обозвал он заказчицу, довольный собой.

– Откуда деньги? – спросила жена на утро.

– Да вот, взял один большой заказ – буду клетку варить.

– Клетку? – Алина удивилась, – это что же за клетка такая, что за нее столько платят?

Петюнин оставил себе только на материалы и впритык дожить до возвращения жены и детей, надеясь еще чего-то заработать, пока их не будет.

– Да вот такая клетка! Солидная!

Жена больше не стала ничего расспрашивать, а вечером Петюнин посадил их троих на самолет и решил, что с утра поедет закупаться на базу.

– Давно тебя видно не было! – вместо приветствия сказал ему Михалыч, – что так? Точку сменил? – спросил и сузил с подозрением глаза.

– Да так, – неопределённо ответил Петюнин. Не станет же он рассказывать, как дела у него обстояли на самом деле. Протянул список.

– Что варить будешь? – спросил Михалыч, просмотрев список.

– Клетку.

– Клетку? Это что же в ней, тигра держать будут?

Петюнин пожал плечами.

Когда части клетки были готовы, позвонил заказчице. Та вначале долго не снимала трубку, но потом все-таки ответила. Леша доложил, что заказ готов.

– Как готов? – удивилась, – вы же видели, она в двери не войдет.

Леша хмыкнул про себя: «Ну и дура!», а ей объяснил:

– Я ее доварю уже внутри.

– Аааа, – поняла, – ну так привозите!

– Когда?

– Хоть сегодня! Только меня на месте не будет, вы там сами, хорошо?

– А ключ где взять? – Леша подумал, какая она все-таки тупая.

– Скажу мужу, он привезет.

Вот это была неприятная неожиданность. Леша Петюнин, как все сварщики, считал, что бабы ничего в сварке не понимают, а мужики – наоборот, инстинктивно разбираются. Хотелось бы готовую работу этой кукле сдавать, а не ее мужу.

– Давайте лучше завтра, – предложил он.

– А завтра мы уезжаем, – ответила она, – не переживайте, я доплачу вам за неудобства, но лучше закончить все сегодня.

Действительно, встретил его какой-то невзрачный мужик, Петюнин еще подивился, что у такой яркой тетки такой никакой муж. «Понятно, деньгами держит», понял все про них Леша и начал сгружать части будущей клетки. Мужик этот, в отличии от своей жены представился:

– Евгений! – и даже пожал Петюнину руку.

– Петюнин Алексей!

Но мужик оказался то ли глуховат, то ли глуповат:

– Петюня? – переспросил он.

«Какого черта!», ругнулся Петюнин и поправил его:

– Петюнин – фамилия моя, а зовут Алексей.

– Ага, – согласился мужик и стал внимательно наблюдать как Алексей сносит в подвал разобранную клетку, а потом решил, что ли таращиться как тот варить ее будет.

– Нельзя на сварку смотреть! – сказал ему Петюнин.

Мужик захихикал как дурачок и спросил:

– Знаете, анекдот такой есть?

– Какой анекдот?

– Что нельзя на сварку смотреть, – ответил тот, но вместо того, чтобы рассказать его, раз уже начал, только продолжал смеяться неприятным, бабским смехом.

Ну и пусть, главное, что тот в сварке понимал еще меньше, чем его жена и не начал умничать и спрашивать за что такие деньжищи плачены. Мужик еще немного покрутился, пока Леша его прямым текстом из подвала не выгнал.

Клетка получилась хорошая, крепкая. Мужик как-то узнал, что Леша закончил и вернулся:

– Надо еще замок приварить, – сказал и протянул Леше электронный замок.

– Сейчас сделаю! – заверил его Петюнин. Мужик не вышел, только отвернулся, чтобы глаза не испортить.

– Ну все, принимай работу, Евгений!

Мужик обошел клетку со всех сторон, зачем-то подергал прутья решетки, вроде бы мог разогнуть их своими дряблыми ручонками и сказал:

– Молодец ты, Петюня! Недаром тебя моя жена хвалила!

– Не Петюня я, а Алексей! – поправил его Леша.

Но мужик его не услышал, потому что в ту секунду включилась со страшным воем вытяжка. Он все кружил вокруг клетки, пробовал как дверца работает.

Петюнин дождался, когда вытяжка наконец смолкнет и сказал:

– Тут такое дело, Евгений, жена твоя обещала мне за срочность доплатить. Ну за то, что я сегодня закончу.

– Вот как? – мужик обернулся и посмотрел на Петюнина своими рыбьими навыкате глазами.

Леша хотел было уже сказать, что да черт там с доплатой, но решил, что нет, возьмет свое, раз обещано.

– А сколько? – спросил Евгений и даже в задний карман джинс полез за портмоне.

И Петюнин решил, что почему бы себе тыщенку – другую не накинуть и гладя прямо в рыбьи глаза честно сказал:

– Десятку.

Очнулся Петюнин не скоро. Тело успело затечь от долгого лежания. Покрутил головой и понял, что лежит на полу. В клетке.

– Ну как Петюня, пришел в себя? – спросил его заказчик.

Леша попробовал сказать, что его не Петюня зовут, но вместо этого из горла вырвался какой-то писк. Мужик прохаживался неспеша по комнате и с интересом поглядывал на него.

– Вот не знал я, что ты такой Петюна глупый и жадный. Нет, предполагал, конечно, но что вот настолько, не знал. Ты же не меня, не мою так называемую жену не узнал, а она тебе сказала, что мы уже у тебя кое-что заказывали. Вот не возникло у тебя вопросов? Заплатила она тебе сходу ни как за клетку, а как за целый зоопарк. А ты еще, дурачок, обрадовался, небось, подумал, что вот баба – дура, и давай еще больше наглеть. А самое главное, какое такое животное можно держать тут? – спросил он и обвел рукой вокруг, как бы предлагая всем убедиться, что и правда, глупость это, держать в этом глухом без окон подвале живое существо, – но ты не переживай, у тебя будет немного времени подумать о своих ошибках, я сегодня ничего с тобой делать не буду, подожду пока ты ослабеешь немного, а то вон какой ты здоровый бык, еле свалил тебя шокером.

Потом посмотрел в полные ужаса глаза Петюнина в упор и сказал уверенно:

– Нет, ты не дурак, Петюня! Ты форменный кретин! – и, развернувшись, направился к выходу.

– Я не Петюня, я Алексей! – закричал ему вслед Петюнин, но в этом момент включилась вытяжка и его никто уже не услышал.

Попутчица

Женщина вошла в купе и сразу как-то умело расположилась в нем, ловко впихнув свои многочисленные сумки в узкие щели, оставшиеся после размещения наших вещей, которые мы и рады были бы подвинуть, но нам казалось, что подвигать их некуда, а вот она нашла.

Я поздоровалась, она в ответ после приветствия спросила:

– Далеко едите?

– До конечной.

– А я до Киева. у меня там пересадка, – сказала она, так и не сообщив мне конечный адрес своего путешествия.

На вид ей было лет пятьдесят – пятьдесят пять, не больше, хотя тогда я и не умела точно определять возраст у людей, намного меня старше. Невысокая, ладная, черные как смоль, слегка волнистые волосы забраны в тугой пучок и лишь у лба выбиваются из гладкой прически кокетливыми завитками.

– Я – Вика, Виктория, победа значит, – странно представилась она.

Я назвала себя, а Макса решила, что представлю ей позже, когда он вернется в купе.

Виктория взяла полотенце и вышла, а я подумала, что интересно к кому она едет в такую даль, да еще с пересадками, взяв купе, хотя могла бы и полететь самолетом. Мы не полетели, потому что меня мучал токсикоз, но она здоровая, крепкая женщина, одетая неплохо, неужели поезд удобнее.

Проворными, крепкими руками, с коротко обрезанными, но оттого не менее красивыми ногтями, гладкими и розовыми, она ловко развернула надежно упакованный в бумагу для выпечки сверток с едой, но не оставила ее на бумаге, как делали люди в поездах, а достала из большой хозяйственной сумке тарелки и разложила на них помидоры, огурцы, фиолетовые головки ялтинского лука, уже чищенного, но еще не нарезанного. Также умело и ловко нарезала все это летнее богатство юга, а уже после, посмотрев на меня внимательно, спросила:

– Вы не против, что я еще колбасу порежу? Не будет вам мешать?

Я удивилась и спросила ее:

– Неужели видно?

– Мне – да, – ответила она.

Мы сели есть вдвоем, хотя я хотела подождать Макса:

– Муж мой отошел, скоро вернется.

– Он никогда голодным не останется, – спокойно ответила моя попутчица.

Макс пошел покурить в тамбур, его уже долго не было, но потому что дело было днем, я особо не волновалась.

– А вы замужем? – зачем-то спросила я Вику.

– Сейчас нет.

– В разводе?

– Вдова.

– Ой, извините, – я почувствовала неловкость, как бывает в таких случаях.

– Да ничего страшного. Я трижды вдова, привыкла уже.

Мне стало неловко вдвойне, и чтобы перевести разговор на другую тему, спросила:

– В гости едете?

Вика кивнула:

– Ага. Еду к жениху.

Я еще больше смутилась, но Вика продолжила как ни в чем не бывало:

– Первый мой муж был военный. Познакомились мы на танцах. Он в отпуске был, заехал к другу по дороге домой, пришел на танцы, там мы и познакомились. Потанцевали разок, другой, он меня домой проводил, а утром пришел свататься.

Я слушала как под гипнозом Викин рассказ. Голос ее, мягкий, певучий, успокаивал и завораживал меня. Я забыла обо всем на свете: о Максе, о его родителях, к которым я так боялась ехать «на смотрины», о казавшейся уже вечной, подступающей к горлу тошноте.

– Разве так бывает? – усомнилась я, но Виктория только в ответ улыбнулась:

– Раньше и не такое бывало. Мать меня, конечно, хорошенько отхлестала хворостиной, но благословила. Я была старшая в семье, первая ее помощница, но сестры подросли, а делать свадьбу у нас денег не было, так что муж -офицер решал все вопросы сразу. Потом мой Витенька признался, что домой он ехал жениться, невеста у него там была, все уже было договорено и решено, а будущая теща начала одеяла с подушками паковать, чтобы отправить в след за дочерью контейнером в Среднюю Азию. Так что рады мне у моего мужа не были. Свадьбу нам делать не стали, расписались мы, благо, что военных сразу расписывали как убывающих к месту службы, зашли с ним вдвоем в ресторан, взяли по комплексному обеду – так и отпраздновали.

Она сложила для меня маленький бутерброд: черный хлеб и несколько кусочков сервелата:

– Кушай, кушай, это финская колбаска, вкусная.

К моему удивлению, меня не замутило, я откусила кусочек, прожевала и даже проглотила. Казалось, что у моей попутчицы волшебные руки.

– Раз его семья была нам не рада, то решили, что уж теперь, поедем на море. И поехали мы с ним в Крым. Это была самая счастливая неделя в моей жизни. Ни до, ни после не была я так счастлива, так радостна и свободна, – Виктория вздохнула.

– А дальше что?

– Ну а что дальше. Все как у всех. Привез меня Витенька в свою часть под Фрунзе и начали мы с ним служить. Он родину защищать, а я ему помогать. В части жизнь была не сахар, продуктов нет, денег толком тоже нет, мне на работу пойти некуда, а даже если бы и было, так у меня же ни профессии, ни специальности: замуж в восемнадцать лет вышла, все что умею – еду готовить, за детьми смотреть, убирать, стирать, а больше ничего. Условий там никаких не было – вода из арыка. Знаешь, что такое арык? – спросила она.

– Не знаю.

– Вот и я не знала, а теперь знаю. Прорыт канал среди степи, а по нему вода течет, грязная, мутная, оттуда и скот пьет и люди для хозяйства берут. Женщины с ведрами идут к арыку за километр, а может и больше, а потом эти ведра на себе тащат. А воды много надо: и еду приготовить, и постирать, и помыться. У Витеньки моего форма всегда чистая, отутюженная, белье свежее, как картинка он был. Знаешь, сколько воды на это надо?

– А почему вам часть воду не привозила?

– Привозила. Давали по ведру, когда по два. Эта на готовку только. Так что хочешь, не хочешь, а идешь к арыку, тащишь на себе.

– Ужас! – только и смогла сказать я.

– Да, – согласилась со мной Виктория, – ужас. Ну на четвертом месяце я и выкинула.

Я вначале ее не поняла, она догадалась и объяснила.

– Больше детей у нас с Витенькой не было. А через год его убили.

– Убили? – спросила я в ужасе.

– Да. Но неправильно так говорить. Нам сказали «погибли при исполнении интернационального долга». Он же не один погиб. Еще одного лейтенанта убили, так его жене прямо в роддом поехали сообщать, ну и майора, у того уже дети взрослые были. Солдатики еще погибли, но те сами были, семьи их по всей стране остались, так что сколько их полегло, я не знала. Все бросились меня утешать, а я стою как каменная, только об одном думаю, что это же мне к матери придется возвращаться, в наш городок. Ну а пока пришлось тело везти к Витенькиной семье.

Дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель заглянул Макс. Он не поздоровался и мне ничего не сказал, а также молча прикрыл ее.

– Муж твой? – догадалась Виктория.

– Да. Я выйду, может он что-то спросить хотел? – я привстала со свой полки.

– Если бы что-то хотел, то сказал бы. Сиди, отдыхай, недолго отдыхать осталось. Куда едите?

– К его семье.

– Не рады они тебе? – угадала Вика.

– Ну не то, чтобы не рады, – попыталась оправдать я свою свекровь, – они просто другого для сына хотели.

– Чего другого?

– Ну что он карьеру будет в столице делать, что встанет на ноги крепко, им начнет помогать, а уж потом…

– А что потом? Жениться? А кому он такой будет нужен? – спросила меня Вика.

– Что значит «такой»? – мне почему-то стало обидно за мужа.

– Помогающий чужой, не своей семье, например. Они его для кого растили? Для себя? Ну да ладно, растили – растили, да не вырастили, – Вика засмеялась, – моя первая свекровь тоже так думала, что будет она в старости с сыном -генералом, а я ей лейтенанта в цинковом гробу привезла. Даже на поминки не разрешили остаться мне, так голодная и пошла на вокзал, без денег, в черной косынке. Ладно, думаю, рублей десять у меня есть, до мамки доехать хватит, тогда успокоилась и плакать перестала.

– Доехали?

– Нет! – Вика была смешливая, опять заулыбалась весело, – не доехала. Замуж вышла!

– Как? Снова? – удивилась я.

– Ну а что мне оставалось делать? В поезде познакомилась с мужчиной. Солидный, степенный. Ехал из командировки. Вдовец. Мы все это сразу выяснили, я про себя ему рассказала, что тоже вот вдова, не смотря на мой юный возраст, еду обратно, домой, к матери, что делать дальше, как жить, за что, не знаю. Я же глупая была, не понимала, что мне пенсия за Витеньку полагалась. Его родители мне сказали: «Пошла вон отсюда! Нет тут ничего твоего!», ну я и пошла. А мужчина этот, Семен Иванович, сказал, что ничего страшного, вот он один и жена ему нужна и срочно, потому что у него трое детей, младший полгода как родился, а мать их в родах с младшим и умерла.

– И вы вот так, сразу, сходу пошли замуж за незнакомого человека? – в ужасе спросила я.

– А что мне оставалось? – удивилась Вика, – я же видела, что он человек серьезный, непьющий, положительный. Так что сразу с ним на его станции и сошла.

– Он хотя бы не обижал вас? – спросила я с надеждой.

– Нет, боже упаси! Жили мы с ним хорошо. Прожили без малого двадцать лет, дочек его замуж выдали, сыночка младшего, Сереженьку, женили, а только потом он умер.

– А дети его как? Любили вас?

– Девчушки старшие не очень, но это и понятно, они за мамой своей тосковали. Она ведь только полгода как умерла, а отец уже другую привел, да еще и молодую, всего на лет пять-шесть их старше. Так что они мне всякие каверзы устраивали, не слушались, обзывали меня, а Сереженька другой мамы, кроме меня не знал, так что он меня любил, очень, и я его любила.

– А своих детей у вас не было? – спросила я бестактно и тут же прикусила язык.

– Нет, не было, Семен Иванович не хотел категорически. Сказал, что вот рожу своего и его детей любить перестану. Я попробовала раз уговорить, но он велел аборт сделать, так что и такой грех на мне есть.

– А потом что было, когда он умер?

– Ну а потом они мне сказали уходить из дома. У Семена Ивановича частный дом был, он меня прописал, конечно, но домовая книга на нем, и завещание он оставил – все детям. Мне соседки говорили: «Судись!». А как я с детьми, которых вырастила, судиться буду. Ну я и ушла, не стала спорить. Вот так оказалась я в сорок лет без дома и без профессии, потому что ничего я не умела, как и прежде, только домом заниматься умела. С Семеном Ивановичем, жизнь была не в пример легче, чем в гарнизоне, где воду из арыка носить надо было, так, ерунда: огород, курей держали, иногда поросенка, а но зато и вода в доме и газ, живи и наслаждайся.

Виктория опять грустно вздохнула своим воспоминаниям:

– Но я не стала унывать. Думаю, раз мне Бог помог, поможет и сейчас. И решила в Киев съездить, в Печерскую Лавру. Думаю, помолюсь, он и поможет наверняка. Так и вышло!

Проводница заглянула в купе, спросила, не хотим ли чаю.

– Хотим, конечно, хотим! – весело согласилась Вика.

– Несите три стакана, – попросила я, думая про мужа, надеясь, что он вот-вот вернется.

Вика, вроде бы прочитав мои мысли, покачала головой:

– О себе, деточка, думай! Всегда вначале о себе.

– Да я и думаю.

– Пока еще нет. Но ничего, я тебе про своего третьего мужа расскажу, и ты все поймешь. Так вот, помолилась я основательно, прошлась по всем Пещерам, где мощи святых лежат и вышла из Лавры окрыленная. И захотелось мне опять в Крым съездить, в то место, где мы с Витенькой моим были такие счастливые. Спросила у прохожих, какой автобус на вокзал едет, и поехала, не стала откладывать. Была еще весна, апрель месяц, любимый мой месяц в году…

– Ой, и мой тоже! – не выдержав, перебила ее я.

– Да, кто ж его не любит, – согласилась со мной Вика, – ну а раз не лето еще и не «майские» праздники, то билеты на поезд были. Не купейные, да я и не расстроилась, денег у меня было немного, а в плацкарте даже веселее ехать, потому что в купе ведь как – смотря на кого попадешь.

– Ага, есть такое, – согласилась я, – но вот в этот раз вам с нами вроде бы повезло.

Вика хотела мне что-то ответить, но тут проводница принесла наш заказ. «Эх, где же Макс ходит, остынет же его чай!», подумала я.

– Ну так вот, познакомилась я в той поездке с моим третьим мужем.

– Ого! – только что и смогла я на это ответить.

– Правда, не совсем с ним, с его сыном, а уже он нас и познакомил. Хороший парень, добрый. Он с друзьями ехал в какую-то экспедицию, копать что-то, что копать, я не поняла, но все знали, что в Крыму у него отец живет, так что вся компания собиралась завалиться к этому самому отцу в гости, а Дима, его сын, был не против. Вот он нас и познакомил. Леонид оказался серьезным человеком и очень образованным. Я вначале даже смутилась. У меня же самой десять классов образования, а он – ученый, весь домик его в Ялте книгами заставлен. Но он сразу мне сказал, что это не важно, потому что мой ум другой, и для жизни человеческой более важный, чем его.

– Жаль, что он тоже умер, – сказала я, помня, что моя попутчица трижды вдова.

– Да, жаль. Он болел долго. Больным был уже когда мы только познакомились. Дима меня привел и сообщил ему: «Папа, познакомься, это Вика, ей жить негде». А он посмотрел на меня и вдруг сказал: «Виктория – это значит победа». С женой они развелись, она в Москве осталась, а Леонид, возвратился в родной Крым, в родительский дом и остался там навсегда.

Тут наконец вернулся Макс, он, оказывается, был в вагон-ресторане и плотно поужинал, так что зря я за него переживала. Он взял стакан со своим окончательно остывшим чаем и скривился недовольно.

– Зайка, закажи мне снова, я пойду покурю пока.

Мне страшно не хотелось идти искать проводницу:

– Может ты сам? Ну раз все равно идешь курить?

Макс ничего не ответил и молча вышел.

– Но с Леонидом вы же были счастлива? – спросила я.

– Не то, чтобы счастлива, – немного замялась Виктория, – я смотрела за ним, лечила, когда уже лежал, мыла, переодевала, читала ему книги.

– Ой, – расстроилась я, – но хоть Дима с вами не поступил как те дети?

– Нет, что ты! Димочка – очень хороший мальчик, он сразу же приехал, чтобы отказаться от своей доли наследства, но я сама не захотела брать ничего. Это дом его деда с бабкой, а я там кто? Никто, очередная жена. Да и зачем мне дом этот, книги, которые я не понимаю. Дима отдал мне все свои деньги, но я взяла ровно на дорогу, больше мне не надо.

Я, вспомнив наше с ней знакомство, спросила:

– У вас жених богатый, к которому вы едите?

– Очень богатый, ему деньги не нужны.

– А где он живет? Вы говорили, что в Киеве у вас пересадка, а потом?

– Потом до Тернополя, а оттуда в Почаев.

– Не слышала о таком городе.

– Это и не город вовсе. Ложись, поспи, вижу, что устала.

– Да мне надо еще пойти мужу чая взять.

– Обойдется он без чая, – вдруг сурово сказала Вика, – он тебя не бережет, а ты ему за чаем бегаешь.

– Как не бережет? – обиделась я, – он меня бережет и страшно любит.

– Любил бы, не вез бы туда, где тебе не рады.

Виктория неслышно сошла ночью, когда мы спали, а спустя много лет, когда и ребенок мой родился, и Макс уже не был моим мужем, я узнала, что в Почаеве находится большой монастырь, Почаевская Лавра. Так вот, к какому жениху ехала Виктория!

Дочь свою я назвала в честь нее. Мама меня все допытывала, почему такое имя, в честь кого, а я побоялась рассказать ей о своей попутчице, думала, что мама начнет отговаривать, у той же жизнь была не такая, которую хочешь своему ребенку пожелать, потому я объяснила просто:

– Виктория – это значит победа!

Странные соседи

– У вас гепариновая мазь есть? – тихо, себе под нос, спросила молодая женщина в грязно-бордовой куртке. Аптекарша за стеклянной перегородкой не расслышала и прогремела, уточняя, на всю аптеку так, что многие покупатели оторвались от созерцания витрин или своих мыслей:

– Какая мазь?

Женщина наклонила голову с сильно отросшими корнями волос еще ниже:

– Гепариновая.

Я стояла сразу за тихой покупательницей и только потому услышала ее. Аптекарша же, нервничая, явно собиралась переспросить еще громче.

– Гепариновая! – сказала я вместо тихони передо мной.

– Ах, гепариновая! – в голосе аптекарши послышалось недовольство, она уже обернулась, чтобы найти искомое в недрах бесчисленных полочек и ящичков позади себя, как девушка крикнула ей в след:

– Две штуки! – и добавила опять тихо, себе под нос, – пожалуйста.

Я стояла и от нечего делать рассматривала ее, пытаясь придумать ее жизнь.

– Это занятное дело, и память тренирует и воображение, полезное развлечение в нашей работе, – майор Каменев, Пал Петрович, учил меня как-то, когда мы с ним были вместе на задании и вынуждено пялились в толпу несколько часов.

Ну что ж, приступим. Лет ей явно не больше тридцати, ну может тридцать два. Одета вроде бы неплохо: куртка «Каламбия», джинсы, вещи не новые, куртка чуть великовата. Так, обувь. «Обувь очень важно», – это тоже Каменев. Конечно важно, никто же не спорит. А вот обувь сильно заношенная, но в прошлом тоже недешевая. Были такие сапожки ультрамодными лет пять-шесть назад. Я такие хотела, умирала просто, но мать меня тогда отговорила:

– Вот делать нечего! Год походишь, а потом выкинуть только. Покупай классические, по ним не видно, что уже немодная вещь, носи пока не сносятся.

А эта девушка маму не послушалась, ну или денег у нее было больше, чем на одну пару обуви на сезон.

Ее лицо я рассматривала в профиль, виден был только кончик маленького аккуратного носика. Красивый носик, эх, мне бы такой! Волосы давно крашенные, ну это я сразу отметила, и мытые явно не сегодня и не вчера. «Ну что же, Пал Петрович, слушайте!», сказала я мысленно про себя, обращаясь к бывшему наставнику.

Думаю, что это женщина была неплохо обеспечена лет пять-шесть назад, наверное, была тогда студенткой, а значит, это папа с мамой кормили и одевали, или начала работать, но замужем не была, а вот теперь она вышла замуж, и у нее двое, а может быть трое детей, она сидит в этом своем вечном декрете, денег не хватает, времени нет, даже некого волосы покрасить. Хорошо, что есть что надеть из прежних времен. Гепариновая мазь – лекарство от синяков, значит точно дело в детях. Наверное, попросила соседку посидеть с ними, а сама бегом в аптеку, вот даже ни сумки, ни пакета нет в руках, набросила куртку, схватила кошелек и помчалась. Ну вот, пожалуй, и все.

Тут грузная аптекарша наконец-то нашла искомое и вернулась с ним к окошку. Девушка достала тонкими и длинными пальцами с обгрызенными ногтями купюру из кармана и протянула ее. И я увидела страшный лилово-красный, а местами уже старый и желтый синяк вокруг на запястья. Такой, как бывает, когда человеку связывают надолго руки, ну или держат в наручниках.

Неожиданно она повернулась и посмотрела на меня в упор. Если бы я верила в мистику, то решила, что она почувствовала мой взгляд на своем «браслете». Глаза у нее были бесцветно серые в красной сетке капилляров на глазных яблоках с темными тенями под ними. Так же резко отвернувшись, она сунула две коробочки с мазью в карман куртки и быстро направилась к выходу.

– Никогда не забывай, что ты на работе! – говорил мне майор, но сразу же добавлял, – но и не лезь туда, куда не просят.

Надо было бы догнать девушку с ужасными следами на руках хотя бы для того, чтобы сказать, что тут мазь не поможет, но, замешкавшись буквально на секунду, я упустила время для такого порыва.

– Вам чего? – спросила меня аптекарша за стеклом.

У нас в отделе никого не было.

– Разъехались твои все, – объявил дежурный, – жалобщица у вас под дверями сидит, поговори с ней, старушки тебя любят.

– Меня-то?! – удивилась я, но он уже схватил трубку зазвонившего на столе телефона, и замахал рукой, что да, да, иди, любят, а как же.

На стуле под запертой дверью отдела сидела маленькая как Дюймовочка бабулька в старомодном пальто с косынкой на голове, такой, как носят старушки в деревнях, но на коленях держала, сжимая цепко, потрепанный ридикюль, что вносило определенный диссонанс в ее образ.

– Добрый день! Проходите, – не успела я открыть дверь, как она тихой мышкой прошмыгнула прямо передо мной и, безошибочно сходу определив мое рабочее место, уселась на стул рядом. Пока я снимала и вешала куртку, включала кофеварку, открывала форточку, потому что Рязанов опять накурил, она не вертела головой, с жадным любопытством разглядывая кабинет, как это делали другие посетители, а следила взглядом за мной. Когда я, наконец, села напротив, она шумно вдохнула, как будто пытаясь набрать в свои тщедушные легкие побольше воздуха, и выпалила:

– У нас на улице происходят странные вещи.

– Давайте если можно по порядку. Для начала представьтесь!

– Так я уже представилась мужчине в форме, – удивилась она.

– Придется еще раз, мне же надо Вас как-то называть.

– Я – Зыкина Вера Ивановна, живу тут считай всю жизнь, еще с войны…

– Где «здесь»? Адрес назовите.

Вера Ивановна посмотрела на меня с опаской:

– Строгая ты больно, деточка, – но помолчав, добавила, – улица «Сорокалетия Октября», дом сорок восемь. Мне скрывать нечего, я не анонимщица какая-то.

– А квартира? – спросила я, записывая сразу в протокол, «портя бланки», как говорили мои коллеги.

– Какая квартира? Дом это у меня, свой, частный, – в голосе послышалась гордость.

– Так, хорошо, Вера Ивановна, а теперь рассказывайте, что за странные вещи происходят у вас на улице? И дежурный сказал, что Вы пришли с жалобой…

– Да, как есть, с жалобой, – старушка наконец-то оживилась и так, что даже ее сморщенное, но розовое лицо, загорелось возбужденным румянцем, – жаловаться хочу на нашего участкового!

Я уже собралась ответить, что это не ко мне, но тут она продолжила:

– Маньяк у нас на улице живет. Я ему, участковому, говорю, ты же милиция, власть, вмешайся, разберись, а он и в ус не дует. Мне то, что, меня маньяк не тронет, они старухами не интересуются, но за других боязно. Все знают и молчат, я одна требую, – и она резко замолчала, видно не зная, что еще добавить.

– А с чего Вы решили, что у вас на улице живет маньяк?

– Ну как же! Девушку, которую по телевизору показывали, он убил. И теперь там другая девушка живет. И сам он, из этих, их гнилая кровь! Вот все мы говорили ей, не выходи замуж за такого, а не послушала. А от осинки не родят апельсинки!

– Ты, Кузьмина, слушать людей не умеешь, и учиться этому не хочешь, – говорил мне Пал Петрович, – свидетель не видит в тебе живого отклика. Ты вопросы задаешь, а интереса не проявляешь! Так нельзя!

Хорошо, попробую проявить интерес. Я отложила ручку, сложила руки на столе как примерная ученица в школе и наклоняясь чуть вперед, как это делал мой бывший начальник, показывая всем своим поведением живейший интерес, спросила:

– У кого гнилая кровь?

Бабка аж отпрянула и перекрестилась.

– Как у кого? У Кащеных! Дед их шалил по молодости, сидел пару раз, а в старосте такое сотворил, что мы тогда все заперлись по домам считай на месяц, боялись на улицу выйти! Милиция у нас все огороды перерыла, все сараи перешарила. А потом сказали, что весь район снесут, но бог миловал, – она помолчала, вроде как обдумывая говорить дальше или нет, но продолжила, – а потом сынок его, Витька, еще пацаном собак и кошек душил, тоже как отец, в маньяки пошел, но этот повесился сам, на дереве, милиции дожидаться не стал. Многие тогда хотели спалить их дом к чертям собачим, но власти не дали. И вот, опять, – сказала она и, вздохнув, замолчала.

– Давайте теперь еще раз и по порядку, а я буду записывать.

Вера Ивановна, помолчав, и карикатурно, как старуха из кино, пожевав губами, сказала:

– По порядку, значит по порядку. Пиши!

Дед нынешнего владельца дома, стоящего по соседству с ее домом, предполагаемый маньяк, но об этом она собиралась рассказать мне отдельно, как и о нерадивом участковом, приехал на их улицу Сорокалетия октября, как и Вера Ивановна со своими родителями в пятьдесят третьем году. Только был ее на пару лет старше и уже заканчивал школу. Отец, как и у Веры Ивановны в прошлом военный, демобилизовался, еще были мать и младшая сестренка.

– Вот не помню сколько ей было, года три-четыре. Она умерла через год, в колодец упала. Вот тогда все и началось.

Тут и выяснилось, что мать этого самого Гришки Кащена ему не мать вовсе, а мачеха, а мать его погибла во время войны, и он попал в детдом. Отец его на войне женился, но после войны, оставшись на службе в армии, искал сына и нашел, демобилизовался и пошел работать по своей довоенной профессии.

– А вот кем не помню, – сокрушенно сказала старушка и покачала головой. Мне хотелось сказать: «Это не важно! Дальше давайте!», но, вспомнив наставления майора, сдержалась и тоже покачала головой в ответ, «отзеркалила», как он это называл.

– Так вот, – продолжила старушка, – умерла значит у них эта девочка, несчастный случай вроде бы, но мать вдруг заявила, что это он, Гришка девочку то ли толкнул, то ли убил и бросил в колодец. Заявила она в милицию, милиция пришла, все еще раз осмотрела, соседей опросила, и ничего не нашла. Гришку между тем на заметку взяла. Ну и началось. Если что где пропало, или еще что, сразу к ним. Отец ей такое простить не мог, начались ссоры, бить ее начал сильно. Тогда многие жен били, но одно дело, когда раз в год и по пьянке, а тут другое. Он ее трезвым бил! – сказала она с напором, наверное, чтобы я осознала весь ужас происходящего.

Гриша вырос, ушел в армию, и уже из армии вернулся с женой и ребенком, тем самым Витькой, который спустя сорок лет повесился на дереве во дворе семейного дома. Но до того момента случилась еще масса самых разных событий. Отец и мачеха Гришки к тому времени умерли, а сам он раз сел за хулиганку, драка была, вроде никто не пострадал, но Гришка же у них на учете был, как это объяснила мне моя посетительница, вот и всех отпустили, а он сел, ну а потом еще раз, а за что не известно. Сын его, Витька пошел в него, пил, дрался, хулиганье, одним словом. Женился и жену привел в уже порядком обветшалый дом под сорок шестым номером на улице Октября. Как вдруг на этой самой улице в году, в году, когда была Олимпиада, и милиция вся, по словам Веры Ивановны, была отправлена в Москву, пропала у Сазоновых внучка. Привезли ее к бабке и деду на летние каникулы как раз из Москвы.

– Красивая девочка, и одета была как кукла, – вздохнула своим воспоминаниям старушка, – гуляла с другими детьми, пошли они к пруду и пропала, как корова языком слизала. Только что была со всеми, а глядь, нет ее. Сазониха в крик, мы, соседи, все повыбегали, ищем, пацаны в пруд ныряли весь день, думали, что утонула. Милиция заявление через трое суток только приняла, когда понятно стало, что живой не найдут.

– Тело нашли? – спросила я.

– А как же! Аккурат в сарае у Кащеных и нашли. Всякое с ней сделали, снасильничали, убили и закопали, но неглубоко. Собака милицейская и нашла. Старого Кащена понятно сразу арестовали, ну он и сознался.

Я посчитала в уме, что «старому» Кащену было лет сорок – сорок пять, но пока решала не уточнять. Может тогда Вере Ивановне, не старой еще женщине, он казался таким, а может год перепутала, и вообще сейчас это было не важно.

– Витька как с цепи сорвался тогда. Бегал везде и орал, что отца подставили, потом озлобился и начал пить. Пил он страшно. Жена ему попалась хорошая, не бросила его, тянула и его, и сына ихнего. А Витька только пил и во всякие неприятности попадал. Но тогда советская власть уже была не та, так что ему все с рук сходило, чтобы не случилось – сказала Вера Ивановна тоскливо.

– А что случилось?

– Так опять! Девочка опять пропала! Но наша, местная девочка. С соседней улицы. Пошла в музыкальную школу и не дошла. Тут уже милиция ждать не стала, сразу и заявление приняли и искать начали. Приехали к Витьке домой, а он на дереве висит.

– А тело?

– Не нашли. Жена Витькина с сыном сразу уехали от греха подальше. А теперь вот сын его вернулся, а участковый и не чешется и мер никаких не предпринимает!

– Так, а какие меры он должен предпринимать? – удивилась я.

– Ну дык девушки же эти! Ну та, что пропала, и новая. Понятно же кто убийца! – старушка опять начала рассказывать о чем-то ей только известном так, вроде бы я все уже знаю.

– Кузьмина! Что тут у тебя? – на пороге стоял капитан Сухов, мой непосредственной начальник.

– Вот жалоба на участкового, товарищ капитан, – начала я, но Сухов перебил:

– Это не к нам! Заканчивай давай!

Вечером я все думала о рассказе Веры Ивановны. И когда думала, особенно о том, что она все-таки успела рассказать мне о нынешнем Кащене пока я провожала ее до ворот, то мысли мои сами собой возвращались к утренней девушке с лиловыми запястьями. Надо было бы с кем-то посоветоваться, но не с капитаном Суховым же.

– Добрый вечер, Пал Петрович! Не сильно Вас отрываю? Удобно разговаривать?

– Ну было бы неудобно, Катя, я бы и не ответил. Что случилось?

– Даже не знаю, с чего начать… Тут такое дело…

– Хочешь, подъезжай, если не удобно по телефону.

– Нет, нет, никакой тайны. Просто приходила одна бабулька сегодня, знаете, из бдительных, говорит, что у нее сосед держит девушку запертой в частном доме, – и я замешкалась, не зная, стоит ли рассказывать о девушке из аптеки, она вроде как к делу пока не относилась.

– Заявление подала?

– Да, подала. И заодно на участкового. Ему она тоже сообщала, но он не реагирует по ее словам.

– А ты ему звонила?

– Звонила. Он сказал, что проверял сигнал и там все нормально, это сожительница соседа, жива-здорова.

– Ну так что ты разпереживалась? Вроде как не первый год работаешь, должна таких бабулек знать.

– Она мне рассказала кое-что о семье этого соседа, и я проверила, все правда, года только немного перепутала. В 1984 году дед нынешнего владельца дома был обвинен в изнасиловании и убийстве малолетнего лица, а отец подозревался в аналогичном преступлении спустя двадцать лет. Вернее, там тело не нашли, но он был главный подозреваемый.

– Ну это ничего не значит, вообще-то, хотя… Ну сходи сама, посмотри на него, соседа этого, чтобы быть спокойной. Хочешь, я с тобой съезжу?

На следующее утро я шла на работу в глубине души надеясь и боясь одновременно, что в доме по улице 40-летия Октября встречу девушку с давно некрашеными волосами.

Пал Петрович уже ждал меня, собрав вокруг себя толпу бывших сослуживцев.

– Ты где ходишь? – спросил меня Сухов нетерпеливо, – Пал Петрович вот просит тебя с ним отпустить. Надо «корочкой» посветить.

Я было открыла рот сказать, что как раз наоборот все: не Пал Петровичу нужна моя «ксива» чтобы зайти туда, куда частное лицо не пустят, а мне нужен он с его опытом и проницательностью, но посмотрев на него, промолчала.

– Уважаю, Катюха, научилась молчать, – похвали он меня, когда мы уже сели в машину ехать по адресу.

– Что мы соседу скажем?

– А ты молчи, я говорить буду. Пока не решил, что, посмотрим по месту.

Навигатор привел нас к дому «сорок шесть». Пал Петрович придержал меня за локоть:

– Погоди выходить, давай осмотримся. Вот значит дом «сорок восемь, значит тут твоя старушенция живет.

Мы остановились прямо напротив нового из красного лицевого кирпича двухэтажного дома. Коричневые глухие ворота, рядом такая же калитка. У меня как-то не вязался образ Веры Ивановны с этим домом.

– А тут значит наш подозреваемый, – сказал Пал Петрович.

Вот он скорее мог быть домом моей вчерашней посетительницы: сильно обветшалый, грязно-желтого цвета с облупившийся местами штукатуркой. Картину дополняла давно не крашенная ограда и покосившая калитка, висевшая на одной петле.

Улица была пустынна: ни души.

– А вот теперь пошли! – сказал Пал Петрович, и мы двинулись к дому Кащеных.

Мы зашли во двор, и пройдя шагов десять, не больше, по щербатой асфальтированной лет пятьдесят назад дорожке, завернули за угол к входной двери. На всем лежала печать неустроенности и давнего запустения: доски, черные и прогнившие от времени и сырости, прикрытие куском уже дырявого местами рубероида, лежали прямо посредине двора, грязная явно когда-то подгоревшая с чем-то съестным кастрюля, которую вынесли тогда во двор, но так и бросили, клочки разросшихся кустов. Тут же стояла маленькая, вросшая в землю будка, но собаки видно не было.

– Хорошо живут, нечего сказать – прокомментировала я, а Пал Петрович промолчал.

Он постучал в старую рассохшуюся дверь с ярким золотым пятном нового замка на ней, такой же новой, неуместной на ней дверной ручкой. Безрезультатно.

Обойти дом не получилось, дальше кусты уже не только портили вид, а превращались в непроходимые джунгли. В окнах за тюлевыми занавесками движения не было.

– Пошли к твоей жалобщице!

В дом номер 48 оказалось не так просто попасть. Калитка была заперта, кнопки звонка не было.

– Эй, хозяева! Есть кто дома?! – крикнул Пал Петрович, пытаясь безуспешно заглянуть за высокую калитку, по другую сторону которой, бешено, с остервенением залаял пес.

– Вульф, ко мне!

Мужчина в синем с белыми полосками спортивном костюме, усмиривший грозного Вульфа, поинтересовался:

– Вы к кому?

Я достала удостоверение:

– Вера Ивановна тут живет?

– Тут, – удивленно ответил мужчина, – а Вы по какому вопросу к ней?

– Нам надо кое-что у нее уточнить, – быстро сказал Пал Петрович, не дав мне сболтнуть лишнее, – можно пройти?

– Проходите, – с колебанием в голосе ответил хозяин и пропустил нас во двор, придерживая присмиревшего Вульфа за ошейник. Я пошла по дорожке прямо к двери огромного дома, когда услышала вслед:

– К Вере Ивановне не сюда!

Обернувшись, увидела, как он указывает куда-то в сторону. В тени высокого дома стоял небольшой домик.

– Вам с сахаром? – Вера Ивановна суетилась на миниатюрной, под стать ей, кухне.

Пал Петрович чувствовал себя тут свободно, шумно пил чай, грыз печенье, но помалкивал. Я тоже молчала, но больше, потому что чувствовала некоторую обиду. Этот маленький домик, прилепленный к своему богатому соседу, казался мне обманом. На языке вертелся вопрос, но вслух я ничего не говорила, помнила наш с бывшим моим начальником уговор.

Вера Ивановна, словно прочитав мои мысли, сказала:

– Это племянник мой, Вадим. Его отец, мой брат, унаследовал пол родительского дома, а после его смерти наследство перешло к Вадиму. Ну он и заладил: «тетя Вера, разреши построиться!», ну я и разрешила, а мне не жалко.

– Вера Ивановна, – начал Пал Петрович своим самым заинтересованным тоном, – мы на счет вашего соседа пришли. Так с чего вы взяли, что он – маньяк?

– Так я же рассказывала! – сказала бабка с досадой, – девушка у него там!

– Ну так мало ли, девушка, рассмеялся Пал Петрович, – девушка – не парень, сожительствует он, а может и официально женат, Вы же документы не видели? – и хитро сощурился.

Бабка недовольно поджала губы:

– Документы не видела, да! Но девушка эта там есть. И не выходит почти. А когда он куда уезжает, то запирает ее на ключ. Вот и сегодня уехал, а ее под замок посадил. Но не в доме, а в подвале! Стучи – не стучи, она не откроет, даже знак не подаст.

– А Вы стучали?

– Стучала!

И тут я не выдержала:

– А описать ее, эту девушку, можете?

– Ну что там описывать …. – Вера Ивановна подняла глаза к потолку, припоминая, – ну рослая она, выше меня, но голову сильно наклоняет, волосы у нее крашенные…

– А лицо? Лицо ее Вы видели?

– Красивое у нее лицо.

– Она! – объявила я Пал Петровичу, когда мы вышли от бабульки.

– Это ты по такому полному описанию поняла? – усмехнулся он, но тут же добавил, – зайдем-ка к участковому.

Пока мы шли к опорному пункту, Пал Петрович развлекал меня байками из прошлого:

– Я когда был молодой совсем, как ты, Кузьмина, было у нас одно дело. Случился несчастный случай: упал мужик с лестницы в частном доме. Ну упал и упал, с кем не бывает, убился правда на смерть, потому что неудачно упал, на металлический уголок. Дома никого не было. Зашел сосед пилу одолжить и нашел тело. Дело даже возбуждать не стали, настолько все ясно показалось вначале. Но потом стали нам в отделение приходить анонимки, что мол убили этого мужика, построили так все, чтобы думали, что это несчастный случай, а сами убили. И убила его жена!

Начальник у меня тогда был, Озерский Николай Иванович, покойный уже, въедливый был страшно. Тогда можно было на анонимки не реагировать, но он решил, что нет, надо проверить, ну и отправил меня. Прихожу. Вдова мужика этого, вся в черном, не старая еще женщина, лет сорока пяти, правда мне, тогда старухой показалась, такой я был молодой, аж опухла от слез. Сын, подросток, в школе хорошист, не хулиган, учителя хвалят, говорят, что не смотря на такое горе в семье даже лучше стал учиться. Ну посмотрел я, поспрашивал соседей, все в один голос, да вы что, она на него не дышала, такая любовь. Правда бабулька одна, вроде этой, начала мне намекать, что не все гладко в семье было, что покойный был крутого нрава, жену и мальчика бил, но так, что соседи ничего не видели и не слышали. Но так намекала, что я решил, вот старая сплетница, таким лишь бы всех вокруг очернить.

Доложил я начальнику что так и так, что, мол, нет никаких предпосылок верить анонимкам. Проходит время и к нам прокуратура в гости: дело возбуждают, есть заявление от дочери покойного от первого брака, что вдова вроде как сказала кому-то, что мол, наконец-то избавилась. Ты скажешь, что по таким заявлениям никто ничего возбуждать не будет. Да. Но смотря кто заявил. А там дочь чья-то жена была, ну и заерзали все, и дело возбудили.

Пошли допросы, опять соседей опрашиваем, и опять все в один голос, что это неправда все, что дочь эта к отцу не приходила, не звонила, а теперь видать хочет мачеху и сводного брата на улицу выгнать. И только та старушка все намекает, что не все там у них чисто было, у покойного в новой семье. Я уже не выдержал и говорю ей в лоб: «Если что знаете наверняка, говорите!», а она мне говорит, что как раз наверняка не знает, а вот по взглядам, по разговорам, по отдельным моментам судит. Дело закрыли.

Прошло полгода, вдова вступила в наследство, продала дом и уехала.

– Так она убила?

– А кто ж знает, только бабка думаю не врала, что-то там все-таки нечисто было. Вдова эта дома должна была быть в тот момент, но вдруг убежала по делам, да и не полез бы, наверное, он на лестницу сам, слишком высокая была, скорее всего вдова ее держала. А вот толкнула она, или сам он, это мы не знаем. И не узнаем.

– Но это ничего же не значит в данном конкретном случае?

– В данном конкретном нет. Но такие бабульки целый день маяться от безделья, и все подмечают. Может и эта что-то видела, что-то слышала, плюс и репутация семьи, не забывай!

– Вы в такое верите?

– Почему верю? Я знаю! Сосед бабульки жил под гнетом репутации, даже не своей, а отца и деда. Представь, как им было тут с матерью среди соседей? А в школе? Тут же как село, фактически! Запачкались – не отмоешься.

В опорном пункте в одиночестве сидел лейтенант с помятым лицом.

– Приема нет! – крикнул он, когда мы вошли.

Узнав, что мы не надоевшие ему граждане, а коллеги, еще больше приуныл.

– Так я же вам все по телефону рассказал, – начал канючить, – нечего мне добавить.

– А давай ка еще раз! – предложил Пал Петрович, – и заодно я послушаю.

– Поступил сигнал. Я принял. Пошел, проверил. Да, действительно живет там дамочка без прописки. Дал предупреждение, мог штраф, но хозяин сказал, распишутся они скоро, что я зверь что ли? А эта ведьма старая все ходит и ходит, все требует и требует! Сама не знает, что ей надо, вот накатала на меня жалобу, гадина.

– Девушку можете описать? – спросила я.

Лейтенант порылся в тумбочке стола и вытащил из кипы бумаг листок с бледной ксерокопией и протянул почему-то не мне, а Пал Петровичу.

– Вот, снял паспорт, когда их сюда вызывал.

– А вызывали зачем? – спросила я.

Лейтенант ответить не успел, потому что Пал Петрович, сунув мне в руки листок, предложил участковому:

– Опишите эту дамочку.

На копии паспортов, как это всегда бывает, ничего нельзя было разобрать. Было понято только то, что паспорт гражданка Широких Алина Георгиевна получила не у нас в городе, а на другом краю страны, где и была прописана до сих пор.

– Ну высокая метр 75, не меньше, сутулится, волосы коричневые до плеч, телосложения худощавого, – лейтенант отвечал, как на уроке.

Пал Петрович, видя, что я собралась сказать свое неизменное «это же она!» слегка покачал головой, давая понять, что спешить не стоит.

– Ты, Катюха, пойми, был бы он маньяк, разве бы он ее лейтенанту предъявил? – убеждал меня бывший начальник, когда мы шли к машине, – тем более пришли вместе потом к нему, с паспортом. Да будь что не так, разве бы она не закричала, не позвала на помощь? Ведь в милиции была. Нет, – покачал он головой, – тут все нормально, поверь мему опыту.

– Но Вы ведь сами говорили, что такие бабульки все подмечают и никогда не ошибаются… – начала я, но Пал Петрович меня перебил:

– Не говорил я такого! Да, они подмечают, да, проверить их подозрения стоит, но разве я сказал, что они всегда правы? Вот мы все и проверили! Ты – молодец, хорошо, что неравнодушная такая, но отлично, что сигнал не подтвердился.

– А как же мазь? – использовала я последний аргумент.

– Какая еще мазь? Ах, да, гепариновая. Ну во-первых она от любых синяков, а во-вторых, это же не факт, что это была та же самая девушка. Опять же, видишь, ходила сама в аптеку, люди кругом, было бы что не так, сказала бы кому-то, на помощь бы позвала.

Пал Петрович подвез меня до отделения. Ехали мы молча, я всю дорогу думала об ужасных следах на руках у той девушки.

В следующий раз занесла меня служба на улицу «40-летия Октября» только летом. Раз тут, думаю, зайду, навещу бдительную Веру Ивановну. Она больше не приходила и не звонила, и жалобы на участкового прекратились. Во дворе дома номер 48 шла стройка. Через распахнутые настежь ворота я увидела, что маленького домика престарелой Дюймовочки больше нет, а на месте его рабочие сооружают то ли веранду, то ли зимний сад. Вульф разрывался от лая где-то за домом.

– Добрый день! – крикнула я издали, – а хозяева дома?

– Чего хотели? – неприветливый племянник бдительной бабульки увидел меня первым.

Показав издали удостоверение, я напомнила:

– Лейтенант Кузьмина, была у вас полгода назад.

– Аааа, вы к тетушке моей приходили, – вспомнил меня он.

– Да. Хотелось бы узнать, как она.

– Так померла тетя Вера.

– Как так?

– А как пожилые люди помирают.

– А поточнее можно? – спросила я подошедшего ближе мужчину.

– Шла она как-то вечером и оступилась сослепу, упала, сломала шейку бедра, да и померла через два месяца.

Видно было, что мой взгляд ему не понравился, и он сразу добавил:

– Вы не подумайте чего! Мы с ней хорошо жили, и моя жена ее досматривала, она и не тут померла, а в больнице, но мы ничего для нее не жалели, сказал доктор: бульон ей каждый день, и чтобы курица только с рынка, так моя жена каждый день бульон свежий варила и кастрюльки возила, но не помогло.

– Соболезную, – сказала я, – а сосед ваш как поживает?

– Какой сосед?

– Из 46 дома.

– Так уехал он.

– Давно?

– Пару месяцев как.

– А жена с ним?

– Какая жена?

– Хорошо, не жена, девушка.

– Не было у него никакой девушки! – удивился племянник, – это же Колька-извращенец, какая с ним жить станет.

– А вот ваша тетя говорила, что живет с ним одна…

– Да, – отмахнулся мужик, – она и мне рассказывала, и жене, только выдумки все это, показалось ей, не было там никакой девушки!

– Вы уверены?

– Да хоть жену мою спросите! Лика! Лика! Подойди сюда! – крикнул он в сторону дома.

Высокая симпатичная женщина в розовом спортивном костюме с длинными светлыми волосами спустилась по ступенькам крыльца.

– Вот, товарищ милиционер интересуется, видела ли ты у соседа Кольки какую-то барышню.

Лика повела плечами как светские красавицы в исторических фильмах и сказала протяжным грудным голосом:

– Нет, не было там никого. Нам Вадима тетя все уши про эту девушку прожужжала, но я думаю, что это был плод ее воображения.

Я не стала спорить с ними и направилась к участковому. Он то точно видел девушку, даже ее паспорт в руках держал.

У участкового шел прием. Вначале я решила, что не буду ломиться, пользуясь служебным положением, но потом подумала, что мне то участковый не просто так нужен, а для дела. Показав возмущающимся гражданам удостоверение, я успела проскочить перед прытким дедком, уже ломившимся в дверь.

Но каково было мое разочарование, когда я увидала за столом совершенно не того, кого ожидала. Вместо мятого молодого парня, встретившего нас с Пал Петровичем в прошлый визит, за столом сидел плотный, но еще довольно бодрый участковый средних лет.

– А где Ваш предшественник? – спросила я без всякой надежды.

– Так уволился он! И уехал куда-то на север.

Эх, как я зря послушалась тогда Пал Петровича! Надо было сразу эту Широких в розыск подавать. Но задавил меня бывший шеф своим авторитетом. Вначале на рассказывал историй о бдительных бабушках, а потом сказал не заниматься ерундой. А может я бы еще успела ее спасти…

Первым делом я проверила, не объявлена ли какая-то Широких в розыск, жаль, но на всю страну никакая Широких подходящих годов рождения никем не разыскивалась. Искали какую-то старушку с такой фамилией, но это было не то. Попробовала найти бывшего участкового, но информация о нем потерялась безвозвратно. Он даже выписаться успел, выбыл, но не прибыл, как говориться. Круг замкнулся.

Content

Ирина Шишковская
Странные соседи

Бумеранг

Пропавший

Сын писателя. Месть из могилы.

Чужие письма

Золотой человек. Расстрельное дело.

Жертва

Желанный ребенок

Оля сошла с ума.

Клетка

Попутчица

Странные соседи