Фредерик Браун

Бесконечная череда отражений [Зал зеркал]

С мгновение кажется: ты ослеп — такая вдруг внезапная тьма среди бела дня.

Конечно, ослеп, думаешь ты: не может же палящее солнце в момент погаснуть, оставив мир в темноте?

Затем нервные окончания доносят до тебя ощущение, что ты стоишь, хотя еще секунду назад удобно сидел, откинувшись в брезентовом кресле. В патио в доме приятеля в Беверли-Хиллз. Разговаривая с Барбарой, твоей невестой. Глядя на Барбару — Барбару в купальнике, — на ее прекрасную, загорелую, блестящую в солнечном свете кожу.

На тебе были плавки. Сейчас ты их не чувствуешь, не ощущаешь давления легкой облегающей эластичной ткани. Ты хочешь их нащупать руками. Бедра обнажены. Ну и дела!

Ты вытягиваешь перед собой руки. Они касаются гладкой поверхности, похожей на стену. Ты разводишь их в стороны, и обе руки упираются в углы. Ты медленно поворачиваешься. Вторая стена, потом третья, потом дверь. Ты в шкафу размером где-то в четыре квадратных фута.

Рука нащупывает дверную ручку. Ты поворачиваешь ее и толкаешь дверь.

Она приоткрывается в освещенную комнату… комнату, где прежде ты никогда не был.

Она невелика, но обставлена со вкусом — хотя стиль мебели тебе незнаком. Как человек воспитанный, ты медленно открываешь дверь полностью. В комнате никого нет.

Ты выходишь наружу и смотришь на оставленный шкаф. Это шкаф и все же не шкаф; размер и форма совпадают, но в нем нет ничего — ни крюка, ни стержня для вешалок, ни полок. Он пуст, с глухими стенами; пространство четыре на четыре фута, и все.

Ты закрываешь дверь в шкаф и оглядываешься. Комната размером примерно двенадцать на шестнадцать футов. Есть дверь, но она закрыта. Окна отсутствуют. Пять предметов мебели, четыре из них узнаваемы, более или менее. Один похож на сугубо функциональный письменный стол. Один — явно кресло… по виду удобное. Имеется еще один стол, хотя у него как бы несколько крышек, на разных уровнях. И наконец — постель или, скорее, тахта. На ней лежит что-то блестящее. Ты подходишь, поднимаешь это «что-то» и рассматриваешь. Это одежда.

Ты обнажен, поэтому надеваешь ее. Из-под кровати (или кушетки) торчат домашние туфли, и ты всовываешь в них ноги. Они точь-в-точь твоего размера и кажутся такими теплыми, такими удобными, как никакая другая обувь, которую тебе приходилось носить. Как будто бы из овечьей шерсти, но мягче.

Теперь ты одет. Ты смотришь на дверь — единственную в комнате, не считая дверцы шкафа (шкафа ли?), откуда ты вышел. Ты подходишь к двери и только хочешь взяться за ручку, как видишь над ней маленький листок с машинописным текстом следующего содержания:

«Замок этой двери снабжен таймером, который откроет ее через час. По причинам, которые вскоре станут вам понятны, вы не сможете покинуть комнату до этого времени. На письменном столе лежит для вас письмо. Пожалуйста, прочтите его».

Подписи нет. Ты смотришь на письменный стол и видишь лежащий на нем конверт.

Однако ты не подходишь к столу и не читаешь письмо.

Почему? Тебе страшно, вот почему.

Ты оглядываешься по сторонам. Источник света обнаружить не удается — свет исходит будто бы отовсюду. Освещение не отраженное; стены и потолок вообще не отражают света.

Там, откуда ты пришел, такого освещения не существует. Что это значит — «откуда ты пришел»?

Ты закрываешь глаза и говоришь себе: «Я Норман Гастингс, адъюнкт-профессор математики Южнокалифорнийского университета. Мне двадцать пять лет, и сейчас 1954-й год».

Ты открываешь глаза и снова оглядываешься.

Это не тот стиль мебели, который распространен в Лос-Анджелесе — или любом другом известном тебе городе — в 1954 году. Вот та вещь в углу — ты даже не состоянии предположить, что это такое. Наверно, точно с таким ощущением твой дед в твоем сегодняшнем возрасте разглядывал телевизор.

Ты осматриваешь себя, этот блестящий наряд, который лежал тут, поджидая тебя. Зажав ткань между большим и указательным пальцами, пробуешь ощутить текстуру.

Ничего подобного касаться тебе никогда не приходилось.

«Я Норман Гастингс. Сейчас 1954 год».

Внезапно возникает желание разобраться во всем, немедленно.

Ты подходишь к письменному столу и берешь конверт. На нем напечатано твое имя: «Норману Гастингсу».

Твои руки слегка дрожат, когда ты открываешь конверт.

«Дорогой Норман», — так начинается письмо.

Ты быстро переводишь взгляд в конец, чтобы прочесть подпись. Ее нет.

Ты возвращаешься к началу и продолжаешь читать.

«Ты уже догадываешься, что попал в будущее. Этот вывод ты сделал из осмотра одежды и комнаты. Все так и было задумано во избежание внезапного шока — чтобы ты сам осознал истину, имея в своем распоряжении несколько минут, а не прочел в письме, которое сейчас держишь в руках — скорее всего, не веря тому, что в нем сказано.

„Шкаф“, из которого ты вышел, представляет собой, как ты сейчас наверняка понимаешь, машину времени. Из него ты шагнул прямо в 2004 год, 7 апреля, — прошло ровно пятьдесят лет с последнего момента, который тебе запомнился.

Возвращение невозможно.

Я сделал с тобой то, за что, может быть, ты меня возненавидишь. Так ли это? Не знаю. Решай сам, хотя вообще-то это не имеет значения. А что имеет значение — и не для тебя одного, — это еще одно решение, которое ты должен принять. Я его принять оказался не способен.

Кто автор письма? Пока не скажу, но к тому времени, когда ты кончишь читать, необходимость в этом отпадет, хотя письмо и не подписано (я знаю, прежде всего ты заглянул в конец в поисках подписи). Ты сам поймешь.

Мне семьдесят пять. Тридцать последних лет своей жизни я отдал изучению „времени“. Я построил первую в мире машину времени, и ее конструкция, даже сам факт ее существования, — мой секрет.

Ты принимаешь участие в первом серьезном эксперименте. Твой долг решить, будут ли проводиться новые эксперименты с моей машиной, следует ли отдать ее миру или уничтожить и никогда больше не использовать».

На этом первая страница письма заканчивается. Ты замираешь на мгновение, не решаясь переходить к следующей. Ты уже догадываешься, что тебя ждет.

И переворачиваешь страницу.

«Я завершил создание первой машины времени неделю назад. По моим расчетам, она должна была работать, но я не знал точно как. Я надеялся, что смогу пересылать объект во времени — только назад, не вперед — физически неизмененным и целым.

Первые же эксперименты показали мою ошибку. Я поместил металлический кубик в машину — миниатюрную по сравнению с той, из которой ты только что вышел, — и настроил ее таким образом, чтобы послать его на десять лет в прошлое. Повернул рукоятку и открыл дверцу, ожидая, что кубик исчез, но вместо этого обнаружил, что он рассыпался в прах.

Я положил второй кубик и послал его на два года назад. Второй вернулся без изменений, если не считать, что он выглядел более новым, более блестящим.

Это дало мне разгадку. Я ожидал, что кубики переместятся назад во времени, и так оно и происходило, но не в том смысле, как я это себе представлял. Эти металлические кубики были изготовлены три года назад. Первый кубик я послал в то время, когда он еще не существовал в своей нынешней форме. Десять лет назад он был рудой. Машина и вернула его в этом состоянии.

Понимаешь, насколько ошибочны были прежние теории о путешествиях во времени? Мы думали, что, войдя в машину, скажем, в 2004 году и установив ее на пятьдесят лет назад, мы выйдем из нее в 1954-м… Но так не получается. Машина не перемещается во времени. Воздействию подвергается только то, что внутри машины, и притом лишь по отношению к себе самому, но не к остальной Вселенной.

Это подтвердил опыт с морской свинкой шести недель от роду. Посланная на пять недель в прошлое, она вернулась детенышем.

Нет необходимости рассказывать о моих экспериментах в деталях. Все записи в письменном столе, позднее ты сможешь сам изучить их.

Теперь понимаешь, что произошло с тобой, Норман?»

Да, ты начинаешь понимать — и покрываешься потом.

Письмо, которое ты сейчас читаешь, ты же и написал, собственной персоной, только в возрасте семидесяти пяти лет, в году 2004-м. Ты — семидесятипятилетний человек, с телом, вернувшимся к тому состоянию, какое у него было пятьдесят лет назад, и утративший все воспоминания о пятидесяти годах жизни.

Ты изобрел машину времени.

И перед тем, как воспользоваться ею самому, ты принял все эти меры, чтобы помочь самому себе сориентироваться. Ты написал себе письмо, которое сейчас читаешь.

Но, если эти пятьдесят лет потеряны — для тебя, — как обстоит дело со всеми твоими друзьями и любимыми? С родителями? С девушкой, на которой ты собираешься… собирался жениться?

Ты продолжаешь чтение.

«Да, ты захочешь знать, что произошло. Мама умерла в 1963-м, папа в 1968-м. В 1956-м ты женился на Барбаре. Мне очень жаль рассказывать тебе об этом, но она погибла спустя три года в авиационной катастрофе. У вас один сын. Его зовут Уолтер, и он все еще жив; сейчас ему сорок шесть, он работает бухгалтером в Канзас-Сити».

Слезы текут из твоих глаз, застилая глаза, лишая возможности читать дальше. Барбара мертва — мертва вот уже сорок пять лет. А всего несколько минут назад ты сидел рядом с ней, сидел в ярком солнечном свете в патио в Беверли-Хилз…

Ты заставляешь себя читать дальше.

«Однако вернемся к моему изобретению. Ты уже начинаешь понимать некоторые из его последствий. Чтобы в полной мере осознать их все, тебе потребуется некоторое время.

Это изобретение не дает возможности путешествовать во времени в том смысле, в каком мы представляли себе путешествия во времени, но оно наделяет нас бессмертием некоторого типа. Бессмертием того типа, который я временно дал нам.

Хорошо ли это? Стоит ли утрата воспоминаний о пятидесяти годах жизни того, чтобы человек вновь обрел относительно молодое тело? Я сумел найти единственный способ ответить на эти вопросы — предпринять попытку самому совершить путешествие во времени, что и сделаю сразу после того, как допишу это письмо и закончу некоторые другие приготовления.

Ответ будешь знать уже ты.

Однако прежде чем принять решение, вспомни, что существует еще одна проблема, более важная, чем психологическая. Я имею в виду перспективу перенаселенности.

Если мир узнает о моем открытии, если все старые и умирающие люди смогут вернуть себе молодость, с каждым поколением население планеты будет практически удваиваться. И уверен — ни мир в целом, ни даже наша относительно просвещенная страна не пожелают в качестве выхода из этой ситуации принять меры принудительного контроля над рождаемостью.

Если дать наше изобретение сегодняшнему миру — миру 2004 года, — то на протяжении ближайших тридцати лет начнутся голод, страдания, войны. Возможна даже полная гибель нашей цивилизации.

Да, мы достигли других планет, но они не пригодны для жизни. Наверно, звезды дали бы нам ответ, но до таких перелетов еще очень, очень далеко. Когда-нибудь это произойдет, и тогда миллионы пригодных для обитания планет станут нашим общим домом. Но как быть, пока этого нет?

Уничтожить машину? А как же все те бессчетные жизни, которые она может спасти? Страдания, которые она в состоянии предотвратить? Подумай о том, что это будет означать для умирающего от рака человека. Подумай…»

Подумай. Ты заканчиваешь читать письмо и кладешь его на стол.

Ты думаешь о Барбаре, умершей сорок пять лет назад. И о том, что три года, пока ты был женат на ней, потеряны для тебя.

Пятьдесят лет потеряны. Ты — тот проклятый семидесятипятилетний старик, который сотворил все это с тобой… и предоставил тебе принятие решения.

Ты не без горечи понимаешь, каким должно быть это решение. Скорее всего, он тоже понимал это и потому мог без опасений отдать его в твои руки. Проклятье, он должен был понимать!

Машина времени — вещь слишком ценная, чтобы ее уничтожить, слишком опасная, чтобы подарить миру.

Другой вариант мучительно очевиден.

Ты должен стать хранителем этой тайны и молчать о ней до тех пор, пока мир созреет для нее, пока человечество полетит к звездам и найдет новые, пригодные для заселения миры. Или пока, даже если ничего этого не произойдет, достигнет такого уровня цивилизованности, который позволит ему избежать перенаселенности, поддерживая уровень рождаемости на уровне случайных — или добровольных — смертей.

Если на протяжении последующих пятидесяти лет ничего этого не случится, что кажется весьма вероятным, тогда ты, дожив до семидесяти пяти, напишешь еще одно письмо вроде этого. Снова подвергнешь себя эксперименту, схожему с тем, через который проходишь сейчас. И конечно, примешь то же самое решение.

Почему нет? Ведь ты будешь тем же самым человеком.

Снова и снова шагая во времени, ты сохранишь этот секрет до тех пор, пока человечество не созреет, чтобы принять его.

Сколько еще раз тебе предстоит сидеть за этим самым столом, обдумывать то, что ты обдумываешь сейчас, чувствовать печаль, которую ты в этот момент испытываешь?

От двери донесся звук щелчка. Ты понимаешь, что она открылась, что ты можешь покинуть эту комнату, можешь начать новую жизнь, занять место того, кто уже отжил свое и ушел навсегда.

Однако ты не торопишься пройти через дверь.

Ты сидишь, невидящим взглядом глядя перед собой, и в твоем сознании возникает образ стоящих друг против друга зеркал, наподобие тех, что были в старинных парикмахерских. В каждом из них уходит вдаль бесконечная череда твоих отражений, с расстоянием делающихся все меньше и меньше.

Content

Фредерик Браун
Бесконечная череда отражений