Юсси Адлер-Ольсен

Жертва 2117

Jussi Adler-Olsen

OFFER 2117

Copyright © Jussi Adler-Olsen, 2019

Published by agreement with JP/Politikens Hus A/S, Denmark & Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden All rights reserved

© Б. С. Жаров, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Юсси Адлер-Ольсен – датский писатель, один из наиболее известных и популярных мастеров современного скандинавского детектива/триллера (наравне со Стигом Ларссоном и Ю Несбё), лауреат многих престижных литературных премий, автор международных бестселлеров, которые разошлись тиражом свыше 27 миллионов экземпляров и были переведены более чем на 40 языков.

Роман «Женщина в клетке», первая книга в знаменитой на весь мир серии об отделе «Q», увидел свет в 2011 году, был удостоен премии «Барри» в номинации «Лучший роман» и в 2013 году экранизирован. За роман «Тьма в бутылке» автор получил престижную премию «Стеклянный ключ». Успех имели и другие книги об отделе «Q». «Жертва 2117» вышла из печати в 2019 году и удостоилась датской книжной премии «Выбор читателей».

* * *

В скандинавских детективах и авторах легко запутаться – их так много. Но имя Юсси Адлера-Ольсена нужно запомнить – в этом многолюдном жанре он стоит особняком.

GQ.com

Кроме крепко закрученного сюжета, который наверняка оценят любители современного детектива, книги этой серии отличают исторический подтекст и глубинный смысл. Отдел «Q» придется по вкусу даже самым взыскательным читателям.

Library Journal

Если бы в Дании был только один автор криминальных романов, его имя можно было бы назвать безошибочно – Юсси Адлер-Ольсен.

Fyens Stiftstidende

Я ненавижу насилие и несправедливость. В каждом из своих романов я даю вариант такого насилия и показываю, как с этим можно бороться. Убежден, что мои читатели хотят не просто развлечься – хотя они, конечно, этого тоже хотят, – но также они хотят и чему-то научиться, о чем-то подумать… Одна из причин, по которой я решил писать криминальные триллеры, заключается в том, что таким образом я могу затронуть любую тему. Зло – полезная штука, и когда вы описываете контраст между добром и злом, вы можете рассказать о многом.

Юсси Адлер-Ольсен

* * *

Посвящается Сандре

Благодарности

Спасибо моей жене и единомышленнику Ханне за невероятную дружескую поддержку и не в последнюю очередь за ценные комментарии. Огромное спасибо Хеннингу Куре, помогавшему мне на моем трудном пути, за его предложения и полезные комментарии. Спасибо Элизабет Алефельдт-Лаурвиг за предварительный подбор материала, пометы на полях и дотошность. Спасибо также Эльзебет Вэренс, Эдди Кирану, Ханне Петерсен, Мише Шмальстигу, Кесу Адлер-Ольсену, Йесперу Хельбо, Сигрид Энгелер, Пернилле Энгельберт Вайль, Кору де Фрису и Карло Андерсену за предварительную корректуру с полезными пометками и предложениями. Спасибо моему потрясающему редактору Лене Виссинг из издательства «Политикен» за способность мгновенно войти в новый мир с широко раскрытыми глазами и за невероятный профессионализм. Спасибо Лене Юль и Шарлотте Вайс из издательства «Политикен» за бесконечную веру в меня и терпение. Спасибо Хелле Сков Уочер за распространение информации о работе над романом. Спасибо Лене Бёрресен, которая следила, чтобы в книге не было ошибок. Большое спасибо всем остальным сотрудникам издательства «Политикен» за их неоценимую работу, которую они делают на высочайшем уровне. Спасибо комиссару полиции Лайфу Кристенсену за замечания, связанные с деятельностью полиции. Спасибо Кьелю С. Скьербеку за идеальное обеспечение нашего быта. Спасибо Руди Урбану Расмуссену и Софии Воллер за то, что жизнь вокруг нас всегда кипела. Спасибо Даниэлю Струеру за чертовски хорошую работу в сфере информационных технологий. Спасибо Бенни Тёгерсену и Лине Пиллора за массу толковых предложений по многим пунктам. Спасибо Олафу Слотт-Петерсену, создавшему новые, еще более удобные условия для написания книги в Барселоне. Спасибо ассистенту полиции, следователю Тому Кристенсену, сообщившему много полезных сведений о работе полиции. Спасибо Микаэлю Беренду Хансену, который свел меня с Фалахом Альсуфи, любезно разрешившим использовать его потрясающее стихотворение. Спасибо Бернду-Александру Штиглеру за видеоматериалы и фотографии из фотомузея в Мюнхене, и спасибо Петре Бюшер, помогавшей ему. Спасибо Йесперу Дайсу, который в буквальном смысле освещал нашу жизнь. Спасибо Ханне, Олафу Слотт-Хансену, глазной клинике в Офтальмологическом центре Барселоны и особенно моему глазному врачу Перу Хааману, а также глазному отделению Государственной больницы в Глострупе, спасшим мне левый глаз.

И в самом конце, но не в последнюю очередь: спасибо Анне Кристине Андерсен за наше замечательное сотрудничество на протяжении всех пятнадцати лет.

Пальцы утонувших

Жизнь

рук

тех кто утонул

длиннее

чем вся

наша история

очень далеко

и совсем близко

мы видим утонувших

видим их стремление

к жизни и миру

каждый день

мы смотрим на самые кончики

их пальцев

исчезающие в море

но наши глаза

не научились

видеть

их пальцы

поднимаются из воды

тянутся

к небу

они совсем не мокрые

пальцы утонувших

всегда сухие.

Фалах Альсуфи, поэт,

беженец из Ирака

Пролог

За неделю до того, как семья Асада покинула Саб-Абар, отец взял его с собой на субботний рынок. Чего там только не было: турецкий горох, гранаты, булгур, разнообразные пряности невероятных цветов; шум и гам вокруг перекрывали истошные крики домашней птицы, ожидавшей удара топора. Отец положил руки на тщедушные плечи Асада и посмотрел на него глубокими умными глазами.

– Послушай меня внимательно, сынок, – сказал он. – Вскоре тебе будет сниться то, что ты видишь сейчас, и пройдет много ночей, прежде чем в тебе погаснет всякая надежда услышать эти звуки и почувствовать эти запахи. Поэтому сейчас, пока можешь, хорошо смотри вокруг и сохрани все это в своем сердце, и это никогда не пропадет. Вот мой тебе совет, ты меня понимаешь?

Асад сжал руку отца и кивнул, делая вид, что понимает.

Но он так никогда этого и не понял.

1

Хоан

Хоан Айгуадэр не был человеком религиозным. Более того, он уезжал из города, когда на Пасху процессии католиков в черных одеяниях наводняли бульвар Рамбла, и даже коллекционировал фигурки римских пап за непристойными занятиями и волхвов с Востока, которые, присев, справляли нужду. Но, несмотря на богохульские наклонности, он на протяжении последних дней не раз осенял себя крестом, потому что Бог, как бы то ни было, существовал, и ему ужасно хотелось быть с ним в хороших отношениях, ибо к этому его призывали происходившие события.

Когда утренняя почта доставила ему долгожданный конверт, Хоан еще раз перекрестился, потому что содержание должно было определить его дальнейшую судьбу. Он это знал.

И вот теперь, через три часа после прочтения письма, он сидел здесь, в кафе в районе Барселонеты, изнемогая от жары, совершенно разбитый, при полном отсутствии интереса к жизни. На протяжении тридцати трех лет он существовал со смешной надеждой на то, что счастье когда-нибудь ему улыбнется, но сейчас сил ждать больше не оставалось. Восемь лет назад его отец набросил себе на шею электрический провод и повесился на водопроводной трубе в многоквартирном доме, за которым должен был присматривать. Это стало шоком для семьи. В одну секунду Хоан и его сестра, которая была на пять лет моложе, остались одни с матерью, которая так никогда и не оправилась от потери. Хоан сражался за всех, как только мог. В тот момент ему было двадцать четыре года, он из кожи вон лез, чтобы получить образование журналиста, подрабатывая на случайных, плохо оплачиваемых работах в попытках свести концы с концами. Но через год все окончательно рухнуло, когда мать приняла снотворное, а через несколько дней то же самое проделала сестра.

Только теперь, задним числом обдумывая произошедшее, Хоан понял, почему он сдался. Жизнь семьи Айгуадэр все время была безрадостной, тьма поглощала их всех. Теперь пришел его черед. Так что, если не считать несколько коротких периодов счастья и небольших побед, вся жизнь была проклятием; в течение последнего месяца с ним рассталась возлюбленная и он остался без работы.

Ну и черт с ним. Зачем мучиться дальше, если все и без того не имеет смысла?

Хоан сунул руку в карман и покосился на бармена за стойкой.

«Хотя бы закончить жизнь с остатками самоуважения и заплатить за свой кофе», – подумал он и посмотрел на гущу на донышке. Но карман был пуст, лопнувшие проекты всей его жизни замелькали у него перед глазами бесконечной вереницей. Трудно было не замечать неудач и того, что он все меньше чего-то ждал от жизни.

Хоан оказался на самом дне.

Два года назад, когда его охватила тяжелая депрессия по другому поводу, гадалка из Таррагоны предсказала ему, что в один прекрасный день в ближайшем будущем он окажется на пороге смерти, но внезапно вспыхнет яркий свет и он будет спасен. Она говорила очень убедительно, и до сегодняшнего дня Хоан цеплялся за предсказание, но где же он, этот чертов свет? Он не мог даже встать из-за столика кафе с чувством собственного достоинства. Не мог заплатить пару евро за свой кортадо. Даже грязные попрошайки, сидевшие на тротуаре с протянутой рукой у входа в универмаг «Эль Корте Инглес», могли наскрести деньжат на чашку эспрессо. Более того, даже те, кто спал прямо на плитках в рваной одежде вместе со своими собаками перед входом в банк, были в состоянии заплатить за кофе.

И хотя пронзительный взгляд гадалки стоял у него перед глазами и внушал надежду на будущее, он знал, что она чертовски ошиблась: пришел час расплаты, это решено и подписано.

Со вздохом он посмотрел на стопку конвертов, лежавших на столике кафе. Они были свидетельством того, как безоговорочно он загнал себя в угол. Конверты с прозрачным окошечком, в котором был виден адрес, остались дома. Он не обращал на них внимания, ведь никто не мог вышвырнуть его на улицу за то, что он многие месяцы не платил за квартиру, – таким было странное законодательство Каталонии. И зачем было оплачивать счет за газ, если после Рождества он ни разу не готовил себе дома? Но теперь перед ним было четыре других конверта, которые нанесли ему смертельный удар.

Общаясь со своей тогдашней возлюбленной, Хоан снова и снова каялся, обещал ей изменения к лучшему и стабильность, но доходов по-прежнему не было, и наконец ей надоело его содержать, и она его выгнала. Несколько недель он отгонял назойливых кредиторов уверениями, что, как только получит гонорар за четыре последних эссе, тут же расплатится со всеми. Разве не ясно, что он пишет гениальные тексты? Почему нельзя поверить, что именно так и будет?

А сейчас на столике лежали письма с отказами, причем не какими-нибудь туманными, неясными, осторожными или уклончивыми, а бесспорно четкими и безжалостными, как те удары, которые матадор наносит на арене «Терсио де Муэрто» прямо в сердце быка.

Хоан поднял чашку поближе к лицу, чтобы насладиться остатками кофейного аромата, и перевел взгляд на прибрежные пальмы, на пеструю толпу отдыхавших на пляже. Прошло еще не очень много времени с тех пор, как Барселона была шокирована терактом на Рамбле, когда безумец в автомобиле врезался в толпу пешеходов, и с того произвола, который учинило правительство на избирательных участках во время плебисцита о независимости Каталонии. Но теперь казалось, что все уже позабыто: множество людей просто радовались жаркому дню. Беззаботные возгласы, разогретая кожа, чувственные взоры. На короткое время город предстал перед ним словно только что родившимся, полным веселья, а он сидел тут, безуспешно пытаясь разглядеть предсказанную гадалкой путеводную звезду.

Расстояние от кафе, где сидел Хоан, до берега моря, где резвились детишки, было заманчиво коротким. Меньше минуты потребовалось бы ему, чтобы пробежать мимо загорающих и кинуться в воду, погрузиться в барашки волн и сделать несколько быстрых последних вдохов. При лихорадочной жизни, протекавшей на пляже, никто не обратил бы внимания на сумасшедшего парня, который в одежде бросился в море. И менее чем через сотню секунд после этого он навсегда расстался бы с жизнью.

Хотя сердце Хоана громко стучало, он вдруг с горечью рассмеялся. Люди, знавшие его, будут в полной растерянности. Чтобы Хоан, эдакая тряпка, был в состоянии покончить жизнь самоубийством? Этот серый бесхребетный журналист, который не мог проявить никаких признаков мужского достоинства и ярко выступить хоть по какому-нибудь спорному вопросу?

Хоан взвесил в руке конверты. Это всего лишь несколько сот граммов дополнительного унижения, добавленного ко всему прочему дерьму, зачем же распускать сопли, он ведь принял решение? Через секунду он объявит бармену, что заплатить не сможет, побежит к берегу, полностью игнорируя протесты за спиной, и осуществит свое намерение.

Хоан напряг мышцы на ногах и уже приготовился, как вдруг двое посетителей в купальных костюмах вскочили так внезапно, что опрокинули барные стулья.

Хоан обернулся. Один пристально смотрел на телеэкран, висевший высоко на стене, а другой, стоя, скользил взглядом по прибрежной панораме.

– Прибавь звук! – крикнул стоявший у телеэкрана.

– Эй, смотри! Да, они здесь, черт возьми, они стоят на берегу, – крикнул другой и показал на собиравшуюся толпу.

Хоан проследил за его взглядом и увидел команду телевизионщиков, которые выстроились перед трехметровой стеной, сооруженной муниципальными властями несколько лет назад. Ее нижняя часть была металлической, наверху – дисплей, на котором светились четыре цифры. Хоану давно был знаком этот текст о количестве неудачливых беженцев, погибших в Средиземном море с начала года.

Отдыхающие в шортах и купальных костюмах, словно притянутые магнитом, обступили кольцом телевизионщиков. Несколько местных юношей выбежали из ресторана и присоединились к толпе, – вероятно, они увидели по телевизору, что на берегу что-то происходит.

Хоан посмотрел на бармена, который машинально вытирал стакан, но все его внимание было поглощено происходящим на телеэкране, который пересекла надпись: «Экстренное сообщение». Хоан поднялся со стула и тихонько отправился в сторону набережной.

Он еще жив – и, как бы то ни было, остается журналистом.

А в аду его придется подождать.

2

Хоан

Не обращая внимания на любителей бега трусцой, скейтбордистов и столпотворение вокруг, телеведущая стояла перед высокой стеной. Было видно, что она осознавала важность происходящего и своей роли в нем. Журналистка встряхнула волосами, облизала губы и поднесла к ним микрофон. Мужчины и выбежавшие молодые люди стояли, восхищенно уставившись на ее грудь. Она привлекала их больше, чем важные новости.

– Мы не знаем точно, сколько человек утонуло при попытке бегства в Европу, которая для этих несчастных была символом рая и свободы, – сказала она. – Но в последние годы таких были многие тысячи, и только за этот год в море утонуло более двух тысяч человек.

Она обернулась к экрану и указала на светящиеся цифры.

– Вот число погибших в Средиземном море с начала года. В прошлом году этот показатель был еще выше, и на следующий год ситуация вряд ли улучшится. Горько, что, несмотря на эти ужасные цифры, весь мир – вы и я – старается не думать об этом, пока погибшие остаются для нас просто статистикой.

Она бросила в камеру драматичный взгляд своих подведенных тушью глаз.

– А что в это время делает весь мир и мы с вами? Мы их игнорируем. В знак протеста в последующих репортажах на нашем канале «ТВ 11» мы расскажем о судьбе одного конкретного человека, того мужчины, тело которого недавно вынесло на берег на Кипре.

Она взглянула на свои сверкнувшие на солнце наручные часы.

– Меньше часа назад этого бедолагу вынесло морским прибоем прямо к ногам отдыхающих, беззаботно радующихся чудесной погоде. Таких же, каких много сейчас и здесь, на пляже Сант-Микель.

Она сделала широкий жест в сторону загоравших, чтобы было понятно, кого она имеет в виду.

– Дорогие телезрители, молодой человек, о котором я говорю, был первым, чье тело выбросило на берег на популярном кипрском пляже Айя-Напы сегодня утром, и число погибших у нас на дисплее выросло до двух тысяч восьмидесяти.

Она сделала выразительную паузу и посмотрела на большое светящееся число.

– Когда это число снова увеличится – лишь вопрос времени. Но первой жертвой сегодня утром был этот смуглый, похожий на ребенка парень в футболке «Адидас» и поношенной обуви. Почему он погиб в Средиземном море? Если мы посмотрим на умиротворяющие лазурные волны здесь, в Барселоне, сможем ли представить себе, как прямо сейчас это самое море в какой-то тысяче километров отсюда сокрушает мечты о лучшей жизни у тысяч людей?

Она сделала паузу, когда на экране появились кадры с Кипра. Отдыхающие на пляже могли видеть это на мониторе, стоявшем рядом с телеоператором. Гул толпы мгновенно прекратился. Это были жуткие кадры: тело молодого мужчины лежало на животе под ударами волн, пока два санитара не вытянули его на сушу и не перевернули. Затем на мониторе опять появилась телеведущая из Барселоны. Она стояла рядом с камерой и готовилась завершить репортаж.

– Через несколько часов мы будем знать об этом человеке больше. О том, кто он, откуда, какая у него история. Мы вернемся после рекламы. А тем временем число на экране вырастет.

Она показала на монитор за своей спиной и продолжала серьезно смотреть прямо в объектив, пока оператор не сказал ей:

– Спасибо!

Хоан быстро огляделся и улыбнулся. Это могло бы стать его прорывом! Неужели среди сотен людей вокруг не было ни одного представителя прессы, кроме команды телевизионщиков и его самого? Неужели судьба наконец подарила ему возможность оказаться в нужном месте? Неужели он на самом деле был участником великой истории?

Еще никогда Хоан не испытывал такой радости.

Ну кто же упустит такую возможность?

Хоан посмотрел на светящийся дисплей.

Только что количество погибших в море было две тысячи восемьдесят, а сейчас уже две тысячи восемьдесят один. И так же как застыли юноши, уставившись на груди телеведущей, когда она закуривала и перебрасывалась словами с оператором, замер и Хоан.

Каких-то десять минут назад он принял окончательное и бесповоротное решение увеличить собой число утонувших в Средиземном море, а теперь взгляд его был прикован к светящимся цифрам. Их призыв был столь зовущим и реальным, что голова закружилась и подступила тошнота. Только что он, как ребенок, думал лишь о себе и его переполняли чувства жалости и безнадежности, а в это время люди боролись за жизнь в открытом море. Боролись! Это слово больно ударило его, и внезапно он понял, свидетелем чего стал, во что был вовлечен. Хоан чуть не заплакал от облегчения. Он был в двух шагах от смерти, и вдруг появился свет, который спас его, – в точности как предсказала гадалка. Свет, который давал ему желание и стимул жить. Свет от экрана перед ним рассказывал о несчастьях других и начинал до сих пор не написанную невероятную историю. Все это он понял сейчас.

И как было предсказано гадалкой, его вытянули из объятий смерти в самый последний момент.

Следующие часы Хоан прожил как в лихорадке, потому что в его мозгу созрел план, который должен был спасти его карьеру и тем самым создать основу его дальнейшего существования.

Поэтому он изучил расписание авиарейсов на Кипр и обнаружил, что на самолете с вылетом в 16:46 успеет прибыть в Афины вовремя, чтобы пересесть на рейс до Ларнаки и оказаться на пляже Айя-Напы примерно в полночь.

Он долго смотрел на стоимость билетов. Почти пятьсот евро в один конец, и такой суммы у него не было. Ему понадобилось полчаса, чтобы принять непростое решение: Хоан проник в зеленную лавку своей бывшей возлюбленной. Открыл дверь с черного хода ключом, который она на протяжении нескольких недель пыталась у него выцыганить обратно, и прошел прямо к маленькому ящичку с деньгами, спрятанному под прилавком и замаскированному несколькими корзинами с зеленью.

Через двадцать минут она вернется с сиесты и прочитает долговое обязательство, которое он положил на прилавок. А по прошествии еще двадцати минут он будет уже в аэропорту с почти тысячью шестистами евро в кармане.

Крики с пляжа Айя-Напы на Кипре прорывались через поток света, лившегося из многочисленных прожекторов на кучку собравшихся людей и черные гребни волн. Прямо на песке в нескольких метрах от спасателей в униформе лежал ряд тел, лица их были прикрыты серыми шерстяными одеялами. Это было ужасное, но, с точки зрения журналиста, увлекательное зрелище.

В пятнадцати метрах выше на берегу стояла строго охраняемая полицейскими группа из двадцати-тридцати испуганных людей, подавленных, истощенных, дрожавших от холода, хотя им дали такие же одеяла, как те, что закрывали лица утонувших. Были слышны негромкие, безутешные рыдания.

– Там стоят те, кому повезло, – сказал кто-то в ответ на вопросительный взгляд Хоана. – Они были в спасательных жилетах и держались вместе, словно стая рыб. Их подобрали в море довольно далеко от берега всего с полчаса назад.

Хоан кивнул и осторожно приблизился к телам. Полицейские хотели было его прогнать, но, когда он показал им свою пресс-карту, переключились на группу назойливых туристов и купальщиков, которые пытались запечатлеть происходящее на свои смартфоны.

«Бессердечные люди», – подумал Хоан, вынимая фотоаппарат.

Он не понимал по-гречески, но язык жестов спасателей было легко расшифровать. Они размахивали руками и показывали на лениво ползущие гребни волн, а один направил свет прожектора на что-то среди морских валов.

Когда тело находилось на расстоянии двадцати метров от берега, один из спасателей вошел в воду и подтянул его, словно это была куча тряпья. А когда труп вытаскивали на сушу, некоторые из оставшихся в живых беженцев громко заплакали.

Хоан повернулся к группе. Жалобные крики исходили от двух женщин, которые, склонившись, закрывая руками лицо, изо всех сил пытались понять, что происходит у них на глазах. Зрелище было ужасное. Мужчина с черной развевающейся бородой грубо попытался заставить их замолчать, но это не остановило рыданий, которые, напротив, стали громче, когда молодой лысый человек в синей форменной куртке выскочил из толпы и в упор сфотографировал тело. Вид у него был весьма официальный, видимо, он должен был задокументировать каждое выплывшее тело, поэтому Хоан сфотографировал его и на всякий случай кивнул, словно у него тоже было особое разрешение присутствовать здесь. К счастью, других газетных фотографов не было.

Потом он обернулся и сделал серию снимков плачущих женщин из группы спасенных, потому что в репортаже всегда выигрышно бросить скорбь прямо в лицо читателю, хотя его цель была совершенно другая. Он хотел того же самого, что и телеканал в Барселоне. Исследовать факты, шокировать и пробуждать эмоции.

Дело в том, что этот утопленник, как бы ужасно это ни звучало, был его собственностью, личным трофеем. Хоан захотел попробовать «оживить» мертвеца, причем не только в глазах скромного круга каталонских читателей. История должна была прогреметь на весь мир, как это случилось с трехлетним сирийским мальчиком-курдом, который утонул и попал на первые страницы газет по всему миру несколько лет назад. Хоан решил выяснить историю одного человека. Этот рассказ должен сделать его богатым и знаменитым. В этом и состоял план.

На мгновение Хоан задумался. Теперь крики на заднем плане были реальными, а не фоном из телевизионного репортажа в Барселоне с пляжа Айя-Напы. Здесь все было по-настоящему. Почему же он чувствовал угрызения совести? Разве он не пытался сделать что-то очень важное?

Фотоаппарат в руках вдруг стал тяжелее. «Тут что-то не так», – подумалось ему. Он просто украл концепт канала «ТВ 11»? Чем отличалось его расследование, хоть он и находился на месте событий? Это же чистый плагиат, почему не признаться в этом самому себе?

Хоан отбросил мысль о плагиате. Ну и что? Если сделать все профессионально, кто сможет его обвинить?

Надо отснять, как тело поднимают из воды, а потом подойти к тем двум плачущим женщинам. Узнать, кем они приходились погибшему, кто он, почему пустился в бегство. Почему он погиб, а они нет? Каким человеком он был? Были ли у него дети?

Хоан подошел к телу и приготовился фотографировать. Лицо утопленника было обращено к волнам. Мужчина был одет во что-то непонятное, ткань закрутилась вокруг тела. Похоже, какой-то национальный костюм. Один из спасателей оттащил труп от пульсирующей полосы прибоя.

Хоан был совсем рядом, когда тело подвинули. При этом голова повернулась, и Хоан увидел, что утопленник – вовсе не мужчина, а пожилая женщина.

Хоан зажмурился. Никогда раньше смерть не производила на него такого впечатления. Он видел жертвы автомобильных аварий, кровь на асфальте в мигании синих маячков «скорых», которые приехали на помощь слишком поздно. За свою короткую службу судебным репортером Хоан не раз посещал городские морги. Но судьба этой беззащитной женщины тронула его гораздо сильнее. Каким долгим и полным ожиданий был ее путь и как ужасен конец. Из этого материала можно сделать поистине ошеломляющую историю.

Он глубоко вдохнул влажный морской воздух и задержал дыхание, глядя на ночное черное море. Несомненно, ему повезло, что умершим оказался не мужчина, не молодая женщина или ребенок. Интуитивно он понял, что такая история будет лучше продаваться. Долгая жизнь и ужасная смерть. Бессмысленность и гротеск несчастной судьбы.

Через мгновение Хоан уже направил объектив на покойную и нажал на кнопку спуска затвора, а через несколько секунд включил режим видеозаписи и принялся подробно снимать тело. Но тут его остановили спасатели.

Несмотря на страдания во время плавания и скорбный путь тела в соленой воде, можно было заключить, что женщина происходила из зажиточной семьи. Это тоже предвещало истории финансовый успех и спрос на фотографии. Сколько раз уже публике приходилось видеть людей, влачивших жалкое существование в невероятно тяжелых условиях и одетых в тряпье, несущее отпечаток трудностей долгого пути? Эта женщина, напротив, была со вкусом одета, помада на губах сохранила свой розовый цвет, на веках еще остались тени. Когда-то она была красавицей. Лет семьдесят, босая. Разорванная меховая куртка поначалу сбила Хоана с толку. В то же время нельзя было не заметить глубоких морщин, прорезавших лицо и, несомненно, свидетельствовавших о страданиях, которые заставили ее ухватиться за этот отчаянный шанс. Ее лицо тем не менее было исполнено достоинства.

– Вам известно, откуда прибыли эти люди? – спросил Хоан по-английски у какого-то начальника в штатском, который встал на колени у тела.

– Думаю, из Сирии, в последние дни оттуда идет поток беженцев, – ответил тот.

Хоан повернулся к группе выживших. Смуглые, чуть более смуглые, чем греки, так что предположение о Сирии было вполне разумным.

Он посмотрел на выложенные в ряд тела на песке и пересчитал их. Тридцать семь. Мужчины, женщины, кажется, один ребенок. Хоан подумал о мониторе на пляже в Барселоне на другом берегу Средиземного моря, где сегодня ночью появилось число 2117. Сколько бессмысленно потерянных человеческих жизней.

Затем он вынул блокнот и записал дату и время, чтобы проникнуться ощущением, что он уже приступил к осуществлению плана, который отодвинет его от края пропасти и даст ему твердую точку опоры. Это будет статья о ни в чем не повинной жертве. Не о взрослом человеке в расцвете сил или беззащитном ребенке, а о старой женщине, которая погибла в море секунду назад. О человеке, который, как и две тысячи шестнадцать других жертв, не смог живым переплыть Средиземное море в этом году.

Он озаглавил статью «Жертва 2117» и бросил взгляд на группу выживших людей. У них по-прежнему были измученные лица. Они дрожали и прижимались друг к другу, но две женщины, которые кричали, и мужчина с большой бородой исчезли. На их месте стоял мужчина в синей форменной куртке, который раньше фотографировал рядом с Хоаном.

Хоан сунул блокнот в карман и хотел сделать несколько фото лица женщины крупным планом, когда встретил осмысленный взгляд ее глаз.

«За что?» – спрашивал взгляд.

Хоан отскочил. В его мире над эзотерическими явлениями только смеялись, но теперь он задрожал всем телом. Можно было подумать, что женщина захотела вступить в контакт с ним. Донести до него мысль, что он ничего не понимает и что что-то не так.

Хоан не мог отвести взгляда, все новые вопросы возникали в этих красивых живых глазах.

«Кто я, Хоан?»

«Откуда я?»

«Как меня зовут?»

Хоан встал перед ней на колени.

– Я обязательно это узнаю, – сказал он и закрыл ей глаза. – Я обещаю.

3

Хоан

– Нет, ты не имеешь права требовать возмещения транспортных расходов, если ты внештатный и если это прямо не записано в трудовом договоре, сколько раз нам надо тебе объяснять, Хоан?

– Да, но у меня с собой все квитанции. Я сделал полный финансовый отчет, смотри!

Он перекинул подшитые авиабилеты до Кипра и приложения с документами обо всех прочих расходах через стойку и улыбнулся самой чарующей изо всех своих улыбок. Хоан прекрасно знал полномочия секретаря редакции Марты Торры, она не имела права отказать ему, особенно сейчас.

– Ты что, не видела мою статью на первой полосе, Марта? Это ведь не какой-то там комментарий в приложении к газете, это, ясное дело, самый главный материал «Орэс дель диас» и самое лучшее из всего того, что я когда бы то ни было написал. Я точно знаю, что бухгалтерия одобрит трату тысячи шестисот евро. Плати, Марта, у меня нет собственных средств для оплаты такой поездки. Я взял деньги взаймы у своей бывшей.

Хоан умолял, и это не было притворством. Его бывшая возлюбленная стукнула его по башке и сказала, что заявит в полицию. Обозвала его вором и заплакала, потому что знала, что она никогда не получит обратно свои тысячу шестьсот евро. Потом она протянула руку и приказала вернуть ключ от ее лавки и тем самым стала не просто бывшей, а бывшей-пребывшей.

– Бухгалтерия должна одобрить это, говоришь. Ну-ну! Я и есть бухгалтерия, Хоан, – фыркнула Марта. – А твоя бывшая, видимо, большая идиотка, если думает, что ты когда угодно можешь прийти сюда и получить в кассе любую сумму.

Хоан взял себя в руки. Марта повернулась и пошла к письменному столу. Кнопка на юбке, которая не давала молнии разбежаться, отсутствовала, и замочек уже начал сползать вниз. Все в бухгалтерии были такими же. Заметно превышавшими средний вес и явно занятыми мыслями о следующей сиесте и очередной порции калорий. Мучительно наблюдать это, когда сам сидишь на хлебе и воде.

– Да, но верни мне хотя бы деньги за самолет, Марта, газета может вычесть из гонорара.

– Пожалуйся своей редакторше, посмотрим, поможет ли это, – сказала она равнодушно. И даже не обернулась.

Наверху, в редакции, он ожидал как минимум аплодисментов. Как знак признания того, что «Орэс дель диас» благодаря его вчерашнему репортажу оказалась в фаворе, ведь газеты всего мира цитировали Хоана. Международные СМИ даже воспроизвели его фотографии. Утонувшая пожилая женщина в меховой куртке в свете прожекторов, множество тел на пляже, кричавшие беженки… Понятно, что «Орэс дель диас» должна была порядком заработать на этом.

Но если не считать журналиста-международника средних лет, который заметно покачал головой, когда Хоан проходил мимо штатных сотрудников, никто не отреагировал. Ни малейшего кивка или улыбки. Черт побери, в кинофильмах коллеги всегда вставали и аплодировали, когда происходило что-то подобное. В чем же дело?

– У меня только пять минут, так что излагай кратко, Хоан. – Редакторша прикрыла дверь кабинета и, похоже, забыла предложить ему сесть, но он все-таки сел. – Марта из бухгалтерии позвонила мне и сказала, что ты хочешь компенсации расходов на дорогу. – Она мрачно посмотрел на него поверх очков. – Забудь об этом, Хоан. За статью об Айя-Напе ты получишь тысячу сто евро, которые я по глупости обещала, когда ты ее принес, будь рад и этому. Сверх этого не будет ни цента.

Хоан ничего не понимал. Он предполагал, что история об утонувшей женщине даст ему повышение ставки и перспективу стать штатным сотрудником. Но почему редакторша Монтсе Виго, заведовавшая внештатными журналистами, сейчас стояла рядом и в упор смотрела на него так, словно он ее оплевал?

– Ты сделал нас посмешищем, Хоан.

Хоан наклонил голову. Что она хочет этим сказать?

– Лучше я тебе расскажу, как все было с жертвой номер 2117 на самом деле. Да, вчера история показалась мне хорошей, но сегодня утром по меньшей мере в пятидесяти газетах по всему миру можно было прочитать другое. Я уж не говорю, что в Барселоне все газеты, кроме нашей, написали одно и то же. И суть в том, что ты плохо делаешь свою работу, Хоан, даже отдаленно не так хорошо, как твои коллеги. Тебе надо было получше разобраться, ведь ты был в самой гуще событий.

Она швырнула на стол перед ним несколько свежих испанских газет, и заголовок ближайшей заставил его судорожно глотнуть воздух.

«Жертва номер 2117 была убита!»

Редакторша указала на строку ниже. «Сведения „Орэс дель диас“ о жертве 2117 неверны. Женщина не утонула, она была убита, причем жестоко убита», – гласил подзаголовок.

– Ты понимаешь, что вся ответственность за непроверенную информацию падает на меня, – сказала она и передвинула унизительную пачку газет на дальний край стола. – Это, конечно, моя ошибка. Мне надо было предвидеть такую возможность после прочтения последних пустопорожних эссе, которые ты пытался нам всучить.

– Я не понимаю… – начал он. И это была правда. – Я видел, как волны вынесли ее на берег. Я там был в этот момент. Ты же видела мои фотографии.

– Тебе надо было подождать, пока они перевернут труп. Ей в шею воткнули какую-то штуковину вот такой длины. – Она показала руками между третьим и четвертым позвонками. – Мгновенная смерть. Слава богу, не только мы сели в лужу. Канал «ТВ 11» тоже был вынужден опровергнуть свою благостную историю про молодого мужчину, которого первым вынесло в тот день на берег Айя-Напы. Он оказался руководителем группы террористов. Недавно сбрил бороду. Настоящий дьявол.

Хоан был потрясен. Убита? Именно это рассказали ему ее глаза? Ему следовало… Ему следовало увидеть это?

Хоан повернулся к редакторше. Ему хотелось рассказать о своем состоянии в тот момент. Объяснить, почему он не выполнил задание лучше. Он почувствовал сострадание. И ему было известно, что журналистам это запрещено.

В дверь постучали, вошла Марта из бухгалтерии. Положила два конверта на стол Монтсе Виго и, не удостоив Хоана взглядом, выплыла из комнаты.

Редакторша протянула один из конвертов Хоану:

– Это твои деньги, тысяча сто, хотя ты их не заслужил.

Хоан молча взял конверт: вот, значит, как. В обязанности Монтсе Виго входило определять выплаты, что ж тут поделаешь? Ничего! Он вздрогнул и повернулся, чтобы убраться отсюда. Вопрос только в том, насколько этот конверт продлит его жизнь. Он почувствовал, что покрывается потом.

– Куда же ты? – прозвучал голос сзади. – Не думай, что ты отделался так легко.

Мгновение спустя он стоял на улице. По проспекту Диагональ в центр города направлялась очередная демонстрация, звучали свистки, лозунги, призывы и раздраженные сигналы водителей автомобилей. Единственное, чем была занята сейчас его голова, – это слова, сказанные редакторшей:

– Вот пять тысяч евро. У тебя есть ровно две недели на то, чтобы разобраться в этой истории, и ты будешь делать все один, понятно? Кроме тебя, желающих не нашлось. Найди выживших, тех, кто может рассказать, кем была эта женщина, что с ней случилось, понятно? Из своих интервью с теми, кто выжил, ты знаешь, что она была с двумя женщинами, молодой и постарше, и что мужчина с бородой разговаривал с ними во время плавания до момента, когда резиновая лодка затонула. Найди их, у тебя есть фотографии. Будешь ежедневно передо мной отчитываться: что ты делаешь, где ты. А мы в редакции постараемся придать этой истории накал. Пяти тысяч евро должно хватить на все, понятно? Мне абсолютно безразлично, кого ты будешь подкупать и где жить. Не хватит денег на ночлег – спи на улице, не будет на еду – голодай. Пока не выполнишь задание – не возвращайся. Хорошо понял? Это тебе не мадридская «Паис».

Он кивнул и взвесил в руке конверт. Что ему еще оставалось, кроме как согласиться?

Ответом были пять тысяч евро.

4

Александр

За несколько последних месяцев его пальцы обрели такую гибкость, что казалось, он воедино слился геймпадом. В лучшие часы суток компьютер и игра «Кил Сэблайм» стали его единственной реальностью, а расстояние между ним, солдатами и теми, кого они убивали на дисплее, было одновременно бесконечно большим и ничтожно малым.

Александр отдался этой игре и телом и душой. Для этого было несколько причин. Когда его однокашники по гимназии побросали студенческие фуражки в шкафы и постарались забыть о своих страданиях на экзаменах, отправившись в так называемые образовательные путешествия по дальним странам вроде Вьетнама, Новой Зеландии и Австралии, Александр погрузился в самые мрачные глубины своего презрения к внешнему миру. Как эти идиоты могут болтаться по земному шару и делать вид, что ничего не происходит, полностью игнорируя тот факт, что люди подобны мерзким крысам, которые только и пытаются одолеть и сожрать друг друга? Вот он этого не мог, даже если бы захотел; он ненавидел всех людей. Если кто-то из них приближался к нему, он беспощадно высмеивал их самые худшие стороны и качества, отчего сам стал любимым объектом издевательств и лишился друзей.

Поэтому Александр выбрал иной путь. Он захотел жить в виртуальном мире и не покидать своей комнаты, чтобы исключить риск встретиться с другими людьми. А когда он наконец примет решение выйти, это станет последним днем его жизни.

Все будет именно так.

Из-за двери его комнаты доносились разнообразные звуки. С четырех часов дня до полуночи и на следующее утро от четверти седьмого до без четверти восемь он слушал, как родители передвигались по дому. Когда они наконец хлопали дверью, уходя на работу, и наступала тишина, он отпирал дверь и осторожно выходил из своей комнаты. Александр выливал содержимое своего ночного горшка в унитаз, делал себе бутерброды на весь день, заготавливал несколько термосов кофе и пробирался обратно, запирался и укладывался спать до часа дня. Потом двенадцать часов были посвящены игровой приставке и игре «Кил Сэблайм». Пару часов он спал, чтобы немного отдохнули глаза, после чего еще час или два проводил перед монитором.

Так проходили дни и ночи. Стрелять, стрелять, стрелять; количество убитых все время росло; окончательная победа, когда он уничтожит всех врагов в игре, становилась ближе с каждым днем.

К выходным дням Александр готовился особенно тщательно. Каждую пятницу утром он делал большой запас овсяных хлопьев, молока, масла и хлеба. За последние недели Александр свыкся даже с резкой вонью от горшка, который можно будет опустошить только в понедельник. Рутина будних дней нарушалась проклятыми выходными, потому что голоса родителей слышались почти все время. Их все более громкие скандалы его не беспокоили, напротив, радовали, но, когда вдруг становилось тихо, он внимательно прислушивался. Потому что тогда они вставали около его двери и начинали угрожать, что взломают дверь и отправят его в больницу. Что отключат интернет. Но это не беспокоило его, потому что интернет был нужен им самим. Кроме того, они знали, что он как хакер сможет подключиться к соседской беспроводной сети, если дело зайдет так далеко. А еще они угрожали, что не будут снимать со счета деньги, которые завещала ему бабушка, и перестанут покупать для него еду. И вдобавок вызовут к нему психолога, социального наставника, семейного консультанта. Обещали даже пригласить его старого школьного учителя.

Но Александр прекрасно все понимал. Он знал характер своих родителей. Им самим не понравится, если другие люди пронюхают, что происходит в их очаровательном желтом домике в одном из пригородов Копенгагена. Когда они, стоя у двери, хвастались своими талантами и пытались вернуть семью в рамки мещанской иллюзии о нормальной жизни, он плевал на пол или хохотал так, что они замолкали.

Ему было абсолютно по барабану, что они при этом чувствовали. Получили что хотели. Всхлипывания матери под дверью должны вызвать у него прилив нежности? Что, черт возьми, она себе воображает? Он сломается из-за этого? Как будто со слезами из нее выйдет все дерьмо и исчезнут отвратительные черты характера? А он забудет, как мало она и эта смехотворная пародия на отца думают об остальном мире?

Он ненавидел их. И когда настанет день ему выйти из комнаты, они бесконечно пожалеют, что хотели, чтобы он открыл свою дверь.

В двадцатый раз за день он дрожал от возбуждения, глядя на монитор с застывшим пейзажем и сценами насилия. Затем посмотрел на первую полосу газеты, которая уже несколько дней висела у него на стене. Там был окончательный ответ, как ему отреагировать на безразличие и цинизм, которые проявляли его родители и все им подобные. Потому что именно они несли ответственность за все в мире, были причиной жертв, подобных женщине на этой фотографии.

Родители ушли на работу, равнодушно оставив газету в прихожей, словно события в мире их не касались. Заголовок потряс Александра. Заметное сходство женщины с бабушкой затронуло в нем болезненную струну, и вспыли мучительные воспоминания о нежности и заботе, с которыми она относилась к нему.

Когда он прочитал в газете о судьбе женщины, одной из многих тысяч, в нем вспыхнула бешеная ярость: он чувствовал, как она нарастает на протяжении последних месяцев. Теперь настало время действий.

Александр долго смотрел на фотографию. Несмотря на то что в глазах женщины читалась смерть, а сама она была из мира, во всех смыслах очень далекого от мира Александра, он захотел принести себя в жертву в память о ней. Его обращение к миру будет убийственным и ясным. За каждое насилие над человеком последует жестокая месть.

С самого начала он хотел поставить полицию в известность о своих действиях. Когда произойдет взрыв, газеты выйдут с громкими заголовками.

Он сжал губы и кивнул. На данный момент он прошел тысячу девятьсот девяносто раундов, убив более двадцати тысяч противников. Теперь ему нужно двигаться дальше, и, даже если придется сидеть двадцать четыре часа в сутки, он достигнет своей цели в две тысячи сто раундов. И все это в знак солидарности с этой безымянной жертвой на стене под номером 2117.

А когда он наконец достигнет этого невероятного количества побед, то покинет свою комнату и отомстит за старую женщину и все ужасы, которым подвергался сам. И не понять его будет невозможно.

Александр взглянул на другую стену, где он повесил самурайский меч, который получил в наследство от своего дедушки и наточил, когда играл в «Онимуша» на «Плейстейшен-2».

Вскоре ему представится возможность пустить меч в ход.

5

Карл

Был один из тех парадоксальных дождливых дней, когда Карлу казалось, что в тусклом свете, проникающем через жалюзи, обнаженное тело Моны и стены полыхают яркими красками. И в то утро он тоже ласкал взглядом ямочки, которые образовались между жилками на ее шее. В эту ночь она спала плохо, как всегда, когда он бывал у нее. Первые месяцы после смерти ее младшей дочери Саманты она все время плакала, просила побыть с ней и как-то лихорадочно ощупывала его, когда он лежал рядом. Даже когда они занимались любовью, она плакала, иногда всю ночь.

Конечно, это время истрепало им нервы, и если бы она не думала о нем, Карле, и о Людвиге, четырнадцатилетнем сыне Саманты, то жить дальше ей было бы еще тяжелее. В любом случае то, что жизнь более или менее наладилась, не было заслугой Матильды, старшей дочери Моны. С ней Мона почти никогда не разговаривала.

Карл потянулся к своим наручным часам. Пора было звонить Мортену, чтобы удостовериться, что тот сделал Харди все необходимое.

– Ты уходишь? – раздался рядом сонный голос.

Он положил руку на ее короткие, ставшие со временем совсем седыми волосы.

– Я должен быть в управлении полиции через сорок пять минут. Спи дальше, я разбужу Людвига и отправлю его в школу.

Он встал, скользнул взглядом по контурам ее тела под одеялом и подумал о том, о чем думал каждое утро.

До чего же тяжела жизнь всех его женщин.

Черные тучи шерстяным одеялом окутывали небо над городским управлением полиции. Это продолжалось уже почти неделю. Вообще говоря, угнетала его именно эта явно не проявившая себя осень, которая медленно, но верно давила ему на плечи в темные зимние месяцы. Он ненавидел это время года. Дождь, переходящий в снег, покупатели, носившиеся повсюду как идиоты в поисках подарков, без которых можно прекрасно прожить. Уже в октябре все наполняла рождественская музыка, полыхало море праздничных огней, громоздились тонны пластика и мишуры, которые были призваны напомнить человечеству о благословенном будущем прибытии Иисуса, – все это в масштабах, наводящих ужас. И вдобавок ко всему на его столе здесь, спрятавшись за серыми стенами, громоздились папки с документами, свидетельствующие о том, что на убийц не влияли еловые ветки и рождественские сердечки. Они разгуливали по Дании, и окружающие даже не подозревали о совершенных ими преступлениях. Похоже, что искать это отродье было только его обязанностью.

Можно, конечно, сказать: «Piece of cake!»[1] Но после произошедшей более двух лет назад истории с одним консультантом по социальным вопросам, который сознательно убивал своих клиентов, обстановка в мире стала еще более нездоровой. Перестрелки на улицах. Угрозы массового увольнения государственных и муниципальных служащих. Запрет носить паранджу, запрет обрезания и множество других запретов, которые невозможно эффективно контролировать. Коллеги-полицейские были готовы перейти в муниципальные органы, лишь бы не бегать за уклонистами от уплаты налогов, непристроенными мигрантами или подпольными ростовщиками. Страна только-только стала привыкать к административному устройству, и вдруг – бабах – муниципалитеты уже могут катиться к чертовой матери. А ведь на все на это потрачена масса времени и сил. Карлу осточертело все это дерьмо.

Ну а кто будет расследовать серьезные преступления, если Карл вдруг уйдет отсюда? Мысли об уходе у него и вправду появлялись. Можно наняться приходящей няней или заняться разведением собак и самому решать, с кем общаться, за кем ухаживать. Но кто тогда будет ловить этих подонков, если все будут думать, как он?

Карл не был уверен, что имеет смысл задаваться этим вопросом, и тяжело вздохнул, здороваясь с дежурным на проходной. Все в управлении полиции знали, что такой вздох Карла означал: надо помалкивать и держаться от него подальше. Но странным образом сегодня никто не обратил внимания ни на вздох, ни на него самого.

Уже спускаясь в цокольный этаж, он заметил, что что-то не так, как всегда. Люди отводили глаза. И если не считать одного слабенького лучика света, пробивающегося из кабинета Гордона в конце коридора, везде было совершенно темно. Свет в отделе «Q» был потушен.

Карл фыркнул. И что теперь делать? Как, черт возьми, включить этот проклятый свет? Должен же быть для этого какой-то специальный сотрудник.

Он поискал выключатель у нижней ступеньки лестницы, но не нашел. Зато носком ботинка он угодил в какой-то большой и тяжелый предмет и расшиб колено. Карл чертыхнулся, отступил на шаг в сторону, потом вперед и снова наткнулся на что-то вроде большой коробки, стукнулся головой об стену, ударился плечом о вертикальную трубу и, наконец, рухнул на пол в полный рост.

Лежа на полу, он проклинал все на свете словами, о существовании которых даже не подозревал.

– Гордон! – проорал он изо всех сил, поднимаясь, и пошел дальше, ощупывая стену. Ответа не последовало.

У себя в кабинете он наконец включил свою красивую настольную лампу, компьютер и сел на стул. Боль была настолько сильной, что Карл застонал.

Он что, единственный на работе во всем отделе? Давно такого не было.

Карл протянул руку к термосу, где, к счастью, на дне осталось немного вчерашнего кофе, не важно, что холодного.

«Хоть так», – подумал он.

Из ящика стола Карл достал лиловую кружку, которую подарил ему приемный сын. Она была так уродлива, что не стоило никому показывать ее при дневном свете. Карл налил кофе.

«Что еще за черт?» – подумал он, увидев на столе записку.

Дорогой Карл,

тот материал из архива, который ты запрашивал, я оставила в коридоре. Коробки слишком тяжелые, а я слишком легкая, чтобы их дотащить.

С дружеским приветом,

Лиза

Карл чертыхнулся. Хуже места, чтобы оставить коробки, трубно было придумать, но это было решением Лизы – самой прелестной женщины во всем управлении.

Он выложил мобильник на стол и уставился на него.

«Что ж ты не включил его в темноте?!» – подумал он и с досады стукнул кулаком по столу, отчего кружка подскочила и упала набок. Не только записка Лизы, но и вся стопка бумаг, которую он собирался просмотреть, окрасились в цвет дерьма.

Десять минут он глядел на перепачканные документы и думал о сигаретах. Мона упрашивала его бросить курить, и это было бы, конечно, правильно, но он ничего не мог поделать со своей привычкой. Когда он предпринимал попытки бросить курить, то превращался в раздражительного брюзгу. При этом больше всех доставалось Асаду и Гордону.

«Да плевать!» – решал он в конце концов, когда хотелось курить.

Он вздрогнул, когда зазвонил телефон.

– Заглянешь, Карл?

Это был риторический вопрос. У начальницы управления полиции был удивительно писклявый голос даже для щуплой женщины климактерического возраста. Он обладал свойством раздражать любого человека.

Но почему она сама звонит? Их отдел закрывают? Или хотят его уволить? В данный момент это было бы не очень кстати.

Он сразу же почувствовал тягостное настроение, как будто разлитое в воздухе на третьем этаже. Даже Лиза непривычно мрачная. Весь коридор перед кабинетом начальницы управления был заполнен молчаливыми сыщиками.

– Что случилось? – спросил он Лизу.

Она покачала головой:

– Точно не знаю, но ничего хорошего. Что-то с Ларсом Бьорном.

Брови Карла взлетели вверх. Того наконец-то поймали на какой-то пакости? Вот это его дьявольски порадовало бы.

Через минуту он стоял в зале, где проходили летучки. Коллеги все как один были удивительно безучастны. Что, какие-то политики урезали их бюджет? И виноват в этом Ларс Бьорн? Это не удивительно. Во всяком случае, Ларса не было среди собравшихся, это Карл сразу отметил.

Начальница управления полиции по привычке выдвинула вперед плечи, как будто это могло оказать помощь тесноватой форменной куртке в сражении с выпуклостями на груди.

– Мне очень жаль, но я должна сообщить то, что уже известно некоторым из присутствующих. Сорок пять минут назад позвонили из больницы в Гентофте и сообщили, что Ларс Бьорн скончался.

На мгновение она опустила голову, а Карл попытался осознать то, что она сказала.

Ларс Бьорн умер? Верно, что он был дрянью и несносным воображалой. Карлу он был малосимпатичен, но чтобы прямо-таки желать ему смерти? Это было бы…

– Сегодня рано утром Ларс, как всегда, совершил пробежку по парку Бернсторфф и, придя домой, казалось, чувствовал себя прекрасно. Но через пять минут у него возникли проблемы с дыханием, потом был инфаркт, который в конечном счете… – Она запнулась. – Его жена Сусанна, которую многие из вас знают, попыталась провести массаж сердца, и, хотя машина «скорой помощи» приехала сразу, а в кардиологическом отделении сделали все возможное, его жизнь спасти не удалось.

Карл посмотрел вокруг. Несколько коллег были по-настоящему взволнованы, но большинство, как ему показалось, главным образом размышляли о том, кто его заменит.

«Будет ад кромешный, если кто-то типа Сигурда Хармса, – с ужасом подумал он. – Но вполне терпимо, если это будет Терье Плоуг, а еще лучше Бенте Хансен».

Осталось только скрестить за это пальцы. Он безуспешно поискал в толпе лицо Асада. Значит, тот дома у Розы или на задании. Зато в самой глубине он увидел возвышающегося надо всеми Гордона с побелевшим лицом и красными глазами, как у Моны, когда ей очень плохо.

Их взгляды встретились, и Карл помахал ему.

– Мы должны держаться, – продолжила начальница управления. – Я понимаю, что многие из вас потрясены, потому что Ларс был по-настоящему любимым руководителем и добрым коллегой для всех нас.

Тут Карлу пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы не раскашляться.

– Пусть время лечит нашу скорбь, а мы сосредоточимся на работе. Мне, конечно, в ближайшее время придется назначить ему замену.

Стоявший рядом с ней заместитель по кадрам Янус Столь кивнул. Ясно, ему придется заняться этим делом в первую очередь. Начальники для того и существуют, чтобы при малейшей возможности перевернуть все вверх дном. А как еще руководители, особенно на государственной службе, могут доказать свою нужность?

Карл услышал, что у него за спиной вздохнул Гордон, и обернулся. Выглядел тот неважно. Карл, конечно, знал, что на работу в управление полиции Гордона взял Ларс Бьорн, и его реакция была понятна. Но вот позднее разве не этот же самый Бьорн сделал жизнь Гордона невыносимой?

– Где Асад? – спросил Гордон. – У Розы?

Карл задумался. Гордон не зря вспомнил про Асада в связи с Ларсом Бьорном. Как ни странно, Ларса Бьорна и Асада всегда связывали своего рода братские узы. Общие дела в прошлом, подробностей которых Карл не знал, привели к крепкому союзу между ними, и в конечном счете именно Бьорн привел Асада в отдел «Q».

И вот теперь Бьорн умер.

– Мне позвонить Асаду? – спросил Гордон, на самом деле ожидая, что это сделает Карл.

– Мм, не лучше ли подождать, когда он придет, и тогда рассказать? Роза разволнуется, если он у нее. Никогда не знаешь, как она отреагирует.

Гордон пожал плечами.

– Пошлю ему эсэмэску, чтобы он тебе перезвонил, когда Розы не будет рядом.

Хороший план. Карл поднял вверх большой палец.

– Сегодня утром мне опять звонил этот ненормальный, – сказал Гордон, перестав шмыгать носом, когда они спускались по лестнице.

– Вот как… – За последние несколько дней Гордон говорил это, наверное, уже раз десять. – Ты его спросил, почему он звонил именно тебе? Он сказал?

– Нет.

– И ты не локализовал его?

– Нет. Я пробовал, но он использует одноразовые сим-карты.

– Хм. Если это тебя раздражает, в следующий раз дай отбой.

– Я пробовал, не помогает. Он перезванивает через пять секунд и делает так, пока я не прослушаю его сообщение.

– Еще раз спроси, чего он хочет.

– Он говорит, что будет убивать, пока не дойдет до числа 2117.

– Если это год, то до него еще много лет. – Карл засмеялся.

– Я спросил его, что означает двадцать один семнадцать. Ответ был загадочным: мол, это когда его игра дойдет до числа двадцать один семнадцать. И начал хохотать. У него жуткий хохот, скажу я тебе.

– Может быть, это просто свихнувшийся придурок? Какого он возраста примерно?

– Не старый. Разговаривает как тинейджер, но, думаю, немного постарше.

Время шло, а Асад не звонил и не отвечал на многочисленные эсэмэски Карла.

Похоже, его кто-то уже оповестил.

Больше всего Карлу хотелось уйти домой. За весь день он не притронулся ни к одной из папок с документами.

«Если Асад не придет в ближайшие полчаса, я смоюсь», – подумал он и стал просматривать в интернете объявления о приеме на работу. Странно, что ему не встретилось ничего подходящего для пятидесятитрехлетнего вице-комиссара полиции с индексом массы тела, приближающимся к двадцати восьми.

Придется пристроиться в муниципальный совет Аллерёда, только какого черта он будет там делать? И от какой партии избираться?

Тут он услышал в коридоре хорошо знакомые шаги Асада.

– Ты уже слышал? – спросил Карл, когда тот появился в дверях, обратив внимание на две глубокие складки на лице Асада.

– Да, слышал. Я провел пару часов у Сусанны, это было не очень-то весело, скажу я тебе.

Карл кивнул. Асад утешал вдову. Значит, он был близок с семьей Бьорна.

– Она была просто не в себе, Карл.

– Мм, это можно понять. Так неожиданно.

– Не в этом дело. Она негодовала, что он добегался.

– Добегался?

– Ну да, он же бегал. Еще она расстраивалась, что он много раз вел тяжелые переговоры о заложниках. Злилась на него за любовницу. И за то, что он неизвестно на что тратил деньги.

– Вау, остановись. У Ларса Бьорна была любовница, говоришь?

Асад удивленно посмотрел на него:

– Ларс Бьорн мог трахаться с любым существом на двух ногах, если только появлялась возможность, разве ты не знал?

Карл широко раскрыл глаза. Ах, зануда несчастный! И что только женщины находили в этом идиоте?

– Почему же тогда она не выгнала его?

Асад пожал плечами:

– Верблюды не любят менять места водопоя, Карл.

Карл попробовал представить себе жену Бьорна. Сравнение с верблюдом, пожалуй, было очень удачным.

– А еще ты упомянул переговоры о заложниках, это что за история?

– Захваченные бизнесмены, журналисты, дураки-туристы, те, кто привозил гуманитарную помощь…

– Я прекрасно знаю, кто чаще всего оказывается в заложниках, но при чем тут Бьорн?

– Он лучше всех знал ошибки, из-за которых террористы начинают убивать заложников.

– Гм. Поэтому ты и дружил с Бьорном? Он помог, когда ты попал в заложники?

Лицо Асада на мгновенье потемнело.

– Скорее, наоборот. Кроме того, это был не заложник, а заключенный в одной из самых страшных тюрем Ирака.

– Абу-Грейб?

Он кивнул и одновременно покачал головой:

– И да и нет. Назовем это филиалом. В действительности таких было много. Скажем так, это был филиал номер один.

– Как это понимать?

– Я тоже вначале не понимал, но потом разобрался, что этот комплекс зданий гораздо меньше Абу-Грейба. Он расположен изолированно от главной тюрьмы, а содержатся там те, кто требует особого внимания.

– Например?

– Взятые в плен иностранцы и высокопоставленные чиновники, политики, шпионы и просто зажиточные люди. Иногда целые семьи, которые были в оппозиции к режиму Саддама. Те, кто знал слишком много, и те, кого нужно было разговорить.

«Вот черт!» – подумал Карл.

– Ларс Бьорн, значит, был там заключенным?

– Нет, не он. – Асад долго стоял молча, покачивая головой и глядя в пол.

– Хорошо, – сказал Карл. Значит, на такие темы Асад не хочет разговаривать. – Мне рассказывал об этом Томас Лаурсен. Кажется, ты подтвердил это, когда я спрашивал. Послушай, я знаю, что для тебя это тяжелая тема, Асад. Забудь мой вопрос.

Асад закрыл глаза и сделал глубокий вдох, потом выпрямился и посмотрел прямо в глаза Карлу.

– Нет, Ларс не сидел в тюрьме и не был заложником. Заключенным был его брат Йесс. – Асад насупился и, казалось, опять ушел в себя. Раскаялся, что приоткрыл завесу, которую не следовало поднимать?

– Йесс?! Йесс Бьорн?! – Что-то в этом имени показалось Карлу знакомым. – Как ты думаешь, я с ним встречался?

Асад пожал плечами:

– Вряд ли. Может быть, когда-то давно, но сейчас он в доме престарелых.

Он сунул руку в карман и вынул мобильник. Карл не слышал сигнала, видимо, звук был отключен.

Асад стоял с мобильником около уха и кивал, складки около носа стали глубже. Вид у него при ответах был недовольный. Как будто то, о чем шла речь, нарушало какую-то неизвестную договоренность.

– Мне надо уйти, Карл, – сказал он и сунул мобильник в карман. – Это Сусанна Бьорн. Вообще-то, мы договорились, что брата Ларса проинформирую я, но она вдруг взяла и позвонила ему.

– И он воспринял это не очень хорошо, да?

– Он воспринял это чертовски плохо, поэтому я вынужден уйти, Карл. Я хотел подождать немного и сделать это позже, но теперь надо идти.

Прошла почти неделя с тех пор, как Карл в последний раз ездил в свой дом в Аллерёде, и с тех пор, как он начал мотаться между ним и квартирой Моны. За это время его квартирант Мортен разворотил дом из желания его благоустроить. Пара покрытых бронзовой краской фигур совершенно голых атлетов в прихожей ошеломляла. Что уж говорить о гостиной, которая из комнаты с практичной некрашеной мебелью семидесятых годов превратилась в оргию желтого шафрана и кричащей зелени. Теперь она приобрела сходство с заплесневевшим эмментальским сыром. Не хватало еще только, чтобы он перетащил в гостиную остатки своего любимого конструктора лего.

– Привет! – крикнул Карл, словно оповещая, что нормальный порядок вещей вернулся в дом.

Ответа не последовало.

Карл нахмурился и попытался через кухонное окно высмотреть инвалидную коляску Харди, но безуспешно. Старого друга и коллеги нигде не было видно.

Он погрузился в кресло рядом с пустой кроватью Харди в гостиной и положил на нее руку. Может быть, пришло время изменить контракт Мортена и дать ему право распоряжаться всем домом. Конечно, с оговоркой, что если жизнь с Моной у него разладится, то Мортену останется только цокольный этаж.

Карл улыбнулся. Если Мортен Холланн получит в свое распоряжение весь дом, то, может быть, Мика, бойфренд Мортена, тоже переедет сюда жить. Оба уже далеко не мальчики, не пора ли им оформить свои отношения?

За дверью раздался шум. Жужжание электродвигателя коляски Харди и смех Мортена оживили гостиную.

– Привет, Карл, как хорошо, что ты пришел. Ни за что не догадаешься, какие у нас новости, – защебетал Мортен, увидев его.

«Похоже, что-то приятное», – подумал Карл, заметив, как сияют глаза Харди и каким довольным выглядит Мика.

Мортен сел перед ним, не снимая верхней одежды.

– Мы едем в Швейцарию, Карл. Все трое: Мика, Харди и я. – Он широко улыбнулся.

В Швейцарию?! Страну с дырявым сыром и битком набитыми банковскими ячейками. Что же в этом интересного? Есть много других мест, где Карл почувствовал бы себя намного лучше, чем в Швейцарии.

– Да, – продолжил Мика. – Мы заключили договор со швейцарской клиникой, которая обещала оценить возможность операции по вживлению Харди нейрокомпьютерного интерфейса.

Карл посмотрел на Харди. Он не понял ничего из того, что сказал Мика.

– Извини, Карл, что я тебе ничего не говорил, – вполголоса произнес его парализованный друг. – Ушло очень много времени на то, чтобы собрать деньги. А может быть, мы их и не получим.

– Один немецкий фонд оплачивает проживание и частично операцию, с ума сойти можно, – добавил Мика.

– Вы вообще о чем? Какой интерфейс?

И тут Мортена словно прорвало. Странно, как он держался до сих пор.

– Университет Питтсбурга разработал метод вживления микроэлектродов в мозг парализованного человека, в центр, который управляет движениями рук. Благодаря этому появляется возможность вернуть ощущения, в частности, в пальцах. Именно это мы хотим сделать с Харди.

– Но это опасно.

– Вовсе нет, – продолжил Мика. – И хотя Харди может пошевелить одним пальцем и немножко плечом, этого ведь недостаточно, чтобы мы надели на него экзоскелет.

Карл по-прежнему ничего не понимал.

– Экзоскелет?! Что это такое?

– Это легкая оболочка, внешний каркас, который прикрепляется к телу. Маленькие электродвигатели помогают двигаться тому, кто не может ходить. В результате пациент идет как бы сам.

Карл попытался представить себе, что Харди по прошествии многих лет опять сможет стоять. Два метра семь сантиметров на железном штативе. Он будет похож на шагающего монстра Франкенштейна или на что-то и того хуже. Смешно, но Карлу смеяться не захотелось. Неужели такое возможно? Или это ложные надежды?

– Карл! – Харди подъехал на электроколяске чуть ближе. – Я знаю, ты думаешь, что меня ждет разочарование. Что пройдут долгие месяцы, а потом окажется, что все было зря, и это меня убьет, ведь так?

Карл кивнул.

– Знаешь, с того момента, когда я двенадцать лет назад лежал, парализованный, в институте болезней позвоночника в Хорнбэке и просил тебя убить меня, и до сегодняшнего дня у меня не было цели в жизни, которая позволила бы чувствовать себя нормальным. Я, правда, езжу в моей коляске, и в общем и целом все как надо, за это я очень благодарен. Но мысль о том, что есть шанс побороться за еще один шаг вперед, придает мне оптимизма. Тебе не кажется, что лучше уж пусть так и будет до тех пор, когда все это, может быть, сорвется?

Карл еще раз кивнул.

– Надеюсь, что после операции я почувствую свои руки и буду двигать их силой мыслей, а может быть, такое же получится и с ногами. Были эксперименты с парализованными обезьянами, и они начинали ходить. Вопрос только в том, осталась ли у меня мышечная масса.

– Тут-то и пригодится экзоскелет, как я понимаю?

Если бы Харди мог кивать, он сделал бы это.

6

Асад

Тревожно мигающие огни танцевали перед фасадом дома престарелых, отражаясь в струях дождя.

«О Аллах Всемогущий, пусть только это будет не Йесс», – думал Асад, увидев пустую машину «скорой помощи», задние двери которой были широко раскрыты.

В четыре прыжка он одолел лестницу и ворвался в приемный покой. Из персонала там никого не было, только любопытные проживающие, шепчась, проводили его взглядом, когда он помчался к комнате своего друга.

Три младших медсестры, которым выпало дежурить в этот день, стояли в дверях с побелевшими лицами, их взгляд был направлен в сторону комнаты. Оттуда слышались тихие голоса, Асад остановился и сделал глубокий вдох. Скоро уже тридцать лет, как его жизнь и жизнь Йесса оказались тесно связаны, и много раз за эти годы он проклинал себя за то, что судьба свела их. Несмотря на это, Йесс был ему ближе, чем кто-либо другой, и знал о нем больше всех; за последние десять лет Асад ни разу не испытывал ничего похожего на то, что он чувствовал теперь.

– Он умер? – спросил Асад.

Ближайшая из медсестер обернулась.

– А, Заид, это ты? – Она перекрыла ему путь рукой. – Тебе сюда нельзя.

Объяснений не последовало, да и необходимости в них не было, потому что через мгновение каталка с телом выехала, ноги покоились под белым покрывалом. И только когда показалась остальная часть, самые худшие предчувствия Асада стали реальностью. Санитары из машины «скорой помощи» постарались закрыть лицо дополнительным куском ткани, но кровь тем не менее просочилась.

Асад поднял руку и попросил остановиться, когда каталка поравнялась с ним. Ему надо было убедиться, что это действительно Йесс. Как и ожидалось, санитары запротестовали, когда он стал поднимать покрывало, но замолчали, увидев его взгляд.

Глаза Йесса были полуоткрыты, уголок рта опустился вниз к тому месту, где он нанес себе удар в сонную артерию.

– Как это произошло? – прошептал он, закрывая глаза покойного.

– Кто-то ему позвонил, – сказала старшая из медсестер, когда каталка поехала к главной лестнице. – Мы слышали, как он закричал, но когда прибежали, чтобы узнать, что случилось, он попросил нас оставить его в покое. Сказал, что посидит немного, а потом позвонит нам, чтобы его коляску отвезли к остальным.

– Когда это было? – спросил Асад.

– Всего полчаса назад, мы нашли его со стержнем от шариковой ручки, воткнутым в сонную артерию. Он еще не умер, и… – Продолжение застряло у нее в горле. Даже для видавшей виды медсестры это наверняка было шокирующим зрелищем.

– Дежурный врач случайно находился рядом, заполнял свидетельство о смерти одного из проживающих, скончавшегося вчера вечером. Он, вероятно, еще сидит в моем кабинете и читает историю болезни Йесса, – сказала вторая.

Асад ухватился за дверной косяк и попытался сглотнуть. Ларс Бьорн и его брат в один и тот же день, разве это возможно? Неужели Аллах стоит сейчас рядом с ним, положив руку на плечо, и пытается придавить его к земле? Неужели Божья воля состоит в том, чтобы он почувствовал то, как если бы ему отрезали руку? Чтобы связь с прошлым была разорвана и брошена в огонь, где в конечном счете сгорают все воспоминания? Убийственное ощущение.

– Я не могу этого понять, слишком жестоко, – сказал он. – Йесс и его брат были сегодня утром живыми, а теперь их больше нет.

Асад качнул головой. Если бы Ларс и Йесс умерли в тех странах, которые связали судьбы всех троих, то их похоронили бы едва ли не раньше, чем тела их успели окоченеть.

– Да, это ужасно, – сказала старшая из медсестер. – «Благословен, благословен, мир каждой душе. Но никто не знает, каков был день, пока не наступит ночь» – так поется в псалме. Мы должны беречь нашу жизнь, пока она у нас есть, да, именно так.

Асад посмотрел в комнату. Судя по крови под коляской и темной полосе на полу, Йесс сделал это сидя, а после смерти его переложили на каталку. Разобранный паркер, из которого он вынул острый стержень, все еще лежал на прикроватном столике. Эту ручку сам Асад подарил ему много-много лет тому назад.

– Где стержень, который он воткнул в себя? – машинально спросил он.

– В пластиковом пакете у врача. Он позвонил в полицию, и там сказали, что пришлют людей. Он сделал несколько фотографий.

Асад осмотрелся. Кому в наследство останутся вещи, лежавшие вокруг, теперь, когда и Ларс Бьорн тоже умер? У Йесса не было детей и не осталось ни братьев, ни сестер. Все эти обшарпанные реликвии шестидесятивосьмилетней жизни перейдут к Сусанне? Обрамленные латунью фотографии мужчины, который когда-то гордо возвышался на метр девяносто и носил на форменной одежде целое море наград? Его дешевая мебель и старый телевизор?

Асад вошел в кабинет, где врач в очках набирал что-то на компьютере.

Асад и этот врач не раз встречались и кивком приветствовали друг друга за те годы, что Йесс жил в доме престарелых, после того как его перевели сюда военные. Врач был немногословным, порядком уставшим от жизни человеком. Каким еще он мог быть на такой должности?

Они еще раз кивнули друг другу.

– Его пальцы все еще удерживали стержень ручки, когда я вошел, – сказал доктор из-за компьютера. – Это самоубийство.

– К сожалению, меня это не удивляет, – сказал Асад. – Он только что получил сообщение о смерти брата. Самое худшее изо всех сообщений, которые он вообще мог получить.

– Вот как, значит. Трагедия, – сказал врач безо всяких признаков сострадания. – Я как раз записываю произошедшее в историю болезни, так что могу указать это известие как предположительную причину его поступка. Насколько я понимаю, вы были знакомы с ним много лет.

– Да, начиная с девяностого года. Он был моим наставником.

– Он когда-нибудь раньше говорил, что хочет покончить жизнь самоубийством?

Говорил ли Йесс, что хочет покончить с собой? Асад невольно улыбнулся, хотя повод был неподходящим. Какой же солдат, который лишил жизни стольких людей, как это сделал Йесс, не говорит об этом постоянно?

– Нет, пока он был здесь. И во всяком случае, мне. Никогда, ни разу.

Асад позвонил Сусанне и постарался успокоить ее, когда она принялась винить во всем себя. Он сказал, что это, вероятно, произошло бы в любом случае.

Что было ложью.

Асад остановился перед домом престарелых и смотрел на пробегавшие по небу серые облака. Они были подходящим сопровождением для ужасных событий этого дня. Асад почувствовал усталость в ногах и сел на скамейку перед лестницей. Здесь они с Йессом обычно прощались. Асад достал мобильник.

– Карл, я сегодня не вернусь на работу, – сообщил он после того, как рассказал обо всем, что случилось.

На другом конце наступила короткая пауза.

– Я не знаю, что этот Йесс Бьорн значил для тебя, Асад, но думаю, что две смерти за один день среди твоих близких – это слишком много, – сказал Карл. – Как долго тебя не будет?

Асад задумался. Откуда ему знать?

– Ладно, не отвечай. Недели хватит, Асад?

– Мм, не знаю. Может быть, всего лишь несколько дней. Договорились?

7

Асад

На внешней галерее у грязных окон квартиры Розы уже лежала новая стопка газет. Если считать, что жители квартала каждый день приносили ей около шести килограммов прессы, то получалось более двух тонн в год; и дорога к контейнеру для бумажных отходов не принадлежала к числу любимых маршрутов Асада. Ну и ладно, соседи хотели добра, а Роза находила отдохновение в работе с газетными вырезками, так почему бы и нет? Неплохо уже то, что люди приносили к окну ее кухни не все свои печатные издания, как это было год тому назад. И разброс был весьма велик, Асад вынужден был это признать. У нее хорошо были представлены не только датские издания, но и немецкие, английские, испанские и итальянские журналы и газеты от иностранцев, живших неподалеку, что прекрасно отражало многообразие новостного потока.

Роза сидела в комнате спиной к окнам, выходившим на поросший травой луг, и, как обычно, занималась своими вырезками, которые лежали перед ней кучками. Это был весь ее мир. Она слишком долго была прикована к собственному туалету, став заложницей нескольких жестоких молодых женщин, и после этого так и не вернулась к обычной жизни. С тех дней прошло два года. Тогда Розе было тридцать шесть лет, а сегодня ей можно было дать сорок пять. Лишние двадцать килограммов на бедрах и на ногах давали себя знать. Тромбы в сосудах ног после жесткой фиксации. Поиски утешения в еде. Антидепрессанты. Все это сделало свое недоброе дело.

Асад бросил пакет с покупками и пачку газет на пол у кухонного стола, сунул ключи в карман и сказал «привет» только тогда, когда Роза посмотрела на него. Ее реакция не отличалась быстротой, но других отклонений у старушки Розы не было.

– Ну, как погуляла сегодня? – пошутил он, криво усмехнувшись, потому что она, конечно, не гуляла. Мир вне дома для Розы больше не существовал.

– Купил мешки для мусора? – спросила она.

– Да, – сказал Асад и распаковал свою добычу.

Четыре рулона прозрачных мешков, их хватит на четыре-пять недель.

– Я принес консервы, Роза. Тебе придется продержаться на них пару дней. Поэтому я и пришел сегодня второй раз.

– Какое-то расследование?

– Нет, не это. Косвенно мое дело связано с Ларсом Бьорном. Ты уже все знаешь? – сказал он и, подойдя к радио, убрал звук.

– В новостях по радио упоминали об этом, – сказала она без признаков волнения.

– Ладно. Я тоже услышал это в новостях авторадио.

– Ты говоришь «косвенно»? – Она отложила ножницы, скорее из вежливости, чем из-за особого интереса.

Асад сделал глубокий вдох: придется ей все рассказать.

– Да, это очень плохо и для меня тоже. Его брат совершил самоубийство после того, как жена Ларса Бьорна позвонила ему и сказала, что Ларс умер.

– Позвонила эта… – Роза приставила палец к виску и покрутила. – У нее никогда не было ума, у этой глупой курицы. Самоубийство, говоришь. Не думала, что кто-то настолько мог любить Ларса Бьорна.

Ее сухой смех и язвительность обычно приводили Асада в хорошее настроение, но сейчас было не так. Она заметила его реакцию и отвернулась.

– Я кое-что изменила здесь, ты заметил?

Взгляд Асада скользнул вдоль стен. Две из них были по-прежнему заставлены от пола до потолка коричневыми архивными коробками с систематизированными вырезками, а на третьей стене вокруг телевизора был создан большой коллаж из вырезок, прикрепленных скотчем. Ни одна тема, по-видимому, не ускользала от Розы, и негодование ее отчетливо ощущалось во всем. Это были темы транспортной безопасности на стройках в Копенгагене, забота о животном мире, королевская семья. Но больше всего места было отведено нападкам журналистов на неудовлетворительную работу чиновников, коррупцию и безответственность политиков. Ничего нового Асад не заметил.

– Я вижу, Роза, – тем не менее сказал он. – Сделано хорошо.

Она нахмурилась.

– Ничего хорошего, Асад. Данию уничтожили, ее больше нет. Ты что, не понимаешь, что ее больше нет?

Он закрыл руками лицо – придется все рассказать. Может быть, она поймет.

– Роза, брата Ларса звали Йесс. Я знал его почти тридцать лет. Нас много что связывало, хорошего и ужасного. Теперь мне надо пару дней побыть одному, чтобы все обдумать, понимаешь? Смерть Йесса перетряхнула мою жизнь.

– Воспоминания приходят, и уходят, и возвращаются снова, Асад. Их нельзя просто забыть или не впустить, особенно плохие, об этом я знаю все.

Он посмотрел на нее и вздохнул. Почти два года назад эти стены были обклеены горькими цитатами из дневников Розы. Такими мучительными, что однажды в пьяном виде она призналась ему, что совершила бы самоубийство, если бы ей не препятствовали ее похитители. Поэтому Роза знала, как память копит события жизни, которые было бы лучше забыть.

Асад некоторое время смотрел в пустоту. Йесс лишил себя жизни, той самой, которую Асад ему когда-то сохранил, рискуя своей собственной. А теперь ни Йесса, ни его брата больше нет. Осталось только воспоминание, как много лет тому назад Ларс Бьорн позвонил ему и, умоляя, попросил спасти брата. Если бы не этот звонок по поводу Йесса, у Асада сейчас по-прежнему была бы семья. С тех пор прошло шестнадцать лет. Шестнадцать лет, на протяжении которых он надеялся, и боролся, и изо всех сил пытался сдержать горе и слезы.

А теперь силы иссякли.

Он ухватился за спинку стула, тяжело опустился, и у него хлынули слезы.

– О боже, что случилось, Асад? – услышал он голос Розы. И, не поднимая взора, понял, что она, приложив неимоверные усилия, подошла к нему и присела рядом на корточки. – Мужчина, ты плачешь, что случилось?

Он посмотрел ей в глаза и почувствовал сострадание, которого не испытывал уже больше двух лет.

– Это слишком длинная и грустная история, Роза. Но конец ей, как я понимаю, пришел только сегодня. Я плачу, чтобы освободиться от нее, Роза, потому что ничего другого сделать я не могу. Десять минут. Дай мне десять минут, и все будет хорошо.

Она обхватила его руки.

– Асад, что бы я сделала, если бы ты тогда не открыл дневник, в котором я прятала свое прошлое? Я лишила бы себя жизни, ты это знаешь.

– Так сказал верблюд, когда кончилась вода, но он продолжал стоять у корыта, Роза.

– Что это значит?

– Осмотрись вокруг. Разве ты не лишаешь себя жизни сейчас? Ты перестала работать и живешь на одну пенсию. Не выходишь на улицу. Просишь детей и меня делать тебе покупки. Ты боишься внешнего мира, тебе удобнее сидеть здесь за грязными окнами, чтобы снаружи сюда ничто не проникало. Ты не разговариваешь со своими сестрами, почти никогда не звонишь в управление полиции. Ты забываешь о радостях, которые Гордон, Карл, я и фантастическая работа в команде могли бы тебе дать. Кажется, что у тебя больше нет желаний. А на что тогда жизнь?

– У меня есть одно желание, Асад, и ты можешь его выполнить сейчас.

Он задумчиво посмотрел на нее. Наверняка что-то невыполнимое.

Роза тяжело вздохнула, как будто не решаясь произнести то, что хотела. На мгновение она стала похожа на ту, какой была раньше, глаза ее прояснились.

– Так вот, – сказала она наконец, – я хотела бы, чтобы на этот раз ты раскрыл свой дневник, Асад. Мы знакомы уже одиннадцать лет, и ты мой близкий друг, но я ничего не знаю о тебе. Что для тебя важно, что ты за человек. Я хотела бы, чтобы ты рассказал свою историю, Асад.

Ну вот, так он и знал.

– Пойдем в мою спальню, ты ляжешь рядом со мной. Закроешь глаза и станешь рассказывать мне все, что захочешь. Не думая ни о чем другом.

Асад попробовал нахмуриться, но у него не получилось.

Она потянула его. Впервые за долгое время Роза заинтересовалась кем-то, кроме себя.

После той катастрофы с Розой Асад ни разу не был в ее спальне. Но если тогда она была местом отчаяния и борьбы за жизнь, то теперь, очевидно, идеальным местом отдохновения с цветами на покрывале и морем ярких подушек. Только стены напомнили о том, что в жизни нет стабильности; они были обклеены газетными вырезками, которые громко кричали о том, что мир идет ко дну.

Асад дал себя уложить на покрывало и закрыл глаза, как она его попросила.

Он почувствовал жар ее тела, когда она легла рядом и прижалась к нему.

– Начинай, Асад, рассказывай все, что придет тебе в голову, – сказала Роза и обняла его. – Помни, что я ничего не знаю о тебе, поэтому можешь рассказывать так подробно, как пожелаешь.

Несколько минут он боролся с собой, пытаясь понять, готов ли он. Роза лежала очень тихо, не произнося ни слова. И наконец он заговорил:

– Я родился в Ираке, Роза.

Он почувствовал, что она кивнула. Вероятно, она это знала.

– И зовут меня совсем не Асад, но я уже не хочу, чтобы меня звали иначе. Мое настоящее имя Заид аль-Асади.

– Саид? – Казалось, она пробовала это имя на вкус.

Он зажмурился.

– Мои родители умерли, у меня нет ни братьев, ни сестер. Я считаю себя безродным, хотя это, вероятно, не так.

– Значит, я тебя не должна называть Саид. Ты уверен?

– В имени есть звонкое «з». Имя Заид произносится со звонким «з». Но только для тебя и других людей, которых я люблю и знаю здесь, в Дании, я всегда буду Асад.

Она прижалась к нему. Ее сердце забилось быстрее и громче.

– Ты же рассказывал, что приехал из Сирии?

– Я многое рассказывал в последние годы, не надо верить всему, Роза. Грамм сомнения никогда не помешает.

Он почувствовал, что она затряслась от смеха. Что-то подобное было с ней в последний раз много лет тому назад.

– Надо говорить «гран сомнения», а не грамм, – сказала она.

– Не понимаю.

– Грамм – правильное слово, но с граммом это было бы слишком много. Один гран – ничтожно малая величина.

– Тогда я сказал правильно, Роза. Грамм не слишком много в этом случае.

Он открыл глаза и уже хотел было посмеяться вместе с ней, но увидел на стене, над ее головой, вырезку, которая его парализовала.

«Жертва 2117», – гласил заголовок.

Асад вскочил. Надо посмотреть внимательнее. Газетные фотографии с малым разрешением все похожи друг на друга. Это, конечно, просто кто-то похожий на нее. Так должно быть. Так должно быть!

Но уже на расстоянии полуметра он знал, что не ошибся. Это была ОНА!

Асад закрыл лицо руками, потому что горло у него сжалось. Он не слышал собственных рыданий. Жар стонов обжигал лицо, руки были мокрыми.

– Пожалуйста, не трогай меня сейчас, Роза, – выдохнул он, когда почувствовал на плече ее руку.

Он откинул голову и сделал глубокий вдох, очень медленно приоткрыл глаза, и фотография стала более отчетливой. Когда глаза его полностью открылись, фотография стала до ужаса четкой. Мокрое тело лежало на спине, обмякшее и безжизненное. Но в глазах женщины, устремленных в небытие, казалось, жизнь еще теплилась. Кисти рук, которые часто гладили щеки Асада, впились в песок.

– Лели, Лели… – шептал он снова и снова, кончиками пальцев гладя ее волосы и лоб на фотографии. – Что же случилось? Что же все-таки случилось?

Голова Асада упала на грудь. Неопределенность, тоска и горе, копившиеся годами, выплеснулись и парализовали его чувства и силы. Лели больше не было.

Ладонь Розы скользнула по его руке; другой ладонью она осторожно подняла его лицо вверх и повернула к себе, так что их взгляды встретились.

Они долго смотрели друг на друга, ничего не говоря, потом она тихо спросила:

– Я меняю вырезки почти каждый день, и эта почти новая. Значит, ты ее узнал?

Он кивнул.

– Кем она была?

Много-много лет судьба Лели была ему неизвестна, но в глубине души он всегда пытался убедить себя, что она будет жить вечно. Даже тогда, когда война в Сирии была самой беспощадной и отвратительной и никто не знал, кого убили и кто убивал, он надеялся, что Лели сможет уцелеть в этом аду, потому что если кто-то и был на это способен, то только Лели. И все же она лежала там, на песке, и Роза спрашивала, кем она была. А не кто она.

Он убрал руку с вырезки и откинул голову, чтобы набрать побольше воздуха в легкие и сказать то, что ему хотелось.

– Лели Кабаби была человеком, который приютил мою семью, когда мы бежали из Ирака. Мой отец был инженером и государственным служащим и в какой-то момент через партию БААС оказался близок к Саддаму Хусейну. Однажды он неосторожно покритиковал Саддама. Если бы отец происходил не из шиитов, может быть, это сошло бы ему с рук, но в те дни критические высказывания и ошибки шиитов означали для таких, как он, смерть. Отца предупредили за час до того, как подручные Саддама пришли за ним. Мать и отец приняли мгновенное решение бежать. Они не взяли с собой ничего, кроме нескольких украшений и меня. Мне был один год, когда Лели Кабаби впустила нас в свой дом в Саб-Абаре в юго-западной части Сирии. Мы жили у нее, хотя не состояли с ней в родстве, и это продолжалось до тех пор, пока отец не получил возможность работать в Дании. Мне было всего пять лет, я был жизнерадостный маленький мальчик, когда мы приехали сюда.

Он еще раз посмотрел на газетную вырезку, безуспешно пытаясь понять, о чем говорил невидящий взгляд Лели.

– Ты должна понять: Лели Кабаби была нашей спасительницей. И вот…

Он попробовал прочитать текст под фотографией, но буквы поплыли. О боже, какой ужасный, ужасный день. Силы его иссякли.

– Мне очень жаль тебя, Асад, – прошептала Роза. – Я не знаю, что тебе сказать.

Она покачала головой. А что она МОГЛА сказать?

– Если ты хочешь узнать об этой истории что-то еще, то у меня есть вырезки из иностранных газет, в которых больше деталей. Я помню, где они, потому что все случилось несколько дней назад. Принести?

Он кивнул, и Роза вышла из спальни.

Вернувшись, она положила коричневую архивную коробку рядом с ним на кровать и открыла.

– Вот вырезки из «Таймс». Они раздули это дело, потому что жертва была такой нетипичной. Посмотри на дату. Статья опубликована на следующий день после того, как испанская газета заговорила об этой истории, и чтение это очень тяжелое, Асад. Хочешь, я буду читать тебе вслух? Ты скажешь, когда надо остановиться.

Он покачал головой. Он хотел читать сам, чтобы иметь возможность лучше контролировать себя.

Асад стал читать. Подобно осторожному пешеходу, который на цыпочках идет по ненадежному висячему мостику, его взгляд передвигался маленькими шажками от слова к слову. Статья была переполнена деталями, это Роза уже сказала, и все живо вставало перед глазами. Длинный ряд трупов, лежавших на берегу, пена вокруг рта жертв – все было подробно описано. Из статьи вытекало, что первым выплыл джихадист. Кожа на лице у него была со множеством порезов, оставшихся после сбривания большой бороды, которая являлась обязательной принадлежностью джихадистов.

Асад боролся с картинами, которые возникали у него перед глазами, и пытался ответить на вопросы, появившиеся при чтении статьи. Почему Лели решила бежать? Что произошло?

Роза протянула ему еще одну газету.

– На следующий день в «Таймс» появилось вот это. Я сразу скажу тебе, Асад, потому что это ужасно. Пожилая женщина не утонула, ее убили. Поэтому я и повесила ее фото на стену, чтобы выразить то, как мне ее жаль.

Плечи Асада опустились.

– Ей в шею воткнули какой-то острый предмет. Вчера был опубликован акт вскрытия. В легких почти не оказалось морской воды, Асад. Так что она уже умерла или умирала, когда ее выбросили в море.

Асад был не в состоянии что-либо понять. Этого доброго радушного человека, в котором не было ни капли зла, убили. Какой звероподобной тварью надо быть, чтобы совершить такое? И зачем?

Он взял газету. Фото отличалось от того, что было помещено здесь прежде. Немного другой ракурс, но взгляд и положение тела те же самые. Он еще раз посмотрел на женщину. Она была в точности такой, какой он ее запомнил. Ладони ее лежали на мокром песке. Эти руки ласкали его; рот, который пел для него; и глаза, которые внушали ему веру в то, что все будет хорошо.

«Но для тебя все кончилось плохо, Лели», – подумал он, и тут его охватил гнев и жажда мести.

Асад еще раз взглянул на зернистое фото, на котором были видны тела, лежавшие на берегу. Это было ужасно, невозможно смотреть. Контуры безжизненных тел, ряды ног, торчащих из-под покрывал. Женщины, дети, мужчины – и Лели, которая через мгновение после того, как сделали эту фотографию, легла в один ряд с другими. И вот эта добрая жизнерадостная женщина, которой его семья была обязана всем, завершила свой жизненный путь как статистическая единица, свидетельство циничных и позорных ошибок этого мира.

И в таком мире он хотел жить?

Потом он повернулся к фотографии, где группа выживших стояла подальше от воды с ужасом во взгляде.

«И это сделал кто-то из вас?» – подумал он.

Асад зажмурился. Даже если это будет стоить ему жизни, он найдет этих людей, пообещал он себе.

Эта фотография была немного нечеткой из-за плохого освещения, но что-то привлекло его внимание. Что-то знакомое, причем связанное с болью. Это был мужчина, который стоял в стороне от других и смотрел прямо в объектив, словно хотел, чтобы его запечатлели. Его борода опускалась на грудь и напоминала, из какого прибежища зла он бежал; глаза его были жесткими, как и весь облик. Рядом с ним стояла молодая женщина с выражением ужаса на лице. А за ней другая женщина, которая…

И его поглотила тьма. Лишь где-то очень далеко чей-то голос прокричал: «Асад!»

8

Хоан

День тринадцатый

С первой же секунды Хоан возненавидел человека, который восседал за стойкой в аэропорту Ларнаки.

От него несло потом, он исподлобья смотрел на людей, и видно было, что из-за личных неурядиц он мстит всем окружающим.

Наконец он повернулся к Хоану. Почти два часа Хоан буравил испепеляющим взглядом этого небритого вальяжного иммиграционного офицера, чтобы тот удостоил его ответом. На это ушло десять секунд. И все люди в форме, стоявшие за ним, дружно закивали. О боже, неужели они все это время тоже могли дать ему ответ?

Ноздри Хоана затрепетали. У него мелькнуло желание двинуть по башке им всем сразу.

– Видите ли, – невозмутимо сказал офицер, – выживших перевели вчера в Центр интернированных Меногея, а умерших разместили в моргах соседних городов, так что в Айя-Напе никого не осталось, – сказал он по-английски так, как Хоан говорил, когда проходил обучение в третьем классе.

Хоан заставил себя вежливо кивнуть.

– Центр интернированных Меногея, хорошо. И как же туда попасть?

– Можете доехать на автобусе, если у вас нет денег на такси.

Хоан не смог заставить себя спросить, откуда уходит автобус.

Один из пассажиров автобуса показал на желтые бараки, разбросанные на выжженной местности, совершенно непохожей на благословенную идиллию остальной части пути. Постройки были сравнительно новые, окруженные оградой из стальной сетки, перед ними стояли информационные указатели в человеческий рост.

– Не заблудитесь, – сказал неожиданно разговорчивый попутчик Хоана.

От того, что все надписи на указателях были написаны греческими буквами, Хоану не стало легче, как и от того, что нигде в интернете он не смог найти телефонов этого учреждения или хотя бы имен кого-то из сотрудников.

Поэтому он обратился к первому встреченному им в воротах человеку наивежливым образом, уже хорошо обученный тому, что наличие формы в этих краях дает ее обладателю право быть весьма высокомерным. Отказ мог бы иметь для Хоана фатальные последствия.

– Да-да, конечно. Вы ведь Хоан Айгуадэр из газеты «Орес дель диа» в Испании, как я полагаю. Мы вас ждем, господин Айгуадэр. Иммиграционный офицер в аэропорту Ларнаки был так любезен, что позвонил нам и предупредил о вашем прибытии.

Человек сердечно протянул руку. Хоан был поражен.

– Мы всегда радуемся, когда мир интересуется нашими проблемами. Видите ли, нашей маленькой стране очень трудно принимать так много беженцев.

Хоан вспомнил вспотевшего офицера в аэропорту с неожиданной симпатией. «Когда буду возвращаться, подарю ему бутылку семизвездочной метаксы», – мелькнула у него мысль, но тут же в эти размышления вмешались финансовые соображения. И Хоан решил, что в качестве благодарности хорошо подойдет и пятизвездочная метакса.

– В прошлом году мы приняли четыре тысячи пятьсот восемьдесят двух беженцев, – продолжил сотрудник центра. – Большинство, конечно, сирийцы, и мы совершенно не справляемся с таким потоком. Тысяча сто двадцать три дела еще не рассмотрены, что вдвое превышает показатель в конце предыдущего года. Поэтому мы рады вниманию. Хотите совершить экскурсию?

– Спасибо. Но интереснее всего мне встретиться со вчерашними выжившими. Это можно устроить?

Кончики губ его собеседника дрогнули: похоже, это не стояло первым номером в программе, однако он пошел навстречу.

– Конечно. Но уже после экскурсии, хорошо?

Сотни внимательных настороженных взглядов встречали его, исполненные отчаяния и надежды. Что для каждого из них означал его приезд? Что он из международной гуманитарной организации?

Беженцы сидели на корточках во дворе вдоль стальной сетки ограды или в больших комнатах, окрашенных в землистый цвет; стульев было мало, столы стальные. В спальнях те же самые коричневые цвета; на многоярусных койках лежали мужчины, подложив руки под голову, и смотрели с таким же вопросительным выражением, что и люди снаружи: ты кто? Ты думаешь, что попал в зоопарк? Ты что-нибудь можешь? Например, помочь нам? Скоро ты уберешься отсюда?

– Как видите, мы очень большое значение придаем тому, чтобы обстановка здесь была современной и стильной, унылые дни пребывания беженцев в десятом корпусе центральной тюрьмы Никосии, к счастью, остались позади. Там было очень мрачно, недостаточно света, маленькие переполненные камеры. О нашем заведении такого не скажешь, – сообщил сотрудник информационного отдела и взглядом поприветствовал ближайших к нему беженцев, но те на его взгляд не ответили. – Того количества вещей, которое у них было с собой, конечно, недостаточно для длительного пребывания, поэтому мы организовали сбор одежды. Кроме того, у нас есть гигиеническая бригада, которая занимается стиркой.

«Вот об этом я точно не буду говорить», – подумал Хоан, но вслух сказал:

– Я упомяну об этом, когда буду писать статью. А те, кто прибыл вчера, где они?

Ответом был кивок.

– Нам пришлось изолировать их от остальных. Вам уже известно, что один из погибших был идентифицирован как террорист, объявленный в розыск, поэтому мы не хотим попасть впросак. Среди выживших могут быть и другие террористы. Мы это выясняем. Некоторых вызываем на допрос, чтобы проверить, верны ли их персональные истории.

– И вы это можете узнать?

– Да, у нас это хорошо получается.

Хоан остановился на мгновение, вынул фотоаппарат и порылся в своем фотоархиве.

– Мне было бы интересно поговорить вот с этими двумя женщинами. – Он показал фотографию двух женщин с испуганными лицами, которые стояли около чернобородого мужчины. – Они сильно переживали, когда вытаскивали на берег пожилую женщину, о которой я написал в своей статье. Мне кажется, они могли бы еще что-то рассказать о ней.

Сотрудник отдела информации изменился в лице.

– Но ей в шею воткнули нож, вы ведь это знаете?

– Да, знаю. Полиция ничего не сумела выяснить, и я хочу попытаться сделать это сам. Понять, кто это сделал и почему. Поэтому я и приехал.

– Вам ведь известно, что в нашем лагере мы соблюдаем все международные стандарты обращения с мигрантами, верно? Что закон номер 153 от 2011 года не противоречит директивам Совета министров 2008 года, за исключением пункта о задержании на срок более шести месяцев.

Хоан встряхнул головой. Зачем он сейчас это говорит?

– Конечно, – сказал он.

Мужчина облегченно вздохнул.

– Мы совсем не хотим задерживать здесь мигрантов. На самом деле мы были бы счастливы отделаться ото всех сразу и как можно скорее. Но как только их регистрируют здесь, они повисают на нас мертвым грузом. И мы не можем выпустить тех, кто не проверен, это следует понимать. Среди них могут быть террористы, уголовники, фундаменталисты, люди, которым никто в Европе не хочет дать приюта. Хотя наши ресурсы не безграничны, мы пытаемся разобраться во всем. У нас на острове было достаточно неприятностей даже за то время, что я здесь.

– Это я понимаю, но женщины и дети не могут быть в чем-то виновны.

– Дети – возможно, но женщины… – Он хмыкнул. – Их могут заставить. Ими могут манипулировать. Иногда они бывают более фанатичны, чем мужчины. Поэтому нет, они не являются невиновными априори.

Он показал на корпус, находившийся с другой стороны двора.

– Мы пойдем туда. Мужчины живут отдельно от женщин. Вы, как я понимаю, хотите попасть в женское отделение.

Там было очень тихо. Раздавались приглушенные женские голоса, тихий плач. Женщины провожали его умоляющими взглядами, одна кормила грудью младенца, других детей не было.

– А где дети? – спросил Хоан.

– Кроме этого младенца, детей тут нет. Насколько нам известно, была еще пятилетняя девочка у одной женщины, но ребенок, по-видимому, утрачен.

Хоан посмотрел на лица женщин. «Утрачен, – подумал он, – какое циничное обозначение. Разве не объясняет оно весь этот кошмар гораздо лучше, чем все остальное?»

– Здесь находятся все женщины, которые поступили позавчера?

– Нет, две из них сейчас на допросе. Их увели вон туда. – Он показал на двери. – На допрос всегда вызывают по два человека одновременно.

Хоан сравнил свои фотографии с лицами тех, кого он только что увидел. Насколько он мог судить, ни одна из них не была похожа на тех, которые так переживали, когда тело пожилой женщины выносили на берег.

– Женщин, которых я ищу, здесь нет. Можно заглянуть в помещения для допросов?

Служащий в сомнениях покрутил головой.

– М-да, на несколько секунд, пожалуй, можно. Мы не должны мешать.

Он осторожно открыл первую дверь. Женщина в форме сидела спиной к двери за столом, на котором лежали любительские фотографии с изображением нескольких мужчин. Перед ней стояла дымящаяся чашка, а перед женщиной в платке, устремившей взгляд на Хоана, ничего не было. И она не была одной из тех, кого он искал.

Хоан задумался. А что, если этих женщин вообще нет в лагере? Но где же они тогда? Прошлой ночью они внезапно куда-то пропали, он не смог обнаружить их в группе выживших, а теперь где их искать? Кто же расскажет ему теперь историю убитой женщины?

Через минуту Хоан получил подтверждение своим опасениям. Женщина на втором допросе тоже не была одной из тех, кого он вчера сфотографировал.

– Вы уверены, что интернированные женщины из той лодки находятся именно в лагере Меногея? – спросил Хоан, когда они вернулись в общую комнату.

– Да, абсолютно. Раньше нелегальных мигрантов содержали в девяти полицейских участках на острове, в частности в Лимасоле, Арадипу и Ороклини, но теперь не так. Все, кого задержали в ту ночь, должны находиться в этом лагере.

Хоан посмотрел на дисплей фотоаппарата и увеличил лица двух женщин. Потом протянул фотоаппарат вперед и показал дисплей ближайшим от него женщинам.

Те медленно перевели взгляды на фотографию. Мгновение спустя все отрицательно покачали головой. Но одна из них, находившаяся чуть в стороне, едва заметно кивнула.

– Да, эти две сидели в лодке впереди, – сказала она по-английски. Потом показала назад на другую женщину. – Она тоже сидела впереди, держа свою маленькую дочь на коленях, рядом с ними. Но я думаю, вы не очень много узнаете от нее. Она в полном расстройстве из-за потери своей дочери.

Женщина, на которую она показала, была одета в цветное платье, разорванное на боку. Красные царапины на ребрах кровоточили, заметные ссадины свидетельствовали о тяжелых испытаниях, через которые ей пришлось пройти. Прижав руку к ключице, она безучастно посмотрела на подошедшего к ней Хоана и не ответила на его приветствие.

– Я очень сожалею, что вам не удалось узнать, где ваша дочь, – начал он.

Она не отреагировала, возможно, она не понимала по-английски.

– Вы понимаете, что я говорю? – спросил он.

Что-то мелькнуло в ее лице, подтверждение?

Он протянул ей фотоаппарат:

– Узнаете этих двух женщин?

Она апатично посмотрела на фотографию и пожала плечами. Он спросил снова и получил такой же ответ. Она была погружена в свои горестные мысли.

Хоан высоко поднял фотоаппарат и спросил еще раз:

– Кто-нибудь из вас знает этих двух женщин? Они были в лодке вместе с вами.

– Дай мне тысячу евро, и я скажу, – столь же монотонно сказала женщина в разорванном цветном платье.

Хоан нахмурился. Тысячу евро? Она сумасшедшая?

– Я знаю, кто они. Дашь деньги, я скажу. Ты не единственный, кто хочет заработать на нашем горе.

Черты ее лица неожиданно обострились. Вялые губы стали жесткими, резче обозначились на лице морщины, ставшие следствием бесконечных несчастий, сопровождавших ее короткую жизнь.

– Столько денег у меня нет, но я дам тебе десять евро.

– Послушайте, Хоан Айгуадэр! – зашептал его спутник и потянул за рукав. – Не надо этого делать. Только начни, и конца не будет. Женщин, которых вы ищете, здесь все равно нет.

Хоан кивнул. Он ожидал, возможно, что его предложение, даже столь малое, будет встречено жадными взглядами и протянутыми руками, но все глаза вокруг выражали только презрение и неприязнь. И все же он сунул руку в бумажник и выловил купюру в пятьдесят евро.

– Мне сегодня вечером будет нечего есть, но вот, пожалуйста.

Женщина молча взяла ее.

– Дай мне еще раз посмотреть. Другие фотографии есть?

Хоан прокрутил назад к первой фотографии, где женщины плача прижимались друг к другу, а мужчина с бородой ухватился за мокрую курточку одной из женщин.

– Вот эта свинья убила старую женщину. – Она показала на мужчину с бородой. – И он был вместе с этими двумя женщинами, это я точно знаю. И можешь быть уверен, что он, конечно, уже сбрил свою бороду, как и другой, который утонул.

9

Хоан

День тринадцатый

Покинув лагерь интернированных, Хоан остановился, чтобы собраться с мыслями. Автобус в Ларнаку уходил не скоро, поэтому он решил зафиксировать полученную информацию в своем диктофоне.

После того как женщина указала на бородатого мужчину, атмосфера в помещении внезапно накалилась. Многие стали дергать Хоана за рукав, чтобы тоже взглянуть на фотографию, послышались проклятия и крики. Некоторые женщины плевали на фотоаппарат в его руке. Если бы бородатый мужчина находился здесь, его растерзали бы.

Потом одна из беженок сказала, что старая женщина, как, вероятно, и большинство находившихся в лодке, прибыла из местности, прилегающей к Саб-Абару или расположенной немного севернее. А у двух женщин помоложе на фотографии Хоана диалект был другим, не такой, как у всех остальных. В их речи странным образом сочетались деревенские выражения и слабый иностранный акцент. Возможно, они происходили из Ирака. Про них мало что было известно, кроме того, что это мать и дочь.

– Но навряд ли это так, – добавила другая женщина, сообщив, что дочь выглядела старше своей матери.

– Состаришься, когда тебя все время насилуют, – крикнула еще одна.

После этих слов женщины начали шептаться и кивать, многие кричали что-то по-арабски, перебивая друг друга, видимо делясь ужасными воспоминаниями.

– Так что же случилось со старой женщиной? – спросил Хоан у женщины в цветном платье, когда крики прекратились.

– Я уверена, что она была знакома с этим мужчиной и тех двух женщин она тоже знала. Три эти женщины подчинялись ему и явно боялись его. Он отдавал распоряжения, бил их, когда они не слушались. Я точно не знаю, почему он убил старую женщину, но я видела, что она была уже мертва, когда резиновая лодка дала течь.

Она обернулась к другим женщинам и стала по-арабски задавать какие-то вопросы, несколько женщин что-то сердито отвечали ей. И вдруг прямо перед Хоаном началась драка. Две женщины стали бить друг друга, а потом вцепились грязными ногтями в лицо и волосы. Схватка перекинулась на всю комнату, громкая ругань перешла в пощечины, затем в мощные удары по телу и лицу. Хоан понять не мог, что происходит. Ситуация явно вышла из-под контроля, когда первые окровавленные женщины рухнули на пол.

Двери из комнат для допросов вдруг распахнулись, оттуда выбежали мужчины в форме и с решительными лицами набросились на ближайших женщин с кулаками, пытаясь таким образом их утихомирить.

– Боюсь, вам сейчас придется уйти, – сказал сотрудник отдела информации. – Вы их спровоцировали на это безобразие. Надеюсь, вы полностью удовлетворены.

Хоан пожал плечами. Он пожертвовал пятьдесят евро, а что, собственно, получил, чтобы двигаться дальше? Ничего! Так что он точно не был полностью удовлетворен, но у него появилась ясная цель.

Этот человек с черной бородой был убийцей жертвы номер 2117. И ничто не мешало Хоану искать его.

Хотя сказать легче, чем сделать.

Хоан выключил диктофон и посмотрел на выжженную местность вокруг лагеря. Что делать теперь? Двух женщин и убийцы за стальной сеткой нет, но где они? Греческая часть острова длиной сто шестьдесят и шириной восемьдесят километров, на севере – турецкая часть. Они могли находиться где угодно. Бывало, что в горах Тродос прятали людей, когда не хотели, чтобы их нашли, а если были помощники, то можно было тем или иным способом перебраться в турецкую зону. Хоан сам был гражданином страны, входящей в ЕС, при этом не греком, поэтому смог бы получить туда визу, но что он будет делать там, если у него нет никакой наводки?

Хоан глубоко вдохнул сухой воздух, чувствуя свое полное бессилие. В его распоряжении оставалось тринадцать дней, и он уже потратил порядочную часть своего скромного бюджета.

Хоан вернулся к ограде. Что, если снова войти туда и попросить разрешения посетить мужское отделение? Может быть, появится возможность получить дополнительную информацию. Но захотят ли его впускать, пока продолжаются допросы?

Он вспомнил выражение лица редакторши, когда та выдвигала свой ультиматум, и принял единственно возможное в этой ситуации решение. Начиная с этого момента он будет нести бред сивой кобылы и выдаст трогательную красочную историю о старой женщине и ее несчастной судьбе. Он установил, что ее убил мужчина, который также издевался и над двумя другими женщинами. Остается сочинить какую-нибудь концовку. Что касается мотива для убийства, то за этим дело тоже не станет, нехватки фантазии у Хоана никогда не наблюдалось.

Это ведь и правда перспективная идея. Газеты всего мира купят продолжение истории об убийце на свободе, в особенности теперь, когда благодаря фотографии его можно будет идентифицировать. А если в редакции найдется специалист, то там пропустят фотографию через фотошоп и покажут мужчину в безбородом варианте.

Поэтому он отправится в Никосию и начнет продвигать сочиненную им историю с использованием фольклора и эпизодов гражданской войны, которые связаны со становлением Кипра как независимого государства. Хоан твердо решил, что не останется должен ни одного евро редакции, когда вернется в Барселону. Может быть, ему удастся найти кого-нибудь здесь, на острове, чтобы подзаработать, так что он наскребет небольшую сумму, благодаря которой сможет какое-то время посидеть дома, пока не подыщет новую работу.

Тут же оставалось только сделать несколько снимков лагеря беженцев, после чего он найдет себе какой-нибудь пристойный отель и насладится мягкой постелью.

Он как раз собрался снимать, когда увидел женщину с ведром для мытья полов, которая шла через двор прямо к нему.

Когда он захотел сфотографировать ее, чтобы придать репортажу побольше местного колорита, она застыла и подняла руку в знак протеста.

– Будем делать все быстро, – сказала она, дойдя до ограды. Это была та, что кричала о разнице возраста двух исчезнувших женщин. – Дай мне сто евро, и я расскажу тебе то, что знаю, а это больше, чем могут рассказать все другие.

– Но я… – только и успел он сказать, как она просунула пальцы сквозь сетку ограды.

– Я знаю, кто этот человек. И знаю, что случилось, поторопись. – Она пошевелила пальцами. – Они не должны видеть меня здесь.

– Кто, персонал?

– Вовсе нет. Половину денег я отдам охраннику, так что персонал в курсе дела. Я боюсь других женщин. Они сейчас выйдут на прогулку, и если увидят, что я с тобой разговариваю, то меня убьют.

– Убьют? – Хоан стал торопливо искать портмоне.

– Тут есть женщины, которые не такие, как мы, их прислали бандиты, они с нами не разговаривают. Они бежали от сирийской армии и должны устраивать повсюду в Европе теракты. В тех странах, куда их пошлют в соответствии с квотами.

Хоан покачал головой, история казалась невероятной.

– Ты получишь сейчас пятьдесят евро, а если твой рассказ будет убедительным, то еще пятьдесят, хорошо? – Ему пригодится все, что сделает историю более сенсационной.

Она сунула купюру под свой платок.

– Я слышала, как старая женщина назвала мужчину с бородой по имени, и уверена, что именно по этой причине он с ней разделался. Он сохранял это в тайне, потому что он террорист, как и тот второй, который утонул. Единственная причина, по которой они взяли нас с собой в плавание, чтобы они могли потом раствориться в толпе, только поэтому.

– Как его имя?

Она просунула пальцы сквозь сетку.

– Сначала вторые пятьдесят, поторопись. – Она пнула сандалией сухую траву, поднялось облако пыли. – Я скажу еще кое-то.

– Как я узнаю, что ты не врешь?

Она оглянулась. Если она так боится, то должна быть реальная причина?

Когда он протянул вторую купюру, она спрятала ее на груди. Значит, эту она возьмет себе.

– Когда наша группа собралась на берегу в Сирии в ожидании резиновой лодки, мужчина с бородой вышел вперед и стал распоряжаться, – сказала она. – Тогда он называл себя Абдул-Азим, то есть Слуга Всемогущего, но женщина, когда мы были уже в лодке, назвала его Галибом, что значит Победитель. Он разозлился и не раздумывая вонзил ей шило в шею. Он прекрасно знал, что и как делать, казалось, что он готовился к этому. Кровь застыла в моих жилах в этот момент, но, к счастью, он меня не заметил. – Она закрыла руками рот, чтобы не вырвался крик ужаса.

– Что значит «готовился»?

– А шило, которое вдруг оказалось в его руке? А его поза рядом с той женщиной, чтобы удобнее было проткнуть ей шею? И после этого он сразу же вонзил шило в лодку.

– Но что же женщины, которые были вместе с убитой? Почему они не вмешались?

– Они сидели спиной и не видели происходившего, но закричали, когда, обернувшись, увидели, что она исчезает в море. Младшая хотела прыгнуть следом, но Галиб удержал ее. Когда тело выбросило на берег, женщины обвинили его в ее смерти, но он приказал им замолчать и сказал, что им надо быть осторожными, иначе их постигнет та же участь.

– Откуда ты это знаешь? Может быть, ты говоришь так, только чтобы получить деньги? Почему я должен тебе верить?

Выражение ее лица с быстротой молнии изменилось, волнение обратилось в гнев.

– Покажи мне еще раз фотографию мужчины и двух женщин!

Хоан прокрутил фотографии на дисплее.

– Вот эта?

– Видишь двух женщин и мужчину! А теперь посмотри, кто стоит за ними. Это я. Я слышала все, что они говорили.

Хоан увеличил масштаб. Ее черты были не очень четкие, но это была ОНА. И внезапно эта тщедушная, испуганная женщина стала его главным свидетелем, мечтой любого журналиста, первоисточником и доказательством надежности истории. Воистину фантастика.

– Как твое имя?

– Зачем тебе это? Хочешь, чтобы меня убили? – И она пошла прочь от ограды, качая головой.

– Куда пропали те две женщины и мужчина? – крикнул Хоан ей вслед. – Ты видела, как они отошли от этой группы и от тех, кто их охранял?

Она остановилась на расстоянии десяти метров.

– Этого я не знаю, но я видела фотографа в синей форменной куртке, которому Галиб подавал какие-то знаки. Сначала он был рядом с нашей группой и снимал Галиба и двух женщин, потом спустился вниз и сфотографировал тело старой женщины, которое волны выбросили на берег. Судя по всему, Галиба это обрадовало. Он ничего не сказал, но я думаю, его устраивало, что тело выбросило на берег в это время и именно здесь.

– Этого я не понимаю, ведь он убил ее. Разве не лучше было бы для него, если бы она исчезла навсегда?

– Это зрелище сломало двух женщин, и это было в его интересах, я так думаю.

– Ты хочешь сказать, что фотографирование его самого, двух женщин и тела убитой было устроено намеренно?

Она оглянулась и кивнула.

– Но зачем? – сказал Хоан. – Он беженец и должен исчезнуть в неизвестном направлении. Нет никакого интереса для него быть идентифицированным.

– Я думаю, что есть кто-то, кому посылали сигнал, что он жив. Но как я поняла, ты уже позаботился о том, чтобы вся Европа была в курсе событий. Поэтому немецкий фотограф, мне кажется, уже не был нужен Галибу.

– Немецкий фотограф. Он был немец?

– Да. Он ненадолго подошел к нам и сказал Галибу несколько слов по-немецки. Он показывал на тебя, когда ты был около тела женщины, и тогда Галиб что-то передал ему, но я не видела что.

Она вздрогнула, когда хлопнула дверь постройки, и тут же побежала. Без объяснений, не попрощавшись. Она не хотела, чтобы ее увидели.

Вопреки ее желанию, Хоан успел сфотографировать ее, когда она бежала с развевающимся платьем.

Пансионат в Никосии, расположенный в двух зданиях от улицы Ледрас, обошелся в сорок евро за ночь, так что он мог провести здесь несколько дней, не перенапрягая свой бюджет. В данный момент у него было достаточно материалов, чтобы отправить это в «Орес дель диа», но, быть может, дальнейшие поиски принесут и новые плоды.

Summa summarum[2] он получил одну хорошую наводку, по которой можно было двигаться, хотя след был размытым. Лысый, говорящий по-немецки фотограф в синей форменной куртке. Насколько помнил Хоан, он даже сделал один-два снимка этого фотографа.

Хоан положил фотоаппарат на колени и пару раз откусил сэндвич с ветчиной. Теперь, когда он перебросил все свои фотографии и в мобильник, и в лэптоп, стало безопасно копаться в файлах самого фотоаппарата. Очевидно, ему следует попытаться стать штатным сотрудником «Орес дель диа». Ибо именно благодаря ему об этой жалкой газетенке заговорили во всем мире. Это дало акционерам газеты такие хорошие доходы, что, безусловно, имеет смысл потребовать штатную должность и потом уже продолжить это расследование. Монтсе Виго вовсе не божество, поэтому какой смысл бояться требовать у него нечто само собой разумеющееся?

Хоан расхохотался, представив себе разгневанное лицо Виго. Просматривая дальше фотографии, он остановился на снимке, где был изображен немецкий фотограф.

Хоан нахмурился, потому что картинка была не очень качественной. Если не считать согнутой спины и куртки, похожей на какую-то форму, цепляться было не за что. Даже висок лысой головы был почти не виден, потому что мужчина изогнулся над телом, делая снимок.

Черт, черт, черт.

Хоан покачал головой и максимально приблизил лицо к маленькому дисплею фотоаппарата. Почему куртка воспринималась как часть униформы? Покрой? Особенный синий цвет? Черный воротник и черные обшлага или, может быть, покрой рукавов? А что, если предположить, что куртка была куплена на складе ненужного обмундирования? И был ли такой склад в городе? Хоан очень в этом сомневался.

Он открыл компьютер и стал гуглить в поисках места, где можно было купить такую униформу. По-видимому, в Никосии не было магазинов со специализацией по военному обмундированию. Не исключено, что фотограф ходил в этой куртке долгие годы, а куплена она была не в Никосии.

Хоан вздохнул и снова нашел серию фото из Айя-Напы. Он ведь снимал, когда фотограф стоял около погибших на берегу? Нет, не снимал его, вот черт, почему он не снимал?

Хоан вернулся к снимку со склонившимся над телом фотографом. Неужели никто не в состоянии помочь найти его?

Он присмотрелся повнимательнее. Пожалуй, куртка не обязательно была частью военной формы, скорее блейзер гражданского типа. Материалом была, похоже, шерсть, какую использовали во время Первой мировой войны, но настолько старой она не могла быть, а в современной армии таких и в помине не было.

Если сделать предположение, что немец купил немецкое обмундирование в Германии, то кого об этом спросить? И вообще, как «черный воротник» и «синяя форма» звучат по-немецки?

После некоторых поисков выяснилось: «schwarzer Kragen» и «blaue Uniform», так считал гугл-переводчик.

Можно приступать. Хоан стал искать и сразу же нашел массу сайтов, на которых люди обсуждали униформу всех видов и делились информацией, откуда та или другая. Он выложил свой снимок фотографа в синей куртке и написал: «Кто-нибудь может сказать, чья это форма?»

Когда он закончил, была уже ночь.

Ответ появился на дисплее следующим утром. Когда Хоан открыл глаза, он почувствовал нестерпимую жару, в глаза ему бил свет, из-за которого тени в маленькой комнате казались еще чернее. Парочка утомленных гекконов, разомлев, устроилась наверху под перекладинами штор в ожидании вечерней прохлады.

«Ich weiss nicht wie alt diese Photo ist, aber mein Vater hat so eine gehabt. Seit zehn Jahren ist er pensioniert von der Strassenbahn München. Es ist ganz bestimmt dieselbe»[3].

Женщина подписалась Гизела Варберг, немка, значит, так оно и есть.

Хоан вскочил с постели и стал делать перевод через компьютер. Ей было неизвестно, насколько старая фотография, но она узнала униформу, в которой ее отец работал кондуктором в мюнхенском трамвае.

«О боже, что мне делать, что мне делать?» – заметался Хоан, потом стал гуглить: «Uniform Strassenbahn München». Хоан ожидал, что, возможно, придется искать несколько часов, но уже спустя несколько секунд сайт eBay предложит ему на продажу униформу, в точности такую, какая была на фотографе.

«Alte Schaffnertasche, Uniform, Abzeichen, Strassenbahn München Trambahn, 399,00 Euro»[4].

Голова Хоана упала на подушку. Понятно, что униформа та самая, но какого черта ему теперь делать? Прилететь в Барселону с блокнотом, полным записей и каких-то предположений, которые могут превратиться в две-три тематические статьи? Нет, этого недостаточно. Но как найти этого лысого мужчину в униформе и при встрече доказывать его связь с пропавшим беженцем, который, возможно, является джихадистом и прячется в Европе бог знает где?

В дверь комнаты Хоана постучали.

Мальчик, стоявший снаружи, несколько секунд растерянно смотрел на одеяние Хоана в виде простыни, прикрывавшей голое тело, но потом все же отдал ему конверт, лежавший в руке. Когда Хоан взял конверт, мальчик в тот же момент словно испарился. Хоан не успел даже крикнуть вслед, как тот одним махом перескочил через ступеньки и исчез.

Внутри конверта была завернутая в листок бумаги фотография.

Хоан развернул листок и, бросив беглый взгляд, понял, что в этом виноват он.

Закрыв глаза, он несколько раз судорожно сглотнул и снова посмотрел на снимок. Труп лежал на спине с перерезанным горлом и мертвыми остекленевшими глазами. Две купюры были вставлены между бледных губ. Две купюры по пятьдесят евро.

Хоан отбросил фотографию от себя на кровать и посмотрел в сторону, борясь с ощущениями тошноты. Из-за жалких пятидесяти евро эта женщина решила рискнуть жизнью и проиграла. Если он напишет, что́ именно привело бедную женщину к смерти, все обвинения будут направлены против него. Потому что яснее ясного, что, если бы он не ввязался в эту историю, она была бы жива.

Хоан посмотрел в пустоту. Но ведь он ввязался.

Он долго крутил в руке листок, потом взял себя в руки и прочитал написанный по-английски текст.

Хоан Айгуадэр, мы знаем, кто ты, но ты можешь не бояться, если будешь делать то, что мы скажем.

Иди своим путем и пиши обо всем в свою газету. До тех пор пока мы знаем, что мы впереди, мы будем давать тебе директивы, что делать. И пока ты не сдашься, мы позволим тебе жить.

И не забудь сообщить миру, что, когда мы нанесем удар, это будет очень болезненно.

Ты о нас услышишь.

Абдул-Азим, шагающий на север.

10

Асад

Асад дрожал всем телом, но что это было? Сновидение или реальность?

Он видел очень отчетливо, как его дочери стояли в дверях, одетые в платья цвета лаванды, Нелле шесть лет, Ронье – пять. Изящными плавными движениями они махали ему, а заболевшая Марва стояла между ними со слезами на глазах, держа руки на округлившемся животе с третьим ребенком. Взглядом она прощалась. Это было не прощание любящей четы перед кратковременным расставанием, а безутешное расставание, которое до сих пор отзывалось в душе Асада непомерной болью; через мгновение служба безопасности Саддама посадила его в черный фургон. Происходило это шесть тысяч суток тому назад. Ночи и дни, лета и зимы, наполненные болью в бесчисленные мгновения, когда мысли вспыхивали, не получая ответа на вопрос, где же его семья. И вдруг сейчас он стоял тут, удивленный и обессиленный, перед ошеломляющей ясностью, от которой чуть не остановилось сердце. Шестнадцать ужасных лет неведенья исчезли из его сознания за доли секунды, потому что он наконец получил информацию, что они живы.

Картинка сменилась, Марва опять перед ним, но сейчас ей двадцать один год. Прекрасная, как лучезарный рассвет. Самир держит свою старшую сестру за талию и гордо улыбается. «Я не могу мечтать о зяте, который был бы лучше тебя, Заид, – говорит он. – От имени нашего отца я передаю в твои руки жизнь и судьбу Марвы и желаю, пусть к нам ко всем придет счастье, да будет благословен Аллах».

Она была плодовитой и верной женой. И все, о чем только маленький беженец из Ирака мог мечтать в своей жизни, осуществилось. Семь лет вместе, в полной гармонии с Богом и со всем миром, но затем все вдруг кончилось.

В полусне Асад прошептал ее имя и в ту же секунду почувствовал, как она прижалась к нему своим телом; испытав облегчение, он протянул ладонь назад и ощутил нежную кожу и тепло, жаркое дыхание спящей женщины, от которого его сердце могло то бешено биться, то замирать. Все тягостные мысли были вытеснены неудовлетворенной чувственностью и отсутствием близости в течение долгих лет; он обернулся и с закрытыми глазами вдохнул аромат женского тела. В таком полусонном состоянии его руки осторожно двинулись вдоль спины, в то время как ее дыхание становилось тяжелее и глубже. Кожа ее бедер была влажной и горячей, одним движением она повернулась и раздвинула ноги, чтобы он понял, что она восприняла его зов.

– Ты уверен? – откуда-то, неизвестно откуда, прозвучал ее шепот.

Асад приблизил лицо к ее лицу и ощутил, как ее горячие губы и язык с жадностью принимают его поцелуй, и ее руки скользнули вниз и разбудили его тело.

Когда он раскрыл глаза, его душили слезы, и он не знал почему. Словно это было предупреждением, что грядущий день ничего хорошего не принесет. Как ясное осознание того, что ты провалишься сегодня на экзамене, как подтверждение того, что накануне тебе поставили диагноз о неизлечимом раке или что твоя любимая изменила и бросила тебя. Как будто все в жизни рухнуло и ты погрузился в хаос. Вот так и было в этот полуреальный миг, когда он вдруг обнаружил, что, лежа на боку, смотрит на стену в квартире Розы, она сама, раздетая, рядом с ним, а в полуметре от его головы первая страница газеты с неотчетливой фотографией его давно пропавшей жены.

Такой была реальность, и Асад чуть не задохнулся.

На его плечо легла чья-то рука.

– Ты проснулся, Асад? – раздался тихий голос.

– Роза? – Он стиснул зубы и нахмурился. К таким мгновениям трудно быть подготовленным.

– Что случилось? – спросил он, не желая услышать ответ.

– Ты потерял сознание в постели, а потом был в беспамятстве и непрерывно рыдал. Я пыталась разбудить тебя, чтобы освободить от кошмара, но безуспешно, и я заснула. Ночью мы занимались любовью, и затем ты заснул спокойным глубоким сном, – невозмутимо продолжила она. – Это все. Но почему ты потерял сознание, Асад? Что с тобой?

Резким движением он поднялся и перевел взгляд с ее лица на газетную вырезку за спинкой кровати.

– Ты в курсе, что демонстрируешь мне своего смуглого дружка? – засмеялась она.

Асад опустил взгляд и потом с чувством вины посмотрел на нее.

– Я ведь не знал, где нахожусь. Ты – мой лучший друг, и если бы я знал…

Она поднялась на колени, по-прежнему полностью обнаженная, и приложила палец к его губам.

– Тсс, глупый мужчина. Ты все еще мой лучший друг. Мы ведь никому не изменяем, правда? Мы всего лишь два верблюда, пути которых пересеклись, so to speak[5]. – Она сердечно рассмеялась, но Асад не обрадовался ее шутке.

– Это не так, Роза. Мне есть кому изменять, именно это так подействовало на меня вчера.

Она прикрыла одеялом грудь.

– Я не понимаю, кому же ты изменяешь?

Асад встал, взял газетную вырезку и внимательно рассмотрел ее. Он много лет был верен своей любимой в надежде снова найти ее, и вот теперь, когда узнал, что она жива, в ту же ночь он отдался другой женщине.

Асад рассмотрел дату вверху вырезки. Это было всего несколько дней назад, и теперь он полностью убедился, что это В САМОМ ДЕЛЕ Марва. Она стояла в свете прожекторов, и лицо ее было искажено болью. Ему пришлось заставить себя смотреть на нее, в ее глазах было бессилие и чувство безнадежности, а по платью, висевшему на ней, и измученному лицу было видно, что жизнь ее была кошмарной. Но, несмотря на это, ему показалось, что в ней достаточно силы, чтобы защитить женщину, стоявшую рядом. Но кто же вторая? Определенно, взрослая женщина, хотя лица не было видно. «Ронья или Нелла, которые стали ростом выше Марвы?» – спросил он себя.

И снова его одолели рыдания. Асад не знал, как выглядят его собственные дочери. А если здесь стоит его дочь, то где же вторая? Где Нелла, где Ронья? Кто есть кто?

11

Карл

– Взгляни-ка сюда, Карл, – сказал Гордон с белым, как снег, лицом. Он показал некрупное, с красноватым оттенком, выпуклое пятно на щеке. – Боюсь, что это рак кожи, потому что этим летом я очень много бывал на солнце.

Карл рассмотрел поближе. Вид действительно был непривлекательный.

– Насколько я могу судить, тебе лучше держать свои лапы подальше от него, я давно не видел такой мерзости.

Потерянный голос Гордона задрожал:

– Не трогать, значит? Так это все-таки раковая опухоль?

– Я ведь не дипломированный медик, правда? Но могу тебе сказать, что если ты его будешь теребить, то выльется море гноя, а мне здесь этого не надо. Это чертовски большой прыщ, Гордон.

Невероятно, сколько радости может появиться на лице человека при упоминании о море гноя.

– А еще что-то есть? Потому что дел у меня выше головы, – сказал Карл, и это не было абсолютной ложью. Потому что ему предстояло пожевать никотиновую жевательную резинку, положить ноги на стол и прикрыть глаза на время, пока на дисплее компьютера не появятся свежие новости.

Гордон постоял немного, приходя в себя, потом ответил:

– Да, а еще этот псих опять позвонил мне! Не проходит дня, чтобы он не звонил с рассказом, чем он занят.

– Вот как! – Карл вздохнул и протянул руку к пачке никотиновой жвачки. – Ну рассказывай, что этот идиот сообщил тебе сегодня?

– Он повторил, что когда достигнет цели, то отрубит отцу и матери голову своим самурайским мечом. Потом выйдет на улицу и будет рубить всех, кто окажется у него на пути.

– Самурайским мечом, как интересно. Он, может быть, японец?

– Нет, он датчанин, я думаю. Я записал разговор, хочешь послушать?

– Избави бог, спасибо, не надо! И ты снова подумал, что все это он говорит всерьез?

– Да, а иначе он не звонил бы каждый день, правда?

Карл зевнул.

– А лучше сообщи-ка ты о нем нашим коллегам наверху, Гордон. Тут, в подвале, нам незачем вешать на себя этого идиота. Милое будет дельце, если ты его не остановишь, а он возьмет да зарубит двадцать человек, а?

Гордон широко раскрыл глаза. Уж этого он точно не хотел.

– Ну вот! – Карл вздохнул еще раз, когда зазвонил телефон, и неохотно взял трубку. Звонили с третьего этажа. – Нужно немедленно явиться в командный пункт, – устало сказал он. Как жаль, придется обойтись без небольшого отдыха. – Похоже, нам через пять минут предстоит присутствовать на представлении преемника Бьорна. Попросим Всевышнего, чтобы им не стал Сигурд Хармс.

Уже второй раз на протяжении недели Карл стоял в зале руководства, зажатый толпой коллег, в облаке разнообразных запахов, и ему скорее хотелось послать все это к чертям собачьим. Разве обладатели выдающихся носов, изобретающие туалетную воду и духи, хоть раз подумали, что произойдет с их идеальными творениями, когда все эти запахи, призванные вызывать эйфорию чувств, отделятся от тела, которое целый день обливалось потом? Уж не говоря о том, что тяжелая артиллерия стариков будет сочетаться с девичьими ароматами молодых коллег – вся эта дрянь вроде «Хуго Кляйна», или как там это дерьмо называется?

Начальница управления полиции вышла вперед.

– Может быть, кому-то покажется неэтичным, что я назову преемника раньше похорон Ларса Бьорна. Я не стала бы этого делать, но в отделе особо опасных преступлений накопилось очень много дел, и, кроме того, у меня уже есть предварительная договоренность относительно этой должности. Я совершенно уверена, что этот человек справится с ней лучше, чем любой другой.

– Значит, Терье Плоуг, – шепнул Карл Гордону.

Но Гордон покачал головой и показал назад. Там стоял Терье Плоуг, и он определенно не выглядел как человек, получивший повышение.

– Я уверена, все присутствующие согласятся, что выбор сделан совершенно правильно. – Начальница управления повернулась к двери своего кабинета. – Можешь войти, Маркус.

По залу пробежал шум, когда вышел Маркус Якобсен, бывший начальник отдела. Прошло шесть лет с тех пор, как он вышел на пенсию, чтобы ухаживать за своей больной раком женой. Его появление вызвало сначала пару аплодисментов, а через секунду оглушительные овации, свист и топот, чего никогда не наблюдалось раньше в этом торжественном интерьере.

Маркус был тронут, но секунду спустя он сунул пальцы в рот и издал такой свист, что проигнорировать его было невозможно.

– Спасибо, – сказал он, когда в зале наступила тишина. – Какой прием в момент возвращения! Я знаю, большинство считает, что я уже свое отслужил. Надеюсь, это не так. Думаю, несмотря на свой возраст, я могу еще немного потрудиться.

Он снова призвал всех к тишине, так как отовсюду опять послышались радостные крики.

– Я очень огорчен из-за того, что случилось с Ларсом Бьорном. Он был надежным товарищем и хорошим полицейским, и у него впереди было много лет жизни. Несколько часов назад я разговаривал с его вдовой Сусанной и поэтому знаю, что на их семью обрушился еще один удар. Йесс, брат Ларса, вчера покончил жизнь самоубийством.

Он помолчал немного, чтобы слушатели осмыслили это сообщение.

– Какое-то время я буду начальником отдела убийств после Бьорна. Я с гордостью беру на себя эту миссию и буду выполнять ее в духе отдела «А». С разрешения начальника управления полиции, я хотел бы все же называть отдел «А» отделом убийств, пока буду сидеть там, в угловом кабинете. Пусть за нами останется право называть место своей работы так, как нам нравится.

Его слова были встречены аплодисментами. Хлопал даже Карл.

Именно Гордон первым отреагировал на незнакомый аромат в подвале. Словно получив удар по голове, он остановился и пошевелил ноздрями. В любом случае запах был приятным.

– Роза? – с надеждой, чуть слышно произнес Гордон. Он не видел ее много месяцев, и именно для него ее трагедия стала самым сильным ударом. Но надежда, как известно, умирает последней, и часто она и есть то единственное, что остается человеку.

Карл похлопал его по плечу.

– Наверное, это Лиза из архива, Гордон. Не надейся, что Роза когда-нибудь явится сюда, в управление полиции. – Он хотел еще раз похлопать его по плечу, когда из кабинета Карла вышла Роза.

– Какого дьявола вы пропадаете, мы уже полчаса ждем вас?!

И это сказал человек, сам пропадавший целых два года!

– Какая радость, Роза! Добро пожаловать, даже если ты прибыла к нам с кратким визитом. – Карл широко улыбался, давая понять, как сильно ее не хватало тут.

Судя по выражению ее лица, приветствие Карла показалось ей чересчур бурным. А вот объятиями Гордона она осталась довольна – им двоим было что вспомнить.

– Мы устроились здесь, потому что тут много места. Заходите.

Карл хмыкнул. Два года ее не было, и вот опять, черт побери, она уже командует ими и хозяйничает в его кабинете. И вообще, что значит «мы»? Она что, имеет в виду Асада?

Так оно и было, они нашли Асада сидящим на месте Карла со следами слез на потемневшем лице.

– О боже, друг. Похоже, ты совсем не в себе. Это из-за Ларса и Йесса?

Тот тупо смотрел в пространство, но все-таки покачал головой.

– Смотрите! – Роза положила на стол Карла несколько газетных вырезок и на одной из них показала на женщину. – Асад действительно близок к помешательству, Карл, и понятно почему. На протяжении долгих лет он вешал нам лапшу на уши, мол, в Дании у него есть жена и дочери. Но разве мы когда-нибудь видели их? Когда-нибудь он рассказывал нам какие-то подробности о них? Он вообще говорил что-то про них в последние годы? Нет, ничего не говорил, но сегодня Асад решил рассказать мне правду о своей семье. Он потерял всякий контакт с женой Марвой и двумя дочерьми шестнадцать лет назад и постепенно привык к мысли, что их больше нет в живых. Но вчера случилось нечто неожиданное.

Карл нахмурился и посмотрел на отвернувшегося Асада.

– Да, вижу, ты уже понял, Карл, это правда, – сказала Роза. – Вчера вечером Асад обнаружил, что вот на этой вырезке фотография его жены Марвы.

Карл посмотрел на фотографию и прочитал текст, в котором рассказывалось об очередном трагическом бегстве через Средиземное море, в этом случае на Кипр.

– Ты уверен, Асад? – спросил он.

Асад обернулся и кивнул. Уголки его рта дрожали, глаза были пустые и мертвые. Он даже не моргал.

Карл не знал, как реагировать. Что бы он ни сказал сейчас, все будет неуместным. Они никогда и ничего толком не знали об этом человеке, который находился рядом с ними. И как теперь быть? Как жить с той правдой, которая наконец выплыла наружу?

– Ну хорошо, – сказал Карл и сделал небольшую паузу. – Значит, так ты об этом узнал, Асад, и тебе полегчало?

Асад долго сидел, собираясь с мыслями, прежде чем что-то сказать.

– Прости, Карл, мне действительно жаль, что так вышло, – наконец произнес он и положил ладонь на руку Карла.

Его рука полыхала огнем.

– Но так надо было, Карл. Я не мог по-другому.

– Прекрасно, но ведь больше такого не будет, я надеюсь?

– Нет, больше такого не будет.

– Гм… может, теперь ты расскажешь все как есть?

Роза слегка хлопнула Карла по плечу. Асад с каплями пота на лбу посмотрел Карлу прямо в глаза.

– Меня зовут Заид аль-Асади, – тихо начал он.

Уже начало ошеломило Карла. Заид? Аль-Асади? Какого черта? Он не уверен, что сможет это выговорить.

Похоже, Роза заметила его реакцию.

– Асад останется Асадом, Карл. Пусть он рассказывает.

Карл озадаченно качал головой. Можно подумать, он все эти годы только об этом и мечтал. Но Заид? Неужели он должен теперь называть его так?

– Мы ведь, наверное, все согласны, что Асаду надо дать время, сколько бы его ни потребовалось, чтобы он нашел свою Марву? – сказала Роза.

– Черт побери, ну конечно, – буркнул Карл. Она думает, он кто? Адольф Эйхман, что ли? – Асад, я искренне сочувствую тебе, – сказал он, и это была правда. – Тебе наверняка было тяжело.

Карл повернулся к Гордону и Розе. Неужели у этой железной женщины в глазах стояли слезы? А Гордон, смотревший на нее с нежностью, был похож на подросшего утенка, который в конце концов забрался под крылышко мамы-утки. Хотя габариты Розы существенно изменились, она все еще была способна расшевелить это анемичное существо, и это было очевидно.

Карл сделал глубокий вдох, потому что следующий вопрос был весьма рискованным.

– Асад, ты должен понять, почему я спрашиваю прямо. Значит ли это, что все, что ты говорил нам о себе, было обманом? Я, конечно, прекрасно знал, что в прошлом у тебя были большие проблемы, о которых ты не хотел рассказывать, что у тебя много тайн. Но твой странный язык, всякие недоразумения, болтовня о Сирии. Что тут правда и вообще кто ты такой?

Асад выпрямился, сидя на стуле.

– Я рад, что ты спрашиваешь меня, Карл, иначе все было бы слишком сложно. Ты должен знать, что я твой друг, надеюсь, что ты – мой, и я никогда не говорил и не делал ничего такого, что могло бы нарушить эту дружбу. Большинство моих языковых недоразумений были вполне простительны, потому что, хотя сегодня я такой же датчанин, как и вы, почти всю свою жизнь я провел там, где не очень много говорят по-датски. У многих двуязычных так бывает, Карл. Но этот язык стал частью меня самого, – сказал он и пропустил пальцы через бороду. – Вы знаете, что случилось с верблюдом, который решил выучить арабский язык и целый день упражнялся, разгуливая среди верблюдов?

Карл удивленно посмотрел на него. Неужели в нем еще сохранились остатки юмора?

– Другие верблюды сочли его ненормальным и стали издеваться над ним, а бедуинам было невыносимо слушать этот ломаный арабский язык, который звучал ужасно. Все закончилось бифштексами.

Он улыбнулся, затем снова стал серьезным.

– Сегодня утром я обещал Розе, что расскажу вам мою историю в тех границах, которые, как мне кажется, сейчас нужны. Она слишком длинная, чтобы излагать ее целиком, но рано или поздно я расскажу вам все.

Карл посмотрел на Асада. Интересно узнать, сколько еще верблюдов будет им упомянуто.

– И Асаду нужна будет наша помощь, чтобы он смог найти Марву, вы согласны? – продолжила Роза.

Она сказала «НАША помощь»? Она вдруг снова стала частью их команды?

– Конечно, Асад, – произнес Гордон, а Карл попытался кивнуть более или менее естественно.

– Если мы вообще хоть чем-нибудь можем помочь, – добавил Карл, рассматривая газетную вырезку. – Это ведь за границей, а там мы не имеем права проводить расследования, верно?

– О-ох, брось ты, Карл, – сказала мама-утка. – Мы можем, черт побери, делать все, что угодно, если это не касается нашей работы. Продолжай, Асад.

Тот кивнул.

– Вам придется быть терпеливыми, потому что рассказ мой будет долгим. – Он сделал глубокий вдох. – Я могу начать с 1985 года. Прошло десять лет после нашего приезда в Данию. Я занимался гимнастикой, достиг хороших результатов. И вот тогда я подружился с Самиром, который был моложе меня на несколько лет. Вы его знаете, он сейчас полицейский. В 1988 году я окончил гимназию с языковым уклоном, потом был призван в армию. Дела мои пошли очень хорошо, и начальство рекомендовало меня в офицерскую школу, но я отказался и вместо этого стал сержантом военной полиции. Там я встретился с Ларсом Бьорном, преподававшим в школе военной полиции в городе Нёрресунбю. Он уговорил меня продолжить карьеру офицера-переводчика, потому что я отлично знал арабский, немецкий, русский и английский языки. Я согласился и окончил школу…

Карл перебил его:

– Хорошо, это, по-видимому, объясняет твое пребывание в Прибалтике. Ты попал туда, когда распался Восточный блок?

– Да, тогда Дания вообразила себя великой державой и вкачивала в Прибалтику миллиарды. Так что в 1992 году я был в Эстонии и Латвии, позже в Литве. Там я встретил Йесса, брата Ларса Бьорна, он был офицером спецслужб, и короткое время я работал на него. – Асад прикусил губу и вздохнул. – Мы довольно быстро подружились, он был как бы моим наставником и порекомендовал меня в школу спецназа.

– Почему?

– Он сам был спецназовец и решил, что я могу быть кандидатом.

– И ты попал туда?

– Да, я был одним из тех, кто прошел.

Карл улыбнулся. Ну уж конечно, прошел.

– Там много чему можно научиться, как я слышал.

Асад задумался.

– Вы знаете девиз спецназовцев: «Plus esse, quam simultatur»? – спросил он.

И Роза, и Карл покачали головой. Латинский язык был не тем, что больше всего занимало крестьянского парня из Брённерслева.

– Это не… – начал было Гордон.

Асад улыбнулся.

– Это значит: «Важнее быть, чем казаться». Понимаете? Там могут научить молчать при любых обстоятельствах. Но, помимо этого, были и другие, более весомые причины, что я не рассказывал вам ничего, Карл. Надеюсь, вы понимаете. Я делал это прежде всего, чтобы защитить свою семью и, кроме того, чтобы защитить себя.

– Хорошо, мы попытаемся понять это, Асад, но тебе придется приподнять завесу… Потому что, если ты хочешь, чтобы мы тебе помогали, ты должен полностью раскрыть свои секреты. И мы уже…

Карл не успел уклониться, как Роза дала ему подзатыльник.

– Перестань давить, Карл. Он все расскажет, неужели ты не понимаешь?

Карл схватился за затылок. Ну ладно, пусть эта ведьма уже не работает на него. Но кто ей позволил прерывать его? Если нашлась бы африканская страна, где любят женщин-диктаторов, она там отлично устроилась бы.

– В тот момент у меня были все данные для того, чтобы получить назначение в качестве наблюдателя и переводчика в область Тузла в Боснии в 1992 году в самый разгар гражданской войны между мусульманами и сербскими боснийцами, – продолжил Асад. – И я впервые стал свидетелем того, какими отвратительными и жестокими могут быть люди.

– Да, то, что там происходило, было вроде болезни! – заметил Гордон.

Асад усмехнулся, и на его лице появилось выражение, какого Карл никогда раньше не видел.

– Я твердо усвоил тогда, что выживание на войне полностью зависит от того, насколько человек в состоянии предвидеть события. Я возненавидел тогда все кругом, и, когда вернулся домой, быть солдатом мне уже не хотелось. Мне нужно было искать другое дело в жизни. И тут мне предложили стать инструктором в школе спецназа в Ольборге, и я согласился. Это оказалось правильным решением. – Он кивнул и улыбнулся. – Я ведь был холостяком. И для таких людей лучше Ольборга города не найти. Но, приехав на выходной в Копенгаген к родителям и моему старому другу Самиру Гази, я впервые встретил там его старшую сестру Марву и безумно влюбился. Могу сказать, что последующие семь лет были самыми лучшими в моей жизни.

Он опустил голову и несколько раз сглотнул.

– Хочешь пить? – спросила Роза.

Он покачал головой.

– Мы поженились, и Марва переехала в Ольборг. В следующие два года у нас родились Нелла и Ронья. Мне в общем нравилось работать инструктором. Я остался бы в Ольборге, но однажды в новогоднюю ночь неожиданно умер мой отец, и мы переехали в квартиру моих родителей в Копенгагене, чтобы помогать моей матери. Ни она, ни Марва не работали, и я внезапно стал единственным кормильцем пяти человек. Оставаться на службе в армии не хотелось, потому что в любой момент меня могли направить в одну из горячих точек. Я стал всюду искать работу на гражданке.

– И не нашел? – спросила Роза.

– А как ты думаешь? Я написал больше сотни резюме, но при наличии фамилии аль-Асади я не удостоился ни единого интервью. Вместо этого в «Кастеллете»[6] я встретился с Йессом Бьорном. Так как я знаю много языков, он предложил мне работу под его руководством в армейской разведслужбе. Йесс был майором и работал в отделе Среднего Востока[7], где появилась вакансия для говорящего по-арабски хорошего вояки вроде меня. Я знал: это могло означать направление на Средний Восток, где заправлял Саддам Хусейн со своим кошмарным режимом. Но Йесс заверил меня, что все под контролем. Никакой опасности. – Асад опустил взгляд. – Конечно, в действительности все было по-другому.

Он посмотрел на Карла.

– Чего я не ожидал, так это того, к чему мое военное поприще приведет меня, если мы окажемся в катастрофической ситуации… У моей матери обнаружился рак, она умерла за два дня до одиннадцатого сентября 2001 года, и с этого дня все в моей жизни покатилось в тартарары.

– Почему? Что случилось? – спросил Гордон.

– Что случилось? Случились Task Force K-Bar, Task Group Ferret[8] и операция «Анаконда».

– Это было в Афганистане, верно? – спросил Карл.

– В Афганистане, о да! Впервые в истории датский корпус подводников и спецназ принимали участие в боевых действиях. С января 2002 года эти два корпуса были частью международной коалиции. Я был там не только как переводчик, но и как спецназовец с автоматом под мышкой. И могу вам сказать, автоматом я пользовался очень часто. Через несколько месяцев я хорошо знал, что такое убивать и каково это – быть убитым. Я видел, как взрывом человека разрывало пополам, находил обезглавленные тела гражданских лиц и перебежчиков, участвовал в подавлении людей из «Талибана» и «Аль-Каиды», и при этом ни пославшие нас начальники, ни родные не знали, в каких незаконных действиях мы принимали участие.

– Ты мог бы отказаться, – сказала Роза.

Асад пожал плечами:

– Когда человек вроде меня бежит из страны Среднего Востока, он всегда потом мечтает увидеть этот район освобожденным от насилия и зла. «Талибан» и «Аль-Каида» выступали и до сих пор выступают за обратное. И, кроме этого, я ведь не знал, что меня ждет, и никто из нас этого не знал. К тому времени мне казалось, что я уже увидел много чего в жизни, ну что еще могло меня удивить? Как бы то ни было, это был хороший, надежный заработок.

– Сколько раз тебя посылали в Афганистан? – спросил Карл.

– Сколько раз? – Асад криво усмехнулся. – Только один раз, но зато это продолжалось пять месяцев, условия были ужасными, на тебе всегда тяжелый груз, постоянная жара, угроза со стороны местных жителей, о которых никогда не знаешь, на чьей они стороне. Такого не пожелаешь и злейшему врагу.

Он ненадолго остановился и задумался.

– Но оказалось, что может быть и хуже. И вот здесь вина полностью моя, – произнес он наконец.

12

Асад

– Если другие инспекторы не могут, так я, черт побери, выясню, где эти обезьяны прячут свое дерьмо, – сказал Асаду майор Йесс Бьорн как-то вечером после очередного жаркого дня, который ни на шаг не приблизил их к цели. Прошло несколько недель с того момента, как он был направлен в Ирак в качестве инспектора ООН по вооружениям и взял с собой Асада.

Он и все остальные инспекторы ООН были членами интернациональной группы, единственной целью которой было доказать правоту американского президента, убедившего не только себя, но и почти весь мир, что Саддам Хусейн спрятал в Ираке огромные запасы оружия массового уничтожения. Они ничего не нашли, и коллеги Йесса Бьорна в группе инспекторов начали уже сомневаться, смогут ли они достичь своей цели. В этот момент выступил их глава Ханс Бликс, который выразил недоверие к материалам, на основании которых американская разведка строила свои предположения, а точнее, домыслы. Но Йесс Бьорн не сомневался ни секунды.

– Люди Саддама хитрее достопочтенного шведского дипломата, – объяснял он Асаду. – Ханс Бликс не понимает, что, как только иракцы видят приближение людей в форме ООН, они прячут то, что мы ищем. Как и ты не можешь поверить, что под песком пустынь есть адское количество бункеров с их адскими машинами и поганым вооружением.

Асад действительно не был в этом уверен. Те иракцы, которых они встречали, казались людьми вполне искренними. Инженеры и администраторы атомных центров были готовы дать самую точную информацию о запасах урана и других радиоактивных веществ, а также о целях их применения. Правда, на военных складах, которые они посетили, имелись колоссальные запасы обычного оружия, оставшегося после беспощадной войны с Ираном, но они не нашли никаких следов хоть чего-то, что нарушало бы Женевские соглашения. Несмотря на то что американцы были на сто процентов уверены в наличии в Ираке оружия массового уничтожения, где оно хранилось, никто не знал. А Саддам Хусейн, казалось, получал удовольствие от всего этого цирка и подливал масла в огонь какими-то загадочными высказываниями.

Были люди, которые задавались вопросом, имеет ли все это отношение к действительности, или же все эти предположения построены на песке. В число таких людей майор Йесс Бьорн не входил. «Разве нападение на Всемирный торговый центр не было реальностью? – спрашивал он себя. – И разве за всем этим не стояли люди со Среднего Востока? Так почему же эта поганая свинья Саддам Хусейн должен быть другим?»

С позиции здравого смысла такие выводы могли показаться поспешными. Но если заставить человека испугаться, то здравый смысл уже не будет иметь никакого значения. Именно на это опирались американский президент и его советники после одиннадцатого сентября 2001 года. Почва была унавожена для новых образов врагов, новых бизнес-проектов и в первую очередь для того, чтобы прикрыть, что администрация Буша прохлопала ситуацию на Среднем Востоке и это имело весьма негативные последствия для всего мира. Буш учел ситуацию, введя новые понятия и агрессивную риторику: «война с терроризмом» и «ось зла» – и тем самым ловко инспирировал общенародное желание увидеть армию в действии, одновременно парализуя оппозицию. И если после вторжения в Афганистан можно было обманом заставить мир поверить, что жестокий деспот Саддам Хусейн создал военную мощь, опирающуюся на оружие массового уничтожения, так что же еще оставалось, как не потребовать это оружие уничтожить?

Хотя Саддам все время увиливал, угрозой жестких санкций его заставили разрешить проведение инспекции военных организаций во всем Ираке. Это посеяло подозрение, будто Ирак располагает огромными запасами оружия массового уничтожения. Для рядового жителя Запада это было магическим словом, которое включало что угодно: атомное оружие, бомбы Судного дня, химическое и бактериологическое оружие. Информация об оружии базировалась на фактах, так было сказано. И разве мы не видели много раз, на что способен был этот ужасный диктатор? Одна только химическая атака в курдской Халабдже, где газом было отравлено не менее трех тысяч гражданских лиц, говорит сама за себя. Какую еще информацию вам надо?

Датский премьер-министр купился на эту риторику. Когда американский президент сообщил ему, что в Ираке есть оружие массового уничтожения, то – ладно, черт возьми, – оставалось лишь найти его и уничтожить при участии датчан.

Любой ценой.

С самого начала предполагалось, что Йесс Бьорн, Асад и прочие служащие ООН низшего ранга будут проводить проверки и писать отчеты, даже если на это уйдет много времени. И когда семья Марвы в Фаллудже узнала, что ее муж будет находиться в Ираке, по-видимому, длительное время, родственники, не поставив Асада в известность, послали приглашение в Данию, чтобы Марва вместе дочками приехала в гости к ним в Ирак, в город на западе от Багдада, и показала им детей. Радость при встрече была огромной не в последнюю очередь потому, что, как оказалось, Марва с Асадом ожидают третьего ребенка. Правда, шли только первые месяцы беременности, но новость есть новость, особенно если она хорошая.

Марва своим приездом в Ирак хотела сделать Асаду сюрприз, и сюрприз удался. Вместе с дочерьми она вдруг появилась перед его палаткой. Сияя улыбками, готовая к его объятиям. Марва ждала, что муж закричит от радости: наконец-то они вместе стоят на родной земле, которая их породила!

Но у Асада никакой радости ее появление не вызвало. Ирак – жестокая страна, и никогда не знаешь, что принесет следующий день. Поэтому он попросил семью проститься с родственниками и немедленно отправиться в Данию. Но у Марвы были другие планы. Если Асад все равно находится в Ираке, почему бы им иногда не встречаться у родственников в Фаллудже? Почти все время их брака он куда-то уезжал, так зачем же упускать шанс и не воспользоваться предоставленной судьбой возможностью?

Асад был как масло в руках Марвы. Он любил ее, вместе с девочками она была для него той реальностью, ради которой он жил и дышал. Поэтому Асад уступил ее желанию, и это стало самой большой ошибкой в его жизни.

– Мы договорились встречаться раз в неделю, и так продолжалось в течение месяца. Но потом Йесса Бьорна арестовала тайная полиция Саддама.

Асад посмотрел на Розу, Гордона и Карла и собрался продолжать свой рассказ.

– Ва-ау! Стоп! – сказал Карл. – Арестовала полиция? Он был инспектором по вооружениям, почему это не попало в прессу?

Асад пожал плечами. На самом деле история была некрасивая.

– Йесс сделал одну глупость. Он снял форму ООН и стал посещать места, куда его не приглашали. Он подкупал работавших там. Взламывал двери, если была такая возможность. Фотографировал машины и станки в легальных мастерских и корректировал фотографии таким образом, что вид у них становился подозрительный.

– Ты принимал в этом участие? – спросила Роза.

Асад покачал головой:

– Нет, наоборот, я каждый раз отговаривал его, и в конце концов он стал уходить, не ставя меня в известность, что будет делать. Я знал, что он очень рискует, и однажды вечером он не вернулся.

– Они его арестовали?

– Да, и поместили в филиал номер один.

– Мерзкое место, верно? – вырвалось у Гордона.

Асад кивнул. Очень мерзкое место, он знал это лучше других.

Асад пошел к начальству и сообщил об аресте Йесса Бьорна. В ответ ему было сказано, что в сложившейся обстановке сделать ничего нельзя. Человек снял форму и занялся шпионажем, так что придется ему самому решать свои проблемы. Мольбы родственников подключить дипломатические рычаги, чтобы заставить иракцев отказаться от обвинений в шпионаже, результатов не дали. По правилам этой игры следовало махнуть на Йесса рукой, в противном случае провалилась бы вся операция ООН.

Асад знал, что они правы. Йесс сам отвечал за свои действия, а когда речь шла о шпионаже, саддамовские судьи редко проявляли милосердие. Но только после вынесения приговора, за неделю до того, как Йесса должны были казнить, серьезность ситуации дошла и до Йесса, и до Асада.

Опустив глаза, Асад рассказал, что накануне вынесения приговора приехал Ларс Бьорн, брат Йесса.

Он не стал терять времени даром. Трем незнакомым друг с другом иракским защитникам Ларс стал по очереди угрожать и слать проклятия, а в конце пообещал золотые горы, если они добьются освобождения его брата. Их реакция была однозначной: они презрительно смотрели на темные пятна пота у него под мышками и без экивоков заявляли, что форм подкупа, которые могли бы заставить адвокатов выступить против судейского корпуса Саддама, не существует. Они не желали стоять с петлей на шее рядом с поганым датским дураком. А знает ли он, сколько человек исчезло в анонимных могилах в пустыне и никто никогда не узнал, что с ними произошло?

По истечении двух дней бесполезных угроз и увещеваний Ларс Бьорн понял, что ничего не добьется. Его брата выведут на эшафот, наденут на голову черный колпак, и он пролетит вниз через открывшийся люк с петлей на шее. Быстрая, но в то же время гарантированная смерть.

Всю ночь в номере Ларса Бьорна в гостинице горел свет, а на следующий день он позвал к себе Асада и изложил ему свой план.

– Мне не хотелось бы вмешивать тебя в это дело, Асад, но ты говоришь по-арабски, и ты опытный солдат. Если кто-то может освободить Йесса, то только ты.

Асад забеспокоился.

– Что это значит?

– Ты бывал в тюрьме, куда попал Йесс? Она расположена на западе от Багдада в направлении Фаллуджи, родного города твоей жены.

– Это Абу-Грейб? Я прекрасно знаю, где она расположена, Ларс. Но что мне там делать? Это ад на земле.

Когда Ларс Бьорн закуривал, его руки дрожали.

– Нет, это ее филиал, расположенный в нескольких километрах оттуда. Но, конечно, это тоже ад на земле. Человеческие законы там не действуют. Все, что там есть, – это пытки, насилие и страдание. За последние годы там казнили множество безвинных людей, и если ты туда попал, с тобой можно проститься. Что тебе там делать? Хороший вопрос. Тем не менее я попрошу тебя именно об этом. Ты должен помочь мне вызволить Йесса.

Асад посмотрел на него в упор, холодный пот бежал у него по спине. За кого его принимают, черт побери? За супермена?

– Ларс, в такие места люди не приходят добровольно. Как мы туда проникнем, и я уж не говорю о том, как мы его оттуда извлечем, чтобы они не заметили? Разве там нет солдат и охранников?

– Асад, мы не будем извлекать его незаметно. Нам нужно каким-то образом добиться, чтобы они сами его выпустили.

Асад закрыл глаза и представил себе эту тюрьму с массивными бетонными стенами и колючей проволокой. Этот человек потерял связь с действительностью, он сумасшедший.

– Я вижу, о чем ты думаешь, Асад. Но поверь мне, этот план вполне реальный. Мы должны внушить их службе безопасности, что Йесса можно использовать как средство для того, чтобы немедленно прекратить инспекцию вооружений. Я уже поговорил с судьей, который приговорил его, и получил добро при условии, что согласится сам Йесс.

– Ты хочешь сказать им, что Йесс шпионил с благословления ООН, так?

Бьорн кивнул:

– Да, и это скомпрометирует миссию ООН в такой степени, что ей придется прекратить инспекцию. Йесс будет лучшим оружием иракцев в этом маневре.

– Я понимаю, что ты изо всех сил пытаешься спасти своего брата, Ларс, но это ведь ложь. И она вскроется.

– Вскроется? Иракцам в высшей степени наплевать, правда это или ложь, если у них есть признание, которое они могут предъявить. Они уже обрабатывают его, говорит судья. Йесс – человек чертовски выносливый, но они избивали его до потери сознания, приводили в чувство холодной водой и избивали снова и снова. Они говорят, что он поддается и скоро скажет им все, что надо. В любом случае им уже известно, что он состоит в группе инспекторов вооружения. И произведет большое впечатление, когда он сделает заявление, что шпионить ему приказали его начальники, независимо от того, правда это или нет. Иракская разведка живет на лжи, Асад.

Асад представил себе этого гиганта. Он видел Йесса в одной жуткой драке в Литве и знал, что тот может переносить боль такой силы, которую не выдержит больше никто из известных ему людей. Неужели сутки избиений могли сломать его?

– Ларс, если Йесс сказал, кому он служит, значит они использовали самые изощренные формы пыток. Если его посадят перед камерой, то им придется ждать много дней, пока он что-то скажет. – Асада прошиб холодный пот при мысли, какими сатанинскими средствами они пользуются. – Может быть, его привяжут к стулу в закрытой комнате, добьются признания и казнят после этого. Кто им помешает сделать это, если он уже признался?

– Они этого не сделают. Асад, ты пойдешь со мной и спасешь его.

Волосы на голове Асада встали дыбом. Люди в иракских тюрьмах исчезали каждый день. Если кто-то туда попадал, то надо иметь что-то большее, чем просто везение, чтобы выбраться оттуда.

Ларс подтолкнул к нему план какого-то здания.

«Baghdad Correctional Facility, Annex 1, Abu Ghurayb Prison»[9], – гласила надпись.

– Я не думаю, что Йесс пострадал в той степени, как они говорят и как ты опасаешься, потому что мне разрешили сегодня днем десять минут пообщаться с ним. Официально десять минут попрощаться с близкими дают всем приговоренным к смертной казни, но на самом деле большинство лишены этого права. Но только я пойду совсем не попрощаться с ним, а посвятить его в мой план.

Ларс показал на ряд маленьких камер внизу схемы.

– Здесь сидят приговоренные к смертной казни. Их выводят, пытают и, когда те рассказывают все, что надо тюремщикам, вешают или перерезают им горло. На незастроенных территориях позади здания находятся массовые захоронения. Бульдозеры вырывают глубокие рвы, там много места для новых трупов. Я прекрасно знаю, что там происходит.

Палец Ларса пополз к довольно большой площади в правой части схемы.

– На площади в этом углу мы будем очень близко от выхода. Вот здесь ты видишь проход, который ведет к выходу, единственному на территории тюрьмы.

Он показал на крестик, поставленный близко от выхода.

– Здесь на площади мы с тобой будем стоять. Когда его выведут из камеры смертников, то подойдут прямо к нам. Здесь расположена камера, и здесь Йесс произнесет свое признание. И чтобы подтвердить, что его никто не заставляет, я выйду перед камерой и спрошу его, не говорит ли он под принуждением. Он будет это отрицать. Так мы договорились с судьей. Потом мы выведем его за пределы тюрьмы, где ждет мой шофер, и уедем.

– Все это звучит очень заманчиво. Но если что-то пойдет не так?

– Тогда к работе приступаешь ты и обеспечиваешь, чтобы мы выбрались оттуда живыми. Ты знаешь язык и все время будешь внимательно слушать, чтобы мы вовремя отреагировали.

– Этого я не понимаю, Ларс. Нам не разрешат войти туда с оружием. Как же мы сможем защищаться?

– Асад, ты спецназовец. Если что-то пойдет не так, придется вспомнить, как можно отобрать оружие у других и вывести их из игры.

Асад вытер со лба пот и повернулся к Карлу со стиснутыми зубами. Ему стоило немалых усилий все это рассказать, и он чувствовал тяжелую усталость.

– Вот так это было. Ларс Бьорн был в отчаянии… Теперь мне надо отдохнуть, Карл. Ничего, если я схожу помолюсь и часок полежу?

13

Александр

День тринадцатый

Они попытались войти к нему.

Он слышал, как они шептались за дверью, потом увидел, как ручка двери стала медленно опускаться.

Но Александру было все равно, потому что он давно подготовился. Уже в первый день, забаррикадировавшись, он обдумал вопрос с дверями. Независимо от того, открываются они внутрь или наружу, они всегда создают проблемы для того, кто не желает, чтобы их открывали. В том числе и тогда, когда дверь запирается ключом, как сейчас, и ее нельзя распахнуть одним движением.

Дверь его комнаты открывалась в сторону коридора, и, если поддеть ее ломом, можно без проблем получить доступ внутрь. Но Александр лучше других знал, что его отец никогда в жизни не станет портить такую первоклассную дверь только из-за него, для этого он был слишком большим скрягой, и на сына ему было наплевать.

Александр очень хорошо помнил, с каким упоением и гордостью отец демонстрировал свое новоприобретение.

– Ты только посмотри на наш новый дом, сынок. Этот дом – образец подлинного мастерства. Массивные двери, оштукатуренные потолки, лестницы с балюстрадой ручной работы, полюбуйся! Никаких пластмассовых ручек и древесно-стружечных плит. Тут потрудились настоящие мастера, которые и могут, и хотят. Результат их работы – прекрасные уникальные вещи.

«И могут, и хотят» – это был лозунг его отца. Говоря о других людях, он делил их на категории в зависимости от того, «могут» ли они, или «хотят», или ни то ни другое. Те, кто, по его представлению, и не мог, и не хотел, были людьми низшего сорта, которым не место в той стране, где живет он сам.

Каждый раз за столом он демонстрировал свое презрение к таким людям. И когда однажды Александр крикнул, что лучше бы отец заткнулся и хоть как-то помог тем, кто не может и не хочет, вместо того чтобы хвалить самого себя, его отец дал ему первую в его жизни серьезную пощечину. Тогда ему было только тринадцать лет, потом были и другие пощечины, потому что скандалы в этом доме вспыхивали регулярно. И никто не должен был сомневаться, что отец предпочел бы любого другого нормального датского мальчишку в сыновья вместо Александра.

И вот теперь они жили в доме, построенном людьми, которые и могли, и хотели, почти сто лет тому назад. Хотя дверь нельзя было заблокировать изнутри, потому что она, вопреки правилам, открывалась наружу, эта самая дверь имела массивную латунную ручку, с которой не так легко было справиться.

Как раз эта ручка и стала гарантом покоя для Александра. Потому что вверху на потолке в комнате Александра его отец в короткий период увлечения благоустройством дома смонтировал стальной трос, на котором рядком висели галогеновые лампы. Трос натягивался специальным механизмом, но Александр давно сорвал его и привязал трос одним концом к дверной ручке, а другой конец обернул несколько раз вокруг чугунной батареи. Таким образом, дверь нельзя было открыть достаточно широко, чтобы войти. За десять секунд Александр мог размонтировать свой механизм, когда дом бывал пуст, и выйти. Поэтому, когда родители шептались за дверью, он только улыбался – проникнуть к нему в комнату они никак не могли.

– Мне очень хорошо, – кричал он. – Мне нужно еще несколько недель, и я выйду.

Поначалу это приводило к тому, что шепот прекращался, хотя это и было ложью, потому что Александру вовсе не было хорошо.

Во время сидения у компьютера за последнюю неделю он сделал несколько опрометчивых ходов и был отброшен назад настолько, что уже начал думать, не отказаться ли от идеи достичь результата в две тысячи сто семнадцать. Он ведь всего-навсего хотел продемонстрировать неизвестной женщине на стене то внимание, которого она и все другие умершие в море или на берегу заслужили. Когда придет час, он в точности расскажет в полиции, какую цель он преследовал, выйдет наружу и отрубит голову своим родителям, а потом на улице всем другим, кто окажется поблизости. И тогда никто и НИКОГДА не забудет это число и эту безвинную женщину.

Это было его целью.

– Возьми себя в руки, Александр, – сказал он сам себе и посмотрел на экран. – Ты все можешь. Будь молодцом, стреляй, убивай без пощады, ты просто очень устал за последние сутки. Войди в свой обычный ритм, и все будет хорошо.

За дверью опять раздался шорох.

– Это Эдди, твой друг, он стоит у двери, Александр, – крикнула мать. – Он хочет войти к тебе. Хочет поговорить с тобой.

Ну это же явная ложь. Во-первых, Эдди не был его другом, во-вторых, он не мог, случайно проходя мимо, захотеть поговорить с ним. Может быть, взять денег взаймы, чтобы потом никогда не вернуть, или, например, получить адреса хороших порносайтов, но только не для того, чтобы поговорить. Никогда в жизни.

– Эй, Эдди, привет, сколько тебе заплатили мои родители? – крикнул он в ответ. – Надеюсь, что много. Но если у тебя есть голова на плечах, катись отсюда вместе со своими деньгами, потому что я не желаю тебя видеть. Ни одной секунды. Прощай, Эдди.

Бедняга попытался отработать полученные деньги и крикнул в ответ, что соскучился по нему. Видимо, его хорошо проинструктировали.

– Только десять минут, Александр. – Голос его звучал более сипло, чем обычно.

Александр протянул руку к самурайском мечу на стене и вынул его из ножен. Меч был невероятно острым. Этот дурак Эдди должен знать, что произойдет, если он тем или иным способом проникнет сюда. Его голова брякнется на пол, а стол, и стул, и ковер зальет кровью, которую сердце будет выкачивать из жил.

– Ну хотя бы пять минут, – продолжал бубнить идиот.

Александр не отвечал. Самое правильное – не отвечать. Люди становятся раздраженными, если их не замечают, а потом их парализует. «Молчание – лучшее оружие», – сказал кто-то. Этим всегда пользовались политики и только позже научились лгать.

Еще несколько минут мать и Эдди его увещевали, и наконец все звуки в коридоре стихли.

Александр вложил меч в ножны на стене и вернулся к игре. Оставалось еще сто пятьдесят ударов до достижения цели. В хороший день он наносил примерно пятнадцать ударов, в плохие – несколько штук. Но если вернется удача, а он приложит максимум усилий и как следует сосредоточится, то цели он достигнет за несколько недель. Весь вопрос был в наличии мотивации, и Александр прекрасно это знал.

Он нашел свой мобильник и номер, который в последние дни использовал так классно. У него не каждый раз это получалось, но сейчас не прошло и нескольких секунд, как он услышал голос, говоривший немного в нос.

– Ты опять звонишь? – произнес полицейский. – Скажи мне, как тебя зовут. Я не собираюсь разговаривать с тобой, пока не узнаю твоего имени.

«Смех да и только! Полицейский отказывается говорить с человеком, который сказал, что скоро будет крошить людей направо и налево. Он что же, думает, я дурак?»

– Ладно. Я звоню, чтобы сказать тебе, что не продвинулся так далеко, как собирался. Возможно, тебе придется подождать еще немного, пока я не достигну числа 2117, потому что двигаться мне тяжело. Меня все время убивают, я отхожу назад и теряю время. И тогда требуется заново набирать очки, понимаешь?

– В какую игру ты играешь? И почему тебе нужно дойти до числа 2117? Что означает это число?

– Ха-ха. Узнаешь, когда я дойду до него. И вот КОГДА я дойду до него, ты узнаешь, как меня зовут. Это я тебе гарантирую.

И он положил трубку.

14

Карл

– Ты знаешь еще что-то, кроме того, что Асад сейчас рассказал, Роза? – спросил Карл, когда Асад вышел помолиться и отдохнуть.

– Нет, ничего. Я впервые слышу бо́льшую часть истории.

– Я понял так, что ты пришла в управление полиции, потому что хочешь, чтобы мы помогли Асаду. Значит ли это, что ты возвращаешься к нам в отдел «Q»?

– По-твоему, у меня вид человека, который способен на это?

Взгляд Карла задержался на ее фигуре. Когда-то подтянутая и атлетически сложенная женщина стала пародией на саму себя. Вообще говоря, он был в шоке от бесформенной фигуры и вялых движений Розы. И прекрасно понимал, что за всем этим стоит.

– Ты хорошо выглядишь, – раздался сзади голос Гордона. – Конечно, ты на это способна, Роза.

Он что, уже пускает слюни только оттого, что она ему улыбнулась?

– Нам очень не хватало тебя и твоей головы, в меньшей степени твоих выкрутасов, Роза, но об этом вспоминать не стоит, – сказал Карл. – Чтобы разобраться в истории Асада, нам нужны люди, поэтому мы будем настаивать, чтобы ты вернулась. Выбор за тобой. Ты с нами или не с нами?

Неожиданно в коридоре раздался знакомый голос.

– Кто это с нами или не с нами? – В дверях появился Маркус Якобсен.

Он протянул руку Карлу и поздоровался с каждым, сияя улыбкой, которая предвещала хорошие новости.

– Как вы, верно, уже догадались, я совершаю обход отделов, чтобы всех вас лично поприветствовать. Это о тебе говорят, Роза?

Она с благоговением смотрела на него, забыв кивнуть. По непонятной причине у нее, похоже, была слабость к этому старику. Из-за его баса или больших рук? Кто поймет этих женщин!

Маркус наградил ее широкой улыбкой.

– Было бы хорошо для всех, если бы ты набралась сил и вернулась на работу. Я знаю, что тебе было тяжело все это время, так что, конечно, ты должна сначала все хорошенько обдумать.

Он повернулся к Карлу:

– Я начал обход с вашего отдела. Может быть, вы думаете, что я иду подряд с этажа на этаж, но это не так. Я сделал это намеренно, потому что считаю, что отдел «Q» проводит расследования эффективнее и успешнее всех других у нас в управлении полиции. Надеюсь, буду в состоянии не только поддержать вас, но и улучшить условия вашей работы. У меня есть небольшой подарок тебе, Карл, и Асаду, с которым ты работаешь в одной связке. – Маркус протянул Карлу две коробки.

Карл повертел их в руках. Это были суперсовременные часы, которые могут делать все что угодно. Черт, и как вообще обращаться с такой штуковиной? Он до сих пор не научился разбираться в кнопках телевизионного пульта, лежавшего на столике у кровати Моны. Может, прикажете почитать инструкцию? Он покачал головой. К черту, к черту, лучше он будет читать статью о правилах домашней уборки в Монголии. Хорошо, что у него есть Людвиг, который ему все объяснит, парнишка классно разбирается в таких вещах.

– Мм, спасибо, – сказал Карл. – Я думаю, что Асад уж точно будет очень доволен.

– В часы встроена система GPS, так что вы всегда сможете установить местонахождение друг друга. Ты мог бы, например, в точности определить место, где сейчас находится Асад?

– А эта система действительно точна?

Маркус Якобсен вопросительно посмотрел на Карла.

– Я спрашиваю, потому что сейчас он примерно в восьми метрах отсюда в своем, так сказать, кабинете, по другую сторону этого коридора.

Якобсен улыбнулся. Ларс Бьорн никогда не улыбался.

– Короче говоря, эти часы – высокая оценка вашего трудового вклада. И если у вас будут какие-то сложности, всегда обращайтесь ко мне, это вы должны знать.

Карл посмотрел на других и стал считать в голове секунды. Одна, две, три… На четвертой секунде заговорил Гордон.

– У меня есть проблема, – сказал он. – Мне постоянно звонит парень, который угрожает убить своих родителей и случайных прохожих на улице, когда дойдет до определенного числа в какой-то компьютерной игре. Я думаю, что он и в самом деле это сделает…

– Хорошо, что ты сказал!

– Он говорит по мобильнику, и у него одноразовые карты. Возможно, у него их много.

– Как долго это продолжается? – спросил Маркус.

– Несколько дней.

– С мобильными операторами связывались?

– Да. Парень говорит, к сожалению, только со мной и очень недолго. Он меняет карты мобильной связи и наверняка отключает мобильник, когда не разговаривает.

– И также наверняка у него захудалый старый телефон без GPS, – добавила Роза. – Так что всем нам надо очень много бегать, если мы хотим засечь его по передающим антеннам. И даже если удастся засечь, то не с точностью до десяти метров, как некоторым хотелось бы.

– Он говорит по-датски? – спросил Маркус, обращаясь к Гордону и полностью игнорируя завистливый взгляд Розы на коробки с часами.

– Да, и очень бегло, я сказал бы. Говорит как тинейджер или человек немного постарше.

– Почему ты так думаешь?

– Много модных словечек, но иногда проскальзывают выражения, характерные для людей более зрелых.

– Вот как?

– Однажды он сказал «умертвить» вместо «убить», «прикончить» или «шлепнуть».

– Гм. А как насчет местных особенностей?

– Как кто?

– Ну, можно предположить, например, что он говорит как те, кто живет в Рунгстеде или Гаммель-Хольте?

– Э-э-э, я бы не сказал. Но и не по-копенгагенски…

– И не так, как говорят на Фюне, или в Ютландии, или на Зеландии?

– Нет, в его речи нет признаков какого-то диалекта.

– Приготовься записать его в следующий раз, когда он будет звонить.

– Да-а… конечно, я так и делаю. Правда, записал всего один раз, и сказал он не так много.

– Не много – это тоже хорошо, Гордон.

Карл согласился. В полиции есть хорошие специалисты в области лингвистики и диалектов. Надо будет попробовать.

– В службу безопасности полиции обращались? – продолжил Маркус.

– Нет, пока не обращались. Но мы, конечно, собирались это сделать, – вмешался Карл.

– Почему этот парень звонит к вам, в отдел «Q», вы знаете?

– Нет, но я спрашивал его, – ответил Гордон.

На лице Маркуса обозначились лучики морщин вокруг глаз.

– Парень, конечно, читал про вас и знает, какие вы эффективные. Возможно, в действительности он хочет, чтобы его поймали до того, как будет слишком поздно.

Вау, удар прямо в точку, подумал Карл. Теперь уж Гордон не выпустит это дело из своих рук ни за какие коврижки.

Гордон почесал в затылке:

– А что еще мне надо делать, кроме как записывать разговоры?

– Обратиться в службу безопасности полиции, чтобы они тоже слушали эти разговоры.

Карл нахмурился. Какого черта, не хватало только, чтобы эти гиены прослушивали его телефон!

– Мы сами справимся, Маркус, – сказал он. – У нас свои методы для поимки идиотов.

Гордон хотел было возразить, но уловил блеск молний во взгляде Карла.

Карл сменил тему:

– У нас есть сейчас другое дело, Маркус, которое потребует много времени, несколько дней, а может быть, и больше.

И Маркус стал слушать Карла и Розу, которые по очереди пересказали то, что им поведал Асад.

Хотя начальник отдела убийств за свою профессиональную жизнь повидал немало, рассказ произвел на него гораздо более сильное впечатление, чем он ожидал.

– Боже милосердный! – сказал он и какое-то время сидел молча, переваривая услышанное. – Да, – сказал он наконец, глаза его блуждали. – Это, конечно, объясняет, кто такой Асад и почему Ларс Бьорн сделал все, чтобы дать ему другую биографию и работу, которая соответствовала бы его способностям. – Потом он обернулся к Карлу. – И он принял правильное решение, прислав его к тебе, Карл. Говорить о случайностях здесь не приходится.

– Покажи Маркусу газетные вырезки, Карл. Он будет знать, с чего все началось, – сказала Роза.

Карл пододвинул Маркусу пачку листков и показал фотографию женщины на верхней вырезке.

– Это Марва, жена Асада, а рядом стоит, конечно, одна из его дочерей.

Маркус вынул из нагрудного кармана очки для чтения.

– Фотография, как я вижу, сделана на Кипре несколько дней назад.

– Да, в Айя-Напе. Беженцы прибыли туда на лодке.

– А другие вырезки, о чем там говорится? – Он взял несколько штук и стал просматривать заголовки. – Вы их прочитали? – спросил он.

Карл покачал головой:

– Нет, я не успел. Но Роза всё прочитала, правда, Роза? – Он прищурился. – Она, понимаете, коллекционирует такие штуки.

По лицу Розы прошла тень. Вот черт. Неужели она способна еще смущаться из-за такой ерунды?

Девушка взяла самую нижнюю вырезку.

– Вот эта висела в моей спальне, там ее и увидел Асад. Это его практически парализовало.

Она сказала «в спальне»? Какого дьявола делал там Асад?

– Я сразу поняла, что случилось, – продолжила она. – Асад узнал утонувшую женщину. Она была для него кем-то вроде второй матери.

Все посмотрели на газетную вырезку. «Жертва 2117», – гласил заголовок.

– Что там написано?! – воскликнул Карл, а рядом, как громом пораженный, сидел Гордон с вытянутым от удивления лицом.

– Двадцать один семнадцать! – прошептал Гордон, собравшись с силами. – Это в точности тот номер, о котором говорил парень, что мне звонит. Когда он дойдет до него, то убьет отца и мать.

– Да, очевидно, парень читал эту статью… – после короткой паузы задумчиво сказал Маркус.

– Газеты всего мира вынесли этот заголовок на первую полосу, Маркус, – заметила Роза.

Тот наморщил лоб.

– Когда он начал звонить тебе, Гордон? До или после этих заголовков?

Гордон посмотрел на дату в газете.

– Точно после. Через день или, скорее, через два.

– А парень мог знать о связи между утонувшей женщиной и Асадом, ну и косвенным образом, с отделом «Q»?

– Нет, это невозможно! – сказала Роза. – Асад впервые увидел фотографию вчера, это я точно могу подтвердить. Но эта статья об ужасах, что творятся с беженцами, которые гибнут в лодках, каждого может задеть за живое. Поэтому я и повесила ее на стену, – объяснила она.

– Понятно. Но парень отреагировал на нее уж больно необычно, как мне кажется. Даже если мне захочется, я не отрублю матери голову только потому, что она кошмарный человек, – пробурчал Карл.

Начальник отдела убийств задумался.

– Хорошо, Гордон. Когда парень позвонит в следующий раз, сообщи ему, что знаешь про фотографию с жертвой номер двадцать один семнадцать. Скажи, что ты понимаешь его волнение, попробуй его разговорить.

Гордон с беспокойством посмотрел на него. Справится ли он с таким поручением?

– И еще, Гордон, – продолжил начальник отдела. – Сходи-ка и позови сюда Асада, или Заида аль-Асади, если он теперь предпочитает называть себя так. И мне кажется, не надо рассказывать ему про парня и это число. Сделаете это потом. У него и так уже достаточно проблем, верно, Карл?

Карл кивнул и вспомнил, как Асад появился у него в подвале больше десяти лет тому назад, назвал себя Хафезом эль-Асадом, сирийским мигрантом, в зеленых резиновых перчатках и с ведром для мытья пола. Но в действительности он был, значит, Заидом аль-Асади, спецназовцем, офицером со знанием многих языков, иракцем, почти идеально владеющим датским языком. О господи, каким же классным артистом он был.

Они обернулись к двери, в которую вошел Асад со своей кучерявой шевелюрой. Глаза его были усталыми, с лопнувшими сосудиками, он кратко поздоровался с Маркусом Якобсеном и поздравил его с новым назначением. Потом тяжело сел и выслушал Карла, который сообщил ему о том, что они уже рассказали начальнику. А теперь он может продолжить, если ему есть что сообщить.

Асад откашлялся и закрыл глаза, и, только когда Роза положила ему руку на плечо, он стал говорить:

– Ларс Бьорн все-таки не смог в тот день встретиться с братом в тюрьме, как планировал. Это произошло лишь за два дня до казни. И когда он увидел его сидящего с закованными за спиной руками и лицом, которое было невозможно узнать, то понял, что иракцы выкачали из него все силы.

Асад поднял глаза и посмотрел прямо на Карла.

– Переносица у него была сломана, один глаз изуродован. Повсюду на теле были видны ссадины и синяки. Ногти черные. Ларс был в шоке. Им не разрешили говорить по-датски, и поэтому он не мог сразу посвятить Йесса в свой план. Но почему-то им дали больше десяти минут, и охранники вдруг ушли, по-видимому, таким был приказ.

Ларс говорил, что Йесс почти никак не отреагировал, выслушав его план. В какой-то момент Ларс решил, что Йесс скорее умрет, чем согласится предать миссию ООН. Но он вдруг расплакался. Это был конченый человек.

– Вот этого я понять не могу, – сказал Карл. – В чем проблема? После того как его отпустили бы, он рассказал бы прессе, что действовал по принуждению.

– Он был солдат, Карл, и тебе его не понять. Он был бы опозорен, понимаешь? В его мире…

– Нет, ни хрена не понимаю.

– Он знал, что иракцы объявят его опровержение ложью. Скажут, что силой вырвали у него правду, вот и все. И этого уже не изменишь.

– Но он же согласился с планом, так что же произошло на самом деле?

Асад наклонился вперед, словно у него скрутило живот. И продолжил.

15

Асад

На следующий день солнце пекло нещадно. Был сущий ад, асфальт плавился, и все местные попрятались по домам. Такой жары Асад не помнил. Через две минуты, после того как они вышли из лобби гостиницы Ларса Бьорна, рубашки у обоих были насквозь мокрыми от пота.

Дорога в тюремный комплекс казалась бесконечной; старая бронемашина, которую нанял Ларс, превратилась в печку. Их видавший виды шофер, ливанский наемный солдат, с которым Ларс был давно знаком, тоже обливался потом; пот тек ручьями у него даже по бороде.

Шофер припарковался в десяти метрах от бетонной стены, которая окружала тюремный комплекс, рядом с воротами, где стояло несколько неулыбчивых солдат. Быстрый личный досмотр под громкие крики начальников вызвал у Асада приступ тошноты.

Два охранника провели их по проходу шириной в пять и длиной в двадцать метров от внешней до внутренней стены. Они вышли на открытую безлюдную площадь, которая с одной стороны была ограничена рядом примыкавших друг к другу бетонных зданий.

Откуда-то из глубины послышался крик какого-то заключенного «Аллах велик!», затем прозвучало несколько глухих ударов и наступила полная тишина.

Из-за жары воздух, казалось, плавился, а все стены вокруг площади вибрировали. Дышать было нечем.

Им приказали ждать и не двигаться, позади встали два солдата, у каждого на бедре висел автомат. Взгляд у них был настороженным и колючим. Хотя жара притупляла все чувства, не было никаких сомнений, что при любой неожиданности они мгновенно отреагируют.

Асад повернулся к Ларсу Бьорну; вид у того был жалкий, лицо опухшее, он часто дышал. В глазах Ларса сквозил неприкрытый страх.

Через десять минут несколько тюремщиков с обнаженным торсом притащили Йесса, брата Ларса, и бросили его на колени перед ними. Вслед за ними пришли двое мужчин в черных официальных костюмах, наверняка из тайной полиции Саддама, и, наконец, иракец в куртке из плотной ткани со здоровенной телекамерой в руках.

Тюремщики покинули площадь, люди в черном встали позади стоявшего на коленях Йесса, который с трудом держал голову, и несколько раз пнули его, пока он не поднял голову и не посмотрел прямо на своего брата. Взгляд у него был потерянным и полным отчаяния и страха. Невозможно было представить себе, что он сможет произнести признание, не обнаружив обмана.

Затем подошел оператор, который дал знак Ларсу Бьорну, чтобы тот встал между телекамерой и братом.

Асад отошел на несколько шагов и оказался ближе к солдатам, стоявшим сзади. Три больших шага, оценил он, не оглядываясь.

Перед ним лицом к камере стоял обливавшийся потом Ларс Бьорн. Он молчал и слегка покачивался из стороны в сторону. В мареве от жары над пыльной площадью, позади стоявшего на коленях Йесса Бьорна, не мигая замерли люди в черном. Солдаты прямо за Асадом были как роботы, готовые завершить представление по малейшему сигналу. Эту не самую приятную роль они выбрали добровольно.

«Ну давай же, Ларс, – сказал про себя Асад и тыльной стороной руки стер пот со лба. – Говори что надо, не подкачай».

После того как оператор дал знак Ларсу Бьорну, и до момента, как тот открыл рот, прошла, казалось, целая вечность. И когда тот наконец заговорил, стало складываться впечатление, будто он делает все по принуждению. Невнятные фразы на ломаном английском звучали механически. То, что должно было стать безупречным доказательством желания его брата совершить предательство по отношению к миссии ООН, во всех смыслах выглядело жалким спектаклем.

И тут Йесс показал всем, из какого он сделан материала. Это обессиленное существо подняло голову и посмотрело прямо в камеру.

– Мой брат говорит то, о чем мы договорились, – произнес он слабым голосом по-английски. – Вы видите, в каком он состоянии. На самом деле я действовал сам по себе. Я шпионил, это правда, и не нашел ничего, что могло бы оправдать миссию ООН.

Он сделал глубокий вдох.

– Меня приговорили к смертной казни. Но не потому, что я самовольно проникал в запрещенные места, а потому, что во время последней акции я чуть не убил охранника. Я вручаю себя в руки судьбы и прошу прощения у всех за то, что хотел совершить, и за то, что совершил.

Он остановился и выплюнул сгусток крови на песок перед собой. И только в этот момент до Асада дошло, каким был настоящий план Ларса Бьорна и почему он не посвятил его в этот план, а вместо этого подчеркнул, что Асад должен слушаться своих инстинктов. Именно сейчас надо было использовать их, он понял это в тот момент, когда кровь Йесса оказалась на песке.

После неожиданного признания Йесса оставалось только два пути. Либо приговор иракской судебной системы будет приведен в исполнение и Йесс будет повешен, либо наказание последует незамедлительно. В любом случае что-то должно было произойти. В этот момент старший из двух мужчин в черном жестко посмотрел на солдат за спиной Асада, и тот понял, что пришла пора действовать. Когда младший из офицеров тайной полиции распахнул пиджак и сунул правую руку в поисках оружия, Йесс, обнаружив запас скрытых сил, тут же вскочил и бросился на человека, стоявшего у него за спиной, и они упали на землю.

Асад немедленно сделал то же самое и бросился на ближайшего солдата, они тоже рухнули в пыль. Асад оказался сверху. За доли секунды он погрузил свой локоть в горло противника, схватил его автомат и выстрелил в пах второго солдата. Тем временем Йесс возился с офицером, который за несколько секунд до этого намеревался хладнокровно прострелить ему голову. Вместо этого он лежал теперь на земле, вращая глазами. Йесс жестко сдавил его шею и повернул голову, раздался хруст.

Второй офицер едва успел издать нечленораздельный крик о помощи, как Асад выпустил короткую очередь ему по ногам, и тот упал.

Менее всего можно было ждать сопротивления от оператора, который одним движением отбросил камеру и кинулся к Асаду, держа в руке нож и сверкая безумными глазами. Было ясно, что он привык использовать его против людей.

К этому моменту между Йессом и Асадом возник настоящий альянс. В руках у Йесса оказался пистолет офицера тайной полиции, он выстрелил в затылок оператору и спас Асада. Когда голова оператора коснулась земли, он был уже мертв.

Во время этой схватки Ларс Бьорн не сдвинулся ни на миллиметр с того места, где стоял, но внимательно следил за тем, что происходит вокруг.

– Идут с другой стороны, осторожно! – закричал он и показал на нескольких охранников, которые появились неизвестно откуда с автоматами в руках.

– Я вас прикрою! – крикнул Асад и отнял оружие у хрипевшего солдата, который держался за покалеченную шею. Потом поднял с земли видеокамеру и перекинул ремень через плечо.

Одним прыжком Йесс и Ларс Бьорн оказались рядом с раненым офицером и потащили его за собой как прикрытие. Позвучало несколько выстрелов со стороны внутренней стены. Асад ответил короткой очередью, сразившей одного из солдат.

Раздались выстрелы со стороны ворот.

– Там наш шофер! – крикнул Ларс. – Теперь твой черед, Асад, – скомандовал он.

Асад стрелял непрерывно, все время подсчитывая в голове количество оставшихся патронов. В нескольких шагах от него Йесс, по ноге которого текла кровь, держал перед собой раненого иракца в качестве щита. «Должно быть, большая шишка, если солдаты не стреляют в него», – подумал Асад.

Автоматная очередь откуда-то сверху вздыбила песок у ног Асада.

– Прячьтесь! – крикнул он братьям.

Братья, как и он, прижались к внутренней стене и стали пробираться вдоль нее, прикрываясь офицером.

Сколько человек положил Асад до того, как они вышли из ворот и встретились с шофером, стоявшим за бронемашиной и стрелявшим из своего дымящегося автомата, он узнал только позже.

Они помчались в облаке пыли, выжав акселератор до предела, по их бронированному автомобилю молотили пули.

Только когда тюрьма исчезла из поля зрения, они вытащили раненого офицера тайной полиции и положили его на землю.

– Перехвати ногу, чтобы не было кровотечения, – сказал Асад и бросил ему свой ремень. – И запомни, что мы спасли тебе жизнь!

Чувство, с которым они приехали в Альбу-Амер, где сменили машину, нельзя было назвать облегчением. Так много было убитых, и так много детей, потерявших отцов, будут теперь засыпать со слезами на глазах.

В тот же день Ларс Бьорн рассказал о случившемся ближайшему наблюдателю ООН, и сразу после этого он и Йесс исчезли. Они добирались до дома в течение месяца: сначала через Курдистан, а потом через Турцию.

Асад должен был выбираться из Ирака вместе с Йессом Бьорном и Ларсом Бьорном, но в последний момент позвонила его плачущая младшая дочь и сказала, что мама заболела и боится потерять третьего ребенка.

Асад замолчал, когда из кабинета Гордона донесся телефонный звонок.

– Наверняка тот парень, – сказал Гордон.

– Не забудь включить запись! – крикнул ему вслед Карл.

Маркус Якобсен посмотрел на Асада.

– Получается, что ты остался в Ираке? – спросил он.

Асад с мукой на лице произнес:

– Остался.

– И это имело для тебя тяжелые последствия?

– Да. К сожалению.

– Но не для братьев Бьорнов? Этого я не понимаю.

– Иракцы ни словом не обмолвились об этой истории, потому что боялись гнева Саддама. Они сообщили, что в тюрьме был бунт, вытащили во двор много безвинных людей и казнили их в наказание за этот бунт.

– Вот как… – Маркус вздохнул. – Тебе, наверное, нелегко было узнать об этом.

– Да, конечно. Я узнал об этом в тот же день, когда они меня поймали. В первом филиале все меня возненавидели.

Карл развернул перед ними газетные вырезки.

– Значит, ты уверен? Твоя вторая мать Лели из Сирии стала жертвой номер двадцать один семнадцать?

– Да! Но я не понимаю, каким образом она, моя жена и дочь оказались в одной и той же лодке с сирийскими беженцами.

– Они бежали из Сирии, это мы точно знаем.

– Да, но я-то думал, что моя семья осталась в Ираке.

– Лели и твоя жена были знакомы? – спросил Маркус.

– Да, мы побывали дома у Лели незадолго до рождения Роньи. И до начала гражданской войны в Сирии мы регулярно переписывались, Лели и я. Посылали друг другу фотографии, она была в курсе беременностей Марвы и называла себя нашей бабушкой, потому что у нее самой не было детей и внуков. Я не знаю, каким образом и почему они встретились с Марвой.

– Ты уверен, что на этих фотографиях твоя жена, Асад? Они ведь нечеткие, с плохим разрешением.

– А вот эта лучше, – сказала Роза и протянула вырезку с небольшой фотографией. – Из другой газеты. Матовое фото, другое разрешение.

– Этой фотографии я не видел. – Асад придвинулся поближе.

– Не видел?

Он покачал головой и наклонился, словно лаская заплаканное лицо жены своим взглядом.

– Нет, не видел, но это она! – сказал он. – А молодая женщина рядом с ней – одна из моих дочерей, в этом я абсолютно уверен.

Руки Асада дрожали от волнения, когда он нежно гладил лицо жены кончиками пальцев.

Он поднял руку, и она застыла в воздухе. Причиной был мужчина, стоявший рядом с ними.

– В чем дело, Асад? – спросила Роза.

Голос Асада дрогнул. Мужчину на этой фотографии было хорошо видно. Слишком хорошо. И он стоял рядом с самыми близкими ему людьми.

– Аллах, будь ко мне милосерден! – простонал Асад. – Этого человека я боюсь и ненавижу больше всех в этом мире.

16

Хоан

День двенадцатый

Шофер такси, который дежурил у аэропорта Франца-Йозефа Штрауса, взглянул на каракули Хоана с написанным адресом. Растягивая слоги, как и положено на мюнхенском диалекте, он назвал сумму, за которую готов был отвезти его туда, но Хоан не разобрал слов. Только понял, что для его скудного бюджета это, конечно, дорого.

– Just go[10], – тем не менее сказал он и ткнул пальцем в сторону оживленного движения транспорта рядом с терминалом.

Он надеялся найти фотосеть или Союз фотографов в Мюнхене, где смогли бы узнать немецкого фотографа по его характерной трамвайной униформе. С этой целью он уже позвонил в Союз фотографов в Диллингене и попробовал пообщаться с сотрудником по-английски. Спросил, не знают ли они, куда надо обратиться, чтобы получить информацию. Но познаний в английском языке у него и у взявшего трубку человека явно было недостаточно для разговора.

Тогда он стал гуглить и в конце концов вынужден был констатировать, что третий по величине город Германии не имеет учреждения или агентства, которое могло бы ему помочь. Его окончательным решением стало обойти редакции газет и расположенные в центре города фотомастерские, но для начала посетить музеи, специализирующиеся на фотоискусстве.

Вообще, было непонятно, есть ли у этого человека какая-то связь с Мюнхеном, кроме униформы. Хоан на это надеялся. И независимо от того, к чему приведет его расследование, он должен был каждый день посылать отчеты о нем в свою газету, а также, что было гораздо хуже, Галибу, который называл себя Абдул-Азимом.

Последнее обстоятельство Хоана очень тревожило, и для этого были серьезные причины. Разве Галиб не показал наглядно, на что он способен? Этот негодяй был откровенным садистом и убийцей, который без угрызений совести убил жертву номер 2117 и приказал перерезать горло другой женщине, которая находилась в хорошо охраняемом лагере для беженцев. Как вообще это могло произойти? Хоану было страшно подумать, какую ужасную сеть сплел Галиб.

Все это заставляло Хоана снова и снова оборачивался, чтобы посмотреть, не преследует ли его кто-нибудь. Не приклеились ли черные «ауди», БМВ или «мерседесы», а что это за белый «вольво», который ехал за ним от аэропорта?

Предупреждение Галиба было совершенно четким и не подлежало двоякой трактовке. Хоан должен был следовать его указаниям, если только не хотел закончить жизнь, как жертва 2117 или как та женщина, которой перерезали горло. Поэтому текст о его посещении лагеря беженцев Меногея был добросовестно воспроизведен в его статье в «Орес дель диа» вместе с фотографией убитой женщины. Собственное участие в трагическом событии он постарался по возможности затушевать.

Через несколько часов его статья об охоте за убийцей была поднята на щит, он увидел это в интернете. И едва успели сделать набор в «Орес дель диа», как историю продали целой куче европейских газет, жаждавших сенсаций. Фотография убитой женщины появилась на первых страницах газет на всех стендах в аэропортах с затемненными пятнами на месте перерезанного горла и глаз.

В «Орес дель диа» все были, конечно, в восторге от статьи, которая дала большие барыши и повысила рейтинг газеты. И всем было плевать, что их корреспондент тем самым сунул голову в пасть льва. Эту проблему он должен был решать сам.

За лобовым стеклом Хоан увидел величественные здания центра, показавшиеся после проезда через городские ворота Исартор. В качестве первой остановки в своих поисках он выбрал Мюнхенский городской музей, который гордился отличной коллекцией фотографий. Уж здесь-то, черт побери, найдется хоть кто-нибудь, кто скажет, в каком направлении ему двигаться. Наверняка фотограф с голым черепом, который бегает в старой синей униформе служащего трамвая, должен привлекать внимание в этих кругах.

Хоан вынул листок, который ему передал мальчишка в Никосии.

«Пока мы знаем, что мы тебя опережаем…» – так там написано. Но что будет, если он на самом деле выйдет на фотографа? Не слишком ли он близок к цели?

– Achthundfünfzig Euro[11], – сказал шофер, на этот раз более отчетливо, когда они остановились у музея.

Хоан почувствовал облегчение. Шофер мог потребовать вдвое больше, и ты все равно не знал бы, надули тебя или нет.

Снаружи Мюнхенский городской музей был похож на старый склад, который выделялся среди окружающих зданий геометрической четкостью линий и явно был придуман архитектором в свой не самый лучший день. Во всяком случае, так решил Хоан, выросший в городе, символом которого стали фантазии Гауди.

Первый внутренний двор музея был украшен фонтаном с фигурой, красоту которой оценил бы не каждый. Из двора через черный ход Хоан направился в вестибюль с кассой.

Хотя он объяснил кассирше цель своего прихода и даже показал удостоверение журналиста, ему пришлось выложить семь евро за билет.

– М-да, даже не знаю, к кому вам надо обратиться, – ответила кассирша. – Наверное, лучше всего было бы поговорить с Ульрихом или Рудольфом… но как раз сегодня их нет. Может быть, стоит подняться на третий этаж, где у нас временные фотовыставки.

Хоан посмотрел по сторонам. В нескольких метрах от кассы была информация о проекте «Migration Moves the City»[12], это была временная выставка на первом этаже.

Хоан застыл. А нет ли связи между пребыванием фотографа в Айя-Напе и этой выставкой? В таком случае контакт фотографа с Галибом, вероятно, был не преднамеренным, а их разговор – совершенно случайным.

Если так, то он идет по ложному следу.

Хоан вздохнул. Если бы он с самого начала писал лживую историю, то можно было бы наплевать на факты, но после письма Галиба в Никосии такая возможность исключалась.

Хоан нашел фотовыставку на третьем этаже, где группе немецкоязычных посетителей женщина-экскурсовод рассказывала что-то о сотне фотопортретов, висевших на белоснежных стенах и временных стендах.

Хоан подошел к экскурсоводу. Она явно была сотрудником музея.

– Excuse me[13], – произнес он и встретился с ее сердитым взглядом.

– Вам придется подождать, пока я не закончу, – резко сказала она и повернулась к нему спиной.

Хоан посмотрел по сторонам. Сидеть здесь было не на чем, он встал у стены рядом с выходом и стал ждать. «Она не выйдет, не поговорив со мной», – подумал он, разглядывая ее желтую юбку в толпе посетителей.

Хоан дружелюбно улыбался посетителям, которые проходили мимо, словно был сотрудником музея, некоторые даже задавали ему какие-то вопросы, в ответ он вежливо указывал на желтую юбку. Ему отвечали благодарной улыбкой, отчего у него в голове родилась мысль, что, может быть, именно такой будет его следующая работа: либо в Музее современного искусства, либо в Музее Пикассо в Барселоне, если «Орес дель диа» откажется от его услуг.

Эта идея в общем и целом ему понравилась.

Человек с восточной внешностью вошел в зал и улыбнулся ему. И когда он ответил улыбкой, тот подошел к нему и протянул руку. Хоан сначала был ошеломлен, но затем подумал, что этот человек был необыкновенно вежливым, и пожал руку в ответ.

В то же мгновение в руке Хоана оказалась сложенная записка. Хоан растерянно поднял взгляд, но человек уже смешался с группой китайских туристов, которая, словно большая рыбья стая, вплывала в дверь.

– Эй! – закричал он так громко, что многие посетители обернулись на него, вскинув брови. Он жестами попросил прощения и стал пробиваться сквозь поток китайцев к лестнице, то и дело слыша по сторонам возмущенные возгласы.

Бегло осмотрев постоянные выставки на третьем этаже и сбежав вниз по лестнице, он убедился, что человек исчез.

Покрутившись по паркету в елочку на площадке следующего этажа, Хоан прыжками помчался дальше, пока не оказался в вестибюле.

– Здесь только что проходил мужчина с арабской внешностью? – спросил он кассиршу.

Она кивнула и показала на главный вход.

«Какого черта!» – подумал он, оказавшись в еще одном внутреннем дворе. Двор был огромный, выложенный брусчаткой, со столиками кафе на одной стороне и горой каменных ядер на другой.

– Вы не видели пробегавшего здесь мужчину с арабской внешностью? – крикнул он блондинке, которая, пристроившись на скамейке, печатала эсэмэску.

Она только пожала плечами. Почему, черт побери, людям нет никакого дела до того, что творится вокруг них?

– Я только что видел, как он побежал через площадь к синагоге, – крикнул юный велосипедист, который в этот момент въехал во двор из-за угла.

Хоан выскочил на большую площадь рядом с музеем, где была расположена синагога. На главной улице в тридцати метрах от музея он увидел наконец этого человека, садившегося в белый «вольво».

«В точности как тот „вольво”, что ехал за моим такси от аэропорта, – к своему ужасу, вынужден был признать Хоан. – Они преследуют меня! Они знают, где я нахожусь и что делаю!» Он почувствовал приступ тошноты, площадь стала бешено крутиться у него перед глазами. Хоан сделал глубокий вдох и, чтобы не упасть, ухватился за сточную трубу.

Когда он в конце концов пришел в себя, то к нему пришло ясное осознание того, что он был всего лишь временной и очень уязвимой пешкой в отвратительной игре убийцы Галиба.

И только тогда он набрался мужества и развернул записочку.

Ты очень правильно все рассчитал, приехав в Мюнхен, Хоан Айгуадэр.

Но будь осторожен, не подходи слишком близко.

Вот этого-то он и боялся.

Женщина в желтой юбке на фотовыставке не стала более приветливой, когда он во второй раз к ней обратился. Она уже отпустила группу и разговаривала теперь с мужчиной средних лет с умоляющим взглядом и толстой папкой под мышкой.

– Нет, я его не знаю, – ответила она, когда Хоан показал ей снимок фотографа в синей униформе.

Плечи Хоана сникли.

– А как вы думаете, есть ли здесь, в Мюнхене, или, быть может, где-то в Германии человек, хорошо знающий фотографов, у которого я мог бы получить консультацию?

Она покачала головой и вообще явно не хотела оказывать никаких услуг тому, кто вторгся в ее владения. К человеку с папкой она тоже была неумолима.

– Вы должны понять, – сказала она с подобающей ее статусу важностью, – это МЫ приглашаем фотохудожников, а не они приглашают сами себя. Но если вы будете организовывать в разных местах свои выставки, то мы сможем прийти туда и посмотреть.

И она отвернулась от него столь решительно, что желтая плиссированная юбка взметнулась и вновь опала.

– Scheisszicke[14], – прошептал мужчина, повернувшись к Хоану. – Я слышал, о чем ты ее спросил. Обратись лучше вон к тому, который пишет что-то в своем блокноте. Это критик, специалист по фотоискусству.

Хоан так и сделал, но и там в ответ получил лишь презрительный взгляд с пожиманием плеч, даже без «к сожалению».

Хоан вздохнул. Подобное отношение было ему, увы, слишком хорошо знакомо по его газете.

– Послушай, мой дорогой! – вдруг вмешался весьма атлетичный и чуть более молодой спутник критика с нежными глазами юного оленя и произнес по-английски: – Неужели ты не помнишь, как на этого человека напал тот актер перед Мюнхенским народным театром?

Критик послал ему в ответ такой же мечтательный взгляд, а затем посмотрел на фотографию в мобильнике, который Хоан ему протянул.

– А ведь ты прав, Гарри. Mein Gott[15], как это было смешно! – произнес критик. – Этот актер посреди бела дня стоял и обжимал одну из статисток, и тут его сфотографировали. – Он засмеялся. – Ведь, кажется, прошло только три недели после его свадьбы? Да-да, я хорошо помню. Но как же звали этого актера?

Спутник пробормотал что-то в ответ и обернулся к Хоану:

– Да-да, фотографу крепко досталось. – Он тоже засмеялся. – Актер получил весьма неприятное для него письмо от адвоката жены, ха-ха. Да, Мюнхен – забавный городок. Загляни в старые газеты, там найдешь. Насколько я помню, это было незадолго до начала сезона в прошлом году.

И они двинулись дальше.

– Эй, когда начало сезона?! – крикнул Хоан через весь зал. – Хотя бы примерно?

– Сразу после летних каникул, – ответили тот, что с глазами молодого оленя.

Хоан кивнул в знак благодарности и прошел мимо желтой юбки, не удостоив ее взглядом.

Поиски в гугле дали быстрый результат: начало сезона в Мюнхенском народном театре приходилось на конец сентября, то есть инцидент, вероятнее всего, произошел на предыдущих неделях.

Хоан ввел «желтая газета» в гугл-переводчик и выяснил, что по-немецки это «Boulevardblatt». Нашел несколько желтых газет, где сообщалось о нападении, за которое был осужден актер по имени Карл Герберт Хюббель. Пострадавший был представлен как фотограф, которому присудили небольшую денежную компенсацию, но в то же время назначили штраф за причинение беспокойства публичному лицу в общественном месте. По последнему пункту была кассация, которую удовлетворили, его самого оправдали, тем дело и кончилось.

Газеты писали, что фотографу было сорок два года, его звали Бернд Якоб Варберг. Фамилия та же, что и у женщины, которая ответила на запрос Хоана об униформе в интернете, видимо, между ними была какая-то связь. Может быть, это была его сестра? Мужчина был известен также под инициалами BJ, и эти буквы соответствовали его прозвищу Blaue Jacke[16], возможно, оно соотносилось с его любимой одеждой.

У Хоана мурашки побежали по спине. Никаких сомнений, что он нашел того человека, которого искал.

Адрес Бернда Якоба Варберга он нашел за каких-то три минуты, место жительства находилось в десяти минутах езды отсюда.

Впервые в жизни Хоан почувствовал себя дьявольски везучим парнем.

Еще бы!

17

Асад

Обычно Асад смотрел на людей с сочувствием и жалостью, но на этот раз все было иначе. Он их не видел, а только ощущал их присутствие. Они набились в метро как сельди в бочке и стояли, плотно прижавшись друг к другу, пустые оболочки без содержимого. Они ехали после работы и думали лишь про ужин и телесериалы, потом у них будет короткое общение с детьми, несколько минут одиночества в туалете и секс. От стоявших вокруг веяло застарелой рутиной, привычными ритуалами и установленным раз и навсегда порядком жизни, в которой ничего никогда не менялось.

Дрожащей рукой Асад прижимал к себе зеленую картонную папку как доказательство того, что человек по-настоящему существует, только когда все его чувства сосредоточились на вопросе жизни и смерти.

Асад снова попросил своих коллег разрешить ему сделать паузу в рассказе, чтобы успокоиться и помолиться. Но правда состояла в том, что он готов был взорваться. Скорбь и отчаяние заставляли его прижимать эту маленькую папку к себе, как чистое золото, которое могли у него отнять в любой момент.

Он стиснул зубы, когда десять минут спустя оказался перед потемневшим зданием и посмотрел на свет, который лился из окон квартиры семьи Самира.

И когда Самир открыл ему дверь, Асад сломался. Его сотрясали рыдания, но тело его не было обессиленным и размякшим, а его слезы сопровождались потоком арабских проклятий и слов ненависти.

Они не виделись много лет, и между ними давно уже установилась непримиримая вражда. Поэтому первой реакцией Самира было смятение и желание защитить свою семью, которая застыла за обеденным столом, как персонажи музея восковых фигур, не отрывая от него взгляда.

– Идите к себе, – крикнул он детям и жестом показал жене, чтобы она шла вместе с ними.

Потом он повернулся к Асаду, грозно посмотрел на него и явно приготовился вышвырнуть его на лестничную площадку.

– Вот это, – сказал Асад и протянул ему папку.

И пока Самир с изумлением разглядывал ее, Асад опустился на корточки и закрыл лицо руками.

Потом Самир охнул и, прислонившись спиной к стене, сполз вниз на пол, оказался рядом с Асадом, не отрывая взгляда от фотографии с Кипра.

– Марва жива, Асад, – повторял он снова и снова, когда они присели к обеденному столу лицом друг к другу.

Для Асада эти опьяняющие слова тоже были первым, что пришло ему в голову, когда он увидел эту фотографию.

Слово «Галиб» пришло потом.

Так же как раньше Асад, Самир стал кончиками пальцев ласкать волосы сестры на фотографии. Он плакал, касаясь ее щек и глаз, с болью отмечая глубокие морщины, которые оставила на ее лице жизнь.

Но вдруг выражение его лица изменилось, стало жестким.

– Это твоя вина, что так получилось, Асад. Только твоя! Ты не заслужил того, чтобы она к тебе возвращалась, понимаешь? Ты ей больше не нужен. – Он с ненавистью посмотрел на него.

Асад не отреагировал на его слова.

– Мужчина около Марвы – Галиб, – сказал он и показал на человека с бородой, стоявшего рядом с ней. – В его планы не входит, чтобы я увидел ее. Они по-прежнему его заложники, и он не отдаст их добровольно, поверь мне.

Самир бросил быстрый взгляд на фотографию. Он мгновенно все понял. Этот человек был сам дьявол. Тот, кто убил его старшего брата и разрушил их семью, похитив Марву и детей.

Несмотря на безграничный гнев, он ничего не сказал, но дрожащими пальцами вонзил ногти в лицо Галиба.

Асад глубоко вздохнул. Точно такие же чувства испытывал и он.

– Осторожно, так можно испортить фотографию, Самир. Если ты поднимешь руку, то увидишь одну из твоих племянниц по другую сторону от Марвы.

Шурин Асада, казалось, не мог в это поверить.

– Кто из этих двух девушек? – спросил он.

Голос Асада дрожал. Он сказал, что не знает. Он на самом деле не знал.

– А где же вторая дочь Марвы?

Да, именно так. В сложившейся ситуации это были дочери Марвы, а не его, Асада. Мужчины, который бросил их на произвол судьбы.

– Ты должен помочь мне, Самир. – Ему пришлось говорить шепотом, сдерживая себя. – Нам нужно найти его, понимаешь? Ты должен поехать вместе со мной на Кипр, мы найдем их и убьем Галиба. Разорвем на куски и бросим собакам. Вырвем его глаза и… – Он остановился, заметив, что Самир сидит, упершись взглядом в стол. – Ты должен мне помочь, Самир. Ты поможешь? – умоляюще сказал он.

Самир поднялся над столом с брошенным обедом, грязными тарелками с остатками холодных овощей и маринованной рыбы. Он посмотрел на Асада влажными от слез глазами и покачал головой, исполненный презрения.

– И это говоришь ты, Асад! Ты, который искал это чудовище пятнадцать лет. Искал, искал и не нашел. Ты, который никогда даже близко не мог к нему подойти. Ты даже не знаешь, живы они еще или нет. И теперь ты это мне говоришь? – Самир горько усмехнулся. – Ты забыл, что он собой представляет, Асад. Твой гнев ослепляет тебя. Ты думаешь, что он все еще на Кипре? Это Галиб-то? Он может быть где угодно. Только не на Кипре, слышишь, что я тебе говорю?

Асад вышел из квартиры, оставив папку с газетными вырезками на обеденном столе у Самира. Не потому, что гнев и горе утихли из-за того, что теперь он делил их с Самиром, а потому, что он был не в состоянии держать фотографию этого дьявола Галиба рядом со своим телом. Даже запах ксерокопии вызывал у него ощущение тошноты, папка жгла ему руки. Нет, теперь пусть страдает Самир. Может быть, это наведет его на другие мысли и он поймет свою ответственность.

Когда Асад протянул Самиру руку на прощание и тот ее проигнорировал, Асад понял, что сразу после того, как дверь закроется, Самир второй раз за день опустится на колени.

В эту ночь Асад почти не спал. Он вертелся с боку на бок, но одолеть бессонницу ему так и не удалось. Никакая тьма не могла оградить его от того, что накануне пронзило его душу.

В течение нескольких часов Асад метался в постели, сбросил радиобудильник и бумаги с прикроватной тумбочки, спихнул одеяло на пол, наконец встал и направился в ванную комнату, посмотрел на себя в зеркало, и его стошнило.

Тяжелый сон навалился на него лишь за десять минут до того, как радиобудильник на полу механическим голосом объявил, что сейчас семь часов и его ждет «wonderful day»[17]. Асад, свернувшись в клубочек в позе зародыша, лежал, прижимая к себе простыню, словно та была живым существом.

Выходя из дома, Асад раздавил радиобудильник ногой. «Wonderful day»! Никто сегодня не должен ему этого говорить.

18

Галиб

День двенадцатый

– По воле Аллаха, мы тогда нашли Заида аль-Асади очень быстро. Если бы идиот сбежал, как эти трусливые датские братья, нам было бы до него не добраться, – сказал Галиб фотографу, который по-домашнему восседал перед ним в своей захламленной мюнхенской квартире.

«Но если бы мы не нашли его, вот этого тоже не было бы», – подумал Галиб, погладив изуродованную нижнюю часть своего лица, и на мгновение погрузился в воспоминания обо всех унижениях, которые выпали ему после встречи с Заидом.

Месть!

Галиб улыбнулся, потому что час мести был близок, он в этом не сомневался.

– Как давно это произошло? – спросил фотограф, сидя на диване, и указал на подбородок Галиба.

– Как давно? – Галиб мрачно посмотрел на него. – Сотни грехов и миллионы вдохов тому назад. Реки крови вылились в песок с тех пор. Значит, давно.

Женщины в соседней комнаты опять стали кричать. Галиб обернулся к человеку, стоявшему у него за спиной.

– Сделай так, чтобы они замолчали, Хамид, – сказал он по-арабски мужчине плотного телосложения, который внимательно слушал их разговор. – Пинай или бей так, чтобы поняли, скажи, чтобы легли в постель и ждали, когда я приду. Заставь их проглотить снотворное. Мы уходим через десять минут.

Язвительная усмешка появилась на губах фотографа.

– Нелегко тебе управляться с твоими женщинами, верно?

Одного взгляда Галиба хватило, чтобы усмешка исчезла с лица.

– Скоро их плач не будет тебе мешать, потому что нам пора.

Фотограф упрямо посмотрел на него:

– Сначала расскажи, как вам удалось так быстро найти Заида аль-Асади?

– Как удалось? Он проявил слабину и захотел взять с собой жену и двух дочерей, вот так нам и удалось. И, кроме того, они жили у родственников на окраине Фаллуджи, а моя семья родом оттуда. – Галиб покачал головой. – Через несколько часов после убийств в филиале тюрьмы Абу-Грейб он появился в городе с пятнами крови на одежде. Может быть, этот негодяй полагал, что никто их не заметит, но в нашей стране запекшуюся кровь даже самый маленький ребенок распознает. Кровь да крики из дома, где жили его женщины. Не было никаких сомнений, что произошло что-то необыкновенное. – Галиб улыбнулся. – Уж если кто не мог управляться со своими женщинами, так это Заид аль-Асади. Он вырос в стране, где слишком внимательно слушают, что говорят женщины. Вот это их и губит.

Фотограф откинулся на диване.

– И тайная полиция пришла за ним в тот же день, так это было?

Из соседней комнаты послышалось несколько сильных глухих ударов и стоны. Когда минутой позже все стихло, подручный Галиба проскользнул в дверь и встал позади.

Галиб кивком поблагодарил его и снова повернулся к немецкому фотографу.

– Да, так и было. Полиция пришла в тот же день. Этот дурак думал, что сможет сбежать из страны вместе со своей семьей, но его жена была больна, и полиция легко схватила его у нее дома. А когда они втащили его в тюремный двор, трупы убитых лежали там в ряд на земле. В общей сложности он, братья и их помощник убили пятнадцать человек. Тела еще не были накрыты, так что он хорошо видел то, что сделал.

– Почему вы не уничтожили его сразу же?

Галиб покачал головой. Эти белые собаки ничего не хотят понимать.

– Дело в том, что Заид аль-Асади – кладезь информации, которую надо было извлечь, а это наша специализация в филиале Абу-Грейб. Служба безопасности моей страны жила тогда исключительно тем, что собирала информацию, которая была нужна Саддаму.

– Вы применяли пытки? – спросил фотограф.

– Пытки? Ну, можно и так сказать. Но этот человек оказался стойким. Поэтому все до сих пор не завершено. Нам пора идти. Мой друг, стоящий за спиной, узнал, что испанец здесь, в городе, он ищет тебя.

Фотограф выпрямился на диване.

– Меня? А что ему известно обо мне?

– Мм, откуда мне знать? Во всяком случае, этот плюгавый каталонец, похоже, сообразительней, чем о нем можно подумать. – Галиб встал. – Если ты мне еще понадобишься, то услышишь обо мне.

– Эй, подожди, Галиб. Ты не можешь просто уйти, ты должен мне кучу денег.

Галиб удивился:

– Должен?! Не понимаю. Я заплатил то, о чем мы договорились.

– В таком случае мы договорились неправильно. Ты оплатил мою поездку на Кипр, но еще ты жил в этой квартире, а женщин держали в заточении в моей спальне. И ты не заплатил за то, что теперь меня ищет какой-то человек. Это стоит денег, Галиб.

– Галиб не платит за ночлег, это мы обсуждали.

– А две женщины? А кровь в постели? А то, что вы съели, питание? Все это стоит денег, Галиб. – Прищурившись, он наклонился вперед. – Тебя ищут во всей Европе, и только я знаю, как ты выглядишь без бороды, не забывай об этом. Так что, если ты не заплатишь, пеняй на себя.

Галиб посмотрел на подручного, потом перевел взгляд на фотографа и пульсирующую жилку на его горле.

– Да, я понимаю, Синяя Куртка. И сколько же, по-твоему, я должен тебе заплатить за все? Сто евро?

– Да, сто евро и еще пять тысяч евро за молчание.

– За молчание, говоришь. Гм… – Он кивнул человеку за спиной. – Ты слышал когда-нибудь о козе, которую привязывают на краю джунглей, чтобы подманивать тигра? И когда тигр приходит к этой козе, то совершенно неожиданно находит там свою смерть. А коза на привязи терпеливо ждет, и никогда нельзя ошибиться, встретив ее в джунглях.

Галиб почувствовал в руке нож, который подсунул за спиной его подручный.

– Но мы отвлеклись. Ты прав, конечно. Я задолжал тебе за помощь и за то, что ты будешь держать язык за зубами. Ведь на этом основана жизнь, правда, Варберг?

Молниеносным движением он выхватил нож, и фотограф вскочил с дивана, не спуская взгляда с остро заточенного лезвия.

Они ждали, пока улица не станет пустынной. Несмотря на боль в ушибленных ребрах, женщины следовали за мужчинами без единого звука и оказали слабое сопротивление, лишь когда их сажали в «вольво».

– Переезжай на другую сторону и остановись на углу, Хамид, чтобы нам было видно, кто входит и выходит из дома, – сказал Галиб.

Он повернулся к заднему сиденью, где лежали две женщины, прижавшись щекой друг к другу и полностью отключившись.

– Нам надо поторопиться, до Франкфурта еще много километров, – сказал Хамид.

Галиб посмотрел на него:

– Я знаю, но у тех, кто нас ждет, много времени.

Прошло с четверть часа, и люди начали возвращаться домой после работы.

– А что потом было с тем датчанином в филиале Абу-Грейб? – нарушил тишину Хамид. – Ты был там, когда его привезли?

– Да, я работал в этом филиале. Оказался там, как только мне исполнился двадцать один год.

– Ты был надзирателем?

Галиб усмехнулся:

– Да, это тоже. Надзиратель с широкими полномочиями, можно и так сказать. Я заставлял их говорить. Любым способом. Завоевывал их доверие или избивал их, что делало их разговорчивее.

– А датчанин?

– Да, датчанин – это особый случай. Он не был похож на всех этих изнеженных кукол, которые визжали и вопили, когда им на шею набрасывали петлю за оскорбление нашего президента…

– Но он все еще жив, и я не понимаю – как?..

Это правда, датчанин был все еще жив, и Галиб должен был благодарить за это только себя самого. Но пусть Аллах будет к нему милостив.

Он повернулся в сторону бокового окна автомобиля и оказался лицом к лицу с мужчиной в большом зимнем пальто и синем шарфе, который терпеливо ждал, стоя на перекрестке.

Галиб отвел взгляд.

Солдаты заставляли датчанина смотреть в лица умерших, чтобы он мог заглянуть каждому в глаза, плевали и оскорбляли его, чтобы до него дошло, что месть за каждого будет во много раз страшнее.

Хотя тьма уже опускалась на внутренний двор тюрьмы, Галибу было видно, что этот человек обливается потом, но не говорит ни слова, и ничего не изменилось, когда начались первые допросы. Только когда подсоединили электроды к его соскам и в пятый раз включили ток, он заговорил. Несмотря на боль, он произносил слова совершенно четко, но обороты и интонация показывали, что его арабский не настоящий иракский диалект.

– Меня зовут Заид аль-Асади, и я – гражданин Дании, – сказал он. – Но ни датское гражданство, ни связь с представительством ООН не имеют никакого отношения к тому, что произошло здесь сегодня. Мы действовали только с целью освободить одного заключенного. Ничего другого я вам не скажу. Делайте что хотите, это ни на что не повлияет.

Он выдержал пять часов, прежде чем потерял сознание; его перетащили в одиночную камеру в коридор смертников. Как-то раньше они потеряли заключенного во время подобного допроса, но сейчас этого нельзя было допустить, и вот тут появился Абдул, он же Галиб.

– Ты должен завоевать его доверие, Абдул, и ты должен сделать две вещи, – сказал руководитель допроса. – Ты должен рассказать ему, что твоя семья живет в том же квартале, что и его жена и дети. И еще ты сегодня же ночью должен позаботиться о том, чтобы мать и дети были изолированы, сможешь?

– Да, у меня есть такое место. Я скажу его жене, что им грозит опасность, потому что муж не хочет говорить, а я хочу им помочь.

Тот, что руководил допросом, остался доволен.

– И об этом ты должен рассказать Заиду аль-Асади. Завтра утром, перед тем как мы вызовем его, ты шепнешь, что ты на его стороне и хочешь только добра его семье. Что ты спрятал их в надежном месте, иначе их используют против него же.

Это оказалось весьма простым делом. Жена Марва была больна и очень испугалась, когда Абдул в ту же ночь явился к ней и рассказал, что скоро придет полиция безопасности и всех привлекут к ответственности за проступки главы семьи. Поэтому быстро собрала вещи и не стала ни с кем прощаться. Ее родные совершенно искренне могли сказать, что женщина с детьми просто исчезла, что никто в семье не знает, куда они ушли, – и так оно и было.

Только когда она и ее девочки попали в глинобитную хижину, предназначенную для забоя коз, до Марвы дошло, что они попали в ловушку. Девочки рыдали и кричали, но их мать били каждый раз, когда они открывали рот, и тогда они ненадолго замолкали.

Перед рассветом на следующее утро Абдул встал у двери в камеру датчанина. Было видно, что спал тот плохо. И хотя в глазах его прятался страх, а тело было избито, движения датчанина были спокойны, когда Абдул подошел к окошечку в двери и прошептал его имя.

– Я живу в Фаллудже, и моя семья знает твою семью, – тихо сказал Абдул. – Мы хорошие знакомые, и, хотя мы сунниты, никто из нас не является верноподданным Саддама Хусейна. – Он осмотрелся в тюремном коридоре и поднял указательный палец. – Если ты когда-нибудь проговоришься об этом, я буду вынужден тебя убить, сам понимаешь, я тебя предупредил. Я спрятал твою семью в безопасном месте, верь мне, я сделаю все, что в моих силах, чтобы освободить тебя. Пока не знаю как, но, если ты продержишься, мы найдем выход.

Галиб сделал глубокий вдох и стал внимательно смотреть на дом, в котором жил фотограф.

Да, Заид был еще жив, но Галиб не ответил на вопрос Хамида. Не все истории были предназначены для чужих ушей.

– Значит, во Франкфурте все подготовлено, Хамид? – вместо этого спросил он.

– Да, люди, готовые принести себя в жертву, находятся в пяти гостиницах в центре города. Как и было оговорено, выглядят они по-разному. Нет мужчин с бородой и женщин с закрытым лицом. Несколько человек, что мы отобрали сначала, стали протестовать, и мы их отсортировали.

– Значит, всего пятнадцать?

– Только двенадцать. Несколько интернированных все еще находятся на Кипре, но двое лучших вышли. Они тоже здесь.

Галиб положил ладонь на волосатую руку Хамида и сжал ее. Хороший он человек, этот Хамид.

На улицу въехало такси, остановилось у двери подъезда Бернда Якоба Варберга.

Одну-две минуты оно стояло, потом из машины вышел худощавый мужчина и суетливо огляделся по сторонам, быстрым движением стер со лба пот. Даже на большом расстоянии легко было определить, что он нервничает.

Хоан Айгуадэр действительно нервничал, сжимал и разжимал руки в кулак, вытирал их о брючины, потом вышел на проезжую часть и посмотрел вверх, на окна фотографа. Что он ожидал там увидеть? Выглядывавшего из окна человека? Внезапно задвинутую штору?

Ничего не обнаружив, он подошел к переговорному устройству на двери, нашел нужное имя и нажал несколько раз.

Галиб думал, что тот будет тянуть, если никто не отреагирует, но с одобрением отметил, как Айгуадэр вместо этого нажал на кнопки сразу всех квартир подъезда.

Когда наконец дверь открылась и он вошел, Галиб понял, что его послание попадет в руки правильного адресата.

– А вот теперь, Хамид, ты можешь ехать, – удовлетворенно сказал Галиб. – И ехать надо быстро. Не хотелось бы, чтобы нас остановили по дороге. Во Франкфурте будем через четыре часа, это прекрасно.

19

Хоан

День двенадцатый

На лестничной площадке стояла женщина со сложенными крест-накрест руками, она ждала Хоана. Ее пестрое платье выцвело, как и она сама, но глаза метали молнии, а голос был оглушительным. Хотя он не очень хорошо понимал ее немецкий язык, смысл был предельно ясен. Какого черта ей досаждает абсолютно неизвестная личность, почему он позвонил именно в ее звонок? И что вообще он потерял в этом доме, куда это он направляется?

Он, извиняясь, пожал плечами и покрутил пальцем вокруг виска.

– I am sorry, wrong floor[18], – сказал он, но не встретил понимания и проскользнул мимо нее по лестнице наверх, сопровождаемый убийственным взглядом.

Двумя этажами выше он увидел латунную табличку с надписью «Б. Я. Варберг», а ниже была приклеена табличка с эффектным названием International Photographic Bureau, Munich[19].

Хоан осторожно протянул палец к звонку, когда увидел узкую полоску света, упавшую на его ногу, и понял, что дверь приоткрыта.

Он приложил ухо к щели и не услышал ничего, кроме громкого хлопка, когда женщина внизу с грохотом закрыла свою дверь.

Тут прирожденный инстинкт остановил его. И, затаив дыхание, он прислонился к стене между двумя дверями в квартиры этого этажа. «Будь осторожен, Хоан, – подумал он. – Дверь может быть приоткрытой, только если жилец выбежал ненадолго по какому-то делу. Или там внутри произошла какая-то катастрофа».

Хоан стоял и ждал. По прошествии четверти часа ни на лестнице, ни за дверью ничего не случилось. Он осторожно толкнул дверь и вошел.

Никто и никогда не мог упрекнуть Хоана Айгуадэра в том, что он чистоплюй. Такого определенно нельзя было сказать и о человеке, живущем в этой квартире. Разнокалиберная обувь была разбросана в прихожей у входа. Потертый кожаный портфель висел на ручке полуоткрытой двери, за которой был виден унитаз с желтыми полосами и поднятым сиденьем. Старые газеты и журналы с фотографиями на обложке штабелями лежали вдоль стен, так что все время надо было смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о них или о мешки с мусором, приготовленные на вынос.

Легкий сквозняк шел в прихожую из большей комнаты прямо перед ним.

Хоан предположил, что там гостиная.

– Hallo Mister Warberg! – сказал он. – May I come in?[20]

Он подождал немного, закрыл за собой входную дверь и повторил вопрос, только немного громче, чем вначале.

Так как и на этот раз никто не ответил, он распахнул дверь в гостиную полностью и сразу узнал диван «ИКЕА», точно такой, какой был в его семье более двадцати лет назад. Окно на улицу было широко распахнуто, он отметил это и решительно вошел.

Зрелище, которое предстало перед ним, было настолько шокирующим, что ноги у него подкосились и он вдруг оказался сидящим на полу в луже густой крови, которая тянулась от фигуры в форменной куртке по стеклянному столу и затем внизу по полу.

Хотя щека покойного лежала прямо на стеклянном столе, было видно, что на горле у него глубокий смертельный разрез, который, напоминая смеющийся рот, шел от уха до уха. Хоан не успел даже почувствовать приступа тошноты, как его уже стошнило так мощно, что масса крови у него между коленями оказалась залита его непритязательным утренним завтраком.

«Как позвонить в полицию? И вообще, хорошая ли это идея? – подумал он, когда первый испуг прошел и он более или менее начал соображать. – Ведьма внизу видела меня. И она будет говорить, что это сделал я, – мелькнула мысль. – А если полиция не поверит в мое объяснение? Если они арестуют меня за убийство?»

Он представил себе суровое лицо редакторши Монтсе Виго в то мгновение, когда ей надо будет оценить новую ситуацию. Предоставит газета переводчика или адвоката, кто будет платить залог, если это потребуется?

Нет, лучше всего смыться, пока не поздно.

Хоан посмотрел на обувь и брюки, которые были так замазаны кровью и блевотиной, что всюду, куда он вступал или где что-то трогал, оставались следы.

«Надо переодеться», – подумал он, разулся и перешел на ту часть ковра, где не было крови. Потом осторожно снял брюки, так чтобы они не касались пола или его самого, перешел в прихожую и бросил брюки и обувь в один из мешков для мусора.

В спальне, примыкающей к гостиной, он нашел такой же беспорядок. Стояла вонь от пота, два-три матраса лежали на полу, а неприбранная двуспальная кровать оставляла такое впечатление, будто тут была оргия.

Хоан открыл некрашеную дверку гардероба, нашел на полу кучу одежды и обуви, и две минуты спустя он уже стоял в брюках и обуви незнакомого ему человека, которые едва-едва подходили ему по размеру.

«О боже, это еще что?» – подумал он, когда резкий рингтон мобильника заставил его съежиться.

Хоан посмотрел в гостиную, пытаясь определить, откуда исходит звук, и заметил на узком серванте старую кожаную сумку с механизмом для приема монет, которая гарантированно была частью униформы кондуктора, в которой всегда ходил Бернд Якоб Варберг.

На ней лежал мобильник, а сверху записка.

«Take the phone»[21], – было на ней написано.

Хоан взял телефон с мерзким ощущением в теле.

– Добрый вечер, Хоан Айгуадэр, – позвучал в трубке знакомый голос. – Да, ты, конечно, в шоке от того, как выглядит теперь наш фотограф, но так бывает, когда нарушается договоренность со мной, запомни это!

Вопреки собственному желанию, Хоан повернул голову в сторону трупа и почувствовал, как под ложечкой засосало. Только бы его снова не стошнило.

– Ты хорошо поработал, Хоан Айгуадэр. Благодаря тебе о нас пишут газеты и весь мир знает, что мы готовим то, от чего мир содрогнется. А еще ты очень хорошо выследил нас. – И он рассмеялся отвратительным смехом. – Конечно, это мы ответили на твой запрос в интернете об униформе и поддерживали твою историю, и дальше так будет еще несколько дней, но ты ведь это сам хорошо понимаешь?

Хоан не мог сказать ни слова, только кивнул.

– Мы едем на север, Хоан, нам нужно еще несколько дней, а потом мы дадим тебе следующую подсказку, где мы и что делаем. Мы будем давать тебе немного информации, чтобы подогревать интерес к тебе и к нам. А сейчас возьми мобильник фотографа и сунь его в карман, и всегда держи его заряженным, чтобы мы могли связаться с тобой, когда захотим. Зарядку найдешь рядом с его сумкой. А чтобы у тебя не возникало никаких дурацких идей, мы будем пользоваться одноразовыми картами при звонках тебе. А сейчас убирайся, пока не появилась полиция и не схватила тебя. Ты ведь знаешь, что с немецкой полицией шутки плохи. Никому не рассказывай об этом разговоре, напиши в завтрашнюю газету то, на что тебе хватит духу.

Хоан посмотрел на блевотину на полу, на следы запекшейся крови, на брюки и обувь, которые были на нем и которые принадлежали другому человеку.

– Да, – ответил он.

Он вышел из квартиры с мусорными мешками, оставив дверь неприкрытой, как было раньше, и как можно тише спустился по лестнице, выбросил мешки в контейнер на одной из соседних улиц и сел в кафе прямо напротив дома, держа в дрожащих руках стакан американо и ожидая приезда полиции. Десять минут назад он позвонил туда, не назвав себя, и рассказал, что видел. Но что он будет делать потом, когда они приедут, он не знал.

Посмотрел на мобильник фотографа. Он был значительно более новый, чем его собственный, и более совершенный. На такой «Самсунг 8» с его фантастической камерой он мог бы накопить денег, только когда телефону будет лет пять.

Хоан включил телефон и стал смотреть на пиктограммы, потом открыл фотогалерею и ничего не нашел там. Но разве он ожидал другого от профессионального фотографа? Тот что же, ходит и щелкает мобильником? Хоан едва удержался от смеха при такой абсурдной мысли.

Он вообще едва мог себя контролировать.

После этого он стал просматривать все, что могло представлять интерес для его статьи. Сначала «Заметки», но там не было ничего. Почтовый ящик. Ничего. Защищенная папка. Ничего. «Фейсбук». Ничего. «Инстаграм»[22]. Ничего. Нигде ничего в принципе. Не было даже файлов с видео.

И только на самой последней странице обнаружилось что-то интересное. Это была синяя иконка с фотокамерой и названием «Finder». Кликая на иконку, он в первую очередь искал фото или видео, сохраненные в памяти мобильника.

Хоан не рассчитывал на хороший улов, и все же, обнаружив единственный файл на экране, он встрепенулся. И открыл его.

При плохом освещении были сняты двое мужчин, которые сидели в углу гостиной фотографа и тихо разговаривали. Из-за недостатка света рассмотреть лица было невозможно, а так как они говорили по-арабски, Хоан ничего не мог понять.

Через полминуты положение мобильника немного изменилось, стало ясно, что снимали незаметно и что верхняя треть объектива была чем-то прикрыта. Потом раздался шорох, видимо, позади камеры, через несколько секунд в кадре справа появился человек и отодвинул штору из плотной ткани; в комнату проник слабый свет, упавший на лица говоривших. Хоан сразу узнал куртку на том человеке, который открыл штору. Это был фотограф, который таким образом старался зафиксировать, что он делает.

Мужчинам, что вели беседу, было около пятидесяти лет. У одного было очень заметное лицо с еще более заметными неровностями на подбородке и шее. Возможно, это был обман зрения, но казалось, что это шрамы. Второй, судя по сдержанной манере поведения, был, по-видимому, подчиненным и имел необычную для арабов прическу. Впечатление усиливали плоский нос и телодвижения опытного боксера. Если бы не арабский язык, этого человека можно было бы принять за коротко остриженного техасца из индейцев.

Они говорили приглушенно и неторопливо. Беседа шла между ними двумя, к фотографу они не обращались. Некоторые жесты, особенно у второго, выглядели агрессивно, как будто он хотел кого-то нокаутировать, после чего оба каждый раз смеялись.

Когда внезапный луч света ярко осветил лица обоих мужчин, Хоан остановил видео, вынул собственный мобильник и сфотографировал лица вплотную к экрану.

Их взгляды были спокойными и холодными. «Совсем скоро один из этих двоих перережет горло приговоренному к смерти человеку, – с ужасом подумал Хоан. – А сейчас этот бедняга стоит, ничего не подозревая, и смотрит из своего окна».

Хоан опять запустил видео, внимательно вслушиваясь, что они говорят друг другу. Может быть, проскочит какое-нибудь слово, которое он поймет. Сосредоточившись на этом, Хоан полностью отключился от окружающего мира. Отрывистая, лающая речь, так непохожая на его родной мягкий язык. Как можно выражать смысл, чувства и великие идеи на таком языке, непонятно. И тут Хоан услышал, как коротко остриженный мужчина назвал второго. Хоан отчетливо расслышал это имя, и тем не менее, чтобы быть совершенно уверенным, он прокрутил видео еще пару раз. Нет, сомнений не было.

Имя было Галиб.

Задержав дыхание, он снова поставил видео на паузу. Неужели этот человек – тот самый с большой бородой с пляжа в Айя-Напе? Тот самый кукловод, который решал судьбы людей? Который убил старую женщину? Власть которого была так велика, что проникала даже в лагерь беженцев? Человек, который уничтожал все, что стояло у него на пути?

В таком случае Хоану его надо было бояться больше, чем кого бы то ни было.

Хоан оторвал взгляд от телефона, когда его внимание привлекала мигалка с синими огнями. Полицейская патрульная машина практически бесшумно остановилась перед домом, где медленно стыл труп Бернда Якоба Варберга.

Хоан еще раз посмотрел на фотографию убийцы с холодными глазами. Этот человек был сейчас на свободе.

Немного подумав, Хоан принял решение и переслал файл. Потом написал несколько слов в «гугл-переводчик», повторил про себя несколько раз, встал, перешел через улицу к двум одетым в зеленое полицейским, которые вышли из машины и надевали фуражки. В это время сзади подъехал еще один автомобиль с синими огнями, откуда вышло несколько видавших виды мужчин в штатском.

Они кивнули своим коллегам и указали на окна с пугающей серьезностью. Хоан, засомневавшись, замешкался, но один из сыщиков с профессиональным чутьем уловил его колебания и остановил на нем заинтересованный взгляд.

Хоан кивнул, сделал последние шаги и медленно произнес на своем самом лучшем немецком языке:

– Ich habe diesen Mord gemeldet[23].

20

Карл

Накануне Асад чрезвычайно разволновался, когда рассказывал о человеке, стоявшем рядом с его женой.

После этого его взгляд потух, и он больше не мог говорить.

– Это слишком, – сказал он. – Даже верблюд должен иногда опуститься на колени и получить отдых. У меня голова сейчас как курятник.

– Как осиное гнездо, Асад, – поправила Роза.

Он мрачно посмотрел на нее:

– Курятник – более подходящее слово. Мне нужно время, чтобы подумать, поспать и помолиться, хорошо? Завтра утром при встрече я расскажу то, что сегодня не успел, хотя мне это тяжело. Вы дадите мне эту передышку?

В тот же вечер у Моны Карл изложил ей историю Асада.

– Как же так, Карл? – выслушав его, произнесла Мона. – Если бы Асад рассказал тебе это десять лет назад, то мы могли бы ему помочь. Почему же он этого не сделал?

– Да, хороший вопрос. Но если хорошенько подумать, как он мог об этом рассказать? Ведь Ларс Бьорн позаботился о том, чтобы сделать его другим человеком, и было много причин хранить этот секрет.

– По-твоему, он опасался потерять работу?

– Нет, но он наверняка боялся, что станет известно, кем он был раньше.

– Но ведь ты ни за что не выдал бы его, он должен был это понимать.

– Мне кажется, иногда он готов был все рассказать, но все то зло, что творилось на Среднем Востоке, и радикализация Европы как бы парализовали его. Шииты против суннитов, гражданская война. Он повсюду видел врагов.

– Как это чудовищно, – сказала Мона. – Ты можешь представить себе, что твоя семья находится в заложниках много лет, а ты не знаешь, где они и вообще живы ли они? Я не могу.

Карл взял ее за руки:

– Да, это ужасно. И к тому же он понимал, что человек, взявший их в заложники, сделает все, лишь бы найти и убить его. Поэтому ему приходилось прятаться, это я теперь понимаю. Возможно, даже Ларс Бьорн и его брат не знали, где он был, прежде чем он оказался здесь, в управлении полиции.

– Он использовал все возможности, которые предоставлял ему отдел «Q» для розыска его семьи, как ты думаешь?

– Безусловно. Я думаю, что это и есть истинная цель, по которой Ларс Бьорн дал Асаду эту работу. Но, пожалуй, сейчас, обдумывая все, я прихожу к выводу, что он со временем сам перестал верить, что воссоединится с семьей. – Карл покачал головой. – А потом произошло вот это. Что должен был он чувствовать, узнав судьбу старой женщины в Айя-Напе? Для него это стало настоящим шоком.

– Как ты думаешь, он расскажет оставшуюся часть своей истории?

– Да. А если нет, то мы его заставим. К нам ведь вернулась Роза. – Он улыбнулся при этой мысли. Что-то хорошее все-таки дала им ужасная история Асада.

Мона отодвинула руки и серьезно посмотрела на него.

– Карл, я хочу спросить тебя совершенно о другом. – Она глубоко вздохнула. – Как ты думаешь, что произойдет, если поездка Харди, Мортена и Мики в Швейцарию не даст результата? Я хочу сказать, если ситуация с Харди не изменится, то ты вернешься в Аллерёд?

– Вернусь? – Он выдвинул нижнюю челюсть и секунду подумал. – Нет, не думаю, а почему ты спрашиваешь об этом?

– Спрашиваю, потому что я… я ведь люблю тебя, Карл. Весь последний год ты так много значил для меня. Ты ведь знаешь, как это для меня важно?

Выражение ее лица удивило Карла. Плохо сочетается с ее вопросом, подумал он.

– Пожалуйста, скажи, почему ты спрашиваешь меня об этом, Мона? – произнес Карл. – Ты что-то скрываешь?

С неожиданной покорностью она склонила голову, словно чего-то стыдилась. Что она скрывает? Он забеспокоился.

– Ты больна, Мона? – Он взял обе ее руки в свои.

Она приблизила к нему свое лицо, и ямочки на ее щеках стали такими глубокими, как будто вот-вот у нее начнется приступ истерического хохота.

– Больна? – Она погладила его щеку. – Можешь и так сказать, если хочешь. Когда умерла Саманта… – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – О боже, Карл, моя любимая дочь была полна жизни, она такая талантливая, она… Когда она умерла, что-то умерло и во мне. Я в полном раздрае. При моей профессии я должна была знать, что горе делает с человеком, но я потерпела крах. Врач прописал мне антидепрессанты, но ты же знаешь, что я их не принимала, правда?

Он кивнул. Более озабоченно, чем ему хотелось бы.

– Мне было очень плохо, и я перестала себя контролировать. Я почувствовала, что старею с катастрофической скоростью, мне прописали гормоны, и это очень помогло. Но не стоило их пить из-за последствий. Боюсь, я принимала слишком большие дозы.

– Последствия? Не понимаю, что это значит. Тромбы? Ты этого боишься?

Она улыбнулась и еще раз сжала его руку.

– Мне пятьдесят один год, Карл, и я беременна. Поэтому ты не должен возвращаться в Аллерёд, обещаешь мне?

Карл отпрянул на полметра. Несколько лет тому назад он пережил приступ паники, который оторвал его от мира и полностью лишил чувства реальности.

Сейчас ему показалось, что он ощущает нечто похожее.

Если уж были люди, которым не удалось выспаться в эту ночь, так это Карл и Асад. Во всяком случае, когда Карл на следующее утро в семь пришел в подвал управления полиции, Асад, стоя на коленях в молитвенной позе, храпел, прижавшись щекой к коврику.

– От твоего коврика скоро уже ничего не останется, Асад, – первым делом сказал Карл, когда принес ему чашку кофе.

Асад, с трудом что-либо понимая, смотрел на чашку кофе, которую ему протягивал Карл.

– Спасибо, – сказал он и сделал глоток. Казалось, кофе вызвал у него в пищеводе настоящий бунт. Асад бросил на Карла негодующий взгляд, словно его начальник сейчас мстил ему за все те случаи, когда в роли баристы выступал сам Асад.

– Это тебе, чтобы проснуться, дружок, – сказал Карл. – Могу еще приготовить, если надо.

Асад натянуто улыбнулся.

– Сегодня для нас обоих будет трудный день, Асад, поэтому я пришел раньше других.

– Для нас обоих? Что это значит? – Асад присел на табурет в своем кабинете, он же кладовка, и прислонился головой к стене.

– Скажу тебе правду. Мона сообщила мне, что я буду папашей. Я узнал это вчера вечером.

«С глазами большими, как чайные блюдца», – как писал Андерсен об одной из собак в сказке «Огниво». Такие глаза были сейчас у Кучерявого.

– Да, я знаю, Моне пятьдесят один год. Это и на самом деле… действительно… – Вот черт… как это назвать… Необычно? Удивительно? – Мы оба в шоке, – вместо этого сказал Карл. – Я думаю… Мы хотели бы ребенка, но нам уже столько лет… Внук Моны Людвиг будет на пятнадцать лет старше своего дяди или тети. Это же безумие, верно? И вообще, будет ли ребенок здоровым и нормальным? Имеет ли смысл так рисковать? И если мы рискнем, а по-видимому, рискнем, то нам стукнет семьдесят, когда ребенок будет учиться в гимназии.

Карл смотрел в пространство.

Моне было восемнадцать лет, когда у нее родилась Матильда, а спустя год появилась Саманта, младшая. И, как ни странно, Саманта в свои восемнадцать тоже родила ребенка, Людвига. Молодые, здоровые, сильные мамы, все прекрасно. А сейчас Моне пятьдесят один год, прошло тридцать три года после первой беременности. Тридцать три года, вот черт! Голова идет кругом. А он сам в свои пятьдесят четыре наконец станет отцом.

Карл с содроганием представил своих родителей и сестру, когда те услышат эту новость. О милосердный Моисей! Тишины в Брённерслеве ждать не приходится.

И тут Асад поднялся, как во сне, со своего табурета и, покачиваясь, посмотрел на Карла так, будто собирался высказать ему свое глубочайшее сожаление в связи с услышанной новостью. Карл приготовился отчаянно защищаться, когда Кучерявый вдруг разрыдался.

– Карл, – сказал он и, взяв в руки голову Карла, прижал ее к своему лбу. – Карл, это самое лучшее из всего, что только могло произойти. – Он отодвинулся и посмотрел прямо на Карла со слезами на глазах, вокруг которых обозначилось множество тонких лучиков. – Это добрый знак, Карл, ты это понимаешь?

Карл это понимал.

Они ничего не рассказали о беременности Гордону и Розе, но если бы эти двое были более внимательными, то заметили бы, как изменилась обстановка в отделе.

– Я попробую изложить кратко, не слишком вдаваясь в детали, – сказал Асад. – Но думаю, что детали вам и не нужны.

– Решай сам, Асад, – отозвалась Роза.

Он положил вчерашнюю газету на стол и показал на фотографию.

– Мужчину рядом с моей женой зовут Абдул-Азим, я ведь называл его вчера? Он иракец, родом из Фаллуджи, родного города моей жены. Это он разрушил мою жизнь. Мне остается утешаться лишь тем, что я тоже разрушил его жизнь.

В коридоре смертников вонь от пота, блевоты и мочи была столь сильной и омерзительной, что Асад испугался. Этим утром уже провели пятерых мимо его камеры на виселицу в бетонное здание напротив. Он слышал их жалобные крики и чувствовал их страх перед смертью, когда их тащили за собой конвоиры.

Когда окошко в двери его камеры открылось, Асад был совершенно уверен, что настал его черед. Но это был Галиб, который подошел к его окошку впервые. Несколькими словами он негромко объяснил, что Асад должен довериться ему, в его семье хорошо знали родных Асада. Он ему поможет, надо только потерпеть несколько дней.

В следующий раз Асад увидел этого человека в облитой кровью и покрытой грязью комнате допросов с низкими потолками. До Асада дошло, что его ожидает самое худшее. Предыдущий опыт подсказывал ему, что во время пыток его привяжут к стулу или подвесят, но все было по-другому.

Человек в традиционном арабском белом балахоне вошел и встал перед ним под свисающей с потолка мигающей лампой. Он улыбнулся, посмотрев Асаду в глаза, и щелкнул пальцами вошедшим следом четырем мужчинам огромного роста, которые встали привычным кругом вокруг Асада. Они были голыми по пояс. В руках держали розги.

Первым вопросом было, кто он и понимает ли, что за совершенные им преступления ему полагается смертная казнь. Когда Асад не ответил, ведущий допрос снова щелкнул пальцами.

Первые удары были сравнительно легкими для тренированного тела Асада, нужно было только напрягать мышцы непосредственно перед ударом. Когда же на вопросы о его звании, миссии, происхождении и о том, знает ли он, какими будут следующие шаги наблюдателей ООН, Асад тоже ничего не ответил, удары стали все более сильными и с каждым разом опускались все ниже по телу или приближались к голове.

Потом в комнату вошел человек, который недавно заверял Асада, что его семья в безопасности, и встал у дальней стены.

Он посмотрел на Асада так, что можно было решить, будто побои скоро кончатся. Так оно и случилось.

– Ты крепкий человек, но мы заставим тебя рассказать все сегодня же, – сказал тот, кто руководил допросом.

Асад выдвинул вперед челюсть и пустил струю теплого воздуха вверх по лицу. Он пытался выглядеть спокойным, но сердце его стучало как бешеное.

Сломать им его не удастся.

Асад обмяк, сидя на стуле. Он ни на кого не смотрел. Некоторое время он молчал, словно собирался с силами, чтобы продолжить рассказ.

– Они приходили три дня подряд и до крови избивали меня, угрожали утопить, погрузив лицо в воду в ведре, но я ничего не сказал. И только когда присоединили электроды к моим соскам и несколько раз пустили ток, я заговорил. Назвал свое имя, сказал, что миссия ООН ничего не знала о нашей попытке освобождения Йесса Бьорна. Что цель состояла исключительно в том, чтобы наш друг оказался на свободе.

Иракцы пришли в ярость, несколько дней они мучили его так ужасно, что ему хотелось скорее умереть.

И вот однажды руководивший допросами сдался и сказал, что смертный приговор будет приведен в исполнение на следующее утро.

Карл и Роза посмотрели друг на друга, потом на Гордона, который, казалось, вот-вот лишится сознания.

– Вечером этот подонок опять пришел в мою камеру. Он был зол на меня, и его история изменилась. Он сказал, что мою жену и дочерей схватили и держат как заложников, и если я не признаюсь в том, что им надо, то их зарежут. Я был в шоке, но что еще мне было говорить? Может быть, я ему не поверил, не знаю.

Карл на мгновение потерял контроль над собой, не заметив, как сильно рассказ Асада подействовал на него; желваки играли на его лице, он сжимал кулаки.

– Прости, я вмешаюсь, Асад. Ты хорошо знаешь этого человека, куда он мог отправиться после Кипра?

Асад покачал головой:

– Нет, я не знаю. Но каким-то образом он выяснил, что я нахожусь где-то в Европе, может быть даже в Дании, но где точно, он не знает. У меня нет никаких сомнений в том, что он попытается выманить меня и не пожалеет никаких средств для этого. И, кроме того, моя семья полностью в его распоряжении; он может навредить им в любой момент, в этом я нисколько не сомневаюсь.

Асад показал несколько фотографий.

– Посмотри на Марву. В ее глазах стоит ужас. – Он проглотил комок в горле, и из глаз его потоком полились слезы. – Как мне добраться до них, не причинив им вреда? Я не знаю. В какой-то момент старший брат Марвы и Самира выслеживал, чтобы узнать, где их держат в заложниках, это стоило ему жизни. Его бросили с перерезанным горлом, как животное, в грязь перед их домом. Именно поэтому Самир ненавидит меня. – Асад обернулся к Карлу. – Помнишь, как мы с ним ссорились на Центральном вокзале, он тогда просил меня, чтобы его перевели из управления полиции в Глоструп, потому что он хотел быть подальше от меня?

Асад отвернулся и несколько раз глубоко вздохнул.

– Поэтому у меня было так много бессонных ночей, и поэтому я столько лет вынужден был просить прощения у своего тестя через скайп. А теперь старик умер, – сказал он дрожащим голосом. – Удивительно, что Самир до сих пор не выдал, где я нахожусь. Думаю, он боится, что это не пойдет на пользу его сестре и племянницам, и он, конечно, прав.

Асад закрыл лицо руками. Было видно, что он страдал.

– Наберись мужества, Асад. Это плохо, даже очень плохо, но мы с тобой. – Карл повернулся к остальным. – Ведь так?

Гордон и Роза кивнули.

– Ладно, приступим к делу. Взгляни-ка на это, Асад. – Карл разложил перед ним газетные вырезки. – Все статьи написаны для «Орес дель диа» в Барселоне одним и тем же человеком по имени Хоан Айгуадэр.

– Да, и я узнала, что редактором отдела новостей является женщина, которую зовут Монтсе Виго, – добавила Роза. – Вот номер ее телефона.

– Хорошо. Сейчас мы изучим все статьи, написанные Хоаном Айгуадэром за последние дни, позвоним редактору и как полицейские, которыми мы, в конце концов, являемся, спросим ее, как вышло, что их специальному корреспонденту удалось так много узнать об одном беженце из лодки, который сейчас находится в розыске.

21

Хоан

День одиннадцатый

– Доброе утро, Хоан Айгуадэр. Меня зовут Герберт Вебер, – сказал мужчина плотного телосложения в водолазке. – Я координатор отдела по борьбе с терроризмом в этом регионе. Сожалею, что пришлось задержать вас на ночь, мы, конечно, были вынуждены очень основательно разбираться в вашей истории и основаниях появления здесь. Надеюсь, что условия не были слишком некомфортными для вас все это время.

Хоан пожал плечами. Одна ночь в тюрьме в Германии – не самое худшее из испытаний, выпадающих на долю журналиста.

– Думаю, вы сами понимаете, что играете с огнем?

Хоан кивнул.

– Ну конечно понимаете. Из ваших статей я вижу, что, судя по всему, вы заключили, скажем так, некий договор с этим Галибом, он же Абдул-Азим, и что он за это короткое время совершил сам или принимал участие в совершении трех убийств.

Хоан поерзал на стуле и посмотрел поверх плеча сотрудника службы безопасности. Если в этом месте обычно находятся его подчиненные, то следовало бы улучшить интерьер. Никаких украшений на голых стенах, слабый холодный свет, выкрашенный зеленой краской пол, что это? Не кабинет, во всяком случае, что огорчило его. Может быть, они подозревают, что это он убил Бернда Якоба Варберга? Его подвергнут допросу?

– Об этих злодеяниях я никак не мог знать заранее, – сказал он, пристально глядя на своего собеседника. – Я несколько раз это повторял.

– Нет, конечно. Но вы оказывались странно близко от происходящего все три раза. Я прекрасно понимаю, что вам как журналисту надо выискивать истории, но если вы задумаете описать ваше пребывание здесь, в участке, и допросы вчера и сейчас, то я категорически не советую вам делать это. Мы считаем, что этот Галиб занервничает и попытается скрыться, а мы в этом, уж конечно, не заинтересованы. Вы видели, что написано на стене позади вас?

Хоан полуобернулся и увидел названия городов, написанные тушью прямо по белой стене, очень серьезное и пугающее чтение для тех, кто следит за мировой историей.

Мюнхен Графинг 10 мая 2016 (*)

Железная дорога Баварии 18 июля 2016

Мюнхен Моозах 22 июля 2016 (*)

Ансбах 24 июля 2016

Берлин 19 декабря 2016

Гамбург 28 июля 2017

Мюнстер 7 апреля 2018

(*) Связь с терроризмом окончательно не доказана.

И ниже:

Париж, Лион, Ницца, Тулуза/Монтобан, Сент-Этьен-дю-Рувре, Брюссель, Льеж, Бургас, Мадрид, Лондон, Стокгольм, Копенгаген, Манчестер, Турку, Стамбул, Осло (**)

(**) Праворадикальный террор.

– Да, у нас здесь работают люди. И не случайно это первое, что видишь, войдя в эту комнату. Вы должны понять, что, зная о терактах последних лет во всех этих городах, мы принимаем самые серьезные меры, когда события, подобные вчерашнему, происходят в нашем городе и в нашей стране. Не далее как восьмого апреля этого года мы предотвратили несколько кошмарных нападений с ножом во время полумарафона в Берлине, и, если бы не мы и наши коллеги, на этой доске было бы гораздо больше городов и дат. Именно поэтому мы вынуждены выяснять, чем занят этот Галиб, теперь понимаете?

– Вы, вероятно, что-то узнали? Вы сделали перевод того, что было записано на видео фотографа?

– Сделали. И вы должны отнестись к этому с пониманием, но мы оставим у себя мобильник фотографа и те сведения, которые мы оттуда извлекли. При всем уважении к вам, у нас нет уверенности, что вы сможете побороть искушение процитировать перевод.

Хоан покачал головой. А тот, вероятно, думал, что он по глупости признает это?

– Вы, конечно, сами себя приговорили бы к смерти, если бы у Галиба появилось подозрение, что вы обладаете такими сведениями. Давайте будем считать, что мы вас охраняем, хорошо?

Через несколько часов Хоан стоял на улице с зашитым в подкладку куртки навигатором GPS, чтобы немецкая служба безопасности всегда знала, где он. Группа серьезных мужчин в черных костюмах перед этим села перед ним рядком и объяснила правила поведения, чтобы ему в будущем избежать задержаний, и, кроме того, дала четкие указания, о чем ему следует писать в статьях для «Орес дель диа». И последнее, по порядку, но не по значимости: они изучили и откорректировали содержимое его мобильника и снабдили номерами телефонов, куда позвонить в случае необходимости. Иначе говоря, за ним будет стоять профессиональная служба безопасности со всей информацией и аппаратурой, если он взамен обязуется им все сообщать. Это значило также, что ни одна статья в «Орес дель диа» не будет отправлена прежде, чем эта служба ее одобрит.

Хоан посмотрел по сторонам и попробовал осмыслить происходящее. Он стоял сейчас на улице в Мюнхене после ночи, проведенной после задержания, осуществленного одной из самых эффективных служб безопасности в мире. У него были какие-то деньги, и он за несколько дней видел больше, чем за всю предыдущую жизнь. Он вдруг понял: на него рассчитывают. Ждут, что он будет писать статьи в газету, чтобы во всем мире люди их читали, потому что он стал необходимым звеном в преследовании очень опасного преступника. Убийцы жертвы номер двадцать один семнадцать! Сейчас невозможно было представить, что всего несколько дней назад его самооценка близилась к нулю и самоубийство было практически неизбежно. А теперь он стоял здесь, лихой парень, и был ценным агентом немецкой службы безопасности.

Агент! При этой мысли Хоан заулыбался. Если бы его бывшая возлюбленная узнала, к чему привели ее ничтожные деньги, тысяча шестьсот евро.

И пока он наблюдал за потоком людей в просыпающемся городе в сторону вокзала, он повторял то, что ему сказал человек из службы безопасности.

– Вы пишете в вашу газету, что проследили фотографа до Мюнхена, но его уже нет в живых. Преступник все еще на свободе, по-видимому, его имя Абдул-Азим, но он называет себя Галиб, и он передвигается на север. По имеющимся у вас сведениям, он сбрил длинную бороду, которая скрывала заметный шрам на подбородке. Вы не должны писать, что у вас была запись, сделанная мобильником, о существовании которой Галиб вряд ли знает, и про то, что у вас есть контакт с нами.

Со своей стороны, мы проинформируем общественность о том, что знаем об этом человеке. Сейчас это не очень много, но это изменится после получения информации от наших коллег в службе безопасности стран Европы и Среднего Востока. В самое ближайшее время мы через прессу объявим его в розыск со всеми данными, которыми обладаем. Вероятно, мы прикрепим также его фотографию, если кто-то из наших коллег из других стран сможет ее предоставить, а если этого не будет, то путем манипуляций мы смоделируем портрет из видеозаписи, но так, чтобы нельзя было догадаться, откуда это. Я думаю, что не пройдет и сорока восьми часов, как вы увидите результат. А пока полиция по всему маршруту от Мюнхена до Франкфурта будет оповещена, чтобы можно было в любой момент захватить его.

– Они узнали маршрут из записи на видео? – спросил Хоан.

Ответа не последовало, видимо, так оно и было.

– Можно написать, что полиция думает об убийстве?

Герберт Вебер развел своими огромными руками:

– Конечно, почему нет? Об этом вы сможете прочитать в завтрашнем номере «Зюддойче цайтунг».

Вот черт! Как он теперь объяснит Монтсе Виго, что другая газета перехватила его историю, а его ограничивают по многим пунктам? Как неприятно!

Но зато он может быть доволен, что отослал видеофайл фотографа на свою домашнюю почту еще до явки в службу безопасности, а потом стер упоминание про отправление в своем мобильнике.

Теперь оставалось только перевести звуковую часть, но сделать это надо так, чтобы переводчик не имел никакого понятия об общей ситуации.

22

Карл

Чтобы угадать, что ее зовут Роза, достаточно было взглянуть на ее щеки и шею. Сейчас она горела праведным гневом, и, если бы Роза была боксером, можно было бы с выгодой поставить на ее победу все свои деньги. Конечно, Карл знал ее взрывной характер по работе в прежние времена, вопреки ожиданиям, она не стала мягче после длительного отсутствия.

– Черт возьми, ну насколько же несимпатичная эта ведьма, главный редактор «Орес дель диа». Думаю, мне как женщине позволительно называть другую женщину грязной свиньей.

– Так что же она сказала? – спросил Карл.

– Она польщена, что ее газета сумела дать толчок важным событиям в мире, но она всегда будет защищать свои источники и своих сотрудников, и никчемная полиция в такой никчемной стране, как Дания, не сможет сдвинуть ее с этой точки зрения ни на йоту.

«Никчемная», так она сказала? Лучше бы она этого не говорила. Может быть, она вообразила себя главным редактором «Вашингтон пост»?

– Ты объяснила, зачем нам нужно найти журналиста?

– Детали о ситуации Асада и о женщинах не упоминала. Но она нагло заявила, мол, рада слышать, что их история имела интересное продолжение и что она должна развиваться, как ей и положено. Они зарабатывают на этом.

– Весьма неэтично, – сказал Гордон.

Неэтично! Точное определение.

– Значит, у нас нет сведений об этом журналисте! Но ведь у газеты есть, наверное, страница в интернете, где о нем говорится?

– Хоан Айгуадэр – внештатный сотрудник, его там нет. Я, конечно, проверила по всем поисковым системам, но боюсь, что это ничего не даст. Насколько я могу судить, у него в последнее время не было даже собственного постоянного адреса в Барселоне.

– Гм! Последняя статья связана с убийством в Мюнхене. Значит, следующим шагом будет запрос в местную полицию. Ведь кто-то должен что-нибудь знать о его местопребывании и действиях.

Роза посмотрела на него с легким презрением:

– Это я уже сделала, и они категорически отказались отвечать. Они ничего не знают о местопребывании Хоана Айгуадэра, так мне ответили.

Карл сдвинул брови:

– Ты сама понимаешь, что в это трудно поверить, правда?

– Я так им и сказала.

В коридоре раздался шум, вернулся Асад.

– Ты опять говорил с Самиром? – спросил Карл.

Асад кивнул.

– Что он сказал? Он успокоился?

Ответ можно было прочитать по его скривившимся губам.

– Да, но он по-прежнему очень обеспокоен. Он все время спрашивает о племянницах и не может понять, почему на фотографиях только одна из них. Я тоже не понимаю.

– Но что мы вообще об этом знаем, Асад? Это ведь моментальные фото. Может быть, вторая подошла через секунду после того, как фотограф сделал снимок.

Асад грустно посмотрел на него:

– Это так, но мы с Самиром очень тщательно изучили все фотографии, на одной есть полностью вся группа. Но моей второй дочери там нет, Карл. Самир, как и я, не видел сестру и племянниц шестнадцать лет, поэтому мы не знаем даже того, какая из двух сфотографирована. Девочки уже тогда были довольно похожими, но Самир считает, что отсутствует скорее младшая, Ронья. Потому что Нелла была потемнее Роньи в детстве, и женщина, которая с Марвой, темненькая. – Он печально посмотрел на них. – Какое горе, что я даже не знаю, как выглядят мои дети, но ведь сейчас это взрослые женщины, Карл. Я ничего не знаю, такова реальность.

– Ты боишься, что одной из твоих дочерей больше нет в живых, Асад?

– Да. Я боюсь, что ее убили так же, как мою вторую мать.

– Асад, не надо так думать, – сказала Роза. – Всегда должна быть надежда.

Карл посмотрел на Асада.

– Самир, надеюсь, понимает, что эти сведения нужно держать в тайне? – сказал он. – Мы не можем допустить, чтобы он сам занимался расследованиями и проболтался про тебя.

Асад вздохнул:

– Мы не сможем это проконтролировать. Но то, что я сегодня второй раз приехал к нему, немного улучшило наши отношения, мне так кажется. Он мне очень благодарен, он знает, что его сестра жива, и знает, что я сделаю все, чтобы…

– Послушай меня, Асад, – прервал его Карл. – Он должен уяснить, что ни при каких обстоятельствах он никому в семье не должен рассказывать этого, понимаешь?

Асад вздохнул:

– Некому рассказывать, Карл. Самир сообщил, что моя теща умерла несколько месяцев тому назад, и теперь остались только я, и Марва, и… и моя дочь.

– Нам очень горько слышать это, Асад. – Роза взяла его руки и сжала их. – Мы здесь будем делать для тебя все и не остановимся ни перед чем. Хотя сейчас есть временные затруднения, но все изменится, понимаешь?

Он отвернулся и кивнул.

– А сейчас тебе, наверное, лучше рассказать твою историю до конца, Асад… Может быть, это поможет нам лучше узнать Галиба и прогнозировать его типичные реакции. Ты готов? – продолжил Карл.

Асад выпрямился на стуле.

– Да, но вы должны понять, что мой рассказ будет без подробностей. Подробности… – Он на мгновение приложил руки к губам. – Да, их я оставлю при себе.

Примерно в пять утра в тот день, когда должны были казнить Асада, раздался звон ключей за дверью его камеры, и Асад приготовился к тому, что жить ему осталось считаные минуты. Расстояние до корпуса, где вешали приговоренных, было всего несколько метров, он это знал, поэтому встал на колени и стал произносить слова своей последней короткой молитвы.

В минувшую ночь Асад вообще не спал. Из соседних камер коридора смертников он сначала услышал тихие голоса, очень скоро они превратились в крики и брань, обращенные прямо к нему. Его обвиняли в том, что двадцать человек повесили только для того, чтобы закамуфлировать под арестантский бунт освобождение Йесса Бьорна. Он крикнул в ответ, что сожалеет о гибели людей, но надо осуждать не его, а тех, кто совершил такие злодеяния. От этого ярость кричавших только возросла.

Асад заткнул уши. Он хотел посвятить свои последние мгновения воспоминаниям о том счастье, которое ему выпало в жизни, и мыслям о том, что ему предстоит теперь. Вскоре он перестанет быть частью этого мира, и что тогда станет с Марвой и девочками? В какой ад он их привел?

За дверью снова раздался звон ключей.

Асад все еще стоял на коленях в молитвенной позе, когда вокруг него на пол камеры упал холодный свет из коридора.

Вошел Галиб с мертвенно-бледным лицом и тяжелым дыханием, наполненным чесночной отрыжкой, и резко пнул его по ребрам носком сапога.

– Вставай, собака! – крикнул он, в это время в камеру втолкнули пожилого узника, солдат держал у его затылка пистолет. Когда узник увидел, как на полу корчится Асад, в глазах его вспыхнул страх.

«Они хотят, чтобы я видел, как они убивают этого бедолагу, – мелькнуло в голове у Асада. – Хотят сломить меня, показав смерть другого человека».

Галиб опять пнул его.

– Знай, что я заставлю тебя сказать все, прежде чем ты получишь петлю на шею. Я пробовал помочь тебе, чтобы облегчить твои страдания, но все кончилось.

Он дал знак солдату, и тот сильным ударом в спину пригвоздил узника к стене камеры.

– Можешь войти, – крикнул Галиб, и в камеру вошел мужчина с телекамерой.

– Выйди и встань снаружи, – сказал он солдату, который немедленно выполнил приказ.

Только теперь Асад понял, какое высокое положение в тюремной иерархии занимает Галиб.

– У нас больше нет оператора, который был в прошлый раз, ты сам это знаешь, а он, кстати, был хороший человек. Теперь познакомься вот с этим. Он приехал издалека и исключительно для того, чтобы встретиться с человеком, который убил его брата.

Асад поднял взгляд и увидел обращенные на него глаза, полные ослепляющей ненависти. Был ли смысл говорить, что не он убил его брата? Никакого смысла.

Оператор поднял камеру на уровень глаз и начал съемку.

– Готов ли ты полностью признаться, Заид аль-Асади? Ты принимал участие в работе миссии ООН?

Асад потрогал ребра и медленно поднялся, глядя прямо в объектив телекамеры.

– Нет, я не принимал в этом участия. И я очень хочу, чтобы и ты, и все дьяволы этой проклятой страны горели в аду, – ответил он, делая ударение на каждом слове.

Галиб повернулся к оператору.

– Это сотри, – спокойно сказал он и вынул из кобуры пистолет. – Иди сюда, – сказал он пожилому узнику, стоявшему в углу. Потом повернулся к Асаду. – Мы слышали, как Мохаммед кричал, что вырвет у тебя глаза и задушит тебя. У Мохаммеда есть на это серьезные причины, потому что двое членов его семьи оказались на виселице из-за тебя и вашего нападения. – Потом он опять повернулся к узнику. – И вот теперь я даю тебе возможность выполнить все твои клятвы, Мохаммед.

Асад посмотрел в мертвые глаза узника. Тот производил впечатление зомби, лишенного воли и какого-либо желания сопротивляться.

– Делай, что тебе говорят, – прошептал Асад. – Но ты должен знать, что потом он станет твоим палачом. И прости за то, что я совершил помимо своей воли.

Галиб улыбнулся:

– У нас с Мохаммедом договоренность. Он помогает мне с тобой, а я помогаю ему потом. Это так, Мохаммед?

Мужчина слабо кивнул. Почерневшая полоса крови от шеи вниз, к краю рубашки, показывала, что договоренность не была добровольной.

– Мы причиним тебе очень сильную боль, если ты откажешься говорить что нужно, Заид. И эту боль мы причиним также и твоей семье, когда тебя не будет в живых и ты не сможешь защитить ее. Поэтому лучше тебе сотрудничать с нами, только это спасет их.

Он сунул руку за пазуху и вынул маленькую коричневую бутылку.

– Это концентрированная фосфорная кислота, Заид. Очень скоро ты будешь просить о пощаде и умолять, чтобы тебя послали на виселицу как можно скорее. Этой же кислотой мы изуродуем лица твоей жены и твоих дочерей, если ты не заговоришь. Так мы получим сейчас твое признание?

Асад покачал головой:

– Я могу сказать лишь то, что заслужил такую судьбу, а мои родственники ничего плохого не сделали. Поэтому прошу тебя во имя Аллаха пощадить их. Застрели меня, и дело с концом.

Галиб апатично посмотрел на него и протянул бутылку узнику, который понуро, с испуганным лицом подошел и взял ее.

Галиб опустил пистолет и прицелился в промежность Асада.

– Ты испытаешь адские муки, если я выстрелю. Поэтому говори, или мы начинаем.

Асад стиснул зубы. «Меня этот зверь не сломит. Ни моя семья, ни другие люди никогда не увидят, как я буду молить его о пощаде», – решил он.

Галиб пожал плечами:

– Начни со спины, Мохаммед. Мы заставим эту лягушку квакать.

Асад сжал кулаки, когда узник схватил его за шиворот и плеснул кислоту. Несколько капель попало на рану, полученную во время истязаний, и от страшной боли Асад закатил глаза.

– Друг мой Мохаммед, не делай этого, – простонал он, и упали следующие капли.

Асад откинул голову и начал усиленно дышать, от запаха горящего мяса стоявший сзади узник закашлялся.

Через секунду он бросится на Галиба и избавит себя от дальнейших страданий.

– Что ты тут копошишься, – командным тоном сказал стоявший перед ним дьявол. – Лей все сразу, посмотрим, выдержит ли он. Вспомни, о чем мы договорились, Мохаммед, потому что иначе…

В тот момент, когда Галиб направил пистолет в сторону Мохаммеда, чтобы показать, как надо правильно действовать, ситуация резко изменилась.

– Maleun Yakun Saddam wakul kalaabuhu! – крикнул узник позади него («Будь проклят Саддам и все его псы!»).

И раньше чем Асад кинулся на их общего палача, узник плеснул кислотой прямо на руку Галиба, в которой тот держал пистолет.

От боли Галиб рефлекторно нажал на спусковой крючок, и узник позади Асада упал на пол.

Галиб с обезумевшими глазами перехватил пистолет другой рукой и стал изо всех сил стирать кислоту с одежды.

Узник прижал одну руку к своей промежности, а другой перекинул бутылку Асаду.

Оператор крикнул, но опоздал, и, прежде чем Галиб понял, в чем дело, Асад схватил бутылку и плеснул содержимое ему в лицо.

Крика не было. Казалось, случилось короткое замыкание, и тело парализовало. Не теряя времени, Асад схватил пистолет Галиба, выдернул из его руки и направил на оператора, который поднял камеру и приготовился бросить ее в Асада.

Асад выстрелил в него раньше, чем тот успел отреагировать, и оператор как тряпка рухнул на пол в лужу собственной крови. Выстрел разбудил в Галибе инстинкт самосохранения, и через мгновение он стоял с кривым кованым ножом в руке и криками призывал охранника из коридора.

Асад приготовился выстрелить в него, но раненый Мохаммед оттолкнул его и бросился на Галиба.

– Что здесь происходит? – крикнул охранник.

Он вбежал в камеру, но больше ничего не успел сделать, лишь удивленно воззрился на смертельную рану в своей груди, которую нанес ему Асад выстрелом из пистолета. Охранник осел на пол.

Асад перешагнул через него, закрыл дверь камеры и повернулся к сражавшимся на полу в тот момент, когда узник поднял нож над Галибом и опустил ему в промежность.

Мохаммед и Галиб мгновение лежали неподвижно, обхватив друг друга, потом узник посмотрел на Асада с чувством страдания и ясности во взгляде.

– И ты, и я – мы оба умрем, – сказал он. – Сейчас придут солдаты, и свершится воля Аллаха.

– У тебя серьезная рана? – спросил Асад, приложив ухо к двери камеры. Насколько он мог судить, звуки исходили только из соседних камер. Узники там явно решили, что происходит казнь Асада и Мохаммеда, в каком-то смысле так оно и было.

Асад посмотрел на своего товарища, который с большим трудом поднялся с пола, кровавое пятно на его одежде становилось все больше и больше. Руки у него дрожали.

– Если мне повезет, я умру от потери крови раньше, чем они придут, – прошептал он.

Асад указал на два тела, лежавшие на полу:

– Мы возьмем их одежду. Ты наденешь костюм оператора и возьмешь его камеру. Но торопись, времени в обрез.

Асад сделал паузу и посмотрел на остальных. Во время его рассказа никто не проронил ни звука.

– Вот так мы и освободились. На всякий случай я держал за пазухой пистолет Галиба, чтобы иметь возможность выстрелами пробить себе дорогу, но одежда Галиба и видеокамера, которую нес на плече Мохаммед, открыла нам все двери. Окриком мы приветствовали солдат на стене и дежурного у ворот, и те нам отвечали. Нашим лучшим помощником стала темнота.

В одежде оператора мы нашли ключи от «шкоды», за воротами обнаружилась только одна такая машина. Она не была очень быстрой, но прошло много времени, прежде чем они отреагировали, поэтому мы успели уехать достаточно далеко.

Асад замолчал и бросил взгляд на Гордона. Тот слушал не двигаясь, в лице у него не было ни кровинки.

– Тебе плохо, Гордон? – спросил он.

Тот кивнул, устремив взгляд в пустоту.

– Я не понимаю как… Что это ты…

– А что стало со вторым узником, Асад? – спросил Карл.

Асад отвел взгляд.

– В нескольких километрах от тюрьмы он попросил меня остановиться. Он сказал, что больше не может. И когда я посмотрел на него, все вокруг было залито кровью. Пассажирское сиденье, его брюки, обувь, пол.

– Он умер? – спросил Карл.

– Да. Он открыл дверцу и вывалился на землю. Когда я обошел машину, он был уже мертв.

– Но что же с Галибом? – Роза смотрела на газетные вырезки, лежавшие перед ней. – Он вполне живехонький на этой фотографии.

Асад пожал плечами:

– Это была моя самая большая ошибка. Мы ушли, когда он был при смерти, но мы не прикончили его.

– А твоя жена и дети?

– Я очень тщательно искал, но Фаллуджа – большой город, они как сквозь землю провалились. Я потратил все свои деньги на подкупы, чтобы что-то узнать, но это не помогло. И тут вмешалась делегация ООН. До них дошла информация о случившемся, и они отправили меня домой. Мое пребывание здесь было взрывоопасным, так они объяснили.

– Но ты знал, что Галиб жив, до того, как увидел его на этих фотографиях? – спросила Роза.

– Да. Прошло не очень много времени после возвращения в Данию, как мой тесть связался со мной через скайп и сказал, что дела плохи. Что Абдул-Азим, как его тогда называли, выжил, а Марва и дочери у него в заложниках. Мой тесть хотел, чтобы я вернулся и сдался, тогда они стали бы свободными, и я, конечно, задумался об этом. Но они убили старшего брата Марвы, это разбило сердце тестю, он возненавидел негодяя и изменил свое решение.

– Он больше не советовал возвращаться? – спросила она.

– Он сказал, что делом моей жизни должна стать месть Галибу: мне нужно найти и убить его. Он считал, что это единственный способ вернуть девочек.

– С тех пор прошло шестнадцать лет, почему так долго?

– Когда в 2003 году схватили Саддама Хусейна, в Ираке все развалилось. Многие сунниты ушли в подполье. Фаллуджа была подвергнута бомбардировкам. Я узнал, что Галиб перешел в суннитское ополчение, получил повышение и перебрался в Сирию. И тогда я потерял надежду когда-либо увидеть свою семью.

– Кто это тебе сказал?

– Он сам. Он послал письмо моему тестю, которое тот должен был передать мне.

– И что там было написано?

Возникла та пауза, которую так хорошо знал Карл по своим поездкам к родственникам жертв дорожно-транспортных происшествий. От момента, когда ему открывали входную дверь, и до момента, когда осознание безмерной катастрофы отражалось на лицах родственников, мир словно замирал. Таким был сейчас и взгляд Асада, и пауза, за которую он спрятался, была такой же душераздирающей. Сколько времени прошло с тех пор, как он последний раз произнес то, что там написано? Каких усилий стоило Асаду не думать об этом каждую секунду жизни? Ответ можно было отчетливо прочитать у него на лице.

Об этом письме Галиба он явно никогда не рассказывал другим людям.

Асад несколько раз откашлялся.

– Что там было написано? – Он снова помедлил. Посмотрел в потолок блестящими глазами и проглотил слюну. Потом наклонился вперед, глубоко вдохнул и положил руки на колени, словно заряжая всю систему адреналином. – Там было написано, что он позаботился избавить Марву от нашего третьего ребенка, что после этого он каждый день насиловал Марву и моих дочерей и что сразу после родов он убивал новорожденных. Что он ждал меня и что он гарантирует мне: конец мой будет ужасным.

Все трое сидели, не смея сказать ни слова, и смотрели на Асада.

– Вероятно, именно это он хочет осуществить сейчас, – тихо сказал он минуту спустя. – А я-то думал, что их уже нет в живых.

Карл был потрясен. И над этим человеком он много раз подшучивал? Вместе с ним они столько хохотали и обсуждали насущные проблемы? Его прошлое было таким тяжелым, что Карл вообще не понимал, как он мог жить.

Карл представил себе свою любимую Мону с новорожденным на руках. Его первым ребенком. Эта хрупкая жизнь, чуждая ужасам мира, которую он всеми силами хотел защитить от действительности. Но мир был жесток, и эта история…

Карл посмотрел Кучерявому прямо в глаза. Каким образом Асаду удалось себя сохранить, оставшись полноценным человеком? Но может быть, он вовсе и не был полноценным. Может быть, это была лишь игра, видимость.

Карл открыл ящик стола и стал искать сигареты, которые, как он знал, там лежали. И хотя коллеги и Мона не одобряли его курения, сейчас это было единственным, что могло вывести его из состояния паралича.

– Не хлопочи, Карл, – сказала Роза. – Если ты ищешь сигареты, то тебе придется обратиться на Западный мусоросжигательный завод. Боюсь, что от них остался лишь дым, so to speak[24].

Она улыбнулась. И Карл решил, что эту улыбку он ей еще припомнит. Потом он повернулся к Асаду.

– Послушай меня, дружок, – произнес он. – Сейчас я поднимусь к Маркусу и объясню ему, почему мы здесь собрались, причем одновременно, и попрошу все те отгулы, которые мы накопили за предыдущие годы. Также сообщу ему, что нам потребуется компенсация транспортных расходов и суточные. Итак, давайте договоримся, что для начала мы возьмем четырнадцать дней?

23

Хоан

День одиннадцатый

Хоан увидел свое отчетливое отражение в стекле, когда прислонился к окну и посмотрел на белые вагоны поездов «Интерсити», стоявшие на других путях мюнхенского вокзала.

«Хорошо выглядишь, Хоан», – прошептал он. Разве события последних дней не сделали черты его лица более мужественными, взгляд более пронзительным, а брови более темными? Все так и было. Когда он вернется назад, то пустится во все тяжкие. Он будет сидеть в пляжном ресторане «Xup, xup» в районе Барселонеты, небрежно держа бокал вина в руке, и наблюдать за проходящими женщинами. И если наберется терпения, то ему выпадет хороший улов, и там уж… Хоан усмехнулся. Он чувствовал себя заново рожденным.

Хоан скользнул взглядом по купе первого класса и улыбнулся самому себе, открыл лэптоп на столе и ответил на приветствия энергичных молчаливых бизнесменов, сидевших вокруг и погруженных в лэптопы и бумаги. За ничтожные четыре евро сверху за место в дневном поезде в купе первого класса он поднялся до уровня, ниже которого он больше не намерен опускаться. И вот теперь сидел здесь, человек, который напишет самый яркий репортаж нашего времени. И вскоре именно его, Хоана Айгуадэра, люди будут вспоминать как того, кто предотвратил катастрофу, причем с риском для собственной жизни.

«С риском для собственной жизни» – вот чем он запомнится в этом мире. Рыцарь на белом коне, кавалерия, подоспевшая в последнюю минуту, голландский мальчик, заткнувший пальцем дыру в дамбе[25], – вот что будут о нем говорить. Потому что без него погибли бы люди. Европа погрузилась бы в хаос. Если бы планы Галиба были реализованы, города опустели бы, мужчины и женщины попрятались бы в свою скорлупу, а дети перестали бы ходить в школу…

Вот так все выглядело бы. И конечно, служба безопасности Германии заслужила бы похвалы, но кто дал ей информацию, на основе которой они работали?

Да, опять же он, Хоан Айгуадэр. И, как часто бывало на протяжении последних дней, он с благодарностью вспомнил о жертве 2117.

Он наклонился над лэптопом и на секунду задумался о завтрашней статье, когда мужчина с синим платком на шее и в просторном зимнем пальто сел на место рядом с ним по другую сторону прохода.

Хоан вежливо кивнул ему и в ответ получил любезную улыбку, но не такую, к которой все привыкли, нет. Так, по-видимому, улыбаются пассажиры первого класса, решил он. Люди здесь уважают друг друга, исходя из того, что они собой представляют. И Хоан улыбнулся в ответ.

Это был красивый, довольно смуглый мужчина. «Наверняка итальянец», – подумал Хоан, глядя на его обувь. Когда в будущем он появится в ресторане «Xup, xup», на нем будет обувь такого же класса. Конечно, она дорогая, но если «Орес дель диа» не будет платить ему достойно, то заплатят другие, в этом он был абсолютно уверен, потому что в Каталонии было много газет. Ну а если поступит предложение из Мадрида, он его примет? Хоан едва не рассмеялся. Конечно примет, он был не таким уж фанатичным каталонцем.

Перевод видеозаписи с мобильника Варберга он сделал в центре города; переводчик сначала покачал головой и отказался завершить работу до десяти часов утра. Но Хоан настоял, после чего человек потребовал сверх обычной таксы еще двести евро. Хоан не согласился. Он объяснил, что текст абсолютно не стоил таких денег и был всего-навсего пробным для артистов в телесериале, а ему забыли дать английский текст. Они сговорились на сумме в сто евро сверх обычной цены, но никакой гарантии относительно точности перевода Хоан не получил, поскольку звук на видеозаписи был слишком неотчетливым.

Каких бы неточностей не было в переводе, текст свидетельствовал, что Галиб был террористом, что он долгие годы сражался в рядах джихадистов в Ираке и Сирии и со временем стал занимать руководящие должности в этой организации. Сейчас условия изменились; он получал другие задания, которые, как и раньше, означали хаос и несчастья везде, где он появлялся. Хотя установить подробности было невозможно, из диалога следовало, что все было распланировано до малейших деталей. Все только ждали его приказов, а Франкфурту и Берлину предстояло пережить ужасные события.

Хоан положил на стол план Франкфурта, купленный в газетном киоске на вокзале. Галиб и его подручный Хамид упоминали о большом теракте на площади во Франкфурте. Но где именно – на Рёмерберг, Ратенауплац, Гётеплац или на какой-то другой, – было непонятно. Говорилось, что площадь большая и открытая, но какая именно, если их так много?

Хоан оторвался от плана и поймал взгляд человека, сидевшего по другую сторону прохода. Похоже, парень внимательно следил за тем, что он делает.

– Вы турист? – спросил он Хоана на английском языке, который явно был для него чужим.

– Да, можно и так сказать, – кратко ответил Хоан и отвел взгляд.

Насколько он мог понять перевод, Галиб не собирался лично принимать участия в терактах, в отличие от Хамида. Во всяком случае, тому хорошо были известны все детали.

– Простите, я решил, что вы, возможно, планируете свой маршрут по городу, – продолжил мужчина и указал на перевод и карту города. – Рекомендую вам в первую очередь сходить на Рёмерберг. Это, определенно, самая уютная и лучше всего сохранившаяся площадь.

Хоан не мог сказать, по какой причине, но только ему уже не казалось теперь, что этот человек – итальянец. Он поблагодарил за информацию и убрал карту и записи.

Когда поезд подъехал к Нюрнбергу, где предстояла пересадка на другой поезд, Хоан за час работы написал что-то без всякого вдохновения.

«Черт побери, – прошептал он. – Как вообще можно легко и красиво писать, когда за тобой непрерывно следят и контролируют все, что ты делаешь? Если слушать директивы со всех сторон, о чем вообще можно написать, кроме повторения уже сказанного? Кроме того, если вдруг обнаружится, что он знает о разговоре Галиба и Хамида, то и немецкая служба безопасности, и Галиб устроят на него охоту. Герберт Вебер тут же сконструирует обвинение в убийстве, а Галиб предстанет перед ним с острым ножом. С другой стороны, если он будет себя ограничивать, то упустит момент и потеряет поддержку редактора. Собственно говоря, Хоан надеялся, что можно будет как-то лавировать между двух огней, но сейчас это казалось невозможным.

Хоан смотрел в окно, но ничего не видел. Если он все еще хочет быть знаменитым и уважаемым репортером, сидеть в «Xup, xup» и поглядывать на женщин, то другого пути у него нет. Ему надо писать то, что ему хочется, черт возьми, даже если это очень опасно. К своему удивлению, Хоан понял, что мужества для этого у него хватает. И за это тоже он должен был благодарить жертву двадцать один семнадцать.

Хоан открыл лэптоп и начал править текст. Сначала общий заголовок. Потом подзаголовки. Все имена назывались, убийство фотографа в Мюнхене подробно описывалось, в том числе кровь, по которой он ходил, город, в который он ехал, человек, которого он пробовал задержать, прежде чем было совершено убийство.

Поезд стал замедлять ход, а потом остановился. Хоан дошел до того места в своем тексте, что надо было решить, писать ли о встрече со службой безопасности и не в последнюю очередь об обнаружении видеофайла в мобильнике фотографа.

«Об этом я подумаю после пересадки», – сказал себе Хоан и хотел положить лэптоп в сумку, когда пассажир, сидевший по другую сторону от прохода, наклонился над ним и с улыбкой шепнул ему на ухо, что хочет поблагодарить за массу полезных сведений, которые он от него получил.

Прошли доли секунды, прежде чем Хоан рефлекторно повернул голову к мужчине в зимнем пальто, который сидел рядом с ним. Тот в несколько прыжков одолел проход и исчез на перроне.

Все последующие двадцать семь минут, проведенные в Нюрнберге до отправления поезда во Франкфурт, Хоана мучали вопросы. За какие полезные сведения его только что поблагодарил мужчина? На таком расстоянии он никак не мог прочитать то, что писал Хоан, и никакая дедукция не могла подсказать ему, почему Хоан сидел в этом поезде и по какому делу ехал во Франкфурт. Он не спрашивал о его профессии или о том, откуда он едет. Скорее всего, он предположил, что Хоан едет во Франкфурт-на-Майне только потому, что перед ним лежала карта этого города.

Но все-таки что-то было не так. Черт возьми, кто этот человек? Враг или друг? Журналист, который хотел перехватить его историю, или подручный Галиба? Хоан, обливаясь потом, бродил в ожидании поезда по перронам и пытался найти ответ на эти вопросы. Куда девался тот человек, почему он так спешил уйти? Может быть, это скрытый намек, что служба безопасности не теряет его из виду, что не только навигатор GPS контролирует его местопребывание? Сам он на это очень надеялся.

Купе первого класса в поезде, следующем во Франкфурт, было похоже на предыдущее. Прекрасные условия для работы, серьезные пассажиры в костюмах и тишина, которая дает душевный покой, позволяющий планировать и думать. Во Франкфурте он поселится в центре, чтобы расстояние до средних и больших площадей, которые он хотел осмотреть, было минимальным. Хоан предполагал действовать системно, изучить все места и не в последнюю очередь их потенциал для совершения терактов. И возможно, ему удастся заглянуть в будущее. Вопрос был только в том, когда это будущее начнется. В принципе, катастрофа может произойти еще до того, как он приедет во Франкфурт. У Галиба и Хамида был запас времени.

Хоан вынул лэптоп и пробежал глазами свою статью.

«Они, конечно, не обрадуются в Bundesnachrichtendienst[26], если я изложу все эти факты и начну заниматься предсказаниями, – подумал Хоан. – Но разве общественный долг журналиста не в том, чтобы оповещать и предостерегать, если у него есть информация о будущих катастрофах, независимо от того, что думает по этому поводу разведка?»

Совершенно ясно, что человек со шрамами на лице желал, чтобы статьи, которые Хоан посылал в свою газету, сеяли панику и страх, но как бы он отреагировал, если бы Хоан своей статьей для завтрашнего номера смешал все его планы? Что бы он сделал? Воспользовался бы возможностью создать ложное чувство спокойствия и перенес бы теракт туда, где его меньше всего ждут?

Хоан попытался подвести итог. В данный момент Галиб, по-видимому, не знает, где он находится. Если он будет очень осторожным, то что помешает ему послать свою статью со всеми точными данными в «Орес дель диа»? Похоже, ничто. Но проблема была в том, что он не знал некоторых существенных фактов. Где сейчас Галиб и что делают он и его люди? Хоан знал только, что этот опасный человек, вероятно, находится в одном из самых оживленных мегаполисов Германии и что он, не считаясь ни с чем, будет идти к своей цели.

Некоторое время Хоан взвешивал все «за» и «против», когда в купе вошел человек и встал у его столика.

– Хоан Айгуадэр? – вежливо спросил он.

Хоан поднял брови и посмотрел на невысокого мужчину плотного телосложения, который для этого времени года был странно загорелым.

– Да, а кто вы? – спросил он.

– Мне всего лишь нужно передать вам вот это, – сказал мужчина и протянул ему конверт. Затем он приподнял шляпу, извинился, что помешал, перед сидевшими рядом и вышел.

Конверт был совершенно обычным, в отличие от послания.

Письмо гласило:

Откуда ты узнал, что ехать надо во Франкфурт? И как ты оказался в полиции минувшей ночью? Разве я не велел тебе держаться от них подальше? Мы знаем обо всем, что ты делаешь, Хоан Айгуадэр, поэтому берегись. Один неверный шаг – и на этом игра закончится. Во Франкфурте ты узнаешь как.

Хоан чуть не задохнулся. «Один неверный шаг – и на этом все, игра закончится» – так было написано. «Закончится» в данном случае означало что-то одно абсолютное и бесповоротное, он нисколько в этом не сомневался. «Закончится» – это перерезанное горло. Это плен и пытки. И на этом всё.

«Что мне делать? – в отчаянии подумал он. – Выпрыгнуть из поезда до станции?»

Он сжал в руке мобильник. Если он позвонит Герберту Веберу в службу безопасности, то они решат, что он им больше не нужен. Он станет подозреваемым, попадет в камеру предварительного заключения вплоть до завершения дела, и развеются все мечты о величии и охоте на женщин на пляже в Барселоне. Одним махом он превратится в нуль, отправится назад в свое безрадостное прошлое, с которым он пару дней назад, казалось, расстался навсегда.

Хоан еще раз перечитал записку. Разве «закончится» означает что-то еще, кроме смерти?

Мозг Хоана работал на полных оборотах. Выпрыгнуть сейчас, когда поезд мчится с бешеной скоростью? Нет! Выпрыгнуть, когда они будут приближаться к вокзалу, может быть, но когда? Центральный вокзал во Франкфурте, кажется, был одним из самых посещаемых во всем мире? Если он выпрыгнет, то разобьется о рельсы или попадет под другой поезд. А если он будет ехать с открытой дверью, подъезжая к перрону в ожидании удобного момента, то подручные Галиба, которые, как он теперь знал, следят за ним, схватят его. И звонить в немецкую службу безопасности он не может, так как все еще хочет писать свои репортажи, в этом он не сомневался. Но может быть, дернуть стоп-кран и выпрыгнуть раньше, чем его схватят?

Хоан посмотрел вокруг себя. Пройдет не более пяти секунд, прежде чем эти сильные и решительные мужчины, сидящие рядом, схватят его, так что это чистая утопия. Ну и что, если его схватят люди из купе? Разве обычная полиция не будет ждать его на перроне? Конечно будет, потому что останавливать поезд без причины уголовно наказуемо, все это знают.

А если у Галиба в поезде есть свои люди, помимо того, который принес письмо, и они почуяли неладное? Может быть, они как раз и сидят в его купе и наблюдают за ним? В таком случае почему бы им не убить его тихо и незаметно, вколов порцию яда, и тут же уйти?

«Умерь свою фантазию», – сказал себе Хоан, сжал кулаки и попытался успокоиться. Если смотреть на ситуацию трезво, почему люди Галиба дали ему это письмо, если собирались его убить? Непонятно. В то же время Хоан не собирался ждать, что ответ придет сам по себе. Смерть, пытки, похищение, что бы там ни было, ему надо бежать.

Он посмотрел на географическую карту, выбирая место. Между Нюрнбергом и Франкфуртом-на-Майне было много городков, но только одно место, где, по его представлениям, поезд мог остановиться при чрезвычайных обстоятельствах, и это был Вюрцбург.

«Что-то я о нем слышал», – подумал он и стал гуглить. Сто тридцать тысяч жителей, много больниц и клиник, звучит прекрасно.

Хоан облегченно вздохнул, спокойно встал, закрыл лэптоп, надел через голову сумку, положил все бумаги и компьютер в нее, оделся и сунул мобильник во внутренний карман.

– О-о-о-ой! – вдруг застонал он и схватился за грудь. Снова застонал, откинул голову, закатил глаза, зашатался и рефлекторно схватился за что-то, чтобы не упасть.

Как и ожидалось, все в купе отвлеклись от своих дел, некоторые вскочили и стали поддерживать его.

– Есть доктор в поезде? – крикнул один, никто не ответил.

– Это сердце? У вас есть таблетки, где они? – спросил другой.

Хоан не ответил.

«Через несколько секунд они вызовут персонал, все идет как надо», – подумал Хоан. Они остановятся в Вюрцбурге, его передадут в машину «скорой помощи». А когда приедут в больницу, его уже и след простыл, пусть там думают что хотят.

Хоан съехал на пол и распластался на спине с закрытыми глазами, что вызвало смятение всех присутствующих. Кто-то выбежал из двери, кто-то стал рыться у него в карманах в поисках таблеток, которых там никогда не было.

На самом деле очень приятно быть окруженным такой заботой, поэтому Хоан позволил потоку нести себя и только неглубоко и незаметно для остальных дышал.

Однако он не мог предусмотреть всего. Ведь если у человека наблюдаются признаки сердечного приступа, то никто, независимо от компетенции в данной области, не будет ждать. Люди начнут применять самые действенные средства. И рядом с ним вдруг оказался гигант, стоящий на коленях.

Хоан пришел в ужас, когда почувствовал первый нажим, вес гиганта на ребрах и его жаркое дыхание у своих губ.

– О-ах! – пожаловались его внутренности, когда ребра затрещали. Еще секунда, и он сбросит маску.

– У меня есть вот эта штука, – крикнул голос. Хоан сквозь ресницы увидел силуэт человека в форме проводника, который наклонился над ним с решительностью во взоре, а второй задрал его рубашку до плеч.

– А ты раньше это делал? – спросил кто-то.

Когда Хоан услышал ответ проводника: «Да, я прошел курсы» – и понял, что тот собирается делать, протестовать было уже поздно. От удара дефибриллятора все его тело тряхнуло, нервные окончания взорвались, давление из области сердца комком перепрыгнуло к горлу, и этот комок невозможно было проглотить. Следующим разрядом Хоана подбросило как стальной пружиной, и потом тело его рухнуло на пол затылком вниз.

Хоан успел лишь услышать крик: «Mein Gott»[27], затем мир почернел и исчез.

24

Александр

День десятый

Ночь была отвратительной. Александр несколько часов пытался запустить игру, но ничего не получалось. После каждого шага вперед его тут же отбрасывало на два шага назад.

Александр кулаком лупил по клавиатуре, и, понятное дело, ничего хорошего из этого не выходило, тогда его пальцы начинали плясать на мышке, но это тоже не помогало. С большими сомнениями он принял радикальное решение и вышел из игры, чтобы проверить состояние компьютера. Как он и подозревал, перспективы оказались мрачными; он играл всего лишь несколько часов, но компьютер раскалился и попал в красную зону. Может быть, он обращался с ним слишком уж небрежно, отчего «материнка» поизносилась, хотя звучало это по-идиотски. Компьютер прослужил ему двенадцать месяцев, срок гарантии – три года, но если он отдаст его в ремонт, то когда получит обратно?

«Спокойно, так бывает», – утешал он себя, ожидая, когда компьютер остынет. Может быть, он заработает и все вернется в норму. Но вот если и охлаждение не поможет, что тогда? При одной лишь мысли об этом Александр с остервенением стал грызть ногти, выступила кровь, а ноги застучали по ковру, как барабанные палочки по барабану.

Секунды тянулись бесконечно долго.

По прошествии двадцати минут компьютер в меру охладился, Александр включил его и уставился на экран.

«Ну давай же, давай!» – бормотал он, подмышки у него взмокли от пота, но ничего не происходило. Правда, в середине экрана появился маленький белый четырехугольник, но это было все. Система казалась мертвой. От досады он заплакал.

Затем попытался подергать провода, снова включил компьютер. И по-прежнему ничего не происходило.

Александр готов был выпрыгнуть из окна.

Он мгновенно проснулся от гадкого ощущения, что мир его рухнул. Дрожащими пальцами нажал на кнопку включения и быстро понял, что все по-прежнему дерьмово. Его драгоценный геймер-комп умер.

«Хорошо, что игра лежит на внешнем винчестере», – успокоил он себя и посмотрел на фотографию мертвой женщины на стене.

– Извини, что я сжег мой комп, – сказал он, обращаясь к фотографии. – Но ты успокойся, я найду выход из положения. У моего отца есть лэптоп, который я помогал ему покупать. Не такой быстрый, как мой Shark Gaming, но FPS достаточно высокая. – Он улыбнулся. – Да, ты права, я попросту обманул этого идиота. Он не знал, что покупать, и, уж конечно, не знал, почему комп стоит вдвое дороже, чем он предполагал.

Александр посмеялся, потом покачал головой.

– Да, извини, я разговорился. А ты ведь, понятное дело, не знаешь, что такое FPS. Это расшифровывается как Frames Per Second[28], и если она больше шестидесяти, значит можно играть.

Он еще раз улыбнулся. Видеокарта в Lenovo его отца была довольно хорошей, FPS равна семидесяти, так что дело пойдет. Родители скоро отправятся на работу, тогда он выйдет из своей комнаты и возьмет его. Пароль был ему известен, он же сам его выбрал. Александр улыбнулся. Отец, уж конечно, рассвирепеет, но что он может сделать? Поцарапать лак на двери?

За серыми шторами Александр видел слабый свет начинающегося дня, а за дверью родители следовали своему обычному утреннему ритуалу с шарканьем шлепанцев, криками друг на друга, стуком всяких предметов. Через десять минут они уйдут, наступит тишина, он выйдет и возьмет себе отцовский лэптоп, который стоит в его кабинете, подсоединит к винчестеру, клавиатуре, мыши и экрану и продолжит свою игру. Как только система наберет обороты, он добьется всех запланированных побед.

– Александр! – крикнула мать в коридоре. – Я ухожу. Поеду на конференцию в Лугано, ты знаешь. Как всегда, я положила полуфабрикаты в морозильник для тебя и для папы. И вот еще! Сделай мне в виде исключения подарок: выходи, когда меня не будет, ладно? Я буду рада.

Лугано! Александр хмыкнул. Еще одна причина, по которой он ненавидел этих лицемеров. Годами она устраивает этот номер с конференцией, и отец в такие дни практически не бывает дома. Почему они не могут просто сказать, что трахаются с другими? Он их ненавидел.

Александр приложился ухом к двери: не слышно ни звука. Отец, видимо, уже ушел, но на всякий случай Александр подождал еще десять минут, потом снял стальной трос с радиатора центрального отопления.

В коридоре еще больше, чем всегда, пахло мерзкими духами и обманом. Ему стало тошно. Ничего, скоро со всем этим будет покончено, но сначала нужно завершить игру и добраться до номера 2117.

И вот уж тогда его увидят все.

Обычно он сначала завтракал, опорожнял горшок и так далее, но мысль о том, что могут возникнуть проблемы с переносом компьютера, заставила его пройти мимо кухни прямо в кабинет отца.

Секунду он постоял перед отцовским письменным столом, пытаясь сообразить, что делать, если с этим компом ничего не выйдет. Примерно год тому назад один из его компаньонов в Бостоне столкнулся с подобной проблемой в какой-то игре, которой был занят несколько лет. Когда компьютер сгорел, этот чертов идиот впал в ступор и объявил, что покончит жизнь самоубийством.

Александр покачал головой: это попросту глупость и бессмыслица. Самоубийство, ха! Ну уж нет, когда придет такой час, нужно будет прихватить с собой в ад побольше людей.

Только он отсоединил провода, как над письменным столом возникла тень и кто-то железной рукой вцепился в его плечо.

– Ну вот я и поймал тебя! – резко сказал хорошо знакомый ему голос.

Он не успел обернуться, как отец стал его трясти, как жалкого сосунка.

– Что ты тут делаешь? – крикнул отец. – Ты что же, всерьез думал, что можешь меня безнаказанно обворовывать, и это помимо всех других мерзостей, которые ты вытворяешь, Александр? Ты так думал, так?

Александр не ответил. Он позволял себя дергать и трясти, а что еще он мог предпринять здесь и сейчас? Пообещать, что больше не будет, сказать, что это была шутка? Черта с два.

– Я тебя не выпущу, пока мы не разберемся во всем этом безобразии, которое ты тут устроил, – продолжал отец.

Уже много недель Александр не был так близко от отца, его землистой кожи, тошнотворного дыхания и запаха стариковского тела. Как вообще можно было прожить целую жизнь под одной крышей с этим смехотворным человеком, понять этого он не мог. Но сейчас он положит этому конец.

– Ты только посмотри вокруг себя, – шипел отец, заталкивая его в комнату. – Это благодарность за нашу заботу, за то, что мы подарили тебе эту комнату? Это же свинарник. Думаешь, мы тебя этому учили, так, по-твоему? – крикнул он и пнул несколько пустых банок из-под колы. – Тут ведь дышать нельзя – такая вонь стоит. Посмотри вокруг, Александр. Весь этот хлам, о чем он говорит? Что ты в здравом уме? А, что? Тогда ты сам скажи, почему нам стыдно за тебя? За каким дьяволом нам такой сын?

– Да ты не огорчайся, – сказал Александр, выскальзывая из рук отца. – Черт тебя побери, ты освободишься от меня раньше, чем ты думаешь.

Отец отступил на шаг назад и посмотрел на него, как будто получил пощечину.

– Освобожусь от тебя?! За такое предложение я тебе очень благодарен, – холодно сказал он, немного подумав. И вынул из кармана бумажник. – Вот, бери. И лучше, если ты уйдешь прямо сейчас, чтобы нам не пришлось ждать, когда господин соблаговолит удалиться. Найдешь себе какой-нибудь молодежный приют, а здесь тебе больше нет места.

Он обернулся к двери и увидел стальной трос, висевший на ручке.

– Ах, вот что, – констатировал он и примерил расстояние до радиатора. Потом снял трос с ручки и обмотал вокруг руки. – Вот так! Все, замуровываться больше не будешь, понятно? Собирай свое барахло. Если тебе еще что-то надо, бери что хочешь, я думаю, мама переживет, когда вернется из поездки.

– Ты хочешь сказать, когда кончит трахаться с тем, кто ее больше устраивает, чем ты? Это ты хочешь сказать?

Александр и раньше видел, каким белым могло стать лицо его отца. Так бывало перед тем, как его начинали бить, и обычно это пугало его, но в этот раз ему было в высшей степени безразлично. Удар последовал тут же, – казалось, несильный, хотя, по правде говоря, это было не так, – потом второй и третий. И росло удовлетворение от того, что, судя по глазам, отец все больше приходил в отчаяние: он не мог больше его запугать. Соотношение сил изменилось навсегда.

– Ты безумец, – выдохнул отец, отступая. – Безумец!

Александр кивнул. «Может, он и прав, кто знает?» – подумал он, под аккомпанемент ругательств отца поднимая с пола свою одежду и медленно подбираясь к самурайскому мечу, висевшему на стене.

Когда Александр снял меч, отец расхохотался:

– Ха-ха, ты что же, всерьез думаешь взять меч с собой в приют? Ты настолько тупой? У тебя дела идут хуже, чем я думал.

И его злобное лицо исказилось усмешкой, которая застыла в момент, когда Александр вынул меч из ножен.

Эта усмешка осталась навеки, когда отрубленная голова мягко упала на кровать Александра.

Он посмотрел на газетную вырезку на стене и улыбнулся.

– Итак, мы приступили, – прошептал он.

«Это был первый», – подумал он, положив тяжелую голову отца в камеру глубокой заморозки, тело он перетащил в пристройку к стиральной машине, надев на шею пластиковый пакет, чтобы было поменьше крови.

– Полежи здесь, папаша, – сказал он и натянул мешки для мусора на обезглавленное тело. Заклеил дыры клейкой лентой, и теперь тело могло лежать так годами, не распространяя вони по всему дому.

Александр удовлетворенно кивнул и сдвинул узел поближе к стиральной машине, чтобы на полу осталось место для матери, когда она пожелает вернуться домой.

Все его тело дрожало от радости, пока он нес аппаратуру отца в свою комнату. Он осуществил то, что задумал, и это было легко. Он сможет сделать это снова. И снова. И снова.

Потом он соединил все проводами и включил систему. Как ни странно, больше не было опасений, что она не заработает, потому что все в порядке.

С этого момента все у него будет получаться.

И когда он убедился, что Lenovo замурлыкал, как кошка, и игра мгновенно загрузилась, он проскочил полностью один цикл без малейших проблем.

«Пора докладывать», – подумал он, достал мобильник и позвонил по обычному номеру.

Полицейский, который назвал себя Гордоном, был раздраженным и уставшим, но, услышав, с кем говорит, сразу изменил тон.

– Вот что! – решил подразнить его Александр. – До победы двадцать один семнадцать я еще не дошел, но должен тебе сказать, что счет открыт.

Он почти воочию видел, как в голове полицейского крутится вопросительный знак. Со смеху можно умереть.

– Какой счет? – поступил ожидаемый вопрос. – Ты стреляешь в число двадцать один семнадцать, правда? Это трудно?

Александр расхохотался:

– Трудно, ха-ха. LOL[29]. Ты даже представить себе не можешь, что трудно, а что не трудно, ведь не можешь, а, фараон тупоголовый? – Он считал секунды, пока его слушатель переваривал оскорбление. На этот раз времени ушло больше, чем он предполагал.

– Да-да, возможно, я этого не представляю, – ответил тот. – Но зато скажу тебе, мы знаем, что означает число двадцать один семнадцать. Это номер жертвы, которую несколько дней назад вынесло на берег в Айя-Напе, правда? Скажи мне, почему эта старая женщина так много значит для тебя?

Александр обмер. Как они узнали? Он оглянулся. Он что-то упустил? Забыл поменять одноразовые карты в телефоне? Им удалось вычислить айпи-адрес его компьютера? Или что-то еще, о чем он не знает? Но как? Это ведь невозможно.

– О чем ты тут растрепался? – ответил он, чувствуя, как теряет уверенность.

– Немедленно заканчивай эту игру, – послышалось в трубке. – Иначе мы сами приедем к тебе и поможем, понял?

Секундная пауза.

– Too bad[30], слишком поздно, – ответил Александр.

– Слишком поздно? Никогда не может быть слишком поздно, – произнес полицейский.

– Неужели? Тогда скажи это голове моего отца, которая лежит и усмехается сейчас в морозильной камере. Это уже не игра. – И он положил трубку.

25

Гордон

День десятый

– Смерть является идеальной приправой к жизни, это как каперсы к венскому шницелю, – всегда шутил отец Гордона вплоть до того печального дня, когда его отправили в хоспис, парализованного, поседевшего, с пластиковыми трубками, подключенными ко всем отверстиям.

Шутка была так себе.

В отличие от отца, Гордон смотрел на это иначе. Для него осознание смерти стало вечным кошмаром жизни и источником горя. Он целыми днями пытался понять, почему Ларс Бьорн, который значил для него так много, должен был умереть столь внезапно. И пока вопрос оставался без ответа, он минимум двадцать раз на дню проверял свой пульс в ожидании того дня, когда сердце вдруг остановится. И все остальное остановится следом. Медленно, но неуклонно страх перед последним ударом сердца захватывал его все больше. Мысли о смерти мучили его днем и ночью, а кроме того, он стал ощущать физическую боль в груди.

«Правильно ли я дышу ночью? – спрашивал он себя. – Если мой пульс в состоянии покоя равен восьмидесяти, не изнашивается ли от этого сердце?»

Мысль о судьбе, которой не избежать и которая в любой момент может обрушиться на него, приводила его в ужас.

С тех пор как смерть поселилась в глазах Асада, лучше не стало. Раньше Асад всегда ходил с улыбкой на губах или иронической отстраненностью от жизненных невзгод. Все изменилось после смерти братьев Бьорн и печальных известий о его семье. Гордон хорошо понимал, как Асад, при всей своей внешней невозмутимости, оценивал события последних дней. И никто из слышавших его рассказ не сомневался, что он готовится убить Галиба за страдания своей семьи и прекрасно понимает при этом, что такая же участь может постичь и его самого.

И вот Гордон сидел на своем привычном конторском стуле с грустными мыслями о жизни и смерти, время от времени измеряя пульс, чтобы быть уверенным, что все в порядке. Зрелище было жалкое.

Затем он встал и несколько раз обошел вокруг стола. Здесь, в отделе «Q», все текущие операции были отражены на стендах с заметками, выписками из документов и фотографиями. Наводящее ужас место, где всякие размышления о собственном самочувствии полагалось посылать к черту. И тем не менее его занимали именно такие мысли. Он думал, не попрыгать ли на месте, не отжаться ли пятьдесят раз, ведь тогда все будет хорошо и смерть с позором отступится от него.

Гордон успел отжаться от пола десять раз и уже обливался потом, когда зазвонил телефон.

– Алло, – раздался голос.

Достаточно было одного слова, чтобы Гордон понял: это тот парень, который собрался убивать людей.

– Ну да, это опять я, фараон, – сказал парень.

Словно кукла-марионетка, Гордон потянулся к телефону и нажал на кнопку записи.

Голос парня казался неприятно самодовольным и даже ликующим.

«Сейчас я спрошу, как его имя и как называется игра», – подумал Гордон. В соответствии с планом он должен быть дружелюбным и понимающим. Но до этого не дошло, тон парня стал наглым и высокомерным. А когда вдобавок он стал издеваться над Гордоном, тот больше не смог сдерживаться и сделал мощный выпад.

Совершенно явно, что парня выбило из колеи, когда Гордон сказал, откуда появилось число двадцать один семнадцать. Но это было ничто по сравнению с шоком, который испытал Гордон, когда звонивший сообщил, что отрубил голову своему отцу и положил ее в морозильник. Потом тот бросил трубку.

Гордона затрясло. Впервые в своей не такой уж короткой жизни он разговаривал с убийцей. С маньяком, который прямо заявлял, что будет убивать и дальше. Думать об этом было страшно, потому что Карл, Роза и Асад уедут искать семью Асада. И вся ответственность ляжет именно на него, именно ему предстоит решать вопросы жизни и смерти. А что, если он не справится?

Пульс зачастил как бешеный. Гордон тяжело опустился на конторский стул, опустив голову на колени, и стал умолять, чтобы телефон никогда больше не звонил. Он мог, конечно, выдернуть провод из розетки, но тогда не будет никаких сомнений, по чьей вине все это случилось, если поступят сообщения о парне, который устроил резню на улице.

О боже! Что делать?

Все четверо сидели в кабинете Карла и слушали запись разговора в абсолютной тишине, словно в могиле. Даже Карл был серьезным.

– И что вы думаете? – спросил потом Карл. – Он это сделал? Отрубил голову отцу?

Роза посмотрела на Гордона и кивнула:

– Он звонил тебе несколько раз и раньше, но теперь заметны сильные колебания эмоционального состояния. Я хочу сказать, он сначала смеялся над тобой, а перед тем как бросить трубку, разозлился. Голос стал слабым, когда ты сказал, что знаешь, откуда появилось это число. Да неужели ты сам не понимаешь, что он говорит правду, Гордон?

– М-да, – произнес Гордон. – В таком случае придется согласиться, что это не фантазии. И все, что он говорит, имеет отношение к реальности. Что скажут остальные?

Карл и Асад переглянулись.

– Я что-то сделал не так? – осторожно спросил Гордон.

Карл похлопал его по руке:

– Мы только сейчас поняли, с чем столкнулись, и по-другому действовать ты не мог, Гордон. Не переживай. Хорошо, что ты вопреки всему проявил выдержку.

Гордон облегченно вздохнул.

– Боюсь, что я не справлюсь, – сказал он. – Я не хочу стать причиной чей-то смерти.

– Ничего-ничего, дружок. Отнесемся к этому спокойно и проанализируем, что мы сейчас услышали, – произнес Карл, откидываясь на конторском стуле. – Парень живет в квартире или в отдельном доме, что скажете?

– Он живет в доме, – уверенно ответил Асад.

– Да, – добавила Роза. – Он упомянул не холодильник, а морозильную камеру. Кому придет в голову держать в квартире этого мастодонта?

– В точку.

Карл улыбнулся, а Гордон ничего не понял. Что меняется, если парень живет не в квартире, а в доме? Им придется обыскать тысячу домов?

– Это наводит на мысль о японской молодежи, которая устраивает себе самоизоляцию. Помнишь, как это называется, Роза?

– Да, хикикомори.

– Верно-верно. Ты слышал об этом, Гордон?

Тот покачал головой. А может быть, и слышал, черт его знает.

– Так вот, считается, что до миллиона молодых японцев живут таким образом, в условиях самоизоляции. Они живут с родителями, но с ними не общаются. Сидят в своих комнатах, погрузившись в свой маленький мир. Огромная проблема наших дней в Японии.

– До миллиона? – У Гордона закружилась голова. В Дании это означало бы пятьдесят тысяч аналогичных случаев.

– Это очень позорно для японской семьи из-за их странных понятий о чести, поэтому они, как правило, не рассказывают про подобное своим знакомым.

– Наверняка здесь то же самое, – заметила Роза.

– А они что же, совсем никогда не выходят из своих комнат? – спросил Гордон.

– Насколько я знаю, бывает и так, – ответил Карл. – Только я не слышал, чтобы такие люди грозились кого-то убить. Но, думаю, это тоже не исключено.

– Они психически больные, верно? – Гордон вскинул брови.

Карл пожал плечами:

– В той или иной степени. Этот вот, конечно, не вполне нормальный.

Гордон был с ним абсолютно согласен. Нормальным этого парня ни в коем случае не назовешь, и слава богу, что так.

– Ну а вы согласны, что он довольно молод и живет где-то в Копенгагене? – спросил он.

– Да. Он сказал «LOL», «laughing out loud», так что наверняка он довольно молод, – сказал Асад.

Карл почесал в затылке.

– Точно. Но разве «LOL» не сокращение от «lots of laughs»? Я думал, что так.

– Еще он сказал «О чем ты тут растрепался?» и «too bad», – добавила Роза. – И он не говорит на каком-то диалекте. Я предполагаю, что он живет в окрестностях Копенгагена.

Карл и Асад снова кивнули.

– И его произношение «а» говорит, что он не из среды рабочих, – засмеялась Роза.

Карл пожал плечами. Можно подумать, он что-то знал о речи рабочих и о том, как они произносят «а». Вообще-то, сам он родом из Веннсюсселя[31].

– Что вы думаете о его происхождении? – спросил он.

– Наверняка он из датской семьи, – сказали Роза и Асад почти одновременно.

– И снова я согласен. – Карл повернулся к Гордону. – Итак, ты будешь искать датского парня, примерно двадцати лет, отец которого теперь вряд ли ходит на работу, который живет в отдельном доме с морозильной камерой и который, на мой взгляд, происходит из приличной мещанской семьи. В следующий раз, когда будешь с ним говорить, смени стратегию, подразни его. Назови его Куртом-Брианом или каким-нибудь другим дурацким именем. И если ты сделаешь это много раз, поверь мне, он поддастся на провокацию. И когда он хоть немного разозлится, заставь его поспорить с тобой. Очень легко проболтаться во время скандала. Потом дай послушать запись нашему лингвисту. Языковой эксперт на основании разговора сделает важные выводы о нашем парне.

Под ложечкой у Гордона проявились неприятные ощущения. У него уже много было поручений разного рода, но чтобы вот такое…

– И еще вот что. Тебе надо выяснить, кто в Копенгагене и окрестностях продает одноразовые телефонные карты. И затем обзвони всех продавцов и спроси, не помнят ли они парня датского происхождения, который в последнее время купил их очень много. Понял задание?

Гордон широко раскрыл глаза. Ему сейчас придется бежать в туалет.

– Но, Карл, возможно, он покупал их в разных местах, и не исключено, что далеко от своего дома. – Он попытался увильнуть, но Карл не поддался.

– И еще, Гордон. Пока мы заняты своими делами, ты можешь забронировать не слишком дорогую гостиницу во Франкфурте для Асада и меня.

Гордон был в смятении.

– А как же Роза?

– Она останется здесь, правда, Роза? Асаду и мне нужна будет тыловая поддержка, если возникнет необходимость. И, кроме этого, она сможет помочь тебе, если это потребуется.

Гордон почувствовал огромное облегчение. Вряд ли можно было сказать то же самое о Розе.

26

Карл

День десятый

Никогда раньше Карл не видел так много медалей, знаков отличия и прочей дурацкой мишуры. Рядами стояли по меньшей мере сто человек в темной одежде, чиновники в шляпах и черных костюмах, только что подстригшиеся коллеги в парадной униформе, с каменными лицами, дамы в скромных юбках, некоторые даже с вуалью на лице.

«Лицемеры», – подумал он. С профессиональной точки зрения Ларс Бьорн, пожалуй, заслужил все это, но если разобраться получше, то получается, что его ненавидели, был он тупица и неверный муж, виновник ужасного несчастья Асада. Поэтому, когда все сняли головные уборы в знак уважения к покойному и как по команде сунули их под мышку, Карл сохранил свой на голове. «Ха, Ларсу Бьорну на это с высокого дерева», – подумал он, но тут его настиг мрачный взгляд начальника отдела убийств.

«Черт бы побрал это государственное погребение», – подумал Карл и снял головной убор.

Прямо перед гробом стояла вдова Ларса Бьорна с детьми, пытаясь сдерживать рыдания. За ними был Гордон с красными глазами и следами слез на щеках, и немного в стороне от них стоял невысокий смуглый человек с растрепанными курчавыми волосами и такой печалью в лице, что Карл тут же отвел взгляд.

Через несколько дней будут хоронить Йесса Бьорна, и понятно, что присутствующих будет значительно меньше. Может быть, Асада гложет мысль, что он не сможет там быть?

Карл перевел взгляд на интерьер церкви Грундтвига[32], которая обилием органных трубок на желтом кирпичном фоне поражала воображение. Во время церемонии весь центральный проход был завален венками и букетами, а от звуков мужского хора полиции трепетали флаги Даннеброг[33], и пространство церкви отзывалось эхом. Священник заходился от восторга, объявляя об одной заслуге покойного за другой, и Карла в конце концов чуть не стошнило. За долгие годы он потерял много хороших коллег, погибших при исполнении служебного долга, умерших от болезни или из-за несчастного случая, но их провожали более скромно. Так какого же дьявола потребовалось делать Ларса Бьорна суперзвездой?

Тут ему пришло в голову, что через год он будет стоять здесь снова, в этой церкви, а на руках Моны будет ребенок в крестильном одеянии. Он представил себе ее сияющую улыбку, а уж о его патриархальной ютландской матери, которая сшила эту семейную реликвию при свете рождественской свечи, и говорить не приходится.

И пусть вся эта шайка-лейка катится куда подальше.

– Очень прилично выглядишь, когда при параде, – язвительно заметила Роза на поминальном обеде. Вот какой она стала после того, как Карл отказался взять ее в Германию, куда сам отправлялся вместе с Асадом.

– Ну надо же совершить что-то необыкновенное ради невероятно популярного трупа, – ответил Карл и сделал широкий жест в сторону оживленно беседовавших знаменитостей в лице начальника полиции Дании, министра юстиции, начальницы полиции Копенгагена и всех прочих, собравшихся группами по мере уменьшения окладов, вплоть до куцых вице-комиссаров полиции, к каковым относился он сам.

– Во всяком случае, всех тут популярными не назовешь, – сказала она еще более язвительно, с явным намеком на него.

Карл подошел поближе к столу с красным вином и легкими закусками, вокруг которого сгрудилась толпа молча жующих и пьющих гостей. Он попробовал вежливо проникнуть к угощению, но никто не отреагировал и даже не посмотрел на него.

Наконец он бросил свое северно-ютландское тело вперед и просунул локоть, как пику.

– Извините, – сказал он, и соседи с проклятиями отодвинулись в сторону.

Затем он схватил бутылку красного вина на глазах у опешившего официанта и удалился. Хоть что-то он должен был получить за свой труд.

Редактор «Орес дель диа» Монтсе Виго была непробиваема. Немногословна, неконтактна, без намека на желание кого-либо очаровать.

– Как я уже сказала твоим коллегам, мы не даем сведений о наших сотрудниках. Хоан Айгуадэр выполняет очень рискованное и важное поручение. И ты не имеешь никакого права путаться у нас под ногами.

– Замечательно, пусть так. Но учти, что в таком случае твоей наверняка очень толстой заднице не поздоровится.

– Что?!

Карл посмаковал свой перевод на английский язык и пожал плечами. Ее внимание он, во всяком случае, сумел привлечь.

– Ты не хочешь предоставить мне эти сведения, но ведь весь мир читал статьи Хоана Айгуадэра и знает, что он уехал в Германию и уже несколько дней находится там, – сказал Карл. – Полиция Копенгагена расследует одно очень серьезное дело о подготовке теракта, и информация об этом Галибе и его перемещениях имеет важнейшее значение. Если ты не свяжешь меня с Хоаном Айгуадэром, то по твоей вине погибнут невинные люди.

Она сухо засмеялась:

– И это говорит гражданин Дании, которая рисунками Мухаммеда разожгла пожар во всем мире[34]. Сколько невинных людей тогда погибло?

– Вот что! Я скажу тебе одну вещь, слушай меня внимательно. Если ты думаешь, что совершенно нормально переложить ответственность за идиотское толкование безграничной свободы слова несколькими людьми на целую нацию, то ты просто дура. Но так как я не думаю, что ты дура, и говоришь все это в запале, я спрошу тебя еще раз. Одному моему сотруднику, которого я люблю, и его ближайшим родственникам угрожает Галиб, о котором пишет Хоан Айгуадэр. Если я пообещаю тебе, что ты будешь первой, кто потом получит всю историю, а я никогда не буду вредить ни Хоану Айгуадэру, ни его работе, получу я номер его телефона?

Карл мог быть собой доволен. Но по номеру, который дала ему Монтсе Виго, никто не ответил.

«Гм, попробуем еще разок», – подумал он и покосился на красное вино, заманчиво стоявшее на столе.

– За тебя, Ларс Бьорн, – едва успел он произнести, приложив стаканчик к губам, как в открытой двери появился начальник отдела убийств.

– Ну и ну, – был единственный комментарий Маркуса Якобсена, но и этого было более чем достаточно. – Карл, я поговорил с Гордоном и Асадом после похорон, – сказал он.

Карл отставил стакан.

– В отличие от тебя, они, как и многие другие, были потрясены смертью Бьорна. В подобных случаях тебе надо проявлять больше рассудительности. – Он приподнял воображаемую шляпу. – Как я понял, вы собираетесь проводить полицейское расследование в Германии во время вашего отгула, это верно?

Карл покосился на стаканчик вина. Глоточек сейчас не помешал бы.

– Полицейское расследование? Не-ет, – сказал он. – Мы действительно планируем кое-что выяснить, но так, как это сделали бы простые граждане. Поэтому можете не беспокоиться. Задерживать никого не будем.

– По-видимому, всем троим хорошо известно, что настоящее полицейское расследование может проводиться только полицией соответствующей страны?

– Ну конечно известно.

– Но ведь вы едете туда в целях полицейского расследования, правда?

– Н-ну, н-нет, цели скорее личные.

– Карл, я тебя знаю, поэтому послушай. Если это полицейское расследование, вы обязаны связаться с местной полицией, ты понял? А если все же будут задержания, обязательно должен присутствовать при допросе местный полицейский.

– Да, но…

– Запомни главное: иметь при себе оружие в чужой стране НЕЛЬЗЯ! Оставь пистолет в оружейном шкафу, понятно?

– Маркус, все это мы прекрасно знаем. Не волнуйся, мы не опозорим датскую полицию.

– Хорошо. Потому что, если вы это сделаете, не рассчитывайте на нашу поддержку.

– Конечно, Маркус.

– Совсем другое – сегодняшний разговор, который вел Гордон. Когда ты думаешь доложить мне о нем?

– Я думал, что Гордон уже доложил.

Морщины на лбу начальника отдела убийств стали глубже.

– Совершено ужасное убийство. Как я понял, вы считаете, что так оно и было. Кроме этого, возможны и другие убийства. Поэтому я спрашиваю тебя. Как ты думаешь, насколько все это серьезно и надо ли сообщать об этом в службу безопасности полиции?

– Вообще, это решаешь ты, правда? Но я сильно сомневаюсь, что служба безопасности полиции здесь поможет.

– Объясни.

– Речь идет о больном парне, и, хотя его преступление можно считать терактом, вряд ли служба безопасности полиции имеет информацию, которая поможет найти его. Он волк-одиночка, Маркус, но его мотивы вряд ли фундаменталистские…

– И ты предполагаешь, что твой конторский служащий в состоянии раскрыть это дело?

– Роза останется с Гордоном.

– Но Роза ведь тоже конторский служащий, Карл.

Карл склонил голову набок:

– Маркус, давай смотреть правде в глаза.

– Да-да, хорошо. Все мы знаем таланты фрёкен Кнудсен. Но только, прошу тебя, ты все время должен держать руку на пульсе и быть в курсе всего происходящего независимо от того, где находишься. Ты понял?

Как только начальник отдела убийств удалился, Карл одним глотком осушил свой стакан.

Затем он еще раз позвонил по номеру, который, как он полагал, принадлежит Хоану Айгуадэру. Несколько раз прозвучал рингтон, и наконец ответил мужской голос, однако по-немецки.

Карл растерялся.

– Э-э… Я хотел, собственно, поговорить с Хоаном Айгуадэром… – спросил он по-английски.

– С кем я говорю?

«Он будет воровать мои реплики?» – подумал Карл.

– Я вице-комиссар полиции Копенгагена Карл Мёрк, – сказал он мрачно. – У меня к нему ряд вопросов в связи с одним расследованием.

– Jawohl[35]. Вы говорите с Гербертом Вебером из ЛФФ.

Это прозвучало как название склада запасных частей для полноприводных авто. Вот черт, эта ведьма имела наглость еще и дать ему неверный номер?

– Jawohl, – ответил ему тем же Карл. – И как же расшифровывается это ЛФФ?

– Landesbehörden für Verfassungsschutz, natürlich[36].

Обойтись без «natürlich» такой не мог.

– И это?..

– Мы называем так службу безопасности в каждой из земель. Мы сотрудничаем с БФФ[37], которое охватывает всю Германию. И с какой же целью вы хотите поговорить с Хоаном Айгуадэром?

– Это я предпочел бы рассказать ему самому.

– Хоан Айгуадэр получил серьезную травму и небольшое кровоизлияние в заднюю долю мозга. Он сейчас без сознания и находится в клинике, поэтому разговор с ним невозможен. Да свидания.

– Ого, подождите! Где именно находится Хоан Айгуадэр?

– Во Франкфурте, в университетской больнице, но вы не сможете поговорить с ним, если только не явитесь лично, и мы предварительно должны установить вашу личность.

«Если только не явитесь лично». Уж в этом, черт бы вас всех побрал, можете не сомневаться!

Он едва успел положить трубку и чертыхнуться, как телефон снова позвонил.

– Ну так что, мы решили поменять свое мнение? – почти прокричал он по-английски.

– Карл?

Существует не так много столь узнаваемых голосов, что достаточно одного слова для идентификации. Но тон, каким было произнесено его имя, словно название посредственного безглютенового блюда, был свойствен только его бывшей жене Вигге.

– Э-э, да! – ответил он, чтобы не сказать слишком много.

– И незачем пугать меня своими выкриками на английском языке, понимаешь? Мне сейчас очень грустно. Мама при смерти.

Голова Карла упала на грудь, но не по причине шока или горя. Его бывшая теща Карла Альсинг, которой скоро должно было стукнуть девяносто, могла довести до белого каления любого; и примерно раз в два месяца дом престарелых просил их заново взвесить все «за» и «против» и поискать выход из ситуации. Никто не мог чувствовать себя огражденным от ее причуд. Попытки поджога, сексуальные приставания ко всем в брюках или без оных, независимо от возраста, воровство меховых предметов, даже если это был мех домашних любимцев. Несмотря на прогрессирующую декальцинацию костей и вес в сорок килограммов, она также воровала мебель у беззащитных соседей, страдающих старческим слабоумием, и обставляла ею свою комнату, прежде чем успевали набежать санитары. И никогда нельзя было предугадать, чего еще ждать от нее в следующую секунду. И вот теперь, когда она на самом деле была при смерти, некоторые люди могли смотреть на будущее значительно более оптимистично, в том числе и Карл. Потому что старое финансовое соглашение между ним и Виггой сделало Карла ответственным за все, что имело отношение к теще.

– При смерти, говоришь? О боги, Вигга, как печально. Но ведь ей всего лишь восемьдесят девять, так что без паники.

– Карл! – крикнула она. – Ты должен поехать туда немедленно. Ты не был там три недели, поэтому ты уже должен мне три тысячи крон. И я тебе обещаю, если ты не поторопишься, то я аннулирую наше соглашение, ты понял? Сколько стоит сейчас половина твоего дома по рыночным ценам? Полтора миллиона?

Карл тяжело вздохнул, вставил пробку в бутылку красного вина и засунул в пластиковый пакет. Вино ему потребуется, когда он позже вернется домой.

Прогноз для Карлы был озвучен так же буднично, как и прогноз погоды в серый февральский день. Не будь у младшей медсестры таких румяных щек, Карл мог бы подумать, что это робот, у которого почти кончился заряд аккумулятора.

– Но ведь она очень… э-э, старая, – сказала женщина, немного подумав.

Если бы существовали особые медали, которые вручают невыразительным краснощеким медсестрам с лиловыми заколками в седеющих волосах, то этой первой выдали бы сразу комплект, чтобы она могла устроить выставку на своей необъятной груди.

Он осторожно открыл дверь в комнату Карлы, ожидая увидеть распростертое на кровати, одетое в длинное белое платье, бледное умирающее существо, но ничего подобного не было. Карла правда лежала на кровати, но голова была под подушкой, а одета она была в свое легендарное кимоно, которое выиграла пятьдесят лет тому назад, поспорив, кто из женщин, работавших вместе с ней в баре, сможет поцеловать большее количество мужчин в возрасте от пятидесяти лет и старше в течение двадцати минут. По рассказам, от нее не ускользнул ни один мужчина соответствующего возраста в той пивнушке и двадцати метрах вверх и вниз по улице.

Медсестра прикрыла фру Альсинг, отчего умирающая зашевелилась под подушкой.

– Да, она очень слаба, и нам пришлось отобрать у нее коньяк. Конечно, она протестовала, но мы же не можем допустить, чтобы в свидетельстве о смерти было написано, что она до смерти напилась.

После этого она убрала подушку, и веки умирающей приоткрылись. Затуманенными глазами женщина посмотрела на Карла так, словно это архангел Гавриил, который пришел за ней.

Она попыталась что-то сказать, Карл прищурился и стал внимательно слушать. Если он пропустит ее последнее слово, Вигга никогда ему этого не простит.

– Да, Карла, это Карл пришел к тебе. Ты устала, тещенька? – Вопрос был дурацким, он сам это понимал, но беседа у ложа умирающих не была обязательной темой в полицейской школе.

Снова какие-то свистящие звуки, словно она испускала свой последний вздох.

Он приложил ухо к ее сухим губам.

– Я слушаю, тещенька. Скажи еще раз.

– Это ты, дружок, мой маленький полицейский? – едва слышно произнесла она.

Он взял ее за руку.

– Ты же знаешь, это я, Карла. Твой друг навеки. – Он сказал это бархатным голосом, как всегда говорят в мелодрамах.

– Выгони эту чертову ведьму! – прозвучало вдруг тихо, но очень отчетливо.

– Что она говорит? – спросила младшая медсестра, стоявшая в изножье кровати.

– Она хочет помолиться в последний раз наедине со мной.

– Она так много сказала?

– Да. Мы говорили на эсперанто.

Это произвело на женщину сильное впечатление.

В тот же момент, как она захлопнула дверь, из-под одеяла появилась высохшая рука и вцепилась в руку Карла.

– Она хочет убить меня, ты знаешь это? – прошептала она. – Арестуй ее.

Карл снисходительно посмотрел на нее:

– Я не имею права, Карла, пока она этого не сделает.

– Тогда я позвоню и скажу, что она это сделала.

– Отлично, Карла, прекрасный план.

– У тебя подарок для меня? – Она жадно протянула руку к пластиковому пакету.

Карл подтянул пакет поближе к себе, и раздался плеск.

– Там булькает! – воскликнула она на удивление осознанно.

Одним прыжком Карл оказался рядом с умывальником, выхватил бутылку и бросил пакет в умывальник. Пробка сидела в горлышке неплотно.

– НЕ-Е-ЕТ! – донесся вопль с ложа умирающей. – КРАСНОЕ ВИНО! – Она наполовину поднялась в кровати и протянула руку.

«What the hell!»[38] – подумал Карл и отдал ей бутылку.

Если бы Асад при этом присутствовал, то рассказал бы какой-нибудь эпизод из жизни верблюдов, потому что Карла пила так, будто две недели бродила по пустыне. Метаморфоза была столь разительной, что исповедь перед кончиной надо было бы отложить.

На обратном пути он все еще слышал звуки ее дребезжащего сопрано, нечто вроде оперной арии.

– Что там происходит? – спросила одна из санитарок, мимо которой Карл шел к выходу.

– О-ох, это фру Карла Альсинг поет свою лебединую песнь, – произнес он. – Но надо быть готовым к тому, что песнь будет длинной и тяжелой.

– Асад заедет за мной перед рассветом, Мона, – сказал он, оказавшись наконец в постели.

– Ты ведь скоро вернешься? – осторожно спросила она.

Он приподнял ее рубашку и погладил живот.

– Мы же договорились. Конечно скоро.

– Я боюсь, Карл. – Он погладил ее по щеке и прижался лицом к округлившемуся животу. Она дрожала.

– Не волнуйся, Мона. Я уверен, что все будет хорошо. Будь осторожна, обещаешь мне?

Медленно кивнув, она отвернулась.

– Кто будет беречь меня и малыша, если с тобой что-то случится?

Карл вскинул брови.

– Я всего лишь на пару дней во Франкфурт, Мона. Что может со мной случиться?

Она пожала плечами:

– Многое. На немецких автобанах люди ездят как сумасшедшие.

Он улыбнулся:

– За рулем будет не Асад, успокойся.

Она глубоко вздохнула:

– А еще эта история с Асадом, мертвой женщиной и его семьей.

Карл отодвинулся от живота и посмотрел ей прямо в глаза.

– Что ты об этом знаешь?

– Я разговаривала с Гордоном. Он позвонил перед тем, как ты вернулся.

Чертов идиот. У него не было ни малейших полномочий рассказывать ей про это.

– Я понимаю, о чем ты думаешь, но это не его вина, Карл. Я сама расспрашивала его. Он хотел, чтобы я ему помогла в одном трудном деле.

– Ты о том сумасшедшем парне?

– Да. Гордон рассказал о числе двадцать один семнадцать и об убитой женщине. И про историю Асада, про его семью, про их похищение. И про то, зачем вы поедете в Германию. – Она схватила его за руку. – Найди их, но вернись живым, любимый, обещай мне это.

– Да, конечно.

– Скажи так, чтобы я тебе поверила. Ты обещаешь?

– Да, Мона. Обещаю. Если мы их найдем, то я передам немецкой полиции всю трудную часть работы.

Она откинулась на подушку.

– Ты знаешь, что Мортен вернулся с Харди из Швейцарии?

– Вот черт, не знаю. Когда это случилось?

Почему они не позвонили ему, не рассказали, как там все?

– Вчера. Харди уже лечат. Но говорят, что не уверены в результате. Настроение у них не радостное, мне так показалось.

27

Асад

День девятый

Сон Асада продолжался лишь несколько часов, когда он вдруг проснулся, почувствовав смертельный холод во всем теле, как будто кровь вообще перестала циркулировать. Он безуспешно попробовал пошевелить руками и ногами, после чего стал вспоминать, по какой причине могло это случиться.

И все вспомнил.

Сегодня начиналась охота. Он почувствовал тошноту при этой мысли, потому что, вероятнее всего, итогом станет смерть нескольких человек. И теперь, когда Ларса Бьорна больше нет, никто в управлении полиции Копенгагена не будет знать, куда он и Карл направляются и чем будут заниматься. В течение нескольких секунд им нужно будет принимать решения, касающиеся жизни и смерти, и в любом случае конец будет ужасным.

Асад разложил молитвенный коврик и встал на колени.

– Аллах Всемогущий, помоги мне восстановить справедливость и дай силу понять и принять мою судьбу, – тихо сказал он.

На полу рядом с ним лежали газеты и вырезки с фотографиями, сделанными Хоаном Айгуадэром, и все остальное, что он возьмет с собой. Было очень больно видеть на них изображения родных ему людей. Лели Кабаби, его ангел-хранитель. Марва, которую он оставил с двумя девочками и третьим ребенком под сердцем. Его любимая жена, которую Галиб изнасиловал, из-за чего у нее случился выкидыш, и после этого он насиловал ее снова и снова. Галиб, этот дьявол во плоти, разрушивший их жизнь, творивший мерзости с его дочерями и убивавший их новорожденных детей.

В последние дни эти картины все время стояли у него перед глазами, и он больше не помнил, какой была его жизнь прежде.

Асад встал, снял с полки тонкий альбом в переплете из верблюжьей кожи и открыл его впервые за много-много лет. Он сейчас уезжал для того, чтобы отомстить за потерянную жизнь, запечатленную в этом альбоме.

«Помни их такими, какими они были когда-то, Асад. Пусть хорошие мысли ведут тебя, и ты найдешь их», – подумал он и стал листать.

Это были фотографии их с Марвой свадьбы, раннее детство их детей, жизнь в Кастеллет и в квартире в Копенгагене. Радостные, счастливые дни и лица, выражающие надежду на будущее.

На последней фотографии Нелле и Ронье было шесть и пять лет соответственно. Фотография была сделана незадолго до того, как он присоединился к инспекции вооружения в Ираке. Нелла с красным бантом в темных волосах с рыжим отливом и Ронья в бумажной шляпке, которую она сама сделала в детском саду. Со смехом они нажимают друг другу на нос. Так мило и невинно.

– Простите, – прошептал он. – Простите, простите, простите. – Из-за страшного ощущения, что он предал их, он не мог найти других слов. – Моя дорогая Марва, – сказал он и провел пальцами по ее дорогому лицу.

Глубоко вздохнув, он собрался отложить альбом, когда его взгляд остановился на одной подробности, которую он давным-давно вытеснил из памяти. То, что он принял за тень от бумажной шапки Роньи, не могло быть тенью, потому что она стояла прямо у окна и тени падали на другую сторону лица. Нет, темное пятно на ее лице было родимым пятном, которое тянулось от подбородка вверх к левому уху, сейчас он хорошо вспомнил это. Это пятно не очень его радовало, когда она была маленькой. Но один мальчик в детском саду сказал, что оно похоже на очень-очень маленький нож и что это круто. Он сказал, что хотел бы, чтобы у него тоже был такой знак красоты.

– Знак красоты, – повторил он, и после этого Ронья никогда уже не вспоминала об этом.

«Ну как же я забыл, милая моя Ронья?» – думал Асад, хотя прекрасно понимал, что способность забывать может быть единственным спасением для человека от безумия.

Он обратился к вырезкам на полу, оттолкнул молитвенный коврик и низко наклонился. Прищурил глаз и стал изучать лицо женщины, которая стояла рядом с Марвой.

– О боже! – воскликнул он, и слезы полились рекой. Вместо того чтобы испытать облегчение, он задрожал от отчаяния и боли.

По фотографиям, сделанным на пляже на Кипре, он не мог установить раньше, какая из двух его дочерей была жива, и эта неизвестность успокаивала его. Пока он не знал, это могла быть любая из них. Но теперь истина прояснилась, и он уже понимал, кого оплакивал. Младшую дочь Ронью, ту, что с родимым пятном, потому что у молодой женщины, стоявшей рядом с Марвой, такого пятна не было.

Одним прыжком он поднялся с пола, сгорая от желания отомстить и гнева, но на кого их было направить? В порыве бешенства и отчаяния он растоптал стеклянный столик, сбросил книги с полок, опрокинул мебель и затих только тогда, когда было разгромлено полквартиры, соседи слева и справа стали стучать в стены, а верхний сосед – в пол.

Рыдая, Асад опустился на колени, развернул молитвенный коврик между осколками стекла и лужей чая из мяты, опустился и стал молиться своему Богу за Марву и Неллу – и за Ронью.

Пока Карл в ожидании стоял на парковке, он нисколько не был похож на попутчика, с которым хотелось бы провести несколько часов в замкнутом пространстве, что было неудивительным. Бледный из-за недосыпа, неразговорчивый и в том настроении, когда, по наблюдениям Асада, от Карла нужно держаться на максимальном расстоянии.

– Бог ты мой, сколько же всего ты с собой набрал, – сухо прокомментировал Карл, глядя на груду пластиковых пакетов на заднем сиденье.

– Это немного провианта. Мы же не на диете, или как? – сказал Асад, пока Карл обходил машину, чтобы положить в багажник свой чемодан на колесах.

– Ничего себе! Просто битком набито. И что же тут, Асад?

– Разные вещи, которые могут пригодиться, – ответил тот.

– А эта спортивная сумка, которая занимает больше всего места? – Карл пошевелил ее, чтобы освободить место для чемодана. – Она весит не меньше тонны, что ты в нее сунул? Одного из своих верблюдов?

– Не трогай, Карл, – сказал Асад и приготовился закрыть багажник.

Карл мрачно посмотрел на него:

– Открой сумку, Асад.

Кучерявый покачал головой:

– Ты должен понять: если у нас не будет с собой этих вещей, нам нечем будет защищаться. Если ты этого не понимаешь, я поеду один, Карл.

– Там оружие, Асад? Если да, ты рискуешь потерять работу.

– Да. Знаю. Я согласен на это условие.

Карл отступил на шаг назад:

– Открой, Асад.

Тот медлил, и Карл сделал это сам.

В утреннем тумане он стоял молча и долго оценивал содержимое. Потом обернулся к Асаду:

– Мы с тобой оба знаем, что я никогда в жизни не заглядывал в твою сумку, договорились?

28

Хоан

День девятый

«Какое тут все белое», – подумал Хоан, приоткрыв глаз. Неподалеку звучали голоса, говорившие на иностранном языке, запах был резким, но неопределяемым. Потом голоса приблизились, стали более приятными и четкими. Он спал?

Хоан попытался пошевелить ногой и почувствовал какую-то тяжесть, будто на нем что-то лежало. И тогда он раскрыл глаза полностью.

– Добрый день, Хоан Айгуадэр, – сказал по-английски мужчина. – Наконец-то вы проснулись.

Хоан наморщил лоб и посмотрел вниз на контуры своего тела под простыней. Почему он лежал в постели с белым бельем, окруженный белыми стенами, освещенный белым светом? Что он здесь делал?

– К счастью, все прошло быстрее, чем мы смели надеяться, – сказал коренастый мужчина, который подошел на шаг ближе.

– Что прошло быстрее? – Хоан был в растерянности. Ведь он только что ехал в поезде.

– Вы оказались в совершенно невероятной ситуации, и мы чрезвычайно сожалеем.

Хоан левой рукой потрогал правую. Они поставили ему канюлю? Ощущение было крайне неприятным.

– Я в больнице? – спросил он.

– Да. Вы находитесь в университетской клинике во Франкфурте. Вы попали сюда позавчера.

– Кто вы?

– Я? Я – представитель Deutsche Bahn[39]. Мы оплатим, конечно, все ваши расходы как за пребывание в больнице, так и за лечение. Я нахожусь здесь, чтобы обговорить компенсацию, на которую вы, естественно, имеете полное право, если только вы готовы это обсуждать.

Вошли врачи и медсестры. У всех сердечные улыбки. Интересно, что им от него надо?

– Ваша операция прошла в высшей степени удачно, господин Айгуадэр, – сказал ближний к нему человек в халате. – Мы должны быть благодарны Deutsche Bahn за то, что вас привезли сюда очень быстро, поэтому ваша травма на затылке не будет иметь серьезных последствий.

– Этот человек сказал, что я попал сюда позавчера?

– Совершенно верно. Мы держали вас в состоянии легкой искусственной комы после операции, проведенной два дня назад.

– Два дня назад?! – Хоан не мог понять, как такое могло быть. – Это невозможно. Мне надо встать. Я должен отослать статью. – Он попробовал высунуть ногу из-под одеяла. Не получилось.

– Я сожалею, но с этим придется подождать, господин Айгуадэр. Мы сообщили вашему работодателю, что в больнице вам придется пробыть еще несколько дней.

– Но почему я здесь? Что случилось? – спросил он.

Коренастый мужчина снова заговорил:

– Позавчера вам стало плохо в поезде, и пассажиры ошибочно решили, что у вас сердечный приступ. Врачи не смогли определить причину вашей болезни, но зато нам прекрасно известно, что затем произошло, и мы очень сожалеем об этом. Мы уже уволили сотрудника, который привел в действие сердечный стимулятор.

– Не понимаю.

Он улыбнулся:

– Это трудно понять. Упомянутый сотрудник, некий Дирк Нойхаузен, несколько лет тому назад прошел курс оказания первой помощи, и вот вам не повезло, именно он был проводником во франкфуртском поезде в тот день.

Хоан стал вспоминать. И верно, он симулировал сердечный приступ, для чего у него были свои причины. Он вспомнил какие.

Хоан сжал кулаки и осмотрелся. Позади остальных стояла смуглая медсестра, единственная отличавшаяся от остальных.

– Дирк Нойхаузен прекрасно знал, что применение дефибрилляторов запрещено в поездах Deutsche Bahn с 2016 года, потому что магнитные поля переменного тока мешают функционированию электронных систем современных поездов. Но Дирк Нойхаузен, судя по всему, всегда мечтал спасти жизнь человеку и в результате сделал прямо обратное. Несмотря на запрет, он приобрел личный переносный дефибриллятор, который возил в сумке во время своего дежурства, и вы стали первым, на ком он смог его опробовать. К сожалению, модель у него была устаревшая, и она не зарегистрировала, что у вас не было остановки сердца.

– Да, господин Айгуадэр, – добавил врач. – У вас совершенно здоровое сердце и других болезней тоже нет, насколько мы можем судить. Но после применения дефибриллятора у вас начались судороги, вы упали на пол и, к сожалению, ударились об острый угол ручки вашей сумки, в результате чего получили травму головы. Вы потеряли сознание, и у вас было большое кровотечение.

Представитель Deutsche Bahn положил ладонь на руку Хоана.

– Очень неудачно, да. Как уже было сказано, мы ожидаем, что вы выдвинете требование о компенсации после того, как посоветуетесь со своим юристом. А до тех пор я от имени Deutsche Bahn приношу вам извинения. – Он указал на прикроватный столик, где стояло несколько прекрасных букетов. – Мы надеемся, что вы сможете получить удовольствие от общения с природой. Эти розы дарит вам Deutsche Bahn.

Раздался шум из-за двери в коридоре, и вошел человек, которого он мгновенно узнал и, конечно, не ожидал увидеть когда-либо снова. Его тело заняло весь дверной проем. Это был Герберт Вебер, связующее звено Хоана с немецкой службой безопасности.

Вебер властно улыбнулся присутствующим, что, по-видимому, означало, что он просит всех удалиться.

– Вы меня узнали, как я вижу, – сказал он, когда они остались наедине. – Значит, ваши дела обстоят не так плохо, как мы опасались.

Зачем сюда пришел Герберт Вебер? Разве у них мало дел с выслеживанием Галиба?

– Мы, естественно, удивились, что сигналы навигатора GPS прекратились. Да, мы были, в общем-то, почти убеждены, что вас убили и выбросили в каком-нибудь отдаленном месте, но действительность, слава богу, оказалась не такой мрачной. – Он попробовал улыбнуться, но его способности в этой сфере были довольно ограниченными. – Когда мы обнаружили ваше местопребывание, мы позволили себе изучить ваши личные вещи и обнаружили вот это.

Он развернул листок и громко прочитал:

Откуда ты узнал, что ехать надо во Франкфурт? И как ты оказался в полиции минувшей ночью? Разве я не велел тебе держаться от них подальше? Мы знаем обо всем, что ты делаешь, Хоан Айгуадэр, поэтому берегись. Один неверный шаг – и на этом игра закончится. Во Франкфурте ты узнаешь как.

Герберт Вебер строго посмотрел на него:

– Почему вы не сообщили нам, что получили это письмо? Мы немедленно организовали бы слежку за вами, что, возможно, привело бы к Галибу.

– Да, я и хотел это сделать, – солгал он. – Но все произошло так стремительно. Я был уверен, что люди Галиба уже ждут меня на вокзале во Франкфурте, и симулировал сердечный приступ, чтобы избавиться от них. Я подумал, что поезд остановится в Вюрцбурге, где я попаду в больницу.

– Но тут вмешался этот идиот со своим дифибриллятором. – У Вебера на лице появилась естественная, почти злорадная улыбка. Может быть, при мысли о том, как ему пришлось помучиться?

Он обошел кровать.

– Вы знаете кого-нибудь во Франкфурте?

Хоан покачал головой.

Герберт Вебер показал на несколько белых лилий, которые резко контрастировали с красными розами.

– Вот эти цветы принесли вчера без указания от кого. Мы думаем, что это поклон от Галиба с намеком, что он знает, где вы находитесь.

Хоан посмотрел на цветы с длинными стеблями.

Конечно, они знали, где он. Они, естественно, ждали его на перроне во Франкфурте, а его транспортировка на машине «скорой помощи» не могла пройти незамеченной.

Хоан задержал дыхание, только теперь ему по-настоящему стало ясно его положение.

Они знали, где он.

– Мы оставим полицейского дежурить у вашей двери, это значит, что вы не сможете покинуть это место до тех пор, пока мы не дадим отмашку, вы поняли?

Хоан вдохнул полной грудью. Бог ты мой, конечно он понял.

Потом повернул голову к букетам.

– А кто прислал тюльпаны, это вам известно?

Герберт Вебер кивнул:

– Мы сообщили вашему работодателю, как только выяснили, где вы находитесь, так что тюльпаны от «Орес дель диа». У меня остался последний вопрос, и я покину вас.

– Хорошо.

– Лагерь Меногея…

Хоан вскинул брови. Почему он говорит об этом?

– Там умерла женщина. Ей перерезали горло, так вы написали.

– Э-э… м-да. – Хоан попытался сохранить ясность в голове, но вдруг почувствовал, что к горлу подкатывает тошнота. Говорить с Вебером об этом он очень не хотел бы. Именно об этом.

– Убийц той женщины так и не нашли. Если у вас есть хоть какие-нибудь предположения о мотивах убийства, вы должны мне рассказать.

– Нет, на самом деле нет, но там ведь все друг друга ненавидят, такое у меня сложилось ощущение.

– Как это?

– Несколько человек из той группы утонули, и оставшиеся обвиняли друг друга в содействии. Имен не называли, тем не менее так оно и было.

– Если у вас есть какие-то соображения на этот счет, поделитесь. У нас тоже есть своя теория.

– Среди них были сторонники джихадистов. Я же написал об этом, разве нет?

– А убитая женщина, что она им сделала?

– Она со мной поговорила, этого было достаточно. Я искал двух женщин, стоявших на берегу рядом с Галибом. Думал, что таким образом удастся подобраться поближе к нему и лучше разобраться во всей этой истории.

– Значит, мы можем предположить, что тот человек или те люди, которые убили женщину в лагере, так или иначе симпатизировали Галибу и его делу или как минимум не были его противниками. Тогда, возможно, именно они и сбежали из лагеря? Я спрашиваю, потому что есть мнение, что они уже в Европе и вряд ли у них добрые намерения.

– Я не знаю, откуда мне знать? Я не знал даже, что кто-то вообще сбежал.

Хоан забеспокоился. Вебер считает, что он замешан в этой истории?

– Администрация лагеря переслала фотографии двух женщин, которые сбежали из лагеря для интернированных. Их ищут. – Он показал фото. – Вот! Вы их узнаете?

У Хоана не очень хорошая память на лица, но этих он узнал сразу. Это были те женщины, которые устроили драку, когда ситуация вышла из-под контроля. Значит, драка была только спектаклем.

– Да, узнаю. Они устроили драку.

Вебер склонил голову набок.

– Изображали ссору.

– Да, мне так показалось, но, по-видимому, это был спектакль.

Вебер вытянул губы дудочкой. Казалось, он был доволен, и дай-то бог, чтобы на этом все кончилось.

Потом Вебер протянул ему мобильник:

– Мы оставим себе ваш мобильник, а вы получите взамен вот этот. Мы перекинули все важные номера, например последний использованный Галибом номер, местные номера нашей службы от Мюнхена до Берлина и, конечно, номера редакции «Орес дель диа». Ваша редакторша просила передать, что была бы вам очень благодарна, если бы вы позвонили ей, как только придете в сознание.

Хоан взял мобильник. Той же модели, что и его прежний телефон.

– На этот раз мы решили не подшивать GPS к вашей одежде, а встроить в мобильник, и он будет работать независимо от того, включен телефон или нет. Мы будем знать, где вы находитесь, когда вас отсюда выпустят. А пока позвольте пожелать вам скорейшего выздоровления.

И он ушел.

Хоан вытянулся в постели и пощупал свой гладко выбритый затылок и повязку, которая шла от уха до уха. Вид сзади был, вероятно, ужасным.

Он посмотрел по сторонам. Пустая кровать рядом говорила о том, что палата рассчитана на двоих. В изножье стояли стол и два стула, по-видимому для предполагаемых посетителей. У каждой кровати столик с небольшой полкой. К большому облегчению, он увидел свой лэптоп на полке столика под цветами.

Хоан схватил его и включил, к счастью, аккумулятор еще не разрядился. Он открыл документ, над которым трудился в купе поезда, и перечитал его, очень довольный. Там было достаточно материала, чтобы дать «Орес дель диа» то, за что ему платили деньги.

Немного подумав, Хоан взял мобильник и позвонил Монтсе Виго. Черт возьми, он покажет ей, что нужно нечто более серьезное, чем кровоизлияние в мозг, чтобы остановить ее звездного репортера.

– Спасибо за тюльпаны, – было первое, что он сказал.

– О-о, Хоан Айгуадэр, прекрасно. – Она была удивлена или раздражена из-за того, что ей помешали? Но ведь она сама попросила, чтобы он ей позвонил. – Мне только что сообщили из больницы, что ты очнулся, – продолжила она. – С тобой все в порядке?

Он улыбнулся. Наконец-то состояние его здоровья что-то значило для мадам.

– Да, спасибо, – ответил он. – Немного кружится голова, но это все. В отделении интенсивной терапии надо мной хорошо потрудились. И сорняк, как известно, уничтожить нелегко, – засмеялся он.

– Это меня радует. Ты прочитал карточку, приложенную к цветам?

Он посмотрел на тюльпаны. Маленькое белое пятно среди зеленых стеблей – это карточка, что ли?

– Нет, еще нет.

– Ну и ладно, раз мы уже разговариваем. Я скажу тебе все сама.

– Да-да, но сначала я хотел бы сообщить, что мне, конечно, очень жаль, что я пропустил один день, но я уже на коне. В ближайшие дни я не смогу писать все, что захочу, потому что имеются серьезные предположения о подготовке теракта и немецкая разведка должна одобрить все мои тексты. Но у меня с собой статья, которую я писал в поезде, и…

– Мы знаем, Хоан. Мы ее уже опубликовали. Немцы прислали нам ее, немного отредактировав. Поэтому спасибо.

Хоан вскинул брови:

– Вы ее опубликовали?

– Да. Разве не за это мы платим тебе деньги?

Он не мог понять, радоваться ему или нет.

– Но то, что мы печатаем в «Орес дель диа», немцев не касается, поэтому мы больше не потерпим цензуры, – сказала Монтсе Виго.

– Да, но у меня такая договоренность с немецкой разведкой. Мне не разрешат приблизиться к Галибу, если я не буду следовать их правилам игры. Они меня попросту задержат.

– Вот поэтому мы и отстранили тебя от этого дела, Хоан Айгуадэр. Мы назначили для дальнейшей работы двух наших штатных журналистов. Наши тиражи растут, доходы тоже. Мы же не можем на этом остановиться? Но ты не волнуйся, Хоан, можешь не возвращать остаток полученных денег, это твоя награда за боль и страдания.

– Эй, повтори-ка! Кто будет писать и про что? Ведь это моя история. У меня собственные источники, я вплотную подобрался к Галибу, я общаюсь с немецкой разведкой, я знаю, как все это начиналось…

– Да, но мы подходим к делу с другой стороны, Хоан. Тема становится более общей и, соответственно, более теоретической. Требуется больше анализа, чем репортажа, так сказать. Нам надо заполнять страницы материалом каждый день, а ты стал для нас слишком нестабильным. Это элементарная арифметика, Хоан. Лучше небольшие продажи каждый день, чем большие, но изредка. Непрерывность, Хоан, вот на чем базируется «Орес дель диа».

Хоан проглотил комок в горле. Его штатная должность, флирт с женщинами в «Xup, xup», безбедное существование популярного журналиста – все пошло прахом.

– Может быть, ты заработаешь несколько монет в других местах. Во всяком случае, несколько тупых датских полицейских очень хотят с тобой встретиться, это я должна тебе сообщить.

Она положила трубку, а Хоан остался сидеть как парализованный. Какие-то другие люди пойдут по его стопам. Но какой в этом смысл, если они не смогут выйти на Галиба? И какой в этом смысл, если они сами никогда не видели жертву двадцать один семнадцать? Никакого.

А может быть, с газетой связались люди Герберта Вебера? Неужели такая низость? В таком случае он позаботится о том, чтобы эта мерзкая тварь Монтсе Виго поседела, даже если ему придется перебраться ради этого в мадридскую газету.

Он попробовал перекинуть ноги через край кровати и встать, но и в этот раз ничего не вышло. Ноги были слишком тяжелыми, тело – слишком слабым, затылок болел.

Тяжело дыша, Хоан упал на подушки и уставился в потолок. Так вот почему они отняли у него работу. Они не могли дождаться, когда он поправится, и избавились от него. Было от чего плакать.

Но зачем он потребовался датским полицейским? Дания? Он не был знаком ни с одним датчанином, он вообще ни черта не знал об этой стране, не считая того, что, по утверждению некоторых, датчане были самыми счастливыми людьми в мире.

Хоан чуть не рассмеялся от этой мысли, но тут вошла уже известная ему смуглая медсестра в сопровождении такого же смуглого врача в халате, с серьезным выражением лица.

Что это? Плохие новости? Он схватился за затылок.

– К нам пришел врач, который представляет страховое общество Deutsche Bahn, господин Айгуадэр. Он хотел бы задать вам несколько вопросов. Можно?

Хоан облегченно вздохнул и пожал плечами. Черт возьми, он объяснит им, что только компенсация размером не менее чем в шестизначное число может устроить его.

Врач представился как доктор Орхан Хосейни, после чего вынул стетоскоп и помог Хоану сесть на край кровати, чтобы можно было приподнять рубашку и послушать сердце и легкие.

– Да-да, – говорил он каждый раз, перемещая стетоскоп. – С сердцем, по-видимому, все в порядке, с легкими тоже. – Он говорил это так уверенно и авторитетно, что шестизначная цифра компенсации в воображении Хоана стала заметно бледнеть. – Посидите тихо минуточку, – сказал он и позвенел чем-то в кармане.

Потом раздался хлопок, и Хоан едва успел увидеть, как медсестра рухнула на пол и несколько раз дернулась. Потом сам почувствовал мощный удар.

Что в точности последовало сразу после этого, Хоан понимал с трудом. Кто-то вошел, отключил тормоз кровати и быстро вывез ее в коридор. Полицейский, который должен был его охранять, все еще находился на своем месте, но сидел сгорбившись, с закрытыми глазами.

«Боже мой, никто его не остановит», – подумал Хоан и попробовал позвать кого-нибудь, но безуспешно, потому что санитар сзади громко кричал:

– Дорогу!

Потом он увидел, как что-то ввели в канюлю, прикрепленную к его руке, завораживающее тепло потекло по руке.

И вокруг все исчезло.

29

Карл

День девятый

Карл посмотрел на часы. После переправы на пароме между Рёдбю и Путтгарденом ехать по Германии нужно было примерно семь часов, включая заправку автомобиля, посещения туалета и небольшие перекусы, чтобы добраться до больницы во Франкфурте.

Семь часов в одной машине с Асадом, боже милосердный! Эта перспектива показалась Карлу невыносимой, потому что после отъезда из Копенгагена Асад сквозь слезы прошептал имя своей младшей дочери не меньше тысячи раз.

– Ронья, Ронья, Ронья, – повторял он, и Карлу приходилось зажимать себе рот, чтобы не крикнуть ему в ухо:

– Хватит!

И вдруг Кучерявый замер, выпрямился на сиденье, повернул лицо в сторону острова Фемерн и стал стучать кулаками по спинке пассажирского сиденья. Карл с огорчением косился на него, потому что никогда раньше не присутствовал при таком бесконтрольном поведении. Удары сотрясали машину, вена на шее у Асада, казалось, готова была лопнуть в любую минуту, лицо потемнело, и этот обычно спокойный человек весь вспотел так, что со лба и из-под мышек текли ручьи пота.

– Пусть мальчик побуйствует и утихомирится, – часто говорила Вигга, когда пасынок Карла Йеспер, будучи тинейджером, выходил из себя и бился лбом о стену.

Сейчас этот совет Вигги показался ему дельным, хотя они ехали на «БМВ», крепость машины имела свои пределы, а сил у Асада было хоть отбавляй.

«Бедный автомобиль», – подумал Карл, но весь сеанс, слава богу, продолжался три-четыре минуты и внезапно кончился. Абсолютно спокойно Асад повернулся к Карлу и столь же миролюбиво спросил, сможет ли он не раздумывая убить человека, если придется.

«Не раздумывая», – сказал он. А что значит «не раздумывая»? Во время войны? Когда есть угроза для жизни близкого тебе человека или для твоей собственной?

– Это зависит от обстоятельств, Асад.

– Я сказал «если придется».

– Тогда да.

– А ты смог бы сделать это любым оружием? Топором, стальной проволокой, ножом, руками? Тоже мог бы?

Карл наморщил лоб, вопрос был крайне неприятный.

– Я так и думал, Карл. Ты не сможешь. Но ты должен знать одну вещь: тот человек, которого мы ищем, сможет это сделать, и я тоже смогу. И когда настанет такой момент, не останавливай меня, ты понял?

Карл не ответил, и Асад больше не спрашивал. Было очень тихо, каждый был погружен в свои мысли, а автомобиль мчался на юг по немецким автобанам.

«Может быть, плитка шоколада его немножко взбодрит», – подумал Карл через несколько километров, когда дорожный указатель с вилкой и ножом возвестил, что впереди находится Raststätte[40].

– Зачем нам туда? – спросил Асад, когда Карл съехал с дороги и припарковался у кафе. – Проблемы с желудком или еще что?

Карл покачал головой. И если бы даже он захотел в туалет после сотен километров в пути, неужели это было бы странно? Может быть, у Асада мочевой пузырь был размером с западно-ютландский резервуар для навоза, но другие-то могли позволить себе иногда отлучаться по нужде в более или менее пристойном месте.

Карл взял пару шоколадок Ritter Sport и расплатился. По крайней мере, это то, что он мог съесть сам, даже если Асад не захочет. Он показал шоколадку Асаду, который рассматривал газеты и журналы.

– Я тут подумал, что нам нужно немного пофуражировать.

Асад с удивлением посмотрел на него.

– Пофуражировать? – спросил он. – А это не то, что делают в одиночестве?

У Карла не возникло желания задавать ему уточняющие вопросы.

– Давай скажем «запастись провиантом», если ты думаешь, что это лучше.

Карл обернулся и увидел, что Асад вообще не слышал его ответа, он стоял, вытаращив глаза, с газетой в руке.

Карл заглянул через плечо. «Жертва 2117» написано было большими буквами на всю ширину страницы. Асад вцепился в газету, как будто она вот-вот улетит.

– Идем-идем, Асад, – сказал он, но Асад стоял неподвижно. К сожалению, его познания в области немецкого языка были значительно лучше, чем у Карла.

– Эй, ты, – крикнул мужчина у кассы. – Тут не библиотека, сначала заплати за газету, а потом читай.

Асад обернулся и посмотрел на него так, будто через мгновение сунет эту газету ему прямо в глотку. Карл знал, что может произойти и такое. Когда Асад в виде исключения выходил из себя и позволял проявиться своему темпераменту, дело могло оказаться весьма хлопотным и вылиться в круглую сумму.

– Я заплачу, спасибо! – крикнул Карл в ответ. – Конечно заплачу.

Асад положил газету на колени, когда они сели в машину. Он качался взад-вперед, хватался за живот, наклонялся, откидывался на спинку кресла и рыдал без слез и звуков.

Через некоторое время он повернулся к Карлу.

– Ты мой якорь в этой жизни, Карл, спасибо тебе.

Ничего больше не сказал, только повернулся к лобовому стеклу и стал смотреть вперед, играя желваками и топая по полу со скоростью автоматной очереди.

И только тогда Карл понял, что Асад сейчас находится где-то в промежуточной зоне между человеком и машиной для убийства.

Они доехали примерно до Касселя, когда зазвонил мобильник Карла, нарушив угнетающую тишину. Это был Гордон.

– Карл, ты можешь сейчас говорить? – спросил тот.

– Я за рулем, но у меня телефон на громкой связи, так что валяй.

– Мы с Розой обзванивали киоски весь день. Начали с Брёнбю, потом Видовре, Рёдовре и Вальбю[41]. Затем двинулись на север и здесь нашли кое-что перспективное, потому что владелец киоска в Брёнсхойе говорит, что примерно месяц назад молодой человек скупил у него все одноразовые карты, какие только были. Он точно не помнит, сколько их было, но порядка пятнадцати-двадцати, как он считает.

Карл и Асад переглянулись.

– Это, конечно, много, но покупали, может быть, для какого-нибудь объединения или клуба, – предположил Карл.

– Он точно не помнит, о чем они говорили, но у него не осталось впечатления, что парень покупал для кого-то. Явно не из бедной семьи. И не какой-нибудь пакистанец или что-то в этом роде.

– Мигрант?

– Точно нет. Самый обыкновенный датский парнишка, краснощекий, с прыщами, блондинистый.

Асад и Карл переглянулись.

– И он оплатил, надеюсь, банковской картой.

Раздалось что-то вроде хрюканья. Смех, что ли?

– Что тут смешного, Гордон? – поинтересовался Карл.

– Мы обзвонили пятьдесят киосков, а может быть, вдвое больше. Не знаю, у нас список длиной в милю киосков, где идиоты покупали по четыре-пять штук за один раз, а теперь мы нашли вот этого. Кажется, что все очень легко, да? Конечно, парень оплатил не банковской картой, иначе мы бы уже проверили все денежные переводы в этот киоск, неужели непонятно?

Неужели это сарказм? Черт побери, с Гордоном такого раньше не бывало.

Карл покачал головой:

– О чем думают наши политики? Надо было давно ввести запрет на продажу этих поганых одноразовых карт без регистрации покупателя. Почему смогли ввести такой запрет в Норвегии и Германии и во всяких банановых странах, но не могут ввести здесь, у нас? Это же элементарно, Ватсон! Уголовники, и террористы, и тот идиот, который звонит Гордону, пользуются именно ими. Не пора ли вам пошевелить мозгами, господин министр юстиции?

Асад показал вперед на дорожный знак, потом на спидометр. На знаке было ограничение скорости до ста километров, а они ехали со скоростью сто пятьдесят.

Карл был доволен. Да, он разогнался, но Асад, судя по всему, частично вернулся в реальный мир.

– Роза едет к владельцу киоска с полицейским художником, – продолжил Гордон. – Она считает, что киоскер может дать какую-то дополнительную информацию.

– И что получится? Впрочем, ладно, почему бы не попробовать?

– А что нам делать с рисунком, когда мы его получим?

– Спроси у начальника отдела убийств, – сказал Карл. – Маркус вряд ли разрешит опубликовать его. Подобные рисунки, как правило, очень условные, и тогда какая от них польза? Мы еще не знаем, тот ли это, кто нам нужен, а если тот, то, может быть, у парня просто крыша съехала. Или у него слишком богатая фантазия. Вас завалят обращениями, если это попадет в СМИ.

– Роза перезвонит тебе через полчаса по фейстайму. Вы не заедете на парковку?

– Скажи ей, что у нас с Асадом серьезный разговор, пусть подождет. А вы там пока обдумайте ситуацию.

– А у нас с тобой серьезный разговор, Карл? – спросил Асад, когда Карл положил трубку.

Карл покачал головой.

И вновь наступила тишина.

Зрелище, которое предстало перед ними возле университетской больницы во Франкфурте, было неожиданным. Семь-восемь полицейских автомобилей с мигалками блокировали въезд, перед дверью в больницу царила суета.

Карл припарковался поперек тротуара. Маркусу придется смириться с оплатой этого штрафа.

– Что тут происходит? – спросил Карл у ближайшего полицейского.

Может быть, тот и не понял английских слов, но, увидев Асада, стоявшего за спиной Карла, тут же переменился в лице.

– Hier![42] – крикнул он другим полицейским и бросился к Асаду. Дело могло кончиться очень плохо, особенно если учесть нынешнее состояние Асада, но, слава богу, тот, не пытаясь сопротивляться, позволил надеть на себя наручники.

– Спокойно, Карл, – сказал он, когда ему приказали расставить ноги и стали обыскивать. – Считай, что это тренировка перед настоящей схваткой.

– Idiots! – крикнул Карл и вытащил удостоверение. – We are police officers from Denmark. Wir sind Polizisten aus Dänemark. Lass ihn los![43]

Возможно, и не очень вежливо было называть их идиотами. Они посмотрели безо всякого интереса и с большим недоверием на его пластиковую карточку. Она и вправду не внушала особого уважения. И как же ему не хватало его старой бляхи!

От группы мужчин в строгих костюмах, которые беседовали неподалеку, отделились несколько человек с каменными лицами и направились к ним.

– Что здесь происходит? – спросил один из них по-английски, крепко ухватившись за автомат, висевший на боку.

– Я вице-комиссар полиции Карл Мёрк. Мы приехали сюда из Дании, чтобы встретиться с Хоаном Айгуадэром, который, предположительно, находится в этой больнице.

Возможно, это был прямой звонок в ад, трудно сказать, но только в следующую же секунду им обоим надели наручники и повели через главный вход в помещение, которое превратилось в оперативный штаб. Атмосфера там была напряженная, десять-двенадцать полицейских в форме и столько же мужчин в штатском развили бурную деятельность. Не здесь они планировали оказаться и, уж во всяком случае, не в наручниках.

Их заставили сесть на пластиковые стулья и попросили соблюдать спокойствие, потому что иначе им будет хуже. Вот так они и сидели не менее получаса, и никто не обращал ни малейшего внимания на их протесты.

– Как ты думаешь, что все это значит, Асад? – спросил Карл.

– То же самое, что и ты. Хоану Айгуадэру сейчас не очень хорошо.

– Думаешь, его убили?

– Может быть, откуда мне знать? Нам надо отсюда выбираться, Карл. – Асад отвернулся. Почему он плакал?

– Асад, успокойся. Все будет в порядке.

Тот не отреагировал. Только тело его тихо раскачивалось из стороны в сторону.

Карл оставил его в покое и осмотрелся. Всего несколько часов тому назад это был обычный врачебный конференц-зал. Если бы этот зал увидели его коллеги из управления полиции Копенгагена, они со стульев попадали бы от зависти. О такой эффективности им оставалось только мечтать.

Одна бригада монтировала карту окрестностей Франкфурта с указанием контрольных пунктов, которые полиция организовала на выездах из города, и минимум двадцать мест по всему городу были обозначены тушью.

Другая группа сидела у целого ряда мониторов, присоединенных к камерам видеонаблюдения в городе и на вертолетах, круживших над пригородами. Все время в зале кто-то перемещался, мужчины и женщины – все старались быть в курсе событий. Некоторые сидели с телефонами и передавали свежие данные, другие что-то активно обсуждали.

Затем взгляд Карла привлек стол, стоявший метрах в четырех от того места, где они сидели. Очевидно, там проходили предварительные допросы. Два серьезных полицейских опрашивали приглашенного, третий записывал. Рядом с ними сидел четвертый, коренастый мужчина в штатском, который все внимательно слушал.

Карл попробовал что-нибудь разобрать из того, о чем там говорилось, но уроков немецкого языка, во время которых он по большей части спал в своей школе в Брённерслеве, для понимания не хватило.

– Вот так, – тихо сказал Асад рядом. Он смотрел на Карла расслабленно и спокойно. Контраст с напряженным молчанием во время поездки бросался в глаза.

Асад покачал головой, словно прочитав мысли Карла, и знаками показал на пол. Там между стульев лежали его наручники.

– О всемогущий, как ты это сделал? – прошептал Карл, увидев руки Асада на своей ноге.

Асад улыбнулся:

– Можно тебя спросить, где твой ключ от наручников?

– Э-э, дома в ящике вместе с наручниками, конечно.

Асад пожал плечами:

– У верблюда всегда есть вода в горбу, вот и я приклеил самодельный универсальный ключ под мои новые большие часы. Какие мы с тобой разные.

Очередная подковырка Асада.

– Возьми мой ключ, и пойдем отсюда, – сказал Асад. – Здесь нам ничто не светит, и все говорит о том, что времени терять нельзя.

– Послушай, Асад. Это для них работа, и они наши друзья. Посиди, посмотри по сторонам. Неужели весь этот колоссальный аппарат тебе неинтересен? Что мы знаем на данный момент? Ничего! Или только то, что все кошмарно плохо. Ты можешь понять, о чем они говорят? Я не могу. – Он кивнул в сторону разговаривавших за столом.

– Они спрашивают у людей, не видели ли те чего-нибудь… Но это-то ты должен понять.

– Так они видели?

– Упоминается белый «вольво», вероятно, тот, который ты видишь вон там на экране.

Карл пододвинулся. Похоже, увеличение было слишком большим, потому что изображение получилось размытым.

– Они пытаются проследить ее путь по городу от одной камеры до другой. А это не так просто, как они думали. Человек, с которым они говорят, работает в прачечной или на складе больницы, я не расслышал. Хотят узнать, где были взяты халаты.

– Какие халаты? – спросил Карл.

– Что случилось? – Подошел человек, который задержал их, и указал на руки Асада.

Асад поднял руки вверх.

– Тысяча извинений, но очень уж они жмут, – сказал он и наклонился поднять наручники. – Вот, пожалуйста, не хотелось бы, чтобы они потерялись.

С явным изумлением полицейский посмотрел на наручники. Потом отправился к столу и что-то шепнул коренастому мужчине, который несколько раз кивнул, глядя на них.

– Мне сообщили, что вы назвали себя полицейскими из Дании, – сказал тот, подойдя к ним через несколько секунд. Он поправил воротник поло и подтянул брюки, однако более внушительным от этого не стал. – Возникли сомнения в подлинности ваших удостоверений, как мне сказали. Но за это время мы установили, что вы действительно те, за кого себя выдаете. Между нами, коллегами, говоря, приходится сожалеть, что вас встретили таким негостеприимным способом, но ведь вас здесь не ждали.

Он прочистил горло и продолжил:

– Как вы заметили, у нас сейчас много дел, поэтому, пожалуйста, не мешайте нам. Когда мы решим некоторые более срочные вопросы, я к вам вернусь.

– Спасибо. Но мы не понимаем, что тут происходит? И где Хоан Айгуадэр? – спросил Карл. – Почему мы не можем с ним поговорить?

– Где он сейчас, я не знаю. Мы наблюдали за его передвижением несколько кварталов, а потом его GPS-сигнал пропал, и вот мы опять в чистом поле под ракитой. – Он снял наручники с Карла и затем показал на Асада. – А вы расскажете, как вам удалось освободиться, мистер Гудини.

Асад показал ему свой ключ.

– Он не совсем подходит, но при достаточной сноровке сгодится. – Затем выражение его лица изменилось. – Хоан Айгуадэр умер?

– Не могу вам сказать. Его похитили из палаты несколько часов назад. Увезли, предположительно, в белой машине «вольво»-универсал. И как раз сейчас мы пытаемся выяснить, куда она подевалась.

30

Карл

День девятый

– Уже поздно, Роза, почему вы не разошлись по домам?

Разговаривать с брюзжащей женщиной по фейстайму, глядя на экран размером меньше купюры в пять евро, было бы минимальным удовольствием для кого угодно. Кроме того, деятельность немцев в ситуационном центре на протяжении последнего часа становилась все более активной, поэтому сосредоточиться на разговоре с Розой было непросто.

– Вот так выглядит наш парень, если владелец киоска запомнил его хорошо, – сказала она.

Карл прищурился и посмотрел на рисунок, на который она направила свой мобильник. Это был очень молодой мужчина с тонкими чертами лица и, в сущности, почти красавец. Довольно непослушные светлые волосы и маленький узелок наверху, как у самураев. Карл уже видел такую прическу, похоже, это замена тех дурацких лошадиных хвостов, которые молодые люди носили лет двадцать назад, чтобы выглядеть более мужественно. «У каждого поколения свои причуды», – подумал Карл. Но в случае с молодым человеком неправильным казалось другое, а именно выражение его лица. Несмотря на юность и худобу, его лицо не производило впечатления вялости, напротив, оно свидетельствовало о силе и решительности. Может быть, из-за скул? Или из-за губ? Но чем дольше Карл изучал это лицо, тем больше верил, что владелец киоска в Брёнсхойе мог хорошо запомнить его.

– Примечательное лицо. Как ты думаешь, Роза, этот портрет соответствует действительности?

Она направила мобильник на себя и кивнула. Но почему она такая мрачная?

– Вы говорили об этом с Маркусом?

– Ему тоже показалось, что лицо примечательное и, в принципе, человека по этому портрету можно опознать. Он также сказал, что публиковать его нельзя.

– И что будете делать?

– Я с ним поругалась, и в качестве утешительной премии он пообещал мне постоянную работу с зарплатой секретаря со стажем десять лет.

Асад улыбнулся. Каким подкреплением было бы для отдела «Q» получить ее на постоянной основе.

– И вот тут, бог ты мой, он, глядя мне прямо в лицо, предложил перейти на третий этаж и стать преемницей фру Сёренсен.

Карл чуть не подскочил на стуле. О чем это она, черт ее побери? Не может быть, чтобы Маркус выкинул такой номер с ним.

– И что ты на это ответила? – спросил он и набрал в легкие побольше воздуха.

– Я сказала: «Спасибо, не надо». Какого черта!

– Ты отказалась!

Она попыталась изобразить что-то вроде улыбки.

– Я знаю, что ты любишь меня, Карл. Это сразу по тебе видно.

Неужели?

– Так что я с этого момента являюсь штатным сотрудником отдела «Q». Я и Асад получим удостоверения и должность ассистентов-дознавателей. Конечно, зарплата будет поменьше, чем у фру Сёренсен, но я это как-нибудь переживу.

Она выглядела нерадостной, в отличие от Карла.

– Ты спросил, что мы будем делать? Если уж мы не можем опубликовать этот рисунок, придется нам с Гордоном пройтись по магазинам поблизости от киоска, чтобы выяснить, не делает ли там этот парень свои обычные покупки. И если нет, то он наверняка живет в другом квартале.

– Уж конечно, в другом. Понятно, что он уехал подальше от своего дома, чтобы его не опознали.

– У нас такая же теория, но без этого не обойтись. Потом мы планируем обойти все гимназии в радиусе десяти километров от киоска.

– Хм!

– Почему ты хмыкаешь? – раздраженно спросила она.

– Это ведь не американский фильм, в котором заваливаешься в highschool[44] и спрашиваешь секретаршу, не узнаёт ли она бывшего ученика. И она, конечно, узнаёт – так всегда у них в кино. Роза, пойми, в гимназии учатся сотни людей, и этому парню, возможно, далеко за двадцать, он давным-давно окончил ее. А может быть, он посещал сокращенные гимназические курсы, или имел техническую специализацию, или вообще никогда не учился в гимназии.

– Спасибо за мудрые слова. Знаешь, это так ободряет… Ты думаешь, мы не в курсе, что это может быть ошибкой? Сейчас Гордон посылает в разные учебные заведения этот рисунок как приложение к мейлу с просьбой повесить его на главной доске объявлений и в учительской. И текст: «Если вы знаете его, обратитесь…» – и наши номера. Мне кажется, парень учился в гимназии, чтоб ты знал…

– В таком случае хорошей вам охоты, – сказал он, и разговор на этом закончился.

– От этого стула задница становится плоской, – через какое-то время заметил Карл, обращаясь к Асаду.

Тот кивнул. Одна его нога прыгала по линолеуму, как будто выбивала такт для большого барабана в жанре хеви-метала.

– Я зверею, Карл. Ничего не происходит, а время идет.

Он махнул рукой в направлении зала. Все уже были словно вареные. На улице стемнело, и на них давно уже никто не обращал внимания. Карл очень хорошо понимал Асада, настроение было хуже некуда. Никак не помогало и то, что с самого утра они проглотили не более пятисот калорий.

– Ich hab’es![45] – вдруг кто-то закричал в глубине зала, и все бросились туда, Карл и Асад за ними в самом хвосте.

Это было идеально отчетливое изображение белого «вольво»-универсала с камеры наблюдения, автомобиль стоял на парковке, и все стали сравнивать его с машиной, снятой камерой наблюдения у главного входа в больницу.

– Это точно ОНА! – сказал человек, стоявший ближе всех к монитору. – Посмотрите на царапины на капоте.

Карл был согласен. Машину нашли, она все еще во Франкфурте, слава богу.

Он взглянул на Асада. Как хорошо, что они остались.

– Какого времени запись? – спросил полицейский в форме.

– Сделана два часа назад, – ответил оператор.

– Стоит в квартале, где живут иммигранты? – спросил еще кто-то.

– Нет, это район, где вперемежку многоквартирные дома и виллы.

Полицейский обернулся и стал давать поручения:

– Ты, Пюффель, обеспечишь немедленное наблюдение за «вольво». Вольфганг займется анализом состава проживающих в квартале. Ты, Петер, выяснишь, есть ли криминальные элементы среди мигрантов-мусульман в этих краях. А ты, Эрнст, изучишь регистрацию, чтобы знать, откуда появился автомобиль, кто его владелец. Краденый? Взятый напрокат? Недавно купленный, где куплен? Есть чем заняться. – Он хлопнул в ладоши. – Все остальные пойдут в соседнюю комнату вместе со мной.

И вот Асад и Карл остались в помещении наедине с Гербертом Вебером.

Набор блюд в столовой был не очень богатым, но претензий никто не высказывал. Если бы Асад получил свои блюда на бумажных тарелках, то не исключено, что съел бы заодно и их. А тем временем Герберт Вебер рассказывал им о том, что случилось:

– Молодую медсестру оглушили разрядным пистолетом, и мы уверены, что примерно так же поступили с Хоаном Айгуадэром. А дежурного полицейского у дверей обезвредили ударом по затылку. Его посадили на стул, чтобы создать впечатление, будто он просто закрыл глаза и задремал. Поэтому прошло какое-то время, пока обнаружили, что произошло похищение. Из камер видеонаблюдения видно, что потерявшего сознание Хоана Айгуадэра везли по коридору в коляске, бросив кровать, и еще мы видим, что оба похитителя смуглые, но это все. Они опускали головы, проезжая мимо видеокамер.

– А коляска? – спросил Карл.

– Найдена у главного входа, на камере наблюдения мы отчетливо видим, когда и на чем его увезли. Номер, естественно, замазан грязью, ничего разобрать невозможно, иначе у нас была бы хорошая наводка.

– Почему его похитили?

– Предположительно, потому, что несколько дней назад у него был контакт с полицией в Мюнхене.

– Я не понимаю? – сказал Асад с набитым ртом.

– Хоан Айгуадэр получал инструкции напрямую от этого Галиба. Против подобного мы обычно серьезно возражаем, но в данном случае Айгуадэр был для нас важным источником информации, пока Галиб сегодня все это не прекратил. Я думаю, что он посредством связи Айгуадэра с прессой хотел создать настроение паники и ужаса у людей, непонятно, правда, зачем ему это. Во всяком случае, перед терактом так обычно не делают.

– А что, он планирует совершить теракт? – спросил Карл.

Вебер кивнул.

– Почему вы так думаете? – сказал Асад.

– Айгуадэр предоставил нам видеозапись, из которой четко следует, что готовится теракт. Как вы, конечно, знаете из статей Айгуадэра, Галиб совершил несколько убийств. Он очень опасен.

Карл посмотрел на Асада. Лицо Кучерявого потемнело.

– Я его знаю, – сказал Асад и отложил нож и вилку. – Его, собственно, зовут Абдул-Азим, и он чудовище. Он захватил в заложники мою жену и дочерей и мучил их в течение шестнадцати лет. И мы должны знать все, что вам известно, чтобы спасти их.

Он положил газетную вырезку перед Гербертом Вебером и показал на Марву и Неллу.

– Вы видели эту фотографию? Это моя жена и старшая дочь Нелла, а рядом с ними стоит Галиб. Когда я столкнулся с ним впервые, он являл собой олицетворение зла на земле, и связь с иракскими и сирийскими террористами наверняка не сделала его лучше.

– Поэтому вы считаете, что эти женщины находятся в его власти?

Две вертикальные морщины появились между бровей Асада, он попытался взять себя в руки, что было непросто.

– Какой у него мотив? – спросил Вебер.

– Это его месть за то, что случилось между нами много лет тому назад.

– Вот как. Я очень вам сочувствую. Простите, как ваше имя? – спросил Вебер.

– Я называю себя Хафез эль-Асад, но мое настоящее имя – Заид аль-Асади. Я датчанин, но родился в Ираке. Я был заключенным в той тюрьме, где служил Галиб, и я виновен в том, что у него шрамы на нижней части лица. В частности, поэтому он ненавидит меня больше, чем кого-либо другого в этом мире. И вот еще! Все, что он делает, он делает, чтобы выманить меня. Поэтому он дал задание Хоану Айгуадэру писать свои статьи, чтобы через них стало известно, что он держит моих родных в заложниках.

Герберт Вебер поднял руку к воротничку и стал задумчиво его теребить.

– Вы говорите, между вами что-то было много лет назад. Почему же все это всплыло только сейчас?

– Борьба за создание халифата терпит одно поражение за другим как в Ираке, так и в Сирии, поэтому сейчас это очень опасное место для Галиба и подобных ему людей. Может быть, он все же надеется довести эту борьбу до конца и выиграть.

Вебер усмехнулся.

– Заид аль-Асади, вы ведь так себя назвали? – Он положил на стол свой огромный портфель и стал перебирать пластиковые папочки. – Вот текст разговора, который записал на телефон немецкий фотограф. – Он полистал страницы и затем показал имя, выделенное синим маркером.

«Заид аль-Асади», – было там написано.

– И вот что мы сделаем: мы объединим эти два дела, вы согласны?

Вебер окинул взглядом собравшихся.

– Вы все слышали рассказ Заида аль-Асади. Я уверен, слабость Галиба в том, что им, в частности, руководит мотив мести. В то же время у нас есть веские причины полагать, что готовится теракт. И наша задача – его предотвратить. В разговоре на видеозаписи, который я перевел нашим датским коллегам, речь идет о теракте, и он будет стоить много-много человеческих жизней. Но мы не знаем, где и как этот теракт планируется провести. Вот это нам и предстоит выяснить во что бы то ни стало.

Он повернулся к Асаду.

– Заид – наша наживка. Я сообщил датской полиции, что вице-комиссар Карл Мёрк и Хафез эль-Асад стали участниками нашего расследования.

Карл кивнул своим новым коллегам. Асад сидел рядом с ним абсолютно неподвижно. Карл понимал, насколько опасно быть «наживкой», но ведь Асад дал на это согласие. Он хотел выйти из тени и вступить в прямой контакт с Галибом.

– Я сделаю все, чтобы спасти мою жену Марву и мою дочь Неллу, – сказал он всем собравшимся.

– Как бы то ни было, – произнес Вебер, – нам надо исходить из того, что теракт произойдет в самое ближайшее время. Поэтому нужно как можно скорее найти похитителей Хоана Айгуадэра. И желательно сделать это до того, как мы опубликуем, что Заид аль-Асади получил послание от Галиба.

Карл положил руку на плечо Асада. Тот обернулся и кивнул.

Глаза его были холодны как лед.

31

Галиб

День восьмой

В центре комнаты сидело жалкое существо с нелепой повязкой на затылке и умоляло сохранить ему жизнь.

Галиб ненавидел такую слабость. Неужели этот человек не может понять, что жизнь дана всем людям как временный дар? Сотни раз эти трусы, стоя перед ним, тщетно умоляли пощадить их. И столько раз он сокращал их мучения.

Теперь будет иначе, потому что Хоан Айгуадэр был важным звеном в его игре. Он был его рупором. Это он своим громким криком оповестил весь мир и заставил Заида дрожать от ужаса. И наконец, это он, подобно официальному свидетелю во время казни, будет тем, кто опишет их последнюю решительную атаку.

– Сделай Хоану еще один укол, – велел он одной из женщин. – Пусть соседи не ломают голову над тем, что тут у нас происходит. Но доза должна быть поменьше.

– Нет, нет! – закричал Хоан, но это не помогло.

На какое-то время они могли отдохнуть от него.

Галиб повернулся к группе людей, которые сидели, тесно прижавшись друг к другу, на диване и на полу. Их было меньше, чем он планировал, потому что трое из пяти все еще находились в лагере интернированных на Кипре, но и двенадцать человек – это тоже хорошо. Галиб улыбнулся. Двенадцать – сакральное число, очень значимое для христиан. Какая ирония.

– Хвала Аллаху, все вы наконец здесь. Чувствуйте себя как дома, потому что тут вы в безопасности.

Он взял коробку и открыл ее.

– Это свинцовый бокс, в нем лежит мобильный телефон Хоана Айгуадэра. Какие-то умные головы сделали так, что он посылает сигнал GPS даже тогда, когда телефон выключен. Мы выяснили это, когда проверяли одежду на наличие чипа.

Он улыбнулся и захлопнул коробку. Бай-бай!

– Хотя наше местопребывание здесь совершенно безопасно, по воле Аллаха мы решили изменить свои планы.

Присутствующие заволновались, но это ничего не значило. Все это были надежные люди. Они знали, что всему свое время, и колеблющихся среди них не было.

– Нам удалось похитить Хоана Айгуадэра из больницы. Это был наш просчет, что он вообще туда попал. Сейчас полиция и разведка в полной боевой готовности. Нам еще повезло, что им не удалось нас выследить.

Он окинул взглядом собравшихся. При виде их облегающих платьев, вызывающего макияжа и идеально отглаженных брюк никому и в голову не пришло бы, что это было собрание моджахедов, священных воинов – бородатых мужчин и женщин с закрытыми лицами, какими они были еще некоторое время назад. Если и оставались какие-то мусульманские знаки, то в любом случае заметить их было непросто.

– Вы прибудете в рай в одежде собак. Но Аллах велик, вас встретят как честных и достойных почета священных воинов, кем вы и являетесь.

Несколько человек склонили головы и сложили руки в знак благодарности.

– Все вы освободили номера в гостиницах, это хорошо. Здесь мы проведем день или два, а когда выезд из города станет безопасным, приступим к реализации нашего плана Б.

Священные воины переглянулись, кто-то улыбнулся, кто-то засмеялся. Это было желанием многих, о чем Галиб знал, но и Франкфурт был бы прекрасным местом для начала. Потом они могли бы отправиться в Берлин, Бонн, Брюссель, Страсбург, Антверпен и пять других городов, где подготовка шла полным ходом. То, что порядок городов стал немного другим, было прихотью судьбы. Альхамдуллилах – хвала Аллаху.

– Отсюда до Берлина пятьсот пятьдесят километров. Так что можно рассчитывать на семь-восемь часов езды, потому что мы поедем не в легковых автомобилях, а все в одном автобусе.

Он повернулся к своему верному оруженосцу:

– Хамид сообщит вам, когда придет время. До этого соблюдайте время молитвы, высыпайтесь и наедайтесь. Вам нельзя покидать помещение, но это не проблема. Хамид снял для вас роскошную виллу, кроме того, на улице очень холодно. Не хотелось бы, чтобы кто-то простудился.

Галиб обернулся к Хоану, который с опущенной головой сидел, привязанный к коляске. Но с глазами у него все было в порядке. Несмотря на тщедушный вид и безнадежность ситуации, он излучал ненависть. Удивительно, как экстремальные ситуации могут формировать новый облик человека.

– Какой замечательный слушатель, лучше не найти, верно, Хоан? Ты хорошо слышишь меня, но не можешь говорить и двигаться, это прекрасно.

Последовал убийственный взгляд Хоана в сопровождении презрительной улыбки.

– Да, тебе плохо, но могу утешить, тебе сейчас не надо ничего писать. Эту миссию мы взяли на себя, для этого у нас есть люди, которые умеют это делать. Поэтому не думай о статьях, которые ты должен строчить, мы будем посылать в «Орес дель диа» массу материалов, так что я сумею выманить Заида аль-Асади на поле брани.

Он посмотрел на дверь, через которую один из присутствующих вкатывал коляску.

– Прекрасно, Фади, все ингредиенты готовы. Всё в целости и сохранности?

Фади кивнул и шмыгнул носом. Похоже, он тоже стал одной из жертв холодной погоды Северной Европы.

– А обе женщины, с ними все в порядке?

Тот снова кивнул.

Галиб был очень доволен. Последнее приобретение потребовало особых способов перевозки и обошлось дорого, но оно того стоило. Затем он повернулся к карте Берлина, висевшей на стене. Ряд белых булавок определял маршрут передвижения, а одна, красная, – конечную цель.

И где-то между ними Заид должен встретиться с Господом.

32

Асад

День седьмой

Сумка стояла на стуле рядом с постелью Асада. В ней лежали некоторые приспособления из тех, которые он собрал во время своих многочисленных командировок. С годами эта сумка становилась все тяжелее, а содержимое – все эффективнее, но самое тяжелое вооружение Асад все же оставил в Дании. Если бы Карл имел малейшие подозрения, сколько человек завершили свою жизнь благодаря лишь этой части коллекции, он ни за что не стал бы заглядывать в эту сумку, обнаружив ее в багажнике.

Асад вынул свой лучший нож, приобретенный в Эстонии. Если его заточить по правилам, им можно рассечь падающий волос или проткнуть бронежилет. Когда Асада одолевала тоска, он вынимал этот нож и обрабатывал на точильном камне до тех пор, пока не входил в транс. Сейчас этот способ бегства от действительности был его лучшей защитой, потому что его нынешнее состояние можно было сравнить с ядовитым коктейлем из отчаяния и апатии. Люди в таком состоянии выходили из окопов навстречу пулям врага с широко раскинутыми руками. Если себя не контролировать, то оставалось лишь выброситься из своего номера на верхнем этаже вниз на Ханауэр-Ландсштрассе, чтобы умерить боль.

Но Асад никогда не считал самоубийство реальным средством от той боли, с которой он жил последние шестнадцать лет. До тех пор пока оставалась хоть малейшая надежда вновь увидеть своих родных, он старался сохранять холодную ясность ума. Теперь он знал, что его любимая Марва и старшая дочь Нелла живы, но если все кончится трагедией, то медлить он не будет. Он откроет свою сумку, найдет подходящее оружие и сам положит всему конец.

Хотя необходимости не было, он поставил свои часы с GPS на зарядку. С тех пор как они у него появились, он стал контролировать многие вещи. Количество сделанных за день шагов, уровень стресса и пульс. В последние несколько дней эти показатели были неважные. Впрочем, у часов были и другие функции. Если ему звонили, они вибрировали, а если присылали эсэмэску, то первые строчки сообщения он мог читать прямо на циферблате.

В дверь постучали.

– Привет, Асад! Открой, пожалуйста.

Это был Карл.

– Они нашли дом, где прятался Галиб, – сказал тот, войдя в номер.

Покосился на точильный камень и нож на постели. Взял Асада за рукав, пока тот надевал свои часы.

– Они едут туда, и мы с ними.

В этот серый будничный день тут было тихо, и дома почти наползали друг на друга.

Асад посмотрел на часы. Было еще довольно рано, и, если внимательно осмотреться, можно получить полное представление о местных жителях.

Свет горел лишь в немногих окнах, значит большинство, по-видимому, уже на работе. Людей почти не было видно. Проехал одинокий велосипедист, и несколько девушек-мигранток прибирали в кафе, которое еще не открылось. На подъездах к домам стояло несколько автомобилей, и, судя по первому впечатлению, произведены они были не в Германии. Короче говоря, место казалось чрезвычайно унылым.

– Невеселый райончик, – сказал Асад.

– Да уж, – отозвался Герберт Вебер. – Очевидно, этот квартал пытались сделать более привлекательным за счет кафе, широких подъездов, сквериков перед домами. Отсюда не так уж далеко до детских учреждений, и маршруты общественного транспорта проходят близко. Учитывая все это, дома и квартиры в многоэтажках не очень дорогие, но все же для людей, работающих в центре города, непрестижные. Мы как-то предполагали, что Галиб и его люди выберут для укрытия более типичный квартал мигрантов, однако здесь у них было много места, в чем они, очевидно, нуждались. Но только их здесь больше нет.

Он дал своим работникам инструктаж, как им вести себя с полицейскими и техниками внутри дома.

– Где вы нашли «вольво»? – спросил Карл.

– В четырех-пяти кварталах от этого дома, но сделать это было непросто. Мы обнаружили этот дом после того, как вчера целый день ходили от двери к двери. Еще то занятие! Многих жильцов не было дома, большинство здесь возвращается с работы только поздно вечером.

Асад окинул взглядом дом, который казался на редкость мрачным и безликим. Не было ни одной детали, которая выделяла бы его из однообразного ряда, за исключением того, что в конечном счете и привлекло внимание, – повышенная активность его жильцов по сравнению с этим бастионом неподвижности.

– Пустые мусорные контейнеры они за три дня набили доверху, так что крышка не закрывалась. Отчасти из-за огромного количества мусора, а отчасти потому, что обитатели этого дома бросали обычный мусор в контейнеры для пищевых отходов, – сказал Вебер.

Опоздали, подумал Асад. Почему они не нашли это место раньше? Было из-за чего прийти в отчаяние. В этом доме наверняка был человек, который мог бы рассказать им, где находятся Марва и Нелла. Может быть, они сами тоже были здесь, но где они теперь? Где?

– Войдете? – спросил Вебер.

Риторический вопрос, подумал Асад и кивнул. Он что же, считает, что они проехали почти тысячу километров для того, чтобы бегло осмотреть этот забытый богом поганый квартал?

Они обошли дом по газону, за которым, судя по всему, никто не ухаживал в течение длительного времени. Дом в виде буквы «Г» в стиле конструктивизма был, как положено по стандартам этого стиля, безо всяких излишеств; квадратный земельный участок окружала плетеная изгородь высотой в человеческий рост, которая скрывала от соседей все, что происходило внутри. Идеальное место для желающих спрятаться в ожидании более благоприятных дней.

Уже при первом осмотре бросалось в глаза, что обитателями дома были и мужчины, и женщины, а также то, что их было много, об этом говорило содержимое контейнеров, которое техники рассыпали на террасе дома перед гостиной. Среди этого мусора лежали упаковки одноразовых бритв, гигиенические прокладки, десятки контейнеров от готовых блюд, бумажные тарелки, одноразовые столовые приборы, пустые бутылки из-под минеральной воды, использованные носовые платки и куски кухонных рулонных полотенец.

– Можно сказать, сколько человек тут было? – спросил один из сотрудников Вебера у техника в белой защитной одежде, который стоял на коленях перед кучей мусора.

– М-да, если исходить из того, что они провели здесь несколько суток, что подтвердил один из соседей, и что каждый питался три раза в день, в том числе съедал одно готовое блюдо, то здесь было минимум десять человек, – прикинул техник. – Мы учли использованные гигиенические прокладки, и если только у одной женщины была менструация, то можно предположить, что эта женщина была здесь три-четыре дня. Это соответствует количеству их обедов и количеству людей. Мы знаем также, что по меньшей мере один постоялец был сильно простужен. Об этом свидетельствует содержимое пакетов с использованными бумажными носовыми платками, при этом инфекция была на пике, поскольку следы слизи бесцветные.

Асад изучал упаковки готовых блюд для микроволновки.

– Это мы теперь тоже знаем, – сказал он.

Карл попытался уловить ход его мысли.

– Что мы знаем, Асад? – спросил он.

– Что вся банда состояла из мусульман. Упаковки тут только от курицы и баранины. И ни одной от свинины.

– Гм, а ты наблюдательный, Асад, – заметил Карл.

Вебер обернулся к технику.

– Хорошо, каждая деталь важна, и это ты знаешь лучше других. А ты можешь дать нам информацию о соотношении мужчин и женщин, их возрасте и внешности? Для нас это важно так же, как твое наблюдение о простуженном человеке. Все эти детали могут привести нас к определению состава группы.

– Я вижу по крайней мере одну вещь, которая может помочь нам установить эту группу, – сказал Асад и указал на пластиковую упаковку, на которой было написано «Жиллет».

– Какие мусульмане-фундаменталисты, по вашему мнению, используют одноразовые бритвы и ходят выбритыми? – продолжил он. – Те, которые хотят выделяться, или те, которые, напротив, абсолютно не хотят выделяться в толпе здесь, в Германии?

Карл кивнул.

– То есть как женщины, так и мужчины одеваются на западный манер. И нет никакой бороды, платков, паранджи. Смешанная группа не менее чем из десяти человек, и это может быть кто угодно. Да уж, непростая задачка…

Мужчина рядом с Вебером вздохнул:

– И, кроме того, непонятно, планируют ли они действовать как группа или поодиночке.

– Что касается соотношения мужчин и женщин, об этом вам лучше спросить у моих коллег внутри дома, – сказал техник, стоявший у кучи мусора.

Они вошли в просторную, стандартно обставленную гостиную. Ее хорошо пропылесосили и аккуратно прибрали. Диван с разложенными на нем подушками, кресла, чинно стоявшие вокруг двух низких тиковых столиков, бокалы на полках в серванте, телевизор не самой новой марки – ничего примечательного.

– Прибирались они очень тщательно, – сказал один из техников, снимая защитную одежду. – В то же время всюду отпечатки пальцев, которые они явно не собирались скрывать, нет также попыток удалить следы ДНК. Лежат грязные кухонные полотенца и банные полотенца в корзинах с бельем. Постели заправлены, но белье не менялось. Встает вопрос: почему это не важно для них?

– Вот именно – почему? – сказал Асад, и в животе у него похолодело. – Да потому, что они все равно умрут.

Все техники с обеспокоенным видом повернулись к нему.

Герберт Вебер схватил Асада за рукав и притянул к себе.

– Большинство присутствующих здесь работает в полиции Франкфурта, Асад, и очень немногим в данный момент положено знать, что жильцы этого дома столь опасны, – прошептал он. – Может быть, не стоит устраивать ненужную панику?

Асад кивнул, это было совершенно справедливо.

– Есть что-то необычное? – спросил Вебер у ближайшего к нему техника.

– Да, вот это. – Тот указал на несколько почти невидимых параллельных царапин на полу.

– Следы коляски, – констатировал Карл.

Техник кивнул.

– Фактически в двух местах. Вон там есть похожие, но рисунок протектора другой.

– Не исключено, что следы старые, верно? – спросил Вебер. – Они могли остаться от тех, кто снимал дом раньше, или от владельца.

– Мы обязательно это выясним. Но мое мнение, что они довольно свежие. От них попытались избавиться, вымыв пол, но, так как пол был мокрый, разглядеть остатки следов не удалось. – Он наклонился и сильно прижал большой палец к следу. – Смотрите, его легко удалить. – Он показал черные следы на пальце, значит отпечаток не мог быть старым.

– Вообще-то, они не очень старались навести в доме чистоту. Но именно пол зачем-то вымыли. Видимо, мы не должны были знать про коляски, – заметил Карл.

– Я сказал только, что мытье пола происходило сравнительно недавно, но это могли сделать владельцы или предыдущие съемщики.

– А у владельцев спрашивали? – спросил Вебер.

– Нет. Мы пытались связаться с ними, но они сейчас в Габоне, в джунглях, у черта на рогах. Это энтомологи, ищут насекомых, как я понял, и они должны вернуться в Либревилль только через две-три недели.

Герберт Вебер тяжело вздохнул.

– Будьте спокойны, мы продолжаем расследование, – заверил тот. – Мы сфотографировали следы, попробуем выяснить, что это за колеса.

Вебер покачал головой:

– Было бы очень странно, если бы в группе оказались инвалиды. Этого я понять не могу.

Асад смотрел, но ничего не видел. Перед его внутренним взором возникла немыслимо страшная картина.

– Кто сказал, что там есть инвалиды? – тихо спросил он. – Коляска вполне может возить здоровых людей, а еще на ней можно перевозить взрывчатку, выглядит это совершенно невинно. – Он несколько раз вздохнул и произнес главное: – В этом случае разрушения при взрыве будут в десять раз больше, чем при взрыве одного пояса шахида.

Асад печально посмотрел на Карла, вид у того был не из лучших. Можно было предположить, что он предпочел бы находиться где-то в другом месте.

Асад вытер пот со лба.

– Скажи, о чем ты думаешь, Карл?

– Ни о чем, Асад.

Это была очевидная ложь, но Асад знал, почему тот не захотел отвечать.

– Пожалуйста, господин Мёрк, – попросил его Вебер. – Мы все должны принять участие в расследовании.

Карл печально посмотрел на Асада. Это было ужасно.

– Да, мне очень не хочется этого говорить, но коляски ведь могут предназначаться для лиц, не участвующих в деле добровольно. Ты об этом подумал, Асад?

Тот кивнул. Это был его самый жуткий кошмар.

Карл повернулся к технику.

– У вас есть какое-нибудь предположения относительно того, сколько женщин было в доме? – спросил он.

Техник неуверенно покачал головой:

– Вон в той комнате спали как минимум три женщины. На подушках длинные темные волосы, постели заправлены аккуратно, чистенькие одеяла.

Он показал на другую комнату:

– Там тоже спали женщины, но все немного по-другому. Тоже длинные женские волосы, но постели совсем не прибранные, простыни измяты.

Асад сделал глубокий вдох.

– Можно мне туда войти? – спросил он.

– Да, мы там уже закончили, пожалуйста.

Асад закрыл рот рукой, входя в комнату. От одного только вида неприбранной постели ему хотелось разрыдаться. Именно здесь держали в заточении Марву и Неллу? Простыни выбились из-под матраса, потому что они пытались освободиться? С бьющимся сердцем он осмотрел ножки кровати. Есть ли следы потертостей, потому что к ним что-то привязывали? Он их не нашел, но ведь техник сказал бы, если бы были.

Асад приблизился к изголовью, на подушках ничего не обнаружил, похоже, техники все уже убрали.

Асад тяжело сел на край кровати и потрогал рукой простыню. Потом поднес одеяло к лицу и вдохнул.

– Ох, Марва и Нелла, – шептал он, пытаясь уловить исчезающий слабый аромат. Запах был ему незнакомый, да и как он мог бы узнать его? Тем не менее он глубоко его встревожил. Потому что если они обе действительно лежали в этой постели, то этот еле уловимый аромат делал его ближе к ним.

– Эй, – вдруг крикнул кто-то. – Мы еще кое-что нашли.

Но Асад не мог подняться. Пока он вдыхал этот запах, можно было надеяться, что его любимые еще живы.

Он сжал руки, представил себе коляски и подумал о том, что сказал Карл.

Если эти коляски предназначались для Марвы и Неллы, то Галиб планировал сделать их жертвами во время теракта, Асад был абсолютно в этом уверен. Он стиснул кулаки у себя на коленях. «Они должны стать жертвами во время теракта», – повторил он про себя. В последний раз вдохнул аромат, исходивший от одеяла, и пошел туда, куда направились и остальные.

Все собрались рядом со стиральной машиной у стола, на котором было разложено чистое белье.

– Если мы предполагаем, что группа намеревалась увезти личные вещи, то, как я думаю, кто-то из них или даже несколько человек захотели взять с собой чистые полотенца, и речь идет, конечно, о женщинах, – сказал полицейский в штатском, которого Асад до этого не видел. Похоже, тот был руководителем следственной группы.

– Вы думаете, кто-то забыл чистое белье в стиральной машине? – спросил один из коллег Вебера.

– Ну да, многие ведь забывают вынуть белье из барабана, – ответил он. – И среди других вещей мы нашли вот это полотенце.

Он расправил его и перевернул.

– Метка не очень большая, тем не менее может кое-что нам рассказать.

Они подошли ближе. Это было полотенце с логотипом гостиницы.

– Где был этот человек до переезда сюда? Не исключено, что он останавливался вот в этой гостинице, расположенной в трех-четырех километрах отсюда.

– Ну, – сказал другой полицейский в штатском, – целая вечность уйдет на то, чтобы выяснить, кто украл это полотенце. Мужчина или женщина? Под каким именем он жил там? И сколько человек останавливалось в гостинице за это время? Она не самая большая во Франкфурте, и тем не менее.

– Это верно, – сказал руководитель следственной группы. – Мы не уйдем далеко, двигаясь по этому пути. И все-таки стоит попытаться.

– Не надо тратить на это время, забудьте, – раздался голос сзади.

Все обернулись к помощнику Вебера, стоявшему в двери.

– Я попрошу наших датских коллег, господина Герберта Вебера и руководителя следственной группы уделить мне несколько минут.

Он присел на край дивана и показал им свой айпад.

– «Франкфуртер альгемайне цайтунг» получила пресс-релиз, составленный будто бы Хоаном Айгуадэром, в чем я сильно сомневаюсь, – сказал он. – Текст написан по-английски и загружен полчаса тому назад, «Франкфуртер альгемайне цайтунг» предпочла не публиковать его, а переслать нам. Я не уверен, что все СМИ, которым был направлен этот пресс-релиз, поступят так же.

Он с беспокойством посмотрел на Асада:

– Мне очень жаль, но ваше имя упоминают там несколько раз. Поэтому приготовьтесь выслушать, некоторые сведения могут быть ошеломляющими.

Асад схватился Карла за руку.

– Давай сядем, Асад, – сказал Карл и показал на диван.

Помощник Вебера продолжил:

– Уже то, что это сообщение было направлено в немецкую газету, а не в «Орес дель диа», куда обычно посылает свои статьи на испанском языке Хоан Айгуадэр, говорит о том, что цель совсем другая, чем у предыдущих статей, и что автор не Хоан Айгуадэр.

– Ты велел уже нашим людям выяснить, с какого айпи-адреса это отослано? – спросил Вебер.

– Да, конечно. Это первое, что я сделал. Очень удивлюсь, если это даст какой-то результат.

– Ты уверен, что хочешь это услышать, Асад? – спросил Карл.

Тот кивнул. Разве Марве и Нелле станет лучше, если он выйдет из игры? Он должен услышать это.

– «Исламская группа ускользнула» – это название, – сказал помощник Вебера. – Время отправки: 23:45 вчера. В строке темы написано: «Хоан Айгуадэр».

И он стал читать:

– «По данным, полученным от находящегося в розыске иракца Галиба, операция, запланированная для проведения во Франкфурте, отложена на неопределенное время. Группа, состоящая из семи священных воинов, прибыла в Германию, чтобы выразить протест против оскорблений на религиозной почве, которым жители арабских стран и их единоверцы в Северной Африке и Азии все чаще подвергаются в европейских СМИ. Они требуют, чтобы СМИ всего мира начиная с завтрашнего утра прекратили порочить их веру и культуру. Если этого не произойдет, они нанесут жестокий удар в произвольно выбранных местах. Священные воины имеют серьезное вооружение. По словам представителя группы Галиба, первый удар будет нанесен храбрыми боевыми подругами Марвой и Неллой аль-Асади, которые с радостью отдадут свою жизнь за Аллаха».

Он отложил айпад.

– Думаю, мы должны признать, что никогда раньше не сталкивались с такой тактикой террористов. Я совершенно убежден, что за этим не стоит ни одна из существующих террористических организаций.

– Давайте обсудим, что представляется нам ложным в этом сообщении? – сказал руководитель следственной группы. – Называется число семь, но зачем им было называть его? Может быть и меньше, и больше. Я считаю, что мы не можем доверять этой цифре.

– Вы видели фотографию двух женщин, которые сумели бежать из лагеря интернированных на Кипре? – сказал Вебер. – Я убежден, что они входят в эту группу, поэтому мы повсюду разослали их описание. Думаю, они покинули Кипр, почему бы нет? Галибу ведь это удалось. Кроме этого, нам известно о его подручном по имени Хамид, значит их уже четверо. Сверх того, к несчастью, сюда надо включить родственников Асада, их двое. Итого – шесть. Мы не можем исключать число семь, конечно, но мне кажется, ты прав, мы не знаем, сколько их, возможно, больше, – сказал Вебер.

Асад молчал. Перед глазами у него стояла мерзкая ухмылка Галиба. И что они могли сделать теперь? Они должны были любыми средствами искать эту сатанинскую группу, и Асаду было не важно, каким образом. Раньше он надеялся, что этот негодяй сделает какую-то промашку, но теперь стало ясно: Галиб намеревается уничтожить Марву и Неллу и ему трудно помешать.

– Мне не приходят в голову случаи, когда бы террористы-смертники называли свои имена ПЕРЕД совершением теракта, – продолжил Вебер.

Асад кивнул:

– Но вы поняли смысл этого сообщения? Все это чушь о мести европейским СМИ, потому что он обращается непосредственно ко мне. Для Галиба это игра кошки с мышкой. Но уж я позабочусь о том, чтобы получилось наоборот. Даже если это будет стоить мне жизни.

33

Александр

День шестой

Он ненавидит этот звук и всегда ненавидел его. Когда начинал звонить мобильник отца, ему и матери полагалось сидеть тише воды ниже травы.

– Разве я не говорил тебе, чтобы ты закрывал свой поганый рот, когда я говорю по телефону? – кричал потом отец, если он помешал ему во время разговора.

И начинал трясти сына, как будто такое физическое воздействие сделает мозг более восприимчивым к запоминанию или пониманию. Даже матери доставалось по большому счету, если где-то на кухне продолжало что-то гудеть или же радио незамедлительно не выключалось. Мобильник принадлежал ОТЦУ, разговор был ОТЦОВСКИМ. И ничто другое по важности не могло даже приблизиться к этому уровню.

Александр, став тинейджером, понял, что большинство отцовских разговоров по телефону не имели ни малейшего значения, а его отец был ноль без палочки, требовавший уважения к себе, которого никак не заслуживал. И сейчас мобильник лежал в коридоре на полке и издавал свои дурацкие звуки колокола Вестминстерского аббатства. Александр инстинктивно ежился, хотя голова, к которой обычно подносился этот телефон, лежала теперь с превратившимися в лед глазами в камере глубокой заморозки при температуре минус двадцать градусов.

Отец в последний раз был на работе четыре дня назад, и это, уж конечно, замечено. Если Александр будет вести себя неосторожно, он рискует увидеть на пороге дома кого-то из его коллег, который спросит, что же случилось. Было бы заманчиво наблевать на блестящие туфли этой канцелярской крысы и швырнуть ему в лицо правду, но допустить этого ни в коем случае нельзя, поэтому Александр встал. Он только что придумал новую стратегию, чтобы выиграть в раунде две тысячи шестьдесят семь, и сгорал от нетерпения опробовать ее, но разум победил.

– Я хотел бы поговорить с твоим отцом, – услышал он голос, когда взял мобильник.

– К сожалению, это невозможно. Мой отец переехал.

На другом конце наступила тишина, и Александр улыбнулся.

– Вот как… Странно, что он не сообщил об этом на работе. Когда это произошло?

– Четыре или пять дней назад.

– Ты не знаешь, у него появился другой номер телефона?

– Нет. Он просто уехал. У него есть где-то любовница, но больше я ничего не знаю. А что, он не приходил на работу?

– Нет, в том-то и дело. Прошу прощения, я говорю с Александром?

– Да.

– Я не узнал твоего голоса, Александр. Значит, ты не знаешь, где он сейчас находится?

– Нет, он просто взял да уехал. Совсем обалдел от своей новой. Мама думает, что они слиняли во Францию, где у той, кажется, есть квартирка.

– А с твоей мамой я могу поговорить?

Александр задумался. Надо же, хочет поговорить с ней, хотя только что услышал, что муж ни с того ни с сего ушел от нее. Вот поганец.

– Маме было бы неприятно говорить об этом. А кроме того, она уехала по делам фирмы. Я дома один, но я к этому привык.

Опять долгая пауза. Мужика словно мешком по голове стукнули.

– Да… спасибо тебе, Александр. Очень грустная новость. Передай привет маме и скажи, что мы вам сочувствуем. Когда узнаете, где находится твой отец, сообщите нам.

Александр, конечно, пообещал.

Он посмотрел на часы – двадцать минут десятого. По его подсчетам, через два часа до цели останется около пятидесяти раундов.

Через тридцать часов его мать откроет ключом дверь дома, первым делом увидит мобильник мужа, который заряжается на полке, куда она всегда кладет свои перчатки. Она удивится и позовет его. «ДОРОГО-О-ОЙ!» – прогремит по дому несколько раз, потом прозвучит ее раздраженный окрик. «Это наши серые будни», – скажет она.

Но в этом случае она феноменально ошибется.

Александр откинулся на спинку кресла и посмотрел в монитор. Это была безумная игра. Три часа он потратил на то, чтобы добиться последней победы, и теперь статистика показывала ему желтые, зеленые, красные и синие числа. Красивые цифры, внушающие большое уважение. Никто не сможет их повторить, в этом он был уверен. И пусть его одноклассники хвастаются, что посетили Мачу-Пикчу[46] и видели кондоров, летающих в лучах закатного солнца. Плевать он хотел на Мачу-Пикчу, Айерс-Рок[47], египетские пирамиды и всех тех девиц, с которыми они трахались в Париже, Амстердаме и Бангкоке. Никто из них никогда не сможет повторить того, что он только что совершил в этой игре, и никто никогда не сможет получить такое же удовлетворение.

Он покосился на свой мобильник. Оставалось пятьдесят побед! Разве ЭТО не юбилей и его не стоит отпраздновать? Но почему он должен отмечать в одиночестве событие, которое состоится в самом ближайшем будущем?

Александр захохотал. Время идет, и это наверняка огорчает его полицейского. Он сидит там, качаясь на своем конторском стуле, не зная, что предпринять в связи с этим делом. Сейчас Александр утешит его, потому что ничего нельзя предпринять. Что должно случиться, обязательно случится.

Он над ним посмеется, запутает его. Попробует сбить его с толку объяснениями, которых тот не ожидает, указать путь, который выглядит разумным, но на самом деле абсолютно тупиковый. Идиот запутается и начнет метаться. Какая отличная идея. Аж мурашки по спине бегают.

Александр нашел номер и был уже во всеоружии, когда полицейский ответил.

– Отдел «Q», Гордон Тэйлор. Это снова ты, Курт-Бриан?

Александр вскинул брови. Курт-Бриан? Что это значит?

– Перестань нам звонить, Курт-Бриан. Мы все равно тебе не верим. Не отнимай у нас время понапрасну.

«Не отнимай у нас время понапрасну»? У полицейского, что ли, крыша поехала?

– Хорошо. Называй меня как хочешь, мне все равно, потому что у меня имя не как у тебя, лузера. Гордон Тэйлор, ха! Вообще, откуда ты такой понаехал? Мигрантское дитя, усыновленное дураками, которые не способны придумать более человеческое имя?

– Все может быть, Курт-Бриан. А скажи-ка мне, ты еще кого-нибудь обезглавил за последнее время?

Из трубки послышался какой-то шорох. Кто там шепчет? Женский голос? Мужик стал, во всяком случае, не таким, как был раньше.

– Так вот оно что, у тебя появился суфлер, Гордон. Мальчик на побегушках?

– Какой еще суфлер? – Наступила выразительная пауза. – Нет никакого суфлера, Курт-Бриан, – холодно сказал тот. – Если ты не ответишь на мой вопрос, я положу трубку.

– Дай мне свою бабу, а то я сам брошу трубку.

Снова пауза.

– Бросаю! – предупредил Александр, и в трубке снова раздался шорох.

– Привет, Курт-Бриан. Ты говоришь с Розой. И мне плевать, что ты думаешь по поводу моего имени. Я вышла из возраста полового созревания и не реагирую на дебильные шуточки. Итак, кого еще ты обезглавил за последнее время? Или, может, ты просто несешь пургу, мечтая о девчонках, которые никогда даже не посмотрят на тебя, идиот?

Александр почти кайфовал, потому что теперь он точно знал, что его воспринимали всерьез. А словами его никто не мог обидеть. Отец пытался с помощью слов раздавить и унизить его с самого детства, и все школьные годы его одноклассники делали то же самое.

Но слова – всего лишь пустой звук.

– Холостыми стреляешь, шлюха, – сказал он. – Слушай, что я тебе скажу, или верни мне Гордона.

– Я слушаю, только давай быстрее. У нас в конторе есть дела поважнее, чем с тобой трепаться.

«Так будет недолго», – подумал он.

– Я дам подсказку, тюльпанчик. Допустим, меня зовут Логан, и допустим, что я думаю пережить самого себя ровно на один год. Тогда сразу все встает на свои места, правда?

– Значит, тебя зовут Логан?! Может быть, твои отец и мать – фанаты Евровидения?

О чем она болтает, черт бы ее побрал?

– Ясно, ты не знаешь Джонни Логана, как я поняла. Но в таком случае Логан – не твое настоящее имя, как я могу предположить?

Александр откинулся назад и стал смеяться, вопрос прозвучал еще несколько раз, и все это время его трясло от смеха. Ощущение блаженства было очень близким к тому, что он испытал, когда одержал свою две тысячи шестьдесят седьмую победу.

– На сегодняшний день мне осталось одержать только пятьдесят побед, и мне кажется, что мы можем отпраздновать это вместе. Я подниму бокал колы, а вы у себя можете выпить шампанского, или что вы там пьете.

– Курт-Бриан Логан, ты смешон, – сказала женщина. – Мы ничего не празднуем вместе с сумасшедшими.

– Очень может быть. Поздравляю, теперь ты уже знаешь, что Логан – это фамилия. Хороший ход, Терновая Роза[48]. Возвращаясь к твоему вопросу, ответ «нет». Следующее отрубание головы состоится завтра в восемнадцать часов. Goodbye, Mommy![49]

34

Роза

День шестой

– Он специально дал нам подсказку, Роза? – спросил Гордон после того, как они во второй раз прослушали запись разговора.

– Да, почему бы и нет? Во всяком случае, он сказал очень странную вещь, что сможет пережить самого себя ровно на один год. Очень странно.

– У меня мурашки по коже забегали. А ты веришь, что он всерьез собирается кому-то завтра отрубить голову?

– Да, и все указывает на то, что своей матери. Он каким-то образом изолировал родителей, так что они не могут помешать ему осуществлять все его опасные и больные идеи.

– Ты имеешь в виду, что он на самом деле реализует угрозы об убийстве первых попавшихся людей после того, как одержит в своей игре победу номер двадцать один семнадцать?

– Да, именно этого я и боюсь. Он сумасшедший.

– Не пора ли нам кого-то еще подключить к этому делу, Роза? Мне не нравится, что на нас двоих лежит вся ответственность. Вдруг он осуществит свои угрозы? Маркус сказал ведь, что нам надо обратиться в службу безопасности полиции?

Она долго смотрела на него. Если Гордон будет не способен продолжать и бросит работу в середине расследования, то одной ей не справиться. Но кто им поможет? В отделе убийств по горло работы. Слишком много перестрелок в городе, слишком много убийств, все загружены с утра и до вечера. Но что у них есть с Гордоном, кроме предположений? Парень явно не в себе, и вдруг окажется, что больная фантазия – самое большое его преступление? Что он способен лишь на телефонный треп, по поводу которого останется только пожимать плечами?

– Ладно, – сказала она, чтобы успокоить Гордона. – Я обращусь в службу безопасности полиции, хотя Карл считает, что надо держать ее подальше от отдела «Q».

– А если они займутся этим делом?

– Пускай. Мы будем работать, как работали раньше, правда?

Он кивнул.

Придется ей рано или поздно позвонить в службу безопасности полиции, но в любом случае не сейчас.

– Этот парень не упоминает других членов семьи. Как ты думаешь, он единственный ребенок? – спросил Гордон.

– Несомненно! Кроме того, у мальчишки явно было препоганое детство, если хочешь знать мое мнение.

– Но ведь не из-за бедности?

– Ну уж нет. Он из тех, кто упорно компенсирует нехватку любви и нежности тем, что день и ночь проводит у компьютера. А у кого может быть такая возможность? Только у детей тех, черт возьми, кто не убивается в попытках заработать что-нибудь на пропитание.

– Ты уверена? Может, он живет на пособие.

– Не думаю. Запас слов и его речь показывают, что он вырос в доме, где хотя бы изображают средний класс.

– И все же что он имел в виду, когда сказал, что переживет самого себя ровно на один год? Это как-то связано с числом двадцать один семнадцать?

– Не знаю. Возможно, нас запутывает совпадение с номером жертвы на Кипре. А ведь это может быть и просто какой-то год, правда? – Роза написала число на листке бумаги и сосчитала сумму всех его цифр, в конечном счете получилось две единицы. «Это намек на двоих, отца и мать, которых он хочет убить?» – подумала она. Но тогда зачем он говорит, что выйдет на улицу и убьет многих?

– Как по-твоему, его реакция была очень странной, когда ты упомянул утонувшую женщину? – спросила она.

Гордон пожал плечами:

– Трудно сказать. После этого он некоторое время молчал.

– Гм! Но если мы ошибаемся и имеется в виду год, то о чем можно думать? – спросил она.

– Что этот год будет очень не скоро.

– Попробуй погуглить, Гордон.

– Как?

– Да напиши число, черт возьми.

– Цифрами или буквами?

Роза показала ему цифры на клавиатуре, и он набрал.

– 2117 – так СМИ называют эту женщину с Кипра, и есть шведская марка одежды, – сказал он через несколько секунд. – Есть еще астероид. Да много здесь всяких вариантов.

– Понятно, значит, тупик. Напиши теперь так: «год 2117».

На это ушло две секунды.

– Статья из газеты «БТ»: «Шестьсот тысяч человек смогут перебраться на Марс в 2217 году». Но тут разница в сто лет.

Роза схватилась за голову. Перебраться на Марс? Как долго придется выслушивать весь этот бред? Колонизация космического пространства не состоится никогда, вообще никогда. Все это пустые фантазии и бесполезная трата денег.

Она сидела и размышляла, пока Гордон прокручивал одно за другим предсказания о конце света в следующем столетии.

– Там есть хоть что-нибудь интересное? – спросила она.

– По поводу конца света много чего есть. Может быть, он хочет, чтобы мы думали, что для него это конец света?

– Да-да, только ждать придется слишком долго. Попробуй написать «Логан 2117».

Раздался стук клавиатуры.

Роза была рядом с экраном, когда руки Гордона вдруг замерли в воздухе.

– Бинго, – сказал он. – Есть голливудский фильм с Хью Джекманом 2017 года, который так и называется: «Логан».

– Дьявольски странное совпадение, но здесь разница в сто лет, потому что ты ошибся, Гордон. Попробуй еще раз написать правильно: «2117» и потом «Логан».

Он так и сделал.

– Отлично, – засмеялся он. – Много тут. «Логан-авеню 2117» в США. Ты думаешь, в этом есть смысл?

Роза вздохнула:

– И много такого?

Он посмотрел на экран:

– Много.

– Забудь об этом.

– У меня ноги болят, – пожаловался Гордон.

Роза посмотрела на свои спортивные туфли «Скетчерс» и возблагодарила Господа за их изобретение. Ноги ее чувствовали себя гораздо лучше, чем тогда, когда она сидела дома. Теперь она могла ходить по многу часов подряд, но только сейчас это было совершенно безрезультатно.

Некоторые парикмахеры утверждали, что узнаю́т мальчика на рисунке, но они никогда его не стригли.

– А он, случайно, не работает в модельном агентстве? – спросила одна парикмахерша.

Спешивший куда-то продавец мужской одежды пожалел, что на рисунке была только голова, а встреченная в магазине пара заявила, что видела его по телевизору в шведском фильме, где действие происходит в шхерах.

– Да это же мой сын, – сказала какая-то пожилая женщина на улице и громко расхохоталась. Запах алкоголя ощущался весьма заметно.

Спустя три часа Гордон и Роза были вынуждены признать свое поражение. Очевидно, что в этом квартале, где он покупал одноразовые телефонные карты, юный убийца бывал не слишком часто.

– Есть ли смысл продолжать поиски? – сказал Гордон.

Роза посмотрела на лес дорожных знаков на Фредерикссунсвай и мириады освещенных витрин.

– Чтобы все проверить, нам нужна куча помощников. Одна только Фредерикссунсвай имеет длину в тысячу километров. А есть и другие дороги, которые на нее выходят. Как со всем этим разобраться за пару дней?

– Но мы можем послать запрос, приложив портрет, во все учебные заведения в радиусе десяти километров, как это предлагал Карл.

– Гм, на самом деле это предложила я. Но проблема в том, что Маркус Якобсен не разрешил публиковать этот портрет, а других способов обратиться к определенным группам населения не существует. – Она пожала плечами и вынула из кармана жужжащий мобильник. – Да, Роза Кнудсен, помощник следователя, – сказала она, криво усмехнувшись, но улыбка быстро сползла с лица. – Неужели, Асад? – повторила она несколько раз. – Во Франкфурте тоже? – Она покачала головой.

Гордон взял ее за рукав и показал на кнопку громкой связи на мобильнике.

Роза нажала кнопку.

– Теперь Гордон тоже слышит тебя. И что вы сейчас делаете?

Было отчетливо слышно, что Асад взволнован, голос его дрожал.

– Ждем, что еще мы можем делать?.. – ответил он. – И каждую секунду у меня в голове крутится вопрос, где сейчас Марва и Нелла, что собирается с ними сделать Галиб? Тяжело думать об этом, Роза.

– У вас нет никаких идей, где они находятся?

– Боже мой, конечно нет. Служба безопасности встроила в мобильник журналиста GPS, который работает и тогда, когда мобильник выключен. Однако сигнал пропал в нескольких кварталах от больницы.

– Но что-то у вас происходит?

– Да, конечно. Сотни людей непрерывно ищут их. Все города Германии в полной боевой готовности.

– Не могу понять, Асад. Галиба ведь очень легко опознать по его физиономии.

– Я знаю, ты пытаешься дать мне хоть какую-то надежду, спасибо, Роза. В доме, где прятались террористы, один из техников нашел бумажный носовой платок с остатками косметики. Он решил, что это одна из женщин основательно поработала над своим макияжем, но мы с Карлом придерживаемся на этот счет другого мнения.

– Галиб замазывает свои шрамы?

– Ну конечно, он их замазывает.

Роза взглянула на Гордона. Настал его черед говорить.

– Послушай, Асад, это Гордон, – сказал он. – У нас проблема с тем парнем. Его никто не опознал по нашему портрету…

Роза в отчаянии посмотрела на Гордона и отобрала телефон.

– Извини, Асад. Твои проблемы больше наших, но я знаю, что вы с Карлом найдете правильное решение. Скажи нам, если мы чем-то можем вам помочь.

– Да, можете.

– Хорошо, Асад. Говори!

– Я хотел бы попросить вас разослать во все крупные европейские газеты пресс-релиз. Напишите, что Заид аль-Асади получил сообщение от Галиба и что он находится во Франкфурте в гостинице «Майнгау» на Шифферштрассе и ждет его.

– Разумно ли это, Асад? – сказала Роза. – Ведь Марва и Нелла будут в еще большей опасности, если ему станет известно, где ты находишься. Извини, я скажу прямо, но только зачем ему тогда сохранять им жизнь?

Ответ был очень тихим:

– На протяжении шестнадцати лет Галиб не имел ни малейшего представления о том, где я нахожусь. Поэтому он прекрасно знает, что я никогда не сообщу ничего подобного, не имея запасного варианта. Он знает, что я его ищу, а также что у меня есть план. Конечно, он проверит гостиницу и, конечно, не найдет меня там, это он тоже хорошо знает. Я буду зарегистрирован в гостинице, это они легко выяснят, но я появлюсь там только через несколько дней. Он подумает, что я жду где-то поблизости, чтобы пойти по следам его людей и найти его. Это единственный способ, каким кошки охотятся за мышками в его мире. Он будет наслаждаться ожиданием и напряжением, потому что точно знает, как я страдаю. Поэтому Марва и Нелла будут живы так долго, как это вообще возможно. Единственное, чего я боюсь, – это того, что не успею найти их до теракта.

– Ты закончил, Гордон?

Роза показала на распечатку, лежавшую на столе.

– Да, сообщение Асада отправлено примерно в сто европейских СМИ. Уж кто-нибудь из них наверняка опубликует.

Она посмотрела на текст и кивнула.

– Заголовок это гарантирует. Хорошая работа, Гордон. – Роза похлопала его по плечу. – А я все думаю о парне, который называет себя Логаном. Мне тут пришла в голову одна мысль.

– И какая же?

– Он переживет самого себя на один год, как он сказал, но что он под этим подразумевает, Гордон? Это год, в течение которого он будет жив, а может быть, это год две тысячи семнадцатый? Возможно ли это? Ты следишь за моей мыслью?

Он пожал плечами. Он не понимал, куда она клонит.

– Послушай. Если этот год закончится для него в 2117, то это возвращает нас в год 2116, то есть в фиктивную современность, правда? Напиши-ка по-другому.

– А это будет не чересчур…

– К черту, сделай это, Гордон. Напиши: Логан 2116.

Он написал.

– Почти то же самое, что и раньше, Роза.

– И да и нет. Смотри внизу. «Бегство Логана» в «Википедии».

– Да, это есть. – Открыв файл, он восхищенно кивнул.

Роза громко прочитала:

– «Бегство Логана». Роман Уильяма Ф. Нолана и Джорджа Клейтона Джонсона 1967 года. Описано антиутопическое будущее в 2116 году. Рост населения держится под контролем за счет того, что всех молодых убивают, когда им исполняется двадцать один год. По мотивам романа в 1976 году был снят фильм, только в фильме убивают при достижении тридцати лет. Впрочем, я полагаю, что парень имел в виду книгу. Согласен со мной?

– Э-э, м-да-а! Это находка, Роза. Но как ты думаешь, что он хотел этим сказать?

– Про возраст, Гордон. Он дает точное, как в аптеке, указание на свой возраст. Потому что если он переживет самого себя на один год в 2117-м, как в книге про Логана, то ему сейчас двадцать один год плюс еще один, верно? Я понимаю, логика у него странная, но ведь ход мысли понятен?

– Двадцать два года?

– Ты сегодня жутко сообразительный, Гордон. Именно так! Ему двадцать два года. Это значит, что он старше, чем мы думали. Но мы на правильном пути, Гордон. На правильном пути.

35

Хоан

День шестой

«Они хорошо выглядят», – подумал Хоан.

Красивый золотистый цвет кожи, красные губы, округлые зрелые формы, подчеркнуто модная одежда. При такой внешности они могли бы сойти за кого угодно. Жены высокопоставленных чиновников, дамы из научных кругов, творческая богема. Но никогда нельзя судить по внешнему виду. Никто другой в этом доме не вел себя по отношению к нему так по-садистски грубо, как эти две женщины.

Когда они собрались в этом доме во Франкфурте, не прошло и часа, как эти две подручные Галиба подошли к нему и плюнули ему в лицо за то, что он выдал их в лагере Меногея. Насколько Хоан мог судить, одна из фурий говорила без акцента по-немецки, а вторая по-французски, правда на диалекте, но бегло, словно была родом из Швейцарии или, может быть, из Люксембурга. Франкоговорящую он понимал лучше, как это часто бывает с каталонцами. Именно она была самой вредной не только из них двоих, но даже изо всех, вместе взятых. Когда она поначалу делала ему инъекции ботокса в лицо, то так глубоко и неловко, что он кричал бы, если бы смог. Потому что проклятая канюля, через которую постоянно вводилось лекарство, парализовала его речь и практически любые передвижения. Он мог управлять глазами и немного шевелить шеей, это все. Поэтому, когда эти женщины время от времени начинали его бить, он не мог постоять за себя.

По каким-то непонятным причинам лучше всего с ним обращался Галиб, и Хоан не мог понять почему. Разве его миссия для Галиба не была выполнена? Зачем теперь хлопотать, если проще убить его?

Мужчины вообще не разговаривали с ним. Некоторые знали только арабский язык, на котором говорили с поразительной страстью и волнением. Несколько человек было совершенно апатичных, но остальные, казалось, уже ощущали себя в раю. Он отдал бы руку, чтобы понять, о чем они говорят.

Автобус белого цвета остановился перед домом во Франкфурте ранним утром. Это был странный гибрид превосходного туристского автобуса с кондиционером, баром и всем остальным и древнего авто, единственной роскошью которого были туалет и занавески на окнах.

Когда коляску с Хоаном поставили в середину прохода, он оказался спиной вперед по ходу движения. И только две чертовы бабы, которые мучили его, сидели перед ним. Как он понял, фурии должны были во время поездки наблюдать, чтобы его состояние не изменилось.

Он избегал их взглядов. Он старался сидеть тихо, а если замечал какие-то неприятные ощущения в ногах или где-то в теле, то не реагировал, хотя иногда было очень больно. Хоан просто сидел и смотрел в заднюю часть автобуса, где два последних ряда кресел были скрыты за темной плотной занавеской.

Через несколько часов начало светать. Поток автомобилей вокруг становился все более интенсивным. Для немцев начинался обычный будничный день, и Хоан завидовал им больше, чем всегда. Насколько все было бы проще, если бы он завершил свою жизнь в волнах у Барселонеты неделю тому назад.

Когда их обгонял какой-нибудь автомобиль, он едва успевал разглядеть тех, кто сидел внутри. «Посмотрите на меня. Разве вы не видите, что тут происходит? – говорил он про себя. – Позвоните в полицию, скажите, что этот автобус кажется вам подозрительным. Разве вы не понимаете, что люди в нем едут совершать преступление? Не понимаете, что человек в коляске – их заложник?»

Только когда стало совсем светло, он обнаружил зеркало, висевшее на потолке у задней двери. На изогнутой поверхности он увидел себя и все понял. Кто же не видел специальных автобусов для перевозки инвалидов вроде этого, кто не отводил взгляда от людей, которые не в состоянии говорить и двигаться? Кто? А теперь он сам был одним из этих бедолаг, со стороны казалось, что он потерял сознание или спит. Безнадежно анонимный и беспомощный в голубой больничной одежде, которую надели на него.

«Они отводят от меня взгляд. Конечно, приятнее посмотреть на двух красивых девушек, которые сидят в конце автобуса. Проезжающие мимо женщины захотят сравнить с ними себя за те секунды, что они попадут в поле их зрения, а мужчины в автомобилях будут сравнивать их с женщинами, которые сидят рядом в машине или ждут их дома. Нет, нельзя рассчитывать на помощь автомобилистов, поэтому конец поездки предопределен. Он поедет навстречу той судьбе, которую уготовил для них Галиб».

Хоан посмотрел на отражение шофера в зеркале у задней двери автобуса. Он был маленькой точкой, и эта точка была единственным шансом, только он мог бы остановить все это. Шофер мог бы выйти на площадке отдыха автомобилистов и позвонить властям. Он мог бы остановиться. Но он всегда оставался на месте, даже если все другие выходили по естественной надобности.

Что не так с этим шофером? Неужели он не видел, что все кричит о беспределе? Неужели не понимал, что бедные парализованные женщины, сидевшие в двух других колясках в передней части автобуса, оказались здесь не по доброй воле? Что их глаза излучали страх, всеми фибрами души они кричали о помощи?

А может, ему было безразлично?

Хоан испытывал жалость к этим парализованным женщинам; когда омерзительные фурии Галиба заходили к ним в комнату, они стонали и просили о пощаде. Галиб решил, что с ними делали примерно то же самое, что и с ним. Может быть, накачивали снотворным, потому что он их совсем не слышал, когда пришел автобус и когда все занимали свои места.

И шофер автобуса, маленькая точка в зеркале, не помог им. Конечно, он был частью всего этого.

В середине второго дня, проведенного в доме во Франкфурте, фурии вывели двух бедных женщин из комнаты, где они были заперты, в ванную, где их помыли и привели в порядок. Их переодели в одежду западного образца, чтобы те не выделялись. Хоан почувствовал странную солидарность с ними, когда наконец их увидел. Прошло время, прежде чем он разобрался почему, поскольку восстановление памяти – процесс долгий.

Когда Хоан наконец понял, что две эти несчастные женщины – те самые, которых он сфотографировал вместе с Галибом на берегу в Айя-Напе, до него дошло, насколько серьезной была ситуация.

Опять возникли животрепещущие вопросы, на которые раньше он не находил ответа. Почему эти женщины с пляжа оказались здесь против своей воли, почему им давали снотворное? Почему Галиб поместил их в этот автобус? И почему он сам все еще был жив?

Очень медленно история этих беженок привела к очевидному объяснению их отчаяния. Как и в случае с другими беженцами, они поставили на кон свою жизнь, чтобы убежать из самого ужасного места в мире – Сирии. В этой измученной войной стране они стали свидетелями того, что человек видеть не должен. Они сами чуть не погибли в Средиземном море, кроме того, при самых жутких обстоятельствах потеряли близкого им человека, ставшего жертвой номер двадцать один семнадцать. Они были свидетелями того, как близкая им женщина исчезла в черной воде, а теперь они попали во Франкфурт. Когда Хоан смотрел на женщин, насквозь промокших и несчастных, на берегу рядом с Галибом, он понимал, что они стоят так не по своей воле, а позже во Франкфурте ему стало ясно, что их появление тут тоже не было делом добровольным. Поэтому обездвиженные женщины в колясках являлись его единственными союзниками в этом автобусе. Брошенные на произвол судьбы, как и он сам.

Скользя взглядом по отражению в зеркале от одного ряда к другому, он пытался сосчитать затылки сидевших в автобусе и пробовал вспомнить всех живших в доме во Франкфурте. Это было нелегкой задачей, потому что автобус трясло, а зеркало искажало и делало все маленьким. Хоан смог опознать лишь чихающего Фади и Галиба, сидевшего рядом с шофером.

Хоан не знал, где они находятся, но дорожные указатели с другой стороны дороги, которые быстро убегали назад, время от времени подсказывали ему, мимо каких городов они проехали. К сожалению, он был незнаком с местностью, по которой они двигались, поэтому зачем ему все эти названия?

«Кирххейм 5» – первый указатель, который он увидел, когда рассвело. Затем был «Бад-Херсфельд 5». Потом Хоан задремал, и вдруг появился «Эйзенах». И откуда все это? Как из сказочной страны, где сказка постепенно превратилась в кошмарный сон. Не так ли чувствовали себя евреи по дороге в концлагеря, прижимаясь лицом к щелям в товарных вагонах и читая названия железнодорожных станций, мимо которых проезжали? А может быть, они всю дорогу сидели в темноте и дремали под ритмичный стук колес, пока ехали в неизвестное будущее, которого им невозможно было избежать? Хоан широко раскрыл глаза и стал вспоминать. «Веймар» – об этом он хотя бы что-то слышал, была какая-то республика? Но вот другие, которые удалялись от него: «Йена», «Эйзенах», «Штессен» – где они находятся? И только тогда, когда он вдруг увидел надпись «Лейпциг 10», карта их передвижения стала более отчетливой. Они проехали больше половины пути? Ловушка уже приоткрылась? Мог ли он рассчитывать завершить это кошмарное путешествие, будучи живым? Хоан в это не верил.

В лесной местности автобус остановился на скромной, совершенно безлюдной площадке для отдыха. И когда вышедшие по малой нужде наконец вернулись, в одном из первых рядов автобуса встал человек и повернулся к ним лицом.

Это был короткостриженый Хамид, насколько Хоан смог разобрать в зеркале. Хамид вытянул руки вперед в качестве приветствия и произнес краткую молитву. А потом полились потоком слова. Хоан их не понимал, но сидевшие молчали и внимательно слушали. У двух фурий в конце автобуса расширились зрачки. Лица напряглись, словно они хотели сосредоточиться, чтобы не пропустить ни слова. Но смысл этой речи был очевидным, потому что все вдруг одновременно захлопали и начали вопить, как если бы им только что сообщили радостную новость.

Дьяволицы перед Хоаном переглянулись и неожиданно взялись за руки, и он понял, как близки они друг другу.

Будто опьяненные услышанным, обе женщины тихо заплакали, а потом стали что-то друг другу говорить.

Хоан закрыл глаза и попытался понять.

Они говорили на смеси немецкого и французского с использованием минимума арабских слов, поэтому Хоан понял не все, но суть сказанного он уловил, и этого было более чем достаточно.

Они говорили, как безмерно счастливы вместе с другими отправиться на седьмое небо, где один день равен тысяче дней на земле, где нет ни горя, ни страха, ни стыда, ни тления, где никто никогда не испытывает голода. Глаза Хоана открылись шире, и его прошиб холодный пот. Их глаза излучали истинное счастье, и Хоан в глубине душе им даже позавидовал. Но одновременно почувствовал смертельный ужас.

Они называли себя священными воинами, джихадистами, и не могли дождаться момента, когда им позволят совершить подвиг, к которому они так долго шли. Они опять крепко обнялись, как сестры, которые на время были разлучены и потом снова воссоединились.

«Наша миссия в жизни выполнена». Когда до Хоана дошел смысл этих слов, он утвердился в своих самых страшных догадках: при каждом новом указателе с названием города, убегавшем назад, все они приближались к смерти.

Хоан попытался проигнорировать взгляды женщин, когда они вдруг синхронно, как сиамские близнецы, прекратили свои радостные разговоры и вспомнили о возложенной на них обязанности наблюдать за ним.

– Он что-то слышал? – шепнула одна другой.

Хоан слышал все. Он попробовал собрать силы, чтобы хоть как-то пошевелиться. Его мучители были так уверены в надежности препаратов, которыми накачивали его, что не взяли на себя труд его привязать. Если бы он смог немного вытянуть левую руку, чтобы отвалилась канюля с запястья или из нее выпала бы трубочка, то действие лекарства стало бы слабее и он при остановке автобуса мог бы позвать на помощь.

Хоан закрыл глаза и попробовал сосредоточиться на том, чтобы вернуть ощущения в руке, а когда этого не получилось, сосредоточился на кисти и пальцах. Но все это оставалось безжизненным куском плоти, и только.

Он сидел так некоторое время, внешне безучастный к окружающему миру; потом две фурии опять стали шептаться, улыбка одной из них была самой странной из всех, какие он только видел.

Обе тихо посмеивались в предвкушении того, что вскоре произойдет. Насколько Хоан мог понять, они все притворятся «туристами» и отправят сотни людей прямо в ад. Потом они заговорили о Галибе, их духовном вожде, причем с таким жаром, что можно было подумать, будто они, кроме всего прочего, были его любовницами. Сама только мысль о том, что этот человек будет рядом с ними в их последний час и увидит, как они принесут себя в жертву, привела их в совершенный экстаз.

Спустя несколько минут все сидевшие на местах впереди как по команде сошли в проход и встали на колени для молитвы. Женщины перед Хоаном тоже погрузились в молитву, и Хоан смог пошире раскрыть глаза и посмотреть в окно на дорогу.

Легковые автомобили пролетали мимо, как осенние птицы. Люди спешили на работу. В некоторых на заднем сиденье были дети, вероятно, родители везли их в школу или еще куда-нибудь. Пару раз он успевал уловить быстрый взгляд любопытного ребенка, прижавшегося носом к стеклу.

Тогда Хоан попробовал изображать косоглазие, закатывать глаза, быстро мигать; улыбки и смеющиеся лица проезжающих он видел в ответ.

А почему они должны реагировать по-другому?

«Взгляните на меня!» – говорил он про себя снова и снова, и они смотрели на него, но его не видели. Не видели в нем человека, который скоро принесет смерть многим людям.

– Дамы и господа, – возвестил шофер, – это наша конечная остановка – Берлин. – Многие зааплодировали, хотя автобус въехал в безликий жилой район, который был совершенно не похож на столичный город.

В этом лабиринте многоквартирных домов они поставили автобус поперек парковочных мест перед детской игровой площадкой.

В какой-то момент Хоану показалось, что его попутчики стали похожи на зомби – пустой взгляд, механические движения. Все происходило как на конвейере, по заранее отработанной программе.

Большинство из пассажиров было отправлено куда-то на легковых автомобилях, потом приехал еще один автобус за ним и двумя женщинами в колясках. Операцией руководил Хамид, значит они придавали большое значение тому, чтобы эта часть транспортировки прошла как надо.

Как и раньше, его поместили в среднем проходе, но в этот раз он оказался лицом к лицу с парализованными женщинами в колясках, так что теперь он мог наблюдать за их лицами и испуганными глазами.

Несмотря на паралич, старшая из них пыталась повернуть голову к младшей – конечно, чтобы как-то ее поддержать, но это у нее не получалось. Молодой женщине, напротив, повернуть голову было намного проще, и она растерянно смотрела на профиль старшей. До чего же они были похожи. Неужели это мать и дочь? И почему они здесь?

Только сейчас в этом проходе он осознал, частью какой трагедии стал не по своей воле. Каждой из этих женщин предназначено было стать жертвенным агнцем в священном действии – и ему вместе с ними.

Раздался какой-то треск в белом автобусе, стоявшем рядом. Там возилось несколько мужчин. Хоан увидел, как открылась задняя дверца, из большого ящика для перевозки крупных вещей вынули что-то обернутое в пластик и осторожно перенесли к задней части автобуса для перевозки инвалидов. Корпус его вздрогнул, когда предмет встал на место, и послышалась громкая ругань Хамида. Хоан даже думать не смел, что же находится внутри.

Еще десять минут они спокойно ехали по берлинским улицам, и, когда остановились у светофора рядом с мигрантским киоском, где во всю ширину витрины было что-то написано арабской вязью, взгляд Хоана скользнул по стоявшему на тротуаре стенду с главными материалами свежей прессы.

Хоан не успел прочитать заголовок, но фотографии под ним оказалось достаточно, потому что это был его портрет. На лице легкая улыбка, как ему предписал фотограф «Орес дель диа».

Хоан глубоко вздохнул. Значит, его искали. Все-таки была надежда?

В ту же секунду ему на голову накинули капюшон.

36

Карл

День пятый

Карл с огорчением посмотрел на Асада. Серое лицо, ни малейших намеков на улыбку. Как солдат с посттравматическим шоком, он вздрагивал при малейшем звуке. Было видно, что он на грани безумия.

– У меня такое чувство, словно я жду, что моих близких поведут на эшафот. – Его губы задрожали. – А самое ужасное, что это реальность, Карл. Именно так и будет, и что мне делать, чтобы предотвратить это? Мы ведь бессильны.

Карл посмотрел на сигареты Герберта Вебера. Сейчас ему хотелось курить, как никогда раньше. Он потянулся за сигаретой, замер на мгновение, и ладонь его легла на руку Асада, лежавшую на столе.

– Ты делаешь, что можешь, Асад. Делаешь то, чего от тебя ждет Галиб. Значит, ты двигаешься вперед. Ты вышел из укрытия и проявил себя. Теперь он знает, что ты наблюдаешь за его действиями, и он знает, где ты находишься во Франкфурте. Вы приближаетесь друг к другу, и ничего другого сейчас сделать ты не можешь.

– Я убью его, Карл, – сказал он сдавленным голосом. – Я должен отомстить ему за все.

– Да, но надо быть осторожным, Асад. Твоя голова должна быть холодной, иначе первым удар нанесет он.

Асад перевел взгляд на экран, который полиция установила по просьбе службы безопасности. Они слишком долго ждали, поэтому Карл понимал его. Действительно, есть от чего сойти с ума.

Еще через четверть часа вернулся наконец Герберт Вебер в сопровождении группы мужчин в черных костюмах, точно таких же, как у него.

– Господа, – сказал он, когда все сели, – ситуация следующая. Мы надеемся, что получили информацию, позволяющую сказать, куда уехали все эти люди. Несколько полицейских дежурили сегодня ночью у дома, в котором те жили. Полицейские вышли на связь с семнадцатилетним разносчиком газет Флорианом Хоффманном. И тот рассказал, что когда он приезжал сюда на велосипеде позапрошлой ночью, то видел у дома автобус. Он как раз выкладывал утреннюю газету для соседа, живущего напротив. И хотя он ездит по этому маршруту почти полтора года, никогда раньше среди ночи не видел в этом квартале ничего подобного и тем более такого автобуса.

Карл увидел, как люди вокруг заметно оживились. Наконец-то было хоть что-то конкретное. Надо немедленно сообщить об этом Маркусу Якобсену.

– Было еще темно, и Флориану не удалось как следует рассмотреть этот автобус, он заметил лишь, что тот белого цвета, а когда автобус проезжал мимо, то увидел подъемник сзади автобуса, который используют при перевозке инвалидов-колясочников. Мои коллеги во Франкфурте показали ему несколько фотографий аналогичных подъемников, и он сказал, что этот подъемник был вот такого типа.

Вебер вывел на монитор изображение. Это был самый обыкновенный подъемник, который встречается повсюду, с отчетливой наклейкой. «Возвратка» – так было написано.

– Мальчика это очень рассмешило. Он завзятый лыжник, каждую зиму катается на лыжах вместе с родителями. На таком подъемнике никуда не уедешь, конечно. Поэтому он его запомнил.

Кое-кто из пришедших, видимо, ничего не понял.

– Ну да, возвратка – это название подъемника, – улыбнулся Вебер. – Сначала едешь в одну сторону, а потом возвращаешься обратно к исходной точке. Вперед и назад.

До некоторых из присутствующих наконец дошло.

– Догадливый мальчик. Кроме этого, он обратил внимание на то, что на автобусе ничего не было написано. Совсем голый, как он сказал. Ни рекламы, ни имени владельца, а это бывает крайне редко. В общем, автобус, который полиция только что локализовала, идентичен тому, который мы ищем.

Вебер щелкнул мышкой, и на мониторе появилось следующее изображение.

– Несколько часов назад мы получили фотографию с камеры наблюдения на автобане.

Изображение было не очень отчетливым, но белый автобус, без надписей и с подъемником сзади, просматривался хорошо.

– Да, я знаю, о чем вы подумали. Тем не менее мы убеждены, что это тот самый автобус. Он выехал из Франкфурта примерно в четыре тридцать утра, это рассчитано, исходя из расстояния и средней скорости до момента фиксации. В данный момент мы занимаемся идентификацией владельца. Как видите, автобус не такой уж и большой. Рассчитан не более чем на двадцать человек.

– Можно рассмотреть пассажиров, если увеличить изображение? – спросил кто-то.

– Мы продолжаем работать с видеозаписью, но это вряд ли получится.

Вебер снова щелкнул мышкой, появилась карта дорог на севере от Франкфурта. Он показал на экран.

– Площадка отдыха, где была сделана запись, находится вот здесь.

Собравшиеся стали обмениваться предположениями. Конечно, автобус мог ехать куда угодно, но Берлин был рядом, и, скорее всего, именно туда он и направлялся.

– Потсдам тоже рядом, как и некоторые другие важные города, – продолжил Вебер. – Ergo[50], нам нужно мобилизовать наши ресурсы в этих городах. Мы должны исходить из того, что автобус спрячут по приезде в место назначения, а пока наше дело – найти его.

Вебер выдержал небольшую паузу и обернулся к Асаду.

– Наш датский коллега тесно связан с некоторыми лицами, находящимися в этом автобусе. Как вам также известно, он лично знаком с возглавляющим группу Галибом, и их отношения носят характер непримиримой вражды. Мы предполагаем, что Галиб выбрал этот момент, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев: осуществить хорошо подготовленный теракт и уничтожить своего смертельного врага Заида аль-Асади, который сидит рядом с нами. В качестве заложников он держит жену и дочь Заида аль-Асади.

Вебер указал на Асада. Тот встал.

– Я предпочитаю, чтобы вы называли меня Асад. – Он сделал попытку улыбнуться. – Завтра я зарегистрируюсь в гостинице «Майнгау» здесь, во Франкфурте, под полученным при рождении именем Заида аль-Асади. Мы ожидаем, что Галиб тем или иным способом постарается связаться со мной, возможно, попытается убить, хотя последнее не так очевидно. Эта встреча состоится в лучшем случае с самим Галибом, но, возможно также, и с кем-то из его людей, которые, как мы надеемся, приведут нас к Галибу. Поэтому мы сейчас во Франкфурте. Герберт Вебер и местная полиция, разумеется, позаботились о том, чтобы я был во всех смыслах защищен. Я знаю также, что некоторые из сидящих здесь принимают в этом участие, спасибо вам за это. Я слышал, что за гостиницей со вчерашнего дня уже ведется наблюдение, но вряд ли что-то произойдет до того, как я там появлюсь.

Он посмотрел на фотографии гостиницы и парка перед ней. План состоял в том, что завтра утром он, прогуливаясь, войдет с юга в парк перед гостиницей, медленно пройдет по нему и остановится на детской площадке. Там он немного подождет, если ничего не произойдет, войдет в гостиницу, позавтракает в ресторане и через полчаса тем же маршрутом пройдет по парку туда, откуда пришел. Если никто не попытается выйти с ним на связь, он вернется в гостиницу, в свой номер.

Герберт Вебер поблагодарил Асада и продолжил:

– Наша задача – обеспечить, чтобы никто случайно не пострадал во время этой акции. Мы должны исключить присутствие детей из близлежащих домов на игровой площадке. На соседних улицах полиция разместит женщин в штатском, которые сыграют роль подружек мам или мам, пришедших без детей.

– Что с гостиницей?

Вебер отступил на шаг и оказался рядом с Асадом.

– Само собой, мы установим и изучим личность каждого постояльца. Но все действия будут происходить исключительно на улице.

– Хорошо. Я, конечно, надеюсь, что вы помешаете ему напасть на меня, но надо еще задержать живыми тех, кого пришлет Галиб, – сказал Асад. – В том, что сам Галиб будет рядом, я сильно сомневаюсь. Для этого он слишком большой трус.

– Вы будете вооружены? – спросил кто-то.

Асад кивнул.

Присутствующие заволновались. Ситуация выходила из-под контроля, это было понятно.

– Как я понимаю, у Асада нет полномочий стрелять первым, – сказал еще кто-то.

Вебер это подтвердил.

Асад продолжил:

– Если ничего не произойдет во время двух моих прогулок по парку, я вернусь и буду в номере до трех. Потом спущусь на лифте и войду в парк в третий раз. Думаю, что именно тогда они и проявятся. На мне будет бронежилет, но они будут целиться в голову. Я, по крайней мере, поступил бы именно так.

Карл кивнул. После этого обсуждения они собирались еще раз пройтись по парку в соответствии с предварительным планом, чтобы не упустить какую-нибудь случайность. Нельзя было подвергать Асада опасности.

Вебер поблагодарил всех и подчеркнул, что если Галиб примет вызов, то от завтрашнего дня можно ждать многого. Одна только поимка человека, связанного с Галибом, могла бы значительно продвинуть расследование.

– Наши коллеги на Кипре прислали нам важные и очень полезные сведения, – добавил он. – В первую очередь поднажали на беженцев, которые прибыли туда десять дней назад. Кто-то, возможно, будет протестовать против их методов, но в данном случае мы закроем на это глаза.

Карл нахмурился. Речь шла о пытках?

– Я говорю не о пытках, – продолжил Вебер, – а о давлении, которому трудно противостоять. Физическое воздействие тоже имело место, но главный успех был достигнут, когда некоторым из них предложили статус беженцев, если они скажут правду. Одновременно их обещали держать не в Меногее, а в другом месте, причем под чужими именами. Их молчание объяснялось страхом, власти очень быстро разобрались с этим.

– А может, среди них были предатели, которые давали заведомо ложные сведения? – спросил Карл.

– Так и было в нескольких случаях. Но их выдала другая женщина, приплывшая на лодке. Ее уже переправили в надежное место, но перед этим она дала чрезвычайно важные сведения о двух женщинах, бежавших из лагеря.

Он вывел на монитор новые фотографии.

– Эти фото сделаны при регистрации вновь прибывших из числа тех, кто приплыл на лодке. А это две женщины, сбежавшие из лагеря. Основываясь на сведениях, полученных из наших источников, об особенностях их речи, а также опираясь на информацию, поступившую от сирийской разведки и разведок некоторых европейских стран, мы можем с абсолютной уверенностью идентифицировать их обеих.

Он указал на одну из них. Возраст за сорок, пышные волосы, красиво очерченные губы, немного смуглая.

– Она похожа на актрису Рэйчел Тикотин.

Он вывел рядом фото артистки. Сходство было поразительное.

– Я уверен, что эта красивая американская актриса простит нам сравнение, но нам важно определить типаж женщины, которая находится в розыске. Надо думать, что сейчас она не выглядит прямо вот так, но мы можем предположить, что большинство членов группы попытаются выглядеть как среднестатистические жители Западной Европы. Имя женщины Беата Лотар, обычно ее зовут Беена. Она немка, ей сорок восемь лет. Родилась в городе Люнен, Рурская область, радикализировалась примерно три года назад после принятия ислама, а также после многочисленных поездок на Средний Восток в течение последних десяти лет. Я уже посылал всем присутствующим ее фотографию, наши друзья в Потсдаме и Берлине тоже ее получили. У нас есть обоснованное предположение, что она войдет в число участников акции, а сейчас является одним из пассажиров автобуса.

– Мы знаем, когда она вступила в контакт с этим Галибом? – спросил кто-то.

– К сожалению, нет. Но насколько мы можем судить, до недавнего времени она находилась в Сирии. Похоже, ее прислали специально для участия в этой акции.

– А вторая?

– С ней все немного сложнее, потому что эта женщина жила под разными именами. Родилась в 1973 году, имя при рождении Катрин Лозье. Использовала также имена Жюстин Перрэн, Клод Перрэн, Жизель ван ден Брук, Генриэтта Кольбер и другие. Мы знаем, что она швейцарка, что ее жестокость известна в женской тюрьме в Денбери, штат Коннектикут, где под именем Жасмин Кертис она сидела с марта 2003-го по октябрь 2004 года. Чего только она там не вытворяла! Угрозы насилия по отношению к другим заключенным. Голодовка. Подкуп и многое другое. Непонятно как, но только ее выпустили под обещание вернуться, и она пропала. Мы думаем, что она все время была членом ячейки террористов, но это не было доказано. Когда она попала в лагерь Меногея… – Вебер вывел на экран следующую фотографию, – она выглядела вот так. Давайте сравним с фотографией из журнала, который мы получили из Денбери вчера.

Карл был поражен. Хотя внешнего сходства между двумя портретами почти не было, это несомненно та же самая женщина, ее выдавали глаза, как это всегда бывает в подобных случаях.

– На цвет волос можно не обращать внимания, он может быть любым. Но посмотрите на ее улыбку. Можно назвать ее кривой? Нет. Можно назвать ее широкой? Нет. Ее улыбка из тех, которые красивую женщину делают уродом. И глаза почему-то неприятные. Губы как бы извиваются.

Он показал еще одно изображение.

– Это фотография актрисы Эллен Баркин, очень привлекательной женщины. Но иногда происходит трансформация, как вот здесь, в сцене из фильма «Море любви», где она, кажется, играет коварного убийцу, если я правильно помню.

Он еще раз щелкнул мышкой, и на мониторе появилось множество маленьких фотографий той же актрисы.

– Вы видите разные образы Эллен Баркин, тут и откровенно гламурные портреты, и серьезные драматические сцены. Как вы знаете, макияж и цвет волос могут кардинально изменить лицо; и Катрин Лозье, она же Жасмин, судя по всему, не исключение. У нас нет новых фото, хотя возраст вряд ли сильно повлиял на ее внешность, а вот жизнь в опаленной войной Сирии не может не оставить своих следов. Но узнать эту женщину можно по улыбке и глазам.

– Когда она радикализировалась? – спросил кто-то из группы.

– Мы знаем об этом не очень много. Ее, конечно, допрашивали по другим поводам, но у нее способность фантазировать, и понять, где правда, где ложь, невозможно. Но есть одна существенная деталь, за которую мы должны зацепиться. При медицинском осмотре в Денбери у нее были обнаружены глубокие шрамы на запястьях, рядом с сонной артерией и на внутренней стороне бедер, что говорит о серьезных попытках самоубийства. Чудо, что она не умерла.

– Чудо? Ты хочешь сказать «к несчастью»? – поправил Асад.

Вебер криво усмехнулся.

– М-да, это как посмотреть. – Он окинул взглядом собравшихся. – Человек, который думает о самоубийстве, является угрозой для других людей. Очень редко самоубийца действует в интересах добра. Гитлер вряд ли смог бы прожить долго. Но в интересах зла это бывает сплошь и рядом. Так что ты прав, Асад. Такие люди приносят другим несчастье.

Он повернулся к Карлу.

– Карл Мёрк – тоже наш датский коллега. Он возглавляет в Копенгагене отдел «Q», который имеет совершенно уникальные показатели по раскрываемости. Карл готов поделиться с нами информацией, которая может иметь большое значение в нашем расследовании.

Карл поднялся.

– Да, это так.

Он посмотрел по сторонам. Если бы не Асад, он мог бы всех этих аккуратных мальчиков в галстучках послать куда подальше. Но за последние несколько дней Карл вдруг понял, что, собственно говоря, Асад был едва ли не единственным человеком в мире, которого он с гордостью мог называть своим другом. Ради него он сделает все что угодно. В том числе будет вести себя вежливо и прилично в этом обществе.

Он улыбнулся Асаду и кивнул. По-видимому, тот испытывал те же чувства.

– При сотрудничестве со службой безопасности датской полиции я занимался делом Ясера Шехаде, тело которого вынесло на берег Кипра в тот день, когда Хоан Айгуадэр был в Айя-Напе, – сказал он. – Это вызвало у нас особый интерес, поскольку Ясер Шехаде был выслан из Дании. Родом из Палестины, он получил право на временное пребывание в Дании, затем его задержали в 2007 году по целому ряду уголовных дел. На его счету была продажа гашиша и других более сильных наркотиков в больших объемах, грабежи, угрозы. После отбытия пятилетнего заключения его выслали из Дании на шесть лет. Его транспортировали в аэропорт Копенгагена, откуда он сбежал. Неприятная история. Спустя некоторое время он был замечен в Цюрихе на борту самолета, летевшего в Исламабад.

Карл окинул взглядом собравшихся, чтобы убедиться, что те уловили связь событий.

– Да, мы убеждены, что в Пакистане он вступил в контакт с этническими пуштунами в исламских школах. Во всяком случае, американцы сообщили нам, что аналогичным образом он вел себя в Сирии. Просматривая вчера их материал, мы обнаружили вот эту фотографию.

Он кивнул Веберу, который вывел фото на монитор.

– И сейчас, господа, мы видим Галиба и нашего друга Ясера Шехаде рядом на фотографии, сделанной в Пакистане.

Слушатели заволновались и стали тихо переговариваться. На фотографии двое мужчин ели, сидя у примитивного костра на скале, в полном вооружении, с «калашниковым» и патронными лентами поперек груди. Они жевали с веселыми лицами куски мяса и производили впечатление старых друзей. Вообще-то, довольно невинное фото. Особый интерес могло вызывать лишь то, что у Ясера Шехаде была борода чуть ли не до пояса, а у Галиба подбородок был покрыт лишь двухдневным пушком.

Карл заметил, как Асада словно передернуло. Когда накануне вечером Карл показал ему это фото, Асад разрыдался, и вены на висках у него вздулись. Карл никогда раньше не видел Асада таким и никогда не чувствовал ни в ком такой ненависти, какая была сейчас в Асаде.

– Да, это неожиданно. Но есть много подтверждений, что в тот момент Ясер Шехаде уже длительное время воевал в Сирии на стороне джихадистов, а Галиб, или Абдул-Азим, это его настоящее имя, только что туда прибыл. Мы видим, как он выглядел тогда, и так же он, несомненно, выглядит сегодня. Шрамы, которые заметны у него в нижней части лица, остались после встречи с присутствующим здесь Асадом.

Все посмотрели на Асада. Тот сидел, опустив глаза. Он больше не мог смотреть на эту фотографию.

– Американцы нашли это фото у погибшего джихадиста, и, зная время смерти, а также другие обстоятельства, мы приходим к выводу, что фотография сделана в 2014 году. Мы видим, что превращение Абдул-Азима, который сеял ужас в саддамовских тюрьмах, в высокопоставленного джихадиста Галиба произошло очень быстро. Зверское обращение Галиба с людьми дало ему возможность стремительно расти по служебной лестнице. У американцев он находится в списке приговоренных к смерти. По этой причине они рады помочь нам любыми сведениями, которые нужны для поимки этого человека.

– А что еще мы о нем знаем? Что-нибудь можно добавить? – спросил кто-то.

Карл кивнул:

– Мы знаем, что он двигался из северо-восточной части Сирии на юго-запад. И знаем, что его всегда сопровождал гарем из женщин, к которым ни один другой мужчина не имеет права приблизиться.

В ту же секунду Асад вскочил и выбежал из комнаты.

Может быть, так лучше всего.

37

Александр

День четвертый

Он стоял на кухне, когда у их дома остановилось такси, и, как и в прошлые годы, когда мать возвращалась из поездок, прошло несколько минут, и только потом она вышла. Он ярко представил себе, что там происходило. Сначала она искала наличные или кредитную карту в сумочке, это удалось после того, как она высыпала почти все содержимое на заднее сиденье, пофлиртовала с шофером, дала ему немного больше положенного чаевых и произнесла комплименты, которые, по ее представлениям, делали ее особо желанной. Подхалимаж и фальшь. В том числе и за это Александр ненавидел ее.

Когда шофер извлек чемодан из багажника и протянул его ей, ее смех стал слышен даже в доме. Значит, шофер гарантированно более привлекательный, чем обычно. Его мать по большому счету интересовали только те сферы жизни, в которых определяющее значение имел секс. И так происходило все время с тех пор, как она стала ездить на конференции в южноевропейские города. Даже Александр был вынужден признать, что ей шли пылающие щечки и ярко-красные губы, постоянное возбуждение маскировало унылую жизнь и отсутствие страсти между ней и мужем.

«Добро пожаловать домой, шлюха», – подумал он и закрыл холодильник.

– Я верну-у-у-лась, – прокричала мать с фальшивой радостью в голосе, открывая входную дверь.

Александр представил себе, что должно было случиться дальше. Она, как всегда, повесила пальто на крючок, оставила чемодан у входа, посмотрела на себя в зеркало, проверяя макияж. Затем сделала пару шагов, потом она должна была с танцем вплыть в комнату с таким видом, будто все вернулось на круги своя.

Но на этот раз что-то пошло не так, она резко остановилась, он это услышал.

Александр улыбался, стоя на кухне.

– Алекс… – осторожно произнесла она.

Значит, она подошла к открытой двери его комнаты. Еще один шаг. Быстрый обзор комнаты испугал ее, как он понял. Почему дверь открыта, а комната пуста?

– Алекс? – на этот раз с вопросительной интонацией и немного громче.

Он вышел из кухни в коридор. Огромной радостью было увидеть, как она вздрогнула, когда он очень тихо сказал:

– Да?

Если бы он прокричал, у нее был бы сердечный приступ, но так легко она не отделается.

Она медленно обернулась. Уже сейчас ее румяные щечки стали совершенно белыми. Хотя она попыталась изобразить неожиданную радость, она была способна только на изумление.

– Ты же просила меня выйти, – сказал он и пошел к ней. – Я это сделал. Хорошо съездила?

Она сказала «да» и запнулась.

– Ты приехала на день позже, чем я думал, – сказал он и заметил, что она отступала каждый раз, когда он делал шаг вперед. Она что, уже увидела на полу кровавое пятно?

– М-да. Это потому, что нам добавили еще один курс, – солгала она.

Слишком широкая улыбка, слишком много кивков. Это выдавало.

– Еще один курс… Да брось ты эти глупости. Должен сообщить тебе новость: отец бросил тебя. Он не захотел больше смотреть тебе в глаза после всех твоих распутных вояжей.

Результат был потрясающим. Изумление с примесью скрытой досады, что не она первая ушла от него, – вот что было написано у нее на лице.

– Ладно. – Она выдержала длинную паузу и закусила губу. – Ты знаешь, куда он уехал?

Александр покачал головой:

– Но, по крайней мере, я смог выйти из своей комнаты, раз эта свинья больше не будет меня доставать.

Она склонила голову набок. Конечно, его родители уже давно перестали друг друга уважать, но все-таки ей не хотелось, чтобы сын так говорил об отце, это было видно.

Как будто эта лицемерка относилась к нему иначе.

– Я ему позвоню, – сказала она, желая предстать перед сыном человеком действий.

– Конечно, – сказал Александр и проследил движение ее кроваво-красного ногтя на указательном пальце, когда она искала в телефоне номер отца.

Выщипанные брови взметнулись вверх, когда рингтон мобильника прозвучал из комнаты Александра позади нее.

– Как, вот черт, он забыл его дома. – У Александра был удивленный вид, что сбило ее с толку.

– А почему, собственно, его телефон у тебя? – спросила она и пошла на звук. Значит, пятна крови она еще не заметила.

Зато сейчас она его увидела.

Как у человека на ходулях, вступившего на лед, ее туфля на высоком каблуке соскользнула набок, и из-за резкого движения юбка разорвалась от разреза до самого верха. В момент роковой ясности, падая на пол, она смотрела только на это темное пятно.

Удивительно, как женщина с высшим коммерческим образованием, жившая вдали от реального мира, смогла додуматься до того, из чего состоит эта плотная субстанция на полу, но она не сомневалась ни секунды.

Она положила ладонь на пол и так ловко вскочила, что Александр даже восхитился.

– Что случилось? – простонала она, указывая на пятно.

– Ах, это? – сказал он. – Может быть, я что-то перепутал. Может быть, отец никого и не бросал. Может быть, я отрубил ему голову вместо этого, но во всяком случае назад к нам он не вернется, да, на это не рассчитывай.

Она опустила голову. Поверила ему или не поверила – не главное, сейчас она думала, как ей остановить это сумасшедшее существо, которое стояло прямо перед ней. Сын или не сын, роли не играло.

– Не трогай меня! – закричала она, отступая к компьютеру. – Если ты дотронешься до меня хоть пальцем, я раздолбаю этот твой чертов компьютер, понял?

Александр пожал плечами и, пятясь, вышел из комнаты.

– Выходи, мама. Я просто пошутил. Взял пару бутылок вина после его ухода и, наверное, перебрал. Я заменю этот грязный ковер на полу.

Он вышел на кухню и включил чайник.

Он считал ее осторожные шаги по синтетическому покрытию в коридоре. Потом она остановилась и через несколько секунд продолжила путь.

Он обернулся в тот момент, когда она подняла над головой табуретку, приготовившись ударить его, и успел швырнуть ей в лицо электрический чайник с такой силой, что она рухнула на пол.

– Очнись, мама! – Он осторожно похлопал ее по лбу в том месте, куда попал чайник.

Она немного поморгала, прежде чем мир вокруг снова обрел четкие очертания. Ее взгляд скользнул вниз, она пыталась понять, что случилось, почему она сидит, обвитая клейкой лентой, на конторском стуле своего мужа.

– Что ты сделал, Алекс? Почему?

Он присел перед ней на корточки. Какая редкая возможность посмотреть ей прямо в глаза и объяснить почему.

– Потому что у вас нет совести, мама. Ты и все другие твари, что живут на этой улице, в этом квартале и в этом смешном городе, в этой смешной стране, – отвратительные лицемеры, и вашему преступному миру пришел конец. Вот почему!

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Алекс, ты преувеличиваешь. Что, собственно, ты хочешь сказать? – Она дернулась в попытке освободиться. – Освободи меня, наконец!

Александр показал на вырезку с утонувшей женщиной.

– Ты и такие люди, как ты, которые думают только о себе, виноваты в том, что она лежит на песке. Понимаешь?

Она пришла в замешательство.

– Фу, как ужасно. Как ты можешь на такое смотреть? Она похожа на твою бабушку, потому ты повесил здесь это? Тебе ее так не хватает?

Александр увидел, что лицо ее дрогнуло.

– Очень показательно, что ты не почувствовала к этому человеку сострадания. Она висит у меня на стене, потому что она заслуживает того, чтобы о ней не забыли. Она пыталась прожить свою жизнь в ужасном месте на этой земле, но не смогла и погибла в море. А таким, как ты, плевать на них с вашего высокого дерева, поэтому ты сидишь здесь. И ты никуда не уйдешь.

Он развернул стул на сто восемьдесят градусов, чтобы она смотрела в его монитор.

– Видишь, как далеко я продвинулся, мама? Две тысячи сто побед. И когда я дойду до две тысячи сто семнадцатой, с тобой случится то, что случилось вот с ним.

Он сдвинул монитор.

Крик, когда она увидела замороженную голову своего мужа, лежавшую боком на столе, был таким пронзительным, что пустые стаканы на столике у его кровати зазвенели.

Он залепил ей рот лентой. Дважды обмотал ее вокруг головы – и больше нет никаких криков.

Александр улыбнулся, отвез стул с матерью в угол, вернул на место монитор. Голова отца вполне может полежать здесь немного, потом он отправит ее обратно в морозильную камеру.

Потом Александр сел и запустил игру, подготовился к следующему раунду, выдвинул ящик в столе и вынул свой старый мобильник «Нокиа». Вытащил старую сим-карту и выбросил в корзину к другим.

Вложив новую одноразовую карту, открыл список контактов мобильника и нажал на тот, который назывался «фараон-идиот».

38

Роза

День четвертый

Трубку взяла Роза, потому что номер был незнакомый, а сумасшедший парень уже несколько дней не звонил. Роза прислушалась к своей редко изменяющей ей женской интуиции и щелкнула пальцами в сторону Гордона, который немедленно перезвонил начальнику отдела убийств. Теперь она должна была несколько минут поддерживать разговор, чтобы Маркус успел спуститься и послушать.

– Во-от как, это опять ты, друг мой, – сказала она и нажала на кнопку записи.

Реакция была мгновенной.

– Я не твой друг, и с тобой я вообще не хочу разговаривать. Дай мне фараона-идиота!

Роза с извиняющейся улыбкой посмотрела на Гордона.

– Он слушает. Параллельно.

– Ладно.

Видимо, парень остался доволен. Почувствовал себя важной персоной?

– Скажи «привет» Курту-Бриану Логану двадцати двух лет, фараон-идиот, – пригласила она к разговору Гордона.

– Меня зовут не Курт-Бриан Логан! – Парень, похоже, разозлился.

– Пусть так. Во всяком случае, мы знаем, что тебе двадцать два года, потому что иначе ты стал бы протестовать, правда?

– Кроме идиота, кто-нибудь еще слушает?

– Сейчас нет, но скоро сюда придет начальник отдела убийств с официальным визитом. Ему, как и нам, ты кажешься очень интересным случаем.

– Официальный визит, ладно! Значит, вы понимаете, что дело того стоит, – сказал он. – Очень рад.

«Очень рад». Роза сделала глубокий вдох. Объясните мне, как вести разговор с этим придурком?

– Ты ведь не сделал этого, правда, Курт-Бриан Логан? Ты ведь не убил свою мать? – Роза задержала дыхание.

– Откуда ты знаешь? – Он засмеялся. – Это очень смешно, но она сидит все еще со своей головой на плечах. И слышит, что ты говоришь, но ты ее не слышишь.

На самом деле Роза слышала. Сдавленные звуки, от которых волосы вставали дыбом, призывы о помощи, еле различимые, но они были.

На лбу у Розы выступила испарина. Ответственность за эту жизнь теперь была на ней.

Она посмотрела на Гордона, который устремил неподвижный взгляд на ее руку, державшую телефон. Значит, он тоже слышал это.

– Если ты еще хотя бы раз назовешь меня Куртом-Брианом, я отрублю ей голову прямо сейчас, понятно?

– Ладно, но как мне тебя называть?

Молчание подсказало, что на эту тему он не размышлял.

Роза ничего не стала говорить. Сейчас Маркус Якобсен был на пути к ним, поэтому она дала парню возможность подумать.

– Можешь называть меня Тосиро, – наконец произнес он.

Подошел Гордон.

– Привет, Тосиро, – сказал он.

– Это ты, фараон?

Гордон кивнул и ответил «да».

– Я так и думал, что ты самурай, – продолжил он.

Парень засмеялся:

– Почему? Потому что я использую самурайский меч? Ты, однако, смышленый.

– Может быть. Но больше потому, что ты называешь себя Тосиро. Разве это не японское имя? Разве самураи жили не в Японии? Разве у них не было самурайских мечей? Именно они пользовались ими, отсюда название.

Гордон кивнул Маркусу, показавшемуся на пороге.

– Я думаю, что ты имеешь в виду артиста Тосиро Мифуне, который играл самого известного в мире самурая в истории кино. Разве не так, Тосиро?

Парень захохотал. Слушать, как он хохочет, было невыносимо, поскольку рядом раздавались стоны его матери с призывом о помощи.

Гордон посмотрел на Розу, оба согласно кивнули. Можно открывать огонь, война объявлена.

– Мы хорошо знаем, что ты – самурай, Тосиро. Это видно по пучку светлых волос, который ты собрал у себя на голове, верно?

На заднем плане были слышны жалобные стоны матери, но парень вдруг пропал.

– Привет, Тосиро, – вступил в разговор начальник отдела убийств. – Меня зовут Маркус Якобсен, я возглавляю отдел, который расследует преступления, опасные для жизни людей. Мы имеем дело с худшими из худших преступников в Дании. Моя работа состоит в том, чтобы находить таких, как они, как ты, и отправлять их в тюрьмы, где они будут гнить. Тебе сейчас двадцать два года, но, когда закончится срок твоего наказания, ты будешь очень-очень старым человеком, Тосиро. Но ты можешь избежать этого, если откажешься от своих затей и расскажешь мне, как нам до тебя добраться.

– Верните мне дежурного фараона, – сухо сказал парень. – А ты, начальник, заткнись. Ненавижу таких, как ты. Если скажешь что-то еще, вы вообще не услышите от меня ни слова.

Маркус Якобсен пожал плечами и дал знак, чтобы говорил Гордон.

– Откуда ты знаешь, что у меня светлые волосы, собранные в пучок? – продолжил парень.

– Это я знаю, потому что у нас есть твой точный портрет, Тосиро. Со слов владельца киоска на Фредерикссунсвай, где ты покупал одноразовые телефонные карты. Мы проверяем регистрацию этих карт и скоро нагрянем к тебе.

Роза была изумлена. Неужели тот самый бледный мальчонка, которого она когда-то могла смутить одним прикосновением к его штанам, сейчас спокойно выкладывал убийственные факты?

– В Дании не регистрируют одноразовые карты, – парировал парень. – Во всяком случае, это я знаю. Думаешь, я дурак?

– Как раз этого я не думаю, Тосиро, но сейчас мы выясняем, насколько ты умен и где тебя учили. К твоему сведению, мы послали твой портрет во все учебные заведения, какие только существуют в Дании.

Он опять стал смеяться.

– Их много, – сказал парень. – Но послушай меня. Я немного потяну с убийством матери, потому что, как я погляжу, вас очень занимает то, что она все еще жива. Так что можете поупражняться еще немного, применяя методы полицейской психологии.

«Он сказал „занимает“, так? – подумала Роза. – Парень совсем потерял рассудок».

– Супер, – сказал Гордон. – Продолжим игру.

– Что еще вы знаете обо мне?

Гордон посмотрел на Маркуса Якобсена, который сидел, стиснув зубы. Он тоже, судя по всему, был уверен, что они имеют дело с безумцем и это может самым неприятным образом отразиться на судьбе отдела, если все пойдет наперекосяк.

Маркус кивнул.

– Ладно, Тосиро. Кроме твоего возраста, и внешности, и места, где ты купил одноразовые карты, мы знаем, что ты живешь в окрестностях Копенгагена, очевидно, в очаровательном маленьком домике, а может быть, даже в большом. Мы, конечно, найдем тебя, Тосиро, но окажи самому себе услугу. Подумай над тем, что только что сказал начальник отдела. Ты получишь место в лечебном учреждении и значительно более приемлемые условия.

Вмешалась Роза.

– А кроме того, избежишь многократных изнасилований, неизбежных при твоей чарующей внешности, – сурово сказала она.

Голос парня вдруг зазвенел:

– Пусть так, а ты уверена, что я хочу этого избежать?

– Тосиро, – очень мягко сказал Гордон. – Я обещаю, что приговор будет щадящим, если ты расскажешь мне, кто ты. В противном случае тебе не позавидуешь. Мы трудимся днем и ночью, неустанно, ты это должен знать.

– Хорошо! Я говорю вам perseverando, спасибо за сегодняшний день. – Раздался щелчок, и связь прервалась.

Маркус Якобсен посмотрел на присутствующих поверх своих очков для чтения, вид у него был несколько ошарашенный.

– Его состояние хуже, чем я думал, – сказал Маркус. – Пришлите мне запись, я все-таки отправлю ее в службу безопасности полиции. Нужно воевать на всех фронтах, иначе через пару дней нам придется разбираться с массовыми убийствами.

Роза взглянула на Гордона.

– Дай-ка послушать еще раз его последнее предложение.

Тот отмотал запись на двадцать секунд назад.

Когда прозвучало нужное слово, Роза взмахнула рукой.

– Он сказал «preseverando»? Поставь еще раз.

Все трое стали внимательно слушать.

– Нет, «perseverando», – сказал Маркус. – Что это?

Роза стала гуглить в интернете.

– В переводе это значит «быть упорным», тут так написано.

И вдруг она замерла.

– А парнишка-то проговорился – вот что мне кажется. – Роза усмехнулась. – Потому что «perseverando» – это девиз школы-интерната около озера Багсвэр. Смотрите сами.

Все прильнули к монитору.

39

Галиб

Когда Галиб присоединился к группе джихадистов датского палестинца Ясера Шехаде, он сделал это, чтобы живым выбраться из Сирии. Он многие годы состоял в американском списке приговоренных к смерти и мог с гордостью сказать, что оснований для этого было предостаточно, потому что его жестокость и беспощадное отношение ко всем, кто вставал у него на пути, были зафиксированы почти во всех регионах Сирии, где бушевала война.

Впервые Галиб встретился с Шехаде несколькими годами раньше в пропыленном тренировочном лагере в нескольких сотнях километров от Исламабада, столицы Пакистана. Среди сотен джихадистов всех национальностей, с которыми столкнулся Галиб, у Шехаде, как показалось Галибу, имелся наибольший потенциал. Он был не только умен, но и излучал брутальность, притом что лицо у него было кукольное, с большими, внушающими доверие глазами и улыбкой, которая в более цивилизованных широтах могла бы подарить ему карьеру в киномире и бесконечные победы над женщинами. Короче говоря, Шехаде был изощренной машиной для убийства, под приятной внешностью тая жестокость и беспощадность. К тому же он пожил в Дании, что тоже было интересно.

В их взаимоотношениях Галиб был стратегом. Многолетняя борьба с властями Ирака после падения Саддама закалила его и наделила необходимым опытом. Он жил как кочевник, не спал в одном месте больше нескольких ночей подряд и уничтожал за собой любые следы, несмотря на все потери, которые неминуемо бывали при такой жизни. Галиб был идеальным участником необъявленных войн, и такой образ его вполне устраивал. В одном случае это был коротко стриженный, хорошо выбритый мужчина с затушеванными шрамами в нижней части лица, который мог вращаться в среде коалиционных сил, в приличном западноевропейском прикиде; в другом случае он выступал на поле боя как дикарь в окровавленной одежде, с безумным взглядом.

Он никогда не шел на лишний риск. Но у него была одна слабость, которая управляла им более, чем все другое, и это была никогда не исчезавшая жажда мести. С тех пор как Заид аль-Асади больше пятнадцати лет тому назад изуродовал его лицо фосфорной кислотой, главным двигателем жизни Галиба стало желание ему отомстить. Он каждый день мстил Заиду аль-Асади, терроризируя трех женщин, которых тот любил больше всего на свете. Между тем дилемма состояла в том, что месть врагу должна быть осязаемой, а возить с собой трех женщин в зоне боевых действий и наблюдать за ними все время было рискованно.

Когда летом 2018 года он встретил Шехаде во второй раз, то заключил с ним договор, что тот возьмет женщин с собой в Сирию и будет делать с ними абсолютно все, что пожелает, при единственном условии, что сохранит им жизнь, чтобы Галиб мог позже их забрать.

Шехаде согласился. За эту услугу он получил в подчинение группу джихадистов, которые должны были действовать в таком районе Сирии, где риск быть убитым сравнительно невелик и где можно заработать почет и уважение.

Галиб был с ним на связи, так что всегда мог убедиться, что женщины еще живы, при этом все силы он бросил на то, чтобы найти этого аль-Асади. Многочисленные попытки через суннитов в Дании отыскать Заида аль-Асади не дали результата, и Галиб со временем пришел к выводу, что того вообще нет в Дании. Он покопался в его прошлом и через несколько месяцев нашел пожилую пару в Фаллудже, которая под угрозой приставленного к виску пистолета рассказала о бегстве семьи от режима Саддама. Это были их последние в жизни слова.

В тот день, когда Галиб добрался до разбитого бомбами белого дома в юго-западной части Сирии, где семья Заида аль-Асади, как выяснилось, жила до переезда в Данию, Галиб встал на колени и поблагодарил Аллаха за милость, которая привела его сюда.

В саду кое-где виднелась зелень, у обочины жевала траву привязанная коза, но, кроме этого, не было больше ничего, и трудно было понять, как можно жить в этом доме, который в более мирное время выглядел жемчужиной округи.

Внутри дома все было по-другому. Конечно, там похозяйничали вандалы, но из остатков старого имущества хозяин благодаря железной воле и упорству сумел воссоздать подобие былого величия и элегантности.

В центре комнаты на втором этаже он нашел Лели Кабаби сидящей на диване с давно потухшей сигаретой в руке.

Галиб вежливо спросил ее о семье аль-Асади, но Лели Кабаби сказала, что она не имеет ни малейшего представления о каких-то иракцах, которые будто бы жили у нее. Конечно, это была ложь. Галиб знал это, потому что он был специалистом по допросам и привык обнаруживать неправду, но пока он решил оставить Лели в покое. Потому что она неосторожно подала ему идею, на основе которой он составил план.

Три дня спустя в Саб-Абар прибыл Ясер Шехаде со своими джихадистами, а также тремя женщинами Заида аль-Асади, о которых он договорился с Галибом. Он и его люди выглядели бесконечно измученными и уставшими от войны, а многочисленные шрамы и незаживающие раны свидетельствовали о том, как тяжело им было противостоять войскам Асада и массивным атакам коалиции.

Галиб расположился в помещении бывшей кожевенной мастерской прямо напротив полуразрушенного дома Лели Кабаби и встретил здесь Ясера Шехаде и его людей. Галиб обнаружил явное нежелание Шехаде воевать, после того как тот разместил своих людей и сел рядом с ним около разбитой мастерской.

– Мы уничтожили больше людей, чем они, но и я потерял несколько человек, тут настоящее пекло. Слишком близко к Дамаску, слишком близко ко всему. Я скажу тебе, Галиб: если мы останемся здесь еще на пару дней, нам конец. Понимаешь это?

Галиб кивнул. Он понимал. Правительственные войска подавляли группировки джихадистов, повсюду лилась кровь, в том числе и в этих местах.

– Да, надо убираться, и у меня есть план, как это сделать. Мы должны перебраться на север-запад, к морю. Вы все побреетесь и сделаете вид, что сопровождаете важного пленника, а именно меня. У вас бумаги в порядке?

Ясер Шехаде кивнул.

– Через несколько дней, когда мы переплывем через море, я представлю тебя Хамиду. Он отвечает за те операции в Европе, что потрясут мир. Но сначала мы навестим одну старую даму, которая живет в доме напротив. – Галиб показал на белый дом. – И возьмем с собой наших женщин. Как они?

Шехаде пожал плечами и вошел в дом, чтобы привести женщин.

Галиб усмехнулся, когда женщин вытолкали из дома. Младшая, Ронья, была жалкой, грязной, сгорбившейся, со спутанными волосами, в то время как ее мать и старшая сестра, несмотря на испуганные лица и дрожь при любом звуке, выглядели значительно лучше.

– Что случилось с младшей, ты плохо с ней обращался? – спросил он.

Шехаде снова пожал плечами:

– Как бы это сказать? Мужчины предпочитали именно ее.

Когда они вошли в белый дом, старая женщина ждала их, сидя на стуле с ружьем на коленях, и следила за их движениями, как змея следит за крысой.

Галиб направился к ней, держа руки на затылке.

– Лели, успокойся, у меня к тебе мирный разговор, – сказал он. – Поздоровайся с теми, кого я к тебе привел.

Галиб подал знак, не отводя он нее взгляда. Он хотел видеть ее реакцию в тот момент, когда в комнату введут трех женщин, но она даже не пошевелилась.

За исключением собственного дыхания, он не слышал ни единого звука. Казалось, что время остановилось.

– Подведите их совсем близко, чтобы она их получше рассмотрела, – сказал он людям Шехаде, его взгляд все еще был направлен на лицо Лели. – Тебе придется отложить ружье, ведь правда, Лели? – произнес он. – Видишь, кто это?

И только тут он заметил, что она сощурилась и попыталась сфокусировать зрение на вошедших. Вопреки своей воле она должна была признать поражение.

Лели поднялась очень медленно, хорошо понимая, что для нее это может означать конец, но награда того стоила.

Заплакала, приближаясь к женщинам, протянула вперед руки, чтобы обнять их, но женщины отвернулись.

Им стыдно было за их нынешнее состояние или они думали, что спасут старую даму от неизбежного?

– Если ты узнала их, то, как я понимаю, ты знаешь и Заида, – сказал он.

Старая женщина долго молча смотрела на него. Младшая дочь упала на колени, у двух других ручьем полились слезы.

– Да, ты слышала, что я сказал. Я сказал: Заида. Заида аль-Асади, трусливого мужа Марвы, который бросил ее с двумя дочерями, чтобы ее жизнь тут была хуже, чем в аду. Заид, Заид, Заид…

Каждый раз, когда он называл это имя, им казалось, что в грудь вонзается пика. И если он думал, что это уменьшит их сопротивление, то в действительности все четыре женщины, несмотря на свое жалкое состояние, мгновенно преобразились. Видимо, само только слово «Заид» вдохнуло в них силу. Растерянность во взгляде превратилась в решимость. Младшая дочь оттолкнулась от пола своими слабенькими ручками и встала. И все посмотрели на него, словно его следующее слово должно было положить конец длившейся долгие годы неопределенности.

– Убей эту сволочь, Лели. Убей Галиба! – закричала Марва и указала на него. – Надо прекратить все это!

Продолжения не последовало, потому что Шехаде нанес ей удар, и она рухнула на пол.

Галиб вынул пистолет и приставил его к виску лежавшей на полу женщины.

– Хорошо. Теперь мне известно, что вы знаете друг друга, Лели. Расскажи, как это вышло, или я убью Марву. Сначала ее, потом ее дочерей и в конце тебя.

Лели стояла, держа палец на спусковом крючке, но Галиб знал, что у нее не хватит сил, чтобы нажать на него и тем самым решить судьбу трех женщин, поэтому без труда одним движением отнял у нее ружье, как выдергивают перо из птицы.

– Так, значит, Заид жив? – сказала старая женщина с удивительным спокойствием.

– У меня нет оснований думать по-другому. Это мы должны выяснить вместе. Отвечай. Откуда вы знаете друг друга?

Ответ пришел сам собой.

– Заид и Марва были у меня в гостях много раз вскоре после женитьбы. Девочек я никогда не видела.

Галиб кивнул.

– Зачем мы тебе? – спросила Лели.

– Некоторые из вас поедут вместе со мной, больше вам знать не надо.

Это нисколько не сбило с толку старую женщину.

– Тогда сначала позволь мне помочь девочкам. Ты же видишь, в каком они состоянии. Никакой поездки они не выдержат. Я могу полечить их раны, покормить их. Один день или два.

– Нет времени.

– Нет времени? Расскажи мне, какие у тебя претензии к Заиду, Галиб.

Он кивнул людям Шехаде, чтобы те увели женщин. Потом обернулся к Лели:

– У Галиба нет никаких претензий к Заиду, но у меня, Абдул-Азима, они есть. И если ты еще хоть раз назовешь меня Галибом, я убью тебя.

40

Галиб

День четвертый

В течение последних суток Галиб активно рыскал по интернету и с глубоким удовлетворением констатировал, что Заид аль-Асади клюнул на их пресс-релиз.

Как Галиб и предполагал, Заид аль-Асади был жив, его ответ во франкфуртской газете сопровождался фотографией и точным указанием даты, времени и места их встречи. Никаких сомнений в подлинности не было: хотя на лице его остались следы ран и страданий, это был он.

Пульс Галиба зашкаливал. Это был тот самый Заид аль-Асади, который плеснул ему в лицо кислотой и разбил его жизнь. Наконец-то он мог за себя отомстить.

Галиб засмеялся, прочитав, что тот находится сейчас именно во Франкфурте-на-Майне. Значит, он шел по их следам, пользуясь сообщениями прессы.

Их встреча должна была произойти около его гостиницы, лучшего и представить себе нельзя. Конечно, Галиб не сомневался, что Заид обеспечил себе поддержку спецслужб, разве могло быть иначе? В любом случае за это отвечал Хамид.

Приманкой для них будет сверхтипичный араб. Молодой человек с порослью на подбородке, в свободных коричневых брюках и с белой куфией на голове, чтобы не было никаких сомнений относительно того, что он собой представляет. Эсэмэской Хамид проинструктировал его, где и когда тот сможет совершить казнь над богопротивным человеком. После этого семья его никогда не будет жить в нужде. Молодой человек воспринял задание с покорностью и восторгом оттого, что он сможет послужить праведному делу.

Предполагалось, что его встреча с Заидом кончится смертью приманки, а когда тот будет лежать в луже крови на земле, кто-нибудь обязательно его обыщет. И тогда в карманах у бедняги обнаружат то, что неминуемо сблизит Заида и Галиба.

Вот так все и должно быть.

После чего Заид потеряет контроль.

Выбор Галибом базы в Берлине вызвал серьезные возражения Хамида.

– Я мог бы найти сотню мест гораздо лучше. Ну почему эта квартира в Лихтенберге, разве умно прятаться именно здесь? Это оазис для правых экстремистов. Я много раз об этом говорил. Есть ли хоть один человек с арабскими корнями в этом районе, кроме нас?

Хамид приоткрыл штору и в десятый раз посмотрел вниз на улицу. Галиб знал, что он там видел. Много лет его притягивала эта часть Восточного Берлина, на что были основания.

– Нам было бы гораздо легче затеряться в толпе в Веддинге, Кройцберге или Нойкёльне, – продолжил Хамид. – В этих районах мигранты составляют третью часть населения, многие прибыли со Среднего Востока, а так как сейчас большая безработица, на улицах всегда много людей. Туристы сюда не заходят, во всяком случае в Нойкёльн, где господствует ливанская мафия. Поэтому твой выбор этого места я считаю ошибкой.

– Мы уже обсуждали это, Хамид. Сейчас полиция и служба безопасности как угорелые ищут нас. И так как они нашли автобус в Темпельхофе, их самый интенсивный поиск будет в Кройцберге и Нойкёльне, где живут мигранты, а не здесь. И если мы не станем высовываться, а будем сидеть по домам, пока не нанесем удар, с нами ничего не произойдет.

Хамид что-то пробурчал в ответ и спросил:

– Ты раздобыл шляпы?

Галиб кивнул:

– Да, вместе со всеми причиндалами.

– А бороды?

– О да, они оказались невероятно дорогие.

Галиб шмыгнул носом. Неужели он тоже подхватил эту чертову простуду?

– Выглядят как настоящие, – продолжил он. – Разных размеров.

Галиб улыбнулся. Переезд в Берлин прошел без проблем, а квартира в старой части Восточного Берлина была просто идеальной, к тому же она располагалась в нескольких сотнях метров от Хоэншёнхаузен, бывшей тюрьмы Штази, изощренные методы которой Галиба весьма вдохновляли. Его учителя в Абу-Грейб посвятили его в то, как здесь работали и как здесь все было устроено. Тюрьма была герметично отгорожена от окружающего мира и не значилась ни на одной карте. После поездки длинным кружным путем в закрытых машинах заключенные прибывали, не зная, куда их привезли, и после этого служба безопасности могла осуществлять свой беспощадный террор и контроль так же, как это происходило в иракской тюрьме, известной Галибу. Заключенные могли спать только лежа на спине, положив руки поверх одеяла, окна были непрозрачные, а днем они могли только ходить или стоять в камерах, ожидая допроса. Причем допросы могли продолжаться пять минут или пять часов, это никогда не было известно. И наконец, чтобы завершить картину ада на земле, многих политических заключенных отдавали за выкуп на Запад, но только после проверки зубов, во время которой мощный рентгеновский аппарат, спрятанный за упором для головы, облучал мозг освобождаемых.

Когда Галиб выглядывал из кухонного окна, то всегда поворачивался в сторону тюрьмы. Он мог стоять так часами. Время осуществить их планы пока не пришло. Но в тот день, когда это произойдет, Берлин и Германия сполна рассчитаются за грехи своих отцов.

Какая ирония.

Этим утром Галиб в интернете впервые увидел репортаж каталонского телевидения об утонувшем Ясере Шехаде, тело которого было выброшено на берег в Айя-Напе. Галиб хмыкнул. Ну откуда он мог знать, что этого, казалось бы, закаленного человека охватит паника, как только он окажется в воде? Что идиот будет просить о помощи и хвататься за него, как беспомощный ребенок? Если бы Галиб не потянул его с собой под воду, они утонули бы оба.

Галиб покачал головой. Хорошо, что у него есть Хамид, который успел доказать, что и один справится с возложенной на него задачей. Всю подготовительную работу он выполнил образцово. Да, это был правильный выбор.

В гостиной раздались возбужденные крики. Галиб удивился. Шум стал громче, когда он появился в дверях. Прямо перед ним с яростным лицом стоял один из лучших людей Хамида, за ним группа, которая явно его поддерживала.

– Мы не хотим предстать перед Создателем в одежде, которую он нам принес, – сказал мужчина, указывая на Хамида.

– Что это значит, Али? – спокойно спросил Галиб. – А если не будет другой одежды?

– Тогда мы откажемся участвовать в этом.

– Откажетесь?! Но мы же джихадисты, Али. Священные воины не могут отказаться от правого дела.

– То, что вы нам предлагаете, – святотатство. Мы все так считаем, это харам.

Галиб медленно повернул голову и посмотрел на остальных.

– Вы согласны с Али? Вы хотите отказаться от великой миссии?

Несколько человек приготовились кивнуть, но замешкались, это Галиб видел хорошо.

– Я снова спрашиваю! Кто поддерживает Али?

Абсолютно никакой реакции, хотя Галиб понимал, что у них на уме.

– А что скажешь ты, Хамид?

– Ты знаешь, что я скажу. План построен на этом, так что Али придется делать то же самое, что и всем.

– Я не буду этого делать. – Али кивнул другим, призывая их присоединиться к нему.

– Мне очень жаль, Али, – сказал Галиб, вынул пистолет из кармана и приставил к его голове. – Ты один такой, поэтому ты нам не нужен, я сожалею.

Две женщины, стоявшие позади, бросились в стороны с криком:

– Не стреляй.

Галиб выстрелил, и Али как мешок рухнул на землю. Кровь потекла по полу, и люди попятились. Только Хоан Айгуадэр в коляске не мог двигаться, но, когда кровь дошла до колес, лицо его стало мертвенно-бледным.

Из соседней комнаты, в которой находились заложницы Галиба, прикованные к кроватям, донеслись рыдания. Только Хамид стоял как соляной столб там же, где и был в самом начале.

– Путь на Небеса открыт для Али. Он заколебался, но я оказал ему милость. Врата Джанны распахнулись для него, он истинный сын своей веры, – сказал Галиб.

– Он был одним из лучших, Галиб! – крикнула Жасмин, одна из двух новообращенных в ислам женщин.

И на ее долю выпало смыть кровь и прибрать в комнате.

Галиб спрятал пистолет во внутренний карман и повернулся ко всем спиной.

Теперь в группе осталось лишь десять человек вместе с ним.

Но и этого вполне достаточно, чтобы нанести удар.

41

Асад

День четвертый

Асада мучили сомнения.

Уже несколько часов подряд он не мог думать ни о чем другом.

– Считаешь, мне надо заниматься этим здесь, Карл? – спросил он.

– А у тебя есть выбор? – последовал ответ.

– Выбор? Мы здесь, а Галиб в Берлине.

– На самом деле мы этого не знаем, Асад.

– У меня там есть кое-какие контакты, я мог бы навести справки.

– Ты говоришь о криминальном мире? – Карл покачал головой.

– Я говорю о тех, с кем сталкивался на протяжении многих лет.

– И ты полагаешь, что Галиб обнаружит себя и нам это пойдет на пользу?

– Не знаю.

– Тогда я думаю, что тебе следует заниматься этим делом здесь. Если он захочет тебе отомстить, то в какой-то момент появится там, где ты находишься. Может быть, наша ставка неверна, но ты не можешь сейчас уехать, Асад.

– Ты меня слышишь?

Асад кивнул и поднял большой палец, глядя на одного из сотрудников Герберта Вебера, который стоял в другом конце комнаты. Наушник был микроскопический, самый маленький из всех, которые он когда-либо видел. Какие они все же молодцы в службе безопасности.

– Все теперь зависит от тебя, понимаешь?

Герберт Вебер стоял перед ним с поднятым указательным пальцем, словно старый школьный учитель. Асад прекрасно знал, что на кону не только его жалкая жизнь, поэтому кивнул.

– Если тебя убьют, Галиб больше не будет откладывать теракт.

И Асад снова кивнул. По-видимому, именно это и будет его самой надежной страховкой в жизни, если только не явится сам Галиб.

– Взгляни на эти фотографии, мы сделали их вчера. Если Галиб решил, что тебя надо убить, в чем сам ты сомневаешься, то для этого есть масса возможностей. Вокруг парка огромное количество окон, откуда снайпер легко может попасть в тебя. Это недопустимо, и нам нужно позаботиться об этом.

Асад скользнул взглядом по фасадам домов, окружавших небольшой парк. Всюду шторы. Шторы, светоотражатели, цветочные горшки. Несколько зданий, выходящих на восток, в пять-шесть этажей, с балконами и кирпичными бортиками на крыше. Какой человек в здравом уме стал бы гарантировать что-либо в этом огромном тире? Может быть, наверху уже сидят несколько фанатичных подручных Галиба с винтовками в руках. Мерило их успеха в жизни – после смерти попасть в Джанну, их рай. Может быть, в некоторых квартирах уже лежат бездыханные тела тех, кто беспечно открыл человеку, позвонившему в дверь.

«И нам нужно позаботиться об этом». За самые обтекаемые формулировки Вебер наверняка получил бы первый приз.

– Мне понятен твой скепсис, Асад. Но мы уже побывали во всех квартирах, за ними ведется наблюдение. Разместили пять снайперов в разных точках. И я очень сомневаюсь, что ты сможешь обнаружить хоть одного, даже если попытаешься.

– Вы предполагаете схватить живым того, кто совершит покушение? – спросил Карл.

Вебер показал на Асада:

– Все зависит от него. Полагаем, что для нападающего это самоубийство. Потом все закрутится. Особенно сложно будет, если планируется несколько нападений сразу с разных сторон.

– Я знаю, как выглядят глаза человека, который хочет совершить самоубийство подрывом бомбы, – сказал Асад. – Я остановлю его раньше, чем он успеет что-либо сделать.

Это была ложь. Асад не мог ничего знать, потому что нет двух людей, которые выглядят одинаково, когда идут на смерть. Да, он видел такие случаи, но только на расстоянии. Всегда издалека. Это было безумное, страшное зрелище.

– А площадь, припаркованные автомашины, деревья? – спросил Карл.

Асад улыбнулся. Бессмысленные вопросы, но Асада они растрогали.

Ровно без десяти восемь Асад вышел с Брухштрассе и пересек Гуцковштрассе в направлении дорожки, которая тянулась через старое кладбище, сразу за которым начинался парк.

Как и предсказывал Вебер, ничто не свидетельствовало о том, что пять хорошо подготовленных мужчин сидели где-то за окнами и следили за происходящим через прицел снайперской винтовки.

Вокруг Асада наблюдалось вялое утреннее движение. Судя по всему, никто никуда не торопился, хотя трудовой распорядок этого делового города обычно выражался в лихорадке почти военного времени двадцать четыре часа все семь дней недели.

– Вокруг гуляют только наши люди, поэтому будь спокоен, – объяснил голос в наушнике.

Асад был спокоен. При таком количестве помощников Вебера вокруг Асад готов был пожалеть того человека или тех людей, которых Галиб прислал сюда в город. Но он не успел этого сделать.

– Сбавь немного темп, Асад, – продолжил голос. – Сзади подходит мужчина. Через секунду он уйдет с Брухштрассе. Мы его проверяем.

Асад подержал перед глазами часы, как бы уточняя время. И правда, в зеркале циферблата часов он увидел контур человека, который шел сзади, причем быстро.

«Через двадцать пять метров я буду на расстоянии выстрела», – подумал он и замер. Пистолет в кармане пальто мог быть извлечен за секунду, он тренировался накануне целый вечер. Быстрый поворот, а затем он должен был прицелиться и выстрелить. Сначала в правое плечо, потом в левое.

Человек подошел к углу Гуцковштрассе. Мгновение стоял неподвижно.

– Он что-то вынимает? – спросил Асад.

– Не вижу. – Голос в наушнике стих и через секунду вернулся: – Коллеги говорят, он смотрит по сторонам. Пошел направо. Не знал, в какую сторону идти. Мы за ним наблюдаем.

– Хотя на деревьях не осталось ни одного листочка, я не могу видеть весь парк отсюда, где стою.

– Мы видим тебя. Не смотри вверх, над тобой висит дрон.

– Уберите его!

– Он на высоте трехсот метров, so don’t worry![51] Через секунду по парку проедет велосипедист, двигаясь от Шифферштрассе. Это один из наших, пусть едет. Он фотографирует все передвижения в парке.

– Разве здесь разрешается ездить на велосипеде?

– Понятия не имею, наверное, разрешается. But who cares?[52]

«Он смотрит слишком много американских телесериалов», – подумал Асад.

– Сделай вид, что тебе надо зайти в туалет, Асад. Ты его видишь? Слева от тебя.

– Да-да. И вижу детскую площадку, слышу, как смеется ребенок, но ребенка не вижу. Там точно никого нет?

В наушнике раздался невнятный шум голосов. Проверка была, но, похоже, не очень тщательная.

– Уберите ребенка до того, как я выйду из туалета, договорились?

– Эй, там что-то происходит, не входи. Видишь, едет машина с запада по Гуцковштрассе? Скорость большая. Слишком большая, на мой взгляд.

Асад обернулся, услышав визг тормозов. Из нее выпрыгнул мужчина, встал и посмотрел в направлении парка. Если не считать теплой куртки, на нем было то, что по всем правилам должно быть на каждом крестьянине Среднего Востока. Широкие штаны до лодыжек, на голове белая куфия, остроносые туфли.

Асад схватился за пистолет.

– Сейчас подойдет… – только и успел сказать голос в наушнике.

Асад вздрогнул от выстрела, а все птицы, сидевшие на деревьях, взвились в воздух.

Асад не видел, откуда стреляли, но заметил дождь осколков, брызнувший из окна одного из больших белых корпусов справа от него.

– Вот дьявол! – воскликнул голос в наушнике. – Там же сидит наш человек.

Послышался какой-то шум, и начался дикий переполох, в этом можно было не сомневаться. А когда прозвучал следующий выстрел и брызнул еще один фонтан осколков, Асад инстинктивно обернулся. Как раз в этот момент нападавший в десяти метрах позади него поднял пистолет, куфия упала на землю.

Парень дважды нажал на курок, но оба раза выстрела не было. Он бросил пистолет и, так как расстояние было всего несколько метров, выхватил нож такой длины, что невозможно было понять, как он сумел его спрятать.

Выстрел Асада пришелся ему в шею, но парня это не остановило. А остановил выстрел откуда-то сверху, попавший прямо в голову.

– Кто еще, кроме этого? – крикнул Асад, но наушник не отреагировал.

Асад стоял неподвижно. На детской площадке кричал ребенок, и это была не игра.

– Эй, что происходит? – крикнул он и ногой перевернул тело на спину. Совсем юный, глаза еще открыты. Кто заставил его сделать это?

В наушнике зашуршало. Голос был другой, не тот, что раньше, и человек явно был в шоке.

– Уходи сейчас же, Асад, ситуация ненадежная.

– А ребенок, что с ним?

– Здесь нет ребенка. Несколько детей играют на Даннекерштрассе, улице рядом с парком. Один упал и стукнулся об асфальт, ничего другого.

Ничего другого?! Надо было и эту улицу проверить. Асад отступил за дерево.

– Кто стрелял? Откуда точно стреляли?

– Мы не знаем, тебе надо уйти.

– Почему со мной не говорит тот, что раньше?

– Потому что он мертв, Асад. И он, и его напарник тоже. Я здесь в комнате один, сижу и смотрю на них. Они умерли.

Асад был в шоке. Человек, с которым он только что разговаривал, убит. «Don’t worry!» – произнес он несколько минут назад. Почему он не сказал «Better safe than sorry»[53] и не действовал по этому правилу?

И тут прозвучал третий выстрел, на этот раз пуля попала в тень Асада, которая четко вырисовывалась на земле. Точно в область сердца.

Разве мог быть более точный сигнал, с каким противником они имеют дело?

Взгляд Асада скользнул вдоль домов на запад от парка.

– Вы хотите что-нибудь сделать со снайпером? – спросил он у нового собеседника в наушнике.

– Люди туда уже отправлены.

Асад продолжал стоять, не произнося ни слова и не двигаясь. Вокруг звучали полицейские сирены, все было вверх дном. Около дома, откуда, как можно было предполагать, стреляли, собрались люди Вебера и местные полицейские в бронежилетах для штурма.

Тревогу отменили только через два часа.

Герберт Вебер был шокирован не меньше, чем Асад. Когда они выходили из гостиницы, Карл держал наготове бутылку с водой, а Вебер имел вид побитой собаки.

– Мы его не поймали, Асад. На полу нашли гильзы и упаковку из фольги от каких-то таблеток, это все. Мы не знаем, как он ускользнул от наших людей. Предполагается, что он находился там несколько дней и даже разговаривал с теми, кто приходил проверять квартиры.

– Хозяин квартиры был в отъезде минимум десять дней, как говорят соседи, и они не слышали оттуда ни единого звука вплоть до начала стрельбы, – добавил Карл. Он дал Асаду воду и крепко схватил за плечо. – Хорошо, что с тобой ничего не случилось, Асад. Но двое из сотрудников Вебера, к несчастью, погибли, и об этой грустной новости будет известно всем. Мы думаем, что целью убийств было нанести удар по спокойствию в Германии. – Он показал на гостиницу. – Видишь, вся Шифферштрассе перекрыта, иначе орды журналистов нас бы растерзали.

– Мне очень жаль твоих людей и их семьи, – сказал Асад. – Но мы должны были предусмотреть что-то подобное.

Вебер кивнул.

– Я тебе не рассказал, сколько гильз мы нашли в квартире, где сидел снайпер.

– Думаю, что три, – предположил Асад. – Две от пуль, которыми были убиты твои люди, и одну от той, что поразила мою тень.

Как ни странно, Вебер покачал головой.

Секрет раскрыл Карл:

– Они нашли четыре гильзы. Тот же самый снайпер выстрелил нападавшему в голову.

Асад не мог отвести взгляда от Карла и почти не дышал.

– Да, мы думаем, снайпер засомневался, что твой выстрел остановит нападавшего. А мы, все остальные, в этом нисколько не сомневались. Это тебе надо знать, – произнес Вебер.

– Да, это отвратительно. Они убили своего! – сказал Карл.

Они подошли к телу юноши, распростертого на земле. Выстрел в висок был слева, значит с той же стороны, что и выстрелы, направленные в белые дома по другую сторону от парка и убившие людей Вебера.

Карл долго смотрел на тело.

– Довольно молодой, – заметил он.

– Да. Вряд ли ему есть двадцать лет, – сказал Асад. – Жить бы да жить.

Карл наморщил лоб:

– Если бы у него был пояс шахида, в живых ты не остался бы, друг мой. Но похоже, такое развитие событий не входило в планы Галиба. Так же как и то, чтобы снайпер покончил с тобой, поскольку у него было много возможностей для этого, пока ты гулял по парку.

Асад отодвинулся от тела.

– Можно мне? – спросил он.

Вебер кивнул и протянул ему пару резиновых перчаток.

– Вы думаете то же самое, что и я, ведь это не случайность, что дважды была осечка? – спросил Асад и присел.

– А вы что скажете? – крикнул Вебер людям, которые уже рассматривали оружие нападавшего.

– Боек стерт, – крикнул в ответ один из них.

– Так и есть, Асад. Галиб не хотел, чтобы нападение было успешным.

Асад все понял. Он осторожно расстегнул куртку покойного и обнаружил под ней рубашку, идеально новую и выглаженную, как будто ее только что вынули из упаковки. Парень и в самом деле готовился отправиться прямо в рай.

– У него бумажник во внутреннем кармане, – сказал Асад и протянул его Веберу.

Тот принял его слегка дрожащими руками. В скором времени ему придется в прямом эфире поджариваться на медленном огне, давая объяснения относительно смерти двух своих сотрудников.

– Согласно автомобильным правам, ему девятнадцать лет и два дня, день рождения у него был позавчера, – сказал Вебер. – Да, и права он использовал не очень много, получил их четыре месяца тому назад. Еще тут читательский билет библиотеки, которая расположена на одной из соседних улиц. Имя – Мустафа. Мне всегда казалось, что это очень приятное имя. – Он протянул бумажник технику. – Мы приложим все силы, чтобы выяснить, как им удалось склонить его к такому отчаянному поступку.

Подошли и другие техники. Все карманы покойного были тщательно обследованы, содержимое выложено на пластиковую скатерть на земле. Белый носовой платок, письмо из муниципалитета, двадцать пять евро купюрами и монетами, ключи, которые больше никогда не пригодятся. И записка.

Поздравляю со вторым рождением.

Следующая остановка – Берлин. Наблюдай за зелеными открытыми площадями, особенно теми, где голубь летает низко. И запомни, Заид, что времени у тебя не очень много. До встречи.

– Голубь? – Вебер покачал головой. – Это что, намек на молодого человека…

– Как это понимать? – спросил один из его сотрудников.

– Возможно, бедолага был почтовым голубем, который должен доставить весточку, заплатив за это своей жизнью. Насколько же циничен этот чертов Галиб!

Асад глубоко вздохнул. Уж теперь-то они должны понять, с кем имеют дело. Галиб был воплощением зла, ни больше ни меньше.

Асад долго смотрел на записку.

Там сказано, что у него не очень много времени.

«Не очень много времени»!

А Берлин бесконечно велик.

42

Роза

День четвертый

Пока Роза и Маркус Якобсен проясняли в интернете историю с латинским лозунгом «perseverando», Гордон усиленно работал на своем компьютере.

– Я только что отправил портрет парня в школу-интернат в Багсвэре, – сказал он. – Надеюсь, что сработает.

Роза кивнула:

– Женская интуиция подсказывает мне, что так и будет. Разве не на этом «perseverando» парень строит все свои действия. Чтобы одержать две тысячи сто семнадцать побед в игре, без упорства не обойтись, согласитесь. И парень, очевидно, знает значение этого слова, поэтому, несомненно, какое-то образование у него есть. В интернате в Багсвэре используют это слово как лозунг. Уж конечно, связь тут есть.

– А нельзя ли узнать, в какую именно игру он играет, и потом выяснить, где он ее купил? – спросил Маркус Якобсен.

Гордон вздохнул:

– Теперь игры чаще всего скачивают в интернете. Думаю, добираться до него таким путем бесполезно, да и времени на это у нас нет. Если подумать, что он за человек, то ясно, что в свою игру он играет в одиночку. Возможно также, что эта игра у него давно. Я спрашивал экспертов по таким играм, но никто не смог сказать, как узнать, где он ее достал.

– Это стрельба по мишени? Нет ли там меча вроде самурайского? – продолжил Маркус.

– Сомнительно. Может быть, есть ножи, но не самурайские мечи, потому что тогда искать надо среди других игр… «Онимуша», например, для ПС2.

– ПС? – недоуменно переспросил Маркус.

Гордон улыбнулся. Все-таки они были людьми разных поколений.

– ПС! Это сокращение от «Плейстейшен», Маркус!

– Ладно. – Маркус вздохнул. – Сами видите, я тут мало что смыслю. Во всяком случае, через службу безопасности полиции надо попросить операторов мобильной связи нам помочь. Конечно, это вряд ли что-то даст из-за одноразовых карт и краткости разговоров, но коллеги сделают все, что можно.

– Да, хорошо бы установить его местопребывание с точностью до ста метров. Тогда будет ясно, из какого квартала он звонит, – сказал Гордон.

Роза лишь пожала плечами.

Через час после того, как начальник отдела ушел, позвонила сотрудница из интерната в Багсвэре. Она была очень вежливой и сделала все, о чем ее попросили, но ответ был отрицательным.

– Только чтобы еще раз уточнить: вы говорите, ему двадцать два года?

– Да, – ответила Роза.

– Нам это важно знать. Ведь мы спрашивали у тех учителей, которые сегодня работают в школе и могли преподавать ему раньше.

– Да, ему двадцать два.

– Боюсь, что мой ответ вас расстроит, но никто из учителей не узнал мальчика по портрету, который вы прислали. Нас, конечно, удивило, что он использует девиз интерната таким образом, тем не менее этот парень не учился в нашей школе.

Роза озвучила весь список проклятий, которые лучше всего описывали ее разочарование. И список оказался длинным.

– Я проверил: больше ни одно учебное заведение не использует слово «perseverando» в значимом контексте, – сказал Гордон.

«В значимом контексте» – какое идиотское выражение. Вот она выдаст ему этот «значимый контекст»!

– Придется дождаться его следующего звонка. И тогда мы спросим, откуда он знает это слово, – продолжил Гордон с беспокойством.

«Человеческая жизнь висит на волоске, а нам хоть бы что. Мы ждем, – подумала Роза. – Ждать – это хорошее решение, но не сейчас, когда в песочных часах иссякал песок».

– Секундочку, Гордон, у меня есть идея, – сказала Роза. – Ты уже рассказывал об этом деле Моне, и я попробую ей позвонить. Если кто-то и может набросать нам профиль парня, то это она.

Роза набрала по внутреннему телефону номер психолога в управлении полиции, но никто не ответил.

– Она ведь должна быть на месте, Гордон?

Он заглянул в записную книжку и кивнул.

– Позвони ей домой, может быть, она ушла сегодня пораньше, – предположил он.

Роза так и сделала, но трубку взяла не Мона. Голос был мрачный, Роза его не узнала.

– Это Матильда, – прозвучало в трубке на фоне какой-то дикой какофонии. – Заткнитесь оба, Людвиг и Гектор, – крикнула она, но ничего не изменилось.

– Это Роза Кнудсен из управления полиции, можно мне поговорить с Моной?

– Нет, сегодня утром она попала в центральную больницу.

Роза сдвинула брови, слишком уж кратко и сухо было сказано о таком серьезном событии.

– В больницу? Какая печальная новость. Можно спросить, кто вы?

– Как это типично: мать не рассказывает другим людям, что у нее есть дочь по имени Матильда. Не очень приятно это слышать, правда?

– Простите, я не очень хорошо знаю вашу мать, мы общаемся в основном по работе. У нее что-то не очень серьезное, надеюсь?

– О боже, если у женщины в пятьдесят один год возникает желание завести ребенка, это всегда серьезно и всегда возникают проблемы с сохранением.

Роза представила себе лицо Карла. Для него новость будет ошеломляющей.

– У нее ведь не выкидыш, правда?

– Не знаю. Я в свои тридцать три не очень настроена заполучить сводную сестру или сводного брата, как вы понимаете.

«Я ничего не понимаю, мерзкая фурия», – подумала Роза.

– В каком она отделении? – спросила она.

– Уж во всяком случае не в отделении лечения бесплодия. – Она хрипло рассмеялась. – Да заткнитесь же вы, Людвиг и Гектор, а то я выгоню вас вон.

Мона выглядела бледной, кожа ее казалась просто прозрачной. Ее палата была расположена в самом конце коридора гинекологического отделения центральной больницы.

– Роза, это ты? Как мило с твоей стороны, – сказала она.

Роза отметила оценивающий взгляд, скользнувший по ее фигуре. Но Розе было все равно. Они не виделись два года, и за это время вполне могло набежать двадцать с лишним килограммов на боках. Как такое не заметить?

– Ты в порядке? – спросила Роза.

– Ты имеешь в виду, сохраню ли я ребенка?

Роза кивнула.

– В ближайшие дни станет ясно. Откуда ты узнала, что я здесь? Неужели Матильда позвонила?

– А, ты имеешь в виду свою милую заботливую дочь, которая ласково опекает маленького Людвига и его друзей?

Мона усмехнулась. Значит, кое-какие жизненные силы в ней еще сохранились.

– Нет, я сама позвонила тебе домой, чтобы решить одну психологическую проблему, но сейчас мне не хотелось бы тебя мучить, хотя это довольно срочно.

– Довольно срочно?

– На самом деле это очень срочно.

– Парень, который звонит вам, ты о нем?

Роза кивнула.

Через полчаса заглянула медсестра и сказала, что пациентке пора отдохнуть.

– Еще пять минут, и мы закончим, – сказала Мона и продолжила, обращаясь к Розе: – Теперь я очень хорошо представляю себе этого парня. – Она коснулась пальцем портрета, лежащего на одеяле. – А также атмосферу, в которой жила эта семья, если сын мог убить отца таким зверским способом, а теперь угрожает разделаться с матерью.

– Он психопат или сумасшедший, как ты думаешь?

– Гм, не психопат в обычном понимании, хотя полное отсутствие чувства сострадания может говорить и об этом. Одно то, что он намеревается вредить людям, которых вообще не знает, указывает на патологию. У парня, который живет в собственном мире, может быть много вариантов отклонений. У него, конечно, крыша поехала, но в то же время он контролирует себя, поэтому называть его умалишенным в обычном смысле я бы не стала. Шизофрении, пожалуй, нет, но мания преследования и отсутствие способности к сопереживанию наблюдаются вместе довольно часто и приводят к непредсказуемым поступкам. Современное общество фабрикует много таких людей. Самолюбование и равнодушие к другим людям – беда наших дней.

– Гм, мне кажется, у тебя уже есть теория, Мона. Поделись, пока меня не выгнали.

Мона с трудом приподнялась. Было заметно, что лежание ей не на пользу.

– Послушай! Я могу прийти завтра, если так лучше, Мона. Только скажи.

– Нет-нет, я в порядке. – Она взяла стакан с водой и смочила губы. Потом улыбнулась и положила руку на живот. – Я думаю, все будет хорошо. ДОЛЖНО быть хорошо!

– Рассказать Карлу?

– Не сейчас. Но если это дело затянется, я хотела бы, чтобы он вернулся домой.

– Хорошо.

– Ладно, вернемся к моей теории. Ты права, у меня есть предположение. Подумай, когда самый обыкновенный парень в возрасте двадцати двух лет может использовать выражение «perseverando», то есть «быть упорным»?

– Я думаю, что никогда.

– Вот именно. Если только не иронизирует. Говорит в шутку и при этом чувствует себя совершенно свободным. Ты меня понимаешь?

– Не совсем. Ты хочешь сказать, что это не его выражение?

– Это ЕГО выражение, но не интернат внушил ему это, а родители. Я же говорю, он – единственный ребенок в семье, и его мать или, более вероятно, его отец обращались к нему со множеством требований, и в результате он почувствовал себя ущемленным и возненавидел по этой причине весь мир.

Да, Роза прекрасно знала, о чем идет речь.

– Конечно, все это внушения отца, которые вколачивались в него постоянно: «Держись, мальчик, продолжай, никогда не сдавайся» и прочее дерьмо. Я хорошо понимаю, о чем ты говоришь.

Мона долго молча смотрела на Розу, она догадывалась, о чем та думала. Розе крепко досталось в жизни из-за отца, последствия были фатальными.

Мона тяжело вздохнула:

– Да, думаю, это благословенное слово сначала вбивали в голову отцу, а потом он стал вбивать его в голову своему сыну. Мальчик разочаровал его, потому что не желал жить по закону «perseverando», это перешло в отсутствие взаимного уважения и ненависть между ними. Так я это объясняю.

– Значит, в школе-интернате учился отец?

– Да, думаю, что так и было.

– Но поиски от этого не становятся легче, Мона. Кто он, этот человек? Любой персонаж мужского пола в возрасте от сорока с небольшим и старше, который учился в этой школе. А таких ежегодно может быть двести человек или того больше. Я не выясняла, сколько учеников в течение года посещают эту школу.

– Я знаю, что этим путем идти нельзя, потому что нет времени. Но ты можешь предъявить эту информацию парню.

– Как?

– Вы скажете, что знаете, где учился его отец. В школе-интернате в Багсвэре. И скоро вы установите личность парня. Добавьте, что понимаете, как тяжело было иметь такого отца. Что очень грустно и одиноко в доме без братьев и сестер, которые могли бы стать поддержкой. Вы знаете, что мать никогда его не защищала, когда отец приставал к нему со своими вечными указаниями.

Она еще подумала, потом продолжила:

– Не забудьте сказать, что смягчающим обстоятельством будет явка с повинной, особенно с учетом такого психического террора, которому он подвергался. Он должен немедленно освободить мать и тем самым показать свое желание найти приемлемое решение. Подчеркивайте все время, что у вас нет никакой симпатии к его отцу, который при любом раскладе мерзавец. Может быть, это спасет жизнь матери. А на кого еще он может излить свою злость?

– А как насчет фотографии с жертвой на стене? Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, это его реакция на всеобщее безразличие. Безразличие, которое он встречал и сам проявляет по отношению к окружающим. Он использует его как своего рода оружие. Он хочет поразить им еще большее безразличие, в котором виновато все человечество.

– Вау, – сказала Роза.

– Не исключено также, что жертва двадцать один семнадцать напоминает ему о ком-то, кого он любил. Того, что я сказала, достаточно, чтобы войти с ним в контакт. А если это произойдет, то вы лучше других доведете дело до конца.

– Мы попробуем. Спасибо, Мона. Я могу тебя как-то отблагодарить?

Она кивнула:

– Ты можешь присмотреть за Людвигом? Сделаешь это для меня? Матильда относится к Людвигу так же заботливо, как тигровая акула, эмбрионы которой еще в утробе матери сжирают своих братьев и сестер. Матильда именно такая. Ну, что скажешь?

Роза проглотила комок в горле. Надо было реагировать немедленно, потому что Людвиг – бомба, которая может разнести ее квартиру в пух и прах.

– Ты можешь пожить в моей квартире, Роза.

Роза снова сглотнула. Нет, это перебор.

– Знаешь, Мона, – сказала Роза, а в это время ее мозг раскалялся в поисках выхода, – у меня есть предложение получше. Гордон будет забирать мальчика из школы, у него же он будет и жить.

В качестве платы ей придется переспать с ним раз или два.

43

Хоан

День третий

Хотя все происходило почти беззвучно, утренняя молитва разбудила его. Всегда в одно и то же время. Может быть, именно эта особенность его тюремщиков пугала Хоана больше всего. Абсолютная дисциплина по любым вопросам, касающимся веры. Она управляла их жизнью и мыслями в такой степени, что ему трудно было это понять. Иногда он им даже завидовал. В Барселоне священник, вводивший его в таинства католицизма, не смог приобщить его к тому коллективному началу, которое объединяет истинных католиков.

Сейчас звуки из комнаты по соседству свидетельствовали о прямо противоположном. Общий дух делал их равноправными, давал им надежду на райское существование в следующей жизни, и поэтому жизнь на этой несчастной земле казалась им более терпимой.

Хоан повернулся лицом к парню, в обязанности которого входила смена его памперсов, и попытался как-то выразить свою благодарность, хотя чувство унижения почти не оставляло для этого места.

– Через минуту ты присоединишься к нам, – сказал парень, введя ему положенную дозу. Постоял секунду с закрытыми глазами, потом чихнул. Вынул из кармана бумажный носовой платок, высморкался и ушел.

Хоан подергал клейкую ленту, как это делал бесчисленное количество раз в драгоценные минуты перед тем, как его тело оказывалось парализованным. И каждый раз расстраивался. Теперь не только ладони потеряли чувствительность, но и появилось воспаление на коже.

Через полминуты инъекция сделала свое дело, и голова Хоана склонилась набок. Он чувствовал напряжение в мышцах шеи, но не мог управлять ими.

Свернутые молитвенные коврики лежали вдоль плинтусов. Люди, полностью одетые, стояли в ожидании, когда в большую гостиную берлинской квартиры вошел Галиб в сопровождении Хамида.

– Сегодня у нас будет первая генеральная репетиция. Мы еще не знаем точно, когда состоится само представление, но чем больше мы все вместе репетируем, тем лучше оно пройдет, а ведь мы этого хотим, правда?

Все закивали. Пятна крови на полу очень наглядно напоминали, почему надо действовать сообща.

Открылись двери в столовую, еще две коляски вкатились в середину гостиной.

С тех пор как на пляже в Айя-Напе эти две женщины кричали, когда жертву номер двадцать один семнадцать вытаскивали на берег, они заметно постарели.

Старшая сдала настолько, что рот у нее теперь всегда был открыт и виднелись почерневшие остатки зубов. «Вот так же и я буду выглядеть, если они меня продержат долго», – подумал Хоан, но потом мысленно покачал головой. Какая нелепая мысль, что он будет жить долго. Разве этот фарс не был увертюрой его конца? В этом он нисколько не сомневался.

Он попытался улыбнуться младшей, но не смог. Она выглядела такой беззащитной в своем истрепанном платье, с глазами, полными страха.

«Что же ты увидела, моя девочка?» – только и успел подумать он, как снова с треском открылась одна из многочисленных дверей, которые вели в гостиную.

Послышался скрип колес, и все повернулись к двери, которую открыла швейцарка. Послышался вздох изумления и даже облегчения.

Двое мужчин зааплодировали, когда измученную молодую женщину с продолговатым родимым пятном ввез в гостиную молодой парень, которого Хоан раньше не видел. Хоану показалось, что ему не больше восемнадцати лет. Входя, он беспричинно улыбался, словно не знал, где он. Может быть, бедняга вообще не понимал, с кем он связался?

– Да, наши колясочники в полном комплекте. А это Афиф. Хороший мальчик, хотя немного медлительный. – Галиб тепло улыбнулся.

Что происходит? Он способен испытывать к кому-то человеческие чувства? Это было неожиданно. Их взгляды, направленные друг на друга, были такие понимающие, такие любящие и удивительно далекие от всего, что творилось вокруг.

– Афиф не будет участвовать в нашей подготовке, но он пригодится в самом конце. С виду такой невинный, кому придет в голову, что люди замышляют что-то плохое, если среди них такой мальчик?

В этот момент раздались жалобные стоны, от которых все замерли. Это произошло после того, как женщины увидели друг друга. Хотя третья женщина тоже была парализована, никакие в мире инъекции не могли сдержать душевного волнения, которое вызвало поток слез. Две другие женщины в колясках выглядели так, словно неожиданно обрели забвение всех душевных и физических ран, последнюю радость и утешение, после чего их тела могли быть спокойно преданы смерти.

Жалобные стоны не прекращались, но Галиб проигнорировал их.

– Как вы видите, мы воссоединили семью Заида аль-Асади. Всего у нас четыре человека в колясках, у каждого будет своя миссия. Самая младшая, Ронья аль-Асади, которую мы видим впервые, несколько месяцев составляла компанию Афифу. А коляска, которая была сконструирована специально для этой цели, стояла сзади в нашем автобусе по дороге из Франкфурта.

Несколько человек подошли поближе, один присел на корточки рядом с коричневым ящиком под сиденьем и положил на него руку.

– Это, как уже заметил наш наблюдательный и немного простуженный друг Осман, не совсем обычный аккумулятор для электрической коляски. Ронья ни при каких обстоятельствах не сможет управлять своим креслом, поэтому Афиф подталкивает его сзади. Строго говоря, в этой коляске вообще нет аккумулятора. – Галиб засмеялся. – Афиф, ты можешь пойти в свою комнату, – продолжил он все с той же теплотой в голосе.

Юноша механически похлопал по щеке парализованную Ронью. Похоже, он не совсем отдавал себе отчет в происходящем. Потом он вышел.

– Хамид сможет взорвать содержимое этого ящика дистанционно, и в этом нет ничего нового, – продолжил Галиб. – Новое состоит в том, что взрыв будет из двух частей. Сначала взорвется спинка кресла, а через короткое время – ящик под сиденьем.

Хоан с тревогой посмотрел на двух других женщин в инвалидных креслах. Перед ним сидели мать и две дочери, которые увиделись впервые за очень длительное время. Их первый возглас обозначал облегчение, потому что самая младшая еще жива? Или же слабые звуки, которые они издавали, были скорее выражением неописуемого ужаса?

Хоан еще раз взглянул на младшую. Ее истерзанное сердце билось с такой силой, что даже издали было видно, как на ее шее вибрирует жилка, словно поршень в автомобильном двигателе.

Хамид вышел вперед и встал перед креслом Роньи.

– Посмотрите сюда. Это не будет обычный теракт самоубийц, как, может быть, вы предполагали. Вам не дадут поясов шахидов, и вам не нужно будет взрывать себя ручными гранатами. Мы покажем всему миру, как настоящие джихадисты управляют своей судьбой и демонстрируют отвагу и волю.

Зазвучали арабские реплики, некоторые из присутствующих поклонились Хамиду. Многие со значением переглянулись, а кое-кто посмотрел наверх, подняв указательный палец.

Хамид обернулся к женщине и поднял ее платье. Стало понятно: это бутафорская одежда, скрывавшая настолько отощавшее тело, что оно почти не занимало места в инвалидном кресле.

Затем фигура Хамида закрыла Хоану обзор, и он только слышал какой-то металлический скрежет.

– Вот, – сказал Хамид и обернулся. – Вот оружие, которое скрыто под платьем Роньи.

Он держал в руках короткий автомат.

– Да, я вижу, вы улыбаетесь. И действительно, есть какая-то ирония в том, что мы выбрали дьявольски эффективное оружие израильтян, девятимиллиметровый «микроузи» третьего класса идеален для наших целей. При весе полтора килограмма и длине шестьдесят сантиметров он способен делать сотни выстрелов в минуту с гарантией попадания в цель на расстоянии до ста метров. С этим оружием вам сейчас предстоит хорошенько познакомиться. Те из вас, кто уже овладел этим искусством, помогут остальным.

Хоан опустил взгляд. Ему казалось, что руки у него жутко дрожат, но, когда он посмотрел на них, они были неподвижны.

Хамид прочистил горло:

– Каждый из вас знает, как будет одет, этого я повторять не стану. Кроме того, вам предстоит взять вот это.

Он поднял кожаный мешок, лежавший у стены, и открыл его.

– Это бронежилеты самого лучшего качества, а если посмотреть, какие они тонкие, как легко их спрятать под одеждой, то придется поблагодарить компанию «Энгард» за их лучшую модель. Дизайн настолько хорош, что можно подумать, будто жилет является частью обычного костюма.

Слушатели опять зааплодировали.

– Даже ты, Хоан Айгуадэр, получишь такой же. – Он бросил один из жилетов на пол перед креслом Хоана. – Да, ты очень удивишься. Сейчас мы расскажем тебе, как мы будем тебя использовать. Ты не умрешь в этом теракте. Мы поместим тебя на некотором расстоянии от взрывов, так что ты будешь первым журналистом в мировой истории, который не только окажется свидетелем подготовки теракта, но и будет сидеть в первом ряду партера во время его проведения. Ты должен описать все это, для того чтобы мир не просто увидел лужи крови и куски тел вокруг. Благодаря тебе мир узнает обо всех этапах этого теракта. Ты будешь раздавать интервью и рассказывать, что видел, описывать эти события снова и снова.

Это циничное сообщение оставило в душе Хоана пустоту, и он не знал, чем ее заполнить. Ужас и облегчение в одно и то же время. Он останется жить, сказали они, сердце екнуло, но цена велика: всю оставшуюся жизнь у него перед глазами будут стоять ужасные сцены, отпечатанные в его мозгу. Хоан уже сейчас понимал, что после теракта он никогда не будет тем, кем был раньше. Как жить дальше, пройдя через все это? Ты будешь знать, что через мгновение люди умрут, и потом будешь вынужден смотреть на это, слушать крики, видеть тела людей, разрываемые на куски, – и при этом не иметь возможности вмешаться?

Тем временем Хамид взял телекамеру «Гоу Про», которую только самые высокооплачиваемые журналисты «Орес дель диа» получали для своих репортажей, и прикрепил ее ко лбу Хоана.

– Мило, не правда ли? – сказал он с улыбкой, обращаясь к стоявшим вокруг. – При невинном выражении лица Хоана и его очевидной инвалидности, да еще эта симпатичная маленькая камера на лбу, – все будут смотреть на него с умилением. Вы только подумайте, с каким уважением и трепетом встретят людей, которые возят четырех инвалидов в колясках.

Хамид засмеялся и повернулся к Галибу:

– Осталось еще два жилета. Может, ты расскажешь о нашем сценарии, Галиб?

И снова эта дьявольская улыбка. Хоан был так рассержен и так уязвлен, что хотелось заткнуть уши и исчезнуть.

– Спасибо, Хамид, – сказал Галиб. – Два последних жилета предназначаются для Марвы аль-Асади и ее дочери Неллы. Это традиционные пояса шахидов, которыми управляют дистанционно, но они так хитро устроены, что взрываются по согласованной схеме. Сначала взрывается заряд в спинке кресла Роньи, через сорок секунд детонирует жилет Неллы, а еще через двадцать секунд – Марвы.

Хоана стало мутить. Несмотря на паралич, глаза трех женщин были полны такого ужаса, что Хоан испугался, как бы кто-то из них прямо сейчас не умер от разрыва сердца. Слезы лились рекой, глаза заплыли. Стоны прекратились, сил для них больше не было. Как отвратительно и бессердечно было заставлять их слушать весь этот чудовищный бред.

– Надеюсь, вы понимаете, почему мы так делаем. У каждого из вас будет достаточно времени, чтобы, стреляя, удалиться от инвалидных колясок, и, если все пойдет по плану, многие из вас останутся в живых, возможно даже, вы все. Дорога в рай окажется более долгой, но, если вы доживете до наших следующих акций, честь и слава вам будут еще больше. Ин ша Аллах.

Кто-то зааплодировал. Но тут вышла швейцарка. Она вопросительно посмотрела на Галиба:

– Кто прикроет нас при взрыве бомб, если каждый из нас побежит в свою сторону? Не лучше ли двигаться группой или бежать по отдельности, но в одном направлении?

Галиб одобрительно кивнул:

– Хорошая мысль, но нет. Мы обдумали все сценарии. Риск будет минимальным, когда вы разбежитесь в разные стороны. У нас есть фантастический снайпер, который вас прикроет. Фактически мы его уже использовали один раз, во Франкфурте, и он замечательно продемонстрировал свое искусство. Вы его не знаете и не увидите, но он уже прибыл, и он готов. А если вы думаете, что есть риск его обнаружения до начала акции, то я скажу, что это самый белый из новообращенных, каких вы только видели. Его кличка Капитан, он тренировался в Пакистане, и уже три года, как воюет.

Все как сумасшедшие зааплодировали. Сердце у Хоана стучало, щеки пылали, и кровь пульсировала в омертвевших конечностях так, что они заныли. Хоан желал только, чтобы ему дали передозировку в следующий раз, потому что жить дальше не хотелось.

Насколько более благосклонно обошлась бы с ним судьба, если бы он тогда в Барселонете не обнаружил телевизионщиков.

44

Карл

День третий

Несколько серьезных техников потрошили автобус, который стоял поперек парковки рядом с детской площадкой на Баэрвальдштрассе в Берлине. Все выносилось на асфальт. Сиденья, багажные сетки, химический туалет, большой ящик у заднего окна, огрызки яблок, бумажные салфетки – абсолютно все.

«Мы обязательно найдем что-нибудь, что даст нам материал для дальнейших поисков», – сказал инспектор полиции, но сейчас, несколько часов спустя, так уже не казалось.

В четыре часа ночи Герберта Вебера разбудили в номере гостиницы во Франкфурте сообщением о том, что автобус обнаружен к северу от старого аэропорта Берлин-Темпельхоф и что это несомненно тот самый автобус с подъемником. Прошло не более часа, как коллеги Вебера были уже в пути со всем своим оборудованием, а также сумкой Асада. Еще через двадцать минут Карл, Асад, Вебер и его ближайшие сотрудники проходили контроль безопасности в аэропорту Франкфурта.

Спустя несколько часов вся группа собралась у автобуса, рассматривая вещи, которые, словно после авиакатастрофы, заняли всю правую часть дороги Баэрвальдштрассе, от детской площадки до Урбанштрассе.

– Надо полагать, что они высадили пассажиров в другом месте, а потом шофер приехал сюда, – сказал Вебер.

Карл кивнул:

– Да. Они сделали это намеренно, чтобы мы его нашли, иначе они ни за что не стали бы бросать автобус так открыто и так по-идиотски. Он стоит здесь, чтобы мы подумали, будто вся группа где-то поблизости. В этом районе много мигрантов?

– Есть мигранты, да, – сказал местный инспектор полиции.

– Я думаю, что этот квартал – последнее место, в котором нам надо устраивать поиски. Вспомните, в каком районе они жили во Франкфурте. В таком, где и в голову не придет искать.

Асад поднял брови:

– Карл, с этими людьми никогда не знаешь что и как. Может быть, они все-таки где-то поблизости. Так было во Франкфурте. То есть они могут быть где угодно, лишь бы не пришло в голову искать их там.

Карл посмотрел по сторонам. Довольно тоскливый, но приятный и мирный квартал, открытый, не слишком высокие дома.

– Я не очень хорошо знаю город, – сказал он, и это было весьма мягко сказано.

Для него Берлин был внушающим уважение собранием исторических памятников типа Бранденбургских ворот, КПП «Чарли» и, естественно, местом употребления огромных шницелей и пива.

– Так где мы сейчас? – спросил он инспектора полиции.

Тот неопределенно махнул рукой:

– Мы находимся в Кройцберге, тут много мигрантов, дальше на северо-запад центр Берлина, на востоке Альт-Трептов, потом Панков и Лихтенберг, на юге Нойкёльн, где тоже много мигрантов. Берлин – это джунгли, где жертвы и хищники живут вперемешку. Ясно, что мы приложим все усилия, чтобы найти этих людей, но должен сказать откровенно: шансов мало. Это не просто иголка в стогу сена, это песчинка в пустыне, где скорпионы и змеи готовы в любой момент тебя сожрать. Чтобы разобраться со всем этим, как минимум нужно время, а его-то как раз и нет, насколько я понимаю.

Сообразительный парень.

– А как дела с камерами наблюдения? – спросил Карл.

Тот пожал плечами:

– Посмотри вокруг. Слишком много закоулков, слишком мало камер и слишком мало времени. Может быть, мы что-то найдем в телекамерах магазинов, но и на это уйдет время.

Карл вздохнул:

– А что, если походить по квартирам, поспрашивать, не заметил ли кто-нибудь, откуда приехал автобус?

– Безнадежно, – сказал пессимист Вебер.

– Кто-нибудь пытался разгадать загадку о площади и голубе, который летает низко? – спросил Асад.

– Да, мы этим занимаемся, – сказал инспектор. – Все площади, где много голубей, нами отмечены. Но должен признать: сравнительно с другими крупными городами в Берлине на самом деле не очень много этих птиц.

Карл посмотрел на него вопросительно:

– Как это понимать?

– Да, я тоже удивился. В нашей группе есть парочка орнитологов-любителей, и они говорят, что количество голубей в Берлине за последние двадцать лет сократилось на две трети.

– И сколько же их теперь? – спросил Карл.

– Примерно десять тысяч. Серьезная угроза для них – реновация жилых домов. А также сетки, провода, гвозди на крышах, которые сокращают площадь гнездования.

– Может быть, вы не любите голубей здесь, в Берлине? Слишком много голубиного помета?

Полицейский инспектор вскинул голову:

– Мм, вы интересуетесь моим личным мнением?

– Да, именно так.

– Я ничего не имею против голубей. От них в тысячу раз меньше дерьма, чем от собак. Двадцать тысяч тонн собачьих экскрементов в год для города размером с Берлин – это гораздо хуже.

О черт, как хорошо Карл понимал его. Несколько лет он был участковым и почти ежедневно, к большой досаде своих коллег-полицейских, сидя в участке, писал отчеты под нестерпимую вонь от подошв своих ботинок.

– А еще есть ястребы, в Берлине их очень много, – продолжил полицейский инспектор. – Они тоже сокращают количество голубей.

– Ястребы? – удивился Асад.

– Да, больше ста пар в Берлине. Уникальное явление, надо сказать.

– И ястребы вьют гнезда на деревьях, верно? – сказал Асад. – А можно попросить вашу группу отметить на карте места, где больше всего ястребов в городе.

– Зачем?

– Если бы я был голубем, а рядом гнездились ястребы, я летал бы низко.

«Интересная, но вряд ли перспективная гипотеза», – подумал Карл и посмотрел на Асада, слегка улыбнувшись. Его надо было как-то подбодрить сейчас. Асад сидел на ящике, тщательно изучая карту Берлина. Каждые пять минут он смотрел на часы, словно хотел остановить время.

– Нашли что-нибудь? – крикнул инспектор техникам.

Те покачали головой.

Один из них подошел ближе.

– Ящик, который они прятали за шторкой в конце автобуса, был закрыт пластиковой пленкой. Обнаружен маленький кусочек, который остался в щели, остальное удалено. Мы не можем сказать точно, что было в ящике. Но служебная собака показала наличие взрывчатки.

Если Вебер и удивился, то, во всяком случае, виду не подал.

– Плохо дело, – сказал он. – А что с туалетом?

– Им не пользовались. По-видимому, они обходились туалетами на стоянках.

Вебер кивнул полицейскому инспектору.

– И больше ничего нет на них, верно? Записей видеокамер, покупок по кредитным картам?

Тот покачал головой:

– Нет, во всяком случае, пока нет. Но мы нашли длинные волосы на спинках нескольких сидений в автобусе. Послать их на анализ ДНК, чтобы сравнить с найденными во Франкфурте?

Полицейский инспектор посмотрел на Вебера, тот покачал головой.

– Это ТОЧНО их автобус, значит совпадение гарантировано. Но, честно говоря, что это нам даст в нынешней ситуации? Ладно, пошлите, только ждать результатов мы не будем.

– Вы обследовали территорию вокруг автобуса? Может быть, они что-то нечаянно обронили или выбросили? – спросил Карл.

– Единственное, что мы нашли, – это использованные носовые платки. Кажется, есть еще один под сиденьем, я спрошу у других.

– Хорошо, – сказал Вебер и обвел взглядом двух датчан и своего помощника.

Зазвонил его мобильник.

Вебер долго стоял, приложив телефон к уху и устремив взгляд в небо. Потом прищурился и показал вверх. Карл ничего там не увидел.

– Посмотрите, – сказал Вебер и снова показал на небо, когда разговор был завершен. – Ястреб. – Он засмеялся, потом вспомнил то, что ему только что сообщили. – Наши люди во Франкфурте получили его фотографию.

– Чью?

– Снайпера, который убил наших сотрудников.

– Вот дьявол, значит, у нас есть шанс его остановить, – воскликнул Карл.

Вебер покачал головой:

– Один мужчина, проживающий в многоквартирном доме, сделал снимок со своего балкона за несколько дней до стрельбы. Отчетливо видно лицо того, кто подходит к подъезду с маленьким чемоданом в руке. Увидев это лицо, можно получить шок.

– Это еще почему? – спросил Карл.

– Почему? Во-первых, потому что этот человек – фигура весьма примечательная, а во-вторых, потому что фотограф продал снимок одному коммерческому телеканалу. Так что личность убийцы будет известна всей стране и появится во всех СМИ. Начнется всеобщий переполох.

– Ну отлично! Что может быть лучше?

– Дело в том, что этого человека все знают. Это немец по имени Дитер Бауманн, в прошлом капитан германской армии. В 2007 году был направлен в Афганистан, а через девять месяцев похищен, и очень длительное время о нем ничего не было известно. Потом афганцы потребовали за его освобождение выкуп в размере десяти миллионов евро.

– Попробую угадать, – сказал Асад. – Вы не заплатили.

Вебер кивнул:

– Я думаю, заплатить хотели, и, скорее всего, можно было бы прийти к мирному и более дешевому варианту, но тут выяснилось, что Бауманн как сквозь землю провалился. Считалось, что его казнили, как многих других.

– Поэтому в глазах немцев он стал героем? – предположил Карл.

– В качестве компенсации, если это слово здесь подходит, было организовано торжественное прощание с павшим солдатом. И вот одиннадцать лет спустя он вернулся.

Асад сложил карту города.

– Он радикализовался, такое бывало и раньше. Герой превратился в свою противоположность. Хороший телесюжет. Тут есть проблема.

– Кроме того, что из меня сделают фарш журналисты, что меня не радует, какую проблему видишь ты? – спросил Вебер.

– Возникнет хаос, Галиб уйдет в тень, – ответил Асад. – Если эта история будет развиваться, а это зависит от того, какой следующий ход сделает Галиб, вся Германия будет голову ломать над тем, где находится наш антигерой. Все будут его искать. Ты сказал, что начнется всеобщий переполох, и ты прав. И это полностью совпадает с желанием Галиба. Полиция, люди на улицах, каждый захочет стать тем, кто поймал предателя. Но поверьте мне, прежде чем его поймают, он направит нам свое послание.

– Минуточку, вот еще что, – сказал Вебер. – Мы нашли людей, которые сдали свою квартиру Дитеру Бауманну через квартирную службу. Они утверждают, что упаковка из фольги, в которой были таблетки, не имеет к ним никакого отношения. Это то, что выбросил Бауманн.

– Вот как, немного неосторожно с его стороны, как мне кажется. Или что вы думаете? – сказал Карл.

Вебер покачал головой:

– Очень сомневаюсь. Это были особые таблетки.

Асад и Карл вопросительно посмотрели на него.

– Такие таблетки принимают только тогда, когда человек очень-очень болен. Фактически только тогда, когда ему осталось жить совсем недолго, как мне объяснили.

– Ты хочешь сказать, что он смертельно болен, – констатировал Асад.

– Да, и именно это он хочет рассказать нам.

Они долго смотрели друг на друга.

Итак, был еще один очень опасный человек, которому не надо бороться за то, чтобы остаться жить на этой земле.

Еще один.

– Что ты делаешь, Асад?

Скамейка, на которой он сидел, была холодна как лед. Карл почувствовал это немедленно, сев рядом с ним. В руке Асад держал небольшой блокнот, и две страницы были исписаны какими-то заметками. Другая рука зависла над бумагой, словно он собирался продолжить свои записи.

– Не дашь посмотреть? Может, у меня есть то, что дополнит твои размышления.

Асад уронил блокнот на колени Карла, а сам остался сидеть, устремив взгляд на деревья перед собой.

Карл стал читать. Как он и думал, в блокноте были собраны сведения, которые помогли бы идентифицировать группу террористов раньше, чем те нанесут удар.

Там было написано:

1. Абдул-Азим/Галиб – руководитель.

2. Две известные женщины – Жасмин Кертис, швейцарка, 45 лет, и Беена Лотар, немка, 48 лет.

3. Две коляски, возможно, с бомбами.

4. Марва аль-Асади и Нелла аль-Асади сидят в колясках?

5. Хамид? Нанимал фотографа Синюю Куртку в Мюнхене? Правая рука Галиба?

6. Один из них простужен и, возможно, заразил других?

7. Группа внешне не похожа на фундаменталистов. Пострижены и одеты по-западному?

8. Мы должны найти площадь, где голубь летает низко.

9. Найти площадь, с которой голуби связаны прямо или косвенно?

10. Кто нанял нападавшего в парке Франкфурта? Это был Хамид?

11. Кто нанял автобус? Хамид?

12. Кто снял дом во Франкфурте? Хамид?

13. Почему Дитер Бауманн позволяет себя фотографировать?

14. Мы должны найти помещение, откуда Бауманн сможет стрелять сверху, как это было во Франкфурте?

15. Хоан Айгуадэр, где он?

16. Собственный мобильник Хоана Айгуадэра с GPS? Где он и почему не подает сигналов?

17. Где в городе больше всего ястребов? Это имеет значение?

18.

Оба смотрели на список и размышляли над одним и тем же. Как, черт побери, подобраться к восемнадцатому пункту, чтобы все другие стали ненужными? Задача была не из легких.

– Что думаешь, Асад?

– Думаю, что все эти пункты имеют значение. Но главное для нас сейчас – вычислить место, где они хотят нанести удар. Тогда мы сможем подготовиться, чтобы идентифицировать группу там, где планируется теракт. Поэтому два из этих пунктов важнее всех других. Что ты на это скажешь?

– Ты имеешь в виду восьмой и девятый?

– Да, конечно. Галиб сам указал нам дорогу. «Там, где голубь летает низко», что-то случится. Он толкает нас в эту сторону. И будь то ложный след или истинный, но несущественным он быть не может.

– Минутку. – Карл вынул мобильник. – Приветик, Роза, – сказал он самым веселым голосом, на какой был способен в данной ситуации. – Ну как, поймали самурая?

Такой тон Розе не понравился.

– Речь здесь идет об очень серьезном деле, и можешь меня сколько угодно ругать, но я не желаю быть объектом твоих шуток, понял?

Какого дьявола там у них происходит? Она что, раздолбала его монитор? Заправила служебную машину, которая работает на бензине, дизельным топливом? Поколотила Гордона?

– Положено поздравлять в таких случаях, – продолжила она, – но в данной ситуации это будет некстати. Так вот, я знаю, Карл. Я говорила с Матильдой.

– Что ты знаешь? С какой Матильдой?

– С дочерью Моны, идиот. Она позвонила и рассказала, что у Моны проблемы. Вчера по дороге на работу в управление полиции у нее началось кровотечение.

Взгляд Карла уперся в землю, он сжал в руке телефон. Прошла всего секунда, и он словно рухнул в яму.

– Карл, ты здесь?

– Да-да. Где она? Был выкидыш?

– Нет, но ей нехорошо. Вчера ее положили в центральную больницу, она еще там. Мне кажется, тебе надо возвратиться домой, Карл.

Когда она отсоединилась, он постоял еще немного с телефоном в руке, пытаясь вернуться к действительности.

Как ни странно, последние дни, несмотря на медленное течение событий, его измотали. Карла все время одолевали мрачные мысли, в том числе когда он думал об Асаде. Он по многу раз представлял себе дальнейшее развитие событий. Как постепенно Асад все меньше будет себя контролировать, а желание кровавой расправы будет все расти и расти. И как плохо все может кончиться. Карл боялся того момента, когда сдетонируют бомбы и он станет свидетелем убийства людей. Хотя он уже видел практически все, что может выпасть на долю датского полицейского, он не знал, готов ли к тому, что, возможно, произойдет теперь. Где будет Асад через два дня? Через три? Через четыре?

Будет ли он здесь вообще?

И тут Карл почувствовал, как сжало ему грудь, чего не наблюдалось уже очень давно. Эту боль он тут же узнал и понял, почему она вернулась. Потому что худшим были не проблемы Моны или то, что они потеряют их ребенка, хотя сердце разрывалось при одной только мысли об этом. Худшим было то, что он на мгновение почувствовал колоссальное облегчение от того, что у него появился законный повод уехать из Берлина. Подальше от Асада, от постоянного напряжения, от всего того ужаса, который должен произойти. Как это было подло, и ему стало стыдно. Причем это чувство, вообще-то, не было для него характерно.

Карл не осознавал этого, но рука его разжалась, мобильник упал на землю. Боль в груди достигла максимальной силы, одновременно тело обмякло, и если бы он не спохватился, то рухнул бы на землю.

Собрав всю свою волю, Карл поднял голову и посмотрел на Асада, взгляд которого был полон такого сострадания и понимания, что паника Карла только усилилась, и он опустился на колени.

Асад подхватил его раньше, чем Карл стал заваливаться набок.

– Мне кажется, я понял, что произошло. Значит, тебе надо ехать домой? – спросил он с теплотой в голосе, которой Карл не заслужил.

Карл кивнул. Сделать что-то другое он был не способен.

45

Галиб

День третий

– Нашего гида зовут Линда Шварц, она присоединится к нашей группе на этой станции метро. – Галиб показал место на карте. – У нас есть ее фотография, как видите, это образец арийской внешности. Уверенная в себе, разговорчивая женщина, светловолосая, в этом городе она не будет выделяться. Она от фирмы «Шарлоттенбург Турс», носит форменную одежду с вышитым логотипом и имеет при себе обязательный черный зонтик, который вам все время нужно будет не выпускать из вида.

Он пустил фотографию по рядам слушателей, комментарии были разнообразными. Ее определенно одобрили.

– Да, она поможет нам избежать любопытных взглядов. Кроме того, она сказала, что рада будет познакомиться с нашей группой.

Смех в комнате.

– Она не впервые будет сопровождать группу ортодоксальных иудеев, и наша задача – позаботиться о том, чтобы эта группа стала последней.

Смех усилился.

Он разложил карту города на обеденном столе.

– Ты готов начинать съемку, Хамид? А ты, Беена, подкати Хоана поближе к столу, чтобы он тоже попал на видео. И ему легче будет ориентироваться в нужный момент.

– Когда это будет, Галиб? – спросил кто-то.

– Ты спрашиваешь о том, что определяю не я. Но могу сказать, что все почти готово. Капитан, как я говорил, уже в городе. Он чувствует себя не очень хорошо, но принимает лекарство. Он человек решительный и доведет дело до конца, будьте спокойны. Кроме этого, мы продумали ваш отъезд из города. Предполагается, что оставшиеся в живых соберутся вместе и Хамид увезет вас в безопасное место, где вы займетесь подготовкой дальнейших акций.

– От чего зависит определение того самого момента?

– Заид аль-Асади должен находиться в нужном месте в нужное время.

– А он знает, где нужное место? – спросил кто-то другой.

– Мм, мы ему поможем, не позже чем послезавтра, обещаю. Приступим? – Он обвел взглядом присутствующих и остановился на четверых. – Жасмин и вы трое образуете группу, которая встретит гида у входа в метро, у вас много времени. Делайте вид, что вы только что прилетели из Тель-Авива, задавайте ей любые вопросы, какие придут в голову, о том, что видите. Будьте расслабленными и довольными. Она позаботится о том, чтобы довести вас до парка, а потом вы пойдете дальше, пока не окажетесь на площади.

Затем Галиб повернулся к Фади:

– Тем временем ты подъедешь на автобусе для инвалидов, руководителем будет Беена. После этого ты вместе с Бееной, Османом и Афифом, каждый со своей коляской, въедете на площадь, а когда окажетесь у подхода к монументу, разделитесь на три группы. Первая, состоящая из Беены с Неллой, поднимается по пандусу и въезжает внутрь, вторая, с Фади и Марвой, едет следом, в то время как Осман с Роньей останавливаются в середине пандуса у фундамента башни. В этот момент Афиф заталкивает Хоана вот в этот угол, чтобы они оба были в безопасности.

– Что будет делать гид?

– Она поздоровается с теми, кто везет коляски с женщинами, и войдет внутрь вместе с первой группой. Вы все должны очень внимательно отнестись к своим маскарадным одеждам, чтобы что-нибудь не оторвалось. Особенно мужчины. Проследите, хорошо ли приклеены бороды и правильно ли закреплены пейсы на шляпах. Они не должны закрывать глаза.

Галиб с удовлетворением отметил, что все смеются. Участвовать в этой акции им нравилось больше, чем в войне.

Он повернулся к Жасмин и Беене:

– По дороге к нашей цели каждая из вас будет держаться немного поодаль от вашей группы, но, когда нужно будет разговаривать или решить какую-нибудь практическую проблему, вы должны немедленно подойти.

Он ожидал слабых протестов мужчин, но их не последовало. С разговорной речью у них было слабовато.

– Команду начинать даст Хамид. В этот момент двое из вас будут стоять перед монументом, еще двое – позади монумента. И после того как вы получите оружие из кресла Роньи, держитесь подальше от других колясок, чтобы не создавалось впечатления, что действует единая группа.

Галиб показал на карту.

– И еще одно: внимательно следите, чтобы коляски трех женщин находились здесь, здесь и здесь. Нелла внутри башни, Марва снаружи и Ронья точно здесь. Афиф, который стоит с Хоаном в углу, следит за тем, чтобы его телекамера все время была включена.

Затем слово взял Хамид.

– Когда Марва и Нелла окажутся внутри башни, выбегут Беена и Фади. Фади спрыгнет с пандуса прямо на площадь и начнет стрелять первым, его поддержат Беена и Осман, – сказал он. – Куда каждый из вас должен стрелять, вы помните. Во время стрельбы вы возвращаетесь назад на свои позиции. Это значит, что, когда начнут взрываться бомбы, вы уже покинете опасную зону. Вы должны быть готовы к тому, что в вас будут стрелять охранники и полицейские, но Капитан позаботится о том, чтобы потери были минимальными.

Галиб кивнул:

– Да, мы ведь знаем, что полиция и служба безопасности ищут нас. Они обнаружили автобус, как мы и хотели, и теперь ждут наших действий. Наша задача состоит в том, чтобы они добрались до нас как можно позже, чтобы они не успели подготовиться прежде, чем мы нанесем удар. Отчасти для того и нужен Заид аль-Асади. Чтобы отвлечь их. Если подразделения полиции или охранники появятся здесь, когда мы уже приступим, это станет для них сюрпризом. Чем больше их будет, тем больше взлетит на воздух, тем громче будет шум в прессе.

46

Асад

День третий

Асад, расставшись с Карлом, севшим в такси, уже знал, что он готов на все. Если нужно пожертвовать жизнью, чтобы спасти семью, пусть так и будет. Вся боль, все несчастья, причиной которых он стал, не должны остаться без искупления. Асад не боялся умереть. Но он не хотел умирать в одиночестве, его должен был сопровождать на этом пути Галиб.

Асад сидел в своем номере люкс на пятом этаже гостиницы «Мелиас», устремив взгляд в панорамное окно на мерцающее море огней Берлина. Где-то там в одной из этих маленьких и больших коробочек и комплексов была комната, где находились Марва и Нелла.

Знают ли они, что он жив и ищет их? Ему очень хотелось, чтобы знали. Может быть, это даст им немного надежды?

Он потянул за одеяло, на котором лежали хорошо смазанные детали его оружия в ожидании сборки. Сверху был список вопросов. Уже не менее десяти раз он пробежался по этому списку, и это начинало его тревожить. Если он не найдет ответы на восьмой и девятый пункты о голубях, это будет означать тупик.

Асад был в отчаянии.

Бросался в глаза пустой восемнадцатый пункт. Он представлялся Асаду общим знаменателем для всех других пунктов. Если бы Асад, начиная с этого пункта, стал бы двигаться в обратном направлении по своему списку, то нашел бы в куче спутанных нитей их конец и потом распутал бы весь узел.

Асад посмотрел на часы. Было за полночь. Уже очень давно он не чувствовал себя таким одиноким. Карл был в Копенгагене, Герберт Вебер лежал в номере несколькими этажами выше, возможно продолжая переживать из-за того, как жестоко СМИ обошлись с ним в связи с историей о Дитере Бауманне, перешедшем в другую веру, и убийстве двух его сотрудников во Франкфурте.

Асад потер руками виски. Что же Карл его так подвел? Конечно, Асад понимал его беспокойство, но разве он не мог подождать еще немного? Кто будет теперь его партнером?

Он занялся сборкой оружия, поглядывая на реку Шпрее, которая текла мимо гостиницы через весь город. Они превратились в блеющих овец, танцующих под дудку Галиба, если оказались здесь? Черт возьми!

Асад лег на молитвенный коврик и стал смотреть в потолок. Тишина последних дней истощила его. И если так будет продолжаться, когда произойдет катастрофа, они ничего не смогут сделать.

Он закрыл глаза и стал по очереди обдумывать вопросы, которые приходили в голову. Почему Галиб из всех городов выбрал своей целью Берлин? Только потому, что это крупнейший город страны? Столица, на долю которой выпало так много трудностей? Всемирно известный город, на который СМИ всего мира обратят особое внимание, если там произойдет теракт? Или Галиба связывает с этим городом что-то личное?

Асад покачал головой. Ответ на блюдечке не лежал.

Спустя еще полчаса бесплодного анализа и изучения своего списка он наконец решился и заполнил восемнадцатый пункт: Хамид, по-видимому, нашел нападавшего во Франкфурте, но как? Выясняй.

Завибрировали часы. Звонил мобильник.

– Ты проснулся? – спросил Карл.

Какой типичный для него вопрос. Как могло быть иначе, если он уже взял трубку?

– Нет, я спал, как Золушка, Карл, понятное дело.

– Полагается говорить «как Спящая красавица», Золушка не подходит. Как дела? Есть новости?

– Я чувствую себя так, словно заболел. И возможно, я действительно болен. А как Мона?

– Когда я оказался в больнице, она уже спала, но ей нехорошо. Возможно, она потеряет ребенка, но там делают все, чтобы стабилизировать ситуацию. Слишком рано говорить, чем кончится.

Он замолчал, и не было никакого желания прерывать долгую паузу.

– Да, мне очень жаль, Асад, – продолжил он наконец. – Если будут позитивные сдвиги у Моны завтра или послезавтра, я вернусь, обещаю.

Асад ничего не ответил. Послезавтра – такое далекое будущее, что говорить о нем бессмысленно, возможно, оно и вовсе не случится.

– Я думаю, что ключом является Хамид, – сказал Асад.

– Хамид? Почему он?

– Слишком много пунктов списка связаны с ним, мне так кажется. Как ты сам понял по видео из мюнхенской квартиры, он выглядит совершенно не так, как типичный араб: стриженые волосы, западная одежда. Я думаю, что он постоянно живет в Германии, в отличие от Галиба. Кто-то должен был заботиться, чтобы все шло как по маслу. Аренда автобуса и дома во Франкфурте, сбор группы, надежное размещение в Берлине. И еще я думаю, что это он нашел фотографа в Мюнхене, Мустафу во Франкфурте и обращенного в ислам немецкого капитана, который убил Мустафу.

– Хорошо… – произнес Карл и внезапно остановился, словно хотел сказать что-то еще, но передумал.

– В чем дело? – спросил Асад, подождав с полминуты.

– Ты считаешь, что Хамид мог найти Мустафу, хотя жил во Франкфурте? – В голосе Карла звучало сомнение. – Об этом что-нибудь написано в отчете службы безопасности? Прошло уже более суток после смерти парня, так что сотрудники Вебера, вероятно, накопали что-нибудь, и их отчет стоит почитать.

– Я уже читал его сегодня днем и не стал умнее. Они допросили родителей Мустафы, и, конечно, те ничего не знали о том, как их сын радикализировался и попал в эту историю. Он был самым обычным мальчиком, которого по непонятным причинам заставили сделать то, что он сделал, так они сказали.

– Ну и ну. Вы с таким раньше встречались? Самый обычный мальчик и родители в шоке, ничего не понимают. Мне кажется, тебе надо разбудить Герберта Вебера и выяснить, что еще удалось узнать после этого.

– Если у них появились новые наводки, то люди Вебера, вероятно, уже пошли по этому следу?

– Правильно, Асад. Но ведь люди Вебера не то же самое, что ты, правда?

Опять эта тягостная пауза. Как, черт побери, реагировать на нее? И разве Карл не знает, что лесть от лукавого?

– Что бы ты ни делал, береги себя, Асад. Я позвоню завтра. Спи спокойно!

И Карл положил трубку.

– Нет, я еще не ложился. Спускайся на первый этаж, я сижу в баре. Какого черта я буду спать после всех последних событий?

Голос Герберта Вебера по телефону звучал почти нормально. Но когда Асад нашел его на табурете в баре у окна на улицу, алкогольные пары от него могли бы обезвредить любую инфекцию. Глаза почти закрыты, безо всякой возможности сфокусироваться. Это был человек, который никогда раньше не терял своих сотрудников во время операции.

– Я хотел бы еще раз прочитать рапорт о допросе родителей Мустафы, – сказал Асад.

Вебер покачал головой:

– При себе у меня, сам понимаешь, нет такого документа.

Смех у него был тоненький и казался невероятным для такого крупного человека. Все сидевшие в баре покосились на него.

– А у кого есть?

Вебер поднял палец.

– Одну минуту, – произнес он и лениво порылся в карманах. – Вот, – сказал он как-то в нос и протянул Асаду свой мобильник. – Посмотри в «джимейл», пароль четыре-три-два-один, «допросмустафа».

«Джимейл» и самый распространенный пароль в мире! Этот офицер безопасности руководил расследованием?

– Это не отчет, Асад, а гораздо лучше. Это видеозапись самого допроса. Перешли его на свой адрес, а теперь закажи мне порцию коньяка. Возьми и себе тоже. Тебе, похоже, не помешает.

– Я не пью алкоголь, Герберт, но все равно спасибо.

Он переслал файл и нашел для себя тихий уголок на диване рядом со стойкой портье.

Уже через десять минут ему стало тяжело смотреть. Родители Мустафы были убиты горем. Они рвали на себе одежду и по-арабски призывали своего пророка дать им утешение. Менее двадцати минут тому назад им в дверь позвонили и сообщили о смерти их возлюбленного сына и его поступке. Это было худшим моментом в их жизни.

Асаду захотелось перемотать запись вперед, но у него было впечатление, что полицейские внесли в отчет не все, и поэтому он особенно внимательно вслушивался в слова родителей. Большей частью перевод следовал за их словами, но иногда перебивал их. Было видно, что переводчик привык к своей работе, потому что душевное состояние родителей совсем не задевало его. Когда родители снова и снова восклицали, что любят сына и горюют по нему, он это отбрасывал и говорил только то, что не было сказано раньше. Неудивительно, что люди Вебера тоже не почувствовали к ним сострадания.

Когда подошли к вопросу, с кем Мустафа общался и где мог радикализироваться, мать так затрясла головой, что платок соскользнул на плечи.

– Мустафу никто не радикализировал, – плача сказала она. – Он никому не мог причинить вреда, он никуда не ходил без отца. Он учился в школе и в мечеть ходил только с отцом.

– Мы не понимаем, что произошло, – рыдал отец. – Он был здоровым мальчиком и занимался спортом, как и я. Он был очень-очень сильным и боксировал на высоком уровне, потому что надеялся стать профессионалом. Мы гордимся…

Тут он остановился. Говорить было слишком тяжело.

Он поднялся так резко, что выплеснулся чай из чашек на столе. Через двадцать секунд вернулся, держа в руках серебряный кубок размером с графин для вина.

– Вот! Первый приз в среднем весе. Он победил во всех схватках техническим нокаутом.

Отец вытер слезы и поднес кубок к телекамере. Губы у него дрожали.

– Мустафа всегда знал, как тренироваться, каким должно быть питание. Он был умным добрым мальчиком. О-о-о, что мы наделали?

Его рука немного опустилась, и стала видна надпись, выгравированная на кубке.

Асад остановил запись, вернулся на несколько секунд назад: «Турнир юниоров 2016. Легкий вес, Висбаден – Берлин».

Асад замер.

– Это его первая победа в турнире, а в прошлом году он еще раз победил в Берлине, но только в среднем весе. У нас был такой хороший день – у него, и у меня. – Отец снова разрыдался. Подошла жена и обняла его.

Асад обдумал то, что увидел, потом встал. Поднял руку, чтобы помахать на прощание Веберу, но тот сидел, привалившись к окну и ни на что не реагируя.

Асад вспоминал.

Прошло уже несколько дней после того, как Асад посмотрел видео, снятое Синей Курткой в Мюнхене. Закрыв глаза, он мог вспомнить изображение, которое его одновременно беспокоило и внушало надежду. Сцена была такая. В сумрачной комнате немецкого фотографа Галиб и Хамид вели доверительную беседу. Хамид появился в этой истории впервые. Он производил впечатление решительного человека, к которому Галиб относился явно с большим уважением. В какой-то момент они, несмотря на серьезный тон разговора, засмеялись, на это он обратил внимание уже тогда, а теперь вспомнил почему. Хамид хотел проиллюстрировать что-то в разговоре. Что именно, Асад не расслышал. Хамид вскочил и, пританцовывая, нанес несколько ударов, как профессиональный боксер. Это было неожиданно в середине спокойного разговора, как показалось Асаду. Значит, Хамид – старый боксер? И он познакомился с Мустафой в связи с этим?

Асад вытянул губы трубочкой и сделал выдох. Интуиция подсказывала ему, что этот вопрос надо выяснить немедленно.

Он загуглил в интернете несколько слов и нашел боксерский клуб, который проводил турниры, в которых участвовал Мустафа. Вышел на главную страницу клуба, где обычно дается статистика, фотографии и прочая информация. Но там был только адрес клуба и предложение о скидках при условии, что человек обратится туда до 31 декабря 2015 года. Значит, прошло уже почти три года. Если бы родители Мустафы не упомянули о турнире, который состоялся всего год назад, Асад на основании материалов сайта мог бы решить, что клуб уже закрылся.

А внизу была приписка, что можно позвонить по такому-то номеру и связаться с тренером.

Еще один раз за эту ночь Асад посмотрел на часы. Начало второго, и вряд ли в это время тренер сидит у телефона в ожидании новых членов. Тем не менее он набрал номер и терпеливо дождался автоответчика, который сообщил ему, что клуб открыт все дни недели с одиннадцати часов до двадцати одного.

Тогда он взял самый надежный из своих пистолетов и сунул его за пояс.

На Фридрихштрассе не приходится ждать такси больше нескольких секунд, но шофер, услышав адрес, призадумался.

– Это очень сомнительный район, – сказал он и включил зажигание. – Очень сомнительный… – повторил он и больше не произнес ни слова, пока они не подъехали и не остановились у тротуара.

Шофер оказался прав. Место было мрачное. Асад видел что-то похожее в Литве. Само здание когда-то до войны было величественным вокзалом, рядом железнодорожная линия, но сейчас вокруг валялись только горы мусора, а проржавевшая стальная ограда давно рухнула.

– Ты уверен, что адрес правильный? – спросил шофер.

Асад посмотрел вверх на висевшую над входной дверью вывеску с огромными боксерскими перчатками и надписью: «Берлинская академия бокса».

– Да, это здесь. Ты получишь пятьдесят евро, если подождешь меня четверть часа.

– Мне очень жаль, – сказал шофер и взял только ранее оговоренную сумму.

Асад остался в темноте один.

Дверь явно была когда-то главным входом в официальное учреждение давних времен. Правда, теперь уже без латунной ручки, которая, конечно, перекочевала на блошиный рынок, но материалом, из которого когда-то изготовили дверь, был дуб.

Асад пару раз постучал. И поскольку никто, как и ожидалось, не открыл, обошел здание и попал к остаткам узкого перрона, примыкавшего к зданию с обратной стороны. Асад снова постучал, на этот раз в окно. На всякий случай покричал, есть ли кто-нибудь внутри. По-прежнему тишина.

Тогда он прижался носом к грязному стеклу и посмотрел внутрь большого темного помещения, которое когда-то, конечно, было залом ожидания, но теперь по всем правилам оборудовано как зал для тренировок, включая боксерский ринг и даже сидячие места для по меньшей мере пятидесяти зрителей.

Если бы Герберт Вебер был в лучшей форме, Асад позвонил бы ему и попросил дать информацию, не был ли этот клуб когда-либо раньше в поле зрения властей. Асад покачал головой: сейчас такой звонок вряд ли привел бы к чему-то конструктивному.

И что ему теперь делать? Раньше уже бывали случаи, когда клубы такого рода служили прикрытием для противоправной деятельности. Они притягивали молодых мужчин из общественных слоев, которым было за что бороться: чернокожие бедняки в США, нищие латиноамериканцы в Южной Америке, бедные мигранты в Европе. Ничего странного, что боксерские подиумы в мире чаще всего заняты людьми с темным цветом кожи. Посмотрев на потрепанные афиши боксерских поединков, приклеенные к задней стене, он понял, что и это место не исключение.

Асад задумался. Чем он рискует, если проникнет внутрь? Сработает сигнализация? Явится полиция, задержит его и предъявит обвинение в незаконном проникновении в помещение? Вебер легко добьется отмены такого обвинения.

Асад нашел с задней стороны дверь попроще с облезлой краской, где в фанерных вставках были трещины. Отошел на пару шагов и с разбега ударил ногой по нижней части, так что стекла в окнах задрожали. Потом подождал немного, оглянулся и пнул снова. Фанера треснула, вывалилась прокладка.

После нескольких пинков отверстие стало достаточно широким, чтобы он смог пролезть.

Асад нашел выключатель на колонне в центре зала и зажег лампы. Немного помигав, они залили помещение таким белым и холодным светом, что, казалось, лучшего места, чтобы выбивать признания на допросах, не подобрать.

Его целью было найти подтверждение того, что здесь бывал Хамид.

После тяжелого жесткого боя Хамиду, конечно, не составило бы труда подойти к победителю, похлопать его по спине и предложить небольшое вознаграждение. Сколько молодых парней во всем мире было завербовано с добрыми словами и чашкой дымящегося чая со сладкой лепешкой? Почему то же самое не могло произойти и с Мустафой, если вспомнить его печальную кончину? Ну да, если круг его общения и в самом деле был так узок, как утверждали родители, то Асад нисколько не удивился бы, выяснив, что Мустафа на последнем турнире встретил человека, который рассказал ему все о загнивании Запада и напомнил о его долге защищать свою веру.

И чем больше Асад думал, тем больше убеждался в том, что этим человеком был Хамид.

Несколько помещений примыкало к большому залу. Пара-тройка затхлых раздевалок, и в одной из них что-то вроде массажного стола, маленькая кухня с кофеваркой, чайником, посудой и множеством полок с разнообразными чаями и сладостями в прозрачных банках.

«Должна же где-то быть комната администрации, возможно, она наверху», – подумал Асад и заметил узкую лестницу в виде спирали, которая поднималась на второй этаж.

Он прошел полпути, когда наверху загорелся свет, упавший на верхние ступеньки лестницы.

Рука Асада автоматически потянулась к пистолету, когда он поднялся на последние ступени. Несколько секунд он размышлял над тем, не сработал ли какой-то датчик, но человеческая фигура на верхней площадке опровергла это предположение. Без всякого предупреждения человек ударил Асада в челюсть, так что тот полетел спиной вперед по лестнице и как мешок рухнул на пол.

– Ты кто? – крикнул человек, встав над ним.

Большого роста, метр девяносто – не меньше, потный. Возможно, он сладко спал и Асад разбудил его. Во всяком случае, стоял он в нижнем белье.

– Вот это тебе не поможет, – сказал он и показал на пистолет Асада, лежавший на полу метрах в четырех-пяти от них.

Асад помассировал затылок и приподнялся.

– Ты спрашиваешь, кто я? Я последний из тех в этом городе, кому надо мешать, – сказал он. – Мне очень жаль, что пришлось совершить взлом, я заплачу за эту дверь. А ты что же, не слышал, как я стучал и кричал?

– Зачем ты пришел? Здесь нечего украсть, – сказал он и так крепко тряхнул Асада за ворот, что чуть шею не сломал.

Асад схватил человека за запястье, чтобы высвободиться.

– Где живет Хамид? – с трудом произнес он.

Лицо гиганта перекосилось.

– Здесь бывают разные люди с именем Хамид.

– Он приходит сюда не тренироваться. Ему около пятидесяти, коротко стриженный, волосы с проседью.

Хватка стала сильнее.

– Ты имеешь в виду вон того?

Он кивнул в сторону афиши на боковой стене, где два боксера смотрели друг на друга без признаков влюбленности: «Чемпионат в полутяжелом весе, 1993 год. Хамид Алван против Омара Джадида» – и дата боя.

Асад засомневался. Отчетливой мюнхенскую видеозапись назвать было нельзя, кроме того, опознать человека по афише, которой двадцать пять лет, Асад тоже не смог бы наверняка.

– Думаю, это он, – тем не менее сказал Асад.

Гигант снова его ударил, и Асад отлетел к судейскому столу. Удар был точным и болезненным, нанесенным классным в прошлом боксером. Хороший замах, накачанные бицепсы и ноги, но и явные признаки возраста и последствий тяжелого спорта в виде сломанного носа, набрякших век и складок на животе.

– Пожалуйста, не повторяй, – сказал он, стирая кровь с верхней губы. – Я тебя спрашиваю. У Хамида Алвана, который вон там на афише, настоящая фамилия?

Тяжеловес приготовился нанести следующий удар. Отсутствие уважения в этих кругах наказывалось незамедлительно.

– Стоп, – сказал Асад, выдвигая вперед руку в качестве самозащиты. – Я не хочу навредить тебе. Просто ответь. Алван – его настоящая фамилия?

– Ты сказал: навредить МНЕ? – Он не поверил своим ушам. – Я убью тебя, вошь ничтожная. Незачем приходить сюда и…

Асад нанес ребром ладони удар по его шее, и тот отшатнулся. Этого было достаточно для того, чтобы Асад нанес два удара в промежность и закончил третий акт еще одним ударом по шее. Через две секунды гигант со стоном рухнул на пол.

Асад поднял пистолет и спрятал за пояс. Его противник большой горой лежал на полу, схватившись обеими руками за шею, и едва дышал. Вид грузного тела в сто двадцать пять килограммов в белом нижнем белье, на полу, с глазами, широко раскрытыми от тревоги и страха, вызвал у него досаду. Он пришел сюда не для того, чтобы смотреть на это.

– Алван – его настоящая фамилия? – еще раз спросил Асад.

Гигант попытался ответить, но не смог.

– Это твое жилье? Ты живешь здесь наверху? – спросил он, ответа по-прежнему не было.

Асад вышел на кухню за водой. Даже если придется поливать его маслом, он добьется ответа.

Гигант осторожно пил, глядя Асаду прямо в глаза. Ясно, что он еще не отошел от шока. Асад чувствовал к нему почти сострадание.

– Алван – его настоящая фамилия? – спросил он в четвертый раз.

Гигант закрыл глаза.

– Он меня убьет. Придет и сожжет всю шарагу, – прозвучал сиплый голос.

Итак, он ответил. Асад с облегчением выдохнул.

– У тебя есть картотека тех, кто сюда ходит?

Он медлил слишком долго, потом покачал головой.

Асад вынул мобильник и позвонил Веберу.

Может быть, такого рода сцена поможет руководителю следственной группы немного прийти в себя?

Они явились впятером. Значит, Вебер понял намек. От него еще несло спиртным, но он был на удивление внимательным и собранным.

– Мы его заберем и допросим, – сказал он и кивнул своим людям. Потом осмотрелся. – А чем ты тут занимался?

Асад пожал плечами:

– Нажал на дверь, она и развалилась. Я заплачу. Уже пообещал это нашему старому другу.

Вебер покачал головой, но, похоже, слишком резко и тут же схватился за виски.

47

Александр

День второй

Каждый раз, когда мать стонала под клейкой лентой, Александр сбивался. Важные миллисекунды превращались в секунды, и его обычная молниеносная реакция раз за разом не срабатывала. Никогда еще с тех пор, как он перестал быть начинающим игроком, он не делал так много ошибок. Если так пойдет и дальше, он растеряет все свое мастерство.

– Я убью тебя немедленно, если ты не заткнешься, – сказал он и сразу же пожалел об этом. Разве он не пообещал ей, что не станет ее убивать до конца игры? А ведь оставалось еще девять раундов.

Он развернул конторский стул, на котором она сидела, и посмотрел ей прямо в глаза. Какое наслаждение видеть ее страх и покорность.

– Давай изменим наши правила? Если я быстро выиграю раунд, то ты еще немного поживешь, договорились? Может быть, это заставит тебя заткнуться?

Клейкая лента у рта заколебалась. Неужели она не поняла то, что он только что сказал? Но она продолжала двигаться на стуле взад и вперед, как будто у нее было недержание.

Александр мысленно слал проклятия. Ну какое ему дело до того, что она надует в штаны?

Потом она сделала то, чего Александр не видел с тех пор, как отец всерьез выпорол его. Она заплакала, из носа потекло, а сдавленные стоны стали громче.

И в середине этой неаппетитной сцены в его памяти вдруг выплыло воспоминание, которое он, казалось, давно уже вытравил из своего сознания. Он вспомнил, что ее жалобные мольбы были предназначены тогда для его защиты. Она схватила отца за рубашку, чтобы остановить его. Это было в последний раз, когда она встала на сторону сына, а потом мать безоговорочно соглашалась со всеми капризами и выпадами мужа.

Как бы то ни было, тогда она заплакала, и сейчас это повторилось. Она боялась, она была одна и, видимо, о многом сожалела. Этого недостаточно, но все-таки.

Александр задумался. Мать знала, что ей предстоит умереть, тем не менее заботилась о том, чтобы не обмочиться. Это было по-человечески трогательно.

– Обещаешь, что дашь мне возможность поиграть, если я тебе разрешу? – сказал он.

Она усиленно закивала.

– Дверь не запирай, иначе я ее сломаю. Понимаешь, что я говорю?

Она снова кивнула.

Он положил меч на плечо и подкатил офисный стул к двери туалета, снял ленту с рук и ног, но оставил на губах.

Он отступил назад и показал меч, чтобы она не вздумала сопротивляться.

– Иди и делай свои дела, – сказал он, – и без выкрутасов!

Она кивнула и исчезла за дверью. Там пожурчало, потом наступила тишина, значит были еще и другие дела.

Александр терпеливо ждал, но вдруг заметил, что кружок на ручке двери стал не зеленым, а красным.

– Эй! – крикнул он. – Я сказал, чтобы ты дверь не запирала. Теперь тебе же самой будет хуже.

Он пнул несколько раз по двери. Из туалета тем временем раздавался громкий тревожный треск. И когда дверь наконец поддалась и с грохотом стукнулась о стену, она уже стояла у окна со свинцовым обрамлением стекла, без клейкой ленты вокруг рта, держа поднятое над головой тяжелое сиденье унитаза.

В ту же секунду, как сиденье разбило стекло, она изо всех сил стала звать на помощь.

Это прекратилось, когда Александр повернул меч и нанес обитой кожей рукояткой меча удар ей по затылку. Она упала, потеряв сознание.

«Убить ее сейчас?» – подумал он и потащил мать в комнату.

Потом постоял, обдумывая следующий шаг, но тут через разбитое окно туалета он услышал крик. Кто-то спрашивал, не случилось ли чего-нибудь.

Впервые за очень длительный период жизнь за пределами дома стала для Александра реальностью. Неужели его матери удалось спутать ему карты?

Он бросил быстрый взгляд на нее и убедился, что она придет в себя не скоро.

Отложил меч, вышел в прихожую и открыл дверь.

Воздух на улице был холодным и свежим. Когда Александр стал затворником, был конец лета, а теперь приближалась зима. Листва опала, все живое перед домом отцвело и завяло. Даже лужайка поблекла, и на пожухлой траве лежало раскрытое сиденье унитаза, а в нескольких метрах от него на тротуаре стояла вечно сующая свой нос куда не надо их тощая соседка из дома напротив и пялилась на этот неприличный предмет, древняя псина рядом тянула ее за поводок.

Его отношение к ней всегда было холодным, но в этот раз он решил сменить привычный тон.

– Да, наверное, я слишком разволновался, – сказал он и поднял с земли сиденье. – Расстроился из-за того, что не смог поступить куда хотел.

Она вскинула брови:

– Мм, а почему твоя мама звала на помощь?

Он постарался выглядеть удивленным:

– Мама? Ее нет дома, это я раскричался. Сам не понимаю, почему я стал звать на помощь. Я так расстроился.

– Неправда, Александр, – сказала она и подошла к открытой двери. – Я поздоровалась с твоей мамой, когда она вернулась. И она никуда за это время не выходила, я это точно знаю.

Александр покрылся испариной. Неужели эта ведьма все время тут шпионила? Ей что, больше нечего делать?

Соседка встала, уперев руки в бока.

– Мне надо поговорить с ней, посмотреть, все ли в порядке. А если ты будешь противиться, я позвоню в полицию, можешь в этом не сомневаться.

– Дома ее нет. Пожалуйста, звоните куда хотите. Нам нечего скрывать.

Она сделала шаг и резко остановилась, было видно, что она не успокоится.

– Учти, скоро к тебе придут из полиции. Я тебе это гарантирую.

Александр сдался. Она сама лезла на рожон.

– Зайдите и посмотрите сами, – сказал он и отступил, пропуская ее вперед.

Дойдя до порога, она с недоверием обернулась.

– Дверь должна быть открытой. Понятно, Александр?

Он кивнул и, когда она вошла в прихожую с собакой на поводке, поднял сиденье унитаза и нанес ей по затылку такой силы удар, что соседка, не издав ни единого звука, рухнула на пол, выпустив поводок.

Зверюга инстинктивно отскочила, а когда Александр попытался схватить поводок, совершенно осатанела. В один прыжок достигла открытой двери и вырвалась на свободу, встала на дорожке, поджав хвост, и испуганно смотрела на него, пока он ласково подзывал ее.

Александр попытался вспомнить кличку мерзкого зверя. Бесполезно. Тогда он снова стал мягко подзывать собаку, но она повернулась и убежала, волоча сзади поводок.

Он следил за ней, пока она не исчезла между вилл на другой стороне дороги. Если псина умная, то когда-нибудь она наверняка вернется сюда в поисках хозяйки.

И вот тогда он попробует ее убить.

В доме ему пришлось довольно долго повозиться с женщинами, их следовало связать. Тощая соседка что-то бормотала, но была практически без сознания, когда он обматывал ей голову лентой, а потом закрепил у ножки кровати с руками за спиной. Мать, напротив, очнулась, так что пора было взгромоздить ее на офисный стул и зафиксировать лентой, как раньше.

– Мне будут звонить с работы, – простонала она, когда все вспомнила.

Александр ничего не ответил. Но, не обращая внимания на ее протесты, заклеил лентой рот особенно тщательно. Если кто-то удивится разбитому окну и позвонит в дверь, то из его комнаты не должно раздаваться никаких звуков.

– Вот так, – сказал он десять минут спустя. – Пока суд да дело, можете провести время в приятном обществе. И еще, мама, я надеюсь, ты сделала все, что надо, в туалете, потому что больше ты туда не пойдешь.

Он уселся перед компьютером. В течение получаса Александр действовал очень решительно, так же как и его воины в игре. Казалось, он соединился с ними в одно целое.

– И еще, – сказал он, нажав на клавишу «Ввод». – Я позвонил на твою работу. Сказал, что твоя сестра очень больна и ты уехала в Хорсенс ухаживать за ней. Надеюсь, тебя это устроит! Они ответили, что будут рады, когда ты вернешься. – Он хихикнул. – Я сказал, что тоже буду рад.

Старая женщина, лежавшая на полу, стала проявлять признаки жизни. Она была такой тонкой и тщедушной, приходилось только удивляться, что она пришла в себя так быстро. «Некоторые, значит, повыносливее других», – подумал он и почувствовал некоторое уважение к ней.

Ее взгляд скользнул по комнате, а когда она заметила в углу его мать и убийственный меч, который лежал прямо перед ее лицом, можно было понять, что, несмотря на наличие компаньонки, ей стало не по себе.

Александр улыбнулся, потому что у нее были для этого все основания. За то время, что они жили на этой улице, он ни разу не видел, чтобы к ней кто-то приходил.

Значит, никто не будет по ней скучать.

Прошло несколько часов. Удача не всегда была на его стороне. Последние раунды дались ему особенно тяжело. Он уже почти добрался до нужного числа, как вдруг все вернулось обратно, и теперь ему придется сражаться всю ночь и потом еще неизвестно сколько времени.

Александр встал и потянулся, представив себе события грядущего дня. Убив двух женщин, он положит меч на плечо, выйдет в коридор, где наденет самое длинное пальто отца. После того как он запрет за собой дверь, может произойти все что угодно. Он решил не одеваться вызывающе, хотя когда-то у него была мечта завоевать город в облике мстителя в черном одеянии ниндзя. Как сногсшибательно он выглядел бы с окровавленным мечом в руках, но ведь в этом случае люди сразу начнут разбегаться во все стороны. Нет, шум – это последнее, чего он желал. Убив несколько человек, он спрячет меч под полой и двинется на следующую тихую улицу или в переулок, чтобы продолжить свой рейд.

Александр посмотрел на мертвую женщину на стене.

– Перед уходом я напишу, что делаю это ради тебя, – сказал он. – Уверен, что мир в этом случае никогда тебя не забудет. – Он улыбнулся. – И меня тоже не забудет.

Он заметил, что мать пытается развернуть свой стул так, чтобы он увидел ее умоляющие глаза, но стул клейкой лентой был прикреплен к столу, и все ее попытки остались безуспешными.

Александр сел, убрал громкий звук и надел наушники. В течение нескольких часов ему предстоит упорно трудиться, поэтому он задействовал все ресурсы. Несмотря на это, в следующие десять минут он был убит в самом начале всех раундов.

Александр швырнул наушники в стену. Вообще-то, ему всегда было сложно играть, когда он сидел в наушниках. Почему же он решил, что сейчас все будет по-другому? Может быть, чего-то он не учел? Или это наказание за его неосмотрительность, когда его матери чуть не удалось вырваться? Нужно включить интуицию, что всегда было его сильной стороной в игре.

Он улыбнулся. В конечном счете его последние неудачи вызваны нетерпением, ведь он почти дошел до цели. Надо лишь убавить обороты и вернуть контроль над пульсом, и тогда все будет хорошо.

Александр посмотрел на женщину, лежавшую на полу. Для нее он всегда был куском дерьма, о чем ему было известно, но теперь он ей покажет, каков он на самом деле.

Александр взял мобильник, заменил одноразовую карту и позвонил.

Посмотрел на часы. Еще нет и пяти вечера, в отделе кто-то должен быть. Но на этот раз трубку не брали довольно долго.

– Роза Кнудсен, – прозвучал, к его досаде, женский голос. – Это опять ты, Тосиро? Далеко продвинулся? – спросила она.

– Близко к концу, – сказал Александр, – очень близко! – Он включил громкую связь и кивнул соседке на полу, чтобы та тоже слушала.

– Ладно, – сказала женщина-полицейский без признаков волнения. – У меня кое-что есть для тебя. Тебе интересно?

– Почем мне знать? – ответил он. Но ему было интересно.

– Звук стал другим, ты что, включил громкую связь?

– Да, тут у меня парочка гостей, которым полезно будет послушать.

– Гостей? – Похоже, она удивилась, на что он и рассчитывал.

– Да, две женщины ожидают выхода на эшафот. Моя мать и ведьма-соседка.

– Звучит нехорошо. Что случилось?

– Она меня побеспокоила.

– Побеспокоила? Пришла в гости к твоим родителям?

– Нет, просто побеспокоила.

– Что она сделала тебе, Тосиро? Ты ведь не причинишь ей вреда, правда?

– Это мое дело.

Он встретился взглядом с ведьмой. Какое удовольствие смотреть на нее в таком виде.

– И перестань действовать мне на нервы, – продолжил он. – Иди дальше по тексту. Что мне интересно? Не твои дурацкие вопросы, во всяком случае.

– Не очень уж ты разговорчивый, Тосиро. Мне жаль. Но я расскажу тебе кое-что, о чем ты совсем не знаешь.

– Есть очень много вещей, о которых я не знаю и знать не желаю.

Она засмеялась, он на это не рассчитывал.

– Ты прочитал еще что-нибудь о женщине, которая висит у тебя на стене? Ты знаешь, что ее зовут Лели Кабаби?

Он не ответил. Конечно, он это знал. В последние несколько дней об этом писали все, но ему было до лампочки, как ее звали. Имя – это ничто, этикетка, которую родители прилепили на человека, сделав за него выбор, когда он сам ничего не мог решать.

– Здесь, в отделе управления полиции, мы глубоко погрузились в это дело. Ты знаешь об этом?

– Погрузились?! Но ведь это я позаботился о том, чтобы вы туда погрузились.

Издевательские нотки ее смеха были теперь очень заметны, это ему не понравилось.

– Я хочу говорить с другим фараоном. Ты меня раздражаешь.

– Послушай меня, Тосиро. Он присматривает за мальчиком по имени Людвиг, мир ведь должен жить дальше, правда? Позволь, я продолжу. Нет, мы занимаемся этим делом не из-за тебя, а потому что Лели Кабаби была второй матерью одного из наших лучших людей в отделе «Q». Ты наверняка что-то читал о нем. Его зовут Асад, но в некоторых газетах его называют теперь Заидом. Это имя он получил при рождении. Асад работает над этим делом, для него это очень личное дело, гораздо более важное, чем для тебя. Что скажешь?

– Ты битком набита дерьмом, вот что я скажу.

– Перестань. Я не думала, что ты можешь так выражаться, Тосиро. Где ты этому научился?

– А разве учатся этому в каком-то определенном месте? Я говорю, что ты несешь вздор.

– Я хотела бы, чтобы это был вздор. Но человек, который убил Лели, похитил жену и дочерей Асада. Наверное, ты читал об этом.

– Хочу, чтобы ты знала: меня это совсем не трогает. А все, что связано с Асадом, которого раньше звали Заид, вообще шито белыми нитками. Ты это сама понимаешь, правда? Вы хотите сказать, что прошли путь от «А» до «Я». Но должен сообщить тебе, что я предпочитаю обратный вариант.

– Я что-то не понимаю? Ты предпочитаешь «А» вместо «Я»? Это опять какие-то символы, Тосиро Логан? Я думала, что тебе больше нравится не начало, а отвратительный конец. Так как же мне тебя понимать?

– «А» не имеет отношения к началу. Ведь «А» – это «Я» и есть. Что ты хочешь сказать мне своей лживой историей? Вот сейчас я сяду к компьютеру и выиграю последние раунды, и ты со мной ничего не сделаешь.

На этот раз пришел его черед посмеяться.

– Подожди, Тосиро. Асад находится сейчас в Берлине, там же, где и убийца Лели Кабаби. Он рискует своей жизнью, чтобы отомстить за Лели и страшное зло, которое выпало на долю его семьи. Ты должен проявить к этому уважение, Тосиро.

Уважение. Что она знает об этом?

Он посмотрел на часы. Она тянет время?

– Я слышу там какой-то шум. Что это, Тосиро?

Он покачал головой. Женщины не издали ни звука, они были слишком слабы.

– Это собака? У тебя есть собака, Тосиро?

Он повернул голову к выходу. И правда, зверюга лаяла, стоя на улице. Как он этого не заметил?

– Есть ли у меня собака? Я ненавижу собак, тебе послышалось. Нет здесь никаких собак.

– Она на улице? У тебя открыто окно, Тосиро?

Александр посмотрел на женщину на полу. Какого дьявола появилась эта собака и что с ней делать? Ее ведь ни за что не поймаешь.

– У вас есть сад, Тосиро? Где ты живешь? Это приятный домик и никто не заметит, если отец и мать не выходят, так? А не поездить ли нам по таким улицам, не порасспрашивать ли соседей. Может, они знают такого парнишку, как ты? Повесить твой портрет повсюду, как ты думаешь? Этим мы можем заняться прямо сейчас.

Его прошиб пот. Секундная стрелка бежала стремительно. Хотя он и был уверен, что его не найдут, Александр решил, что разговор затянулся.

– Это последнее, что вы слышите от меня, – произнес он. – Привет фараону. Скажи, что против меня у него нет никаких шансов. Пока!

Он положил трубку и снова посмотрел на женщину, лежавшую на полу.

– Да, меня они найти не смогут. Для вас это плохо. Неужели трудно было понять, что не надо лезть в чужие дела? Curiosity killed the cat[54], как говорится. Но ты, наверное, совсем не понимаешь по-английски?

48

Асад

День второй

– Что вы с ним сделали?

Боксер, которого привели в участок, выглядел так, словно он долго плакал. Асад много раз видел взрослых людей в таком виде, но только не бывшего боксера из Берлинской академии бокса.

Несколько помятый, но на удивление бодрый и трезвый Вебер пожал плечами:

– Если ты имеешь в виду ссадины и синяки, то он получил их от тебя, Асад. Мы его пальцем не тронули.

– Да, но у него такой вид, будто ему вынесли смертный приговор, который через минуту будет приведен в исполнение.

Вебер задумчиво погладил свой воротничок. Почему у него такой вид, словно Асад попал в самую точку?

– Гм. Это верно, он боится за свою жизнь. Мы пообещали подержать его здесь в участке до конца событий.

– Что он вам рассказал?

– Фамилия Хамида, возможно, не Алван. Не исключено, что это лишь псевдоним, под которым тот боксировал, он так считает. Ему также известно, куда Хамид часто заходил выпить чая в то время, когда занимался боксом. Кафе все еще существует, мы планируем нанести туда визит. И он уверяет: если Хамид узнает, что проболтался именно он, то и ему, и его боксерскому клубу крышка.

Вот уж в этом Асад нисколько не сомневался.

– А вы можете подтвердить мое предположение, что мы вышли на нужного нам Хамида?

Вебер и все вокруг дружно закивали.

У Асада перехватило дыхание. Наконец-то!

– И он уверен, что именно Хамид завербовал Мустафу во Франкфурте?

– Он говорит, что часто видел, как Хамид неожиданно приходил в клуб, а после боев почти всегда доверительно разговаривал с молодыми боксерами. Он слышал также, что некоторые боксеры, участвовавшие в боях, потом уезжали в Сирию.

– Почему же он давно не заявил в полицию, если подозревал, что в его клубе происходит что-то незаконное?

– По той же причине, почему на него пришлось крепко надавить, прежде чем он раскололся.

– Назови мне это кафе, Вебер.

– Нет, не могу. Ты не должен идти туда в одиночку, Асад. Слишком многое стоит на кону. Речь идет не только о твоей семье, но и о жизни и безопасности многих других людей.

Асад попытался сделать вид, что это его не задело, но какой в этом толк в данной ситуации?

– Если бы минувшей ночью я не проник в боксерский клуб, мы не сдвинулись бы с мертвой точки. А ты в это время валялся в своем номере в стельку пьяный. Так что лучше скажи, о каком кафе идет речь!

И что, Вебера это задело? Асад ничего подобного не заметил.

– Нет, мы поедем туда вместе. Наша группа захвата ворвется внутрь и арестует хозяев кафе. Это единственный способ. Если же ты пойдешь один, то не только ты рискуешь своей жизнью, но и мы рискуем потерять последнюю возможность приблизиться к их банде.

– Группа захвата? Вот уж точно плохая идея, Вебер. Если вы сделаете это, никто вам ничего не скажет. И мы никуда не продвинемся, это уж точно. А время идет.

Кафе было расположено на противоположной стороне улицы, вокруг стояли многоэтажные дома. День только начинался, автомобилей, среди которых можно было бы затеряться, практически не было. Асад остался недоволен.

– Вы подъехали слишком близко, Вебер. Они могут обратить внимание на ваши машины. Такие черные «ауди» всегда предвещают неприятности в этом квартале.

Тут Вебер завелся:

– Мы должны иметь возможность видеть, что происходит внутри, вот и все. А иначе мы отправимся туда вместе с тобой. У тебя будет ровно пять минут, потом входим мы.

Асад покачал головой и вышел из машины. Дискуссия и так слишком затянулась.

– А вот эту штуку, кстати, лучше бы тебе оставить здесь! Она все равно не пригодится. – Вебер махнул рукой в сторону пистолета, который выпирал у Асада из-под одежды.

Асад проигнорировал это замечание и перешел улицу.

Снаружи кафе не выглядело особенно изысканным, обычная комбинация спортивного бара и кальянной с крохотными окнами и крыльцом, с которого давно не сметали мусор. Висела реклама безалкогольных напитков и телевизора с большим экраном в семьдесят дюймов, по которому можно посмотреть матчи Бундеслиги, испанской Ла Лиги и так далее, а также кальянов по цене от пяти до восьми евро в зависимости от времени суток.

Внутреннее обустройство соответствовало внешнему виду с той лишь разницей, что несколько полок под потолком и вдоль стен были заполнены дипломами, серебряными кубками и изображениями разных видов спорта, смысл которых сводится к тому, чтобы противник брякнулся спиной на пол. Бокс, дзюдо, тхэквондо, джиу-джитсу, смешанные боевые искусства и так далее.

Посетителей было мало, все до единого арабы, так что компания этнических немцев из группы захвата смотрелась бы здесь весьма странно. Асад кивнул трем мужчинам, которые млели у кальяна. Атмосфера была усыпляющей, и Асаду это очень подходило.

Мужчина за покрытым бархатом столом, который являл собой стойку бара, не обратил на него никакого внимания. Асад, как и любители кальяна, выглядел как самый заурядный клиент этого заведения.

– Ас-саляму алейкум, – сказал он и продолжил по-арабски: – Ты владелец?

Тот кивнул, взгляд Асада скользнул по разрешению на торговлю, висевшему на стене.

– Тебя зовут Аюб, и как раз с тобой мне надо поговорить. Я ищу Хамида, поможешь найти?

Последнее предложение почти заставляет в ответ сказать «нет», но иногда такая наивность оказывается лучшим ключом к человеку. Однако сейчас это не сработало.

Мужчина покачал головой:

– Хамид? Здесь бывает много людей, которых зовут Хамид.

– Я говорю о Хамиде Алване, нашем чемпионе. Я не вижу его на стенах, но это, наверное, ошибка.

Хозяин перестал протирать стаканы для воды.

– Хамид Алван?! Что тебе от него надо?

Асад наклонился над стойкой:

– Мне надо связаться с ним как можно скорее, иначе у него будут большие проблемы.

– Проблемы? Какие проблемы?

Асад нахмурился и, выделяя каждое слово, произнес:

– Настоящие проблемы. Такие, о которых тебе ничего не надо знать, понимаешь?

Все три кальянщика за его спиной подняли голову. Значит, он все-таки произнес это слишком громко.

– Я ему передам, когда увижу, – ответил владелец кафе.

– Дай мне номер телефона, и я сам скажу.

Движения хозяина кафе стали быстрыми. Стакан был поставлен к другим стаканам, полотенце переброшено через плечо. Он обошел вокруг стойки и метнул взгляд в сторону мужчин у кальяна.

– Схватите его сзади и, даже если придется бить, не отпускайте, пока не скажет, зачем пришел. Он мне не нравится.

Асад встал перед ними.

– Если хотите, чтобы кафе навсегда исчезло с лица земли, начинайте. – Асад повернулся к владельцу, пока три охранника медленно поднимались со своих мест. – Если бы ты знал, кто меня послал, то вел бы себя по-другому. Даже Хамид Алван для них ничто.

Непохоже, чтобы подействовало.

– Приступайте, – без признаков волнения скомандовал хозяин.

Подействовало только тогда, когда Асад выхватил пистолет и прицелился в него. Мужчины застыли.

Асад посмотрел на часы, которые завибрировали на руке. Эсэмэска от Вебера: «У тебя осталось ровно сорок пять секунд, не больше». Он что, идиот?

– Стоять тихо, иначе перестреляю всех по одному, – произнес Асад и повернулся к владельцу. – Времени у нас мало, поэтому принимай решение, Аюб. Расскажи, где я могу найти Хамида, ему грозит смерть. Ты понимаешь, что я говорю?

Тот кивнул. Хотя и не очень решительно.

Асад отвернул пиджак и сунул пистолет за пояс.

– Вот так. А теперь твой черед.

Тот снова кивнул. Но в этот момент за окном замелькали тени, и не успел Асад что-либо понять, как дверь распахнулась и люди Вебера ворвались в кафе.

После эсэмэски не прошло и двадцати секунд, что же они делают?

Численное превосходство было бесспорным, троих мужчин нейтрализовали, надев на них наручники. Потом Вебер подошел к Асаду, не обращая ни малейшего внимания на его полный ярости взгляд.

– Как удачно, что мы проезжали мимо, – сказал он и вынул комплект наручников. – Руки за спину, – сказал он владельцу, потом повернулся к Асаду. – Тебя это тоже касается. Я даю тебе девяносто секунд, – прошептал Вебер, защелкивая наручники на его руке. – Полторы минуты, понял?

Куда уж понятнее! В этот раз он будет лучше следить за временем. Они, правда, отняли у него пистолет, но зато включились в его игру.

Вебер и его сотрудники посадили владельца кафе и Асада на стулья и повернулись к ним спиной. За это время Асад извлек из наручных часов свой ключ от наручников.

– Сидите смирно, мы за вами наблюдаем, – сказал один из людей Вебера Асаду и хозяину кафе. И они потащили других трех арабов к автомобилям на улице.

Асад погремел наручниками.

– Через несколько секунд я освобожусь. Приготовься – мы бежим.

Тот покачал головой:

– Я не побегу. Что они могут со мной сделать, если я ни в чем не виноват?

– Если ты останешься, то завтра не увидишь солнца. От этих людей я и хотел предостеречь Хамида. Одумайся! Скажи лучше, где здесь черный ход? И еще: как насчет колес?

Тот помедлил несколько секунд, потом кивнул и повернулся, чтобы Асад освободил его.

Они выбежали через задний двор на улицу и уже через двадцать секунд сидели на мотоцикле Аюба, который на большой скорости мчал их прочь от главной магистрали, по которой везли в участок трех арабов, схваченных в кафе, чтобы поместить в тюрьму предварительного заключения до конца событий. Асад похлопал себя по карману, где лежал мобильник. Скорее всего, Вебер успел засечь по сигналу GPS, что они направляются на юго-восток.

Через четверть часа Аюб остановился на тихой улице, застроенной таунхаусами.

– Приехали, – сказал он.

Асад сошел с мотоцикла и огляделся по сторонам.

– Это тут? – спросил он, показывая на дом, у которого они остановились.

Неожиданно Асад услышал щелчок: Аюб включил передачу на мотоцикле и нажал на газ. Асад инстинктивно ухватился за ручку заднего сиденья и успел запрыгнуть в седло. Мотоцикл покачнулся, и Асад ногой ударился о поребрик. Но Аюб был достаточно опытным мотоциклистом, чтобы выправить движение, и они помчались через квартал. При этом Аюб дважды ударил Асада по голове, каждый раз попадая в висок, а когда он попытался сделать это в третий раз, Асаду удалось обеими руками вцепиться в свободную руку Аюба.

Результат был предсказуемым. От неожиданного толчка Аюб рванул левую ручку, мотоцикл задрожал и завалился набок, Аюб оказался под ним. Асад тут же отпустил его и вылетел на проезжую часть, в то время как неуправляемый мотоцикл ударился о поребрик с другой стороны дороги и остановился.

– Ты с ума сошел? Какого дьявола ты вытворяешь? – закричал Асад, ковыляя к пострадавшему.

Аюб лежал головой на тротуаре. Если не считать кровавых ссадин, казалось, что верхняя часть тела после падения осталась невредимой, но только не его левая нога.

– Ты что, думаешь, я не понял, кто ты такой? – простонал Аюб.

Асад наклонился над ним:

– Хамид планировал теракт, и его раскусили. Надо его предупредить, слышишь? Скажи, как его найти, ты спасешь ему жизнь.

По лицу Аюба прошла тень.

– Я не чувствую ног, – произнес он тихим голосом.

– Я вызову скорую помощь, но сначала скажи, как мне его найти.

Он посмотрел на Асада затуманившимся взглядом.

– Хамид – мой брат, – пробормотал он и умер.

И когда из домов начали выбегать люди, спрашивая, что случилось, Асад лишь закрыл глаза и стал молиться за усопшего и за свою семью, печальная судьба которой казалась ему все более неизбежной.

Затем он положил руку на щеку покойного.

– Бедный простофиля.

Через пару минут появились люди Вебера.

49

Карл

День второй

По лестнице стремительно спускалась медсестра.

– Минуточку! – произнесла она и отвела его в сторону, не дав открыть дверь в палату Моны. – Мне надо сказать вам пару слов, перед тем как вы войдете. На всякий случай мы подержим Мону еще день или два. Обещайте, что не будете загружать ее никакими проблемами, у нее были очень тяжелые дни. И хотя сейчас ребенок уже вне опасности, состояние самой Моны пока нестабильное, это вам следует знать. Любые сильные чувства могут иметь нежелательные последствия. И знаете, Мона очень переживает из-за вас и какого-то дела, которым занимается ваш отдел.

Карл кивнул. Он сказал, что сделает все возможное, чтобы беременность протекала нормально. И он счастлив, что с ребенком и Моной все в порядке.

Мона улыбнулась и схватила его за руки, словно в них было ее единственное спасение. Было видно, что ей пришлось несладко, пока он отсутствовал. Кожа выглядела прозрачной, губы побледнели, но в глазах была та сила, благодаря которой ребенка удалось спасти.

Карл осторожно обнял ее и положил руку ей на живот.

– Спасибо, – только и сказал он.

Они сидели молча, держась за руки. Слова были не нужны. Почему столько лет ушло на то, чтобы они нашли друг друга? Сейчас понять этого они не могли.

– Тебе спасибо, – сказала она и сжала его руку. – Медсестра попыталась тебя напугать? – Она не стала дожидаться ответа. – Забудь про нее, Карл. Она пробует меня защитить, но она меня не знает. Нам надо все обсудить. Иначе я не успокоюсь.

Он кивнул.

– Вы успеете? Успеете предотвратить то, что готовится в Берлине? Асад и его семья, что с ними будет? Скажи все как есть.

– Честно?

– Да, ради бога, только честно.

– Меня все это очень беспокоит, Мона. В последние несколько дней мы никому ничего не говорили, потому что толком так и не удалось ничего выяснить. А что касается семьи Асада, то перспективы самые мрачные. То, что должно случиться… Боюсь, мы не сможем им помешать.

– Теракт в Берлине?

– Да.

– Тебе надо вернуться, чтобы помочь Асаду, Карл. Иначе никогда не простишь себе этого. У меня все будет хорошо, я обещаю. А ты должен обещать, что не будешь рисковать. Если с тобой что-то случится, то я… – Она положила руки на свой живот.

Добавлять что-то не было необходимости.

– Обещаю, – сказал он. – Но сейчас я здесь и хочу побыть с тобой.

– Карл, у тебя есть еще одно дело. Благодаря Розе я тоже к нему подключилась. Ты должен помочь мне, и Розе, и Гордону, понимаешь? Жизнь двух женщин зависит от того, сумеете ли вы остановить этого безумного парня. Через десять минут ты отправишься в управление полиции и сделаешь то, что всегда делаешь лучше других, хорошо, Карл?

Он склонил голову набок. Какая фантастическая женщина.

– Что тебе известно, Мона? Есть новости по этому делу?

– Парень сообщил Розе, что убьет двух женщин, потом выйдет на улицу и будет убивать всех подряд. И мы в это верим. Роза уверена, что он близок к своей цели в игре и вот тогда-то все и начнется.

– Ты хочешь сказать, это случится сегодня?

– Во всяком случае, скоро. Может быть, сегодня, может быть, завтра. Я знаю, что Маркус Якобсен в курсе событий и решил привлечь службу безопасности полиции.

– Каким образом?

– Если ты поедешь туда, то имей в виду, что они будут в вашем отделе через полтора часа. Так сказала Роза.

Карл заворчал. В одиннадцать часов. До полудня! Пай-мальчики из службы безопасности полиции никогда ему не нравились.

– А еще тебе надо знать, что Харди и Мортен второй раз съездили в Швейцарию, пока ты был в Берлине. Мне кажется, тебе следует с ними поговорить, когда все подуспокоится.

Гордон и Роза сидели и смотрели на него, как щенки, которые ждут подачку с барского стола. Лучше бы они этого не делали.

Карл, закрыв глаза, внимательно слушал запись. Каждое ударение, выбор слов в последнем разговоре с парнем, которого они называли Курт-Бриан Логан, могли иметь значение.

Когда запись кончилась, он открыл глаза и посмотрел на них. И все подумали одно и то же, это было прекрасно видно. Если они не доберутся до этого безумца в течение короткого времени, прольется кровь. Карл представлял себе это очень ясно. Новостные каналы будут безостановочно вещать об этом, бульварная пресса – неистовствовать. Серьезные газеты начнут издеваться над отделом «Q», который они же целых одиннадцать лет упорно изображали как самое эффективное сыскное подразделение в Дании. Очень многого придется лишиться, если этот сумасшедший сумеет осуществить свое безумное предприятие.

– Хорошо. Вы сделали все возможное, хотя на данный момент у нас не очень много материалов. На основании этой записи я обращаю ваше внимание на два обстоятельства, которые могут иметь значение. Это лающая собака и любовь парня к букве «А».

Роза кивнула.

– В службе безопасности полиции слышали эту запись?

– Да, я передал им наши материалы, – сказал Гордон. – Маркус попросил их синхронизировать все данные, вскоре оттуда придут с ответом.

Долговязый отощал, занимаясь этим делом. Если он потеряет еще пару килограммов, то будет весить ровно половину от веса Розы.

Гордон посмотрел на Карла умоляющими глазами.

– Если служба безопасности полиции не внесет чего-то радикально нового, нам придется просить Маркуса опубликовать портрет парня вместе с его историей. Все телеканалы предоставят свой эфир, когда услышат, о чем идет речь. Ты должен помочь нам убедить его в этом, Карл.

Карл пожал плечами. Он был согласен с начальником отдела убийств. Это приведет к паническим настроениям населения, а с другой стороны, вызовет серьезную критику за то, что они не сделали этого много дней назад. Карл знал, что у Маркуса печальный опыт с такого рода делами. Через несколько часов после публикации полиция получит сотни обращений, которые заведут их в тупик и затруднят расследование, если нарисованный портрет окажется неточным. Сообщение о том, что родители уже пару дней не выходят на работу, могло бы, конечно, помочь, но тогда им придется оценить и проанализировать огромный материал. В датской полиции попросту нет достаточных ресурсов, чтобы переработать такой объем за короткое время, и больше нет полицейских участков с участковыми, которые годами сидят каждый на своей территории и общаются с ее обитателями. Как и Маркус Якобсен, Карл слишком хорошо знал о последствиях неудачного реформирования полиции, которое придумали политики.

– Ты не успела расспросить его о букве «А», Роза?

Она смутилась, когда он задал этот вопрос?

– На букву «А» я не обратила внимания. Я так старалась перетащить его на нашу сторону, что не думала об этом. Я хотела, чтобы он почувствовал солидарность с Асадом в его охоте на убийцу Лели Кабаби и мы таким образом стали бы ближе друг к другу.

– Ничего не вышло, верно? Это его характеризует. Парень эгоистичный, сосредоточенный на себе самом и абсолютно потерявший разум. До людей с психопатическими наклонностями невозможно достучаться, Роза.

– Да, я знаю.

– Но он дал нам хорошую подсказку. Он заявил, что переживет себя на один год. И вы сумели расшифровать, что он хотел этим сказать. Прекрасная полицейская работа! И он не протестовал, когда вы угадали, что ему двадцать два года, так что вы попали прямо в точку. Думаю, он решил подбросить нам еще одну загадку-подсказку. Причем парень на сто процентов уверен, что мы не сумеем его вычислить, это мое убеждение.

Роза кивнула.

– Значит, буква «А» – это его подсказка?

– Да. Мы называем его Курт-Бриан Логан, но мы все еще не знаем его настоящего имени. Думаю, что подсказка касается его имени и оно начинается с буквы «А».

Карл прекрасно знал человека из службы безопасности полиции, пришедшего вместе с Маркусом, но молодого прыщеватого паренька, который семенил следом, он никогда раньше не видел. Нечто среднее между персонажем манги и выпускником гимназии. Какого рожна ему тут надо?

– Да, Карл, несмотря на особые обстоятельства, скажу, что рад видеть тебя здесь.

Маркус представил своих гостей:

– Вы, конечно, знаете комиссара полиции Йеппе Исаксена из службы безопасности полиции, который всерьез отнесся к нашей проблеме и задействовал все свои резервы, чтобы помочь нам в поисках молодого убийцы.

Карл вежливо кивнул.

– Йенс Карлсен вам, скорее всего, еще неизвестен, в службе безопасности он недавно. Это гуру в области электронных технологий, он обработал и сопоставил все данные, которые передал нам Гордон. – Маркус обернулся. – Может быть, ты сам доложишь нам о своих выводах, Йенс?

Тот для начала откашлялся и потом, к удивлению присутствующих, заговорил таким низким голосом, которого никак нельзя было ожидать от столь тщедушной фигуры:

– Должен сказать, что мы опирались на заключение нашего лингвиста, поскольку нам требовались какие-то базовые данные. Если выяснится, что теория лингвиста неверна, то и мою работу нельзя считать надежной.

– Это честные слова, спасибо. Мы надеемся, что ваш лингвист поработал хорошо, – сказал Маркус.

– Да, он хорошо поработал, – вставил начальник службы безопасности. – Прослушав записи много раз, мы пришли к выводу, что парень, вероятно, живет в северной части Копенгагена, – продолжил начальник службы безопасности. – Исключить надо Хеллеруп и Шарлоттенлунн, но не квартал Фулебакке, а также Эмдруп, Фредериксберг и районы, расположенные вокруг Уттерслев-Мосе – там зафиксированы некоторые особенности лексики и манеры говорить, которые отличают речь этого парня.

Карл отметил, что Роза и Гордон переглянулись. Видимо, это совпало с их предположениями.

Дальше слово взял паренек:

– Мы очень благодарны школе-интернату в Багсвэре за то, что они нашли возможность предоставить нам списки всех мужчин, которые раньше у них учились, а теперь им от сорока до пятидесяти лет. Если исключить случаи, когда разница в возрасте между отцом и сыном будет слишком мала или слишком велика, то именно в этой возрастной группе мужчина может иметь сына в возрасте двадцати двух лет.

– Конечно, другой возраст также не исключен, но мы решили не рассматривать такой возможности, – сказал начальник службы безопасности, словно он сам принимал активное участие в решении этих вопросов. Карл в этом сильно сомневался.

Опять зазвучал бас:

– Я исходил из того, что отец и убийца зарегистрированы по одному и тому же адресу. И сопоставил список интерната с именами мужчин от сорока до пятидесяти лет, проживающих в районах Копенгагена, о которых уже говорилось.

Гордон и Роза подались вперед на своих стульях. Хотелось бы верить, что таких мужчин не много.

– В названных районах, по моим подсчетам, тридцать три дома, в которых живут бывшие ученики интерната этой возрастной группы. Если же взять Большой Копенгаген целиком, то эта группа будет в три раза больше, что делает невозможной проверку в короткие сроки.

В голове Карла все закрутилось. Будь то двадцать один адрес в ограниченном районе или девяносто пять в Большом Копенгагене, все равно невозможно охватить это за пару часов. Потому что если парень хитрый – а он, конечно, хитрый, – то он даже не откроет, если раздастся звонок в дверь. И в очень многих домах в это время людей просто не будет дома. Полиции придется добывать судебное решение, чтобы проникнуть в дом, который не открывают. А если и откроют, то проблема будет в точности такой же, как если бы не открывали.

– Чтобы сократить это число, я произвел еще одну сортировку, которая касается предположительного возраста самого убийцы.

Вся троица из отдела «Q» навострила уши. Умный, однако, этот с прыщами.

– Если предположить, что ему двадцать два года и он, таким образом, родился в промежутке между 1995 и 1997 годом, а также что он зарегистрирован по тому же адресу, что и отец, то получается восемнадцать домов в указанных районах или сорок – в Большом Копенгагене.

Он открыл свою папку и вынул несколько листков.

– Вот адреса, которые я нашел.

Роза и Гордон сидели, широко раскрыв глаза.

50

Асад

День второй

Асад поехал вместе со всеми. Сначала домой к Аюбу, где они сообщили жене о его смерти. Она немедленно стала кричать и успокоилась только тогда, когда люди из службы безопасности полиции, перерыв весь дом, нашли адрес ее деверя Хамида. Они оставили пару сотрудников присматривать за вдовой Аюба, а вторая группа оцепила дом Хамида и по одному проникла в маленький ухоженный сад, окружавший дом.

Они скоординировали атаку таким образом, что задняя дверь и главный вход были взяты штурмом одновременно, и через несколько секунд жена и дети Хамида были найдены под столом. Они сидели там так тихо, будто уже многократно репетировали эту сцену.

Асад сфотографировал искаженное от ужаса лицо жены Хамида и лица перепуганных детей, когда ее заставили связаться с мужем по телефону и сказать, что звонила жена Аюба и сообщила, что Аюб умер и они боятся за свою жизнь. Не мог бы Хамид поскорее прийти и увезти их отсюда?

Хамид не был готов к тому, что его ожидало, но он был вооружен. Когда за несколько десятков метров от дома он увидел, что входная дверь взломана, его реакция была мгновенной.

Стреляя куда попало, он бросился в кусты и попытался уйти через сад. Когда он понял, что окружен, то откинул голову и приложил пистолет к подбородку. В ту секунду, когда он хотел нажать на спусковой крючок, ему выстрелили по ногам. Как только он упал, к нему подскочили, и схватка закончилась, фактически не начавшись.

Асад стоял в отдалении и молился, чтобы Хамида не убили.

Когда его посадили в автомобиль и повезли на допрос, ноги у него заметно кровоточили.

Асад постоял немного, раздумывая, что будет дальше, потом уехал в следующем автомобиле. Участвовать в допросе Хамида он не хотел.

Несмотря на сопротивление и активное нежелание Асада, в десять вечера его все-таки вызвали в полицию. Хотя на Хамида целый день оказывалось давление, он так ничего и не рассказал. Люди Вебера собирались продолжать допрос и ночью, но прежде решили привлечь к допросу и Асада: может, ему самому удастся что-то выбить из Хамида.

Асад отказывался. Когда речь идет о человеке типа Хамида, который несколько часов тому назад предпочел аресту самоубийство, то даже изощренные пытки не заставят его говорить.

Вебер настаивал. Каким бы малым ни был шанс, что он расколется, Асад ради себя самого и ради своей семьи должен попытаться. У Хамида наверняка есть свои слабые места, к тому же он простужен, так сказал Вебер.

– А он был простужен, когда вы его привезли?

– Да. Отсюда понятно обилие бумажных носовых платков, которые мы нашли. Смотри, чтобы он тебя не заразил.

Асад кивнул и вошел в помещение.

В холодной и пустой комнате Асаду сразу бросилось в глаза, что давление на Хамида было не только психологическим: на полу была вода, а в ведре плавала тряпка, которая свидетельствовала, что, по-видимому, не всюду Женевские конвенции принимались всерьез, когда речь шла о предотвращении теракта.

Глаза Хамида были наполовину закрыты от усталости, одежда насквозь промокла, что наверняка не помогало бороться с простудой. Зубы у него стучали от холода, и тем не менее он смотрел в сторону двери с таким вызовом, что у Асада заныло в груди.

Когда Хамид обнаружил, что вошел Асад, то не смог удержаться от смеха. Ткнув в него пальцем, он закашлялся, а потом сказал, что не понимает, как такой червяк мог поддерживать злость и желание мести у Галиба на протяжении многих лет.

Потом он встал, так что натянулась цепь от наручников, которой он был прикован к столу.

– Иди сюда, предатель! – крикнул он. – Я окажу тебе услугу: перегрызу жилу на твоей поганой шее.

И плюнул в глаза Асаду.

Асад обтерся. Губы Хамида скривились в издевательской усмешке. Но продолжалось это не более секунды. Асад ударил его по лицу и в качестве ответа тоже плюнул в самодовольное лицо Хамида.

– Теперь ты наконец увидел меня и знаешь, что я жив и здоров, – сказал Асад и толкнул его назад на стул. – Сейчас я задам тебе пару вопросов, на которые, как я надеюсь, у тебя хватит ума ответить.

Он положил фотографию своей жены на стол.

– Это Марва, и ты знаешь, где она.

Потом он вынул свой мобильник и нашел изображение испуганной жены Хамида в тот момент, когда она звонила мужу.

– А это твоя жена, и я знаю, где она.

То же самое он повторил со своей старшей дочерью.

– Это Нелла, и ты знаешь, где она. Я тоже знаю, где твои дети. Ты понимаешь, что я тебе говорю, Хамид? Выбор за тобой.

Хамид широко открыл глаза и посмотрел на Асада с ледяной ненавистью.

Асад приблизил мобильник к лицу Хамида:

– Хорошенько посмотри на свою красавицу-жену и своих прекрасных невинных детей. Скажи, как мне найти Галиба, и я пощажу твою семью. Или ты хочешь быть палачом и для них?

Хамид хотел снова плюнуть, но сдержал себя.

– Ты можешь делать что хочешь, – сказал он. – Я встречусь со своей семьей в раю. Когда это произойдет, мне безразлично.

Встретит их в раю? Откуда такая уверенность?

– Послушай меня, Хамид! Галиб совершил преступление против моей жены и моих детей. Он опозорил свою веру и себя самого. И те люди, которые помогают ему, не могут рассчитывать ни на что, кроме ада.

Хамид сел поудобнее и усмехнулся.

– Ах ты, жалкая тварь! Тебе следует знать, что ад – временное пристанище. Аллах не позволит, чтобы за ограниченное количество неправильных поступков наказание было вечным. Мы все встретимся в раю, в том числе ты и я. – Он откинулся назад и засмеялся громче, чем раньше.

Асад стал наносить удары кулаком прямо по смеющемуся лицу. И при каждом ударе он видел свою жену и детей в тот давний день, когда они махали руками, прощаясь с ним. Возможно, навсегда.

– Вам придется снова окатить его водой, – сказал он, выйдя из комнаты. – Иначе его не оживить.

Вебер серьезно посмотрел на него:

– Ты что, его ударил?

Что он имел в виду? Конечно, я его ударил.

– А это хуже, чем пытка водой? Вообще-то, я думал, что в цивилизованной Германии пытки запрещены.

– Пытка водой? Не было никакой пытки водой. Если ты имеешь в виду воду на полу, так мы смывали кровь после того, как врач останавливал у него кровотечение.

Асад вскинул брови:

– А какое же в таком случае давление на него вы оказывали?

– Мы предложили ему сотрудничать с властями. Обещали защиту и деньги. Сказали, что он будет работать на нас и мы гарантируем ему безопасность. Конечно, это было наивно, но попытаться надо было.

– Очень наивно, да.

– Мы предупредили его, что он рискует благополучием своей семьи. Но в ответ он только смеялся. Сказал, что все они встретятся в раю, что бы с ними ни случилось.

51

Галиб

День второй

Прошло более часа с того момента, когда Галиб послал Беену домой к Хамиду, и он очень беспокоился. Впервые Хамид не пришел в условленное время, и впервые с ним невозможно было связаться. Если с ним что-то произошло, вся их миссия оказывалась под угрозой.

Галиб сел к столу, где лежала карта Берлина, чтобы еще раз все обдумать. Они перенесли теракт из Франкфурта в Берлин, и, если Хамид не объявится, похоже, придется снова менять планы. Не радикально менять, но корректировка необходима.

Росло беспокойство присутствующих. Если Беена не вернется в течение десяти минут, начнется паника. Поэтому он должен убедить их, что, вопреки всему, они представляют собой полностью подготовленное и боеспособное подразделение, которое в состоянии решить все поставленные задачи. А если Хамида с ними не будет, он сам возьмет на себя роль Хамида и будет тем, кто подорвет бомбы.

Первым делом надо было связаться с Капитаном, который в данный момент находился в номере люкс гостиницы, и предупредить его, чтобы он был готов приступить.

Первоначально предполагалось, что взаимодействие с Дитером Бауманном будет осуществлять Хамид, который живет в Берлине и свободно говорит по-немецки. Однако Капитан за годы жизни на Среднем Востоке в совершенстве овладел арабским, так что проблем в общении с ним не будет.

Галиб позвонил в гостиницу.

– Ты стал знаменитостью здесь, в Германии, Дитер. Это привлекает к нам именно то внимание, на которое мы надеялись. Но как тебе удалось остаться незамеченным?

– Я живу тут под другим именем, и мне всё приносят в номер. Фактически я не покидал его с момента регистрации. А это произошло до того, как газеты начали кричать обо мне на первых полосах. Кроме того, Хамид позаботился о соответствующей одежде. Кстати говоря, почему звонит не он?

– Он сейчас не с нами. Но это ничего не меняет. Я хочу подтвердить, что операция состоится завтра в четырнадцать часов. Ты готов?

Тот закашлялся.

– Да, готов. Видимость завтра будет терпимая, я надеюсь. Туман, одолевавший Берлин в последние дни, слава богу, рассеялся, если верить интернету. И еще я могу открыть боковое окно, чтобы стрелять в разных направлениях. При этом меня практически не видно, так как окна очень темные и небольшие. Надо признать, Хамид выбрал идеальное место.

Он снова закашлялся.

– А где Хамид? – спросил он.

– Мм, этого мы не знаем. Но беспокоиться за него не надо. Он гранитная глыба.

– Это я понимаю.

– А как твое здоровье?

– Пока живой. – Он стал смеяться и опять закашлялся. – Во всяком случае, достаточно живой для того, чтобы самому решать, когда мне покинуть этот мир.

– Принимай таблетки, Дитер, и береги себя. Ас-саляму алейкум.

– Ва-алейкум ас-салям.

Галиб услышал шум в прихожей, вернулась Беена. Альхамдуллилах! Вид у нее был потрясенный, когда она вошла в комнату.

– Извини, что так долго, Галиб. Его дом далеко отсюда.

Галиб кивнул.

– Не очень хорошие новости. Я говорила с владельцем киоска в том квартале, и он рассказал, что мужчины в военной форме ворвались в дом Хамида, его жена и дети до сих пор там, внутри. Дальше по улице была стрельба, кто-то из покупателей видел, что Хамиду прострелили ногу и потом вооруженные люди увезли его в черной машине. Там видели также другого араба, стоявшего посреди улицы, который смотрел, как брали Хамида. А когда все кончилось, он уехал вместе с другими.

– Ты узнала его приметы?

Она кивнула:

– Да.

– Заид аль-Асади?

– Скорее всего, именно он.

Галиб откинул голову, чтобы не задохнуться от гнева. Больше всего ему хотелось казнить жену Заида здесь и прямо сейчас. Но тогда как же быть с последним решающим актом мести?

– Идите все ко мне! – сказал он своим людям, отвлекшись от размышлений.

Галиб окинул их пристальным взглядом, чтобы было понятно, что он тут главный.

– Многое говорит о том, что Хамид вышел из игры. Беена сообщила, что его арестовали.

У некоторых в глазах мелькнул страх.

– Да, для нас это стало неожиданностью, но в целом его арест ничего не меняет. Хамид – один из самых надежных людей, которых я знаю. Его не раз задерживали, но никогда не удавалось выдавить из него ни слова. Уверяю вас, что этого не произойдет и в этот раз. Его выпустят через несколько дней, потому что ему не может быть предъявлено никакого обвинения.

– Но как же мы справимся без него, Галиб?

– Да, это непросто. Но решение есть. Вместо него буду я.

Это заявление было принято благосклонно.

– А диверсионная акция, когда она начинается?

– Ориентировочно в тринадцать тридцать завтра.

52

Хоан

Ночь накануне первого дня

Для них он был как воздух. Они его не замечали, с ним не разговаривали, не обращали внимания даже на те негромкие звуки, что он издавал, когда у него закладывало нос и ему нечем было дышать. Он сидел в своей коляске среди них и слышал все, видел все и со временем узнал обо всем, что должно произойти. Никто из присутствующих не делал ничего, чтобы скрыть что-то от Хоана, да и зачем? Он никуда не убежит, а кроме того, он их летописец. Именно он по окончании всех событий будет об этом рассказывать другим.

Подготовка, начало, исполнение и результат – все как было.

И с каждым часом ему становилось все более понятно, что, когда завтра днем это кончится, Хоан Айгуадэр больше не будет тем человеком, каким он был раньше.

Три женщины были предоставлены сами себе в соседней комнате. Весь день их не кормили, и они совершенно обессилели, что входило в планы террористов. Задумка состояла в том, чтобы сделать из них кукол, которые будут лежать в своих колясках. Без слов и движений, как приложение безумных адских машин, готовность которых к работе Осман как раз проверял.

И пока все в очередной раз повторяли, кто что будет делать во время завтрашней акции, Галиб сидел в углу, одинокий, мрачный и подавленный. Трудно сказать, злость или отчаяние мучили его, но было ясно, что он лишился своей правой руки. Хамид был главным действующим лицом как на предварительных этапах, так и во время самой акции.

Галиб пытался, конечно, скрыть свои чувства, чтобы его люди не начали волноваться. И только ночью, выяснив, куда именно попал Хамид, он определился с дальнейшими действиями и вернул себе обычное душевное равновесие.

За несколько минут он написал сообщение в своем мобильнике и отправил его.

Вложил телефон в руку Османа и дал ему распоряжение. Судя по всему, место Хамида теперь занял Осман.

Потом Галиб кратко сообщил, что подготовка закончена.

– А теперь мы возьмемся за Заида, – громко сказал он по-английски, обращаясь к Хоану, и широко улыбнулся.

Затем отослал Османа и сел на стул рядом с Хоаном.

– Заид, Заид, Заид, Заид, – стал он повторять как заклинание, закрыв глаза и кивая, словно мысленно представлял себе предстоящую жестокую схватку. – Да, завтра ты будешь мой. Ты будешь страдать, как никогда раньше. Уж я об этом позабочусь, – сказал он и продолжил бубнить: – Заид, Заид, Заид.

Впервые Хоан увидел в его взгляде признаки безумия.

Ночью Хоан считал оставшиеся часы.

Между тем террористы убедились, что его камера «Гоу Про» работает, проверили автоматы «узи», осмотрели бронежилеты, каждый в очередной раз рассказал о том, какие действия он должен будет совершить.

Галиб собрал всех вокруг себя.

– Через несколько часов мы помолимся все вместе, после чего облачимся в маскарадные костюмы. Мужчины, будьте внимательны. Бронежилеты должны плотно облегать рубашку, чтобы ничего не выпирало, когда вы наденете пиджаки. Только после того, как вы будете полностью одеты, начинайте приклеивать бороды. В этом вам помогут Беена и Жасмин. Затем возьмите шляпы с прикрепленными к ним пейсами. Проверяйте сами себя в зеркале и поправляйте у других, если на ком-то что-то плохо сидит. И в самом конце надевайте очки. Они у нас с обычными стеклами. Слава богу, мы, арабы, не такие дегенераты, как эти…

Все засмеялись. Не очень многие из ортодоксальных иудеев известного возраста могут преодолеть генетику и избежать сильнейшей близорукости.

Затем обсудили время, когда начнется акция. Первая часть была обозначена точно: тринадцать часов тридцать минут после ряда сообщений, которые получит Заид аль-Асади, об этом позаботится Галиб. Что касается главной части, то исходили из того, когда именно на площади и внутри башни бывает больше всего посетителей. Четырнадцать часов было идеальным временем, на нем и остановились.

Как удалось понять Хоану, сейчас было чуть больше четырех часов утра. И многие ушли к себе, чтобы пару часов отдохнуть. Три несчастные женщины из соседней комнаты и множество случайных, ни в чем не повинных людей умрут через десять часов.

Примерно через тридцать шесть тысяч секунд, если начать отсчет прямо сейчас.

Тик, тик, тик.

53

Карл

День первый / Утро

Было восемь утра. Уже полтора часа они ходили по списку адресов, но парень все еще не был обнаружен.

В такое время люди по большей части еще не отправились на работу и доброжелательно отвечали на все вопросы. Причину посещения закамуфлировали опросом относительно проблем безопасности. Что бы это ни значило, люди не удивлялись. В современной Дании любой абсурд можно прикрыть подобными нелепыми формулировками.

– А что с теми, кого нет дома? – спросил уже порядком вымотавшийся Гордон. – Мы будем к ним ходить весь день или придем после работы?

– Дальше видно будет, – коротко ответила Роза.

Гордон вздохнул:

– Никак не думал, что история с парнем зайдет так далеко. Почему я его не расколол? Черт, что со мной не так? Я вообще не гожусь для этой работы. – Он посмотрел на Карла. – Я – юрист, Карл. Эта нервотрепка не для меня.

Карл улыбнулся и похлопал его плечу.

– Спокойно, Гордон. Если стоишь по горло в дерьме, не надо наклонять голову.

Роза подхватила:

– Ты слишком быстро выпрыгнул сегодня из постели, Гордон. Гребешок застрял в волосах.

Ее взгляд проследил за рукой, которая похлопала по парику.

Эта шутка повторялась раз в год, и потом все они умирали со смеху.

– Хорошо, – сказал Гордон. – Я понял. Мы скрестим пальцы, а потом обзвоним магазины всего мира, которые продают самурайские мечи, ладно?

Карл кивнул. Прекрасный план. Когда твое единственное занятие – это ожидание, что может быть лучше?

Позвонил его мобильник, это был Асад. Карл посмотрел на часы, что-то рановато для него.

– Я предпочел бы не задавать тебе этого вопроса, но ты приедешь, Карл? Кое-что произойдет сегодня, это мы знаем.

Карл помахал рукой, чтобы остановить общий смех. Сейчас все было серьезно.

– Что случилось?

– Примерно в четыре часа ночи пришло письмо на электронный адрес полицейского участка. Я его тебе прочитаю.

ВАЖНОЕ СООБЩЕНИЕ ДЛЯ ЗАИДА АЛЬ-АСАДИ

Дальнейшие инструкции будут посланы по этому же адресу в течение дня. Жди неизбежного. И готовься попрощаться со своими родными и со своей жизнью.

Галиб

Голос Асада был спокоен. Чего нельзя было сказать о Карле.

– У вас есть какой-нибудь след, Асад? Удалось выбить что-то из Хамида?

– Они поработали с ним так, что не стоит говорить об этом вслух. Он ничего не сказал.

Карл выругался.

– Да, – произнес он, – хочется убить этого Хамида, но что это даст?

– Люди Вебера изучают мой список, и у них есть свои идеи, которые им надо проверить. А мне остается только ждать. Снова.

– А как дела с орнитологами и голубями?

– Все городские площади с голубями под наблюдением.

– Колоссальная работа, надо сказать. Город ведь огромный.

– Я думаю, здесь нет ни одного человека, как-то связанного с полицией, который бы сегодня спал долго.

– Удалось выяснить, кто отправил сообщение?

– Сообщение было отправлено с мобильного телефона, который найден час назад в контейнере на Потсдамской площади рядом со зданием банка.

– Мобильник был включен?

– Да. Все было рассчитано на то, чтобы мы его нашли.

– И что там было?

– Ничего, кроме этого сообщения.

– Мобильник новый или старый?

– Не новый, поэтому нельзя проследить, где он куплен. Конечно, сейчас эксперты выясняют, нет ли стертых данных, которые можно восстановить.

– Как жена Хамида?

– Ее вызвали и допросили, но она абсолютно ничего не знает. Это очень юная женщина, и она даже не знала, что он родился здесь, в Германии.

– А жена его брата?

– Эта тоже ничего не знает. Поверь мне, здесь уже сделали все возможное.

– Ты говоришь, что мобильник нашли на Потсдамской площади? Что они думают об этом?

– Там, где он лежал, над площадью перекрытие. «Сони-центр», так это, кажется, называется. Так что в этом месте голуби вынуждены летать низко. Но сейчас рассматриваются и другие варианты. На Потсдамской площади интенсивное движение, там есть еще Музей шпионажа, возможно, это имеет символическое значение. Самый большой в Берлине торговый центр тоже близко. Но, вообще говоря, это всего лишь одно из возможных мест в числе очень-очень многих.

Карл взял у Розы листок, на котором значилось время вылета.

– Ты будешь держать меня в курсе, Асад? Самолет из аэропорта Каструп вылетает в пять минут первого. Через час после этого я буду на месте.

– Надеемся, что это не слишком поздно, Карл.

– Твои часы при тебе?

– Да.

– Значит, я буду всегда примерно знать, где ты. По дороге буду посылать тебе эсэмэски. – Потом он повернулся к остальным. – Вы поняли, о чем речь?

Они кивнули.

Розы сказала:

– Не важно, боишься ты летать на самолетах или нет, Карл. Через несколько часов, в двенадцать ноль-пять, ты полетишь, потому что так надо. А мы здесь можем только ждать.

Телефон зазвонил, когда Роза распечатывала посадочный талон Карла, и Гордон вскочил. «Неизвестный номер», – отпечаталось на дисплее.

Гордон нажал на кнопку записи и включил громкий звук.

– Вот как, Тосиро, ты все-таки позвонил. А Роза сказала мне, что ты больше звонить не будешь.

Голос Гордона звучал бодро, но сам он был совсем не бодрым. Очень редко в своей жизни Карлу доводилось видеть настолько испуганное и напряженное лицо.

– Да, но я же не попрощался с тобой, фараон. Тебе кажется более важным ухаживать за Людвигом, разве не так?

– Мне очень жаль, Тосиро. Этого больше не повторится.

– Рад слышать. Баба меня раздражает.

Гордон сделал глубокий беззвучный вдох.

– Ты достиг своей цели?

Карл и Роза с тревогой переглянулись.

– Минувшей ночью все пошло наперекосяк, но утром случился прорыв, и я абсолютно уверен, что сегодня вечером закончу. Я решил, что должен тебе это рассказать. Спасибо, что выслушал меня.

– А кстати, Тосиро, что случилось с собакой? – спросил Гордон.

Но связь прервалась.

– Ты успел поговорить с Харди, Карл? – спросила Роза, налив чашку крепкого кофе для Гордона, который, понурившись, сидел в уголке. Маркус Якобсен в этот раз не очень высоко оценил его работу.

Карл пожал плечами: ну вот про это он забыл.

Он вынул мобильник, и, пока ждал, что его беспомощному другу помогут ответить на вызов, Гордон, обхватив кружку дрожащими руками, прихлебывал кофе.

– Это тяжело для нас всех, Гордон, но тебе придется сохранять спокойствие, – попыталась утешить его Роза, потрепав по голове.

– Привет, Харди, это Карл. Мне очень жаль, что в последние дни мы не разговаривали, но…

– Я понимаю, Карл. Роза рассказывала, я все знаю. Успокойся.

– Через минуту я еду в Каструп, чтобы лететь в Берлин к Асаду. Сожалею, что ваша поездка в Швейцарию была не очень удачной. А что вы теперь делаете, Харди?

Тот вздохнул.

– Да, вышло не совсем так, как мы планировали, но мы разберемся. К сожалению, это вопрос денег, как всегда. Нам не хватает почти полмиллиона крон, чтобы сделать операцию. Но меня обследовали. Говорят, что к операции я готов. Так что все наладится.

– Полмиллиона? – Карл посмотрел в пространство. Даже если он убьет родителей, его часть наследства не покроет половины этой огромной суммы. – Если бы я был в состоянии помочь тебе, Харди…

Тот поблагодарил. В этом нет нужды.

Карл опять почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Было так много всего, что он хотел бы сказать, попросить прощения. Харди, Анкер и он попали в засаду много лет тому назад. Анкер умер, Харди стал инвалидом на всю жизнь, а он? Ему удалось уцелеть. В этом было что-то неправильное.

– У тебя сейчас полно других проблем, Карл, не тревожься обо мне. – Харди пару раз кашлянул. Кашель был не очень хороший. – Но одну вещь тебе сделать придется, когда ты вернешься.

Он намекал, что у Моны могут быть осложнения? Они разговаривали с ней час назад. Она сказала, что хорошо поспала, все стабильно. Нет, не может этого быть.

– Опять выплыло наше старое дело, Карл. Убийства из гвоздезабивного пистолета.

Карл облегченно вздохнул:

– Ах, это? Ты легко можешь ответить сам.

– Нет, не думаю. Они хотят поговорить с тобой. Видимо, вскрылись какие-то новые обстоятельства, и они хотят услышать твой комментарий, я не знаю подробностей.

Карл покачал головой. Странно. Этому делу двенадцать лет, и за все это время ничего не происходило. Почему сейчас и, вообще, кто эти «они»?

– В Слагельсе были следователи?

– И да и нет. Новые следы нашли голландцы, насколько я знаю. Но сейчас тебе нужно ехать к Асаду. Там такой ужас…

Карл кивнул. Он не очень часто думал об этом старом деле. Да и, черт побери, с какой стати?

– Минутку, только один вопрос, – сказал Харди. – Ты не знаешь, к какому выводу пришли люди, анализировавшие запись Гордона?

– Относительно чего?

– Фоновые звуки, собака, стоны и все остальное.

– Боюсь, что ни к какому выводу они не пришли. У нас ничего нет…

Самое последнее, что сделал Карл, прежде чем взошел на борт самолета, – это послал сообщение Асаду, что он уже в пути и вылет будет по расписанию.

54

Асад

День первый

Комната была лишена признаков жизни. Никаких звуков, которые могли бы отвлечь, никаких запахов, которые могли бы вызвать какую-то ответную реакцию. Абсолютно стерильное помещение, похожее на операционную, откуда все лишнее удалили, а то, что осталось, продезинфицировали.

Асад провел тут уже много времени. Он пинал корзину для бумаг, накручивал тысячи шагов от стены к стене, садился и снова вставал. Он ждал сообщения, что получено новое письмо от Галиба.

Ему сказали, что не надо волноваться, потому что более тысячи вооруженных полицейских и солдат стоят наготове во всех мыслимых и немыслимых местах. У правительственных зданий и посольств, у редакций газет и телестудий, в важных узлах железнодорожного и автобусного сообщения, у площадей с голубями, рядом с синагогой и еврейскими памятниками и кладбищами, даже у мемориала гомосексуалам – жертвам нацизма.

Штаб по координации действий полиции находился в соседней комнате, в десяти метрах от него, и работа там кипела, но Асаду от этого было не легче. И каким еще могло быть его состояние, если Галиб все равно опережал их? «Тот, кто делает первый ход в шашках, обязательно побеждает», – всегда говорил его отец. Эти слова все время крутились у него в голове. Асад чувствовал себя шашкой, одной из многих. После того как был сделан первый ход, игра могла пойти в любых направлениях. К настоящему моменту у Галиба имелось много возможностей его уничтожить. Был, например, снайпер во Франкфурте. Его выстрел, которым был убит Мустафа, показал, как легко это сделать. Но Галиб хотел не этого. Он хотел не просто лишить Асада жизни, он хотел не только сделать так, чтобы тот страдал, он хотел ВИДЕТЬ, как тот страдает, и шел именно этим путем. Он хотел, чтобы Асад увидел, как умирают близкие ему люди, и только после этого умер бы сам. И независимо от того, сколько полицейских выйдет сейчас на улицу, Галиб сумеет это осуществить, если Асад не остановит его. Но как? Это казалось нереальным.

Он услышал шаги в коридоре, потом стук в дверь, и целая делегация с Вебером во главе вошла в комнату.

– Получено еще одно сообщение от Галиба, – сказал Вебер. – Он дает инструкцию, чтобы ты ехал на городской электричке до станции Халензее, при этом тебя никто не должен сопровождать. За тобой будут наблюдать по пути и на конечной станции, пишет Галиб. Точно в тринадцать тридцать ты должен подняться по лестнице с перрона, остановиться на Курфюрстендамм и ждать дальнейших инструкций. Если полиция или служба безопасности будет тебя сопровождать или наблюдать за тобой, твою жену застрелят.

Асад протянул руку к записке. Со временем он привык к подобным вещам, и ни содержание, ни форма этого сообщения его не удивили. С этой минуты он всего лишь часть игры, и роль его уже предопределена.

– Как вы получили это письмо?

– С телефона, который считался утраченным. Мы дали его Хоану Айгуадэру и сейчас установили его местонахождение буквально за несколько минут.

– И где же он был?

– У Бранденбургских ворот. Лежал в багажнике одного из городских велосипедов. В следующий раз такой же может оказаться на Александерплац или около здания Рейхстага, и мы почти уверены, что оставляют их случайные люди, которым заплатили. Люди думают, что участвуют в каком-то розыгрыше. Проблема в том, что мы не знаем, на что или на кого нам надо обращать внимание.

Таким образом прошел час и еще три четверти часа до нового сообщения. Пока он ждал, Галиб подготавливал свой спектакль, и это было невыносимо.

Он представил себе Марву и Неллу. Они могли быть счастливы с ним, и они могли быть счастливы без него, а теперь они должны были из-за него страдать. Насколько важно было ему выжить, когда он бежал из тюрьмы, настолько же не важно это было сейчас.

Часы Асада завибрировали. Карл сообщил, что он садится в самолет, вылет будет по расписанию.

Конец Курфюрстендамм, где находится станция городской железной дороги Халензее, – совсем не тот бульвар, который представляют себе, слыша это известное название. Жилые дома из оштукатуренного бетона, строительный торговый центр «Баухаус» – главная точка притяжения в квартале, мокрый от дождя асфальт и проступающий сквозь пелену тумана контур чего-то похожего на Эйфелеву башню.

Часы показывали ровно тринадцать двадцать пять. Люди как ни в чем не бывало прогуливались по бульвару, укрывшись зонтиками. Но день этот был не такой, как другие. Все эти люди скоро должны умереть, а их семьи – кануть в небытие.

В том числе и его собственная.

Асад похлопал себя по пальто, чтобы убедиться, что пистолет в нужном месте.

Потом, на несколько минут раньше срока, завибрировали часы на руке и мобильник в заднем кармане. Асад сделал глубокий вдох, чтобы сконцентрироваться.

Господи, звонил всего лишь Карл. Асад откинул голову назад и сглотнул.

– Мы задержались немного из-за одного идиота и еще из-за тумана, поэтому я только сейчас покинул самолет. Где ты? Я вижу по мобильнику, что ты находишься рядом со станцией городской железной дороги. Название Халензее, верно?

– Да. Стою и жду дальнейших инструкций. Ты едешь сюда?

– Да, мне надо выйти из терминала. Ты можешь подождать меня там, где стоишь?

– Я попробую.

Главное – быть уверенным в себе, и, как ни сюрреалистично это звучало в данной ситуации, Асаду стало легче дышать после звонка Карла.

Прошло всего лишь несколько секунд, и мобильник снова зазвонил.

– Это опять Вебер, Асад. Пришло новое сообщение. Отправляйся немедленно, у тебя только пять минут на то, чтобы успеть, иначе твоя жена будет убита. Иди налево по Шварцбахерштрассе рядом с «Баухаусом». Справа, недалеко оттуда, увидишь сквер. Там будет тот голубь, которого мы так долго искали. Смотри очень внимательно, и ты все поймешь. Больше ничего не написано. Береги себя, Асад, и не волнуйся. Нас не видно, но мы рядом. Не отключай мобильник, пока не будешь на месте. Беги бегом.

Запыхавшись, он добежал до сквера меньше чем за три минуты. Сквер возник из-за восьмиэтажного корпуса. Он был очень неприметный, просто крошечный, зажатый между двумя улицами с большим движением.

Асад сразу все понял. На треугольной, по-зимнему печальной полоске травы стояла металлическая скульптура на бетонном постаменте, немного напоминавшая птицу. Высотой в три метра, без головы, с крыльями, распростертыми в разные стороны. Поза символизировала, что крылья ее подрезаны, но она может взлететь, когда потребуется.

А под длинной опорой, которая должна была изображать вытянутые ноги, была небольшая подпись.

MELLI-BEESE-ANLAGE, ERSTE DEUTSCHE FLIEGERIN[55]

1886–1925

Асад приложил мобильник к уху.

– Ты еще здесь, Вебер?

– Да, и мы только что идентифицировали твой объект. Это памятник знаменитой немецкой женщине-авиатору. Скульптура называется «Die Taube» («Голубь»), и у меня есть фото из интернета. Это он низко летает, Асад. – И Вебер громко выругался. – Его легко было найти и без помощи орнитологов… Что ты видишь? – спросил Вебер.

– Одно крыло показывает в сторону пешеходного моста в конце парка. Я сбегаю туда.

Асад бросился к мосту, который вел в обычный жилой район. Под мостом, по шестиполосному шоссе, мчались многочисленные автомобили.

– Здесь ничего нет, Вебер, – крикнул он и побежал обратно.

Он еще раз посмотрел на скульптуру и другое крыло, которое показывало на девяносто градусов в обратную сторону, прямо в высотный дом.

И в этот момент Асад услышал узнаваемую мелодию, характерную для Среднего Востока. Он поднял лицо к острым металлическим краям, где соединялись крылья. Мобильник, который лежал там, наверху, был невелик и старомоден, из тех, которые открываются-закрываются, как книжки. Если стоять на земле, его можно было не заметить. Асад ухватился за ногу птицы той рукой, в которой у него был собственный телефон, встал на бетонный постамент с надписью и дотянулся до мобильника.

– Да, – сказал он, снова опустившись на траву и открыв телефон.

– Заид аль-Асади, – произнес голос в мобильнике, и кровь Асада заледенела.

– Да, – повторил он.

– Час настал. Крыло покажет тебе нужное направление, будь там через пару минут. У тебя есть шанс увидеть весь спектакль.

Связь прервалась.

Руки Асада задрожали, он постарался прийти в себя.

– Вы слышали? – сказал он в трубку.

В телефоне раздался какой-то треск.

– О боже! – закричал кто-то в трубке, другой ответил, что надо уходить немедленно.

– Вы успеваете, Вебер? Что мне делать?

– Крыло указывает на старую радиобашню, и там уже наши люди, но их не так много, – сказал наконец Вебер. – Это около выставочных залов. Там сейчас тысячи людей. Мы едем туда.

Асад ахнул. Это была та самая башня, контуры которой он видел в тумане. И, насколько он мог судить, до нее было очень далеко.

В этот раз он добежал до станции городской электрички за две минуты и пулей спустился по лестнице.

Он увидел желто-красный поезд, подходивший к перрону, и вскочил в него, убедившись, что тот идет на север по кольцевой линии.

– К выставочному центру? – крикнул он.

Люди с испугом посмотрели на него и кивнули.

– Где ближайший вход? Ехать прямо?

– Пересадка через секунду на станции Весткройц, потом надо сесть в направлении Шпандау и выйти на следующей станции, которая называется Мессе-Зюд. До павильонов выставочного центра оттуда ближе всего.

Он едва успел сказать спасибо, как поезд остановился, и Асад вышел.

– Поезд на Шпандау?! – лихорадочно закричал он на перроне; несколько рук метнулось вверх и показало направление.

Когда он вошел в вагон и набрал в грудь воздуха перед последней станцией, его спутники смотрели на него как на наркомана в момент ломки. Взмокший от пота, совершенно неспособный усидеть на одном месте. Причем сам он чувствовал себя именно так. Казалось, жизнь кончится через мгновение.

Возможно, что так и будет.

«Entrance Hall B, fast line»[56], – было написано на транспаранте по другую сторону улицы, когда он выбежал из станции у выставочного центра. И далеко за надписью в тумане виднелась металлическая конструкция. Было понятно, что если он не будет бежать как сумасшедший, то обязательно опоздает. И наверняка он вышел не на той станции, какая была нужна.

Асад пронесся мимо зданий и оказался на парковке, где внушительных размеров охранник отказался пропустить его, чтобы сократить путь. Сказал, что сократить все равно не получится.

Сердце почти выпрыгивало из груди. Асад бросил взгляд на карту местности, висевшую у входа на парковку, и понял, что ему предстоит пробежать мимо нескольких павильонов, прежде чем он попадет к восточному входу, расположенному рядом с башней.

Уже издали он увидел вооруженных людей в боевом снаряжении, поднимавшихся по спиральной лестнице, которая внутри конструкции соединяла платформу радиобашни с ресторанами внизу и платформой поменьше на самом верху. Неужели Дитер Бауманн будет стрелять оттуда, а на открытой площади за павильонами Марва и Нелла будут ждать своей очереди? И все это лишь ради того, чтобы он, Асад, лично мог наблюдать, как их убьют?

С улицы, проходящей вдоль павильонов выставочного центра, доносились звуки сирен. Выстрелов слышно не было, значит Галиб чего-то ждал. Вероятно, прихода Асада.

Асад засомневался. Может быть, ему не надо туда входить? Может быть, вообще все не состоится, если он не придет?

Из-за этих сомнений его глаза наполнились слезами, когда он пробегал последний отрезок пути. Дальше у входа в двенадцатый павильон он увидел несколько групп вооруженных людей, которые, толкаясь, проходили через главный вход, чтобы оказать помощь коллегам, пришедшим раньше.

Он вынул пистолет и приготовился. Он только надеялся, что люди Вебера помогут ему пройти внутрь. Если они не помогут, то…

– Асад! – крикнул кто-то, когда он проходил мимо голубого «фольксвагена».

Он успел лишь подумать, что его все-таки ждали, и почувствовать облегчение, как вдруг ему нанесли удар. И уже как в тумане Асад увидел, как за ним по земле по направлению к автомобилю волочатся его обессилевшие ноги.

55

Хоан

День первый

В это утро Хоана не покормили и памперс тоже ему не сменили. Он получил свою дозу снотворного и был оставлен в таком жалком, беспомощном состоянии в своей коляске. Вокруг шли последние приготовления, раздавалось пугающее звяканье металлических предметов, и повсюду в квартире слышались командные окрики.

Еще не было и десяти, но первая группа уже стояла в полном облачении в большой комнате, где Галиб давал последние инструкции, каждого обнимая.

Хоан был в шоке от их внешнего вида, настолько достоверной казалась одежда Жасмин и трех мужчин. Она была с платком на голове, в шали и дорогом, но скромном платье, мужчины – в невысоких шляпах с локонами волос, спускающимися от ушей. Бороды разной длины, рыжеватые, очки в стальных оправах, белоснежные рубашки; черные костюмы и бронежилеты почти закрыты длинными темными пальто.

Они должны были на автобусе доехать до станции городской электрички на аллее Ландсбергер, где их встретит гид Линда Шварц из «Шарлоттенбург Турс» перед экскурсией по городу.

– А разве правильно, что Жасмин поедет в том же автобусе, что и мужчины? – спросил кто-то, и несколько человек сказали, что это ошибка.

Но вмешалась Беена. Если она будет сидеть далеко сзади рядом с пассажирами-колясочниками, то даже самые ортодоксальные иудеи Берлина не обратят на это внимания.

Когда первая группа отправилась в путь, атмосфера в квартире изменилась. Поскольку те, кто ушел, уже никогда не вернутся, оставшиеся стали думать о предстоящем событии, что сделало время ожидания долгим и напряженным.

Галиб почти все время говорил по телефону и находился в стороне от других, и беспокойство стало нарастать.

Лишь когда прибыл специальный автобус для транспортировки инвалидов и забрал их, люди успокоились. Это, пожалуй, и было самым пугающим.

Хоан закрыл глаза и почувствовал себя гораздо более одиноким, чем когда-либо раньше в своей жизни. Даже когда он собирался броситься в воду, чтобы таким образом закончить свою жизнь, он был в большей гармонии с окружающим миром. Но теперь, когда ему предстояло стать дьявольским свидетелем предстоящего действа, он обратился к Господу впервые с тех пор, как был ребенком, и мысленно начертал крест. «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, – несколько раз мысленно произнес он и закончил троекратной молитвой: – Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь», – и еще несколько раз мысленно перекрестился.

Через четверть часа Галиб сообщил, что они прибыли к Зоологическому саду и все должны быть наготове. Хоан устремил взгляд на туннель под железнодорожным путепроводом, который им предстояло проехать. На тротуаре вдоль стены рядами спали на грязных матрасах бездомные. Пластиковые пакеты и мусор окружали их, но Хоан им позавидовал. Он отдал бы правую руку, чтобы оказаться на их месте. Просто спать и бояться только ночного холода, думать только о том, где достать еды.

Какая роскошь самому располагать своим временем. Какая роскошь жить.

По другую сторону туннеля оказался вход в Зоологический сад с решеткой из кованого железа и гранитными львами. Хоан едва успел нарисовать в своем воображении жуткую расправу над радостными детьми и родителями, которую они собираются осуществить, как их автобус свернул за угол направо, проехал мимо автобусной остановки и замедлил ход у огромного остекленного здания, которое было, как он подумал, станцией электрички. Им теперь выходить? А иначе почему они здесь остановились?

Женщины в колясках перед ним тяжело дышали. Если бы он мог сказать им что-то, успокоить, проявив понимание и сочувствие.

В этот момент рядом с ними остановился старенький голубой микроавтобус «фольксваген», заднее боковое стекло которого было закрыто занавеской. Родители Хоана всегда мечтали о таком, они могли бы вместе с детьми ездить на нем за город, а когда-нибудь даже добраться до Франции. Но этому так и не суждено было осуществиться. На самом деле ничего из того, о чем они с сестрой в детстве мечтали, не осуществилось.

Тут занавеска «фольксвагена» немного отодвинулась. Галиб, сидевший сразу за шофером, приник к окну.

Из-за занавески появилось лицо араба с кудрявой шевелюрой и круглыми глазами. Он смотрел прямо на трех женщин в колясках. За доли секунды лицо его исказилось, и на нем отразилась такая мука, какой Хоан никогда в жизни не видел. И в ту же секунду старшая из женщин, та, что сидела у окна, казалось, перестала дышать. Блестящие глаза араба впились в нее, и женщина тонким голосом застонала, и, даже когда «фольксваген» отъехал, ее стоны не прекратились.

Галиб весь дрожал, и, когда он обернулся к женщинам, на лице его застыла гримаса отвратительного блаженства, как при оргазме. Трое мужчин, сидевших в автобусе впереди, тоже обернулись, на лице у них была радость, словно их план идеально работал. Потом Фади кивнул Беене. Она закуталась в шаль, будто к чему-то приготовившись. Вопрос был только в том, к чему она приготовилась.

Хоан тяжело дышал, так же как и три женщины впереди него.

Через секунду они проехали мимо огромного «Макдоналдса», около которого стояла толпа людей, не размышляющих о горестях мира.

«А мы-то вот, в этом автобусе, – мысленно кричал Хоан. – Ну помогите же нам!»

Они остановились на большой площади, через сто метров после поворота налево. Хоан не знал, что собой представляет эта полуразрушенная высокая колокольня, которая царила в центре площади и вокруг которой благоговейно шествовали сотни людей.

Значит, все будет происходить здесь.

Первым из автобуса вышел Галиб, одетый как ортодоксальный иудей, и широкими шагами направился к дальней части площади. Потом вытащили коляски, после чего автобус, предназначенный для перевозки инвалидов, исчез. Он им больше не потребуется.

Фади кивнул другим мужчинам, которые сначала осмотрели огромный фасад роскошного отеля, стоявшего поблизости, потом перевели взгляд на дальнюю часть площади, где что-то непонятное было окружено сетью футуристических круглых лестниц, которые вели в подвальные этажи. Именно там и исчез Галиб.

Мальчик Афиф, раньше возивший Ронью, самую молодую из женщин в колясках, а теперь приставленный к Хоану, показал рукой, куда он его повезет. Он был очень доволен, этот юный Афиф, вряд ли подозревавший, что здесь будет происходить. Прикрепив ко лбу Хоана камеру «Гоу Про» и включив ее, он так и сиял от удовольствия.

Через короткое время со стороны Зоологического сада прибыла вторая группа с гидом впереди, высоко державшим зонтик.

Афиф пришел в восторг, увидев их, и похлопал Хоана по голове, словно тот был щеночком, которому надо показывать, куда смотреть.

Все выглядело очень правдоподобно, когда они подходили в образе ортодоксальных иудеев в соответствующих одеяниях. Даже улыбки, которые они посылали всем на своем пути, казались натуральными.

Две группы продолжали держаться на расстоянии друг от друга. А быстрые приветственные жесты вполне могли быть знаком вежливости у людей, которые принадлежат к одной культурной общности.

Сначала одна группа, потом вторая постояли кружком у кресла Роньи.

Хоан знал, что там происходило. За нескольких секунд каждый извлек свой автомат «узи», тут же исчезнувший под длинными пальто мужчин и шалями женщин. А дальше пошел отсчет времени.

Улыбающаяся гидесса, стоявшая в отдалении, подошла к Беене и представилась. Она сердечно улыбнулась и кивнула, когда Беена показала на кресло Неллы. Вскоре гидесса подошла к трем женщинам в колясках и погладила каждую по щеке. Это было похоже на поцелуй Иуды, но гидесса вовсе не была Иудой. Она сама была безвинной жертвой. Просто она хотела, чтобы ее маленькое бюро приобрело несколько новых клиентов. Потом она продолжила разговор с Бееной и пошла рядом с ней, Фади, Османом и тремя женщинами в колясках вокруг колокольни в направлении пандуса, который вел наверх к башне. Каждый занимал на площади отведенное ему место.

56

Галиб

День первый

Галиб, добравшись до дальней части площади, вошел в расположенный там ресторан. У кассы при входе ему вручили пластиковую карту с инструкцией оплатить счет, когда он будет выходить из ресторана. Как только он закажет какое-то блюдо на втором этаже, повар проследит за тем, чтобы нужная сумма отобразилась на его карте.

Галиб кивнул. Повару очень повезет, если он сам не заплатит за следующие четверть часа своей жизнью, слишком уж близко он от окна.

На втором этаже ресторана было очень оживленно. Посетители теснились в очередях у стоек, где несколько поваров, взглянув на бланки с заказами, выдавали ризотто, пасту и другие итальянские блюда. Очень четко и эффективно и очень шумно.

«Berlin bleibt doch Berlin»[57], – гласила надпись на стене позади поваров.

Галиб улыбнулся. Верно ли это, выяснится очень скоро.

Он повернулся к большим окнам, из которых можно было обозревать всю площадь, и нашел пустой стул у окна как можно дальше, около бара. Кивнул бармену, заказал стакан колы и стал разглядывать арену событий по обе стороны от знаменитой мемориальной церкви кайзера Вильгельма.

Насколько гениальной была задумка Хамида!

Хотя больше половины Берлина лежало в руинах после Второй мировой войны, нижние шестьдесят метров этой церкви устояли. «Полый зуб» – называли берлинцы этот памятник, который на вечные времена должен был символизировать гибель и возрождение немецкого народа.

«На вечные времена». Галиб посмаковал это выражение и улыбнулся. Когда бомбы взорвутся и никакой башни здесь больше не будет, их миссия завершится, а члены группы, которые останутся в живых, отправятся в поисках новых целей.

Галиб осмотрел площадь. Дальше с правой стороны от него возвышалась роскошная гостиница, где Дитер Бауманн готовился должным образом встретить полицейских со стороны Будапештской улицы и таким образом «прикрыть» членов группы Жасмин. Он видел всех четверых в их фантастических маскарадных костюмах, они внимательно поглядывали по сторонам, чтобы не быть застигнутыми врасплох.

Левая сторона площади граничила с улицами Тауентцинштрассе и Курфюрстендамм, и здесь все, казалось, было под контролем. Группа Беены с Фади и Османом не спеша двигалась к пандусу.

Афифа с Хоаном он не мог видеть, для этого у него был слишком узкий угол обзора в сторону Нюрнбергерштрассе, и, кроме этого, они наверняка стояли уже под маркизой часового магазина «Фоссиль», как им было предписано. Пусть будет что будет, но только с Афифом ничего не должно случиться, потому что Афиф был единственным человеком на земле, которого Галиб любил и который любил Галиба.

Очень отчетливо он видел голубой «фольксваген», который в соответствии с договоренностью припарковали у круглого здания с магазином «Леви», прямо напротив пандуса, который вел ко входу на колокольню.

Заида держали в этом автомобиле. И совсем скоро наступит час расплаты – великий час Галиба. С той точки, где Заид находился, он сможет увидеть, как его жену и старшую дочь поведут на смерть. За несколько минут он поймет, как будет осуществляться месть. А кроме того, есть еще третья женщина – его младшая дочь, причем он пока не знает, что она жива. И он будет считать каждую секунду с того момента, как они поставят коляску Роньи в верхней точке пандуса, и до самого конца. Смерть Роньи он тоже увидит. Она умрет первой при взрыве бомбы, спрятанной в спинке ее коляски. Потом выступит группа Османа и уничтожит на площади все живое. Далее прозвучат выстрелы внутри колокольни, оттуда выбегут Фади и Беена, стреляя во все стороны. И в самом конце взорвется бомба судного дня под сиденьем в коляске Роньи, отчего остатки колокольни рухнут, и этому помогут пояса шахидов Марвы и Неллы, которые взорвутся внутри.

«Заиду надо было убить меня, когда у него была такая возможность, – подумал Галиб. – Сделав это, он освободил бы меня от унижения всех лет, когда женщины с отвращением смотрели на мое изуродованное лицо, и позора из-за травмы, после которой я был не в состоянии ими обладать, а заставлял подчиненных делать это вместо меня. Но теперь я отомщу за все».

Галиб позвонил и увидел, как шофер в «фольксвагене» на площади приложил трубку к уху.

– Я вижу вас хорошо, вы сделали все, как нужно, я горжусь вами. Джазака Ллаху хайран – да возблагодарит вас Аллах.

Братья в «фольксвагене» были еще одной парочкой новобранцев, которых Хамид нашел в боксерском клубе. Радикализованные, самоуверенные, прекрасно владеющие оружием, периодически они помогали Хамиду в обмен на слова благодарности и деньги и никогда не задавали лишних вопросов. Когда все здесь закончится, судьба их будет та же, что и у Асада, Галиб лично этим займется. Никаких лишних свидетелей в Берлине остаться не должно.

– Он у вас под контролем? – спросил Галиб и вынул из кармана бинокль.

– Да, он и пальцем шевельнуть не может, – со смехом ответил голос в телефоне. – Когда начало? Мы ждем с нетерпением.

– Через минуту, потом я спущусь к вам. Подтолкните его поближе к окну, я хочу на него посмотреть. Скажите, чтобы он глянул вверх на дурацкое сооружение в центре площади. Я тут у окна помашу ему.

57

Асад

День первый

Асад мгновенно осознал, что случилось, когда его сбили с ног у выставочного центра. Сидевший перед ним молодой араб с иссиня-черной бородой, в разноцветной бандане смеялся, держа в руке рулон клейкой ленты. Его легко можно было понять, потому что тело, руки и ноги Асада были склеены так эффективно, что, стоило ему шевельнуться, он тут же упал бы с сиденья.

– Добро пожаловать в наш клуб, – сказал он и заклеил лентой рот Асада. – В следующие полчаса ты будешь нашим гостем, поэтому сиди спокойно, иначе тебе от меня достанется. – Для иллюстрации он поднял волосатый кулак и помахал им.

Асад был потрясен. За долю секунды он из преследователя превратился в дичь. Почему он не предвидел атаки Галиба, которая обязательно должна была произойти?

Он попытался взять себя в руки. Какой смысл паниковать, если толку от этого никакого? Надо включать мозги. Его единственное оружие в данной ситуации.

Асад осмотрел кабину. Это была типичная самоделка семидесятых годов для поездок на дальние расстояния. Занавески на задних и боковых окнах. Несколько сидений с тонкими поролоновыми подушками, бежевый складной столик «Формика» между сиденьями, маленький умывальник и примус и впереди фигура шофера, который гнал свою машину вперед.

– Ну вот ты и попался, – сказал Бандана. – А все твои друзья бегают как ошпаренные по выставочному центру. Хотелось бы знать, что они там найдут?

Он и шофер зашлись от смеха. Асад понял главное и вздохнул с облегчением: удар пока еще не нанесен, другими словами, Марва и Нелла…

– Извиняюсь, – сказал Бандана, подтянул его склеенные руки к карабинному крюку над окном и закрепил их лентой. – Ты будешь сидеть так, как я хочу. А через десять минут мы позволим тебе выглянуть в окошко. Уверен, ты увидишь то, чего никак не ожидал.

И в этот момент Асад почувствовал вибрацию часов на руке. Он немного повернул заклеенную руку и успел прочитать начало сообщения от Карла.

Я еду от выставочного центра, где ты?

Согласно твоему GPS, ты двигаешься к…

Больше он ничего не смог прочитать.

Асад посмотрел поверх плеча шофера и попытался разобраться, куда они едут. Он видел слабые отблески бледного солнца в открытых окнах вдоль дороги, значит они двигались на север. Потом они свернули направо, проехали мимо здания оперы по левую руку и оказались на площади с круговым движением, где снова свернули направо. Казалось, они двигались по кругу, но, вероятно, это имело какой-то смысл.

И вдруг они остановились.

– Ты готов? – спросил Бандана и тут же отодвинул занавеску. За грязными стеклами Асад увидел пару глаз, которых не видел долгих шестнадцать лет. Самых прекрасных в мире глаз, а в этот миг самых испуганных и измученных. Внутри у него все оборвалось. Это была Марва.

– Закрываю, тебе хватит, – сказал Бандана и помахал кулаком перед лицом Асада.

Глядя через толстые грубые пальцы, Асад попрощался с жизнью, но в последнюю секунду успел рядом со своей любимой заметить еще одну женщину, и, кажется, это была не Нелла.

Асад почувствовал спазм в желудке, его несколько раз вырвало с заклеенным лентой ртом, и он чуть не захлебнулся. Когда «фольксваген» снова тронулся, он утратил всякое желание дышать.

– Эй ты, очнись! – крикнул Бандана и похлопал его по щеке. – Не вздумай тут умирать, слышишь? Галиб рассердится. А ты, черт тебя побери, езжай быстрее! – Последняя фраза была обращена к шоферу, который на бешеной скорости уже обошел три автомобиля.

После нескольких рвотных позывов Асад заметил, что у него по подбородку течет содержимое желудка. И Бандана поднял ленту на его лице выше к носу, чтобы можно было дышать ртом.

Часы завибрировали снова.

«Ты знаешь, где ты примерно…» – так начиналось сообщение.

– Смотри вон туда, – сказал Бандана и приподнял занавеску. – Все произойдет на другой стороне улицы. Через минуту они прибудут, и во время спектакля мирового масштаба у тебя будет место в первом ряду партера. – Потом он перехватил ленту у него под носом и сдвинул ее на рот. Но так плотно, как раньше, она уже не прилегала.

Рядом с передним сиденьем зазвучал рингтон, шофер пошарил рукой на сиденье и поднял мобильник к уху.

Он молча кивал в течение нескольких секунд, которые показались вечностью, а безумец, сидевший рядом с Асадом, вынул видеокамеру и приготовился снимать.

Шофер повернулся к своему напарнику и с преувеличенной мимикой беззвучно произнес «Галиб». От этого имени Асад снова ощутил тошноту и покрылся испариной.

Затем он закрыл глаза и произнес про себя слова молитвы. Пусть этот дьявол во плоти будет наказан. Пусть у него остановится сердце и он утонет в собственной крови. Пусть ему на долю выпадут страшные муки до того, как он испустит последний вздох. Пусть все его злые деяния встанут перед его глазами в последние секунды жизни.

Асад подтолкнул клейкую ленту языком, чтобы из-под нее вытек желудочный сок. Он взмок от пота, и все тело казалось липким.

«Что тут будет происходить? – с болью в сердце мысленно произнес Асад, но не посмел ответить на свой вопрос. – И смогу ли я смотреть на это?» Асад стиснул кулаки. Тут он заметил, что пот собирается под лентой на кистях рук и запястьях. Он не смел и думать о том, что сумеет высвободиться, но все-таки стал сильнее сжимать кулаки. Благодаря тренировкам в спецназе он умел выпутываться из синтетических веревок, но с клейкой лентой было сложнее. Если человек пытался вырваться из нее, она собиралась в плотный пластиковый мешок и начинала резать. Единственное, что помогало, – это терпение и осторожность.

Асад стал аккуратно вращать руками под лентой, но тут завибрировали часы. Ему пришлось отодвинуть ленту побольше, чтобы прочитать, что написано на циферблате. На этот раз сообщение было коротким.

Я у Зоо. Ты рядом, да?

Карл был в нескольких сотнях метров от него! Можно было сойти с ума.

«Вот, черт, Карл, – подумал он, – ну когда же ты поймешь, что я не могу отвечать?»

Бандана вскинул брови и опустил камеру, чтобы посмотреть на сосредоточенное лицо сообщника, разговаривавшего с Галибом.

– Да, он и пальцем шевельнуть не может, – сказал шофер и засмеялся. – Когда начало? – спросил он Галиба. – Мы ждем с нетерпением.

Бандана высоко поднял большой палец. Сердце у Асада гулко застучало.

Шофер положил мобильник на пассажирское сиденье. Он стал похож на ребенка, который распаковывает свой самый большой подарок в году.

– Галиб просит подтолкнуть его к окну.

И Бандана закричал, словно Асад был тугоухим и не слышал с расстояния двух метров:

– Посмотри на уродливое круглое здание в центре площади, там есть ресторан. Галиб хочет помахать тебе. Он сидит на втором этаже.

И пока Бандана оттягивал занавеску, Асад убедился, что клейкая лента немного расслабилась и его большой палец маленькими шажками приблизился к пружине карабинного крючка.

Бандана показал в сторону ресторана, и Асад зажмурился. Конечно, этот трус Галиб был на большом расстоянии от того места, где другие люди будут умирать.

Ну да, он увидел маленькую фигурку в окне, качавшуюся из стороны в сторону, по-видимому, это он и есть.

– Это Галиб, он сидит там с пультом в руке, – сказал шофер. – А когда все кончится, он спустится сюда к нам.

«Галиб сидит с пультом… Этот шофер, похоже, не знает, как мала вероятность того, что мы останемся в живых после взрыва всех бомб», – думал Асад, продолжая возиться с лентой.

Камера была поднята и прижата к стеклу, чтобы Асад мог смотреть из-под нее. Такая поза Бандане показалась неудобной.

– Подержишь камеру? – спросил он шофера и потянулся через переднее сиденье, чтобы передать камеру.

И вдруг раздался громкий стук в пассажирскую дверь «фольксвагена».

Бандиты тревожно переглянулись. Потом шофер улыбнулся и кивнул в сторону двери, а Бандана отделил занавеской задние сиденья от передних.

– Здесь нельзя парковать автомобили, – сказал кто-то угрюмым голосом, когда дверь открылась.

– Простите, я только на пару минут, жду человека.

– Мне очень жаль, но парковка здесь запрещена, – сказал голос. – Вы что, не видите разметки на асфальте?

– Да, но женщина, которую мы ждем, ходит очень плохо. – Он махнул рукой. – Вон, одна из тех в колясках, на площади. Она зайдет на пару минут в церковь, о которой ей так много рассказывала мать. Потом мы ее заберем, хорошо? Но я отъеду, если кому-то мешаю.

– Ты мешаешь мне и нарушаешь правила, понял? Покатайся вокруг домов, пока она не придет.

До сих пор голос шофера звучал добродушно, словно ему было все равно.

– Потому что иначе ты меня оштрафуешь? – сказал он довольно дерзко.

– Послушай, приятель, оштрафовать тебя я могу в любом случае. Но если ты не уедешь, я пройду десять шагов по улице и приведу полицейских, которые пьют кофе за углом. Может быть, им захочется покопаться немножко в твоем досье?

Охранник парковки засмеялся. Это был один из тех редких случаев, когда Асаду захотелось дружески похлопать мелкокалиберного расиста по плечу.

На физиономии Банданы заиграли желваки. Он схватил пистолет, лежавший на подушке среди белья. Насколько Асад мог оценить, это был его собственный пистолет.

– С моим досье все в порядке, чтобы ты знал, свинья, – сказал шофер и завел машину. Отъехал, свернул за угол и через несколько метров остановился у тротуара.

Бандана засмеялся, когда увидел, что Асад косится на свой пистолет.

– Да, кстати, – сказал он. – Мы позаботились и о твоем мобильнике. И были такими заботливыми, что отключили его, чтобы зря не расходовался аккумулятор.

– Сейчас узнаю у Галиба, что нам делать, – сказал шофер и позвонил. – Привет, Галиб, ты сам все видел. Мне ничего не оставалось, кроме как отъехать за угол. И что теперь? – спросил шофер. – Он сказал, что за углом полицейские… – Шофер умолк. – Хорошо. Я объеду квартал и припаркуюсь на старом месте. Ты скажешь, если охранник все еще там.

Потом он обернулся и приоткрыл занавеску.

– Галиб попросит всех остальных подождать, пока мы не вернемся обратно, – сказал он сообщнику. – Он отдаст распоряжения тем, кто по другую сторону церкви, наблюдать за соседней улицей и в случае чего прикрыть нас. Если охранник вернется, я должен застрелить его, так сказал Галиб. После этого он подаст сигнал к началу. Дай-ка мне этот пистолет.

Бандана высоко поднял большой палец, просунул пистолет в щель под занавеской, повернулся к Асаду и стал ощупывать ленту на нем, чтобы убедиться, что она сидит как надо.

Асад втянул ленту в рот и прикусил ее, расставил пальцы, чтобы было впечатление, что лента везде натянута.

Но Бандану это не обмануло.

– Zum Teufel, du Sohn einer Blutpissenden Hafenhure! – воскликнул он. Значит, кое-что от немецкой высокой культуры он все-таки усвоил.

Он потрогал ленту на руках Асада и достал рулон, лежавший на сиденье.

На этот раз он обмотал руки так крепко, что Асад оказался совершенно обездвиженным. Он откинул голову и зажмурился, теперь сделать что-то было по-настоящему невозможно.

Асаду хотелось плакать, но слез не было.

«Мне нужен воздух», – подумал он и стал понемногу подталкивать ленту кончиком языка. На этот раз потребовалось не больше секунды, он почувствовал, как воздух проходит через уголки рта, и глубоко вдохнул.

Под лентой завибрировали часы.

Карл ничего не мог понять: GPS показывает, что он опять в движении? И надо идти вслед за сигналом?

«О нет, Карл, не делай этого, – молил Асад. – Через минуту я вернусь».

«Фольксваген» тронулся с места и влился в автомобильный поток.

58

Карл

День первый

Выйдя в конце концов из терминала аэропорта в Берлине, Карл тут же взял такси.

– Мне нужна станция городской электрички, которая называется Халензее. Меня там ждет один человек. Знаешь такую?

Таксист кивнул.

Самолет опоздал, поэтому надо было торопиться. Какой-то идиот сел в самолет после сильной попойки, и его стошнило прямо в проходе, а потом он ударил проводника, когда тот попытался решить проблему. Вызвали полицию, и та его увела, на это ушло четверть часа. Потом еще и туман, который на самом деле не был таким уж плотным… В общей сложности опоздание составило двадцать минут.

И это оказалось слишком много, потому что, когда они приблизились к станции электрички, точка GPS на его часах показала, что Асад уже двигался на север от них.

– Поедешь по моим указаниям, – сказал Карл и стал следить за передвижениями маленькой точки на карте GPS.

Поначалу таксист был довольно терпеливым, но потом, когда Карл в очередной раз сменил направление движения, занервничал.

– Надеюсь, деньги у тебя есть? – осторожно спросил он.

Было видно, что его стали одолевать сомнения. Карл вынул купюру в сто евро и положил рядом с рычагом скоростей.

– Я ищу здесь в городе, как уже сказал, своего друга. Он едет, и, я думаю, он должен будет где-то остановиться, – ответил Карл. – Мне надо встретиться с ним как можно скорее.

Судя по застывшему взгляду таксиста, тот пытался понять, не кроется ли за этим чего-то криминального.

Тогда Карл вынул свою карту-удостоверение.

– Я полицейский из Дании, – сказал он.

Таксист косо взглянул на удостоверение, недоверие явно осталось.

«Черт!» – мысленно выругался Карл.

– Сейчас к северу от нас Бисмаркштрассе, знаешь такое место?

Таксист закатил глаза.

– Если бы не знал, я давно искал бы другую работу, – сказал он.

Но просто знать его явно было недостаточно, потому что улица на карте выглядела огромной.

Карл снова позвонил Асаду и услышал ответ автоответчика. Он попросил шофера прибавить газу, но тот сказал, что тогда их остановит полиция. В этом случае сто евро придется увеличить многократно. К тому же, если их остановит полиция, скорее двигаться от этого они точно не будут.

Карл безуспешно звонил Асаду снова и снова, догадываясь, что его напарник попал в беду. Тогда он нашел номер Герберта Вебера и позвонил ему.

Прошли секунды, и ответил усталый голос:

– Да, Карл Мёрк, у нас тут куча дел. Ты где? В Копенгагене?

– Нет, я еду в центр Берлина по Бисмаркштрассе. Ты знаешь, куда направляется Асад? Он только что был на Харденбергштрассе.

В трубке повисла пауза.

– Этого я не понимаю, – ответил наконец Вебер. – Мой коллега из берлинской полиции рассказал мне, где эта улица, а это далеко отсюда. Асад должен был ехать к выставочному центру, и мы его здесь ждали. Я ему звонил, но он не отвечает. Хочется верить, что мобильник отключен или аккумулятор сел, но я уже начинаю беспокоиться.

– Выставочный центр?

– Да, но это уже не имеет значения. Ты примерно знаешь, где он?

– Да, мы с Асадом синхронизировали наши суперчасы и всегда знаем, где кто находится.

Из трубки донеслись крики и восклицания.

– Странная история, – сказал Вебер. – Ведь у Асада нет машины.

Что происходит? Мобильника нет, машины нет, нет связи со службой безопасности, с которой он до сих пор всегда был в контакте.

Карл приготовился к худшему. Если Асад не даст о себе знать, можно предполагать любое развитие событий. Вот черт!

– Ты должен нас направлять, Мёрк. Мы едем, – крикнул Вебер.

Две минуты спустя, как показывали часы, Асад прекратил движение. Насколько мог судить Карл, это было рядом с зоопарком. Карл ничего не мог понять. Затем точка снова начала движение, но через минуту или меньше опять застыла на карте.

«Ты примерно знаешь, где ты, Асад?» – послал он сообщение. Ответа по-прежнему не было.

Когда они свернули на площадь перед зоопарком, шофер всерьез рассердился.

– Я не знаю, чем ты занимаешься, но мне все это не нравится. И, кроме того, тут слишком много фараонов.

Он подъехал к тротуару и остановился.

– Попрошу выйти. Больше я не хочу в этом участвовать.

Карл хотел было запротестовать, но обнаружил то же самое, что и шофер. Повсюду – вдоль ограды зоопарка, на парковке и дальше по направлению к большому стеклянному зданию – стояли группы полицейских по десять-двенадцать человек. Неужели они были уверены, что все произойдет именно здесь?

– Сто евро мне достаточно, но ты выходи, – сказал таксист и сразу уехал.

Это был умный поступок.

«Я у Зоо. Ты рядом, верно?» – написал Карл, ответа не было. Но может быть, Асад все же прочитает его сообщение. И тогда у него появится надежда, что его местоположение известно и ему помогут.

Карл посмотрел на часы и побежал по улице мимо до зубов вооруженных полицейских.

Точка замерла на следующей улице, куда он попадет через минуту. Но тут кто-то ухватил его за рукав. Трое полицейских в полном боевом снаряжении обступили его и крепко держали. Бегать здесь, очевидно, не полагалось.

– Куда это ты направляешься? – сказал один из них.

Карл чуть не взорвался от ярости.

– Какого черта вы тут творите? – крикнул он сначала по-датски, потом на языке, напоминавшем английский. – Отпустите. Вопрос жизни или смерти.

Они покачали головой и посмотрели на него как на серийного убийцу.

– Немедленно позвоните Герберту Веберу, и вы узнаете, что делаете большую ошибку.

Они сказали, что не знают, кто такой Герберт Вебер. Но если он будет оказывать им сопротивление, то они его арестуют. Как человек здравомыслящий – иногда он бывал и таким, – Карл раскинул руки и позволил себя обыскать. Они наконец нашли его удостоверение и стали рассматривать, словно это была карта на скидку в массажный салон.

– Да прочитайте вы, черт возьми, что там написано. Я вице-комиссар полиции из Копенгагена, мы вместе работаем по этому делу. Как раз сейчас у моего коллеги большие проблемы, и если я через несколько секунд не окажусь с ним рядом, то продвижение по службе вам не светит, уж поверьте мне!

Его слова не возымели на полицейских никакого действия.

Карл посмотрел на дисплей и с ужасом обнаружил, что точка снова пришла в движение.

Он тут же послал сообщение: «Если ты опять едешь, почему не отвечаешь?» Но в глубине души Карл уже знал, что Асад не может отвечать. Он мог бы написать: «Я с тобой, друг», но по вине этих дубин в боевом снаряжении это было не так.

– Минутку, – сказал Карл и попросил свой мобильник, который один из идиотов разглядывал, словно ожидал, что тот вдруг взлетит на небо.

Карл позвонил Веберу:

– Где вы?

– Мы близко. Собрали всех людей поблизости от тебя. Куда ты попал?

– Пожалуйста, скажи этому полицейскому, что около зоопарка рвет меня на куски, чтобы он отправлялся домой в свою глухомань и оставил меня в покое!

Карл протянул полицейскому мобильник. Что-то пробубнив в телефон, кретин кивнул, пожал плечами и растворился в тумане, словно его никогда и не было. Без всяких извинений. Без малейшего намека на то, что, может быть, стоило бы проявить чувство солидарности и как-то ему помочь. Идиот!

Карл бросился бежать.

– Асад уехал, – крикнул он в мобильник, – но я бегу в ту сторону, где он только что был.

– А где он был? – спросил Вебер.

– На улице рядом с площадью. Прямо у церкви.

– Какой церкви?

– Мемориальная церковь кайзера Вильгельма – так написано. Это ее название?

В трубке прозвучал стон.

– Вот этого мы все и боялись. Будь осторожен, Карл Мёрк, мы там будем через минуту. Я переброшу моих людей от зоопарка на площадь.

– Подожди. Я иду туда. Вижу церковь. Людей не очень много, всего сорок-пятьдесят человек, как мне кажется. Здесь что-то строят или ремонтируют и стоят леса вокруг другой башни рядом с руинами колокольни, еще есть деревянный забор вокруг колокольни…

– Видишь что-нибудь подозрительное?

– Нет. Масса туристов, похожих друг на друга, и ортодоксальные иудеи в полном облачении.

– Ортодоксальные иудеи? Это одна группа?

– Нет, они стоят, словно…

И вдруг он прозрел – они стоят так, как полагается стоять, чтобы контролировать всю площадь.

– Пройди вперед, Карл. Там есть большое круглое здание рядом с колокольней. Это новая церковь. Ты вооружен?

Карл выругался.

– Нет, служебный пистолет остался в моем ящике в управлении полиции в Копенгагене.

Он вынул из кармана пальто ключи, в связке их было немало. Ключи от дома в Аллерёде, ключи от кабинета в управлении полиции, ключи от квартиры Моны, ключи от служебного автомобиля. Он взял связку правой рукой так, чтобы острые концы ключей торчали между пальцами, и сжал руку в кулак. Очень удобное оружие, не хуже самого продвинутого кастета.

Карл окинул взглядом помпезный вход в башню в виде арки, проходя вдоль пандуса для колясочников, который подводил к этому же входу и с другой стороны.

Карла прошиб пот. Пандус для колясок! Террористы все предусмотрели.

Пройдя между зданиями, он вышел на широкую, с большим движением улицу. На указателе на другой стороне было написано «Курфюрстендамм». Голубой микроавтобус «фольксваген» парковался прямо на желтых полосах парковки. Хотя это явно запрещено, им было наплевать. Они, конечно, ХОТЕЛИ тут припарковаться.

Занавеска в боковом окне немного сдвинулась. Совсем маленькая щель, но этого было достаточно, чтобы Карл тут же покрылся потом, потому что за стеклом сидел Асад с клейкой лентой на лице. Он решил подать сигнал Асаду, но его отвлекло появление охранника парковки, который обошел «фольксваген» и скрылся за ним. Распахнулась дверь, мужской голос начал что-то громко кричать. И вдруг прозвучал выстрел.

Люди на площади стали испуганно озираться, в возникшей неразберихе Карл пересек дорогу и подошел сзади к «фольксвагену». Осторожно заглянул за угол и увидел, что охранник лежит, верхняя часть тела внутри машины, из опущенной руки капает кровь.

«Давай же!» – отчетливо прозвучал в мозгу у Карла внутренний голос, и он тут же ринулся вперед.

Шофер еще сидел за рулем, держа в руке пистолет. Лицо у него было перекошенным, словно он стрелял в живого человека впервые в жизни. Он, конечно, выстрелил бы снова, но Карл перепрыгнул через безжизненное тело охранника и нанес шоферу мощный удар в лицо. Острые края ключей рассекли кожу, и шофер с безумным криком откинулся назад. Карл выпустил ключи и ухватился за ствол пистолета за секунду до того, как шофер выстрелил снова. Лобовое стекло разлетелось на маленькие кусочки, вслед за этим на тротуаре поблизости от автомобиля началась паника.

Сто с лишним килограммов своего веса Карл вложил в удар по подбородку, шофер запрокинул голову и выпустил пистолет. Одним движением Карл перехватил его и нажал на спусковой крючок. Еще не успев понять, насколько серьезно ранен шофер, Карл увидел, как занавеска распахнулась и мужчина в разноцветной бандане ринулся на него через переднее сиденье.

Карл выстрелил второй раз, и нападавший упал назад на хлипкий раскладной столик «Формика» с выражением глубокого изумления на лице.

59

Асад

День первый

Пока «фольксваген» катался вокруг площади, Асад пытался создать побольше свободного пространства под клейкой лентой. Когда они вернулись на старое место, шофер снова поставил машину на желтые полосы парковки.

Взгляды Асада и Карла встретились в тот момент, когда парень в бандане отодвинул занавеску от бокового окна. Карл в это время шел по другой стороне улицы мимо колокольни. Он почувствовал одновременно облегчение и грусть, увидев своего друга. Как будто он, как и Асад, знал, что все равно уже поздно. Что мир вокруг них взорвется через мгновение.

«Уходи! Ты умрешь, если останешься», – говорил взгляд Асада, но до Карла это сообщение не дошло.

Асад изо всех сил пытался сдвинуть со рта клейкую ленту и крикнуть Карлу предостережение. Но тут в переднюю дверь с пассажирской стороны громко постучали.

Бандана сразу же плотно закрыл занавеску, и теперь только по звукам можно было судить о происходящем. Пассажирская дверь распахнулась, вскоре раздался выстрел. Потом наступила тишина, но через секунду раздался какой-то шум, и автомобиль затрясло. Послышались крики с переднего сиденья, потом еще выстрел.

Вплоть до того момента, когда Бандана сорвал занавеску, Асад был уверен, что в схватке принимает участие охранник парковки, но когда идиот в бандане при следующем выстреле отлетел назад на столик «Формика», Асад понял, что не все потеряно.

А затем начался полнейший хаос. Отовсюду послышались выстрелы, и люди в панике закричали.

Карл снял с лица Асада клейкую ленту и освободил его руки из захвата карабинным крючком.

– Они идут, Карл, я вижу! – Асад махнул рукой в сторону толпы.

Сквозь перекрестный огонь, не обращая внимания на стрельбу и крики людей, две инвалидные коляски проталкивались к пандусу.

– Стреляй в тех, кто везет коляски, Карл! – крикнул Асад, выпутывая ноги. – Беги!

Выскочив из автомобиля, Карл предостерегающе мотнул головой в сторону Банданы. Это было очень своевременно. Несмотря на ранение в грудь, тот схватил столешницу разбитого столика «Формика» и был готов нанести им удар по шее Асада. Слава богу, Асад успел высвободить ноги и, когда столешница уже зависла в воздухе, ударил каблуком по голове Банданы, отчего та сместилась к плечу под угрожающим углом.

Прозвучали выстрелы совсем рядом.

Асад вышел из боковой двери и сел на корточки около «фольксвагена», чтобы сориентироваться.

Карл кивнул ему, и Асад осторожно встал. Позади коляски Неллы лежала на земле мертвая женщина с лицом, повернутым в сторону. Но облегчение длилось недолго, потому что сразу же за ней двигалась коляска с Марвой и мужчина, который вез ее, стрелял во все стороны из автомата. Многие, кто не успел спрятаться, неподвижно лежали на тротуаре около витрины обувного магазина. Зрелище было ужасным.

Карл и Асад развернулись к второстепенной улице, откуда был открыт ответный огонь. Возможно, это стреляли те полицейские, о которых говорил охранник с парковки, угрожая идиотам в машине. Учитывая ситуацию, Карл предпочел спрятаться за «фольксвагеном».

Он несколько раз выстрелил в мужчину, что вез Марву, после чего на машину с глухим стуком посыпался град пуль.

Асад выругался и прижался к земле, когда новой автоматной очередью были прошиты тонкие стенки этой консервной банки и разбиты все стекла.

Карл выстрелил еще раз и тут же повалился спиной на тротуар. Секунду лежал тихо, потом подтолкнул пистолет к Асаду.

– Кажется, я попал в него, – крикнул он, перекрывая шум, и ухватился за бедро.

– Потерпишь, Карл? – крикнул в ответ Асад, поднимая пистолет.

Карл кивнул, но, судя по виду, ему это давалось с трудом.

Теперь стрельба была интенсивной по обе стороны от колокольни. Асад слишком хорошо знал звуки автоматных очередей, которые сливались в сплошной грохот и несли с собой смерть и бесчисленные ранения.

Он подобрался к разбитому углу микроавтобуса и осторожно выглянул.

Коляска Марвы лежала на земле боком, женщина была неподвижна, так же как и мужчина, распластавшийся рядом.

Потом Марва закашлялась. О боже, она жива!

Асад окинул взглядом пистолет. Уже было девять или десять выстрелов? Значит, осталось по меньшей мере еще три.

Он вышел из своего укрытия. Дальше у третьей коляски стоял парень, наставив автомат на молодую женщину, сидевшую в ней. Подобно соляному столбу, он замер, готовый встретить свою судьбу. Было понятно, что он ждет приказа или – что гораздо хуже – взрыва бомбы.

Асад посмотрел на ресторан, откуда Галиб, как он знал, руководил операцией, но не увидел его.

Почему Галиб не нажимал на пульт? Галиб не заметил его? Ждал того магического мгновения, когда Асад появится, чтобы собственными глазами увидеть происходящий ужас? Ждал, что два парня из «фольксвагена» дадут ему знать, что время пришло? В последнем случае ждать он будет очень долго.

Асад отошел назад к Карлу. Ему пришлось обойти «фольксваген», прижимаясь к стене дома, потому что в ту же секунду, как Галиб заметит его, он нажмет на пульт и взорвет бомбы, в этом сомнений не было.

– Ничего страшного, – сказал Карл полусидя и рассматривая кровавое пятно на брюках. – Поверхностное ранение, я думаю. Просто шок.

Через боковую дверь Асад вполз в автомобиль и поискал свой мобильник. На переднем сиденье в нелепой позе спиной к двери лежал шофер и тяжело дышал. Ему явно оставалось жить недолго, окно над ним изрешетили пули. На Бандану можно было не смотреть, тот мертв, это он уже знал. Асад поискал мобильник под подушкой и нашел его, но он был разбит.

Тем временем Карл связался с Вебером.

– Это я! – крикнул он и протянул мобильник Асаду.

– Где вы? – откликнулся Вебер.

– Мы сзади на Курфюрстендамм. Поторопитесь, потому что, боюсь, одна или несколько бомб сейчас будут взорваны.

– Мне очень жаль, – ответил Вебер, – но, боюсь, у нас ничего не выйдет. Они забаррикадировались в нижних этажах «Европа-центра» – такое странное здание в дальней части площади. Идет стрельба. Наверху в гостинице засел очень меткий снайпер, по-видимому Дитер Бауманн.

– Пошлите туда кого-нибудь и обезвредьте его, черт побери! – крикнул Асад. – И найдите Галиба. Он сидит в итальянском ресторане, одет как ортодоксальный иудей, как и остальные члены его группы. У него в руках пульт для взрыва бомб.

– Чего же он ждет? – крикнул Вебер.

– Он ждет меня.

Асад хотел вернуть мобильник Карлу, но того не было.

– Что ты делаешь, Карл? – крикнул он, увидев, что тот хочет вытащить тело охранника на тротуар.

– Готовлю себе место.

Встав на колени, он потянул за ноги шофера. Через мгновение место у руля освободилось.

Асад понял, что он хочет.

– Только бы можно было завести, – буркнул Карл и повернул ключ зажигания.

Оказалось, что можно.

– У тебя будет миллисекунда, чтобы попасть в него, Асад, – сказал он и тронулся с места, указывая на третью коляску. – Осталось только два патрона. Это для сведения.

Асад встал коленями на осколки стекол на подушке. Когда-то он стрелял из машин на ходу, но чтобы вот так!..

Он набрал в легкие побольше воздуха. Ему надо было очень точно прицелиться, в противном случае он может попасть в женщину. «Только выстрел в голову может нейтрализовать противника», – заклинание времен его пребывания в Афганистане звучало в голове Асада.

Он целился, сдерживая дыхание, а Карл спокойно продвигался вперед. Через две секунды он будет возле коляски с женщиной. Асад прищурился. Расстояние десять метров. Если автомобиль сохранит курс и не дернется, все будет сделано очень быстро.

И тут на щеке женщины он увидел родимое пятно. Асад замер. Дыхание сбилось. Он не мог пошевелиться.

– Стреляй, Асад, – раздался сдавленный крик Карла.

Но Асад словно превратился в глыбу льда. Он не мог заставить себя выстрелить. Один из террористов наставил автомат на его младшую дочь Ронью. Она была здесь, перед ним, как это возможно? Никаких сомнений, что это она.

– Я не могу! Боже мой, в коляске моя Ронья. Она жива, Карл.

Автомобиль остановился прямо против них, но мужчина позади коляски на это не отреагировал.

– Он кивнул мне, – прошептал Карл. – Возможно, он считает, что в автомобиле кто-то из его группы приехал забрать их. У тебя есть шанс.

Асад внутренне сжался. Прицелился, задержал дыхание и выстрелил.

И когда мужчина, вздрогнув, с продырявленной шляпой упал на землю, по ним тут же открыли огонь с другой стороны.

– Это полиция, – крикнул Карл. – Они думают… – И схватился за руку. Его ранили. И все же он изо всех сил нажал на акселератор.

Асад упал на пол, когда автомобиль резко свернул на площадь. Пули стучали по задней стенке. Сверху, как щит, на нем лежало тело Банданы.

Автомобиль остановился, только когда с грохотом врезался в главное здание «Европа-центра», после чего два остававшихся в живых террориста, которые стреляли, наполовину спустившись с лестницы, исчезли в подвальном этаже центра.

– Ты в порядке, Карл? – крикнул Асад. – Что с рукой?

Карл застонал, крови было много.

Асад схватил мобильник Карла и позвонил Веберу.

– Карл ранен, нам нужна помощь. Мы нейтрализовали троих людей Галиба, но идет стрельба со стороны второстепенной улицы. Это ваши, останови их.

Через минуту на площади наступила тишина.

Асад перебрался к Карлу, который сидел в передней части автомобиля. Он был в полном сознании и без видимых повреждений, если не считать большой раны на предплечье.

– Держишься? – спросил Асад, выходя через пассажирскую дверь, но Карл по-прежнему не отвечал.

Последнее, что Асад услышал перед тем, как поднял вверх руки и пошел навстречу подбегавшим людям из подразделений антитеррора, – тихий смех Карла.

– Отойди! – крикнули они и бросились к двери со стороны водителя. Значит, они выполняли распоряжение Вебера.

Теперь Асад стоял прямо под окнами ресторана.

«Только бы Галиб не увидел меня», – молился он.

Он смотрел на трех женщин перед колокольней. Каждая была прикована к коляске и была совершенно неподвижна. Марва лежала на боку на плитках, две другие сидели, склонив головы, словно в коме.

– Послушайте, – сказал он людям из подразделения антитеррора. – Если я побегу, главный бандит взорвет бомбы, которые у них на поясе или в коляске под сиденьем. Он только ждет, когда я появлюсь. Вам нужно выйти туда и увезти женщин.

Они посмотрели на него так, словно он был идиотом. Он хотел, чтобы они приблизились к потенциальным террористам-смертникам?

Он еще раз позвонил Веберу. Никакого ответа.

Асад глянул вверх, набрал побольше воздуха в легкие и пробежал под прикрытие козырька на фасаде. Едва успел встать у витрины магазина часов «Фоссиль», как увидел четвертую коляску справа.

Уже через секунду Асад сообразил, кто этот мужчина, сидевший в коляске. Но что за мальчик стоит сзади со слезами на глазах?

Ему перезвонил Вебер.

– Как у тебя дела? Мы тебя не видим, где ты? – спросил он.

– Я стою на углу под итальянским рестораном прямо против часового магазина «Фоссиль». Вижу четвертую коляску и уверен, что в ней сидит Хоан Айгуадэр. За коляской стоит плачущий арабский мальчик, что мне делать?

– Оставайся на месте. В его коляске может быть бомба. Возможно, поэтому мальчик и плачет.

– Надо послать ваших людей к женщинам, Вебер. Сделайте все возможное. А что на площади? Я вижу тела, лежащие на земле.

– Да, на земле много людей, мы не можем сосчитать и близко подойти не можем из-за снайпера, засевшего наверху. Но мы полагаем, что ликвидировали всех террористов, кроме двух, которые скрылись в подвальных этажах торгового центра.

– Ты забываешь, кажется, Галиба и этого мальчика.

– Мы думаем, что Галиб присоединился к тем, что в торговом центре. Помни, что на них бронежилеты, если будешь стрелять.

Асад покачал головой. Еще бы он не помнил. И зачем Галибу прятаться вместе с другими? Все пошло не так, как он планировал, к тому же и Асад, и его семья все еще живы. Нет, Галиб где-то прячется и готовится нанести удар.

Асад взглянул на коляску. Казалось, что Хоан хочет что-то сказать, но не может. У него, так же как у Марвы, Неллы и Роньи, вид парализованного. Он хочет, чтобы Асад ушел или подошел ближе?

Асад сделал шаг вперед и кивнул ему. «Я правильно сделал?» – спросил его взгляд.

Хоан напряг губы. Что это значит: да или нет?

– В твоей коляске есть бомба? – крикнул Асад.

Глаза Хоана забегали из стороны в сторону.

– Если это значит «нет», то ответь: тебя зовут Хоан?

Глаза задвигались вверх-вниз. Это значит «да», и значит – бомбы в коляске нет.

Он подошел еще на шаг ближе.

– Мальчик опасен? – спросил он.

Пара глаз задвигалась справа налево.

– Галиб близко?

Глаза остались неподвижными. Значит, он не знал.

– Что с мальчиком? Кажется, он не в себе.

Глаза задвигались справа налево.

– Он под воздействием наркотиков?

Снова «нет».

– Он вооружен?

– Нет, – сказали бегающие глаза.

– Привет, друг, – произнес он мальчику по-арабски. – Меня зовут Асад. Как зовут тебя?

Мальчик опустил взгляд в землю, робкий и испуганный, как зверь, которого загнали в угол. Асад подошел на шаг ближе, и это мальчику явно не понравилось. Он как бы возвел стену между собой и Асадом, подняв плечи и прижав руки к животу.

– Ничего плохого я тебе не сделаю, – сказал Асад как можно мягче.

Мальчик посмотрел на Асада испуганными глазами. Этот взгляд Асад понимал очень хорошо, после того как сам только что пережил страшные минуты.

Асад крикнул людям из подразделения антитеррора, что они могут подойти.

Хоан Айгуадэр издал какие-то нечленораздельные звуки. Асад подошел ближе и приложил ухо к его губам.

Ушло много времени на то, чтобы тот наконец едва слышно произнес:

– Его зовут Афиф.

Асад кивнул.

– Он важен… – были следующие слова Хоана.

– Для Галиба?

– Да.

Асад повернул голову к полицейским.

– Этих двоих оставьте здесь. Они оба важны, каждый по-своему.

Полицейские скептически посмотрели на мальчика.

– Ты уверен, что на нем нет пояса шахида?

Асад посмотрел на Хоана, который двигал глаза вверх-вниз.

– Да, уверен, – ответил Асад и приложил ухо к губам Хоана Айгуадэра. – Что с вами сделали? – спросил он.

– Инъекция… – был неотчетливый ответ.

– Это проходит? – спросил он.

– Да.

– Вон там моя жена и две дочери. Марва, Нелла и Ронья. У них есть заряды?

– Марва и Нелла – пояса. Ронья – бомба.

– А пульт в руках Галиба?

Из глаз Хоана потекли слезы. Его «да» было таким слабым, что пришлось повторить вопрос.

У Асада сдавило в груди.

С того момента, когда Асад увидел, как подразделения антитеррора стали переводить свои машины на площадь с Нюрнбергерштрассе, он уже знал, что у него ничтожно мало времени на то, чтобы найти Галиба и разоружить его. Звучало очень просто – «разоружить». Но где он? Он что, трусливый пес, который сбежал, пытаясь спасти свою шкуру? Асад покачал головой. Имея такие планы, разве можно сбежать?

Из торгового центра донеслись выстрелы. Он услышал крики, от входной двери со стороны улицы в нескольких метрах от него побежали люди.

Асад позвонил Веберу.

– В торговом центре стрельба. Это ваши люди?

– Да, мы послали туда десять человек из подразделения антитеррора.

Асад остановил пробегавшую мимо женщину:

– Что там происходит?

Она едва дышала и не контролировала себя.

– Там двое, мужчина и женщина, стоят наверху на площадке, где фитнес-центр. Стреляют оттуда по людям на главной площади торгового центра, – сказала она дрожащим голосом.

Асад снова переключился на Вебера:

– Ты слышал, что она сказала? Они стоят наверху у фитнес-центра и стреляют по людям внизу на главной площади торгового центра.

– Да, слышал, но через несколько секунд мы их ликвидируем. То же самое с Дитером Бауманном. Он забаррикадировался, но теперь мы знаем, где он.

Асад повернулся к стеклянной панели и входу в итальянский ресторан. Там, внутри, ему наверняка скажут, сидит ли все еще мужчина в одежде ортодоксального иудея, а если ушел, то в какую сторону.

Через стекло Асад увидел, что внутри много людей. И это было совершенно понятно. По-видимому, люди бросились сюда во время первой перестрелки.

Перед тем как войти в ресторан, он кивнул мужчине, который стоял за стойкой сразу у входа. Увидев Асада, тот испугался. Стоял и смотрел на него, словно Асад был одним из террористов.

Асад прекрасно его понимал. Небритый загорелый мужчина с оружием в руке озирается по сторонам. Один из этих?

Поэтому он поднял вверх руки, чтобы показать, что его не надо бояться. И вошел.

– Успокойся, все в порядке, – сказал он. – Я ищу человека, который вошел сюда не очень давно в одежде ортодоксального иудея, как и те, кто стреляет снаружи. Большая борода, шляпа и пейсы. Знаешь, где он?

«Почему он дрожит?» – подумал Асад ровно на секунду позже, чем надо. Удар по затылку был сильным и точным, и Асад упал на колени перед стойкой. Спустя секунду он получил удар по ребрам, отчего потерял представление о том, где он. Рука потянулась к пистолету. Люди вокруг закричали. Асад попытался перекатиться на бок, чтобы встать. И только когда был нанесен следующий удар, понял смысл произошедшего.

– Можешь не искать. Твой пистолет у меня, Заид, – раздался сверху голос Галиба.

«Вот и все», – подумал Асад и посмотрел прямо перед собой. Секундная невнимательность и глупость, и жизни приходит конец.

– Вставай, – сказал Галиб. – Вставай, собака. Наконец-то я тебя нашел. Ты всегда ловко прятался, Заид, но в этом у тебя больше не будет нужды.

Асад медленно обернулся. Перед ним стоял он. Без бороды, без шляпы и болтающихся пейсов, такой как есть. Мерзкая тварь. С пистолетом Асада за поясом, автоматом «узи», как у других, в одной руке и маленьким, внушающим ужас пультом – в другой.

– У меня тут есть несколько друзей, которые могут нас проводить. Вы знаете, что вам делать, иначе я вас убью. – И показал им пистолет.

Трое мужчин и три женщины. Передняя женщина со светлыми волосами была в униформе с надписью «Шарлоттенбург Турс». Казалось, она не воспринимает происходящее как реальность. Она сопровождала, видимо, группу туристов и забежала сюда в поисках укрытия, когда началась стрельба. Остальные, без верхней одежды, были обычными посетителями, которым просто не повезло. На лицах у всех был ужас.

– Оборона – лучшее оружие римлян, может, вы не знали об этом? – возвестил Галиб. – Они всегда нападали фалангой, а для обороны создавали защитную стену из щитов. Это называлось «черепаха». Так вот вы и будете моей «черепахой».

Он велел человеку у стойки открыть дверь и приказал Асаду идти первым. Если кто-то пойдет слишком быстро, получит пулю, это касалось в первую очередь Асада.

– Но ты не думай, что умрешь, Заид. Я найду на твоем теле такое место, чтобы ты остановился, но не умер.

Галиб велел «черепахе» встать перед стойкой.

– Вот, друг, – сказал он человеку за стойкой, – возвращаю тебе пластиковую карту. Там у меня небольшой должок перед заведением, но ты, наверное, простишь его мне.

И они вышли.

– Сейчас ты позвонишь главному начальнику, Заид, и через две минуты все солдаты и полицейские должны исчезнуть, – приказал Галиб. – Я имею в виду исчезнуть СОВСЕМ. Иначе я взорву все бомбы.

Асад взял мобильник и кратко передал сообщение. Вебер был в шоке.

– Если мы уйдем, то живым тебе отсюда не выбраться, Асад.

– Я в любом случае не уйду отсюда живым. Сделай то, что он сказал. У вас есть две минуты.

Асад посмотрел по сторонам. Мужчины в штатском, полицейские и люди из подразделения антитеррора подняли руку к уху, потом спокойно и медленно удалились.

Окруженный со всех сторон заложниками, Галиб наблюдал за происходящим.

– Хорошо, Заид. Мы закончим эту историю достойным образом. – Потом он повернулся в ту сторону, где стояла коляска Хоана. – Афиф! – крикнул он. – Ты останешься здесь, пока я не вернусь, – сказал он с теплотой в голосе.

Асад сглотнул комок в горле. Если бы не три женщины, которые теперь наконец были так близко от него, то он отказался бы идти дальше.

– Я хочу, чтобы ты посмотрел в глаза своей семье, прежде чем твой путь на этой земле закончится, Заид. Загляни в глубины своей души и подумай о том, что ты сделал им. А они пусть посмотрят на тебя, послушают… Чтобы понять, насколько ты осознал свою вину перед ними. И тогда они со спокойной душой постигнут, каким облегчением будет смерть для всех вас.

Они двигались очень медленно. У Асада внутри все горело. Три мертвеца около колясок лежали в луже крови, ужасное зрелище. Парень, которого убил сам Асад, с очень маленькой дыркой в виске, застыл в нелепой позе, а шляпа с приклеенными локонами валялась на расстоянии вытянутой руки от него. Марва, Нелла и Ронья, бедные, какой униженной и отвратительной была ваша жизнь! Марва заслуживала мужа гораздо более достойного, чем тот, который у нее был. Лучше бы она никогда не встретила его.

Ронья неподвижно сидела в коляске, когда «черепаха» остановилась около нее. Ее глаза казались пустыми, в них не было ни мысли, ни чувства, и все же она была прекрасна. Родимое пятно, все то же, в форме кинжала.

– Ронья, – нежно сказал он по-арабски. – Я – Заид, твой отец. Я пришел к тебе, чтобы мы могли сегодня вместе отправиться в Джанну. Я, твоя мама и твоя сестра с тобой вместе. – Но Ронья не отреагировала. Она давно уже находилась в мире, куда никому не было доступа.

Его оттолкнули от нее. Он не успел даже прикоснуться к ней. К его маленькой Ронье, с которой он расстался, когда ей было пять лет, и которую он не успел по-настоящему узнать.

Рядом лежало на земле тело мужчины, который ранил Карла в бедро, отдельно от него фальшивая борода. Если бы Карл тогда не попал в него, то они оба были бы уже мертвы. Возможно, это был бы самый лучший вариант.

– Можно я ее подниму? – попросил Асад, когда увидел, что его любимая лежит в завалившейся набок коляске.

– Да, конечно! – великодушно разрешил их палач.

Асад подсунул одну руку под ее плечо, другую под нижнюю ручку коляски. Марва выдохнула, когда он поднимал ее и коляску. Потом он встал перед ней на колени и нежно потрогал щеки. Было видно, что минувшие годы были для нее очень страшными, но глаза, несмотря на все несчастья, оставались, как прежде, кроткими и прекрасными. Притупляющее воздействие лекарства чувствовалось и на ней, но когда она на секунду остановила свой взгляд на умоляющих глазах Асада и нежной улыбке, которую он пытался донести до нее, то он различил в них свет узнавания и радости.

– Любимая, – сказал он. – Мы скоро встретимся. Не бойся. Нас ждет вечная жизнь. Я люблю тебя и всегда любил. Спи спокойно, дорогая. – По команде Галиба его подняли, но ее взгляд придал ему сил.

Мертвую женщину у коляски Неллы он узнал сразу. Вебер назвал ее Бееной, когда показывал фотографии. Ее красивые волосы склеились от крови, некогда чувственные губы искривились, на лице застыла гримаса ненависти. Какую жалкую судьбу она уготовила себе сама.

Между тем Нелла, как ему показалось, лучше осознавала происходящее. Неужели она догадывается, что вскоре должно случиться с ними?

– Дорогая Нелла, – сказал он.

При звуках его голоса она немного повернула голову в сторону группы. Было очевидно, что она не понимает, почему они здесь. Ее вопросительный и тревожный взгляд вызвал громкие рыдания гидессы, и Галиб с силой ударил ее по голове. Та упала, потеряв сознание, рядом с телом за инвалидной коляской.

– Подойдите ко мне ближе, – приказал Галиб оставшимся; лица у всех побелели, никаких сомнений относительно намерений Галиба ни у кого не было.

– Нелла, – снова сказал Асад, – я твой отец Заид. Мне тебя очень не хватало всю мою жизнь. Ты, твоя мать и Ронья были для меня единственным светом. Когда мне было плохо, этот свет освещал мою жизнь. Ты понимаешь, что я говорю, Нелла?

Она замигала. И его отвели от нее.

– Вернемся к нашим делам, – приказал Галиб заложникам. – Заид аль-Асади, теперь ты их видел. Я почти раскаиваюсь, что разрешил сделать это. – Он рассмеялся.

Асад осмотрелся. Он мог бы сбежать. Мог упасть и покатиться или зигзагами броситься к спуску в «Европа-центр». Возможно, успел бы. Но стоит ли оно того?

Он сделал глубокий вдох. Вопрос был в том, захочет ли он потом жить, если его семья через секунду будет принесена в жертву? Взрыв бомб собьет его с ног, остановит его сердце, он был в этом почти уверен. Но даже если нет? Он уже жил с кошмарными мыслями об их судьбе на протяжении долгого времени. Захочет ли он провести остаток положенных ему лет, слушая эхо этого взрыва, что унесет их жизнь и навсегда останется в его голове?

Нет, он этого не захочет.

Галиб остановил группу в десяти метрах от ресторана. Здесь они будут в безопасности, когда произойдет взрыв и посыпятся осколки витрины от взрывной волны, – так он, наверное, думал.

– Этой минуты я ждал почти треть моей жизни, – сказал он и отступил от группы. Асад повернулся к нему, он не хотел смотреть на свою семью, когда Галиб будет нажимать на пульт.

Сейчас Галиб стоял с пультом в руке и автоматом «узи» под мышкой. Он вынул мобильник и один раз нажал на него.

– У меня есть маленький сюрприз для тебя, Заид. Изысканная казнь. Я говорю о твоей казни. Не то что в прошлый раз, когда ты избежал петли. Нет, тебя расстреляют, но стрелять буду не я, я отойду в сторону.

Галиб улыбнулся и стал пятиться к магазину «Фоссиль», туда, где стояли Хоан и мальчик.

Когда он услышал ответ по телефону, у него был вид настоящего безумца.

– Да, Капитан, – сказал он с широко раскрытыми глазами. – У нас здесь внизу все готово. Ты на месте? Я вижу твое окно в гостинице. У тебя прекрасный обзор, правда? Ты все делал замечательно, Дитер Бауманн, я внимательно следил из ресторана за твоими меткими выстрелами. Через десять секунд я взрываю бомбу, а ты стреляешь вот в этого, понятно?

Совсем другим тоном он обратился к Асаду, не убирая мобильника от уха.

– Повернись лицом к своей семье, Заид, – скомандовал он. – Иначе я расстреляю всех твоих дружков, что стоят позади!

Но Асад не повернулся. Галиб все равно расстреляет их, это и так все уже поняли.

– Что ж, это твое решение, – сказал он и поднял пульт над головой. – Ты готов, Бауманн? – сказал он в мобильник.

И вдруг выражение лица у него резко изменилось. Он вскинул брови и посмотрел вверх на гостиницу. И лишь за одну роковую секунду до того, как прямо в его лоб вошла пуля, он понял, что все его планы рухнули.

Группа позади Асада молниеносно разбежалась во все стороны с громкими криками. Асад еще раз поднял взгляд к верхним этажам гостиницы, ожидая следующего выстрела, который поразит его. Но ничего не произошло, если не считать того, что мальчик у коляски закричал и бросился к телу Галиба.

«Он возьмет автомат и выстрелит в меня?» – подумал Асад.

И прыгнул вперед, но мальчик его опередил. Однако, вместо того чтобы схватить автомат, он упал на тело и зарыдал.

– Папа, папа, папа, – плакал он.

Асад поднял «узи» и пульт, осторожно снял пластиковую крышку на обратной стороне пульта и вынул две маленькие батарейки, которые при суммарном напряжении в три вольта могли принести неисчислимые разрушения.

Мобильник снова зазвонил.

– Да, Вебер, что у вас произошло?

Голос у того был взволнованный, тем не менее в нем чувствовалось огромное облегчение.

– В номер Дитера Бауманна мы проникли пять минут назад. Ситуация была предельно ясной. Вокруг него валялись гильзы и таблетки. Он был практически при смерти, винтовка торчала из окна, прицел направлен в ту сторону площади, где ты стоял. В руке у него был мобильник, и, когда тот зазвонил, мы отобрали его, а Бауманну надели наручники. На твое счастье, с нами был Магнус Крецмер. Такого отличного снайпера в подразделениях антитеррора еще не было. Когда мы взяли мобильник и стали слушать словесный понос Галиба, Крецмер не выдержал. «Нет, это ты, свинья, должен умереть!» – крикнул он в мобильник и выстрелил в Галиба.

Наступила небольшая пауза. И Вебер, и Асад – оба были взволнованы.

– А ты заметил, что стрельба в центре прекратилась? – спросил Вебер.

Асад обернулся. И правда, так оно и было. Впервые за последние двадцать минут стало тихо, если не считать жалобных криков раненых и сирен приближавшихся машин «скорой помощи».

– Да, – сказал Асад. – Я заметил это.

Уличная картина ожила. Полицейские и солдаты в полном боевом снаряжении бросились к телу Галиба и мальчику, который обнимал его. Тяжело было смотреть, как его оттаскивают от отца и уводят. Ведь он ничего не сделал.

Тут Асад услышал топот сапог с другой стороны и увидел подходивших саперов с их оборудованием и в защитных костюмах для разминирования.

Эти люди пришли спасать Марву, Неллу и Ронью. Асад больше не мог сдерживать своих чувств. Все напряжение и весь ужас, которые накачали его тело адреналином и мобилизовали его защитные механизмы вместе с колоссальной агрессивностью, в эту секунду взорвались в нем с такой силой, что руки опустились, а сам он упал на колени. Умершие, живые, брошенные, вроде этого мальчика, который только что потерял своего отца, каким бы отвратительным тот ни был, – все это и еще сознание того, как близко он был к тому, чтобы потерять своих близких, стало толчком, и Асад разрыдался так, как не рыдал никогда в жизни.

Тем временем специалисты по разминированию с риском для собственной жизни усиленно работали, чтобы к нему вернулись его родные.

Асад поднял руки к небу и произнес краткую молитву. Он благодарил Бога и обещал, что с этого момента он будет тем человеком, каким его хотели видеть родители. По отношению к себе и ко всем тем, кто его окружает.

Немного позже, когда саперы закончат свою работу, он поедет с родными в больницу и будет присматривать за тем, чтобы они получили достойное лечение и заботу, как это требовалось в их нынешнем тяжелом состоянии.

Потом Асад повернулся к Хоану Айгуадэру, который неподвижно сидел в коляске.

– Прости, Хоан, я задумался.

Хоан попробовал кивнуть. Уж кто-кто, а он точно понимает это лучше других.

Асад положил ему руку на плечо.

Тут Хоан что-то сказал, чуть громче, чем раньше, может быть, действие лекарства понемногу стало ослабевать.

Асад наклонился к нему и попросил повторить.

– Как ее звали?

– Кого звали, Хоан?

– Жертву двадцать один семнадцать.

Асад закрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Она очень много значила и для тебя тоже, правда, Хоан?

– Она стала много значить, да.

– Ее звали Лели.

– Лели…

Асад кивнул. Сейчас ему очень хотелось крепко обнять его.

– Я могу что-то сделать для тебя, Хоан? Только скажи, потому что я обязан тебе очень многим.

На лице Хоана отразилось сомнение. Будто все ужасные события, которые он пережил, не позволяли ему вернуться к нормальной жизни.

– Что угодно, – сказал Асад.

Хоан посмотрел на Асада долгим взглядом.

– Да, – произнес он. – Сними камеру с моей головы и положи мне на колени.

И пока Асад выполнял его просьбу, Хоан смотрел на маленькую видеокамеру такими глазами, словно это было величайшее сокровище на земле.

– Это все? – спросил Асад.

Послышались звуки, отдаленно похожие на смех.

– Ну, еще позвони моему редактору Монтсе Виго и скажи: пусть она катится ко всем чертям.

Возможно, он улыбался. Но это трудно было понять по его перекошенному лицу.

Асад терпеливо ждал, пока специалисты по разминированию осторожно снимали пояса шахидов с Марвы и Неллы и извлекали Ронью из ее коляски. Саперы все еще стояли на коленях, чтобы достать бомбу из спинки и другую бомбу из ящика под сиденьем, когда к Ронье подвезли новую коляску.

Асад следовал за женщинами до машин «скорой помощи» почти в трансе, держа Марву за руку. Она уже могла немного повернуть голову в его сторону, воздействие лекарств, слава богу, постепенно ослабевало.

Марва, казалось, была погружена в себя, и Асад хорошо это понимал. Он был для нее почти незнакомцем. Всё в ее мире эти долгие годы шло отдельно от него. Но Асад будет бороться за то, чтобы они вернулись к прежней жизни. Бороться за то, чтобы они опять стали свободно дышать и жить рядом с ним в Дании.

– Где он? – неожиданно спросила Марва.

– Ты говоришь о Галибе? Он умер, Марва. Его не надо больше бояться.

– Нет, не он. Афиф! Где он?

– Сын Галиба? Его увели люди из службы безопасности, я думаю.

– Ты должен его найти, потому что это не сын Галиба. Это твой сын!

60

Роза

День первый

В девятнадцать часов пятьдесят пять минут телеканалы и интернет всего мира взорвала новость о событиях, происходивших около мемориальной церкви кайзера Вильгельма в Берлине.

Никогда раньше действия группы террористов не отображались прессой так подробно и так долго, как в этом случае. Деятельность немецкой службы безопасности была высоко оценена за профессионализм. Ее называли образцовой и сравнивали с работой израильских элитных подразделений во время операции «Энтеббе»[58].

СМИ Германии, однако, не были столь единодушны в похвалах. Были жертвы до теракта, в частности погибли двое полицейских во Франкфурте. Во время самого теракта тринадцать человек также погибло и более тридцати было ранено, в том числе двое тяжело. Смягчающим обстоятельством явилось то, что были убиты все девять террористов и полномасштабной катастрофы удалось избежать. Тем не менее СМИ настойчиво пытались выяснить, все ли действия руководителя операции Герберта Вебера соответствовали предписанным процедурам. Начальники Вебера из службы защиты конституционного строя в Мюнхене и представитель федеральной разведывательной службы имели немало проблем, отвечая на прямые вопросы журналистов. Если бы главный организатор теракта не увлекся вендеттой, все могло сложиться гораздо хуже – так говорили журналисты. Но на самом деле все обстояло как раз наоборот. Если бы не чьи-то личные счеты, то подготовка к теракту вообще не была бы обнаружена. Однако благодаря двум датским полицейским этого не случилось.

Репортажи сопровождались множеством фотографий. Мемориальная церковь кайзера Вильгельма в ретроспективе фотографий до и после Второй мировой войны, репортажи о предыдущих терактах с их ужасающими последствиями, упоминалась серия взрывов в пригородных электричках в Мадриде в 2004 году и аналогичные теракты в Лондоне в 2005-м. И наконец, бурно обсуждалось дело Дитера Бауманна, антигероя из Фрайбурга, как его назвали, который скончался от рака легких и поджелудочной железы, а вовсе не был застрелен, как утверждали некоторые СМИ. Дискуссиям на тему, что следовало бы сделать в свое время, когда Бауманн сам оказался заложником, не было конца.

Одна из наиболее известных в интернете видеозаписей была сделана группой местного берлинского телеканала. Она вела съемку с крыши здания с символом «Мерседеса» на бульваре Курфюрстендамм, после того как началась стрельба. Неотчетливая, искаженная при большом увеличении фигура Асада, который провожал членов своей семьи к машинам «скорой помощи», заставила Розу и Гордона смеяться и плакать. Наконец-то случилось что-то хорошее. А вот у них самих дела обстояли неважно.

Все попытки найти парня, грозившего убивать всех, кто попадется ему на пути, были безуспешными. Гордон сидел как приклеенный у телефона. Они надеялись, что парень перезвонит ему и откажется от своих намерений. Полицейские не ограничились самыми вероятными адресами и посетили более двухсот домов в пределах Большого Копенгагена, так что это вызвало интерес у СМИ.

Что за облавы устраивает в городе полиция?

В кабинете начальницы управления полиции Копенгагена было назначено совещание с участием всевозможных шишек, в частности министра юстиции и начальника службы безопасности полиции, а также начальника управления полиции Дании и бедняги Маркуса Якобсена, которого подвергли критике за то, что он не оповестил все службы в самом начале.

В 18:40 совещавшиеся приняли решение, что Маркус Якобсен и Карл Мёрк должны нести личную ответственность за то, что не проинформировали их всех, а также СМИ о сложившейся ситуации на самом начальном этапе.

Все это узнали Роза и Гордон, когда Маркус Якобсен спустился к ним, чтобы сообщить новости по этому делу.

– Когда что-то попадает в прессу, ответственность несут руководители, – сказал он. – Поверьте мне, никакой пользы от этого не будет. Они ведь не понимают, какой шквал обращений обрушится теперь на нас.

И он оказался прав.

Пресса совершенно растерялась, когда их обо всем проинформировали. Разве Карл Мёрк не был одним из тех, кто предотвратил колоссальную катастрофу в Берлине, разве не его лечили в госпитале «Шарите» в Берлине, разве не он летит сейчас спецрейсом в Данию? Он был героем. Так какие к нему могут быть претензии?

Все датские телеканалы попеременно транслировали предположительный портрет безумного парня и фотографии теракта в Берлине. Вклад Хафеза эль-Асада и Карла Мёрка превозносили до небес, после чего сообщалось о родителях парня, которые не вышли на работу, и о его интересе к компьютерным играм и самурайским реликвиям. Все обсуждалось и критиковалось. Неужели службы безопасности всего мира в будущем не смогут справиться со своими задачами? Не пора ли запретить одноразовые телефонные карты и полные насилия компьютерные игры?

В полицейских участках по всей стране мгновенно зазвонили телефоны. За двадцать минут поступило более двух тысяч обращений граждан из близких и дальних мест. Один позвонил с Фарерских островов и сообщил, что знает одного идиота в Торсхавне, который запросто мог бы такое учинить.

Всю страну охватила паника. Если бы полиция заранее не знала, в каком именно регионе живет парень, можно было бы начать его поиски заново.

Если раньше отдел бултыхался на мелководье, то теперь погрузился в бездну Марианской впадины.

Одно было бесспорно. Алгоритмы вундеркиндов службы безопасности датской полиции выглядели вполне правдоподобными. Но когда журналисты стали со всех сторон осаждать лингвиста, то ему пришлось признать, что парень на данный момент мог жить где угодно, не только в Копенгагене. Его семья могла, например, переехать из Копенгагена, как сказала одна умная журналистка. Вот она была родом из Ютландии, и это все еще можно было понять по ее говору. Почему не могло быть и наоборот? Разве родившийся в Копенгагене не мог по-прежнему говорить по-копенгагенски, хотя он переехал во Фредериксхавн?

Все в этом расследовании было как по воде вилами писано, кричали теперь самые рьяные критики.

Роза сидела, уставившись на телефон Гордона.

– Да позвони же ты, чертов клоун! – не выдержала она.

Гордон кивнул. Неужели парень не обращает никакого внимания на то, что происходит вокруг него? Должен ведь он знать, что вся страна его сейчас ищет.

– Роза, если он понимает, что происходит, он вообще не выйдет из дома, – сказал Гордон. – Кроме того, теперь на улицах практически пусто, зачем ему выходить?

Она хмыкнула:

– Возможно и другое. Если его тешит интерес к собственной персоне, то он сейчас близок к тому, чтобы «переплюнуть» теракт в Берлине.

Она попыталась задержаться на этом аспекте.

– Можно также предположить, что он теперь выжидает и нанесет удар потом, когда общественный интерес несколько угаснет.

Гордон устало посмотрел на нее. И тут позвонил начальник отдела убийств.

– Не могла бы ты подняться к нам, Роза? Нам надо согласовать до возвращения Карла, как отвечать на все вопросы. Здесь начальница управления полиции Копенгагена и наши коллеги.

– Карл возвращается?

– Да, он уже в пути. Он готов дать интервью в связи с этим делом.

– Мне кажется, что это очень плохая идея, он ведь ранен, Маркус, – сказала она.

Гордон поднял руку. Зазвонил его телефон.

Роза сразу прервала разговор и отсоединилась. Начальник отдела убийств и начальник городской полиции могут думать о ней все что угодно.

Гордон включил громкий звук и запись.

– Привет, Тосиро, – произнес он и тут же взмок от пота с головы до пят.

– Привет. Похоже на то, что примерно через час я закончу свою игру. Мне подумалось, что я должен тебе об этом рассказать.

– Хорошо, – ответил Гордон и посмотрел на Розу. – Роза может послушать этот разговор?

– Она его уже слушает. – Он засмеялся. – Моя мать заснула, но я собираюсь разбудить ее, а потом отрублю ей голову. Что скажете?

– Знаешь, мне кажется, ей надо дать хорошо выспаться, – ответила Роза. – Человек сам не свой, когда его вдруг будят. Пусть поспит подольше. Она будет более свежей, когда проснется. Более свежей и более понимающей. Ты ведь этого хочешь?

Он засмеялся:

– Ну ты и штучка, Роза. Думаю, ты поумнее своего партнера. Прости, фараон. Я не хотел тебя обидеть.

Роза посмотрела на Гордона. Это бледное привидение вдруг стало похоже на вулкан, который дремал слишком долго. Обидеть его? Еще бы!

Роза предостерегающе замахала рукой. Определенно не в этот момент надо давать волю чувствам. Но Гордон все-таки взорвался.

– Послушай, ты, психопат инфантильный, с дырявой головой. Уже вся страна про тебя знает, ну что, доволен? – разошелся он. – Ты попал на телевидение, радуйся. Теперь ты знаменитость, недоносок убогий! И можешь выходить на улицу сколько тебе вздумается, там нет ни одного человека. Только собака, которая как сумасшедшая воет у тебя под окном. Какого черта ты с ней сделал?

На другом конце стало тихо.

– По какому телеканалу? – спросил через какое-то время парень.

– По всем сразу, черт побери. Сделай перерыв в своей игре, зайди в другую комнату, где есть какая-то связь с внешним миром, и послушай, что там говорят о тебе. Сразу скажу, ничего хорошего. И ничего больше о жертве двадцать один семнадцать. Зато там говорят очень много о том, как два наших сотрудника уничтожили того человека, который убил старую женщину, понял? Иди посмотри, а потом перезвони и расскажи, что значит быть телезвездой на один вечер.

Он отключил телефон. Роза была в шоке. Не оттого, что она возражала против сказанного, и не оттого, что он проявил характер, а потому что вдруг увидела свет в конце тоннеля.

– Ты слышал? Собака все еще лает! Прошло более суток, как мы заметили это. Люди, наверное, озверели от этого лая.

Гордон сделал глубокий вдох. У него был вид спринтера, который бежал стометровку и в десяти сантиметрах от финиша был остановлен.

– Идем к начальнику отдела убийств, быстро! – сказал он и поднялся.

61

Роза

День первый

Они бросились вверх по лестнице и, пыхтя как кузнечные мехи, влетели в кабинет начальника отдела убийств.

– Ничего не говори, только слушай нас, – с порога крикнула Роза.

Маркус Якобсен нахмурился, все остальные тоже.

– Кто ходил по домам? – спросила Роза.

– Проще спросить, кто этого не делал. Практически все патрульные, люди из регионального ситуационного центра, сотрудники подразделений антитеррора, все, без кого мы могли обойтись здесь, в управлении, you name it[59].

– И кого они искали?

– Парня, конечно!

– Наплевать на него! Ищите собаку, которая стоит у его дома и лает. Многие собаки лают, но, черт возьми, ведь не полтора же дня подряд!

Начальник отдела убийств заерзал на стуле.

– Ты говоришь, что собака все еще лает?

– Да! Мы разговаривали с ним по телефону и слышали собачий лай. Собака еще там, и где-то рядом с ней парень, который собирается осуществить свой безумный план. Через час начнет, сказал он, и это было пять минут назад.

Начальница управления полиции кивнула остальным, и все вышли, кроме начальника отдела убийств.

Роза была раздавлена. Ведь они могли осуществить эту операцию уже вчера, если бы проявили побольше смекалки.

– Надеюсь, что успеем, – сказала начальница управления полиции.

Из приемной донеслись короткие аплодисменты, и дверь открыл мужчина с правой рукой на перевязи и весьма удивленный.

– Там жуткая беготня, – сказал Карл. – Что происходит?

Все тут же встали. Такое происходит, только когда в помещение входит герой.

– Да садитесь вы, черт вас возьми, я ведь не королева. Но спасибо!

Он посмотрел на Розу, на лице которой читались волнение и облегчение. Вот он стоит рядом. Живой.

– Я был в подвале, там все вверх дном.

– Почему ты не у Моны? – спросила Роза.

– Она в порядке, уже дома. Потребовала, чтобы я шел к вам и принял участие в деле этого сумасшедшего парня.

Роза глубоко вздохнула. Если не считать того, что рука на перевязи и вид неважный, остальное все в порядке, слава богу. Она осторожно обняла его и, растрогавшись, прижалась головой к груди, но отметила, что он поднял здоровую руку и немного отстранился.

– Э-э, спасибо, Роза, но я пока не падаю без поддержки, – сказал он.

Она кивнула. Так оно и есть.

– А как дела у Асада? – спросил она. – Он тоже не падает без поддержки?

Карл покрутил головой:

– Не падает, это да. На самом деле я никогда не видел его таким спокойным. Но у него и у его семьи есть очень большая проблема, которую надо решить. Берлинский муниципалитет предложил им подлечиться, и я думаю, что ему надо взять длительный отпуск. Кстати, я должен передать от него большой привет. И последнее, что он сказал: «Надо высунув язык поймать этого парня».

– Что он сказал? – спросила начальница управления. Она была единственным человеком, который не засмеялся.

– Да, что-то не так в этом предложении, но ты не знаешь Асада так хорошо, как мы. – Он обернулся к Розе. – Расскажи, как дела обстоят сейчас.

Рассказ занял двадцать секунд.

– Тогда у нас дьявольски мало времени, – заметил Карл. – В одном Копенгагене пятьдесят собак, которые выводят людей из себя своим лаем и которые лают все время, начиная с первых дней жизни.

– Так что мы будем делать? – спросил Гордон.

– Хороший вопрос, если учесть, что этим делом как раз ты больше всех и занимался. Где люди быстрее всего реагируют на события в мире в наше время? Откройте «Фейсбук», или «Твиттер»[60], или как там они называются, причем немедленно!

– Социальные сети? – Роза задумалась. – Уверена, что «Фейсбук» реагирует слишком медленно, и сомневаюсь, что тех, кто использует «Твиттер», наберется достаточное количество, но попытка не пытка.

Она взяла свой мобильник и снова задумалась.

– Вот черт, а что же мне искать?

– Попробуй так: хештег «бродячие собаки», – предложил Гордон.

– Нет, так не пойдет. Нам не нужны бродячие собаки в Вайле[61].

– Тогда напиши: хештег «бродячие собаки Копенгаген».

Роза подняла палец вверх и стала набирать на клавиатуре текст, бормоча себе под нос: «Бродячие собаки Копенгаген». Прошло несколько минут, все смотрели на дисплей ее телефона, широко раскрыв глаза.

И вдруг она издала победный крик:

– Круто, вот оно! В двух местах лают собаки. Одна в Вальбю, другая в Драгёре.

– Где-где? – воскликнул Карл Мёрк. – Спроси где!

Она еще раз набрала текст, ответ пришел сразу. Она показала свой мобильник.

– Вот!

Все встали, Маркус подошел к сейфу, стоявшему в углу, и отпер его.

– Возьми это, Карл Мёрк, я найду себе другой. – Он протянул ему свой служебный пистолет. – Вы поедете в Драгёр, я – в Вальбю.

Они еще издали услышали хриплый, истерический лай, поэтому выбирать направление Гордону не пришлось.

Квартал, где бегала взад-вперед одичавшая испуганная собака, был одним из самых фешенебельных в этой престижной части города. Большие и маленькие, ухоженные, наверняка очень дорогие дома. Еще пару десятилетий назад единственным достоинством этого места была его живописность, а сейчас на всем лежала печать цивилизованности и респектабельности. Этот район был не из тех, что в первую очередь могли прийти в голову в связи с жуткими событиями последних четырнадцати дней.

– А тут сегодня тоже ходили по домам? – спросил Карл.

– Да, – кивнула Роза. – Сегодня утром обошли все дома на острове Амагер. Странно, что никто не обратил внимания на собаку.

Карл кивнул и снова прислушался к лаю. Сейчас собака рядом, а через мгновение уже далеко. Казалось, она обезумела.

– Объезжай улицы одну за другой, Гордон. Смотрите внимательно, – сказал Карл.

Через несколько минут кружения по улицам Карл прищурился и приблизил лицо к ветровому стеклу. Затем показал на темное пятно на газоне, который был слабо освещен светом уличных фонарей.

– Остановись здесь, Гордон. На траве что-то лежит…

Они подошли к вилле, которая была расположена несколько в стороне и принадлежала к числу самых добротных в этом районе.

– Похоже, стекло? Ты не проверишь, Роза? – сказал Карл.

Она прошла по неухоженному газону и наклонилась, замерев на несколько мгновений. Затем осторожно стала приближаться к дому, внимательно его рассматривая.

Потом повернулась к машине, приложила палец к губам и жестами велела остальным подойти к ней.

– Это часть оконного стекла, – прошептала она. – А окно вон там. – Она показала на черную дыру в окне на месте разбитого стекла.

Сзади подскочила собака и зашлась своим безумным лаем. Она металась из стороны в сторону, крутилась, бросалась на дорогу, возвращалась. Роза попробовала схватить ее за поводок, но даже сотня ловцов собак не смогла бы сейчас поймать ее при такой пляске. И вдруг собака исчезла.

– Он там, внутри, теперь я в этом абсолютно уверена, – прошептала Роза и кивнула, когда Карл вынул пистолет.

– Возьми его, Гордон, – сказал он. – Я не могу единственной рукой снять его с предохранителя.

Долговязый с пистолетом в руке – зрелище удручающее. Но что поделаешь…

– Что теперь? – прошептала Роза. Она осторожно подергала ручку двери, но дверь была заперта.

– Отдай оружие Розе, – сказал Карл, увидев, как растяпа неловко крутит в руке пистолет, пытаясь снять его с предохранителя. Он что, никогда не держал пистолета в руках?

– Мы не можем ему позвонить, потому что он пользуется одноразовыми картами. Но мы можем проверить, нет ли в доме стационарного телефона, – осторожно предложила Роза.

– А какой в этом смысл? – спросил Карл.

И почесал в затылке. Минувшие сутки для него оказались очень долгими и тяжелыми.

– Позвони Маркусу и скажи, что мы нашли дом. Пусть пришлет сюда бульдозер или что-то вроде этого, чтобы раздолбать дверь.

– Бульдозер? – Роза с недоумением вскинула брови.

– Или любую дорожную машину с ковшом. Все что угодно.

Роза покачала головой:

– Это все слишком долго. Но у нас есть вот это, Карл.

И она показала на служебный автомобиль.

Карл нахмурился.

Но кто из них мог сделать это? Не Карл же с рукой на перевязи и пулевым ранением в бедре. Гордон сейчас в таком состоянии, что и в дом-то не сможет войти.

– Дай мне ключи, Гордон, – сказала она и протянула руку.

Гордон помедлил и посмотрел на Карла. Это, черт возьми, ему очень не нравилось. Отвечать-то придется ему, а не Карлу.

Роза сняла пистолет с предохранителя и вернула его Гордону.

– Теперь тебе достаточно нажать на спусковой крючок, но, плиз, дождись момента, когда ты точно будешь уверен, куда целишься, – сказала она и пошла к автомобилю.

«Лишь бы подушки безопасности сработали», – подумала Роза, садясь в кресло и пристегивая ремень.

Затем она развернула автомобиль на девяносто градусов поперек проезжей части и помолилась, чтобы мерзкая собака не оказалась на пути, когда она помчится к дому.

Карл и Гордон отошли в сторону на надлежащее расстояние. Теперь задача состояла в том, чтобы попасть точно в дверь.

Тут Роза вспомнила, почему она в свое время не выдержала экзамены в полицейской школе. «Когда ты волнуешься, ты ездишь не плохо, а очень плохо», – сказал один из ее преподавателей. «Во время выезда на происшествие ты будешь бомбой для всех других транспортных средств», – шутил другой.

Роза посидела, потрогала переключатель скоростей, поставила на первую и максимально выжала педаль газа.

Расстояние до дома оказалось больше, чем она предполагала. Времени хватило на то, чтобы осознать абсурдность ситуации, чтобы понять, что она может серьезно пострадать, чтобы…

Вслед за ударом обрушился непредусмотренный поток стеклянных осколков, последовал толчок подушки безопасности и поднялась белая пыль, закрутившись в свете автомобильных фар. В то же время скрежет металла и треск деревянной панели были сигналом, что ей пора отъехать и дать пройти в дом остальным.

Розе показалось, что ее легкие сплющило, а все ребра до одного оторвало от позвоночника. Было чертовски больно. И в конце концов, как же дать задний ход?

Карл стоял у передней дверцы машины, пытаясь ее открыть.

– Ты делаешь все правильно, но надо завести двигатель, Роза, он заглох.

Она завела двигатель, и автомобиль пополз назад. А Карл и Гордон уже проникли в дом.

Роза подергала переднюю дверцу, которая была совершенно искорежена. Потом освободилась от ремня безопасности, переползла на заднее сиденье и рванула одну из задних дверей. В доме раздались крики.

Когда через несколько минут Роза вошла в прихожую, пыхтя, как кузнечные мехи, внутри было уже тихо. Они опоздали? Надо готовиться к тому, что на полу она обнаружит отрубленные головы двух женщин?

«Я этого не выдержу», – подумала Роза.

Тут она услышала голос Карла. Он звучал властно и четко из комнаты, примыкавшей к коридору.

– Отнесись к этому спокойно, Тосиро, – сказал он.

Роза подошла к открытой двери и заглянула внутрь в ожидании ужасного зрелища, которое она предпочла бы не видеть.

Воздух в помещении был спертый, в середине комнаты стоял с поднятым мечом парень, совершенно непохожий на портрет, который всюду транслировали, за исключением светлых волос и самурайского узелка на голове.

Только теперь Роза по-настоящему поняла, что там происходит. Картина была пугающей: перед парнем сидела привязанная к конторскому стулу женщина с обнаженной шеей.

Парень стоял перед столом с компьютером точно в той позе, в какой стоял бы самурай, приготовившийся нанести удар: одна нога впереди, другая продолжала линию руки, державшей меч.

Карл стоял в углу. Гордон – рядом с парнем, дрожащей рукой он приставил пистолет к его голове. Никто не двигался.

На полу лежала другая женщина, ее трясло, и темное мокрое пятно под ней становилось все больше. Ее уже подготовили к казни, стянув блузу с плеч, так что шея была полностью открыта.

Парень взмок от пота. События явно развивались совсем не так, как он предполагал, и ему приходилось принимать быстрое решение. Надо ли наносить удар? Успеет ли он убить до того, как убьют его самого? Есть ли какие-то другие варианты?

Единственный человек, который продемонстрировал безграничное спокойствие, была женщина, которую Роза определила как мать. Она сидела спиной ко всем остальным и спокойно дышала, как будто примирилась с любым течением событий, как бы они ни закончились.

Сломал лед Гордон. То ли из-за волнения, то ли из-за своей обычной неуклюжести он нажал на спусковой крючок. Громыхнул выстрел, и пуля со свистом вошла в стену над компьютером, сделав большую дыру в газетной вырезке с жертвой номер двадцать один семнадцать.

Парень ошеломленно посмотрел на дыру.

– НЕ-Е-Е-Е-ЕТ! – закричал он и в бешенстве замахнулся мечом на все еще дрожащего Гордона.

Единственной из всех успела отреагировать мать. Одним рывком она перевернула конторский стул, к которому была привязана, и стол на сына. Тот упал и откатился в угол к стене.

Он был явно ошарашен, не понимая, что происходит. Но раньше, чем вмешались другие, парень задрал футболку и приставил меч к своему животу, готовый распороть его.

– Я совершу харакири, и вы ничего не сможете со мной сделать! – тонким голосом крикнул он.

Руки у него дрожали, лезвие острого меча окрасилось кровью. Намерение его сомнений не вызывало.

Гордон снова поднял пистолет. С учетом предыдущего провала было маловероятно, что он вообще сможет выстрелить. А рассчитывать на то, что выстрелом Гордон его «прицельно» остановит, вообще не приходилось. Но у Гордона был свой план.

– Ах ты невежда! То, что ты делаешь, не харакири. Это называется сеппуку, что б ты знал.

Парень нахмурился и, казалось, был потрясен, услышав слова Гордона.

– Фараон, это ты? – воскликнул он и посмотрел на Гордона.

Потом перевел взгляд на Розу.

– Тебя я представлял совершенно другой, – сказал он. – Какая ты толстуха, оказывается, как борец сумо…

И тут Гордон, неожиданно осмелев, подступил к парню, помахивая пистолетом.

– Заткнись, червяк. Давай поторапливайся, делай скорей свое дело, ну! Что, слабо? – язвительно сказал он.

«Пожалуй, слишком рискованно для полицейского толкать людей к самоубийству», – подумала Роза и улыбнулась. Как трогательно Гордон сердится. Для него всегда более привычным было стремление защищать других людей.

– По мне, так лучше, чтобы ты себя зарезал, – ледяным тоном продолжил Гордон, – не надо будет тогда выступать свидетелем на суде.

Тут Карл и Роза забеспокоились.

– Я не понимаю, как вы меня нашли?.. – спросил парень упавшим голосом. До него наконец дошло, что эту игру он не выиграет.

– А тебе и не надо ничего понимать. Тебе надо только удивляться, – сказал Гордон. Он подошел к женщинам, положил пистолет перед компьютером, на дисплее которого мелькало предложение перейти на следующий уровень под номером две тысячи сто восемнадцать.

Протянув руку, он снял испорченную фотографию мертвой женщины и положил на стол.

– Вот так, больше не будем смотреть на это, – сказал он, поднял стул с привязанной к нему матерью и стол, снял клейкую ленту с обеих пленниц.

Старая женщина плакала от облегчения, но мать сохраняла невозмутимость. Она поднялась и приблизилась к сыну с застывшим лицом.

– Perseverando, сын мой, – сказала она ледяным тоном. – Будь упорным. Никогда не останавливайся в середине дела, разве не этому я тебя учила? Нажми – и дело с концом.

Ничто в ней не выражало ни симпатии, ни сочувствия к сыну, который сидел, как зверь, в углу. Последние дни наложили свой отпечаток на их отношения.

Парень с горечью посмотрел на мать. Когда ему заканчивать свой путь на этой земле, будет решать не она. Это он точно знал. И он ждал, а брюки потихоньку намокали от крови.

Роза нахмурилась. Она не могла понять, как получилось, что не сработал алгоритм вундеркинда из службы безопасности. Был угадан правильный возраст. Адреса в Драгёре были уже сегодня утром у них на руках. Так почему полиция не позвонила в этот дом?

– Вы сказали «perseverando». Ваш муж учился в школе-интернате в Багсвэре, это верно? – спросила она мать.

Та повернулась к Розе с выражением лица, которое означало, что она не понимает, о чем речь.

– Мой муж?.. – Она пожала плечами. – Мой муж бросил школу в возрасте пятнадцати лет, мозгов на большее у него не было. Но почему вы так решили? Потому что я использую слоган этой школы?

– Да.

– Я могу сообщить вам, юная дама, что в этой школе учились не только мальчики, но и девочки. В этой школе училась я.

Гордон и Роза долго смотрели на нее. Это был, наверное, один из самых тягостных моментов их работы в полиции.

И тут Карл совершенно неудержимо рассмеялся, сложившись пополам. Потом он со своей перевязанной рукой завалился на пол, все еще трясясь от смеха. Один миг он лежал, словно обезумев, на спине и пытался вдохнуть. Неужели события этого дня лишили его разума?

Неожиданно он вытянулся, как пружина, сильным движением развернул тело и, напрягая каждый мускул, изо всех сил ударил ногой по клинку. Острие царапнуло по коже, и меч отлетел, глубоко воткнувшись в полку на стене.

После чего Карл поднялся, с трудом, но абсолютно спокойно, и без малейшего намека на улыбку посмотрел на парня. От недавнего высокомерия у того не осталось и следа. На лице его были только растерянность и бессилие.

– Вызови-ка скорую, Гордон, – сказал он, пока парень недоверчиво оглядывал рану на животе и кровь, которая текла из нее, собираясь на полу в красную лужу. – Как зовут сына? – спросил он у матери.

– Александр, – ответила она, не удостоив сына взглядом.

– Александр, да! Конечно, на букву «А», – сказал Карл с вернувшейся к нему властностью вице-комиссара полиции.

Но тут взгляд Карла упал на его суперсовременные часы, и он заулыбался. Продолжения не последовало. Он ждал.

Роза не могла понять, в чем дело. Чего он ждал, почему его губы шевелились, словно он что-то считал?

– СЕЙЧАС! – Карл перевел взгляд на истекающего кровью парня. – Александр, – сухо сказал он. – Точное время 21:17. И ты задержан.

Примечания

1

«Невелика хитрость!» (англ.)

2

В итоге (лат.).

3

Я не знаю, насколько стара эта фотография, но у моего отца была такая же форма. Десять лет тому назад он вышел на пенсию после работы кондуктором в мюнхенском трамвае. Это определенно та самая (нем.).

4

Старая сумка кондуктора, униформа, нашивки мюнхенского трамвайного парка, 399,00 евро (нем.).

5

Скажем так (англ.).

6

«Кастеллете» – историческая крепость в Копенгагене, часть ее помещений используется военными.

7

Средний Восток включает весь Ближний Восток, а также Иран и Афганистан.

8

Названия группировок вооруженных сил западных стран в Афганистане.

9

«Исправительное учреждение Багдада, филиал 1, тюрьма Абу-Грейб» (англ.).

10

Поехали (англ.).

11

Пятьдесят восемь евро (нем.).

12

Миграция меняет город (англ.).

13

Извините (англ.).

14

Коза поганая (нем.).

15

Мой бог (нем.).

16

Синяя куртка (нем.).

17

Прекрасный день (англ.).

18

Простите, ошибся этажом (англ.).

19

Интернациональное фотобюро, Мюнхен (англ.).

20

Эй, мистер Варберг! Можно войти? (англ.)

21

«Возьми телефон» (англ.).

22

«Фейсбук», «Инстаграм». – Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей «Фейсбук» (Facebook) и «Инстаграм» (Instagram) – запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

23

Это я сообщил об убийстве (нем.).

24

Так сказать (англ.).

25

Имеется в виду легендарный персонаж сказки Мэри Мейпс Додж «Ганс Бринкер, или Серебряные коньки» (1965), который спас Нидерланды, заткнув пальцем течь в дамбе; символ бесстрашия.

26

Федеральная разведывательная служба Германии.

27

О боже! (нем.)

28

Частота кадров (англ.).

29

LOL (сокр. от англ.: laughing out loud или lots of laughs) – ржачка.

30

Какая жалость (англ.).

31

Область в северной Ютландии, где диалектальное произношение резко отличается от общедатской нормы.

32

Николай Фредерик Северин Грундтвиг (1783–1872) – датский писатель, реформатор церкви и школы. Церковь Грундтвига в Копенгагене – один из самых больших храмов страны.

33

Даннеброг – название датского национального флага.

34

30 сентября 2005 года в крупнейшей датской газете «Юлландс-Постен» было опубликовано несколько карикатур на пророка Мухаммеда, что стало причиной международного скандала и вызвало протестные акции со стороны исламистов, подверглись нападениям датские посольства в некоторых мусульманских странах.

35

Конечно (нем.).

36

Земельное ведомство по охране конституции, естественно (нем.).

37

Bundesamt für Verfassungsschutz (BfV) – Федеральное ведомство по охране конституции (нем.).

38

Какого черта! (англ.)

39

Немецкая железная дорога (нем.).

40

Придорожная площадка для отдыха автомобилистов (нем.).

41

Пригороды Копенгагена.

42

Сюда! (нем.)

43

Идиоты! Мы – полицейские офицеры из Дании (англ.). Мы полицейские из Дании. Отпустите его! (нем.)

44

Средняя школа (англ.).

45

Есть! (нем.)

46

Мачу-Пикчу – древний город в Южной Америке на территории современного Перу.

47

Айерс-Рок, или Улуру, – скальное образование в Австралии.

48

Терновая Роза – на европейских языках имя героини сказки о Спящей красавице.

49

Прощай, мамуля! (англ.)

50

Значит (лат.).

51

Так что не волнуйся! (англ.)

52

Но кого это волнует? (англ.)

53

Лучше перестраховаться, чем потом жалеть (англ.).

54

Любопытство сгубило кошку (англ.).

55

Памятник Мелли Беезе, первой немецкой женщине-авиатору (нем.).

56

Вестибюль В, экспресс-линия (англ.).

57

И все же Берлин остается Берлином (нем.).

58

Речь идет об освобождении пассажиров самолета «Эйр Франс», захваченного арабскими террористами, в аэропорту Энтеббе (Уганда) в июле 1976 года.

59

Ну и так далее (англ.).

60

«Фейсбук». – Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей «Фейсбук» (Facebook) и «Инстаграм» (Instagram) – запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

61

Вайле – город в Ютландии.

Content

Юсси Адлер-Ольсен
Жертва 2117

Благодарности

Пролог

1 Хоан

2 Хоан

3 Хоан

4 Александр

5 Карл

6 Асад

7 Асад

8 Хоан

9 Хоан

10 Асад

11 Карл

12 Асад

13 Александр

14 Карл

15 Асад

16 Хоан

17 Асад

18 Галиб

19 Хоан

20 Карл

21 Хоан

22 Карл

23 Хоан

24 Александр

25 Гордон

26 Карл

27 Асад

28 Хоан

29 Карл

30 Карл

31 Галиб

32 Асад

33 Александр

34 Роза

35 Хоан

36 Карл

37 Александр

38 Роза

39 Галиб

40 Галиб

41 Асад

42 Роза

43 Хоан

44 Карл

45 Галиб

46 Асад

47 Александр

48 Асад

49 Карл

50 Асад

51 Галиб

52 Хоан

53 Карл

54 Асад

55 Хоан

56 Галиб

57 Асад

58 Карл

59 Асад

60 Роза

61 Роза

Примечания