Конн Иггульден

Защитник

Conn Iggulden

PROTECTOR

Copyright © Conn Iggulden, 2021

All rights reserved

Карты выполнены Юлией Каташинской

© С. Н. Самуйлов, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Конн Иггульден – английский писатель, автор исторических бестселлеров и детских книг. Он родился в 1971 году, учился в двух престижных частных школах и Лондонском университете, семь лет преподавал английский язык, а затем полностью посвятил себя литературной работе. Любовь к истории, по словам Конна, досталась ему от матери-ирландки, а к литературе вообще – от прадеда-шончая, традиционного гэльского рассказчика, и от отца, ценителя добротных стихов и прозы, летавшего во Вторую мировую на бомбардировщике, а затем преподававшего математику и естественные науки. Писательскую славу Конну Иггульдену принесли циклы романов о Юлии Цезаре и Чингисхане.

* * *

В эпично-историческом жанре Иггульден всегда на высоте

The Daily Mirror

Он вдохнул новую жизнь в эту мрачную и полную драматизма эпоху.

Star

Любители истории Древнего мира получат наслаждение от этой увлекательной книги.

Booklist

Конн Иггульден – грандиозный рассказчик.

USA Today

Иггульден пишет с размахом и достоверностью.

The Christian Science Monitor

Стиль Иггульдена богат и легок для восприятия… Глубоко проработанный, незабываемый портрет героя.

BookReporter

* * *

Преподобным сестрам Андреа Макичин и Морейд Моран – моим поводырям в диких дебрях

* * *

Часть первая

Нет и не будет меж львов и людей никакого союза;

Волки и агнцы не могут дружиться согласием сердца.

Гомер. Илиада

(Перевод Н. Гнедича)

Глава 1

Царь Персии окинул взглядом сердце Афин.

Солнце припекало затылок, но жару умерял ветерок, теплый и мягкий, со сладковатым запахом гнили и моря. Ксеркс закрыл глаза и вздохнул, наслаждаясь ощущением покоя. Огромный рынок, храмы, жилые дома, мастерские и таверны – везде пусто, все заброшено. В этом было что-то интимное, как будто он сидел за туалетным столиком женщины и, открывая ящички, узнавал ее секреты.

Здесь сновали только его воины, и они уже обыскали весь город, прошли от края до края, проверили каждый склад, каждую лавку, заглянули в каждый дом. Никого, если не считать нескольких выживших из ума стариков, брошенных своими семьями. Беззубые и слепые, они шамкали, кряхтели и недоверчиво посмеивались, слыша незнакомо звучащие голоса персов. Никакой надобности в них не было, и их быстро убили, как бездомных собак, – а это почти милосердие.

Следом за великим царем, отстав на три шага и предаваясь размышлениям, труси́л Мардоний. Войдя в Афины, и Ксеркс, и его главный военачальник испытали удивительное чувство узнавания. Примечательные места, упомянутые в сотнях докладов и рассказов, всплыли в памяти и стали вдруг реальностью.

По левую руку грозно высился Акрополь – известняковая скала, страж города. Белел каменистый Ареопаг, где столетиями заседал совет афинской знати. Впереди виднелся холм Пникс, с вытянувшимися, словно клинки, деревьями и потертыми ступенями по обе стороны. В обычные времена здесь устраивались знаменитые собрания, где спорили и соглашались афиняне, не признававшие ни царей, ни тиранов.

Ксеркс подумал, что хотел бы увидеть их, этих людишек, занятых своими мелкими законами. Но в этот день здесь гулял лишь ветерок. Жители Афин ушли в порт, и корабли уже перевезли их через глубокий пролив. Не желая терпеть грабежи и насилие или, иными словами, не желая принять тяжесть последствий своего высокомерия, они бежали прочь.

Великий царь шел по улицам мимо распахнутых настежь дверей, и каждый звук отдавался эхом. Ни одной живой души, не считая греющихся на крышах кошек и застывших в карауле «бессмертных» в длинных стеганых халатах поверх чешуйчатых доспехов. Неподвижные, со смазанными жиром бородами, блестящими на солнце и завитыми колечками, они походили на статуи.

Ксеркс любил «бессмертных» не меньше, чем любил их его отец Дарий, – как родных детей или лучших охотничьих собак. Они были щитом и украшением его царствования. Половину этого избранного войска изрубили при Фермопилах спартанцы, мясники в красных плащах. «Бессмертные» до сих пор не оправились от полученного удара, хотя тот горный проход они все-таки открыли. Ксеркс решил отметить только эту последнюю победу, сохранив их в качестве личной охраны, почтив своим благословением. Оставшиеся в строю пять тысяч вышли из той битвы живыми – и, несмотря ни на что, окрепшими, потому что они видели, как полегли последние спартанцы. Там, в Фермопилах, «бессмертные» не сломались. И все же… Раньше они считали себя непобедимыми. Раньше они знали, что равных им нет. От Ксеркса не укрылось, как потрясло их случившееся. Они не верили своим глазам. Спартанцы заставили их почувствовать себя уязвимыми и беспомощными.

Поначалу Ксеркс подумывал вывести их из авангарда и дать отдохнуть. Но командир «бессмертных» Гидарнес – бык, а не человек! – грохнулся перед царем на землю и, уткнувшись лицом в грязь, умолял не делать этого. Им нужно работать и нельзя бездельничать, потому что, если предоставить им время на раздумья, они загноятся, как тяжелая рана. Ксеркс, поразмыслив, согласился. Честь не оказывают. Ее добывают самопожертвованием и тяжелой, верной службой.

В конце улицы, где стояли без присмотра гончарные круги, свет вдруг изменился, сделался легким и воздушным. Царь вышел на знаменитую рыночную площадь – агору. Здесь стояли статуи десяти греческих фил – племен, и надписи на каменных плитах надлежало читать вслух. Подходить ближе он не стал, но представил, что по крайней мере некоторые греки предупреждали о его приближении. Эта мысль приятно пощекотала гордость царственной особы.

Неподвижную тишину прорезал пронзительный крик ястреба, и Ксеркс посмотрел вверх. Птица кружила над городом, высматривая добычу. В другой день ее крик остался бы незамеченным, затерявшись в суете и шуме. Сейчас же впечатление было такое, словно хищник сидит на вершине горы, и поэтому все работы внизу прекратились.

«Вот оно, одно из чудес войны, – подумал царь, – то, чего никогда не узнают простые люди».

– Я поклялся, что буду стоять здесь, Мардоний, – негромко произнес Ксеркс.

Полководец, зная, что ответ неуместен, молча кивнул.

– Я сказал отцу, что закончу начатое им и приведу армию на это самое место. Я поклялся, что накажу афинян за оскорбление наших послов, за отказ дать землю и воду. Мой отец предлагал им преклонить колени, и каждый раз они отвергали мир. Так что нам не оставили выбора. И все-таки… быть здесь…

Он покачал головой, и Мардоний, понимая чувства повелителя, улыбнулся. Да, в такой день казалось, что ничего невозможного нет.

Над афинскими улицами и рынками возвышался Акрополь. Он был везде, куда ни посмотри, как будто притягивал взгляд. Ксеркс видел храмы, некоторые в окружении строительных лесов, с незаконченными колоннами, – и все в честь греческих богов. Его лазутчики рассказали о многом, даже о памятнике, увековечившем сражение при Марафоне десять лет назад. Ксеркс знал: та победа греков над персами глубоко ранила царя Дария, надломила дух и стала, возможно, причиной болезни, оторвавшей его от мира, отнявшей силы и поразившей плоть. При мысли об отце Ксеркс ощутил прилив закипающей ярости. Он снесет эти камни!

Заметив какое-то движение на большой скале, он остановился:

– Там… наверху… там кто-то есть?

Поднеся ладонь козырьком ко лбу, Мардоний всмотрелся в даль и ответил:

– Есть, повелитель. Вероятно, это группа жрецов, насколько я могу судить. Мы их уберем.

Он не сказал царю, что тощие, кожа да кости, старики перекрыли главный путь к вершине, вооружившись древним оружием и доспехами, очевидно снятыми со стен храмов. Их присутствие было не более чем мелкой помехой, но избавиться от них к тому времени, когда молодой царь настоял на вторжении в город, еще не успели. Сейчас Мардонию хотелось отвлечь Ксеркса от мрачных мыслей.

Внезапно, словно подхваченный ветром, молодой царь сорвался с места и устремился к подножию Ареопага, менее чем в ста шагах от них. Подбежав, он не остановился и в энергичном порыве бодро зашагал вверх по ступенькам. Добравшись до огромной площадки наверху, Ксеркс дышал все так же легко и свободно.

Афинская знать собиралась здесь сотни лет. Царь шагнул к самому высокому месту на Ареопаге и, повернувшись, посмотрел на Акрополь. Но даже Ареопаг казался карликом по сравнению с этой величественной скалой.

Закаленный месяцами походной жизни, Мардоний тоже забрался на вершину без особого труда. Царь был в хорошем настроении и мог идти, если пожелает, в священные для врага места. Заметив оживление на Акрополе, Мардоний прищурился, глазом опытного полководца оценивая происходящее. Ничего такого, из-за чего стоило бы беспокоиться.

– Я отправил туда хазарабам – они поднимутся по тыльной стене. Другие отвлекут греков, стреляя снизу. Видишь, повелитель? Они доберутся до вершины и разобьют защитников храмов.

Хазарабам – персидский полк, тысяча воинов.

– А потом преподай им наглядный урок, – сказал царь. – Мне будет приятно. Сделай так: выстави тела на обозрение их богам.

– Как тебе будет угодно, великий царь.

Довольный Ксеркс медленно повернулся. Ему необычайно понравилось здесь, наверху. Вдалеке на юго-западе темнело море, за спиной высился Акрополь.

– Я не стану ждать, – сказал царь. – Хочу спуститься к морю и посмотреть, как мой флот разрушит их последние надежды. Пусть этот город сожгут. Здесь, кажется, довольно сухо. Полагаю, пламя распространится быстро.

Ксеркс посмотрел на навесы из парусины и старого дерева на рыночной площади, в паре улиц отсюда. Она была гораздо меньше, чем показалось внизу. Ее размеры выросли в его воображении из-за преступлений жителей этого города. Рынок, конечно, сгорит, как и оштукатуренные кирпичные дома с черепичными и деревянными крышами. Ксеркс улыбнулся, представив тлеющие уголья и плавно кружащие в воздухе искры, разносящие огонь дальше и дальше. Он устроит большой пожар, чтобы все пылало у него за спиной. Пусть греки видят столбы дыма и знают, что город их драгоценной богини Афины невозможно защитить, что он разграблен, осквернен и отдан на поругание. Ему была приятна эта мысль.

– Принеси мне факел, – сказал Ксеркс, и глаза его блеснули.

Мардоний свистнул стоящим неподалеку слугам, всегда готовым выполнить любую прихоть хозяина. Когда они поняли, что нужно, один из них взобрался на скалу, дрожащими пальцами достал кремень и кресало, высек пучок искр и, держа трут в сложенных чашечкой ладонях, поднес трепещущий огонек к палке, обернутой промасленной тканью и густо пропитанной смолой. Огонь схватился, затрещал, плюя брызгами. Слуга распростерся на камне, и пыль прилипла к его коже.

Полководец последовал за царем вниз, как будто тот возглавлял процессию. Пламя, которое нес царь, растянулось в воздухе грязной, закопченной лентой. Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, Ксеркс спустился на улицу и остановился.

Лето затянулось, и в городе было сухо. Ксеркс поднес факел к дранке под крышей, и пламя вгрызлось в дерево. От каждого тычка огонь разбегался все дальше, оставляя за собой тонкие струйки дыма. Некоторые плитки трескались от жара, издавая почти музыкальные ноты. Ксеркс смеялся и шел дальше, помечая огнем каждый дом. В конце улицы он повернул назад и остановился посреди дороги – столбы дыма соединились и поднялись, уже дыша, уже вырвавшись из узды.

Мардоний шел за царем и сам невольно улыбался, заражаясь его улыбкой – улыбкой завоевателя, довольного своим успехом. Ксеркс бросил факел, и полководец поймал его на лету.

– Закончи то, что я начал, – сказал царь. – Я решил, что этому городу не быть. Это награда грекам за дерзость, за то, что бросили вызов моему отцу. Сожги здесь все! Я иду на корабли! Хочу видеть, как будет разбит афинский флот. Благодари! Я поделился этим с тобой. Запомни этот день навсегда.

Ксеркс решительно зашагал в сторону моря. Мардоний смотрел ему вслед, а когда убедился, что царь не остановится, сжал губы в тонкую линию и резко махнул рукой, отправив вдогонку Ксерксу царских стражников и шестьдесят лучников. Он свистнул, вызывая дополнительную охрану. Да, ему доложили, что в городе безопасно, но что за стенами? По дороге к морю всякое может случиться. Кто знает, не остались ли здесь фанатики и не приготовили ли они засаду персам? Не хватало только, чтобы какой-нибудь безумный старик заколол Ксеркса в момент его триумфа.

Легкий ветерок сдул искры на одежду, и Мардоний переложил факел в другую руку. Если он и сомневался когда-то в благословении великого бога Ахурамазды царской семье, то все неверие рассеялось в этот день. Несколько месяцев они с Ксерксом вели сюда армию и флот, и больше не было таких целей, которые они не могли бы достичь.

Он нахмурился, вспомнив переправу по мосту из кораблей и долгий поход по Эгейскому морю. Его воины перенесли немало лишений и выдержали тяжелые испытания, чтобы стоять сегодня в Афинах. Многие уже не вернутся домой.

В битве при Фермопилах Мардоний сам был свидетелем поразительного воинского мужества. Он признавал это в своих самых сокровенных мыслях. Но в конце концов полегли даже спартанцы. Ксеркс приказал отрубить голову их царю, а тело разрезать на куски и бросить в море, как будто боялся, что великий воин воскреснет. Мардоний содрогнулся при воспоминании. Они не победили спартанцев мечом и щитом. Не смогли. Ксеркс приказал своим людям отступить и метать копья, снова и снова, пока не пали последние защитники горного перевала.

Но на море им удалось оттеснить афинский флот, напомнил себе полководец, глуша голос суеверного страха. Несмотря на все свое мастерство и смелость, греки не смогли спасти Афины, самое сердце и источник их могущества. Бог явно был на стороне Персии. Мардоний ощущал благоговение от этой мысли, посылая безмолвную молитву царю Дарию, отцу народов и спутнику своей юности – времени, когда весь мир был сладким и чистым, как молодой персик. Старик, конечно, незримо наблюдает за ними и радуется.

Переменчивый ветер снова подул на огонь, и пламя хлестнуло по руке. Отогнав посторонние мысли, Мардоний сосредоточился на предстоящей работе. Как же он устал! Ему нужен был отдых – немолод уже. Он вздохнул, напоминая себе, что весь целиком, со сбившимся дыханием и больными коленями, принадлежит царю. Ксеркс не видел слабости и не допускал ее. А значит, придется продолжать.

Из дверных проемов некоторых домов, мяукая и прижимаясь к ногам воинов, за происходящим наблюдали кошки. Наверное, они сгорят. Может быть, к их хвостам привяжут горящие факелы и орущих отправят разносить огонь. В других городах поступали так, хотя сам Мардоний считал, что это чересчур. Простое всегда лучше сложного – к этой нехитрой мудрости его привел собственный опыт.

Он подумал об окружающих Афины стенах. Огромные ворота и башни – это такой же символ, как и любая настоящая защита. Но чем бы они ни были, их можно разбить. В его армии более четверти миллиона человек, и она годится для всего. Они разрушат стены.

Издалека, с Акрополя, долетели слабые крики и лязг оружия, но поднимающийся столб дыма скрыл происходящее там. Мардоний прикусил губу. Нельзя допустить, чтобы его люди попали в огненную ловушку на горящих улицах. Нужно было тщательно все продумать и спокойно взяться за дело. Пусть царь наслаждается своими победами! Он это заслужил.

Еще один хазарабам численностью в тысячу человек быстро прошел по улице, появившись из сгущающейся пелены дыма.

Мардоний отправил пару гонцов передать приказания и послал остальных вслед Ксерксу. Царь не думал о собственной безопасности, положившись на полководца. Мардоний знал, что хорошо служит своему повелителю. При мысли об этом сердце его вспыхнуло, как горящие вокруг крыши.

Глава 2

Галера ускорилась, и Фемистокла обдало брызгами. В проливе между островом Саламин и Пиреем, великим афинским портом, море обычно спокойно. Но сейчас носовой таран то и дело врезался в бурливые волны, поднятые сотнями судов и тысячами весел.

Фемистокл на мгновение растерялся – сказывалась свинцовая усталость, накопившаяся за последние дни. Он прикрыл глаза рукой, полагаясь на чувство равновесия и крепкие ноги, чтобы удержаться на палубе. Порядок корабельного строя рассыпался у него в уме, все перепуталось и смешалось, обратилось в хаос. Он вытер с век морскую воду, ощутив под ладонью жесткую от соли кожу. На нем не было боевого облачения. Доспехи надели только гоплиты и кормчие, бывшие мишенью для стрел.

Держа в левой руке щит-гоплон, Фемистокл наблюдал за вражескими кораблями. Под палубой, на которой он стоял, сжимали весла гребцы, сидевшие в три яруса с каждой стороны. Сто восемьдесят свободных афинян. В тот год даже домашним рабам предлагали свободу за согласие стать гребцами. Он же считал, что это рискованный шаг, грозящий непредвиденными последствиями, если они переживут войну.

Гребцы жмурились от натуги, ощущая каждый вдох словно глоток расплавленного железа, но терпели. Через уключины они видели справа и слева другие триеры. Нос и таран оставались вне поля зрения. В выборе направления и удержании курса им приходилось полагаться на капитанов и рулевых. Их сила и выносливость были еще одним ресурсом, который следовало расходовать с пользой, а не растрачивать впустую. Все уже вымотались до предела, это было ясно и без слов.

За последний час Фемистоклу пришлось послать вниз двух гоплитов, чтобы заменить гребцов, которые умерли на своих местах – у обоих не выдержало сердце. Тела выбросили за борт. Люди наблюдали за этим полными ужаса глазами. Но ведь они же молоды, все до единого, и точно не будут следующими. С ними такого не случится.

У Фемистокла на палубе оставалось всего двенадцать гоплитов, готовых прыгнуть через борт, если поступит команда брать на абордаж. Одетые в золотистую бронзу, они смотрели на него, ожидая приказов, такие же юные, как некогда он сам. В ответ на их пристальные взгляды он постарался произвести впечатление уверенного в себе человека. Двое из них сверкнули улыбкой и отвернулись к морю.

Фемистокл непобедимый. Фемистокл – задира, драчун, заносчивый и не знающий страха! Фемистокл-счастливчик. Он не возражал, как бы они его ни называли. И не важно, что его считали благословленным богами. Ничего из того, что он выигрывал для себя, не далось благодаря удаче или судьбе. Он нахмурился от этой глупой мысли и прикоснулся языком к медальону, который держал за щекой. Медальон подарила мать, на нем была изображена сова Афины. Хотя шнурок оборвался, Фемистокл все равно носил талисман с собой. Терпение богов лучше не испытывать, как не стоит и соблазнять их наказать его за гордыню. Особенно сейчас, когда он плывет на хрупкой скорлупе в окружении вражеского флота.

Словно в ответ на его мысли прямо по курсу появилась дюжина галер с выбранными Ксантиппом флажками. Порядок в голове восстановился, и Фемистокл внутренне возблагодарил Ксантиппа за эту выдумку. Чтобы не рисковать и не испортить предстоящую охоту, он приказал гребцам наполовину сбавить ход, хотя сердце и подпрыгнуло при мысли присоединиться к ним.

Кто вернул Ксантиппа из изгнания, когда Афины нуждались в нем? Он это сделал. Благородный Фемистокл, отбросивший амбиции и личные разногласия, чтобы привести домой таланты, по праву принадлежащие Афинам! Да, правда, Ксантипп мог быть бессердечным и хладнокровным, он привык смотреть свысока и принимать суровый вид спартанца. Но он отточил навыки целого флота, как меч на точильном камне. Три сотни кораблей с подготовленными командами, работающими совместно, когда ставки высоки как никогда. Фемистоклу не составило труда признать таланты этого человека. Собственно, по этой же самой причине он когда-то и отправил Ксантиппа в изгнание. Но во время войны роль стратегов, подобных Ксантиппу, была неоценима.

Фемистокл с силой сжал кожаный ремень щита – приступ дикой ярости, необузданной свирепости затуманил рассудок, как бывает при виде первой крови в кулачном поединке. Эскадра Ксантиппа рвала вражеский строй. Ни один персидский капитан не мог направить нос корабля сразу к двум или трем триерам, атакующим с разных сторон.

Наблюдая за происходящим, Фемистокл увидел, как неприятельская галера приближается на полной скорости в облаке разбрасываемых веслами белых брызг. И тут же одновременно три греческие триеры развернулись, как выбившиеся из стаи волки. Перс осознал свою ошибку и налег на руль, но ему недоставало быстроты, и его весла не поменяли ход. Он только подставил борт, превратившись из охотника в добычу. В следующий момент в него врезались два греческих судна. Затрещали доски.

Когда Фемистокл проходил мимо, триеры уже отвалили и устремились на поиски новой цели. Холодное море хлынуло в пробоины персидского корабля, и он, протараненный в самое сердце, начал погружаться.

Фемистокл был достаточно близко, чтобы услышать крик страха, вырвавшийся у гребцов в трюме. В отличие от греческих экипажей, эти бедняги могли быть прикованы к сиденьям цепями. Корабль уйдет на дно вместе с ними. Фемистокл поежился при этой мысли, хотя и сказал себе, что это всего лишь морские брызги, и оскалил зубы в хищной ухмылке.

– Берем, куриос? – спросил капитан, подходя к нему.

Фемистокл покачал головой. Тонущая галера перевернулась. Воздух забурлил изнутри, и крики смолкли.

– Немного поздновато, – сказал он, заметив, что все внимание капитана приковано к гибнущему врагу.

Галеры были страшным оружием, но отличались неустойчивостью. Низкие, с открытыми бортами, они слишком легко набирали воду и редко выживали после столкновения. Вот почему Фемистокл не спешил атаковать, а предпочитал выбрать момент получше, давая отдых гребцам. Пролив, насколько хватало глаз, был заполнен кораблями. Вдалеке по-прежнему маневрировала основная часть персидского флота; суда жались одно к другому в тесном горлышке пролива.

По правде говоря, Фемистокл потерял счет атакам, в которых участвовал со своей командой. Только водянистые подтеки крови на досках палубы напоминали о сделанном. Рядом с рулевым торчали обломки стрел. Раненые не могли как следует позаботиться о себе из-за влажности и постоянных брызг. Все, что им было доступно, – это обмотать рану полоской ткани. Еще одного воина они лишились незадолго до того, как Фемистокл увидел Ксантиппа. Это был гоплит из его родного афинского дема. Парень потерял сознание из-за глубокой раны, которую никто не заметил, и, даже не вскрикнув, соскользнул в кильватер, придавленный тяжестью своих доспехов.

К тому времени вся команда состояла из ветеранов, битых-перебитых и безмерно усталых. Они сражались и были готовы сражаться снова, но море и соль стирали следы войны. Фемистокл поймал себя на том, что мечтает о твердой земле под ногами, где мертвые не исчезают без следа, как будто их никогда и не было.

Словно вспомнив о чем-то, он невольно обернулся и посмотрел на странную публику, собравшуюся на берегу острова Саламин. Всю ночь курсировавшие между портом и островом суда перевозили через пролив жителей Афин. Эвакуирован был весь город. Утром, когда вставало солнце, мужчины еще храпели на скамьях гребцов, а потом, как голодные волки, вылизывали дочиста миски с тушеным мясом. Как раз в это время персидский флот огибал оконечность побережья.

На берегу люди стояли почти у самой воды, так близко, чтобы с моря было видно, что они машут руками. Облепив утесы, словно морские птицы, они таращились туда, где решалась их судьба. В этот момент Фемистокл не завидовал им. Он знал, что смотрит в лицо смерти каждый раз, когда персидский лучник натягивает лук или вражеская галера с рычащими воинами, лязгающими мечами и щитами, пытается сломать их весла и борт. Что ж, он свою судьбу выбрал сам и, по крайней мере, мог умереть сражаясь. Оставшиеся на берегу не утешили бы себя тем же. Персы привели в пролив восемьсот кораблей, и в случае их победы афинским женщинам и детям бежать было бы некуда. Они оказались бы в ловушке на берегу острова и ждать могли бы только одного: что их схватят и погонят в рабство.

Фемистокл повернулся в другую сторону – там над городом поднимался огромный столб дыма. Костяшки пальцев на ремне щита побелели от бессильной ярости. Вдали виднелся Акрополь, и Фемистокл произнес молитву богу войны Аресу. Хотя там и не возвели храм этому кровавому богу, время было самое подходящее. Чувствуя горечь вины, он также помолился Афине. В конце концов, богиня носила доспехи. Греки были ее народом. Он сам принадлежал ей и никогда не чувствовал себя беспомощным, пока она улыбалась ему.

Продолжая смотреть в сторону города, Фемистокл увидел появившуюся на берегу порта марширующую колонну. Наметанный глаз старого воина позволил определить, что это не гоплиты, не греки – другие, стеганые одежды, другой формы щиты. Он снова поднял ладонь козырьком ко лбу. Слава богам, дальнозоркость была в этот день его преимуществом. По крайней мере, он видел врагов, напоминавших с этого расстояния насекомых. Вообразив, что персидские воины разгуливают, смеясь, по Афинам, толкутся, не встречая отпора, в священных храмах, Фемистокл прикусил губу. Отвратительная мерзость, но, если мужчина не способен удержать победу, завоеванное отнимут. Боги требовали от людей силы или отдавали в подчинение и рабство. На этой простой истине и основывались сады и гимнасии Афин. Сопротивляйтесь, или станете рабами.

– Вон тот! – окликнул его капитан. – Или даже те два. Похоже, повреждены.

Не важно, был ли это вопрос или призыв к действию, Фемистокл снова сосредоточился на окружающей его реальности здесь и сейчас. Ксантипп прошел мимо, а второе крыло флота под командованием Кимона находилось на некотором расстоянии позади. Фемистокл присмотрелся к возможным целям и увидел сломанные весла и небольшой крен ближайшей пары персидских кораблей. Кто-то их уже потрепал.

Он кивнул и сказал:

– Ударим любого из этих двоих. У них почти никого нет на палубе. Второй выглядит так, что и от ребенка убежать не сможет. Оставим его на потом. А уж затем, с благословения Посейдона и Афины, вернемся за третьим.

Триерарх хлопнул его по плечу, на что Фемистокл не отреагировал. Он услышал, как приказ передали командующему гребцами келейсту, который стоял в проходе; над палубой виднелась только его голова. Тот пригнулся, чтобы проорать команду гребцам – повысить темп. Кормчие взялись за рулевые весла, а триерарх вышел на нос корабля и взмахами руки влево и вправо задал нужное направление.

Воспользовавшись долгожданной передышкой, гребцы успели восстановить силы, и теперь триера была способна прыгнуть на врага.

Гоплиты на палубе приготовились нападать или защищаться, по обстоятельствам. Фемистокл похлопал по короткому мечу в ножнах, проверяя, на месте ли он, и протянул руку, в которую тут же вложили длинное копье-дори. Надежное, увесистое оружие. Возможно, он и был первым человеком в Афинах, но сейчас город охватило пламя.

Чтобы спасти свой народ, Фемистокл назначил себя навархом, хотя формально начальником объединенного греческого флота был спартанец Эврибиад.

Корабли сблизились. Фемистокл вместе с командой проревел боевой клич, и персы, запаниковав, попытались избежать грозящей им участи.

За мгновение до столкновения он, не удержавшись, бросил взгляд туда, где собирались в порту вражеские силы. На берегу устанавливали громадный шатер, похожий на большую белую птицу, удерживаемую на месте суетящимися воинами. Казалось, протяни руку – и дотронешься. Фемистокл почувствовал, как у него свело живот. Был только один человек, который мог потребовать такое в разгар битвы.

Горло перехватило на вдохе. Мир качался вверх и вниз вместе с движением корабля. На берегу внезапно появился Ксеркс – отдельная фигура, человек, не трудившийся вместе с остальными. Царь Персии стоял в длинном одеянии, ладонью прикрывая глаза от солнца.

Отвлекшись, Фемистокл чуть не упал за борт, когда триера ударила в цель. Все судно отозвалось громким стоном. Именно поэтому бронзовый таран ставили на килевую балку, проходившую по всей длине корпуса. Только эта часть корабля могла выдерживать таранные удары.

Первым с палубы на палубу прыгнул персидский капитан, за которым последовали несколько человек. В их глазах Фемистокл увидел отчаяние. Персов остановили щитами, а потом изрубили мечами. Тела сбросили в море, а большое красно-черное пятно на палубе смыла соленая вода, и на досках остались только розовые полосы.

Келейст прокричал новый приказ, и весла ударили в другую сторону, разводя два корабля. Будь у них больше времени, команда с удовольствием обыскала бы персидскую галеру. Персы носили много золота, и Фемистокл старался не обращать внимания на звонкие побрякушки, уже появлявшиеся на его гоплитах. Сам он считал, что эти люди, пожелай они того, могли бы заполучить весь мир.

Второй персидский корабль попытался затеряться в хаосе сражения. Ему даже удалось развернуться, хотя Фемистокл заметил, что весел на одной стороне нет, что и объясняло невысокую скорость. Какой-то греческий таран прошелся по борту, ломая весла и убивая державших их гребцов. Скорости, чтобы уйти, персам явно недоставало, и они просто отползали подальше. Фемистокл поймал себя на том, что ухмыляется, когда его триерарх развернул корабль им вслед. Погоня на море – дело обычно долгое, но только не в том случае, когда у преследуемого сломана половина весел и трюм полон трупов.

Воспользовавшись затишьем, Фемистокл снова оглядел поле боя – точно так же, как сделал бы это на суше. Будучи стратегом, он старался держать в уме картину всего действа. Для воина в строю есть только те, кто вместе с ним, слева и справа, и тот, кто напротив. Командующий должен видеть дальше – и это правило справедливо не только на суше, но и на море.

Персы привели сюда огромный флот, и только узость пролива позволяла грекам продолжать вести сражение. Фемистокл понимал это. При нынешнем положении дел враг не мог использовать свое подавляющее преимущество. Эвакуация на Саламин дала афинянам временную передышку, но врагов все равно было слишком много! Корабль за кораблем персы перемалывали союзный флот. Такова была общая картина. Коринфяне потеряли половину своих – двадцать из сорока. Десятки афинских галер были потоплены или взяты на абордаж и сожжены. Афиняне понесли самые большие потери и уничтожили больше врагов, сражаясь как сумасшедшие на глазах у женщин и детей. Не с таким ли страхом и изумлением смотрели со своих зубчатых стен жители Трои? Крови при Саламине пролилось не меньше. Тел и обломков было местами столько, что галеры расталкивали их носами.

В момент просветления Фемистокл с полной ясностью понял, что они не смогут победить, – и его накрыла паника. А потом он начал думать, использовать данный ему гениальный ум, сделавший его первым в Афинах представителем того золотого поколения. Спартанцы всегда жаловались на афинскую хитрость, напомнил он себе. И разве он не величайший афинянин? Должен был быть способ переломить ход битвы.

Нагоняя незадачливого перса, Фемистокл снова посмотрел на берег, откуда сам Ксеркс наблюдал за тем, как в смертельной схватке истребляют один другого два флота. Половина персидской армады еще не вступила в бой и, держась в стороне, как акула, ожидала своего часа, чтобы войти в пролив.

Над городом, который Фемистокл так любил, поднимался дым. Конец всему, что он знал, приближался с неотвратимостью падающего молота.

Глава 3

– Перикл, не стой так близко к краю! – резко бросила Агариста. – Что я скажу твоему отцу, если ты разобьешься насмерть о камни?

Младший сын обернулся и взглянул на нее из-под бахромы густых черных волос, свисавших до самых глаз. Он всегда смотрел как будто из тени, смотрел с негодованием, ощущавшимся почти физически. Агариста ждала, не позволяя себе отвести взгляд, пока юноша не решил, что ясно выразил свое мнение, и, пожав плечами, не отступил на полшага назад. Она одернула сына не столько из страха за него, сколько для того, чтобы успокоить нервы.

В шестнадцать лет Перикл напоминал угря – плотный, мускулистый, гибкий. Она знала, что сын умеет плавать, поэтому не боялась, что он упадет в воду. Но все же камни внизу остры как ножи. Эта женщина не была суеверна, но судьба Афин решалась в проливе у Саламина, и Агариста страшилась увидеть алую кровь в тот день, когда ее муж рисковал жизнью в сражении против превосходящих сил врага. Греки ждали от богов могущества и победы. Ждали, что боги нашлют бурю и рассеют персидский флот.

Ксантипп был где-то там и, возможно, уже пал. Агариста не знала наверняка, но допускала такую мысль и терзалась из-за этого. Почувствует ли она его смерть, ощутит ли его последний вздох, последний миг света перед уходом во тьму? Ксантипп был суров и неумолим, но, видят боги, он стал тем мужчиной, которого она когда-то разглядела в нем. Ее отец считал его недостойным дочери рода Алкмеонидов, но она заметила стержневое качество молодого Ксантиппа – вероятно, самодисциплину вкупе с амбициями.

Агариста ощутила прилив гордости. Она вышла за мужчину непозволительно доброго и мягкого и медленно поворачивала его на углях брака, пока он не закалился. Он стал таким мужем, какой и требовался, ее величайшим творением. Но потом вмешался Фемистокл, провел голосование в собрании, и Ксантиппа изгнали из города, оторвали от семьи и дома. Агариста поджала губы – тяжелые воспоминания. Утраченные годы не вернуть. Фемистоклу никогда не будут рады ее родные, во всяком случае при ее жизни.

Перикл снова прокрался вперед, чтобы наблюдать за морским сражением. Она понимала его беспокойство, но ничем не могла помочь. Прикрыв глаза ладонью от яркого утреннего солнца, сын не отрываясь смотрел на вражеские корабли.

Он хотел быть с флотом и даже пытался остаться на борту, когда Ксантипп привел триеру к пристани и, опустившись на колени возле сыновей, наказал им защищать мать и сестру Елену. Агариста видела, как мальчики приняли ножи из его рук. Думали ли они о том, для чего предназначены эти клинки? Смогут ли они убить мать и сестру, если женщинам будет грозить рабство? Агариста нахмурилась. Она сознавала опасность – и для себя, и для Елены – и все же отобрала бы у них ножи, если бы они попытались выполнить отцовское поручение. Женщины умеют выживать. Выход есть всегда. Всегда.

Агариста предупреждающе вскинула ладони, увидев, что Перикл поскользнулся. Но он сумел удержать равновесие, широко раскинув руки.

– Иди сюда! – сердито потребовала мать.

Было видно, что Перикл и сам в смятении от случившегося. Он покраснел, отступил на несколько шагов и грациозно растянулся на песке. Его старший брат Арифрон раздраженно отвернулся. Он воспринимал долг как груз ответственности, и выходки младших детей его только злили. Агариста видела, что он переживает из-за их глупостей.

Арифрон тоже хотел уйти с отцом. Ему исполнилось семнадцать, и он должен был в скором времени получить право голоса в собрании. Ксантипп, однако, приказал сыну остаться. Еще несколько парней того же возраста составили ему компанию – кучка угрюмых и недовольных всем на свете юнцов среди тысяч эвакуированных горожан. Зато на службу отправились рабы-мужчины и вся личная стража. Агариста слышала, как ее муж обещал свободу каждому, кто встанет на защиту Афин от захватчиков.

Когда корабль подошел к берегу и семья Ксантиппа спустилась на мелководье, Агариста обернулась и увидела печаль в глазах Мания, старшего среди домашних рабов. Она не сомневалась, что старик все еще любит ту девочку, которую качал на коленях, когда она была маленькой. Агариста знала, что Маний остался бы с ней и детьми, но тогда, посреди всеобщего хаоса, она заметила, как он оглянулся. Муж отвлекся на корабль, и Агариста, повинуясь внезапному порыву, протянула руку и коснулась покрытого шрамами кулака раба. Когда-то, когда она еще бегала с голыми коленками, Маний носил ее на плечах и фыркал, как минотавр. Он рассказывал ей истории из Гомера и учил вязать морские узлы. Он был с ней всю ее жизнь.

– Иди, – отпустила его Агариста. – Быстро. Заслужи свободу.

Он молча наклонился и поцеловал ей руку. Эта безмолвная благодарность лишь укрепила ее во мнении, что она сделала правильный выбор. Спускаясь к гребцам, чтобы взяться за весло, старик вытер слезы.

Такое же расстроенное выражение Агариста видела и на лицах сыновей, но не могла попросить за них. Ксантипп не ждал от детей ничего, кроме повиновения. Они были его мальчиками, и он предъявлял к ним самые высокие требования. Пока не исполнилось восемнадцати, в собрании делать нечего и в войске тоже не место, разве что стоять рядом с ветераном и нести его щит.

Агариста потянулась к Арифрону, который сидел, обхватив руками колени, с босыми, испачканными песком ногами. Она убрала нависшую над его глазами прядь волос. Сын вздрогнул от неожиданности и вскинул голову. Перикл бы дернулся и отстранился, маленький недотрога. Арифрон же понял мать, как понимал всегда.

– Отец хотел, чтобы я была в безопасности… – начала она.

– Само собой, – ответил сын, пересиливая огорчение. – Он заставил меня поклясться, что я останусь здесь, пока он не вернется или пока не буду уверен, что он не вернется. И как я уйду… без корабля…

– Он доверяет тебе, – сказала Агариста в ответ на его взгляд.

Сын кивнул, не отводя глаз, хотя в них застыла боль.

Агариста заметила, что Перикл, наблюдавший за ними и, по-видимому, решивший, что матери не до него, подполз на коленях к скалистому краю. Такой наивный. Младший сын до сих пор не определился, как вести себя с родителями, и то демонстрировал ослиное упрямство и вспыльчивость, то источал медовую сладость. Мало того, он просто не видел правильного пути, не пройдя для начала по неправильному.

Елена, вытянув ножку, толкнула брата в спину. Перикл выругался и вскочил.

– Сядь, – сказала Агариста. – Отец на войне, и мне, кроме тебя, забот хватает. Почему ты такой непослушный? Сядь, говорю тебе! – строго добавила она, подавляя протесты сына.

Елена наблюдала за ними с невинной улыбкой.

Между тем море начало приносить к берегу тела. Ветер был слабый, но мертвецов прибивало течение. Агариста мгновенно поняла, что Перикл захочет спуститься и провести расследование. Никакого удовольствия от непременного столкновения их характеров она не ожидала, и к тому же страх за Ксантиппа, детей, себя и семейные корни полностью ее истощил. Афины были ее домом, и она представить не могла, что начнет все заново где-то в другом месте.

– Новости придут еще не скоро, – предупредила Агариста, но не стала указывать на огромный, до сих пор не вступивший в сражение персидский флот.

Ограниченность морского пространства не давала персам такой возможности, и они оставались на месте, свежие и свирепые, тогда как греки уже были измотаны и истекали кровью. Конечно, она боялась и только тихонько молилась, чтобы в бой вмешалась Афина. Ее собственный город охвачен пламенем! Это же просто непристойно.

– Арифрон может остаться здесь, – сказал Перикл, – а я спущусь на берег. Какие-то парни уже там. Узнаю новости, поспрашиваю, что им известно.

Он поднялся, щурясь и прикрывая ладонью глаза. Стараясь держать себя в руках, мать медленно выдохнула. Это не его вина, сказала она себе. Он родился таким – не может усидеть на месте.

– Нет, ты останешься здесь, со мной и сестрой, – заявила Агариста.

Он, конечно, начал возражать. Мальчик просто никого не слушал!

Арифрон мог бы записать тысячу строк Гомера, а вот Периклу не хватало терпения выучить хотя бы один стих. Он ненавидел писать, хотя говорил очень хорошо. В том, что за взглядом этих темных глаз скрывается проницательный ум, никто не сомневался. Но этот ум был подобен дикой лошади, изнемогающей от гнева и метаний.

– Сядь! – Она устала от его упрямства. – Ты думаешь, наша семья впервые оказалась в опасности? Мы переживали времена похуже этого. И выживали, потому что знали: приказы нужно выполнять.

Гнев шел от младшего сына волнами, как полуденный зной. Но в конце концов, Агариста была властью, и Перикл привык подчиняться ей. Вот только долго ли это продлится, ведь теперь он уже сильнее? А она в свои тридцать пять лет по-прежнему была молода и красива.

Агариста указала на вышедших к берегу афинян:

– Почему, по-вашему, мы сидим одни? Между нами и остальными – пространство. Думаете, это просто из уважения?

Елена и братья в замешательстве пожали плечами и огляделись, как будто увидели все в новом свете.

Агариста взмахнула рукой, рассекая воздух:

– Мы – не толпа. Мы – Алкмеониды, древний род. – Она жестом подозвала детей поближе. – Ваш отец сражался на фенхелевом поле, в битве при Марафоне – вместе с Фемистоклом, Аристидом, Мильтиадом, отцом Кимона. Что касается меня, то мой дядя пересмотрел половину законов Афин. Он расширил собрание, назвал десять афинских племен и сделал еще много полезного. Люди знают, что обязаны своими голосами ему – нам. Ваша кровь – золотая нить. Может быть, есть одна или две другие семьи, которые стоят так же высоко, но не более того. Выше нас нет.

Перикл хмуро оглядел собравшихся группками афинян. По его мнению, никакого особого почтения они не проявляли, хотя и оставили Агаристе и ее детям достаточно места. Похоже, мать говорила правду, хотя иногда ему казалось, что она слишком полагается на влияние или защиту своей семьи. Она не видела темных переулков, по которым Перикл бродил в одиночку, подальше от толпы. Иногда ему встречались тела, распростертые на солнце или растерзанные собаками. В глубине души он знал, что смерть может забрать любого, где бы ты ни приклонил голову. Например, в этот самый момент смерть наблюдала за ними с кораблей. Но об этом он не сказал – не хотел огорчать мать.

Агариста вытянулась, высматривая в пенящемся прибое утопленников, и поежилась. Мертвецы перекатывались на мелководье, болтая безжизненными конечностями. Море словно укрылось ими – обломками весел, досками, трупами. На глазах у нее два корабля столкнулись друг с другом, проломив борта и раздавив гребцов внутри. Агариста сглотнула.

– Смотрите! Посмотрите туда! – воскликнул Перикл, протягивая руку.

Ну конечно, его внимание привлекли мертвецы. Агариста знала, что на самом деле он не видит в них людей.

«Мальчики должны расти в доброте, – подумала она. – Мужчины строятся медленно, как башни вдоль городской стены».

Но она не любила младшего сына меньше из-за этого; скорее наоборот, потому что была нужна ему. Агариста вспомнила, как Перикл однажды нашел мертвую ворону и разрезал птицу на кухонном столе. Она застала сына в тот момент, когда он с благоговением расправлял вороньи крылья.

Агариста посмотрела туда, куда указывал палец Перикла и где вместе с остальными утопленниками перекатывалось темное пятно.

– Это же Конис, – сказал Перикл. – Точно он.

Собака ее мужа. Агариста не знала, как отнестись к этому.

В изгнании Ксантипп познакомился с местной женщиной из Коринфа. Собака вернулась вместе с ним как постоянное напоминание об этой части его жизни. Агариста не слишком расстроилась, когда Конис прыгнул в море и поплыл за хозяином. Муж едва не заплакал, но остановиться и вернуться не мог – триера была битком набита женщинами и детьми, и персы уже огибали мыс. Агариста предположила тогда, что мастиф утонул вместе со многими другими в тот день.

Воспользовавшись легким замешательством матери, взявшей паузу для размышлений, Перикл начал спускаться по скалистому склону. И когда Агариста наконец решилась остановить сына, момент уже был упущен, и она осталась с Еленой и Арифроном, умоляюще глядевшими на нее.

– Ох, ладно. Хорошо, – отмахнулась она. – Идите и посмотрите. И сразу же возвращайтесь!

Дети умчались. Агариста поднялась и смахнула песок с туники, чувствуя каждый брошенный на нее взгляд, каждый поворот головы. Она принадлежала к роду Алкмеонидов, и видеть ее без атрибутов богатства и власти, без охраны, рабов и вне высоких стен было так же непривычно и удивительно, как если бы она предстала обнаженной.

Заметив, как склонились друг к другу любители посплетничать, Агариста выше подняла подбородок. Ее дети бежали по берегу к бурой отметине, выделявшейся среди мертвецов. Кивнув сама себе, она зашагала по тропинке вниз. Возможно, собака выжила. Детям нужен был повод для радости. Как и всем.

Фемистокл рисковал жизнью, собственной и всей команды, чтобы высадить одного-единственного паренька, еще совсем мальчишку, сына плотника, исполненного гордости от осознания важности данного ему поручения. Поскольку маленькой лодки для выполнения задачи не нашлось, думали о том, чтобы подогнать галеру к самому берегу. К тому времени персидские воины роились, как шершни, вокруг своего царя и, опять же как шершни, нападали на каждого, в ком видели хотя бы малейшую угрозу. Простая задача казалась невыполнимой. Но потом плотник показал Фемистоклу тонкую кедровую шкатулку, которую можно было запечатать воском, нагреть и разгладить до толщины скорлупы. Мальчик умел плавать, и все они хорошо знали берег и лучшие места для высадки. Фемистокл опустил парнишку в воду с привязанным к руке узелком.

Они отступили в пролив, и уставшие гребцы получили наконец возможность отдохнуть. Заботиться о безопасности Фемистокл поручил триерарху, сам же сосредоточил внимание на крошечной фигурке мальчика, направлявшегося к самому могущественному человеку в мире, который сидел в огромном шатре на фоне горящих у него за спиной Афин.

Глава 4

Ксеркс посмотрел сверху вниз на жалкого, перепачканного мальчишку. Стражники обошлись с ним не слишком ласково, пока искали спрятанное оружие. В проливе продолжалось морское сражение, и потому возникло подозрение, что греки могли прислать яд или вооружить гонца тонким клинком. Узелок разорвали, воск содрали, кедровую шкатулку открыли и выбросили. Даже клочок многослойной бумаги, сделанной из высушенного тростника в египетском стиле, не должен был коснуться царской руки.

Дрожащий парнишка лежал лицом вниз на песчаном берегу, придавленный ногой стражника. Чуть в стороне, ожидая кивка от Ксеркса, стоял глашатай, вызванный по причине знания чужестранных языков. Посматривая с интересом на юного афинянина, он готовился повторить царю его слова.

Ксеркс восседал на деревянном троне. Над его головой подрагивал и похрустывал холщовый купол. Полог шатра был откинут, и царь мог наблюдать за проплывающими мимо триерами. Мардоний заверил Ксеркса, что в его присутствии люди сражаются лучше – чувствуют его пристальный взгляд.

– Прочти мне это, – велел царь.

Прежде чем заговорить, глашатай пал ниц рядом с мальчиком, который посмотрел на него в замешательстве. Когда глашатай поднялся, сорванец тоже начал подниматься. Стражнику пришлось надавить посильнее, чтобы удержать его на месте.

– «Великий царь Персии…» – начал читать глашатай.

Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. Ксеркс поднял глаза – начало определенно пробудило его интерес.

– «Я, Фемистокл, пишу как друг…» Нет, «союзник» подходит лучше. «Для меня было… честью командовать флотом Афин и Греции. Я не хочу, чтобы мой народ был истреблен, если могу спасти его».

При этих словах Ксеркс подался вперед, затем встал и принялся расхаживать туда-сюда, слушая глашатая. Тот повысил голос, а между тем мальчишка елозил на песке, не понимая значения звучащих на персидском слов.

– «Великий царь, мои полномочия ограниченны. Если я призову сложить оружие, меня просто заменят, и сражение продолжится. И тогда вместе с моим народом погибнет еще много персов. Прошу… умоляю… Твоя семья всегда проявляла милосердие к тем, кто просил о нем. Сейчас настало это время. Я вижу, как над городом клубится дым, и плачу».

Ксеркс поднял руку, останавливая глашатая, и посмотрел через пролив. Не там ли Фемистокл? На одном из этих кораблей, снующих, как жалящие насекомые? Не наблюдает ли он сейчас за берегом? Еще дальше, на глубокой воде, покачивались другие корабли, со свежими командами, готовые вступить в бой. Ксеркс понимал, почему грек мог впасть в отчаяние от такого зрелища. До сих пор в пролив вошла едва ли треть персидских военных кораблей. Вдвое больше людей ждали своего часа. А поскольку с пролива был виден его шатер, Ксеркс знал, что капитаны будут драться насмерть, чтобы царь заметил их. Карьеры и семьи строились на его глазах. Даже сейчас, пока он думал об этом, две галеры едва избежали столкновения, промчавшись мимо на предельной скорости.

– Есть что-то еще? Продолжай, – махнул Ксеркс глашатаю.

– Немного, великий царь, несколько строк… «Земля за проливом – небольшой остров под названием Саламин. Если ты пошлешь половину своего флота вокруг него, они смогут войти в пролив с другого конца. Зажатый твоими кораблями с обеих сторон, я смог бы сдаться с достоинством. Прошу тебя о милосердии. Молю о встрече с тобой как о чести». Подписано: «Фемистокл».

Глашатай перевернул лист папируса, ища какое-нибудь другое слово или тайный символ. Их не было.

– Вызовите Мардония. И приведите кого-нибудь из моих греческих союзников. Мне нужно подтверждение, что Саламин – остров. Кто-то должен знать правду.

Стражник бросился выполнять приказ царя, а глашатай, склонив голову, ожидал дальнейших распоряжений. Мальчишка на земле перестал сопротивляться и только скреб пальцами песок.

Ксеркс, увидев это, улыбнулся. Когда-то он был таким же юным. И конечно, отец избил бы его за такую невнимательность. Вместо этого Ксеркс приказал стражнику отвести парнишку на ближайшую походную кухню, чтобы его накормили. Письмо подняло ему настроение. Его отец действительно понимал греков! Их вождей можно склонить к подчинению. Золото и умение даровать милосердие стоят целой армии.

Было уже за полдень, когда появился Мардоний. Судя по раскрасневшемуся лицу, он спешил издалека. С ним были безоружные фиванцы. Стражники имели строгие указания не подпускать к царю даже доверенных союзников, если у них были мечи и копья.

Царского глашатая не отпустили, и он оставался все это время на одном месте, хотя ноги уже дрожали от усталости. Ксеркс жестом велел ему прочитать письмо вслух по-гречески, и голос глашатая зазвучал устало и хрипло. Когда он закончил, один из фиванцев попросил показать само письмо. Грамотные люди встречались не часто, но Ксеркс позволил дать ему папирус и внимательно следил, как шевелятся губы фиванца, произносящего слова медленно, будто пробуя их на вкус. Прочитав, грек вернул письмо глашатаю.

– Я не очень хорошо знаю Фемистокла, повелитель, только понаслышке. – Он подождал, пока глашатай переведет. – И это правда, что Саламин – остров. Могу подтвердить из своей собственной юности, когда я приехал в этот самый порт.

– И ты поверил бы его предложению сдаться?

Пока глашатай переводил вопрос, Ксеркс наблюдал за реакцией греков. Он заметил, что фиванцы обменялись взглядами, словно ища друг у друга поддержки. Конечно, это были греки, которые предпочли взять персидское золото, а не выступать с оружием против его армии. Про себя Ксеркс считал их людьми низшего порядка. Могут ли такие людишки по-настоящему оценивать мотивацию тех, у кого больше гордости, кто отказался уступить, кто – и на суше, и на море – вышел встретиться лицом к лицу с врагом, победить которого, как они знали, невозможно!

– Мне кажется, да, повелитель, но наверняка сказать трудно. План, который он предлагает, несомненно, положит конец битве. Ни одна армия не может сражаться на две стороны.

Глашатай повторил все, что услышал. Ксеркс медленно кивнул и жестом позволил фиванцам выказать ему почтение. Он терпеливо ждал, пока греки, пав ниц, громко помолились о даровании ему долгой жизни. Понимали ли они, что уже само это позволение есть честь и награда за службу? Тонкости такого рода были, похоже, недоступны эллинам, по крайней мере тем, что находились под его командой.

Когда их увели, царь обратился к Мардонию:

– Он очень мало обещает, этот Фемистокл. Командует, но утверждает, что не может сдаться, и при этом предлагает мне способ быстро закончить битву. Что посоветуешь?

– Преимущество за нами, можно и попробовать, – сказал Мардоний. – Если все пройдет успешно, мы сохраним жизнь тысячам наших людей. Тогда у нас должны быть и планы в отношении греческих пленных. Позволишь ли ты вернуть им свой город? Пока мы разговариваем, мои люди разрушают стены.

– Стены останутся в таком состоянии как символ нашей победы, – сказал Ксеркс. – Мне не нужно окрашивать море в красный цвет. Я пришел сюда, чтобы отомстить. Но когда война закончится, что я хочу оставить после себя? Только ли пепел и кости? Что сказал бы мой отец?

Зная, что от его слов зависят судьбы народов, Мардоний на мгновение задумался.

– Наверное… великий царь Дарий пожелал бы продемонстрировать силу и устроить наглядное наказание, чтобы ему никогда больше не пришлось забираться так далеко на запад. Полагаю, после этого он не стал бы долго о них думать и довольствовался бы посылкой персидских наместников, которые правили бы от его имени, оставлением гарнизонов для поддержания порядка и покоя и введением налогов, которые поступали бы в царскую казну. Твой отец покорил многие народы. Со временем они стали самыми верными провинциями великой империи. Они посылают воинов в нашу армию, и те с гордостью носят цвета и символы вашего дома поверх своих. Возможно, твой отец улыбнулся бы сейчас и поступил иначе. Хотя решение за тобой, повелитель, его дух живет в тебе. Я знаю, ты чтишь его каждым вдохом.

– Очень хорошо, – улыбнулся Ксеркс и схватил полководца за плечо. – Подай сигнал флагману, чтобы спустил лодку и прибыл для получения новых приказов. Пусть капитан Исвант проведет триста военных кораблей вокруг острова Саламин. Им будет полезно немного порезвиться после утреннего безделья! Они должны войти в пролив с запада, но не вступать в бой. Подождем, пока этот Фемистокл не сдержит свое слово и не сдастся. Возможно, я даже встречусь с ним.

Мардоний упал на песчаную землю:

– Великий царь, что делать с женщинами и детьми на самом острове? Проявишь ли ты к ним милосердие?

Ксеркс пожал плечами. Пленники были ему не нужны, аппетит к личным рабам с годами поубавился. Разгульные дни давно остались позади. Однако он знал, что это не относится к молодым.

– Возьми одного из… десяти, – улыбнулся он и погрозил пальцем. – Пусть их казнят, но быстро. Можешь также выбрать покрасивее и подарить тем, кто особо отличился. Этого будет достаточно. Остальные пусть вернутся к мужьям и родителям – и славят мое имя. Но никаких стен Афинам не оставлять. Их больше не будет. И пусть это станет символом моей победы.

Мардоний вновь намеренно распростерся на земле. Под ресницами набухли слезы, лицо воссияло одухотворенностью. Воистину отец возродился в сыне. В самый момент победы Ксеркс обрел милосердие, свойственное его роду.

– Великий царь, ты обратил этот день в золото. Я скажу писцам, чтобы запечатлели его во всех подробностях.

Напрягаясь изо всех сил, Перикл вытащил огромного пса из полосы прибоя. Дальше по берегу Агариста вскинула было руку, хотела крикнуть и остановить сына, но в последний момент сдержалась. Все равно бы он ее не послушал.

Мастиф был мертв: он слишком долго пробыл под водой. Но Перикл вытащил его и теперь в отчаянии теребил безжизненно болтающиеся конечности. На помощь мальчику поспешили брат и сестра, и все трое, ухватившись за складки мокрой плоти, перенесли Кониса на сухой песок. Елена плакала, поглаживая бок собаки.

Агариста посмотрела на залив, туда, где продолжалось морское сражение. Корабли персов проходили так близко, что она видела выражение лиц гребцов и людей на палубе. Среди них были лучники, и она спросила себя, будут ли они стрелять просто так, ради забавы или жестокости. Мысль эта напугала ее, поскольку дети на берегу были совершенно беззащитны. Здесь и без того умирали многие. Агариста старалась не смотреть на тела с обезображенными смертью лицами, с открытыми ртами, из которых лилась морская вода. На ком-то были греческие одежды. Персов же она узнавала по кудрявым бородам – смазанные маслом колечки волос не развились даже в соленой воде.

– Нам лучше уйти отсюда, – сказала Агариста. – Среди персов есть лучники. Я не хочу, чтобы они увидели вас с кораблей и начали обстреливать или высадились на берег.

Эта догадка только что осенила ее и отозвалась новой волной страха. Ксантипп оставил небольшой отряд гоплитов – больше он выделить не мог. Кто знает, что случится, если команда какого-нибудь персидского корабля сойдет на землю.

Перикл вглядывался в глаза мертвой собаки и, казалось, не обращал внимания на мать, не слышал ее слов.

– Уходим, Перикл. Сейчас же!

Он никогда не подчинялся сразу, как будто уши у него открывались только после нескольких повторений. Из-за этого мальчишки Агариста иногда просто теряла всякое терпение.

– Давай, Перикл, – позвал Арифрон.

Перикл буркнул что-то в ответ, и Арифрон покраснел от гнева. Никто в целом мире не мог так легко вывести его из себя, как младший брат. Неучтивое отношение к матери, казалось, оскорбило Арифрона так же сильно, как если бы он был еще одним родителем. Агариста поспешила пресечь разгорающийся спор или, что еще хуже, драку между братьями на глазах у афинских женщин, наблюдавших за происходящим с дюн и утесов.

– Конис мертв, Перикл. Мне жаль. Уходим, пока ты не привлек внимание персов и они не подошли ближе.

Он посмотрел на нее полными злобы глазами:

– Я хотел, чтобы мы остановились. Я же говорил тебе, что он утонет. И отцу говорил! Конис не сдавался, а теперь…

К ее удивлению, Перикл всхлипнул и уткнулся лицом во влажные складки кожи вокруг собачьей морды. Агаристе и в голову не приходило, что он так сильно любит этого пса.

– Мне жаль, – сказала она мягче, – но мы уже ничего не можем для него сделать… Перикл, мне не нравятся все эти мертвецы. Идем, сейчас же.

Он поднялся, неотрывно глядя вниз на безжизненное тело утонувшей собаки.

Конис потерялся в толпе на набережной в разгар отъезда, а потом прыгнул в море, чтобы следовать за кораблем хозяина. Впервые Агариста ощутила укол печали при мысли о том, что ей придется сообщить мужу о смерти Кониса. Посреди всего этого хаоса, гибели и разрушений, когда все, что они знали, было поставлено на карту, потеря собаки могла показаться пустяком, однако на глаза Агаристы навернулись непрошеные и необъяснимые слезы.

Странно, но вид плачущей матери как будто успокоил Перикла. Он взял ее за руку, и они всей семьей потянулись к своему месту на дюнах. Агариста отметила, что оно осталось свободным, других претендентов на него не нашлось. Статус остался при ней, даже несмотря на то, что сейчас она была в облепленной мокрым песком одежде и с пустым желудком.

Когда они устроились, Перикл снова встал на краю склона, но теперь мать не упрекала его. Воздух был чистый и свежий, с привкусом соли. С высоты они могли видеть бурое пятно – мертвого Кониса – в стороне от остальных мертвецов, вкупе напоминающих вынесенный морем плавник.

Взгляд Агаристы скользнул вдаль и остался прикован к столбу дыма над горящими Афинами.

– Возможно, все закончится здесь, – прошептала она, ни к кому не обращаясь.

Она не хотела, чтобы кто-нибудь ее услышал, но Перикл каким-то чудом уловил эти слова и твердо сказал:

– Нет. Наши гоплиты разобьют персов. Они не подведут. Они афиняне. – И пристально посмотрел на мать, словно ждал ее возражений.

Агариста только кивнула в ответ.

Вдалеке строй персидских кораблей начал едва уловимо меняться. Это не было похоже на боевое перестроение, и поначалу понять его было трудно. Галеры, уже готовые вступить в сражение, внезапно тронулись с места. Издалека это выглядело как сползание подмытой морем песчаной дюны или разделение пчелиного роя.

Агариста молчала, гадая, что бы это могло значить. Вместе с другими афинскими женщинами и детьми она медленно поднялась, наблюдая за тем, как корабли выходят из пролива, взбивая белые волны. Елена и Перикл посмотрели на нее вопросительно, но ответов у Агаристы не было, и она только покачала головой, прикусив губу.

Между тем почти половина персидского флота отделилась и направилась вокруг острова Саламин.

Глава 5

Передача приказов в разгар бушующего морского сражения была бы невозможна, если бы не нововведения Ксантиппа. Вскоре после возвращения из изгнания он пришел к выводу, что союзный флот слишком велик и громоздок, чтобы командовать им с одного корабля. Формально навархом считался спартанец Эврибиад, но на деле получалось, что его приказам подчинялась только спартанская часть флота, да и у них это получалось не всегда из-за постоянной перетасовки капитанов. Ксантипп ввел флажковую сигнальную систему и стал назначать командиров эскадр. Тем не менее они продолжали делать вид, что во главе флота стоит спартанец, по крайней мере, до того момента, когда Эврибиад приказал флоту уйти из Афин и отступить к Пелопоннесу.

В ту ночь, неделю назад, Фемистокл с видимой неохотой и тяжелым сердцем сообщил собранию военачальников, что не будет подчиняться этому приказу. Афиняне будут эвакуированы, а сражение будет дано в проливе. Фемистокл также сказал разъяренному Эврибиаду, что спартанские корабли вольны уйти, но если персов не остановить у Саламина, то дальше перед ними открытое море до Пелопоннеса, родины Спарты и Коринфа. Дюжина спартанских кораблей не сможет противостоять восьмистам персидским, если не войдет в состав объединенного греческого флота.

Свое неповиновение Фемистокл постарался выразить по возможности в мягкой форме, но и не оставил места для недомолвок. Афины предоставили двести триер с экипажами из свободных людей и освобожденных рабов, тех, кто был готов сидеть на скамье и грести, не жалея самой жизни. По сравнению с кораблями Спарты и даже сорока экипажами, предоставленными Коринфом, афинский флот выглядел намного внушительнее.

Фемистокл посмотрел на развевающееся над палубой черное знамя – длинную полоску ткани на двух связанных вместе копьях-дори. Известие распространится сразу же, как его увидят. Они с Ксантиппом договорились о сигнале заранее, но условились, что прибегнут к этой мере в самом крайнем случае, когда выбора уже не останется. Он подождал, наблюдая, как некоторые капитаны пытаются избежать столкновений. Задача была не из легких, если учесть, сколько персидских галер стремилось их уничтожить. Прежде чем поднять флаг, Фемистокл подтянул к себе шесть афинских кораблей, выстроив их по примеру Ксантиппа в подобие небольшой эскадры. Всякий раз, когда вражеская галера подходила слишком близко, они атаковали ее группой. Тактика оказалась успешной, и, пока Фемистокл ждал ответа, они успели протаранить еще два персидских корабля. Галеры перевернулись, подставив днище небу, и никто не всплыл. Гребцы у персов были прикованы к скамьям, а воинов тянули на дно тяжелые доспехи.

Время шло, и Фемистокл чувствовал, как гулко колотится сердце. Война на море идет гораздо медленнее, чем на суше. На нижних палубах афинские гребцы либо дремали на лавках, либо заправлялись тушеной фасолью, запивая ее разбавленным вином из ходившего по кругу меха.

Фемистокл уже начал беспокоиться, когда увидел впереди перемену. Ксантипп не был его другом, во всяком случае после изгнания. Однако эти двое испытывали взаимное доверие во всем, что касалось сопротивления врагу. Пока горят Афины, о мелких разногласиях можно забыть, так они решили. Но не Ксантипп был первым, кто ответил на поданный сигнал.

Группа кораблей напоминала акулу, уверенно прокладывающую путь в массе дрейфующих обломков и тел. Фемистокл узнал молодого человека на палубе первого корабля. Кимон стоял у высокого носа триеры, слегка расставив ноги, сцепив руки за спиной и ловко балансируя в такт движению. Стратег унаследовал руководящий талант отца или, может быть, просто семейное богатство и имя. Нет, решил Фемистокл, думать так недостойно. Кимон отличался не только уверенными движениями, но и тем, что взвешивал свои слова, прежде чем заговорить. Не важно, какое качество характера давало ему власть. Важен был результат, а для этого было нужно, чтобы люди слушались его.

По правде говоря, мнение Фемистокла о ком-либо из соотечественников никакого значения не имело, пока они боролись за выживание, сражались на глазах у народа, наблюдающего за происходящим с голого острова. Он прикусил губу, подумав о людях. А есть ли вода на Саламине? Есть ли еда? Он не помнил, что когда-либо высаживался на острове, хотя сто раз ходил к нему на веслах ловить крабов. Отделенный от Афин нешироким проливом, Саламин был единственным убежищем для всего народа, когда персидский флот гнался за греческим по пятам вдоль побережья.

Сам Фемистокл и другие капитаны спасли своих близких, но, может быть, только на один день. К сожалению, у них не было другой возможности бежать куда-либо еще, не задерживаясь на острове, который с таким же успехом мог стать тюрьмой.

Когда триера Кимона уже поравнялась с ними, они оба увидели приближающуюся галеру Ксантиппа. Став борт к борту, афиняне образовали в центре пролива что-то наподобие огромного плота, окруженного проверенными командами, готовыми отразить внезапную атаку неприятеля. Сражение продолжалось, и союзники понесли очередные потери – из строя выбыли три капитана.

Общее напряжение нарастало, и Фемистокл почувствовал это, когда Ксантипп подошел к краю палубы. Весла втянули внутрь, с борта на борт перебросили канаты, чтобы корабли могли двигаться вместе.

«Не так ли и Ксеркс построил знаменитый мост через Геллеспонт, по которому его армия переправилась из Азии в Европу?» – подумал Фемистокл.

На мгновение он представил вытянувшуюся по воде змею из сотен галер с проложенным по палубам настилом, и вот по этой широкой дамбе персидская армия двинулась на запад.

Кормчие Кимона подвели его триеру с другой стороны, так что Фемистокл оказался зажатым посередине. Не дожидаясь приглашения, Кимон перепрыгнул с палубы на палубу, причем опасный маневр выглядел в его исполнении легким и непринужденным. Человек с седыми висками и характером, выправленным горьким опытом, вряд ли пошел бы на такой риск ради того, чтобы испытать радость молодости. Фемистокл заметил, что рука у Кимона перевязана, а на лбу большая припухлость, по всей видимости от сильного удара. Воткнувшиеся в палубу стрелы напоминали стебли какого-то странного сорняка. На молчаливый взгляд Ксантиппа он ответил таким же взглядом, в котором не было ни стыда, ни извинения. Все они сражались в тот день, шли на абордаж и убивали людей – персов, намеревавшихся сделать то же самое с ними.

Ксантипп всем своим видом выражал нетерпение. Он откликнулся на призыв и теперь спешил вернуться в битву.

– Эй, отец, я пришел, – сказал Кимон, вставая рядом с Фемистоклом.

Тот посмотрел на шутника раздраженно – ну нет, не настолько уж он и стар! Впрочем, знал отца Кимона.

Он сделал глубокий вдох, чтобы донести свой голос до Ксантиппа, галера которого опускалась и поднималась на волнах с опозданием на такт. Пауза затягивалась, и Фемистокл сглотнул. Слова давались труднее, чем ему представлялось.

– Я отправил письмо персидскому царю Ксерксу.

Ксантипп, и без того выглядевший суровым, вскинул насупленные брови:

– Что ты сделал?! Не спросив меня?

– А что за письмо, старина? – поинтересовался Кимон.

Голос его прозвучал с мрачной угрюмостью, а рука легла на рукоять висевшего на поясе короткого меча.

Фемистокл расправил плечи и переменил позу, чуть шире расставив ноги для лучшей устойчивости. С ранней юности он занимался кулачным боем и борьбой. И не важно, что Кимон был моложе и ценен как командир, Фемистокл уже решил, что, как только юнец вытащит клинок, он сбросит его в море.

На палубу, под ноги ему, упали веревки. Гоплиты подтащили галеру, на которой находился Ксантипп, борт коснулся борта, и теперь перейти с корабля на корабль можно было одним длинным прыжком.

– Ну что, Фемистокл? – требовательно спросил Ксантипп. – Что ты сделал?

Он и Кимон стояли по обе стороны от него, как будто столкнулись с врагом. Защитит ли его команда, если он подвергнется нападению? – спрашивал себя Фемистокл.

– Я послал к нему парнишку, туда, на берег, куда Ксеркс пришел посмотреть, как мы сражаемся, будто все здесь атлеты на Олимпийских играх. Я сказал ему, что мы сдадимся…

Кимон зарычал и потянулся к нему одной рукой, одновременно вытаскивая меч другой. Фемистокл повернулся спиной к Ксантиппу, доверившись зрелости человека, с которым они хорошо знали друг друга много лет, и схватил Кимона за запястье. Шанс сделать подсечку и сбросить мальчишку в море исчез, когда корабль Ксантиппа ткнулся в его галеру бортом. К своему ужасу, Фемистокл почувствовал, что не может сдержать Кимона.

– Я сказал Ксерксу, чтобы он разделил свой флот и направил половину вокруг острова Саламин и что, если он так сделает, нам придется сдаться.

– Предатель, – прохрипел Кимон. – На глазах у всего народа? Я прибью твою голову к своему тарану.

– Молчи, щенок! – прорычал Фемистокл. – Если Ксеркс сделает, как я просил, он разделит свой флот, ты понимаешь? Воспользуйся умом, который унаследовал от своего настоящего отца. В нынешнем положении мы победить не можем. Они перемалывают нас, как камень железо. Рано или поздно камень сотрется в пыль. Ксантипп, скажи ему, пока мальчишка не убил меня в приступе гнева.

Кимон вырвал меч из ножен, и Фемистоклу пришлось уступить. Но молодой человек все же был сыном Мильтиада, который сражался в битве при Марафоне бок о бок с Ксантиппом и Фемистоклом. И он не потерял рассудок в пылу момента. Кимон посмотрел на Ксантиппа. Фемистокл отступил, украдкой потирая пальцы.

– О Фемистокле много чего можно сказать, – заметил Ксантипп. – Но я не верю, что он предатель. – Стратег бросил взгляд через пролив, туда, где по меньшей мере половина персидского флота ждала своей очереди, чтобы вступить в бой. – Хотя я и спрашиваю себя, не решил ли он даже в разгар войны позаботиться о собственном будущем. Если Ксеркс сделает, как ты предлагаешь, и победит, будет ли он благосклонен к тебе, Фемистокл? Думаю, будет.

– Если он примет мое предложение, то разделит флот, – отрезал Фемистокл. – Вот что важно. Мы с тобой испытывали новые корабли в водах возле Саламина. Насколько я помню, нам потребовался почти целый день, чтобы обойти его на веслах и парусах. Восемь или десять часов. Имея в своем распоряжении столько времени, мы получим шанс… И тогда ты, Ксантипп, будешь у меня в долгу.

– Я буду у тебя в долгу? – тихо спросил стратег. – У человека, стараниями которого меня изгнали из Афин?

– У человека, который вернул тебя из изгнания, хотя мне пришлось согнуть ради этого половину собрания! – воинственно выдвинув подбородок, заявил Фемистокл.

Пока эти двое рычали друг на друга, Кимон напрягся, всматриваясь в даль, а потом вдруг схватил Фемистокла за плечо, развернул его и поднял свободную руку:

– Посмотри туда, Фемистокл! Они заглотили твою наживку.

Кимон взирал на него с благоговением, забыв о недавних насмешливых обращениях «отец» и «старина».

Вдали от шума битвы сотни кораблей отделились от основной группы и медленно двинулись на юг. Фемистокл наблюдал за ними с лихорадочным блеском в глазах, не веря себе и опасаясь, что вот сейчас они остановятся и разрушат его надежды. Три афинянина молча ждали, наблюдая за персидскими галерами, пока те не обогнули Саламин и сомнений в их намерениях уже не осталось.

– Нам не на что было рассчитывать, Ксантипп! – заговорил Фемистокл. – Но сейчас – если повезет – у нас есть восемь или десять часов до рассвета. Если бросим все силы, то, возможно, сумеем прорваться через оставшихся. Афина и Посейдон смотрят на нас.

– Надеюсь, что так, – согласился Ксантипп. – Хорошо.

Он кивнул, обдумывая возможность, которую дала им эта уловка. Ксеркс отослал свежие корабли далеко от места битвы. Если сражение можно выиграть до того, как они вернутся, разве важно, откуда они придут? Союзники, пусть и ненадолго, получили небольшое преимущество, и обеспечил его Фемистокл.

Ксантипп сжал руки товарищей. Каждый знал, что́ поставлено на карту, и они не произносили речей. Пока еще пролив кишел персидскими кораблями, как креветками.

Повернувшись, Ксантипп шагнул на палубу своей триеры, где его поддержали гоплиты. Келейсты на кораблях слышали каждое слово только что состоявшегося разговора и уже прокричали гребцам команду приготовиться. Внизу загремели весла.

– Отпустить канаты! – проревел Фемистокл. – Приказ – атаковать! Передать всем! Каждой группе, каждому кораблю – всем атаковать. Без остановки! Выполняйте! Не останавливаться, пока все не закончится. Выполняйте приказы! Пощады не давать! Драться, пока не победим!

Кимон перепрыгнул на галеру, его люди оттолкнулись веслами от корабля Фемистокла и собрали канаты. Триеры разошлись. Команды смотрели одна на другую в мрачной сосредоточенности. Враг группировался в устье пролива. Получив четкие приказы, три эскадры выстроились навстречу противнику, подбирая по пути отдельные корабли. Фемистокл и спартанцы составили правый фланг численностью в шестьдесят галер. Ксантипп оказался в центре, имея примерно такие же силы. Кимон сгруппировал слева потрепанных коринфян и добавил к двадцати своим галерам.

Они собрали все, что еще плавало, всех слабых и измотанных, объединив тридцать небольших государств. Приказы передавались голосом, от корабля к кораблю, и были просты и понятны: атаковать строем, пока вторая половина персидского флота идет вокруг Саламина. Это была гонка со временем, и греки, налегая на весла или склоняясь навстречу ветру, обращались к своим богам.

На берегу Ксеркс с растущей тревогой наблюдал за перемещающимися массами кораблей. Он поднялся со своего места, когда весь греческий флот, держась единым строем, подошел ближе. И вдруг они устремились вперед – в белых брызгах, оставляя за собой кильватерный след из обломков и мертвецов. Некоторые его капитаны пытались свернуть от надвигающейся эскадры. Другие попробовали прорваться через нее, рискованно подставляя грекам бока. Маневры персидских кораблей напоминали нервные рывки и беспорядочные метания. Не понимая, как действовать против плотного строя и не получая четких приказов, они не знали, что делать.

Царь в ужасе наблюдал, как его флот терпит поражение от врага, не превосходящего его численно, но каким-то образом оказавшегося способным на невероятные подвиги. Что подтолкнуло греков? Безумие их собственных богов? Дым над Афинами? Народ, ожидавший исхода сражения на острове по ту сторону пролива? Ксеркс не знал. Греки и раньше сражались с отчаянием обреченных. За последний час что-то изменилось.

В безумной надежде узреть чудо и триста военных кораблей, стремительно приближающихся к проливу, Ксеркс посмотрел на запад. Солнце опускалось, и он прикрыл глаза ладонью от яркого красно-золотого неба. Море было чистым до самого горизонта, если не считать мертвых. Внезапно почувствовав слабость в ногах, царь рухнул на сиденье трона.

Воздух наполнился щепками и обломками досок, и Фемистокл взвыл от восторга. Треск и грохот напоминали раскаты грома. Он видел, как персы в панике мечутся туда-сюда по палубе. Некоторые, пользуясь тем, что корабли проходили мимо друг друга, пытались перепрыгнуть на палубу греческой триеры. Одних убили закаленные в боях гоплиты, другие были отброшены щитами на сломанные весла. Столкновение – и струя морских брызг, холодный ад острых осколков и треск бревен, как скрежет зубов, перемалывающих персидских гребцов.

Словно отмахиваясь от воробья, Фемистокл отбил летевшую в него острую щепку. Проходя мимо персидского судна, бронзовый таран его триеры ломал весла, калеча гребцов. За треском и хрустом дерева, за плеском волн Фемистокл слышал их крики и ликовал. Тройной строй уже нанес непоправимый урон вражескому флоту, отправив на дно десятки кораблей. На его глазах персидский корабль перевернулся, когда капитан слишком резко вильнул от греков. Весла с одной стороны ушли внутрь, и судно отправилось на дно, не получив ни единого удара. Впрочем, как это произошло, значения не имело. Те, кто был внутри, все равно утонули.

Сражение продолжалось, и результаты его становились все явственнее. Фемистокл боялся поверить, в какой хаос повержен вражеский флот и насколько хорошо все получается, когда они трое – он, Ксантипп и Кимон – действуют согласованно, когда есть ясный приказ и четкая стратегия. Фемистокл испытал дикую радость, оставив без весел еще одного перса, которого отправила на дно следующая шеренга. Восемь спартанских кораблей шли в его кильватере, и он надеялся, что на одном из них под красными парусами плывет сам Эврибиад и собственными глазами видит результаты афинского командования, афинского серебра, афинской хитрости!

Фемистокл посмотрел на берег – молодой царь поднялся с места и вышел из воздвигнутого специально для него шатра. Будь у них лучник, достойный своего жалованья, смогли бы они подвести афинский корабль поближе к берегу? Конечно, Ксеркс отступил бы, едва заметив угрозу, но, может быть, лучник успел бы сделать первый выстрел? Идея выглядела заманчивой, но Фемистокл вздохнул, посмеиваясь над собственным безумием и усталостью. Голова шла кругом от изнеможения, и ему хотелось кричать, смеяться или плакать.

Смех замер в горле, а в уме уже рождался другой план. Он и его флот за несколько часов сломали хребет врагу. Солнце садилось, став лишь золотым отблеском на западном горизонте, в его последних лучах проступили багровые и серые оттенки, вытянулись тени. Но у персов еще оставалось около сотни военных кораблей, а скорость греческой эскадры заметно упала. На веслах сидели люди. Всего лишь люди. Как бы ни призывали командиры отдать последние силы, для гребцов выбор был прост: отдохнуть или умереть. Некоторые уже стали тенями себя прежних – бессильными, вялыми, с запавшими глазами. Тут требовалось что-то другое, что-то, что дало бы им передышку до прибытия второй половины флота великого царя – персов с налитыми кровью глазами, жаждущих отомстить за унижение и обман.

Фемистокл потер колючий, заросший щетиной подбородок и попытался, но не смог вспомнить, когда ел в последний раз. До того рассвета, с гребцами? Необходим еще один перерыв, чтобы раздать миски с едой…

Он ухмыльнулся собственной дерзости, поняв, что должен сделать, и посмотрел на корму, где лежали готовые к использованию свернутые сигнальные флаги. Времени на то, чтобы призвать Ксантиппа и Кимона, уже не было, даже если бы они и подоспели в такой критический момент, когда враг готов к прорыву. Впервые в этом сражении греки наконец-то добились численного перевеса, и с каждым мгновением их преимущество увеличивалось. Но все же темп снизился. Он увидел, как теряется слаженность движений, – весла сталкивались над водой и бессильно падали на волны. Он будто снова стоял на Марафонском поле, наблюдая, как дрожит вражеский строй и судьба битвы висит на волоске.

Фемистокл стиснул зубы. Как бы они ни отнеслись к этому, как бы ни оценили потом, он должен сделать все сам. Он поискал глазами парнишку, которого отправлял раньше, и поморщился, поняв, что персы его не вернули. Фемистокл помолился за него, надеясь, что посыльного, по крайней мере, освободили.

– Приведи мне гребца, который умеет плавать. И нагрей еще раз жаровню, а потом подай папирус и немного воска. Мне нужно отправить второе сообщение.

Кое-кто из команды слышал его разговор с Ксантиппом и Кимоном. Они точно знали, что́ он уже сделал и чем рисковал, чтобы добиться победы. К своему удивлению, Фемистокл услышал, как они посмеиваются и шутят, что у него возник еще один план. Словно дети в праздничный день, они хлопали друг друга по спине, передавая, чтобы позвали гребца. Фемистокл медленно вдохнул и постарался успокоиться. Первым письмом он добился того, что отправил с поля битвы половину вражеского флота. Второе, чтобы сработать, должно было стать шедевром убеждения.

Глава 6

Как это часто бывало в детстве, темнота принесла страх. Ксеркс расхаживал перед шатром, и песок хрустел под ногами. За его спиной виднелось далекое зарево – там все еще горели Афины. Через пролив бежала лунная дорожка. Вот только прежнее настроение, недавнее ощущение покоя и умиротворения, ушло без следа. В тревоге и волнении он снова и снова теребил складки одежды.

Посланные вокруг Саламина корабли пока не появились. Прежде чем погас последний свет дня, он отправил людей пройти вдоль побережья. Вернувшись, они доложили, что никаких признаков флота не обнаружили и никаких кораблей – ни под парусом, ни на веслах – не увидели.

Ксеркс благословил Фемистокла за попытку быстро закончить битву, но цена была слишком высока.

Шум сражения сошел на нет. Даже в свете луны невозможно мчаться на полной скорости на таран, если не уверен, что темный силуэт на воде – враг, а не друг. Толком отдохнуть тоже не получалось из опасения, что греки подберутся в темноте, перепрыгнут на палубу и убьют спящих. Ни о каком перемирии на несколько часов стороны не договаривались. Издалека время от времени доносились внезапные сердитые крики – и на греческом, и на персидском. Там, над глубокой водой, висел страх. В большинстве случаев и те и другие предпочитали поднять весла, уклониться от боя и отступить в темноту.

Несколько кораблей встали на якорь недалеко от Саламина, затерявшись на его темном фоне. Кто-то остался на вахте, большинство же мужчин храпели на палубе. Афиняне, как чайки, сбились в группки на дюнах и, измученные дневным бдением, спали.

На берегу, у порта Пирей, на фоне тусклого зарева догорающих Афин Ксеркс не находил себе покоя. Его «бессмертные» ждали на береговой полосе и песчаных спусках, неотрывно глядя через пролив. Остальная часть армии мирно спала, отдыхая после многодневного тяжелого марша и разрушения городских стен.

Сцепив руки за спиной, Ксеркс покачивался с пяток на носки, не замечая, что копирует этим отца. Слишком много галер утонуло у него на глазах, чтобы он мог испытывать хоть какое-то удовлетворение. Сейчас у Саламина осталось менее сотни кораблей, и потери – как людские, так и материальные – представлялись невероятными. Греки сражались на море так, будто в их венах текла не кровь, а соленая вода. Невидимый в темноте, он покачал головой, словно отгоняя зло. Тысячи воинов в этот день утонули или пали от меча, воюя ради него. Он гордился их преданностью и жалел лишь о том, что его отец не видит их жертву.

Ксеркс многому научился, и в частности узнал, что флот – это нечто гораздо большее, чем средство для перевозки людей и лошадей. Флот мог сражаться, как стая рыб, нападая, нанося удар и отступая.

Греки применили тактику и стратегию, которых он никогда прежде не видел. Ни один из его капитанов не сделал ничего подобного. С помощью флагов греки обменивались сигналами, почти как на поле битвы, вызывая корабли или отправляя их куда-то далеко. Ксеркс резко взмахнул рукой, рассекая воздух. Разум цеплялся за мелочи, копался в деталях, снова и снова переживая унижение. Царь громко застонал. Нет, ему не сравниться с отцом. И уснуть в эту ночь уже не удастся. Покой не для него.

Несомненно, греки гребли и сражались до полного изнеможения. Трудно сказать, было ли им так же тяжело, как и его капитанам. Когда они объединились, образовав трезубец, сражение превратилось в избиение. Буквально у него на глазах враг совершенствовался и обретал уверенность, разделывая его флот, как рыбак рыбу. Милостью Ахурамазды за ним остался долг мести.

«Это еще не конец», – сказал себе Ксеркс, хотя его уже глодало отчаяние.

Если на рассвете в пролив войдет вторая часть его флота, греки могут сдаться. Обсуждая это с Мардонием, он представлял, как позволит себе проявить к ним милосердие. Возможно, поэтому они так упорно отвергали ошейник. Когда собака кусает руку, которая держит ее за шею, трудно не подавить ее сопротивление с такой силой и яростью, что она либо умрет, либо подчинится. Ксеркс ощущал в себе эту потребность, картины мести разворачивались в его воображении, как щупальца. Он сожжет греческие корабли вместе с командами. Как только они сдадутся. Он сделает это, чтобы преподать урок тем, кто наблюдает за происходящим с холмов и песчаных отмелей Саламина. Царь видел их через пролив, они весь день махали руками, поддерживая и подгоняя своих. Непростительное поведение, недостойное проявление чувств. Он подумал о том, чтобы наказать женщин, и, к своему удивлению, ощутил возбуждение. Впрочем, оно исчезло так же быстро, как и появилось, оставив холод и онемение.

Словно ребенка, объевшегося меда, Ксеркса тошнило от сладости. Лишь представляя, как сокрушит врагов, он испытывал пьянящее чувство восторга, и образы, возникавшие в его воображении, были такими яркими, что затмевали реальный мир.

Царь придержал сладкий бег мыслей, хотя сделать это было так же нелегко, как стреножить дикую лошадь, и нахмурился. В лунном свете по песку вышагивал Мардоний, которого сопровождали два царских стража и глашатай. Приблизившись, небольшая группа пала ниц и распласталась на земле, словно разом сраженная насмерть. Ксеркс выждал мгновение-другое, после чего знаком позволил им подняться.

– Повелитель, наш союзник в греческом флоте прислал еще одно письмо, – сказал Мардоний. – К сожалению, стражники убили гонца, приняв его за лазутчика или подосланного убийцу. Однако мне принесли пакет, что был при нем. Мне жаль, великий царь. Я приказал, чтобы виновных выпороли.

Какое бы раздражение ни испытывал Ксеркс, оно испарилось при этом известии.

– Не будь к ним слишком строг, – милостиво сказал он. – Моя безопасность – их первейший долг. Я предпочитаю, чтобы они действовали чересчур решительно, чем слишком вяло.

– Твое милосердие безгранично, великий царь.

– А послание, где оно? От нашего союзника Фемистокла? – нетерпеливо спросил Ксеркс, лелея надежду, как бы нелогично это ни казалось.

Голову его словно зажали чудовищные тиски, и больше всего он хотел освободиться от этого давления и увидеть четкий путь, которым можно было бы следовать.

– Оно здесь, повелитель, – бесцветным, как ночь, голосом ответил Мардоний и протянул царскому глашатаю один-единственный лист папируса.

Не дожидаясь распоряжения, стражник поднес факел так, чтобы свет падал на страницу, при этом держа его на безопасном расстоянии.

Взяв папирус дрожащими пальцами, глашатай начал читать:

– «Великому царю Персии Ксерксу, повелителю всего… Знай, что капитаны моего флота осмелели от сегодняшних успехов. Я надеялся увидеть, как твои корабли закроют пролив до наступления темноты, чтобы я мог попросить о прекращении сопротивления и сдаче и получить почести за службу. Вместо этого мои люди говорят сейчас о том, чтобы отрезать тебе путь к отступлению и удержать здесь. Они рассказывают о большом мосте из кораблей и говорят, как легко было бы… – Тут глашатай вытер пот со лба и, вглядываясь в папирус, продолжил: – …уничтожить такое сооружение и запереть твою армию в Греции, оставив ее без снабжения. Возможно, уже этой ночью сто капитанов направятся для этого на восток. Великий царь, говорю как твой самый преданный слуга. Если они узнают, что я предупреждал тебя, мне не жить. Надеюсь, ты воспользуешься тем, что я сказал, чтобы принести мир. Надеюсь также, что ты вспомнишь тогда, кто был другом твоего благородного дома и империи. Фемистокл».

Глашатай закончил, и Ксеркс ощутил неприятный трепет в груди. Воцарилась мертвая тишина.

– Они могут это сделать? – спросил наконец царь. – Они действительно могут разрушить мой мост?

Мардоний задумался лишь на мгновение. Ответ требовал немалой смелости. Сказать правду было все равно что запереть дверь и остаться в комнате наедине со склонным к насилию человеком. Похоже, греки чувствовали себя увереннее, чем он предполагал.

Прежде чем заговорить, Мардоний ненадолго закрыл глаза. Ему вдруг стало не по себе.

– Так и есть, повелитель. Охранять мост мы оставили байварабам – десять тысяч воинов, но… да, если греки возьмут сотню галер, они смогут разрушить мост. Мы уже видели однажды, что бывает, когда на связанные корабли обрушивается шторм. Достаточно одного обрыва – и буря разметает обе части. Чтобы разрушить морскую дорогу, много усилий не потребуется.

Ксеркс невольно поежился, хотя его бросило в жар и по щеке скатилась капля пота. Он привел с собой армию и флот, превосходящие все армии, что мир знал прежде, но греки отказались сдаться. Они стояли насмерть в проходе у Фермопил, где волны разбивались о берег. А в море они только окрепли и становились сильнее с каждым потопленным кораблем. Они сражались совместно, составляя смертельный строй, и отправляли на дно его людей… Впервые Ксеркс задумался о том, что может не сломить их, что может не победить. Ужас этого раскрылся перед ним пропастью, и он содрогнулся от ее глубины, но тут же, устыдившись собственной слабости, отвернулся, глядя в ночной мрак.

Мардоний не произнес больше ни слова. Все ждали последнего повеления царя, его выбора. Вот в чем и слава, и проклятие царской крови. Что бы ни решил Ксеркс, они выполнят. Если бы он приказал Мардонию покончить с собой, полководец вытащил бы клинок и сделал, как велено, без возражений. Он распоряжался их судьбами, но не ожидал, что его собственная окажется под угрозой. Мысль о том, что греки сговорились не отпускать его, словно топором рубанула по его корням, встревожила и даже испугала. Оставалось только благословлять имя Фемистокла, который предостерег его, поставив даже выше собственного народа. И Ксеркс принял решение.

– Верный Мардоний, у тебя есть армия из сорока племен: мои «бессмертные», войска лидийцев, мидийцев, египтян, ассирийцев, персов – всех народов империи. Моя элита. Твои собственные сыновья едут с ними. Ты и они – вы заслужили мое доверие во всем.

Мардоний предпочел снова пасть ниц, пряча боль, которую причинил ему этот странный тон. Он не знал, к чему клонит молодой царь, но уже оторопел и сник. Ксеркс говорил почти мечтательно. Греки подорвали его уверенность, чем разбили сердце старому воину, хотя он все понимал. Мардоний тоже был свидетелем сражения при Фермопилах. До того момента он не верил, что у персидских воинов есть равные. То, что они с Ксерксом увидели в последние несколько дней, потрясло обоих.

– Встань, Мардоний, – приказал царь; уверенность уже вернулась к нему. – Я не могу допустить, чтобы они разрушили мост. Итак, вот мой приказ. Ты командуешь всей армией и флотом. Уже через месяц зимние штормы сделают невозможным наше возвращение домой. Для меня лучше уйти сейчас, чем быть… запертым здесь. Да, таков мой приказ. Я вернусь домой, чтобы охранять мой мост и мой народ. Я буду царским щитом. И когда все закончится, я буду чтить тебя и твоих сыновей превыше всех остальных. Будь моим голосом. Принеси мне победу – и я отдам тебе в управление город. Клянусь в этом перед свидетелями.

У Мардония перехватило дыхание. Он знал – с самым любимым представителем бога на земле лучше не спорить. От Ксеркса разило страхом, царь дрожал в лунном свете, как юная девушка накануне свадьбы. Его отец Дарий никогда бы не сбежал, несмотря ни на какую угрозу! Все выглядело так, что первые же неудачи похода выявили какую-то большую слабость.

Мардоний понимал, что и у сильных людей сыновья иногда бывают пустышками. Даже один из его собственных не оправдывал надежд и слишком рассчитывал на положение и власть отца, вместо того чтобы добиваться всего самому.

Однако больше полководец думал о Ксерксе. Не ослепили ли его самого поведение и уверенность, проявленные сыном Дария дома? Возможно, Ксеркс всегда был слабым. Война проверяет людей и выявляет их достоинства и недостатки. Но война не лепит их.

Молчание тянулось, казалось, целую вечность. Молодой царь нахмурился и уже смотрел на полководца почти с вызовом. Мардонию хотелось заговорить, но он мог только беззвучно шевелить губами. Мысли приходили и уходили вместе с дыханием.

– Великий царь, я повинуюсь, – наконец выдавил он из себя.

Разве это не были те единственные слова, которые от него требовались?

Но, позабыв об осмотрительности, он в спешке продолжил:

– Мы ведь сожгли Афины, повелитель. Это великий триумф! Наша армия осталась непобежденной. На перевале мы потеряли не более двадцати тысяч человек. Прошу о милости. Позволь мне отправить обратно моего первого помощника – Артабаза! Позволь ему обеспечить безопасность моста. Умоляю, не лишай нас своего света. Если ты останешься, я принесу тебе победу, клянусь.

Царь не ответил, и Мардоний похолодел, прозрев, что зашел в своем упорстве слишком далеко. Какую бы слабость или трусость ни обнажили греки, Ксеркс по-прежнему оставался великим царем, правителем сорока стран, простирающихся до самых пределов мира. Ему нельзя было противоречить, и Мардоний понял, что его жизнь висит на волоске. Он пал ниц, прижав руки к голове, и замер, дыша в песок.

Выждав, чтобы старик осознал, чем вызвал неудовольствие правителя империи, Ксеркс велел ему подняться.

– Хочешь сказать что-нибудь еще? – спросил царь.

– Нет, повелитель, – ответил Мардоний. – Я повинуюсь. Всегда будет по слову твоему. Что бы ни пришлось сделать, я не успокоюсь, пока греки не сложат оружие.

– Благословение небес, что ты у меня на службе! – сказал Ксеркс тихо, но с угрозой, и рот его перекосило от гнева. – Решение принято. Царь… распоряжается миром так, как считает нужным. Мне нет надобности смотреть, как ты выполняешь мои приказы. Я привел тебя сюда. Исполни мое повеление! Принуди их к подчинению, поставь на колени. Я хочу, чтобы они помнили меня.

Царь отвернулся и направился к дороге, которая вела в город, до сих пор пылающий в ночи. «Бессмертные» в белых доспехах выстроились рядом с ним в колонну. Их шаги звучали глухо, не отдаваясь эхом на открытой местности. Мардоний смотрел им вслед, и мир рушился вокруг него.

Рассвет наступил позже, чем летом, хотя небо было ясным, воздух теплым, ветерок мягким. Корабли плавно покачивались на якоре у берега или в проливе. Сначала тьму рассеяла осторожная серость. Сонные, позевывающие мужчины выстраивались вдоль борта, чтобы помочиться. Некоторые с угрюмым выражением тянулись на корму, откуда опорожняли кишечник прямо в воду пролива. Тем временем плотник и его мальчишка разогревали куски тушеного мяса, разворачивали тряпицы с бобами, по крепости более похожими на камень, чем на что-то съедобное. После добавления свежей воды и соли полученную массу перемешивали и разогревали на жаровне. Еды постоянно не хватало. Гребцы ели, как гончие, глотали пищу большими кусками, давились, кашляли и краснели. Все похудели, и мышцы веревками бугрились под обвисшей кожей.

На палубу подняли последние бочонки с водой, драгоценное содержимое проверили на вкус. В одном вода оказалась испорченной, в ней плавали длинные нитевидные черви. На глазах у облизывавших пересохшие губы мужчин воду вылили за борт. Оставшуюся смешали с вином. Пока не стало жарко, каждому гребцу давали по два полных ковша. Когда подходило время сменяться, бочонки были почти пусты. Никто не ожидал, что придется оставаться в море так много дней. Обычно они без труда находили родники – даже те ключи, которые изливались в море под поверхностью, – проходя вдоль побережья. Местные мальчишки запоминали места, где, купаясь летом, попадали в леденящую струю.

Постанывая и кряхтя, люди занимали места за веслами на гребных скамьях в тесном трюме. Лопались вчерашние мозоли, скрипели в уключинах весла. В струпья и ссадины втирали свежее масло, но легче от этого не становилось. Под протестующий хруст суставов люди всматривались впавшими, в темных кругах глазами в наступающий новый день и не понимали, как можно выжить.

Фемистокл стоял на палубе лицом к восходящему солнцу. Впитавший позолоту свет быстро разлился по суше и морю. Но поверить в то, что открылось взору, было трудно. Ночь выдалась неспокойной, сны сменяли друг друга, и эта утренняя картина казалась эхом чего-то мелькнувшего в ночи.

Накануне флот и капитаны-триерархи сотворили чудеса. Они сражались как львы за него – и за любимых, за тех, кто смотрел на них с берега. Не было ни одного человека, который не отдал бы всего себя, – и результатом стало крушение вражеских надежд. В груди разлилось тепло, а мочевой пузырь сжался, напоминая о себе. Фемистокл ждал рассвета с опаской и надеждой, вопреки всему рассчитывая, что письмо персидскому царю произведет нужное впечатление. Фемистокл не смел мечтать о многом. Идея заключалась в том, чтобы убедить царя отозвать дюжину или две кораблей, которые, оставшись, могли отправить на дно несколько греческих триер.

Но море было пустынным. Пока Фемистокл с удивлением смотрел по сторонам, на палубе собирались люди. Новость уже распространилась, и внизу раздались радостные крики, вскипевшие волной, когда команды поняли, что случилось.

Царский шатер на берегу исчез. Ксеркс и его стражники вместе с сотней кораблей ушли еще до рассвета. Как борец-победитель, Фемистокл вскинул руки в триумфальном жесте. Получилось! Он сыграл в свою игру и победил. Расчет оправдался полностью.

И тут же первый, торжествующий крик утонул во втором, громком и нисколько не радостном. Десятки людей на других триерах указывали на что-то, повернувшись лицом на запад, прочь от восходящего солнца, туда, куда падала его собственная тень. Крики доносились и с дюн Саламина. Женщины и дети предупреждали отцов, мужей и братьев о новой опасности. В пролив входила вторая половина персидского флота, те корабли, что обогнули остров, пройдя по неведомым водам, рискуя наткнуться на скалы и скрытые отмели. Фемистокл услышал собственный рык. Триста кораблей – более шестидесяти тысяч человек – двигались по проливу с явным намерением напасть на греков. Но они, эти шестьдесят тысяч, еще не имели опыта и не прошли испытание боем.

Свирепая ухмылка растянула его губы. Эти корабли ушли, когда греческий флот держался из последних сил. И вот теперь они вернулись и застали тот же флот, потрепанный и понесший потери, но научившийся сражаться и побеждать.

– Подайте сигнал моей группе – подойти ко мне. Всем приготовиться и атаковать – в строю. Равнение на Ксантиппа, Кимона, Эврибиада. На меня. Они пришли воевать. Дадим же им то, чего они хотят.

Приказ отозвался эхом радостно ревущих голосов. Мужчины ухмылялись понимающе и смотрели на Фемистокла с каким-то благоговением. Его команда знала, чего он достиг, хотя никто другой пока еще даже не догадывался об этом. С легким сердцем взяв копье и щит, Фемистокл потер лицо; на щеках белой стерней прорезалась щетина. После вчерашних трудов он чувствовал себя постаревшим лет на двадцать. Но он дал людям то, в чем они отчаянно нуждались, – шанс на победу. Спартанцы, услышав о двух письмах, назвали бы это афинской хитростью, но от возможности, которую он предоставил им всем, не отказались.

Повинуясь внезапному порыву, Фемистокл опустился на колени. Еще с десяток мужчин прервали свои приготовления и последовали его примеру, коснувшись коленом палубы.

– Афина, ты оберегла нас. Позволь нам отомстить тем, кто этого заслуживает. Я прошу твоего благословения для этого корабля, для этой верной команды. Дай нам силы закончить начатое и спасти наших женщин и детей. Я прошу от твоего имени. Я прошу благословения Ареса и могущественного Посейдона. Позвольте нам быть вашим копьем и мечом. Позвольте нам быть вашим ответом.

Он поднялся, открыл глаза и понял, что воины и гребцы внизу читают со склоненной головой собственные молитвы или повторяют его слова. Он видел их решимость. Они были его людьми. Несмотря ни на что и вопреки всему, они не уступят – по крайней мере, в этот день.

Глава 7

Идя по главной улице Элевсина, Аристид всячески старался скрыть признаки раздражения. Рядом с ним шел спартанский регент со сцепленными за спиной руками, в красном, развевающемся на ветру плаще-трибоме. Павсаний был тогда в первом цвете молодости и здоровья. Приподнятая, как казалось, постоянно бровь придавала его лицу сардоническое выражение, словно везде, куда бы он ни посмотрел, находилось что-то вызывавшее у него неудовольствие.

По другую сторону от афинянина шагал прорицатель Павсания – в подпоясанном хитоне и сандалиях, с обнаженными загорелыми руками.

«Эти двое идут, как молодые львы», – подумал Аристид.

Жизнь не терзала их, не ломала. Они не сомневались в своей значимости и своем месте в мире. Аристид не выказал признаков смятения, которое испытывал, имея дело с людьми относительно молодыми. Афины никогда бы не назначили регента моложе тридцати лет.

– Должен сказать, я огорчен тем, что не смог посмотреть мистерии, – сказал Павсаний. – Отец и дядя высоко отзывались о здешних ритуалах. Однако сам я никаких приглашений в святая святых не получал.

Для ушей Аристида голос регента звучал излишне резко, в нем постоянно прорезалась нота жалобного недовольства. Так и хотелось спросить, не считает ли Павсаний, что священный праздник до́лжно провести заново по его прихоти. Богини, конечно, не стали бы слишком возражать или воспринимать это как насмешку, но Аристид сдерживался и молчал. Он уже упомянул причину, по которой они все оказались в Элевсине, за что получил отповедь, как будто нарушил некое правило хороших манер. Все, что от него требовалось, – это убедить человека, в чьей поддержке он нуждался. Дерзость и глупость Павсания никакого значения не имели. Аристид знал, что будет льстить и отпускать комплименты, делать все, что понадобится, чтобы завоевать расположение спартанца. Он постоянно напоминал себе об осторожности. Павсаний казался человеком отстраненным, невежественным в отношении манер, присущих знатным людям, которых знал Аристид, как будто значение имели только его собственные потребности и интересы. Но если Павсаний действительно чего-то не знал, то его прорицатель, как подозревал Аристид, был остер, словно обсидиан. В каждом брошенном им мельком взгляде, в каждой полуулыбке чувствовался ум.

Весть о гибели царя Леонида все еще распространялась по городам и весям эллинов. Для Аристида, как и для любого афинянина, сражение при Фермопилах было событием, в общем-то, банальным. Он знал, что спартанцы потеряли военного царя. Павсаний потерял дядю! Проявить уважение к такому горю было правильно и естественно. Но разве эта потеря могла сравниться с тем, что персидская армия учинила в Афинах, где она оскверняла священные места и гробницы, разрушала дома и стены?

Присутствие персов в своем городе Аристид ощущал тяжестью на плечах, будто плащ, который не мог сбросить, как бы это его ни тяготило. Он напомнил себе, что люди спасены и доставлены на Саламин. Остров был виден из Элевсина – за сверкающей полоской разделяющего их моря. В этот самый момент, когда афинское собрание скандалило и шумело, Ксантипп был где-то там, среди них, с Фемистоклом и Кимоном. Их жены, матери и сестры наблюдали и молились. Аристид стиснул зубы. Пока там решалась судьба его города, ему приходилось играть в политику со спартанцами.

Он знал, что город – это нечто большее, чем улицы и рынок. Афины остались в воспоминаниях тех, кто жил в них. Стены, как и храмы, можно отстроить заново. Аристид чувствовал себя мужем, чья жена подверглась насилию. Персидские воины ходили и мочились в пыль его города, и все, что он мог сделать, – это ждать на нейтральной территории, пока Павсаний не согласится встретиться с ним.

Аристид испытывал напряжение как давление чужой руки, сжавшей ему горло. Он ожидал, что будет иметь дело с Леонидом, человеком с огромным опытом, известным своей мудростью. Брат царя тоже слыл таким человеком, хотя, похоже, Клеомброт был слишком стар или слишком болен, чтобы стать регентом. Павсаний отвечать на этот вопрос не соизволил и отмахнулся от него как от дерзости.

Они спускались с холма, когда молодой регент нахмурился, глядя на море и прикрывая глаза ладонью, чтобы мельком увидеть флоты. Саламин на таком расстоянии представал размытым холмистым пятном, но море уже приносило к берегу свидетельства сражения.

Как утолщается слой сурьмы, нанесенный на женские глаза, так утолщалась прибрежная полоса из мертвецов и деревянных обломков. Такая картина требовала хоть какого-то отклика, но вывести спартанца из состояния самодовольства не получалось. Аристид не мог взять Павсания за плечо и заставить его взглянуть на происходящее по-другому, посмотреть и понять! Аристид снова ощутил брошенный исподлобья взгляд прорицателя Тисамена. Жрец был безоружен, хотя, возможно, это не имело значения, учитывая, что оружия хватало у обвешанного им Павсания и следующих за ними спартанских стражников.

Еще один день потерян, еще один шанс упущен. Аристид подавил поднимавшееся отчаяние. Одно было ясно наверняка: просить спартанца о помощи невозможно. Аристид почувствовал это с первых мгновений. Павсаний был из тех, кому доставляло удовольствие с ухмылкой отворачиваться от нужд Афин. И тем не менее его необходимо было убедить, для чего в первую очередь требовалось набраться терпения. Аристид выдохнул. Ради своего народа он был готов.

Праздник богинь завершился всего лишь днем ранее, после целого месяца обрядов, ритуалов и жертвоприношений Деметре и ее дочери Персефоне. В ожидании прибытия делегации из Спарты Аристид и сам принял участие в некоторых процессиях. За недели, что минули с тех пор, как он вышел из Афин с восемью тысячами гоплитов, Аристид успел хорошо ознакомиться с городом. Его отряд всего за одну ночь удвоил местное население, по крайней мере до начала осенних празднеств. Элевсинские мистерии нисколько не изменились, хотя он в последний раз почтил вниманием улицы и скромные храмы этого города много лет назад. Аристид прошептал священные слова, которые давались только тем, кто был допущен во внутреннее святилище храма. На него посмотрели с завистью.

В морском воздухе маленького городка витали ароматы нарцисса и граната. Ветер собрал лепестки цветов в кучки, уже начавшие темнеть, по мере того как жизнь покидала их. Толпы тоже редели, мужчины и женщины расходились по домам. При виде спартанцев, вышагивающих по городским улицам, они невольно прибавляли шагу. Война витала в воздухе вместе со слухами и страхом. Изможденные и немытые нищие на углах предупреждали о конце света, взывая с закрытыми глазами к богам и протягивая руки за подаянием.

Аристид чувствовал неодобрение идущих рядом с ним спартанцев. Впрочем, нет, напомнил он себе. Спартиатом по крови был только Павсаний. С Тисаменом не все обстояло так просто. Отрицать способность знать будущее – дело трудное. Боги наделяют этим даром лишь нескольких мужчин или женщин в каждом поколении. Аристид видел, как вплетены в его собственную жизнь и жизнь его народа пророчества дельфийского оракула. Что такое флот, если не «деревянные стены», которые, как однажды сказал оракул, спасут его город?

Вот только ясноглазый и подтянутый Тисамен больше походил на воина, чем на святого или отшельника, живущего в пещере. Казалось, ему не чужды юмор и симпатия, что выглядело как-то неуместно и непривычно. Вряд ли возможно наслаждаться обществом того, кто видит сквозь завесу искусственности. Блеск глаз и легкий изгиб губ выдавали в Тисамене именно такого человека. Сходство с отшельником добавляла сдержанность в словах, как будто он нарочно позволял Павсанию говорить за них обоих. Аристид знал, что спутники составляют о нем мнение, но никак не мог на это повлиять.

Вместе они добрались до большого храма Деметры у подножия холма. Колонны из кремового камня шириной с телегу у основания тянулись вверх, и четверо мужчин не смогли бы их обхватить. Внутри пели жрицы, но огромные двери оставались закрытыми. Павсаний, протянув руку, положил ладонь на деревянное полотно.

День выдался холодный, хотя, конечно, спартанец делал вид, что не испытывает никаких неудобств. Он очень хорошо знал, что Аристид ждет от него ответа. Афинянин боялся, что Павсаний в конце концов принудит его просить, а потом все равно откажет. Или все-таки он ошибся в своем суждении о регенте? Без спартанской армии Афинам было не обойтись.

– Мне говорили, – сказал Павсаний, – что допущенным в святая святых предлагают какой-то напиток, который действует на человека сильнее, чем вино.

Спартанец говорил с наигранным безразличием, хотя хитрость его была очевидна. Настроение у Аристида испортилось еще больше. Были вещи, достать которые он не мог даже для регента.

– Чтобы войти, – ответил Аристид, – чтобы получить разрешение войти в святая святых, проситель должен провести целую зиму в молитвах богине, приходя каждый день до рассвета. Он также должен выучить стих из Малых мистерий и повторять его каждое утро на восходе солнца, полностью и без единого изъяна. Если он – или она – пропустит хотя бы один день, идти дальше не позволяется.

– Тебя допускали? – спросил Павсаний.

Он мельком взглянул на Аристида, прекрасно понимая, что афинянину нужен его собственный ответ. Да, подумал Аристид, жестокости этому молодчику не занимать. Боги капризны, и Павсания они возвели наверх как раз тогда, когда потребность в нем обострилась до крайности.

– Меня допускали. В первый раз – когда я был еще молод. С тех пор еще несколько раз. Да, есть особый напиток, хотя некоторые от него отказываются. Я не доверяю своим воспоминаниям о том первом разе, хотя они были весьма… яркими. Но, регент Павсаний, я бы…

– И еще нужно знать какую-то фразу? Я видел, как мужчины наклоняются к уху жрицы и что-то шепчут, после чего их пропускают во внутреннюю часть храма.

– Это правда, – признал Аристид.

Он боялся, что регент может потребовать те самые слова в обмен на то, что ему так нужно. Может быть, для него это все просто игра и не важно, что люди в это самое время сражаются и умирают, а статуи Афины разбивают молотками?

Заметив его беспокойство, Павсаний усмехнулся и махнул рукой:

– Не волнуйся, Аристид. Я сам заслужу эти слова… или нет. Выпытывать их у тебя я не стану. Разве тогда они имели бы какую-то ценность? Так, пустые звуки.

Он провел ладонью по деревянной двери, которая была в два раза выше его самого. Аристид почувствовал, как кровь прилила к лицу при мысли о том, что его могли заставить выдать секреты Деметры. А учитывая, что на кону стояло выживание Афин… да, он мог бы, пожалуй, и не отказать.

– Что ж, я увидел достаточно, – продолжил Павсаний. – Если только ты, Тисамен, не хочешь, чтобы я разбудил жриц. Если у тебя есть к ним вопросы, уверен, у них найдутся ответы.

– Я бывал здесь раньше, – сказал Тисамен.

Аристид отметил, что прорицатель не поклонился, но ответил как человек высокого положения.

– Я выполнил все требования, был допущен в святая святых и постиг великие тайны. Раскрывать их запрещено – это опасно для моей бессмертной души. Но то, что было… оно прекрасно.

Известие о том, что прорицатель тоже бывал в храме, не обрадовало спартанца. Двери все еще были закрыты для него. Регент постучал по дереву тыльной стороной ладони и отвернулся – едва ли не с укором.

Он направился обратно по главной улице. Теперь море было слева от него, а стражники шагали справа. Аристид считал себя терпеливым человеком, но сначала он целую вечность ждал прибытия Павсания, а теперь все выглядело так, будто спартанского регента совершенно не интересуют те причины, которые привели его сюда.

– Павсаний, ты подумал о вашей поддержке? – спросил Аристид.

Регент не ответил и просто шагал дальше, кивая как будто в глубокой задумчивости. Почему некоторым так нравится превращать все в поединок характеров? Аристид терпеть не мог обращаться к кому-либо как нищий, с протянутой рукой. Спартанцу же явно нравилась власть над афинянином.

– Ты должен понять, Аристид, – сказал наконец Павсаний, – что народу Пелопоннеса Персия не угрожает. Наша стена через перешеек завершена – можно пройти от одного конца до другого и не найти пути обхода каменного укрепления, в три раза выше человеческого роста. Охраняют стену и железные ворота – единственный проход внутрь – спартанские воины. Работами руководил мой отец Клеомброт, и он же устроил там постоянный пост.

– Именно Клеомброт пообещал от имени Спарты поддержку против персидского вторжения, – быстро сказал Аристид. – Твой отец – человек чести.

Павсаний внезапно остановился и жестко, в упор посмотрел на Аристида. Впервые за все время перед афинянином стоял настоящий мужчина. Аристид выдержал тяжелый, пристальный взгляд.

– Эта клятва была дана перед смертью моего дяди и его личного войска в Фермопилах.

Аристид неплохо знал спартанцев, а потому предпочел промолчать. Наградой ему был румянец, заливший лицо и шею регента.

– Да, афинянин, – сказал Павсаний, как будто признавая правоту Аристида. – Клятва есть клятва. Мы люди чести.

– Мне так говорили. Так вы выйдете из-за своей стены? Зима не за горами, Павсаний. Огромная армия, как та, которую привел Ксеркс, умрет с голоду, если не соберет припасы. Близится тот день, когда им нечего будет есть. Тогда мы сможем вынудить их принять сражение, если вы исполните клятву, данную твоим отцом. Так вы присоединитесь к нам на поле битвы до наступления зимы? Ты выведешь свою армию, как было обещано?

– Мы строили стену не для того, чтобы выходить из-за нее, архонт, – огрызнулся Павсаний и, заметив, что Аристид обомлел от этих слов, продолжил: – Я не говорил, что мы не придем. Но это произойдет не в ответ на мольбы афинян, а в тот момент, когда мы будем готовы.

Лишь призвав на помощь все самообладание, Аристид удержался от резкого ответа.

– Регент Павсаний, я молюсь, чтобы это произошло поскорее. Не только ради афинян, хотя мы в тяжелом положении, но и ради всей Греции.

– Нет никакой Греции, – махнул рукой Павсаний, как будто отгонял назойливую муху. – Есть только такие города, как Спарта и Афины, хотя, кажется, их число значительно сократилось, – со злобным удовлетворением сказал он.

Аристид замер:

– Мы тоже верны клятве, Павсаний. Защитить страну от чужеземного царя. Мы отступили к морю, и я привел сюда восемь тысяч человек, зная, что Спарта, если дала слово, сдержит его, несмотря ни на что.

Аристид не стал продолжать. Говорить о своих страхах вслух, пожалуй, не стоило. Вожди Спарты испокон веков отличались сдержанностью во всем, что относилось к их внутренней политике и разногласиям по предмету этой политики. Насколько знал Аристид, эфоры – выборные должностные лица Спарты – уже вели, по сути, гражданскую войну. Павсаний ничего ему не скажет, и он не узнает, выступит ли спартанская армия, пока она не придет. Или пока персы не убьют последнего свободного афинянина и все не закончится.

– Я услышал тебя, Аристид, – сказал Павсаний. – И я ответил. В нужный момент мы будем там. Не раньше.

Спартанский регент сделал знак Тисамену, и прорицатель остановился. Павсаний пошел дальше. Аристид посмотрел спартанцам вслед. Их было всего лишь семеро, но он не мог ни задержать их, ни заставить выслушать его и понять. От разочарования и отчаяния его бросило в дрожь.

– Он хороший человек, – с нежностью в голосе сказал Тисамен.

Уж не любовники ли эти двое? – подумал Аристид и спросил:

– Он выведет своих людей? Сейчас только это имеет значение.

– Дома… есть трудности. Боюсь, я предал бы его доверие, обсуждая эти трудности. Нисколько не сомневаюсь, что Павсаний найдет выход. Он хочет сдержать слово, данное отцом. В этом можешь не сомневаться.

Терпение лопнуло, и Аристид резко повернулся к прорицателю:

– Кто ты на самом деле? Тисамен – не спартанское имя.

– Не спартанское, ты прав. Однако я грек. Это все, что имеет значение.

Аристид усмехнулся:

– Значит, ты не согласен с Павсанием? Он видит только Спарту – все остальные для него либо рабы, либо враги. Мы, в Афинах, видим греков – людей, у которых одни и те же боги и которые говорят на одном языке! С самым подлым спартанцем у меня больше общего, чем с персидским царем.

– Хорошо, если бы было так, – сказал Тисамен.

– Так ты умеешь предсказывать будущее? – спросил Аристид. – Тогда можешь ли ты сказать, победим мы или погибнем?

– Я не оракул, – со вздохом ответил Тисамен. – Хотя… – Он помолчал, будто решая, стоит ли продолжать, потом кивнул. – Давно, еще мальчишкой, я отправился в Дельфы – спросить пифию, что ждет меня в жизни. Она сказала, что я выиграю пять состязаний. В юности я думал, что она имела в виду Олимпийские игры – пятиборье. И я начал готовиться: бегать, прыгать, бороться, метать копье.

– Я… я помню тебя! – с растущим изумлением воскликнул Аристид. – Я был там в тот день. Клянусь Афиной, ты… ты прекрасный атлет! Но ты же не выиграл? Если только меня не подводит память.

– Не подводит. Я занял второе место после спартанца. Вся моя жизнь была посвящена этому единственному моменту, и я… проиграл. Он увидел мое смятение и, поскольку был хорошим человеком, повел меня выпить, залить горе вином. Я рассказал ему об оракуле…

Тисамен отвел взгляд, погрузившись в далекие воспоминания. Подувший с моря ветерок принес в Элевсин холодное дыхание зимы.

– В Спарте состязаниями называют сражения, ты знал об этом? Мой новый друг очень разволновался, когда услышал, что напророчила мне пифия. Он решил – и до сих пор этому верит, – что мне суждено за свою жизнь победить в пяти великих сражениях.

– Это был Павсаний? – спросил Аристид. – Спартанец, который победил?

– Именно так, – кивнул Тисамен. – Племянник военного царя Спарты. Он считает меня своего рода талисманом, верит, что я пять раз принесу ему победу. Я побывал у эфоров в Спарте, и они подтвердили это. Он вернул мне цель в жизни.

Молодой прорицатель протянул руку, схватил Аристида за предплечье и, наклонившись, заговорил тихо:

– Не суди его слишком строго, куриос. Смерть дяди изменила его жизнь точно так же, как тот день на Олимпийских играх изменил мою. К такому трудно привыкнуть, нужно время.

– Думаешь, он выполнит клятву отца?

– Он военный царь Спарты, по крайней мере, до тех пор, пока его двоюродный брат не достигнет совершеннолетия. И Павсаний хочет победить в сражении, держа меня при себе. Верь в это. Он хочет победить.

– А эти «трудности» дома, они его не остановят? – небрежно и даже с дразнящей ноткой поинтересовался Аристид.

– Павсаний – человек чести. Не сомневайся. Илоты… – Тисамен осекся и усмехнулся. – Нет, не думаю, что Павсанию понравилось бы, если бы я стал обсуждать такие вопросы с афинянином.

– Сынок, этот афинянин будет стратегом на поле боя, когда появится вражеская армия. Я видел персов. В сражении никаких различий между нами не будет. Если мы выступим как спартанцы, платейцы, афиняне, коринфяне… нас уничтожат. Если мы будем в этот день греками – людьми одной культуры, одного языка, – у нас появится шанс победить. Если ты знаешь что-то, что удерживает Спарту за стеной, то должен довериться человеку, который уже потерял все. Тисамен, мой город горит этим вечером, и о нем вся моя забота. Если тебе нужен совет, спроси. Мы на одной стороне.

Они стояли вдвоем на главной улице Элевсина. Аристид ждал, ничем не выражая своих чувств. Он сделал все, что мог. Тисамен хотел что-то сказать и посмотрел через плечо в ту сторону, где исчезли спартанцы. Воины то ли возвращались в лагерь на ночевку, то ли уже направлялись обратно к перешейку и стене, защищавшей Пелопоннес всего в одном-двух днях пути к юго-западу от Элевсина.

– В Спарте много илотов. Это рабы, хотя само слово означает «захваченные», «плененные». Такие люди, как Павсаний, почти никогда не думают о них. Илоты – те же козы или волы, они носят воду и обрабатывают поля…

– Я знаю, кто такие рабы, – нетерпеливо перебил его Аристид.

Он нервничал, опасаясь, что Павсаний пошлет человека за прорицателем. Если, конечно, это слово было применимо после услышанного.

– Не такие, как эти, – сказал Тисамен. – Рабов покупают и продают повсюду, да, за долги, для работы, иногда ради удовольствия. Илоты свое состояние наследуют. Они рождаются рабами, поколение за поколением. И находятся такие, кто этим возмущается. Они видят, как растут их дочери и сыновья, и осознают, что и те никогда не будут свободными. В них копится большой гнев. Я видел его.

– Не понимаю… – признался Аристид.

Вдалеке вспыхнуло что-то красное. Несомненно, Павсаний задался вопросом, почему его талисман до сих пор не вернулся, и послал кого-то за ним.

– Спартанская армия не любит уходить далеко от дома. Они знают, что илоты могут взбунтоваться и убить их женщин и детей. Все в Спарте живут как будто с ножом у горла! – объяснил Тисамен, не видя, что за его спиной с холма спускается спартанский стражник.

За всю свою жизнь Аристид не слышал столько о политике Спарты. Теперь он изо всех сил пытался найти правильный вопрос.

– Но они же приходили раньше! Сам царь Леонид или те две тысячи, что в предыдущем поколении помогли освободить Афины от тирана. Как это возможно, если ситуация такова, как ты ее описываешь?

– Они всегда оставляют большое войско, чтобы держать илотов в повиновении, – сказал Тисамен. – Но на этот раз… Если они пошлют всех до единого спартиатов, всех до единого периэков?.. Против персидской армии понадобится каждый воин. Но кто защитит семьи спартанцев, когда илоты увидят, что хозяева ушли? Люди рискуют вернуться к пеплу и костям.

Идущий к ним гонец нахмурился, услышав столь серьезный разговор. Тисамен понял что-то по выражению лица собеседника и замолчал.

– Ответ очевиден, – сказал Аристид.

Тисамен уже повернулся уйти, но остановился и оглянулся.

– И какой же? – спросил он.

– Привести илотов с собой. Всех.

– Но… – замялся Тисамен.

– Ты прорицатель, – изрек Аристид. – Убеди Павсания.

Воин подошел ближе и остановился; на его лице ясно читалось подозрение.

– Регент Павсаний послал меня проверить, не задержали ли тебя, Тисамен, пустые разговоры, – сказал он.

Аристид, скрывая разочарование, улыбнулся:

– Приношу извинения, это я отвлек его. Вина на моем народе.

Спартанец насмешливо кивнул, повернулся и зашагал прочь. Тисамен, не оглядываясь, пошел за ним.

Глава 8

Больше выдержать Фемистокл уже не мог. Все его тело жаждало отдыха, передышки, и ничего он так не хотел, как только упасть на палубу, посмотреть в небо – и уснуть. Услышав радостные крики по ту сторону пролива, он ненадолго закрыл глаза и открыл их, когда триера накренилась, ударившись носом о какой-то тяжелый обломок. Не хватало только свалиться за борт в величайший момент своей жизни.

Он, Ксантипп и Кимон трудились без сна и отдыха, как собаки или гребцы, с первых мгновений рассвета и до заката, пока солнце не достигло запада и не зажгло небо. Разработанная и примененная ими тактика нового строя доказала свою состоятельность. По меньшей мере треть обогнувших Саламин персидских кораблей навсегда осталась в проливе. Одни горели, отравляя воздух маслянистым дымом погребального костра и шипя, когда в них врывалось холодное море. Другие, затонув, не ушли на дно, остались под поверхностью, представляя опасность для проходящих над ними кораблей, и мертвецы смотрели с них, скользя в кильватере.

Фемистокл содрогнулся. Кто-то подошел и обнял его, еще кто-то похлопал по спине, которая была вся в синяках. Он медленно опустился на колено и устало выдохнул. Ему просто нужно было дышать – вдыхать и выдыхать, наполнять себя чистым воздухом и чем-то большим, чем оцепенелая пустота.

Он думал, что с годами привык к трупам. Он и раньше убивал людей мечом и копьем. Ни один из них не значил ровным счетом ничего, потому что они пытались забрать все, чем он был, все, что у него было. Здесь, у Саламина, было проще простого – он противостоял вторжению, в то время как его жена и дочери сидели на берегу и молились! Но в тот момент, когда к нему пришла эта мысль, он заметил еще один наплыв тел, уходящих под киль и поворачивающих вниз, в глубину. К горлу подступила желчь. Он собственными глазами видел прибитых к берегу людей, волосы которых колыхались, как трава. Раненые боролись и кричали, били по воде руками, но и их в конце концов утащили на дно тяжелые доспехи.

Фемистокл поежился. Это была та единственная смерть, которой он по-настоящему боялся, – уйти в темноту, опускаясь ниже и ниже, исчезнуть без света, без могилы, без монеты для перевозчика, без слов молитвы. Мысль о такой смерти мучила его все дни в море – он уже потерял им счет. Болели колени, суставы скрипели, будто в них насыпали песок, отяжелели руки. Его огромная голова медленно опустилась. Он снова закрыл глаза, не обращая внимания на ставшие обыденными звуки. Мгновение передышки, только и всего, и он снова пойдет к ним, смеясь, поздравляя и напоминая, как выглядят афинские герои.

С закрытыми глазами он все же улыбнулся. Да, это он вернул из изгнания Ксантиппа и Аристида. Он наставлял Кимона в политике, учил сдержанности и постепенно превращал в того человека, которым он должен был стать, вместо того чтобы сделаться просто хнычущим пьяницей. Это он переиграл врага. Ксеркс разделил свой огромный флот на две половины, и греки смогли победить их по отдельности. Перс уступил выигрышную позицию по слову афинянина! Фемистокл усмехнулся. Именно это он видел в хаосе битвы. Царь, имеющий греческих союзников, считал естественным, что к нему может перейти любой грек. Величайшая сила персидских войск заключалась в том, что ни один их противник не мог довериться братьям. Ксеркс принял предложение афинянина и поверил ему, даже когда их флоты столкнулись в проливе.

В глазах защипало от соли, но Фемистокл с гордостью окинул взглядом пролив.

Команда выстроилась на палубе. Те негромкие звуки, которые он слышал, пока стоял, преклонив колено, были шарканьем ног становившихся в строй людей. Израненные, донельзя изможденные, потрепанные, они замерли по стойке смирно. Фемистокл прочистил горло – получилось что-то похожее на рык, скрывший протест изнуренного тела. Он медленно выпрямился, чувствуя себя старым львом с всклокоченной гривой. Светлые волосы склеились паклей от засохшей соли, пота и крови. Он попытался распутать их, но ничего не получилось. Пальцы по старой привычке коснулись запястий, отыскивая шнурок или кожаный ремешок, чтобы связать грязные космы.

Из всей команды осталось только восемь гоплитов. Одному стрела угодила в глаз. Другой держал оба рулевых весла. Гребцы внизу притихли. Все, на что они были способны сейчас, – это отдуваться и пялиться в пустоту. Последние дни они гребли, отдыхали и снова гребли, выполняли безумные маневры, бросали корабль вперед и совершали невозможные повороты – и все это на скудном пайке, в тесноте, чувствуя за собой дыхание смерти. Их мир был веслом, барабанным боем и криками келейста.

Он тоже выжил. Выжил, хотя и вылез из того длинного прохода от носа к корме, где было его обычное место. Келейст стоял на открытой палубе в самый разгар сражения. Теперь по его лицу текли слезы, и Фемистокл, как ни хотел, не мог придумать, что ему сказать. Он просто кивнул келейсту, схватил его сзади за шею и крепко сжал. Так отец мог бы похвалить любимого сына. Лицо мужчины сморщилось, глаза счастливо зажмурились при этом простом знаке благодарности.

Фемистокл прошел вдоль строя. У кого-то он вытер на щеке пятно от масла или крови, кого-то легонько тыкал кулаком в плечо или грудь – чтобы стояли прямее. И гоплиты улыбались в ответ вопреки боли и усталости. Он и сам не заметил, как уже беззвучно ухмылялся вместе с ними, не говоря ни слова. Никто из этой маленькой группы не смог бы объяснить, почему они улыбались, но это было то, что нужно.

Дойдя до конца строя, Фемистокл повернулся к ним и сказал:

– Для меня было честью сражаться вместе с вами. Мы все потеряли друзей, тех, кто стоял рядом. Они знают, что мы не уступили. Мы дрались – и мы победили. Они погибли не напрасно. Скажите это женщинам и детям на Саламине! Когда они спросят, как погибли их отцы, братья и сыновья, скажите им, что они ушли с честью, чтобы спасти всех нас. Что, если бы пришлось, они бы сделали это снова. Скажите им, что никогда еще мы не сражались за дело столь чистое и столь благородное. Мы положили на алтарь все, что у нас есть, – и мы по-прежнему здесь. Возблагодарим за это Посейдона, охранявшего нас, Ареса, направлявшего нашу руку, и Афину, с помощью которой мы прошли через это испытание. От имени Афины, от имени всех богов… От имени всех тех, кого больше нет с нами, благодарю вас.

Он посмотрел на них, и глаза защипало от слез. В этом не было ничего постыдного, по крайней мере для афинянина. Не в такой день.

– Я стоял на Марафоне, ребята. Я думал, что никогда больше не увижу ничего подобного и не узнаю таких храбрых людей. Но не могу сказать этого сейчас. Я видел вас. И я горжусь всеми вами.

Часть персидского флота избежала сети триер, переброшенной поперек пролива. Ксантипп оставил брешь, предпочтя позволить им уйти, а не сражаться до последнего корабля и последнего воина. Фемистокл был свидетелем того, как более сотни персидских галер в последний момент просто устремились к этой бреши, чтобы выйти в открытое море и оторваться от своих мучителей. В нескольких случаях капитанов, пытавшихся протестовать, просто-напросто сбросили за борт.

Еще не остыв от горячки боя, Фемистокл уже собрался направить наперерез им небольшую группу, но в последний момент сдержался. В каждом конфликте бывает час, когда обе стороны близки к тому, чтобы разорвать смертельные объятия. Истощение может погубить армию, независимо от того, насколько хорошо она обучена и предана делу. Фемистокл вовремя почувствовал, как близок был его народ к поражению. Теперь он спрашивал себя, не было ли его решение воздержаться от преследования еще одним моментом гениальности. Скорее всего, нет, решил он, по крайней мере в сравнении с остальным.

– А теперь приведите себя в порядок, – сказал он, переходя совсем на другой, бодрый и деловитый тон. – Мы направляемся на Саламин забрать наших людей. Постарайтесь не выглядеть так, будто мы проиграли! Возьмите ведро и вымойте палубу начисто. Пригладьте волосы. К вечеру на этот борт пожалуют посторонние люди.

Его слова вернули их к привычной суете, заставили вспомнить ту жизнь, которую они вели до появления постоянной опасности. Люди как будто медленно просыпались в радостном неверии.

Фемистокл хмыкнул. В такие моменты полезно занять мужчин делом. Повсюду корабли уже направлялись к Саламину. Над очищенным от врага проливом раздавались радостные крики. Он тряхнул головой, отгоняя новый прилив усталости, давящей тяжестью на глаза.

Только Афина знала, куда они отвезут женщин и детей. Дым продолжал подниматься над городом, и где-то там орудовала непобедимая персидская армия.

Кто-то пробежал мимо с ведром морской воды. Фемистокл остановил его, погрузил в воду обе руки, провел ладонями по гриве волос и похлопал по щекам. Холодок немного взбодрил. Корабль качнуло на волнах… Он моргнул. Гребцы! С трудом передвигая затекшие ноги, Фемистокл спустился в проход и нырнул во мрак трюма.

Здесь воняло потом и мочой, здесь расстроенный несвежей пищей и непосильным трудом кишечник опорожняли под себя. Гребцы опасно похудели. Взгляд Фемистокла повсюду отмечал огромные глаза на осунувшихся лицах. У всех под кожей проступали ребра. Однако за безмерным утомлением и изнуренностью он видел достоинство и гордость этих людей. То, чего от них требовали, было жестоко, но все они выстояли. Гребцы смотрели на него, и в их глазах поблескивал живой огонек. Фемистокл ухмыльнулся.

– Для меня было честью сражаться вместе с вами… – начал он.

Мардоний натянул поводья и спешился. Он проскакал галопом от конца марширующей колонны до начала – того места, где случилась первая остановка и где ручей пересекал местность более засушливую, чем дома. Целые полки растянулись вдоль берега, наполняя водой мехи и бочонки и утоляя жажду. Мардоний знал, что его люди предпочитают быть чистыми. Он завидовал их беззаботности, видя, как они фыркают и отдуваются, смеются и отбрасывают распущенные волосы. Дисциплина заметно ослабла, с тех пор как распространилась весть об отъезде царя. Некоторые вели себя как дети, оставшиеся без присмотра взрослых. Какие бы темные тучи ни нависали над будущим, сейчас люди испытывали что-то вроде приятного головокружения. При этой мысли Мардоний нахмурился. Самый быстрый способ вернуть войско к дисциплине – выпороть нескольких нарушителей. Но возможно, его раздражение проистекало из того же источника. Он тоже чувствовал себя брошенным, хотя радостных чувств это ощущение не вызывало. Мысли, рожденные в его уме, отдавали отступничеством.

Все изменилось, и ничего не изменилось. Мардоний говорил себе, что у него есть сильная армия. Часть войска Ксеркс отослал по суше, другую погрузил на корабли и отправился домой с сорока тысячами человек. По крайней мере, он оставил «бессмертных», пусть и в жалком состоянии. Никакие оправдания и объяснения не помогут, если Мардоний вернется без победы. Греки должны стать вассалами, иначе его жизнь – и жизнь его сыновей, дочерей и жен – развеется пеплом по ветру. Царь держал в заложниках представителей всех семей. Конечно, они были верны ему! Мардонию было о чем подумать.

Спешившись, он передал конюху поводья не глядя. В отсутствие Ксеркса слуги установили большой шатер, чтобы военачальник мог встретиться с подчиненными. Благовония, брошенные в золотые жаровни, наполняли воздух сладкими ароматами. Горшочек с мятным отваром, уже готовый к подаче, кипел на медленном огне.

Мардоний приветствовал Артабаза с подчеркнутой вежливостью и расцеловал его в обе щеки.

– Добро пожаловать, брат. Есть будешь? Я нахожу, что немного мяты и сладкий пирог снимают усталость в это время дня.

Солнце садилось, и Мардоний знал, что половина его людей еще не приготовили ужин и даже не расстелили спальные одеяла. Земля здесь была каменистая, а ночи на удивление холодными. Но по крайней мере, им не угрожала сырость.

– Ты слишком великодушен. Мне больно отказывать тебе, но приходится. У меня есть Гидарнес из «бессмертных» и Масистий, начальник конницы, и оба совершенно бесполезны. Только смотрят на меня и ждут, чтобы я направлял их, где разместить людей, где поставить повозки и животных. Иногда мне кажется, что мы с тобой – отцы для детей.

Мардоний ничего не сказал, но бровь его поползла вверх. Артабаз был толстым и маленьким, на голову ниже полководца «бессмертных» или начальника конницы персидского царя. Интересно, посмел бы Артабаз высказать такое раздражение, если бы Гидарнес или Масистий были здесь и все слышали? Скорее всего, нет.

– Мне было бы приятно, Артабаз, разделить с тобой то немногое, что у меня есть. Я ценю твое мнение.

Конечно, все это было не более чем демонстрацией хороших манер. Первое предложение всегда отклонялось, второе принималось. Мардоний сразу заметил, что взгляд Артабаза задержался на тарелке с медовыми лепешками. Он питал слабость к лакомствам, и именно поэтому Мардоний выставил их на видное место на золотом блюде.

– Если настаиваешь, я попробую самую малость, – сказал Артабаз. – Ты оказываешь мне большую честь. Все, о чем я прошу, – это служить под твоим началом.

Через несколько мгновений оба сидели, скрестив ноги, на шелковом ковре, наслаждаясь мягкими лепешками и вином. За угощением они не позволили себе ничего, кроме хвалебных отзывов о еде. Артабаз незаметно умял на удивление много маленьких лепешек и выразил неподдельное сожаление, когда они закончились, а последние крошки сопроводил печальным вздохом.

– Когда-то я был стройным, как юноша, можешь в это поверить? – спросил он, доставая иглу из слоновой кости, чтобы почистить между зубами.

Мардоний улыбнулся, увидев, что гость расслабился, хотя и подозревал, что все это может быть игрой. Конечно, Артабазу было интересно, что он скажет.

– Я знаю, что могу доверять тебе, – произнес наконец Мардоний.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил гость.

– Я поговорю с Гидарнесом и Масистием. Вы трое – мои самые доверенные люди наряду с моими сыновьями. Теперь я должен полагаться на вас и нести ответственность – передавать приказания каждому полку и следить за их выполнением. Мне поручено задание, Артабаз, и я должен быть уверен, что вы понимаете его важность. Любое неповиновение должно быть исключено, никакие толкования недопустимы. Это ясно?

– Конечно! – ответил Артабаз и наклонился вперед так, что рыхлый живот накрыл сложенные руки. – Я прибыл сюда, чтобы служить царскому дому Персии. В этом отношении ничего не изменилось! Только самому плохому работнику нужен надсмотрщик – следить за тем, чтобы он не спал весь день напролет. Мы знаем, что должны делать.

– Хорошо, – удовлетворенно кивнул Мардоний. – Великий царь поставил передо мной задачу – подчинить греков. Он хочет, чтобы они стали верными вассалами персидского двора.

Легкая морщинка прорезалась между бровями Артабаза.

– Думаю, что понимаю тебя. В твоей власти уничтожать и забирать в рабство. Прикажи мне, и я, конечно, подчинюсь. Безусловно.

Мардоний на мгновение отвел взгляд. Отчасти молчание требовалось, чтобы собраться с мыслями, но также и для того, чтобы напомнить сидящему перед ним человечку, что тот теперь – исполнитель желаний полководца. Накануне Мардоний наблюдал, как греки громят персидский флот, с каждым часом действуя все увереннее и искуснее. Оглядев лежащий в руинах город, разрушенные стены и горящие улицы, он отправил своих людей произвести подсчет припасов.

Доложенный результат не обрадовал Мардония. Персидская армия провела в походе несколько месяцев, и каждого человека нужно было кормить два или три раза в день. Огромные объемы поражали воображение, но ни планирование, ни тайники с продовольствием, оставленные вдоль маршрута, не помогли – запасы были на исходе, а зима между тем приближалась.

Плохо скрытое беспокойство Мардоний ощущал и в своем ближайшем помощнике, который тоже чувствовал себя брошенным на произвол судьбы с тех пор, как Ксеркс запаниковал и не смог взять себя в руки. Гнев и злость сопровождались словами, повторить которые вслух Мардоний никогда бы не решился. Да, их оставили на чужой земле, без запаса продуктов, с двумястами тысячами голодных воинов, которых надлежало сохранить живыми. Никто не воюет зимой! Это невозможно. Зимой мужчины обычно возвращались домой, вешали меч над дверью, ели сушеные яблоки и зерно, запасенные семьей. Армия должна была либо везти продукты с собой, либо добывать их на месте. С наступлением холодов голод и смерть угрожали любому, кому достало глупости застрять в поле. И вот теперь он оказался в таком положении, а продуктов едва хватало, чтобы прокормить людей еще месяц.

– Я собираюсь отправиться на север, – сказал Мардоний, – в область Фессалии. Это богатая равнинная земля со стадами овец и хорошими урожаями. Мне говорили, что этот край известен как житница эллинов.

Он отвернул угол ковра, на котором сидел, сгреб горсть пыли и добавил:

– Не то что здесь. Если мы останемся в Аттике, то умрем от голода еще до весны.

Артабаз переваривал услышанное, опустив голову и пряча глаза. После недолгого молчания он кивнул:

– Как скажешь, так и будет. Я повинуюсь. Великий царь поручил тебе довести дело до конца. Ты несешь ответственность.

Не была ли в этих словах скрыта колкость? Мардоний не знал. Артабаз, разумеется, задумывался и о собственном будущем – возможно, о продвижении по службе, если Мардонию не удастся добиться победы. Полководец позволил себе натянуто улыбнуться, кивнув конкуренту. Ответственность действительно лежала на нем, и он не относился к числу тех, кто боится власти. Мардоний получал удовольствие от нее и от всего, что было с этим связано. Полагаться на других всегда приятнее, чем быть тем, на кого полагаются. Эта мысль и определила его ответ.

– Я знаю, что ты будешь моей правой рукой, Артабаз, что любые приказы, которые я отдам, будут выполнены быстро и четко. Слава небесам, у меня есть такие люди, как ты, Гидарнес и Масистий. Покажите себя с лучшей стороны, и я возвеличу вас.

Для того, кто имел уши, чтобы слышать, заявление прозвучало не слишком обнадеживающе. Мардоний ясно давал понять, что возложит ответственность – или вину – на подчиненных. Так было всегда, и Артабаз не удивился. Подняв руки над головой, он покорно распластался на земле.

– Ты оказываешь мне честь, – сказал он, когда Мардоний велел ему встать. – По правде говоря, я думаю, у нас нет другого пути. В городе, который мы сожгли, ничего не осталось. Кто бы там ни жил, этой зимой они наверняка умрут с голоду. Я скажу Масистию, что мы направляемся на равнины Фессалии. Наш начальник конницы больше думает о лошадях, чем о своих людях, так что он будет доволен.

Под полуопущенными веками промелькнуло беспокойство.

Наблюдая за сменой выражения лица гостя, Мардоний вздохнул. Каждый наделенный властью человек должен решать две задачи: умиротворять тех, кто наверху, и одновременно запугивать тех, кто внизу. Подобострастный и покорный в его присутствии, Артабаз становился жестоким тираном в отношении подчиненных. В результате на всех уровнях власти присутствовал элемент обмана, поскольку каждый начальник выбирал путь, который наилучшим образом поддерживал его статус. Тем не менее ситуация требовала ясности, и Мардоний ждал вопроса, который, как он понимал, должен был неизбежно последовать.

– Наш поход на север… – осторожно начал Артабаз, – не придется ли нам проходить вблизи земли спартанцев? Я видел карту, и, согласно ей, наш маршрут пролегает восточнее, но не настолько далеко, чтобы они не решились выйти.

Мардоний знал, что Фермопилы отравили страхом всю армию, а не только тех, кто находился непосредственно в его подчинении. Никто из персов никогда прежде не видел таких воинов, как эти безумцы в красных накидках. Одно только число убитых ими внушало ужас. При мысли о встрече с тысячами таких безумцев даже самые храбрые ощущали холодок в груди.

– По словам наших союзников-греков, спартанцы построили стену и прячутся за ней. Они не выйдут из-за нее, а если выйдут, мы сокрушим их. – Мардоний махнул рукой, привлекая внимание гостя к окружающим холмам и равнинам, занятым, насколько хватало глаз, полками персидской армии. – Мир никогда еще не видел такого войска, как это. Я не боюсь тех немногих, кого Спарта может выставить на поле битвы против них.

Это было сказано с большой уверенностью. Артабаз снова опустил голову, решив наклониться и поцеловать сандалию полководца вместо произнесения каких-либо слов.

И только когда он ушел, Мардоний спросил себя, означал ли этот жест согласие или возражение.

Глава 9

В пролив у Саламина ворвался восточный ветер. На глубоководье экипажи триер поднимали из трюма мачты и ставили паруса. Подводя галеры ближе к берегу, гребцы налегали на весла, и длинные кили прорезали борозды в песке.

На острове толпы голодных одолевало уныние. Над Афинами все еще поднимались тонкие столбы дыма, что для большинства означало потерю всего. Возвращение домой было невозможно, потому что дом исчез вместе с той жизнью, которую эти люди вели до вторжения персов. Тем не менее они поднимались на борт, теснясь на открытых палубах и с несчастным видом ожидая, когда же их увезут.

В открытом море Фемистокл созвал стратегов, подняв черный флаг. Лучшего слова для той роли, которую они играли, он не нашел. Как и на поле битвы при Марафоне, Ксантипп и Кимон умело командовали своими соединениями. Фемистокл с гордостью подумал, что ни один из них не следовал за ним в слепом повиновении. Афинское собрание воспитало людей думающих, мыслителей, а не рабов. Каждый новый месяц совет из пятисот избранных граждан начинал с торжественной клятвы: «Предлагать в соответствии с законом все, что наилучшим образом способствует интересам народа Афин».

Две галеры подошли к третьей, канаты стянули их вместе. Ксантипп и Кимон перешли на триеру Фемистокла, который вместо поздравлений наткнулся на настороженность и подозрительность. Подавив зевок, он услышал, как хрустнула челюсть. Как же много нужно сделать!

Еще одна триера подошла ближе, и гребцы с обеих сторон подняли весла. Фемистокл не удивился, увидев Эврибиада из Спарты, и жестом пригласил его. Наварх шагнул на галеру Кимона, используя ее как мост. Он шел с изящной точностью, хотя корабли поднимались и опускались на волнах и терлись друг о друга бортами. Фемистокл отметил про себя эту четкость движений спартанцев. Как же они раздражали его!

Кимон и Ксантипп еще приветствовали военачальника, когда Фемистокл увидел других. С десяток кораблей коринфян, мегарцев, эгинцев направлялись к образовавшейся флотилии. Некоторые шли с креном, набирая по пути воду. Совещания всех союзников Фемистокл не ожидал. Он вызвал вождей Афин, но, похоже, допустил оплошность. Все, кто подтягивался сюда, сражались вместе с общим врагом. Они перевозили афинских женщин и детей и рисковали всем в эти последние дни изнеможения и боли. Фемистокл кивнул – как самому себе, так и Ксантиппу и Кимону. Да, его народом в первую очередь были афиняне, но если уж держаться правды, то все они были греками. Однако он слишком устал, чтобы принимать так много людей, быть маслом, смягчающим разногласия, и солью, придающей вкус! Он подумал, что, возможно, никогда уже не получит удовольствия от соли – так много проглотил ее за предыдущие дни. Соль не только въелась в его кожу – она покрывала палубу и обводы весел, как зимняя наледь. Всех поднимающихся на борт Фемистокл встречал приклеенной улыбкой, на каждую протянутую руку отвечал крепким пожатием.

– Я благодарю Афину и Посейдона – и всех вас, – сказал он, ведь, в конце концов, они прибыли на его корабль; он был здесь хозяином, а раз так, то пусть послушают его. – Мы хорошо сражались вместе, и те, кто был здесь, навсегда запомнят, как мы победили. Построение, тактика копья. Я должен поблагодарить Ксантиппа – человека, которого я призвал домой, потому что считал, что он нам нужен.

По лицу Ксантиппа скользнула тень недовольства, но Фемистокл оставил это без внимания и продолжил:

– Я воздаю должное коринфянам, которые дрались, как волки, и не уступили врагу. Я воздаю должное триерархам Спарты, потерявшим половину кораблей в жестоких боях и все же не дрогнувшим.

Эврибиад склонил голову, его губы шевелились в безмолвной молитве.

Фемистокл выдержал паузу. Настало время для политики, для тонкого убеждения и давления. Настоящий лидер назвал бы каждого военачальника, все флоты. Он перечислил бы все их победы и отметил заслуги каждого. Но будь он проклят, если станет делать это сейчас.

– Я послал два письма персидскому царю, – объявил Фемистокл.

Эврибиад даже моргнул – столь внезапно сменилась тема. Он тоже знал ритуалы после битвы.

Фемистокл обвел взглядом хмурые лица. Все такие серьезные!

– Первое ушло с сыном плотника. Я попросил Ксеркса послать половину его флота вокруг Саламина. Я сказал ему, что мы сдадимся, если он это сделает, и что мы не сможем защитить пролив с двух сторон. В результате он разделил свой флот. Действуя по моему указанию, он разбил его на две половины, которые мы смогли уничтожить по отдельности. Победить один большой флот мы были не в состоянии. Это решение спасло нас всех, но и тогда Афины горели, а будущее Греции висело на волоске. Прошлой ночью я отправил второе письмо, в котором сообщил, что некоторые из моих самых воинственных капитанов вознамерились вернуться к знаменитому корабельному мосту, чтобы уничтожить его. Спеша предотвратить нападение, Ксеркс ночью улизнул, прихватив с собой еще сотню кораблей! Так что, когда будете пить за нашу победу, обязательно поднимите чашу за удачу – и за афинскую хитрость. Или – почему бы и нет? – за Фемистокла!

Последнее он произнес, подняв руку, как будто сам произносил тост. Спартанский наварх моргнул, но предложенный тост повторять не стал. Зато Кимон рассмеялся и слегка откинулся назад, как будто его обдуло ветром.

– За Фемистокла! – поддержал он, и тот склонил голову в знак благодарности.

Ксантипп хмуро посмотрел на обоих и сказал:

– Я пришел сюда не для того, чтобы возносить или выслушивать хвалу. Возможно, это ускользнуло от вашего внимания, но беженцы уже поднимаются на борт наших кораблей. У нас должен быть пункт назначения! У моих экипажей не осталось ни воды, ни еды. Они отчаянно нуждаются и в том, и в другом. Я пришел сюда узнать, есть ли у кого-нибудь запасы, которыми вы могли бы поделиться, в частности пресной водой. Я пришел спросить, не знает ли кто-нибудь безопасного места, куда мы могли бы отвезти женщин и детей, прежде чем гребцы упадут в обморок. Даже если Фемистокл прав… – Он сделал паузу, чтобы свирепо взглянуть на соотечественника, который все еще стоял, вскинув бровь, как будто удивленный тем, что его прервали. – Если он прав насчет персидского царя, то их армия до сих пор в Аттике. Я предполагаю, что они ушли, когда подожгли город, но будет ли безопасно высадиться в Пирее? Мне бы не хотелось, победив в войне на море, отдать наших людей в их руки.

Ксантипп говорил тихо и серьезно. Нескольких его фраз оказалось достаточно, чтобы победное ликование сменилось угрюмой сосредоточенностью мужчин, увидевших новую цель. Хотя в словах стратега был смысл, Фемистокл поймал себя на том, что никогда еще этот человек не вызывал у него большей антипатии.

– Я пришел попрощаться, – внезапно заявил спартанец Эврибиад. – Как ты и сказал, половина из моих шестнадцати кораблей потоплена, экипажи погибли. Теперь мой долг – вернуться на Пелопоннес, сообщить эту новость и встать в дозор у побережья.

– И вызвать армию Спарты, – добавил Ксантипп.

Наварху послышалась критика в его тоне, и, возможно, он не ошибся.

– Это решать регенту и эфорам, – ответил Эврибиад. – Поосторожнее, афинянин. Мой народ уже отдал царя Леонида и половину спартанского флота. Не смей подвергать сомнению нашу клятву.

За спиной у Ксантиппа, через пролив, лежали Афины, где в небо поднимался дым. Это был уже не столб сажи и огня, который они видели всю прошлую ночь, а тонкие, почти невидимые нити. Но спартанец понимал, что не может победить, сравнивая потери или обязательства.

Вместо этого Эврибиад повернулся к Фемистоклу и сказал:

– Я говорил, что навещу тебя, когда все закончится.

– Ничего еще не закончилось, – пожал плечами Фемистокл. – Но если хочешь, я встречусь с тобой. На площадке для кулачного боя Академии на Илиссе, если, конечно, там осталось что-то, кроме пепла. Назначь день, и я приду.

К удивлению остальных стратегов, спартанец усмехнулся:

– Я просто хотел напомнить. Сейчас неподходящее время. Мое любимое оружие – меч и щит. Когда все закончится, я приду.

Фемистокл ощутил, как внутри полыхнул гнев, и усталость отступила.

– На твоем месте я бы привел с собой друзей, – ощетинился он. – Одного будет мало.

– Мне не нужны друзья…

– Что, у тебя их нет?

Спартанец побагровел, и тогда Ксантипп обратился к обоим:

– Позвольте вмешаться и напомнить, что мы еще не разобрались с нашими настоящими проблемами. Наварх Эврибиад, я бы попросил тебя одолжить нам свои корабли еще на один день, чтобы помочь перевезти женщин и детей.

– Нет, Ксантипп, – ответил спартанец, продолжая обжигать Фемистокла свирепым взглядом. – Долг зовет меня домой.

Лицо его потемнело. Он понял, что ответил слишком резко, и добавил:

– Я знаю тебя как благородного человека, Ксантипп Афинский. Мои капитаны хорошо отзываются о тебе и твоем руководстве. Прими мою благодарность.

Обращаясь исключительно к Ксантиппу, спартанец умышленно избегал упоминать Фемистокла.

– У тебя не было бы никаких капитанов, если бы не я, – сказал Фемистокл. – Может быть, тебе бы стоило преклонить колено и поблагодарить Афину.

– Хватит! – рявкнул Ксантипп, удивив их обоих прежде, чем Эврибиад успел ответить. – Если не можешь вести себя вежливо с союзниками, зачем ты позвал нас сюда? Наварх Эврибиад понимает, что поставлено на карту. Спартанцы выйдут. Аристид присоединит к ним наших гоплитов! Мы знаем врага – и мы не можем победить эту армию в одиночку, как не смогли бы победить в одиночку их флот. Сейчас не время для мелкого соперничества.

– Ты прав, Ксантипп, конечно, – сухо сказал Фемистокл. – Очень хорошо. Ступай, наварх Эврибиад. И благодарю тебя.

Титул «наварх» Фемистокл использовал как тонкое оскорбление, ведь все командование он взял на себя и отодвинул спартанца в сторону. Краска залила лицо Эврибиада до самой шеи.

– Еще одно слово, Фемистокл, – предупредил Ксантипп, – и я подам на тебя в суд перед собранием.

Он почувствовал холодный взгляд Кимона, но отступать не стал. Точно так Ксантипп добился осуждения отца Кимона, поэтому предупреждение не было пустой угрозой, и Фемистокл с изумлением повернулся к нему. Но сейчас именно Фемистокл – в силу своей опрометчивости, из-за усталости или голода – подвергал опасности их всех. Каждому предстояло пойти своим путем – отдохнуть, поесть, выпить и снова отдохнуть. Будет ли у кого-то из них такая возможность – этого Ксантипп не знал.

Фемистокл не ответил на эту угрозу, и спартанец кивнул Ксантиппу.

Эврибиад хотел поддержать человека, который смог заставить Фемистокла замолчать.

– Я подожду еще один день, Ксантипп, – сказал он. – И одолжу корабли для того дела, о котором ты говоришь. Но куда вы доставите своих людей?

Ксантипп посмотрел на Саламин. На побережье за ним находился Элевсин, где Аристид устроил лагерь афинских гоплитов. Но пока персидская армия оставалась в Греции, этот приморский город был так же уязвим, как и любое другое место Аттики. Ксантипп чувствовал, как мысли с трудом пробиваются сквозь пелену усталости.

Первым молчание нарушил коринфский стратег:

– Думаю, пока персы здесь, по-настоящему безопасного места нет нигде. Они могут напасть на любой город и разрушить его так же основательно, как Афины. Пока они не сломлены или не обращены в бегство, убежища нет и не будет.

В его словах была правда, но такая безрадостная, что снова возникла пауза.

– Ваши люди могли бы перебраться на Пелопоннес, – с неохотой заговорил Эврибиад. – Стена на перешейке защищает Коринф и Спарту. Беженцы отдохнули бы там и окрепли.

«Беженцы». При этом слове Фемистокл и Ксантипп вздрогнули. Предложение спрятаться за стеной само по себе звучало довольно скверно, но оказаться должником Спарты было еще хуже.

– Благодарю тебя, наварх, – бесстрастно сказал Ксантипп, и из его уст звание Эврибиада прозвучало без той иронии, которую вкладывал Фемистокл. – Однако, прежде чем мы примем решение, я пошлю людей в Афины, чтобы убедиться, что там не осталось персов.

– Их там нет, если только они не научились дышать пламенем, – пробормотал Фемистокл.

Глаза у него потускнели, последние остатки энергии быстро выгорали, чему Ксантипп был только рад. Спартанец вполне мог обнажить оружие против того, кто открыто насмехался над ним. И конечно, афинская команда не стерпела бы, если бы чужак напал на их героя. Вот тогда все стало бы совсем плохо.

– Мои люди говорят, что персы разрушили стены Афин, – сказал Эврибиад.

– У вас в Спарте нет стен, – горько улыбнувшись, ответил Ксантипп.

– Э нет. Мы сами стены… – Эврибиад замолчал, поняв, на что намекает Ксантипп.

– Наши стены – корабли, – напомнил Фемистокл. – Если персы будут угрожать Афинам, мы можем укрыться за этими деревянными стенами! Мы делали это раньше. Непохоже, что у них есть теперь собственный флот.

Свежая идея добавила ему бодрости. Про себя Ксантипп сравнил его с догорающим фитилем на последних каплях масла, время от времени вспыхивающим и на мгновение возвращающимся к жизни.

Ксантипп кивнул. Возможно, потому, что Фемистокл едва держался на ногах от усталости, все смотрели теперь на стратега, ожидая, что именно Ксантипп и примет решение. Есть люди, которым властность присуща от природы, она у них в крови. Другим это дается с родословной. Авторитет третьих базируется на упорном труде, возрасте и опыте, но еще и благодаря тому, что, когда это было важно, они оказывались правы в несколько раз чаще, чем ошибались. Так или иначе, сейчас все смотрели на Ксантиппа.

– Мы доставим народ домой, – сказал он. – Как только я проверю, что город в безопасности, корабли должны вернуть афинян в Пирей. Город – это не стены и даже не храмы. Город – в спасенных нами жизнях. Мы всё восстановим, и у нас еще есть корабли, чтобы забрать людей, если персы вернутся. Я не забуду того, что вы сделали… все вы.

Он не только тепло попрощался с каждым, но даже подтащил Фемистокла на два шага, чтобы они с Эврибиадом еще раз пожали друг другу руки. Правда, дружеским это рукопожатие не было.

– Не забудь о нашем разговоре, – напомнил Фемистокл.

– Не забуду, – оскалившись, ответил Эврибиад. – С нетерпением жду продолжения.

Глава 10

Что кампания этого года завершилась, Мардоний понял сразу после того, как Ксеркс ушел из Греции. Ни он, ни великий царь не рассчитывали закончить войну за один сезон. Об этом он напомнил себе, когда отправился на север, в богатые и плодородные земли, где, по уверениям греческих союзников, в полях колосилась пшеница, а на лугах паслись стада коз и овец.

Он надеялся, что все так и есть. Армия перешла на половинный паек, следствием чего незамедлительно стали кислые физиономии и урчащие животы. И хотя воины перебили все живое за день марша, провизии едва хватало на одну кормежку в сутки – в отличие от обычных трех. Что не менее важно, двести тысяч воинов нуждались в поварах, кузнецах и кожевниках просто для того, чтобы оставаться в строю. Снаряжение изнашивалось, лошади похудели всего за несколько дней тяжелого труда и плохого питания. Персидская армия обрушилась на Аттику как саранча, пожирающая все, что двигалось или росло, пока не осталось ничего. Не в последнюю очередь из-за коней Мардоний возлагал надежды на равнины Фессалии.

Наклонившись вперед, он потрепал мерина по шее. Это был прекрасный крепкий скакун, для которого каждое утро требовалось собирать свежую траву, а еще лучше – зерно, чтобы он без устали выдерживал на ногах целый день.

Остановившись на привале, Мардоний смотрел на проходящие мимо полки. Демонстрируя готовность к сражению, они старались изо всех сил, но полководец заметил в них усталость и даже страх. С течением дней люди начали чувствовать, что царь перестал обращать на них внимание. Они задавались вопросом: что означает для них возвращение Ксеркса домой? Мардоний улыбался, как гордый отец, кивая своим любимцам, когда те проезжали мимо, и каждый, оставаясь в седле, отвешивал ему почтительный поклон. Для собственных четырех сыновей у него было особое подмигивание с поворотом головы. Сказать по правде, он не мог быть недоволен теми, кого Ксеркс привел на эти пыльные холмы. Всю подготовку и формирование войска великий царь доверил Мардонию и его приближенным. Результатом стала закаленная, выносливая армия, единственной реальной слабостью которой был сам царь.

Мардоний все еще пугался шальных мыслей, как лошадь шарахается от метнувшейся тени. По давней привычке он не смел критиковать отпрыска правящей династии. Цари были другой породы, скорее сродни ангелам, чем людям, и уж определенно не подлежали обсуждению и не могли вызывать сомнений.

В это тихое утро армия шла прочь от Афин, преодолевая холм за холмом. Столь многочисленное войско не в состоянии делать что-либо быстро, и однообразные дни тянулись в монотонном походе и мечтаниях. В своих самых сокровенных думах Мардоний постоянно возвращался к неудаче молодого царя Ксеркса, хотя и благоговел перед ним. Рассеянно он трогал языком треснувший зуб, понимая, что рано или поздно придется обратиться за помощью к кузнецу. Боль, если мучает долго, может в конце концов любого мужчину сделать ребенком; ему доводилось видеть такое. Воля медленно угасает, подтачиваемая страхом и страданиями…

Мардоний был в ярости из-за того, что его бросили здесь, но он не позволил себе ни одного слова осуждения. Не потому, что боялся слухов, которые могут дойти до дворца, а из верности Ксерксу и, прежде всего, памяти его отца. Полководец был человеком преданным. Только это и могло поддержать его, когда б вино иссякло, а последняя лепешка заплесневела.

Вдалеке на вершине холма появились два всадника-разведчика. Насколько он мог судить, у них не было ни щитов, ни копий. Скорее всего, они наблюдали за прохождением персидских войск, чтобы отчитаться потом перед вождями каких-нибудь Афин, Спарты или другого небольшого государства. Мардоний не стал задерживать на них свое внимание. Если подойдут ближе, можно будет послать с десяток всадников и отогнать. Он вздохнул, снова возвращаясь в думах к тому, что предстояло сделать, прежде чем вернуться домой. Стоило закрыть глаза, и перед мысленным взором возникал цветущий пестрый сад, благоухающий душистыми ароматами. Персия весной! Наяву же его окружал унылый пыльный пейзаж со скрюченными, как старики, оливковыми деревьями.

Ксеркс велел ему подчинить греков, заставить их преклонить колени и признать империю, и Мардоний ринулся преданно выполнять царский приказ. Со временем он осознал, что ему это нравится. Перед ним стояла задача, для решения которой требовались смекалка и опыт. В каком-то смысле это напоминало поднятие тяжестей, и даже больше. Он так долго находился под пристальным взглядом Ксеркса, что почти забыл об очевидном: власть – это не только ответственность, но и возможность.

Ощутив на лице дуновение ветерка, Мардоний испытал душевный покой. Под его началом состояла вся засевшая в Греции армия. Он был свободен: мог потерпеть неудачу и умереть с голоду – да, но также мог одержать победу и знать, что именно он ее единственный творец. Под его началом собрались самые сильные, самые надежные! Для такого боевого коня, как он, бремя, возложенное Ксерксом, было не столь уж тяжело.

Всадники впереди протрубили в рога, возвращая его мысли к насущному. Прищурившись, Мардоний всмотрелся в даль и увидел на западе темно-синюю дымку, а за ней длинную линию – стену поперек знаменитого перешейка. Кисловатый вкус вдруг появился во рту, когда полководец понял, что цветные пятнышки на сером – это спартанцы в красных плащах и они не спускают глаз с его войска. Послав им сквозь зубы проклятие, он сплюнул на землю.

Он не предполагал, что его армия пройдет так близко к перешейку, отделяющему Пелопоннес от остальной Греции. Кажется, Артабаз говорил что-то об этом, но реальность неприятно удивила. Все персидские командиры знали о стене, построенной спартанцами. Мардоний нахмурился, вспомнив, как рассмеялся, впервые услышав о ней. Стена вряд ли помогла бы, ведь персидский флот мог высадиться где угодно на их скалистом побережье. Правда, теперь этот флот лежал на дне Саламинского пролива или колыхался, как плавник, у берегов Эгейского моря. Спартанцы сделали большую глупость, построив стену, но волей судьбы неудачное решение обернулось гениальным ходом. Как тут не поверить в их богов…

Зная, что враг наблюдает, Мардоний пожалел, что не изменил походный строй. По незнакомой местности армия шла колонной, напоминавшей издалека огромную змею, но это выглядело не так устрашающе, как хотелось бы. Тем не менее персам потребовалось несколько часов, чтобы пройти мимо спартанской стены. Пусть смотрят! Вдоль колонны проносились полки всадников, и густая пыль целых полдня висела в воздухе.

Мардоний не заметил на стене никакого движения. Помня о сражении в Фермопильском проходе, он почти ожидал, что ворота вот-вот распахнутся и спартанцы бросятся в атаку.

Он снова сплюнул в пыль, злясь на себя за нахлынувшее облегчение. Будь они прокляты за все, что натворили. Он уже не раз задавался вопросом, сможет ли когда-нибудь встретиться лицом к лицу с этими воинами в красных плащах и не испытать глубокого животного страха.

Мардоний напомнил себе о том, что у спартанцев не более десяти тысяч воинов, – так под клятвой сказали фиванцы. Если следовать примеру Фермопил, Мардоний мог окружить их и сокрушить копьями, стрелами и камнями из пращей. В конце концов, они всего лишь люди. У них фальшивые боги. Когда он повторял себе это, в животе заурчало, словно оттуда донесся предостерегающий голос.

Агариста снова спустилась в порт. Она понимала, что Афины уже не будут прежними, но принять действительность было трудно. Берег был усеян сломанными балками и корабельными остовами, напоминавшими туши китов. Тут и там в обломки тыкались мертвецы, причем некоторые дрожали как живые. Она знала, что их едят рыбы, понемногу откусывая плоть. У нее на глазах одного беднягу вытащили с объеденным почти начисто лицом. Другие пока оставались там, куда их принесло. Настоящая, обычная жизнь не вернулась.

Вместе со своими детьми Агариста стояла на каменном причале. Лошади, на которых они приехали из поместья, конечно, давно исчезли – либо их увели, либо они убежали. Было понятно, что идти домой придется пешком. К Агаристе подскочила молодая женщина из прислуги, следом подошли еще две. Все они принялись извиняться, что оставили ее. Агариста мельком видела их во время недолгого изгнания, и одна из них тоже видела ее. Однако хозяйка не стала их окликать из опасения, что они не подойдут. Но теперь с каждым часом законы и принятые нормы жизни укреплялись с прежней силой. В конце концов, рабам больше некуда было идти, кроме как к своим владельцам. Момент обиды или недовольства, если он и был, миновал.

Сердце подпрыгнуло, когда Агариста заметила в проходящей толпе до боли знакомое лицо. Весь город через порт направлялся домой, к тому, что люди могли найти в Афинах. Вдалеке, как будто ничего не изменилось, высился Акрополь. Если бы не запах дыма и ворочающиеся в прибое тела, день был бы почти обычный.

– Маний! – позвала она.

Ее голос оказался тем самым крючком, что вытаскивает рыбину из косяка. Она испытала невероятное облегчение, когда Маний подошел к ней. На его лице появилось странное выражение неловкости, причину которой быстро смыла накатившая на Агаристу волна воодушевления.

– Я так рада видеть тебя живым!

Маний выглядел усталым, но воспользовался моментом, чтобы похлопать Перикла по плечу.

– Мы потеряли многих… – сказал он и после короткой заминки добавил уважительное слово, обращение человека низкого положения к вышестоящему: – Курия.

По тому, как напряглись его бледные губы, Агариста все поняла и невольно вскинула руку:

– О! Ты свободен, Маний! Клянусь тебе словом моего мужа.

– Если это слово будет соблюдено, – сказал он, глядя мимо нее на людей, сходящих с галер на причалы.

На набережной царила понятная суета, но никакого ликования заметно не было. Стратеги объявили город безопасным и свободным от вражеских воинов, по крайней мере в тот день. Каждая вернувшаяся с Саламина семья просто хотела побыстрее попасть в Афины и посмотреть, что можно спасти, – желательно до того, как в руинах покопаются соседи.

Маний служил гребцом, сражался за Афины – но также и за обещанную свободу. В тот момент Агариста не была уверена, что власть ее мужа действительно простирается так далеко. Вопрос должно было обсудить собрание, после чего оно же могло принять соответствующее решение. Мысли потекли в сторону. А есть ли еще экклесия и совет? Ее дядя Клисфен представить себе не мог, что чужая армия вторгнется в город и сожжет его. Но, как сказал Ксантипп, собрание – это люди, и сейчас эти люди торопливо направлялись из порта в город. Здесь, на набережной, воссоединялись семьи. Тысячи людей спешили вернуться к тому, что знали, подальше от воспоминаний о страхе и отчаянии.

– Маний, ты знаешь слово моего мужа. Ты свободен. Но я чувствовала бы себя в большей безопасности, если бы ты остался со мной, по крайней мере, до тех пор, пока мы не вернемся в поместье или в дом Ксантиппа…

Агариста замолчала, внезапно осознав, что там теперь только пепел и обугленные балки. Она ощутила себя потерянной, и слезы навернулись на глаза. Маний, увидев это, заговорил не сразу, а сначала прикусил в нерешительности губу. Всего один день, как он перестал быть рабом, но эта свобода была добыта тяжелым трудом, и он не собирался сдаваться.

– Свободный человек работает за плату, курия… – произнес он, краснея.

Агариста кивнула и, достав мешочек, выудила из него две серебряные монеты.

– Дневная плата свободного человека, Маний. Этого достаточно?

Он усмехнулся, и теперь уже его глаза заблестели от сильных эмоций.

– Так и есть, курия. Спасибо.

Почти с благоговением он принял деньги – самые первые, которые заработал в своем новом статусе.

Мгновения спустя на его голос поспешили еще несколько заблудших слуг, и вся группа двинулась в путь. Агариста посмотрела на сыновей и дочь. Конечно, все случившееся казалось им большим приключением. Путешествие на палубе галеры, морское сражение, разыгравшееся у них на глазах. Агариста прятала от них пережитый страх. Персидская армия по-прежнему находилась в Греции – это войско было больше, чем могли бы собрать все города. Она скрывала свой ужас. У дочерей и сыновей во время войны разные судьбы. Отчаяние мерцало в душе, как гаснущее пламя костра. Было бы слишком жестоко одержать невероятную победу при Саламине и все равно проиграть. Надежда есть всегда, напомнила себе Агариста. Ксантипп, Фемистокл и Кимон выиграли сражения с огромным имперским флотом.

Она начала напевать старую молитву Афине, которой ее научил Ксантипп, сказав, что они пели при Марафоне и это давало утешение.

Агариста удивленно подняла взгляд, услышав, что ее поддержали в толпе, возвращающейся в город. Все больше и больше людей присоединялись к пению. Они знали слова, потому что были афинянами. Агариста почувствовала, как воспрянуло сердце, когда в хор вплелись голоса Перикла, Елены и Арифрона. Мелодия не была веселой, но наполняла душу радостью.

Они вошли в Афины с пением, но вид сожженных улиц и развалин заглушил гимн, рассыпавшийся шокированным ропотом. Проходя мимо разбитых камней, которые были стенами и воротами, многие плакали и даже громко кричали от горя. Большинство вернувшихся не могли поверить своим глазам. Последние дни мужчины провели в аду трюмов или на палубе, и в том мире были только они и те, кто противостоял им. Семьи терпеливо ждали на песчаном берегу.

Теперь реальность ударила в самое сердце, за каждым поворотом открывались новые разрушения. Все было покрыто пеплом, и вскоре люди, первыми проходившие через ворота, почернели от предметов, к которым прикасались или которые поднимали. Чем дальше, тем чаще Агариста и ее семья видели горожан, добравшихся до развалин своих домов. Люди уже искали среди руин целые плитки и то, что еще можно было спасти, хотя по испачканным сажей лицам текли слезы. Однако, к ее удивлению, между обугленными балками как ни в чем не бывало носились со смехом дети. Эта картина вызывала невольную улыбку.

Персы поглумились основательно. Все, что можно, было предано огню или сброшено на землю веревками и крюками. Остались только сами улицы, хотя сточные канавы запеклись от бушевавших пожаров. Запах города изменился, его заглушал древесный уголь с перечным привкусом разогретых и потрескавшихся камней.

Агариста еще раз порадовалась присутствию Мания, когда они наткнулись на шумную группу спорящих парней. Но она знала, что порядок будет восстановлен. Ее муж организует горожан и заставит работать до изнеможения. Ксантипп умел применять силу и подчинять людей своей воле. В этом был его талант, и поэтому Фемистокл вернул его домой.

Городской дом ее мужа, как и ожидалось, был сожжен. Сама не зная почему, Агариста надеялась на нечто большее, чем несколько обугленных балок и сломанная колонна. Дверь еще висела, но превратилась в блестящую черную пластину, которая сломалась под давлением руки.

– Нам понадобятся бревна и инструменты, – сказала она. – Не думаю, что железо могло сгореть. Маний, как по-твоему, дорога безопасна? Мы могли бы вырубить деревья в нашем саду, если они еще стоят. Конечно, не все сгорело. Нам нужно столько людей, сколько ты сможешь найти. Сумеешь собрать?

– Думаю, да, – ответил Маний.

Он был рабом в ее доме более тридцати лет, служил ее отцу и дяде. И хотя волосы на предплечьях и груди поседели, он был выносливым и сильным и теперь, когда перед ним поставили цель, испытывал душевное облегчение. Свобода осталась в нем как твердое семя, он чувствовал ее. Агариста уверенно раздавала указания, и Маний понял, что среди всех странностей нового мира его положение еще больше окрепло.

– Мы все восстановим, – сказала она. – Отведи Арифрона в поместье. Перикл будет охранять меня, пока ты не вернешься. Мы с Еленой поработаем здесь и соберем все, что может пригодиться. Думаю, сейчас самое подходящее время для покупки соседних участков, если мы сделаем владельцам хорошее предложение.

Маний даже заморгал, услышав это. Как и все остальные, Агариста смотрела вокруг, но каким-то образом видела будущее. Он кивнул, на мгновение задумавшись над тем, где она найдет серебро даже для платы рабочим, когда все Афины хотят того же. Но в глубине души он твердо знал, что она это сделает. Она или ее муж. Для некоторых семей, бродящих по руинам, что когда-то были их домом, разрушенные стены и сожженные улицы стали бы концом света. Однако они были афинянами, и, глядя на Агаристу, Маний видел, что это значит. Мир ничего им не должен, но это не важно. Они все восстановят – даже лучше и краше, чем прежде.

Часть вторая

Но судьбы, как я мню, не избег ни один земнородный

Муж, ни отважный, ни робкий, как скоро на свет он родится.

Гомер. Илиада

(Перевод Н. Гнедича)

Глава 11

Был полдень, но солнце стояло низко. Афины звенели от звуков молотков и пил, музыка возрождения и жизни снова хлынула в город. Не прошло и трех недель, с тех пор как последний персидский воин отправился на север, а город уже очнулся от потрясения и сбросил мертвящее спокойствие погребального костра.

С высоты холма Пникс Фемистокл видел целые улицы, возникающие у него на глазах. Удивительно, чего могут достичь люди, нацеленные на выполнение одной-единственной задачи. В первую очередь были восстановлены печи в гончарном районе Афин. Многие из них остались после пожара нетронутыми, другие были просто обрушены. Глазурованные кирпичи собирали по одному, из них складывали печь. Совсем скоро снова заиграл созидающий огонь, и дело пошло быстрее.

Гончары работали день и ночь, стремясь выдать как можно больше черепичной плитки до начала зимних дождей. На свежих стенах и балках возводили новые крыши. Плотники знали, что использование непросушенного дерева приведет к искривлениям и перекосам, но эту проблему переносили на следующий месяц. Едва надев топоры и пилы на новые рукоятки, люди отправлялись в горы рубить ели, тополя, дубы – в общем, все, что могли найти. Запах живицы и опилок смешивался с кислой угольной вонью – и это был запах трудолюбия и надежды.

Как обычно, афиняне собирались на Пниксе – узнать последние новости, услышать доклады. В новых, чрезвычайных условиях такие собрания стали ежедневным ритуалом. Удивительно, но Фемистоклу нравилось подниматься каждый полдень на холм, сидеть и слушать, не привлекая к себе внимания, как портовые торговцы или начальник рудника из Лавриона просят еще людей. Проблема последнего представлялась, пожалуй, самой важной. Люди были, материалы для восстановления города тоже, а чего не хватало, так это серебра, чтобы заплатить работникам, и еды, которую они могли бы купить.

От Фемистокла не ускользнуло, что Ксантипп освободил тысячи рабов. Возможно, данная им клятва помогла выиграть битву. Фемистокл не мог судить о вкладе каждого, большом и малом. Он также не мог оспаривать полномочия Ксантиппа, чтобы выступать с какими-либо предложениями. В тот момент, в разгар эвакуации, Ксантипп был и собранием, и тираном – разве что без титула. Если бы, скажем, городу угрожала чума или страшный шторм, Фемистокл мог бы подумать о созыве экстренного собрания для обсуждения решений Ксантиппа. Но сейчас они находились в состоянии войны, и казалось маловероятным, что десять тысяч рабов вернутся к прежним владельцам покорно и без борьбы, которую никто не мог выиграть. Фемистокл нахмурился, сжимая двумя пальцами переносицу. Именно потому, что Ксантипп умел принимать решения под давлением, Фемистокл и вызвал его из изгнания, вернул домой. Расчет оправдался.

На прошлой неделе афинский флот вышел в море с приказом эскадрам привезти зерно или какой-либо скот. Персы разграбили город, однако пропустили несколько складов. Фемистокл поставил охрану к подвалу, заполненному мешками с пшеницей. Хлеб из этой муки получался темно-коричневым и с горьковатым привкусом, но людей нужно было чем-то кормить.

Мало кто задумывался прежде о проблемах с застройкой самого города. Афины росли столетиями, улица за улицей. Когда в каком-то квартале возникала потребность в обуви, сапожник открывал маленькую лавку. Конечно, начать с пустого места было так же нелегко, как остановить катящийся вниз по склону камень.

Вспомнив что-то, Фемистокл посмотрел туда, где ждал своей очереди выступить Аристид. Не так давно он привел гоплитов поддерживать порядок в Афинах. Фемистокл подозревал, что ничего другого Аристиду не оставалось, поскольку персы ушли и наступила зима. Жители города отчаянно нуждались в помощи, и те, кто взял в руки щит и копье, хотели вернуться к семьям. И вот теперь Аристид был на собрании.

Публика замолчала, а Фемистокл заставил себя улыбнуться чуть шире. Аристида никогда особо не любили, но, безусловно, уважали. Устроить первое изгнание было делом действительно трудным. Больше такой трюк не сработал бы. А значит, какое-то время его придется терпеть.

– Голос здесь! – крикнул кто-то возле Аристида.

Эпистат сделал приглашающий жест и отступил, почтительно предлагая место недавнему изгнаннику. Фемистокл напомнил себе, что Аристид не участвовал в морской победе при Саламине, а значит, смотреть на него с таким благоговением у собрания не было ровным счетом никаких причин.

– Благодарю, – сказал Аристид.

На холм он пришел без доспехов, выбрав самый обычный хитон, потрепанное старье, выглядевшее так, будто вполне могло служить ему и до изгнания. Аристид заговорил, и Фемистокл обратил взгляд вверх – то ли к небу, то ли к Акрополю.

– Я не могу сообщить вам о каком-либо успехе в переговорах со спартанцами. Их регент знает о клятве отца, но, похоже, не чувствует, что как-то особенно связан этим. Они полагают, что люди Спарты и Коринфа находятся в безопасности, за той крепостной стеной, которую построили на перешейке. Они ведут себя так, словно персидские армии не их забота. Я пока не нашел способа поколебать эту неуместную уверенность.

– Но весной-то они выйдут? – крикнул кто-то.

Аристид помолчал, прижав к верхней губе подушечки пальцев.

– Не могу сказать.

Он подождал, пока нарастающий гул гнева прокатится и смолкнет. Потные и грязные, люди трудились с самого утра, и их уже ждал обед. Сюда они приходили, потому что чрезвычайно нуждались в новостях.

Аристид окинул глазами толпу. Его взгляд задержался на Кимоне, стоявшем с друзьями, как группка молодых волков, и мимолетно, словно отмечая факт присутствия, коснулся Фемистокла.

– Спарта сделает то, что лучше для Спарты, – продолжил он. – Наша задача – убедиться, что это также лучше для нас. Они нужны нам, поймите. Без десяти тысяч спартанцев мы не сможем выстоять против персидского войска. Я видел это войско в походе и могу сказать, что в мире нет другой такой армии. Не думаю, что когда-либо была. Это армия из сорока племен и народов. Ее сила настолько огромна, что только все вместе, сообща, мы сможем отправить ее восвояси. Не думайте, что я преувеличиваю. Даже если Спарта решится и мы выйдем на поле битвы, домой вернутся не многие… Это будет травинка на ветру. У них есть конница, вооруженная копьями и луками, их лучники – большие мастера, у них полки и полки пехоты. Я стоял на Марафоне! Я видел, как хорошо подготовленные афинские гоплиты побеждают противника, превосходящего их вдвое или трое, – за счет дисциплины строя, надежного щита и умелого действия копьем. Но спартанцы могут выставить в четыре-пять раз большее войско. Я наблюдаю за ними на севере, и у нас там есть быстрые эстафеты между холмами. Если они тронутся, мы узнаем. И я верю, что мы одержим победу – Афина с нами, – но это будет нелегко. Весной среди победных кличей будут слышны и звуки скорби.

Толпа молчала, и только налетевший ветерок дергал полы одежд. Фемистокл повернулся на донесшийся с холма шум. По последним ступенькам на Пникс поднимался Ксантипп, и люди расступались перед ним. Кто-то похлопал его по спине, когда он проходил мимо.

Фемистокл кивнул, уже почувствовав кисловатый привкус во рту, который, как он знал, был мелочностью и тщеславием. Неужели мир так мал, что приходится завидовать другому человеку, получившему признание толпы? Или просто они превозносили Ксантиппа больше, чем того, кто спас всех на самом деле?

– Уступаю, – сказал Аристид и сделал шаг в сторону.

Эпистат поманил Ксантиппа и склонил перед ним голову. Взойдя на возвышение, стратег стоял как утес над людским морем. Фемистокл понял, что хмурится, и постарался принять добродушный вид.

– Спасибо, что слушаете меня, – улыбнулся Ксантипп.

Фемистокл невольно отметил, какой он загорелый и подтянутый, и этот факт подействовал раздражающе.

– Я подтверждаю возвращение еще трех кораблей с грузом зерна и вяленых окороков. Рыбаки сообщают о таких больших косяках, что сети могут не выдержать и порваться. Это только начало, но я ручаюсь за поставки еще на неделю. При соблюдении дисциплины и сдержанности еды хватит на всех. Будьте уверены, мы продолжим ловить рыбу и искать продовольствие. Голодать никто не будет.

Толпа обрадованно загудела, обнаружив большее беспокойство, чем сознавала сама.

Ксантипп поднял руку и добавил:

– Если вы хотите воздать кому-то честь, то это должен быть Аристид, который организовал рыбацкие экипажи и, что более важно, справедливо распределил улов.

Аристид получил свою долю одобрения, хотя и не столь шумную. В первые дни в городе произошли грабежи. На рыбаков нападали и шесть человек зарезали. Аристид эффективно восстановил порядок жесткой рукой и поставил гоплитов наблюдать за процессом на всех стадиях. Это было для них в новинку, но они быстро научились.

– А как насчет персов? – раздалось из толпы.

Ксантипп мог бы не отвечать, но вопрос поддержали и другие голоса, которые звучали все громче, пока он колебался. Стратег был не из тех, кто способен подолгу разглагольствовать перед публикой. Он не умел поднять настроение или рассмешить, что легко удалось бы Фемистоклу.

Шум не утихал. Конечно, люди волнуются, подумал Ксантипп. Однажды им уже пришлось бежать. Персидская армия все еще находилась в Греции и могла в любой момент появиться из-за холмов. Те же вопросы задавали ему дети и жена, о том же спрашивал Эпикл и многие другие. Груз неведения давил на всех. Интересно, что, по их мнению, он может добавить? Фемистокл говорил, что в такие моменты публике просто нужно видеть уверенность, что мужчины не так уж сильно отличаются от детей, по крайней мере, когда боятся.

Ксантипп выдохнул и кивнул, глядя поверх голов собравшихся. Они были напуганы. Да и как не быть?

– Персы стали лагерем в Фессалии. Выставили охрану, вырубили деревья на дрова, окружили себя земляными и каменными насыпями. Наши разведчики говорят, что все это выглядит… основательно. Полагаю, они устроились на зиму.

Кто-то еще начал кричать, и Ксантипп перебил его ответом:

– Если они все же придут раньше, ограбив Фессалию и поживившись за счет ее садов и стад, либо мы встретим их в поле вместе с нашими союзниками, либо, если Спарта откажется прийти, нам, возможно, придется оставить Афины во второй раз. – Он снова повысил голос, перекрывая тревожный гул, в котором смешались страх и гнев. – С расчетом на это… С расчетом на это я подготовил места высадки на Саламине с запасами еды и воды. Однажды мы сделали все, что могли, без предупреждения. В следующий раз, если нам снова придется бежать, мы сделаем лучше. Я молюсь, чтобы этого не случилось, но вы сами обвинили бы меня в непредусмотрительности, если бы я не учел все возможности.

Он поджал губы, глядя на собравшихся сердито, как будто они оскорбили его.

Фемистокл откашлялся. Он ждал своего момента, и этот момент настал.

Ксантипп оглянулся, и на его лице отразилось облегчение.

– Уступаю, – сказал он.

Имя Фемистокла пролетело шелестом ветерка. Послышались крики одобрения. Они прозвучали не так оглушительно, как хотелось бы Фемистоклу, но все-таки громко.

Поднявшись по ступенькам, он встал рядом с Ксантиппом и Аристидом, чувствуя, как меняется настроение, как разгоняется сердце. Так случалось всегда, когда приходилось выступать перед толпой. Нравилось ему это, или он любил их – трудно сказать, какой вариант был вернее в тот момент.

– Не все сразу, народ. Шаг за шагом мы идем по пути, что лежит перед нами. Снова поднимаются храмы на Акрополе, и дома вырастают из-под земли! Дети смеются и играют в пепле, черные, как волки или эфиопы. Я вижу дух Афины в них – и в нас, когда мы собираемся здесь. Еда? Она поступает и распределяется справедливо, чтобы досталось каждому. Убежище? Мы спим под крышей соседей, или они под нашей. Мы – Афины! Когда я сказал Эврибиаду из Спарты, что мы не бросим вас, что для спасения города можно использовать флот, он так разозлился, что вызвал меня на поединок с мечом и щитом. Так что, когда война закончится, мне предстоит встретиться с ним на поле боя, чтобы показать афинскую хитрость. – Фемистокл усмехнулся. – Интересно, надо ли мне молиться, чтобы он умер первым? Спартанец – грозный противник.

Смех прокатился по толпе; люди, слышавшие его слова, повторяли их тем, кто стоял дальше.

– Мы с вами узнали о персидском войске от Аристида и Ксантиппа. Не думаю, что они выступят до весны, но если все же выступят, мы их встретим.

В передних рядах закивали и глаза заблестели. Фемистокл решил не упоминать еще раз о второй сдаче города. Думать об этом было слишком больно.

– Слабое место в нашем плане – это Спарта. Не могу сказать, что понимаю их, тем более когда персидская армия стоит лагерем в Греции. Да, они построили свою стену, но она ограничивает не только воинов Спарты. Коринф, города в Аркадии – они все за стеной. Я спрашиваю себя: может быть, они выйдут, когда увидят других в походном марше? Я сам принимал их клятву! Они пообещали, что встанут на нашу сторону, если придут персы. Возможно, сейчас время напомнить об этом нашим союзникам.

Толпа одобрительно зарычала, и Фемистокл кивнул.

– Надо послать человека постарше – кого-то, к кому они отнесутся с уважением.

В толпе выкрикнули его имя, но он выразил несогласие:

– Только не я, не сегодня. Мне нужно проследить за возобновлением работы рудников в Лаврионе, чтобы серебро, в котором мы так нуждаемся, снова текло через этот город. Нет, я предлагаю поручить это Ксантиппу. Он человек здравомыслящий. Какое-то время жил в Коринфе, и там его знают.

Люди зашумели, и Фемистокл вполголоса добавил:

– И некоторые говорят, что он все равно больше спартанец, чем афинянин.

По напряженному выражению лица Ксантиппа он понял, что слова достигли цели. Этот план они не обсуждали. Некоторых приходится иногда подталкивать.

– С разрешения собрания я хотел бы пойти с ним, – прозвучал голос слева.

Фемистокл обернулся и увидел стоящего с поднятой рукой Кимона. Он пожал плечами и взглянул на Ксантиппа – как тот отнесется к неожиданному предложению. Вид у Ксантиппа, как и следовало ожидать, был настороженный, ведь Кимон винил его в смерти своего отца.

– Он прекрасный молодой человек, – произнес Аристид.

Его одобрения оказалось достаточно, чтобы Ксантипп кивнул, отбросив свои тревоги.

– Для меня это будет честью, – сказал он и повернулся к Фемистоклу. – Почему бы просто не спросить меня? Почему ты всегда должен ставить нас, как глиняных воинов, в один ряд?

– Спросить тебя? Не смешно? – ответил Фемистокл и повернулся к эпистату. – Почему бы не объявить голосование? Хотя я думаю, что разногласий не будет. Мои друзья едут в Спарту!

Погода испортилась. Один пасмурный день сменялся другим, и земля промокла от дождей. Хмурое небо, тусклое время – ничего общего с персидским зноем. Вытянув руки над черной железной жаровней, Мардоний дрожал от холода. На его счастье, оливковое дерево горело хорошо и давало большой жар.

Одной из причин обустройства лагеря было желание защитить людей от пронизывающих ветров, завывавших над равнинами Фессалии. Зимой никто не воюет. Даже если не брать во внимание трудности с поставками продовольствия, зима для мужчины то самое время, чтобы вернуться домой, зачать детей, выспаться и залечить раны. В холодные месяцы кровь густеет и течет медленно, как у залегающих в спячку медведей или грызунов-соней. Летом и осенью мужчины работают, ухаживают за садом и землей. Весной, когда кровь бурлит, отправляются на войну.

Мардоний зевнул, расправляя затекшие члены. В этот день весна казалась далекой.

От невеселых мыслей его отвлекли стук копыт и звон железа. Всадники. В лагере всегда было шумно, как в настоящем городе среди пустыни, построенном из камней и бревен. Тем не менее Мардоний услышал их в надежде, что это те самые люди, которых он призвал от имени царя. Их ждали уже несколько недель.

Прибывшие вынужденно пригнулись, проезжая через низкие лагерные ворота. Их было трое – все не персы, одеты в меха и плотные накидки и, несмотря на холод, с голыми ногами, один – явный лидер. Мардоний удовлетворенно кивнул. Лошадьми они управляли, используя пятки и поводья. А вот лошади определенно были персидских кровей – великолепные животные, более сильные и высокие, чем фессалийские скакуны.

«Греки не понимают силы конницы», – кисло подумал Мардоний.

Только злой рок увел конницу с поля битвы при Марафоне, а иначе они бы быстро поняли важность этого рода войск. Он все еще надеялся преподать грекам урок, прежде чем армия отправится домой, однако сказал сыновьям, что идеальная война означает победу без горы трупов. Не то чтобы он возражал против иного варианта.

Мардоний почти чувствовал, как напряглись «бессмертные» при виде незнакомцев. Он подавил вздох. Младшие сыновья всегда слишком усердны. Такова их природа. В том числе и поэтому он скупился на похвалы даже тогда, когда его младший действительно проявлял себя с лучшей стороны.

Македонцы спешились, а «бессмертные» уже выстроились, образовав чашу, в центре которой находился Мардоний. Решение он принял быстро, пусть и не знал гостей хорошо. Они вели себя как друзья и не только позволили персидской армии пройти по их земле, но и откликнулись на его личный призыв. Мардоний, как представитель императорского трона, вправе был потребовать надлежащего выражения почтения – чтобы они распростерлись перед ним, уткнувшись лицом в пыль. Но его греческие союзники, казалось, всегда возмущались тем, что их заставляют выказывать уважение таким оскорбительным для них образом. Ему нужно было, чтобы они работали на него, по крайней мере их предводитель.

Повинуясь внезапному порыву, Мардоний протянул македонцу руку, как равному. В следующий момент его пальцы словно оказались в тисках. Македонский царь был высоким и темноглазым, с пружинистой походкой, и в каждом его движении сквозила угроза. Хотя дорога от его столицы до Фессалии заняла три или четыре дня, он сиял здоровьем. Густые светлые волосы напоминали львиную гриву.

– Добро пожаловать в мой лагерь, – сказал Мардоний. – Вам приготовили еду и помещение, чтобы вы могли отдохнуть и умыться. Благодарю тебя, владетель, за то, что откликнулся на мой призыв.

– Я дал слово, – ответил гость. – И я друг Персии. – Он вдруг улыбнулся. – Рад наконец познакомиться с тобой, Мардоний. Ты был в походе, когда я приветствовал твоего царя, открывая свои земли для вашей армии.

Мардоний заметил, что накидка царя скреплена массивной застежкой в форме львиной головы, и усмехнулся. Золото было призвано засвидетельствовать богатство и власть македонца, но при персидском дворе такая безделушка могла бы украшать плечо слуги или воспитателя ребенка. Здесь же она отмечала Александра, царя Македонии.

– Это честь для меня, – сказал Мардоний. – Пойдем, покажу, где ты будешь спать сегодня ночью. Там есть рабы и чистые одежды, все, что нужно. Надеюсь, ты и твои люди преломите со мной хлеб.

На этом разговор бы и закончился до завершения ритуала приветствия тем же вечером. Однако Мардоний заметил, что македонцы начали хмуро переглядываться и на их лицах все явственнее проступало недоверие и подозрительность. Они, конечно, увидели и оценили силу персов и их оружия – в размерах и крепости лагеря, в добротных палатках и протянувшихся вдаль тропинках. Но это не означало, что они поняли персидское гостеприимство. Мардоний помолился про себя. В конце концов, даже самый знатный македонец разве что чуточку важнее пастуха с дворцом.

– Владетель, – обратился он к Александру, – я пригласил тебя сюда… попросить о любезности, которую ты можешь оказать мне и через меня Ксерксу, царю царей. Афиняне считают всех моих греческих союзников предателями, которых следует убивать на месте. Однако Македония – это совсем другое дело. Полагаю, они прислушаются к тебе – и у меня есть слова, которые я хочу донести до них.

Глава 12

Пусть Фемистокл порой и досаждал упрямством, спорить с ним в данном случае Ксантипп не стал. Возможно, вместо него в Спарту мог бы отправиться Аристид, а других вариантов, пожалуй, и не было. Действительно, не посылать же самого Фемистокла, особенно после его ссоры со спартанским навархом.

Прежде чем вступать в переговоры со Спартой, следовало все тщательно продумать и предусмотреть. Ни богатство, ни атрибуты власти не интересовали спартанцев. Более того, они зачастую относились к такого рода знакам с презрением, полагая, что излишества способствуют изнеженности и ведут к упадку.

В поездку Ксантипп и Кимон отправились всего лишь с двумя слугами, Реласом и Онисимом. Обоим было чуть за тридцать, и оба участвовали в сражении у Саламина. Все четверо имели при себе мечи, а у Реласа висел за спиной изрядно потертый чехол с луком. Вместе они составляли грозную группу, способную отпугнуть воров или бродяг. По крайней мере, Ксантипп на это надеялся. Впрочем, если верить слухам, в тот год на дорогах было тихо. Маневры сухопутных армий отвадили преступников, живших грабежами и убийствами путешественников, и заставили их держаться подальше от дорог. Ксантипп полагал, что они, скорее всего, вернутся, когда голод одолеет страх.

Никаких признаков того, что кто-то наблюдает за ними с того момента, как они оставили за спиной разрушенные стены Афин, посольская группа не заметила. Местность, через которую они проезжали, выглядела пустынной. Целые поселения – десятки домов – обезлюдели и несли печать заброшенности. Некоторые не дождались мужчин с войны в проливе, другие, очевидно, погибли от рук персидских всадников. Думать об этом было тяжело.

По дороге на северо-запад Ксантипп ненадолго остановился в своем поместье. Оно было сожжено и варварски разграблено. Убили даже лошадей. Ксантипп нашел сваленные в кучу черепа и копыта, а во дворе кое-где белели сухожилия.

Кони, которых выделило для посольства собрание, оказались пугливыми и шарахались от каждой тени. Кимон проклинал кобылу, на которой ехал, и то и дело натягивал поводья так крепко, что лошадь начинала гарцевать и вставать на дыбы. Молодой человек, возможно, и олицетворял будущее Афин, но наездником был никудышным.

– Отпусти немного поводья! – крикнул Ксантипп. – Она сопротивляется, потому что ей жмет язык.

Кимон бросил на него сердитый взгляд, но совсем скоро животное действительно успокоилось.

Ксантиппу не то чтобы не нравилось общество этого героя Саламина, просто совсем не радовала мысль о том, что предстоит провести с Кимоном несколько дней. Десять лет назад его отец Мильтиад командовал войсками в битве при Марафоне, где греки одержали жизненно важную победу над персами. Присутствие Кимона послужит напоминанием Спарте об афинской мощи. По крайней мере, так предполагал Ксантипп. Он подозревал, что все это устроил Фемистокл, следуя какому-то личному хитроумному замыслу. Этот человек определенно вознамерился заставить их всех плясать под его дудку.

День клонился к вечеру, и Ксантипп знал, что нужно поискать хорошее укрытие, чтобы стреножить лошадей, поесть и поспать. Нет такой причины, чтобы можно было позволить себе потерять бдительность в дороге.

– Хочешь первым встать на стражу? – спросил он Кимона.

Молодой человек задумался и ответил:

– Я почти не сплю. Только за надежной стеной. А здесь… сомневаюсь, что вообще смогу спокойно лечь, так что не важно. Мне все равно не уснуть…

– Тогда заступай первым, – сказал Ксантипп, старательно скрывая раздражение. – Я могу спать где угодно. Разобьем лагерь, но без костра. У меня в мешке есть немного мяса и хлеба, чтобы продержаться. До спартанской стены мы должны добраться завтра к полудню. Там нас покормят.

Такая перспектива никого не обрадовала. Ксантипп заметил, что молодой человек облизывает губы, и покачал головой. До него доходили слухи, что Кимон пьет за троих, но без особых последствий. И хотя Ксантипп задавался вопросом, насколько сильно это повлияло на парня, вообще-то, ему было все равно.

Настроение улучшилось, когда они поднялись на вершину холма и увидели внизу неглубокую долину, по дну которой бежала речушка. Делянки окружали крошечный домик со сломанным в нескольких местах забором, что не сулило ничего хорошего. Ксантипп поморщился. Персидские разведчики прошли здесь, забрав все, что смогли. В такие времена законы не действуют. Одни являют благородный дух, другие оказываются хуже волков.

Пока Релас и Онисим проверяли, нет ли засады, Ксантипп и Кимон натянули поводья и спешились. Ксантипп молча махнул рукой, обнажая меч. К его неудовольствию, Кимон оставил свой в ножнах и, оглядываясь по сторонам, просто пожал плечами.

Они стояли во дворе небольшого семейного хозяйства, пытавшегося выжить на бедной, иссохшей земле. Приоткрытая дверь висела на одной кожаной петле. Едва шагнув под притолоку, Ксантипп понял по запаху все, что нужно было знать.

За порогом, рядом с дверью, лежали три изуродованных тела. Здесь не было ни надстройки, ни второй комнаты, только простой очаг и занавеска, за которой, должно быть, в счастливые времена спали отец и мать. Повсюду ползали мухи, и запах стоял такой густой, что казалось, прилипал к коже. Все это напомнило Ксантиппу поле битвы и вызвало полузабытое детское воспоминание, связанное с одним случаем, когда он обнаружил под сараем гниющего барсука. С тех пор тошнотворный запах ассоциировался у него со смертью.

– Живых нет! – крикнул Ксантипп остальным.

Он подумал, не следует ли похоронить останки, и тут же пожалел, что ему пришла в голову эта мысль. С другой стороны, это были его соотечественники. Он выругался себе под нос и, обернувшись, увидел, что Кимон уставился на скребущуюся во дворе одинокую курицу. Судьба молодой семьи совершенно не волновала парня, но курица полностью завладела его вниманием. Тот, кто убил людей, пропустил эту птаху.

Ксантипп замер, когда Кимон медленно протянул руку. Один из двух гоплитов, здоровенный верзила, назвавшийся Реласом из Гиппотонтиса, обладатель окладистой черной бороды, от которого пахло оливковым маслом и кислым вином, с величайшей осторожностью снял лук и протянул Кимону. Ксантипп только дышал и ждал. Солнце стояло низко над горизонтом, и в воздухе уже ощущался холодок. Чтобы выкопать даже неглубокую могилу, понадобилось бы время. Но зато, если захоронить тела, воздух станет чище и можно будет переночевать в доме. В противном случае остается завернуться в одеяло и лечь под звездами. Небо было ясным, и не предвиделся дождь.

Уверенно и четко Кимон наложил стрелу и плавно натянул тетиву. Ксантипп отметил силу в его руках. Достойный сын своего отца. В наступившей тишине курица царапала что-то и клевала, деловито кудахча. Словно почувствовав опасность, она вытянула шею и посмотрела сначала в одну, потом в другую сторону. Стрела попала ей прямо в грудь. Кимон с воплем кинулся к птице и бросил ее товарищу – ощипать и выпотрошить. Ксантипп заставил себя улыбнуться, хотя чувствовал только раздражение. Мир в руинах, дом сгорел дотла, а он играет в игры и политику.

– Как я уже говорил, Кимон, у меня в мешке есть немного мяса и хлеба. А сейчас я собираюсь похоронить эту семью, – сказал Ксантипп и повернулся к Реласу, который уже выдергивал у птицы перья. – Ты. И ты, Онисим. Помогите мне выкопать могилы.

Услышав это, Релас посмотрел на Кимона, но тот лишь молча кивнул. Наполовину ощипанную птицу оставили возле лошадей. Онисим, чувствуя неодобрение Ксантиппа и пряча голову, отправился искать лопаты. Кимон нахмурился и, воспользовавшись моментом, заглянул в дом. От увиденного все посторонние мысли исчезли, осталось только тяжелое чувство долга, и он взял протянутую ему лопату.

Работали усердно и споро, и еще до того, как солнце скрылось за горизонтом, во дворе темнели три неглубокие могилы. Прежде чем покрыть лица мертвых, Ксантипп вложил монеты в рот мужу, жене и маленькой дочери. Ничего больше он сделать для них не мог, помолился и сказал, что сожалеет о том, что с ними обошлись так жестоко. Крови в доме было много, и когда взошла луна, он понял, что не хочет оставаться на ночь под крышей.

Уснуть Ксантипп не смог: лежал, глядя на звезды. Кимон стоял на страже первым, от него пахло вином, и глаза у него были страшные.

В нормальные времена, до прихода персов, послы Македонии остановились бы у одних из больших ворот Афин, ожидая разрешения на въезд в город. Теперь же вся защитная стена лежала в руинах. Персидская армия размолотила камни в щебень. Для пришедших на собрание это было все равно что стоять голыми в боевом строю, без плаща, щита и копья.

Царь Македонии и его спутники остановились там, где проходила раньше граница великого города. Александр видел вдалеке разбитые камни по обе стороны дороги, обугленные остатки ворот, лежащие у рухнувшей башни. Дальше стояли дома, уцелевшие после великого пожара, некоторые с новыми крышами. А еще дальше над городом возвышались другие божественные камни – Акрополь, Ареопаг, Пникс и иные холмы, образовавшие сцену для Афин. Все было обнажено, драгоценная мантия сорвана.

Там, где еще недавно высилась стена и пролегала главная дорога на северо-запад, стояли гоплиты, люди из бронзы и плоти, со щитами и копьями, готовые дать отпор любому захватчику. Говорили, что Спарта не нуждается в стенах. Афиняне их потерю ощущали остро.

Навстречу всадникам направился Аристид – в хламиде и сандалиях, с обнаженным плечом. Один свиток он нес под мышкой, другой держал в руке. При его приближении македонские всадники спешились. Оружия у него не было, и все же гоплиты отнеслись к нему почтительно. Всадники обменялись настороженными взглядами. Афиняне, как всем известно, народ чудной.

– Вы к нам не в самое подходящее время, – сообщил Аристид. – Ищете работу? Нам нужны каменщики и плотники… – Он сверился со свитком, который держал в руке. – И… гончары, да. Если вы умеете что-то из этого, я могу найти вам место. Если нет, то лишние рты нам не нужны, по крайней мере до весны. Очень жаль.

Его взгляд на мгновение задержался на самом темном из троих, мужчине с аккуратной бородкой из завитых промасленных колечек и золотыми кольцами на пальцах. Аристид ждал, подняв брови, и, очевидно, собираясь отвернуться.

Терпение иссякло у самого высокого, и он осторожно постучал двумя пальцами по тяжелой застежке в виде льва на своем плаще, привлекая к ней внимание Аристида.

– Я царь Македонии, союзник великого царя Персии, личный посланник Мардония, командующего всеми персидскими войсками на суше и на море. Я пришел выступить перед вашим собранием, для чего предлагаю установить перемирие.

– Ты тоже умеешь лепить горшки? – спросил Аристид. – Они так сильно нужны нам сейчас. Все разбиты, сам видишь. У нас есть работающие печи, но без дополнительных тысяч горшков нам негде хранить масло, зерно или вино.

Александр недоуменно моргнул:

– Ты… издеваешься надо мной, афинянин? – И потянулся к рукояти меча.

В ответ Аристид улыбнулся и вскинул руку. За его спиной сорок гоплитов подняли копья и щиты, готовые пойти в атаку.

Царь Македонии убрал ладонь с навершия меча. Противники оценивающе посмотрели друг на друга.

– Человек, который говорит как раб персов, обойдется без моих издевательств, – сказал Аристид. – Он сам издевается над собой. Пойдем, я отведу тебя на собрание. Уже почти полдень. Но ваши лошади должны остаться здесь. Они нужны нам, чтобы таскать щебень и балки.

– Моя лошадь обучена для войны, она не какое-то вьючное животное! – возмутился Александр, повышая голос.

– Тем не менее они нам нужны, – пожал плечами Аристид. – Твои персидские друзья убили всех мулов и ослов. Убили и съели. Мы не будем мучить ваших лошадей, разве что наденем упряжь и заставим поработать. Если вы о них беспокоитесь, поспешите на собрание!

Не дожидаясь согласия македонцев, Аристид махнул рукой через плечо. Шестеро гоплитов, сердитые и готовые растерзать чужаков на месте, подошли ближе. Македонцы сжали кулаки, но поделать ничего не могли. Коней у них забрали, отчего статус посланников несколько понизился.

– И как тебя зовут? – спросил Аристид, ведя чужаков по улицам разрушенного города.

– Я уже говорил: Александр, царь Македонии.

– Друг персов, – добавил Аристид.

– Союзник великого царя, – поправил Александр сквозь зубы, бросив взгляд на одного из своих спутников, что не осталось незамеченным; он понимал, что каждое его слово может быть передано персам.

Внезапно Аристид поднял руку, и все остановились. Прямо перед ними везли на подводах завернутые и сложенные, как бревна, тела. Он опустил голову и помолился, беззвучно шевеля губами. Казалось, прошла вечность, прежде чем последняя повозка, устало поскрипывая, прокатилась мимо.

Аристид как будто осунулся и постарел за время этой тягостной паузы.

– Море приносит их каждый день. Всех нужно собрать и похоронить, пока не распространилась зараза. Большинство из них никем не востребованы, безымянны, не известны никому, кроме богов. Вам надо перед отъездом спуститься к пристаням и увидеть, как вдовы и дети проверяют лица тех, кто там лежит. Такого вы не увидите больше нигде. Они хотят посмотреть на своих мужей и отцов даже после смерти. Разве не странно? Хотя тела так изуродованы, что их и собственные матери не узнают.

Шедший позади царь Александр сердито посмотрел на грека. Повсюду он видел разрушения, следы пожара и деяний людей. Он понимал горечь того, кто вел его к холму Пникс. Идя по руинам некогда гордого и славного города, союзник персидского царя уже не выглядел тем бахвалом, которым был совсем недавно.

Он посмотрел на холм, туда, где собирались афиняне. Проходя мимо, они с любопытством поглядывали на незнакомцев, сопровождающих Аристида. Александр стиснул зубы и жестом предложил греку идти дальше. У него было задание от Мардония. И хотя он чувствовал боль, гнев и унижение со всех сторон, он дал слово.

Это они предпочли противостоять войскам Персии, а не он! Это было их наградой, доказательством его мудрости, сделавшей Македонию союзником персов. Александр взял золото и предложил землю и воду чужеземному царю. Мудрость этого решения подтверждалась неоднократно. Тем не менее он ощутил тяжесть в животе, когда оглянулся и посмотрел на сожженный город.

– Почему ты вздыхаешь, македонянин? – внезапно спросил Аристид.

– Смерть города – печальное зрелище, – ответил Александр.

– Смерть? – изумленно переспросил Аристид. – Мы – город, а не дерево или камень. Мы восстановим его. И если он снова падет, мы отстроим его заново! Тысячу раз заново. Это священная земля, македонянин. Возможно, ты этого не понимаешь, зная только свои северные холмы и леса. Это – само око и сердце мира. Приходи через год или два, и увидишь. У нас есть планы строительства храма Афины на Акрополе, по сравнению с которым старый покажется конюшней. Смерть города! – Он снисходительно усмехнулся.

Александр натянуто улыбнулся, но предпочел не отвечать. Он видел, как по улице внизу везли на подводах мертвецов. Он видел обгоревшие бревна и плачущих детей, которых держали матери, и никто не мог их защитить. Более того, он видел персидскую армию, разрушившую стены Афин. Грекам не на что было надеяться, хотя, возможно, они этого и не знали.

Надежды не было.

Глава 13

«И все-таки не было ли ошибкой взять с собой Кимона?» – уже не в первый раз спросил себя Ксантипп.

Парень снова был пьян, судя по остекленелому взгляду покрасневших глаз. Ксантипп подозревал, что это Релас тайно привез мех с вином. Они с Кимоном о чем-то переговаривались приглушенными заговорщическими голосами, ухмылялись, а после короткого привала пошли, заметно пошатываясь. Такую же притворную браваду Ксантипп замечал у сыновей, когда они выпивали тайком и не хотели, чтобы узнал отец. Он беспокоился, что с ним идет не тот человек, чтобы произвести впечатление на умеренных в питье спартанцев.

Повысив голос, Ксантипп попробовал еще раз:

– Кимон! Не кивай. Мне нужно знать, что ты понял. – Он заставил себя смягчить тон. – У меня есть опыт общения со спартанцами. Я имел с ними дело, когда жил в Коринфе. Знаю их неплохо, лучше, чем большинство. Я возьму инициативу на себя. Смотри на меня и сам ничего не предпринимай. Это ясно?

– Конечно, – буркнул Кимон.

Если бы они уже не приближались к стене спартанской крепости, Ксантипп научил бы мальчишку вежливости, но здесь это было почти так же опасно, как обнажить меч.

Под пристальными взглядами спартанцев Ксантиппу ничего не оставалось, как только не обращать внимания на грубость. Говоря с Кимоном, он учитывал, что его также слышат Релас и Онисим. Теперь эти двое стояли разинув рот, как два деревенских олуха на агоре. Ему даже пришлось откашляться, чтобы вернуть их к реальности. Ни тот ни другой никогда в жизни не видели спартанской стены, построенной поперек перешейка. Она простиралась от побережья до побережья, была в три раза выше человеческого роста, и, чтобы пройти ее из конца в конец, требовалось около часа. За исключением далеких гор, стена скрывала весь полуостров Пелопоннес: Коринф, Спарту, Аргос, Аркадию – древнюю обитель бога Пана, Элиду, где проводились Олимпийские игры в честь Зевса.

Все это было отрезано от центральных земель совсем недавно, и Ксантипп видел в этом горькую иронию. Он пришел из города без стен, который нуждался в них, к стене, возведенной людьми, которые презирали саму эту идею.

На вершине стены стояли спартанские стражники – без шлемов, без копий и щитов. Зато на каждом был знаменитый красный плащ-трибом, защищавший караульных от ночного холода. У некоторых под ним не было ничего, другие надевали только юбку и сандалии. Спешившись в тридцати шагах от самой стены, Ксантипп чувствовал на себе их наглые взгляды.

Дорога выглядела изрядно наезженной, но никаких признаков других путешественников заметно не было. Весьма солидные ближайшие ворота открывать никто не спешил. Ксантипп уже раздумывал, как поступить, когда со стены спустили человека, стоявшего одной ногой в веревочной петле.

Оглядев спутников, Ксантипп еще раз предупредил:

– Ничего не говорите, ни один. Они осторожничают, зная, что персидская армия где-то поблизости. Нам нужно попасть за стену.

Подошедший спартанец не носил шлема, но на поясе у него висел меч, а из-за спины выглядывала вторая рукоятка. Короткий, тяжелый клинок-копис служил универсальным орудием убийства. Ксантипп видел однажды, как спартанец повалил кописом молодую сосну, – он просто рубил, пока дерево не упало. Это было грозное оружие, и большинство мужчин предпочли бы увидеть обнаженным честный меч, чем подлый копис.

Стражник остановился, и Ксантипп невольно напрягся. Спартанцы знали свою репутацию лучше, чем кто-либо. Одни из них считали уважение к себе вполне естественным и как бы само собой разумеющимся. Другим нравилось получать от этого удовольствие.

Подошедший к ним стражник, к полному огорчению Ксантиппа, был из числа последних. Он стоял, сцепив руки за спиной, слегка покачиваясь с пятки на носок и улыбаясь. Результатом было крайне неприятное впечатление. В глазах всего мира он представал наставником, столкнувшимся с непослушными мальчишками и уже предвкушающим наказание, которое сам же и определит. Ксантипп заметил, что взгляд спартанца задержался на дородной фигуре Реласа. Судя по растянувшимся еще шире губам, он нашел в гоплите что-то, что его позабавило. Оглянуться Ксантипп не мог, и приходилось терпеть.

– Ну, мужики, что у нас здесь? – язвительно спросил спартанец.

Непривычный для афинского уха акцент вполне соответствовал таким же резким, лишенным мало-мальской учтивости манерам.

– Какая маленькая рыбка приплыла сегодня в мои сети и вежливо просит, чтобы ее пропустили?

Обращался он как будто бы к Реласу или Онисиму, стоявшим сзади, но ответил ему стратег:

– Я Ксантипп из дема Холаргос, филы Акамантиды. Архонт Афин. Стратег при Марафоне и Саламине. Наварх Эврибиад поручится за меня. Спартанец Клеомброт поручится за меня. По решению афинского собрания меня отправили с посланиями к эфорам и царям Спарты.

Стражник, недовольный тем, что его заставили отвести глаза от Реласа, посмотрел на Ксантиппа. Рискнув оглянуться, Ксантипп увидел, что гоплит уже свирепеет и сопит, как племенной бык.

Он быстро продолжил, пока их всех не убили из-за этого глупца:

– Со мной здесь Кимон, сын Мильтиада, также стратега при Марафоне. Внук трехкратного олимпийского победителя по гонкам на колесницах, тоже Кимона. Стратег при Саламине.

Отвлекшись от Реласа, стражник оглядел Кимона, скривился и лениво пожевал нижнюю губу. Молодой грек угрюмо смотрел на него покрасневшими глазами.

«По крайней мере, Кимон выглядит как внук олимпийца», – подумал Ксантипп.

Игры проводились на Пелопоннесе каждое четвертое лето в условиях перемирия между всеми воюющими городами и государствами Греции. Спарта посылала команду всегда и добивалась блестящих успехов. Как и надеялся Ксантипп, эта новость подогрела интерес стражника.

– Кимон… колесничий? Тот, кого звали Кимон Коалемос – «глупец»? – спросил он.

Насмешка из его голоса исчезла, а вот уважительная нотка прозвучала отчетливо.

– Он не был глупцом, – возразил Кимон, глядя на Ксантиппа и отвечая на заданный вопрос. – Мой отец говорил, что деда называли так за отчаянную смелость, за то, что он не выказывал страха, даже когда его никто бы за это не упрекнул.

– Я так и слышал, – согласился спартанец. – Для меня большая честь познакомиться с его внуком.

К удивлению Ксантиппа, он протянул покрытую шрамами руку, и Кимон ответил тем же. На мгновение мир затаил дыхание, наблюдая, как двое мужчин пытаются раздавить друг другу пальцы. Состязание наконец закончилось, руки у обоих вышли из него целыми, хотя и изрядно помятыми и с белыми отметинами.

– А эти двое? – спросил спартанец, ничем не выдавая того факта, что испытал свою силу против силы Кимона и что это прошло не очень хорошо. – Мне нужны имена всех вас.

– Эти люди – наши сопровождающие и слуги, – коротко объяснил Ксантипп, не оборачиваясь ни на Реласа, ни на Онисима, которым хватило ума упереться взглядом в землю.

– Они немые? – поинтересовался спартанец, подойдя настолько близко, что они ощутили не только запах пота и масла, но и жар от его кожи.

– Я Релас из Гиппотонтиса, служил келейстом в битве при Саламине. Ты был там?

Спартанец осклабился и сильно ударил гоплита по лицу тыльной стороной ладони, что считалось жестом презрения. Голова у Реласа качнулась, на рассеченной губе выступила кровь. Гоплит отступил на шаг и в изумлении оглянулся.

Ксантипп поспешил вмешаться, и голос его имел устрашающее сходство с рыком:

– Мы союзники, защищенные обычаями и клятвами вашего царя…

Больше всего его поразило явное физическое высокомерие стражника. Спартанец стоял, подавшись вперед, держа руки на изготовку, и, похоже, был готов броситься в одиночку против четверых.

– Куриос… – обратился Релас к Ксантиппу. – Я готов ответить, если позволите. Мать однажды вот так же ударила меня за то, что я просто болтал.

Гоплит повел плечами, и, к удивлению Ксантиппа, Кимон едва заметно кивнул – это можно было понять как разрешение. Ксантипп снова посмотрел на Реласа, отметив его телосложение и мускулистые руки. Он вовсе не был уверен, что здоровяк действительно представляет, чем рискует.

– Нет. Я бы предпочел пройти через ворота и заняться вопросами собрания, – медленно произнес Ксантипп.

– Куриос, я должен ему ответить. – Зычный голос гоплита напоминал грохочущий вдалеке шторм.

– Я всегда здесь, сынок. Могу, если хочешь, подождать, пока ты не вернешься… – с улыбкой пообещал спартанец и сказал Ксантиппу: – Вы можете пройти, когда будете готовы. Нам передали, чтобы вас пропустили. Конечно, это было до того, как твой раб проявил к тебе неуважение.

– Я свободный человек, – возразил Релас. – А ты поплатишься за свои слова.

Ксантипп вздохнул – эти задиры изрядно ему надоели.

– Я запретил. Хватит!

Релас стоял как статуя, глубоко дыша и всем видом выражая желание продолжить. В какой-то момент показалось, что решение повисло на волоске.

– Открой ворота, спартанец, – сказал Ксантипп. – Наше дело не терпит отлагательств.

Стражник покосился на них и скривил губы, будто его оскорбили.

– Значит, все так, как я слышал, – изрек он и, как проклятие, добавил: – Афиняне!

Ксантипп выдохнул гнев. Ему вдруг стала ясна цель спартанца. Победа заключалась в очевидном – не дать ему того, чего он так хотел. Релас, похоже, тоже это понял.

– Хорошо двигаешься для раба, – продолжил дразнить его спартанец.

Гоплит кивнул. Ксантипп указал на ворота, и стражник, сплюнув, сдался.

Стоя перед стеной, Ксантипп услышал, как снимают решетки и цепи. Потом двое мужчин взялись за железные прутья наверху. Ворота распахнулись, и гости не спеша прошли через них. Арка была низкая, поэтому афинянам пришлось вести лошадей, пригнув им голову. В конце короткого, тесного и холодного прохода виднелись еще одни ворота, ведущие на свет. Оказавшись на другой стороне, все обернулись – стена тянулась на запад и восток внушительной полосой каменных башен. Стоявшие на ней спартанцы хмуро смотрели на афинян сверху вниз, готовые, казалось, спрыгнуть в любой момент.

Стражник уже охладил свой пыл и теперь, когда брошенный им вызов остался без ответа, проявлял лишь холодное презрение.

– Спарта в трех днях пути к югу или в двух, если у вас срочное дело, – объяснил он, указывая дорогу. – Вы найдете эфоров на акрополе. Будьте почтительны. Не все, кого вы встретите, будут такими же терпеливыми или приветливыми, как я.

В ответ Ксантипп поблагодарил его, но стражник уже потерял к ним интерес. Убедившись, что ворота и туннель надежно заперты, он взбежал по ступенькам на стену. Там его встретили двое товарищей. Один толкнул его локтем в бок и что-то тихо сказал. Стражник, улыбнувшись, развел руками, и все трое отвернулись.

Ксантипп посмотрел на Кимона, затем на Реласа, к которому вернулось прежнее мрачное настроение. Продолжая путь, афиняне старались не обращать внимания на людей в красных трибомах. Судя по всему, в лагере разместилось двести или триста человек, готовых в случае необходимости защищать стену. Любопытство подтолкнуло некоторых оставить свои занятия и упражнения и подойти ближе к дороге. Вдалеке за несущим новости бегуном, голым, если не считать пары сандалий, поднимались клубы пыли. Ксантипп подумал о бедном Фидиппиде, который бежал из Афин в Спарту и обратно с сообщением о предыдущем вторжении. Четыре дня в пути, несколько часов сна. Несомненно, именно этот пробег, а не другой, от Марафона до Афин, стоил ему жизни.

– Релас, ты проявил большую сдержанность, – похвалил гоплита Ксантипп.

Вырастивший двоих сыновей, он знал, как важно произнести нужные слова в нужное время.

Немного подождав, он продолжил:

– Это делает тебе честь. Я этого не забуду.

Релас молча кивнул и слегка покраснел.

Они снова сели верхом и пустились рысью по дороге, оставив за плечами заходящее солнце. Ксантипп ничего не сказал, когда Кимон выудил из мешка мех с вином и предложил остальным, однако сам отказался. Временами Ксантипп понимал молодых людей примерно так же, как спартанцев или персов. Они все были странной породы.

Александр, царь Македонии, стоял перед афинским собранием. Его накидка и доспехи не скрывали ни ширины плеч, ни впечатляющего роста. Волосы у него были светлее, чем у Фемистокла, и на солнце выглядели как полированная бронза или золото.

В тот день на холм Пникс, не зря получивший название, означающее «столпотворение», пришло около двадцати тысяч человек. Весь город уже знал о присутствии македонцев в Афинах, и все хотели выяснить, что это может означать. Прекратились даже строительные работы, и на холме царила тишина, дул легкий ветерок.

– Говори, Александр, царь Македонии, – сказал Фемистокл.

Он сидел рядом с Аристидом, подняв над сиденьем колено и небрежно обхватив руками голень.

Македонец на мгновение обратил глаза к небу, подбирая слова.

– Вы уже должны знать, что я прибыл с миром, как посланник. Афины и Македония не находятся в состоянии войны.

Фемистокл хотел было ответить, но Аристид протянул руку и похлопал его по ноге. Фемистокл неохотно сдался и промолчал. Македонец, наблюдавший эту немую сцену, склонил голову в знак благодарности.

– Мне дано право быть голосом другого человека. Я доверенное лицо в лагере персидского военачальника Мардония. Более того, меня знают при дворе Ксеркса – великого царя и правителя Персидской империи.

В толпе послышалось недовольное ворчание, люди заволновались. Слишком многие потеряли друзей и близких при Саламине, чтобы терпеливо выслушивать, как союзник их врага восхваляет его в самом сердце Афин. Фемистокл перевел взгляд на Аристида и закатил глаза.

Царь Македонии подождал, пока шепот не утихнет, и развернул хрусткий свиток папируса. Руки его были сильны, движения точны.

– И вот что я должен сказать: «Афиняне, узнайте о Ксерксе, царе царей. Его слово твердо. Клятва, однажды данная им, высечена в камне. Это говорю я, военачальник Мардоний, его самый верный полководец и друг. Я говорю здесь от его имени, а царь Александр, владетель Македонии, говорит от моего. Вы, эллины, пришли в Ионию и разграбили города. Вы сожгли Сарды. И вы хорошо знаете, какой ответ мы дали…»

Македонскому царю пришлось прерваться из-за громких возмущенных возгласов, раздавшихся тут и там. Он поморщился и сделал паузу, но шум не утихал.

Аристид поднялся со своего места и, посмотрев на соотечественников, призвал:

– Давайте послушаем его!

Крики постепенно смолкли. Фемистокл даже не пошевелился. Он наблюдал за чужестранным царем как ястреб, изучая все: каждый жест, интонации и мимику.

Александр кивнул Аристиду и, хотя краска залила его лицо и шею, снова начал читать:

– «Царь Ксеркс выполнит любое соглашение, которое я заключу от его имени. Прислушайтесь же к моему предложению, как если бы вы слышали его собственный голос. Как если бы сам Ксеркс стоял перед вами».

Кто-то из толпы выкрикнул непристойное предположение насчет того, что бы они сделали, если бы персидский царь и впрямь оказался здесь.

По толпе прокатилась волна смеха. Стоявший рядом с Александром перс нахмурился и впился взглядом в толпу, закусив губу от злости из-за проявленного неуважения. Аристид оставил выкрик без внимания. Здесь собрались афиняне, а не статуи! Он не мог затыкать им рот.

– «Властью, данной мне, я говорю это, – мрачно продолжил Александр. – Нет никаких условий или переговоров. Я делаю единственное предложение. Если мне откажут, я начну войну, которая приведет к уничтожению всех городов, союзных Афинам и Спарте. Я превращу Грецию в пепел и кости. Слушайте внимательно и думайте о своих детях. Второй такой возможности не будет».

Царь Македонии снова взял драматическую паузу, как будто играл на сцене. Вот только речь шла не о каких-то пустяках, а о делах серьезных, и на Аристида театральный прием оратора произвел неприятное впечатление. Александр слишком наслаждался своим положением. Македония была бедным краем на севере Греции, завистливым соседом. Возможно, этим все и объяснялось. Даже сожженные, Афины имели значение несравненно большее, чем любой из городов Македонии, да и вряд ли к тем поселениям вообще подходило слово «город».

– «Если вы согласитесь принять власть Ксеркса, если, как это принято у нас, предложите землю и воду, признав Ксеркса своим правителем и повелителем Греции, я избавлю вас от грядущей войны. Вы будете платить налоги в Персию. Вы будете поставлять гоплитов для ее имперских армий. Вы будете принимать чиновников из империи для управления вашими городами. Но взамен вашим женщинам и детям будет дарована пощада, ваши храмы будут сохранены, ваших богов никто не тронет. Вы будете жить, как и жили. Какая разница, чей лик выбит на ваших монетах? Какая разница, кто вами правит? Таково мое предложение, которое я делаю от себя. Под моим началом огромная непобедимая армия. Однако я проявлю милосердие, как это уже было сделано в отношении других эллинских государств. Вот вам доказательство нашей доброй воли. От имени моего царя я требую только повиновения. В противном случае – война. Мой ответ зависит от вашего».

Александр глубоко вздохнул и свернул папирус.

– Я сделаю так, чтобы вы могли прочитать это еще раз, – сказал он громче. – Мне поручено дождаться вашего ответа.

– И ты будешь ждать, потому что служишь Персии, – произнес Фемистокл.

Македонский царь холодно посмотрел на него, но в ответном взгляде грека читалось только презрение.

Сопровождавший македонского владетеля перс что-то негромко сказал ему на ухо. Александр кивнул.

– Да, послушай друга, – усмехнулся Фемистокл.

Аристид еще раз похлопал его по ноге, но остановить не смог.

– Оставь свиток! – гремел Фемистокл. – Мы все обсудим, когда ты уйдешь. Ступай, македонец. Эта скала только для свободных людей. Ты не один из нас.

Александр раздраженно бросил свиток к ногам афинянина и, резко повернувшись, зашагал вниз по склону.

– И чего ты этим добился? – спросил Аристид.

Фемистокл обратил к нему удивленное лицо:

– Мне полегчало. Я не могу дышать одним воздухом с этим человеком. Македония должна стоять с нами, а не целовать сандалии чужеземного царя.

– Разве ты не видишь, что они сделали с Афинами? – спросил Аристид. – Возможно, он хотел избежать такой участи для своего народа. Возможно, у Александра не было кораблей, чтобы переправить людей в безопасное место.

Аристид не знал, что делать. С одной стороны, ему бы следовало сопроводить посольскую группу, которая уже спускалась с холма, с другой – собравшиеся на Пниксе ждали его слов, совета вождя.

– Он раб, – сказал Фемистокл, посмотрев вслед македонскому царю. – Да, он ходит как свободный человек, но это ничего не меняет по сути.

Аристид предпочел не спорить. Он уже понял, что выступит против Фемистокла в последующих дебатах, как делал это много раз прежде. Все было не так просто, как, по-видимому, думал Фемистокл. Правда должна была быть раскрыта в обсуждениях и спорах. Вот только выявить ее нужно до того, как Фемистокл заставит всех требовать персидской крови.

Разочарованно хмыкнув, Аристид вложил свиток в руки Фемистоклу и пошел за македонским царем. За спиной он услышал голос своего боевого товарища:

– Да, конечно. Конечно я прочитаю еще раз! Подтянитесь поближе, народ. Я расскажу вам, чего хочет враг.

Глава 14

Проснувшись в темноте, Ксантипп по привычке схватил меч, висевший на крюке над кроватью, и подавил рвавшийся из горла стон. Конечно, назвать кроватью то, на чем он спал, можно было с большой натяжкой. Прожив несколько лет в Коринфе, где спартанцев было немало, он полагал, что знает кое-что об их манерах. Там эти люди выделялись характерными красными плащами. Он никогда не видел, чтобы они занимались каким-то ремеслом или торговлей, обсуждали законы, философию, даже военную тактику. Спартанцы держались особняком, как особое племя. На пробежку приходили со скаткой одежды на плечах. Коринф был просто пунктом назначения, и некоторые из них часто посещали там гимнасии.

Сам город Ксантипп знал не очень хорошо, хотя и бывал там раньше, в юности. Возможно, сюрпризом можно было считать то, что в Спарте почти ничего не изменилось. Афины на его веку перестраивали не раз, причем еще до появления персов. Спарту же, казалось, поместили в янтарь с тех пор, как он приезжал туда в возрасте восемнадцати лет с отцом и братом.

Ксантипп тихо выругался. В восемнадцать лет он мог уснуть на дереве и проснуться разве что с твердым членом. Теперь, почти в пятьдесят, ему требовалось кое-что поудобнее, чем доска с углублением для головы. Он даже не был уверен, что вообще спал, а не пролежал всю ночь, как мертвец, уставившись в потолок и сложив руки на груди.

Рядом ворочался и ворчал, еще не совсем проснувшись, Кимон. Храп соседа тоже мешал уснуть. Ксантипп смутно помнил, что раз или два вздрагивал от особенно заливистых трелей.

Ага, значит, он все-таки спал! Ксантипп сел и открыл скользкие, покрытые лаком деревянные ставни. На небе еще мигали звезды, хотя люди уже бодрствовали. Он почувствовал, что краснеет, и сердце забилось быстрее. Не хватало только, чтобы спартанцы пристыдили его как неженку. Временами казалось, что они нарочно выставляют напоказ свои добродетели перед другими. Хотя, возможно, он ошибался, и они просто рано встают, мало едят и пьют и много работают, совершенствуясь в искусстве войны. Вполне допустимо, что они не испытывают необходимости в дебатах о политике и искусстве.

В предрассветном сумраке Ксантипп нашел большой горшок, поставил его на полочку на стене и с облегчением опорожнил мочевой пузырь. Разбуженный шумом, о чем-то хрипло спросил Кимон. Ксантипп снова порадовался, что с ним не пошел Фемистокл. Аристид, наверное, поладил бы с принимающими их спартанцами лучше. А вот Фемистокл наверняка заставил бы их потянуться за оружием. Ксантипп вздохнул. Боги любили Фемистокла, но он, похоже, искренне верил, что выиграл битву при Саламине в одиночку.

Он подумал, что, если Фемистокл еще раз поднимет этот вопрос на собрании, они снова разобьют горшки и отправят его в изгнание. Вот была бы ирония судьбы!

– Ксантипп? – подал голос Кимон.

Тюфяк под ним был почти такой же толстый, как летнее одеяло, и спать на нем было почти так же приятно, как на голой соломе. Ксантипп вылил содержимое горшка в окно. Прошлым вечером, когда дом для путешественников освещала единственная лампа, он видел там сточную канаву.

– Я не сплю. А теперь вставай, пока спартанцы не начали спрашивать, почему мы проспали полдня.

Он услышал, как зевнул Кимон, и последовал его примеру. Быстро одевшись, выскользнул за дверь и постучал в соседнюю. В доме не было ни замков, ни решеток, и он, просунувшись внутрь, увидел распростершихся на полу Онисима и Реласа. Они простодушно храпели, и ему пришлось топнуть ногой, чтобы разбудить их.

– Вставайте! Будьте готовы.

Спустившись вниз по скрипучим деревянным ступенькам, он обнаружил, что огонь разожжен и на нем греется вода. Брадобрей-илот уже трудился – смазывал кожу гостя маслом и орудовал бритвой с мастерством, свидетельствовавшим о долгой практике. Ксантипп подумал о том, чтобы наполнить чашу горячей водой и отнести в комнату, но решил побриться, тем более что ждать было недолго.

Рассвет еще не наступил, и солнце каждый день вставало позже. Но город просыпался – слышался топот ног и голоса, перекликавшиеся вдалеке. Открывались лавки, готовилась еда, бежали по улицам доставщики. По сравнению с Афинами Спарта была маленьким городом, но на ее территории, ограниченной горами и пересеченной рекой Еврот, проживало более ста тысяч человек.

«Интересно, – подумал Ксантипп, – сколько илотов называют Спарту своим домом и сколько из них отправились бы вместе со спартанскими воинами, если бы те вышли на поле боя?»

Аристид рассказывал о беседах со спартанским регентом Павсанием. Новости были не из приятных, но Ксантипп надеялся убедить регента в том, что для Спарты единственный способ выжить – это исполнить клятву отца Павсания.

Он сел и, чувствуя, как сильные пальцы втирают масло в его подбородок и щеки, погрузился в невеселые мысли. Так или иначе нужно было заполучить армию Спарты. Без нее противостоять Персии не смог бы никто. От Ксантиппа требовалось одно: убедить спартанцев, что в их интересах выступить против самой многочисленной армии, которую когда-либо знал мир.

Брадобрей был невысокого роста, с мощными предплечьями и красивыми руками, уверенно державшими лезвие. По окончании работы Ксантипп бросил ему серебряную монету. Мужчина моргнул и, уставившись в пол, вернул денежку. Ксантипп покраснел, вспомнив, что илотам не разрешается владеть чем-либо. Он мог бы заплатить рабу в Афинах, возможно сделав вклад в его сбережения. Надо же так оплошать. Ни один илот не может и мечтать купить себе свободу, по крайней мере в Спарте. Здесь они на положении пленников – до самой смерти.

К ним с грохотом спустился Кимон в сопровождении Реласа и Онисима. При виде брадобрея глаза у него загорелись, а приятели стали заинтересованно оглядываться по сторонам.

Илот уже наносил масло на лицо Кимона, когда с улицы донеслись нарастающий шум и громкие голоса. Ксантипп первым подошел к двери и выглянул наружу.

В отличие от Афин, спартанский акрополь располагался на окраине, а не в центре города. К нему медленно тек в гору людской поток. Между пешими легким галопом проскакала группа всадников в развевающихся красных плащах. Предполагалось, что илоты уберутся с их пути или будут растоптаны. Большинство так и сделало, но одна старушка замешкалась, и ее ударом отбросило к стене. Женщина не погрозила кулаком, не прокричала им вслед проклятие, как сделали бы в Афинах. Она только стояла, опустив голову, тяжело дыша от страха и боли.

Кимон, с блестящим от масла лицом, вышел вслед за Ксантиппом и, проводив взглядом проехавших мимо всадников, спросил:

– Какие новости?

– Пойдем, – сказал Ксантипп.

– А разве нам ничего не подадут? – спросил Кимон у него за спиной. – Я не ел прошлым вечером и думал, что сегодня утром что-нибудь перепадет.

– Здесь сначала надо поработать и только потом можно поесть. Это уже позже.

Ксантипп усмехнулся, заметив огорчение Кимона. Между тем Релас и Онисим тоже вышли из дома, и все четверо присоединились к толпе, направляющейся к акрополю.

Держась плотной группой, четверка афинян проходила мимо сотен молчаливых мужчин и женщин, которых было едва ли меньше мужчин. Ксантипп старался ни на ком не задерживать взгляд, а вот Онисим то и дело что-то шептал и, разинув рот, оглядывался и подталкивал Реласа. Свободные женщины ходили и по улицам Афин, хотя гораздо реже и обычно в сопровождении домашней стражи. Здешние женщины разительно отличались от афинских матрон – в большинстве своем они были молодые и гибкие, с серьезным выражением лица. Одежда у многих сводилась к отрезу белой ткани, сколотой на плече и не скрывавшей ни форм, ни сияющего здоровья. Волосы их тоже сияли, как мех у выдры, что вызвало у Ксантиппа приятное воспоминание. Он также заметил, как Релас улыбнулся одной женщине, видя только ее красоту и не замечая растущего гнева.

– Релас, если волосы короткие, значит замужняя, – шепнул ему Ксантипп. – Ты испортишь все, что я пытаюсь здесь сделать, просто заговорив с одной из них. Понимаешь? Отвечай, если они заговорят с тобой, но имей в виду – я не хочу, чтобы меня обвинили в развращении женщин.

– Те, что с длинными волосами, не заняты? – поинтересовался Релас.

Ксантипп пристально посмотрел на него. Солнце еще не показалось на востоке, над горами Парнон, но уже рассвело, и серый свет бледнел, готовясь заблестеть золотом.

Релас застенчиво улыбался молодой спартанке, быстро идущей рядом с ними. Ксантипп заметил, что она не выглядела слишком расстроенной его вниманием.

– Незамужние дочери спартанских воинов – да, – напомнил Ксантипп. – И я не хочу объяснять их отцам, почему мои люди забрели не в тот сад!

Покраснев от упрека, Релас опустил голову и, пока они не достигли вершины холма, смотрел только перед собой.

Они оказались в огромной каменной чаше, окаймленной горными склонами. Здесь под присмотром стражников в красных плащах уже открывались храмовые двери, за которыми виднелись зажженные лампады. Их золотистое сияние боролось с рассветом, освещая всадников, которых Ксантипп видел раньше. Они спешились и встали на самом высоком месте – основательно истертом временем плоском валуне. Лошадей увели, и вся группа молча ждала.

Глядя на них, афиняне стояли неподвижно, окруженные людским морем. Присматриваясь к мужчинам наверху, Ксантипп подумал, что узнал их по описаниям Аристида. Тот, к которому остальные относились с заметным почтением, был, вероятно, Павсаний. Рядом с ним стоял широкоплечий парень в простом одеянии и с распущенными волосами. Они вместе над чем-то рассмеялись, и Ксантипп решил, что это прорицатель Тисамен.

Ксантипп вспомнил состязание по пятиборью на прошлых Олимпийских играх, где был зрителем. Юным спартанцам предстояло проложить свой собственный путь в этом мире. Глядя на них, он чувствовал себя стариком, но правда была в том, что он свои битвы выиграл! И при Марафоне – на суше, и при Саламине – на море. Мужчина не может вечно пребывать в расцвете молодости. Взглянув на Кимона, Ксантипп вздохнул. Как же неприятно слышать по утрам хруст суставов! Молодость – время славы для мужчины. Он не потратил свою впустую, но сознавать, что она ушла, было больно.

Когда спартанский акрополь заполнился людьми, напоминая Пникс, Павсаний поднял руки. Ксантипп почти ожидал вызова оратора, как делалось обычно на афинском собрании, совсем забыв, что этот человек – регент при сыне Леонида. Павсаний исполнял обязанности военного царя и мог своей властью посылать спартанцев на войну или удерживать их от нее. Эфоры, возможно, и правили в мирное время, но сейчас, когда персидская армия стояла лагерем на греческой земле, вообще никто не имел полномочий ограничить Павсания. Он мог представлять угрозу для Афин, и Ксантипп вытянул шею, чтобы не пропустить ни одного сказанного им слова.

– Наш человек прибыл прошлым вечером из Афин. Новости тревожные…

Ксантипп переглянулся с Кимоном. Сумерки быстро светлели, и возможность быть узнанными сейчас, во время обсуждения известий из Афин, отнюдь не вселяла спокойствия. Не стоит ли заявить о своем присутствии, пока никто не принял их за предателей или лазутчиков? Ксантипп почувствовал, как пот – а может, струйка масла, оставшегося на коже после бритья, – стекла по шее.

– Персы заручились поддержкой царя Македонии Александра, – продолжил Павсаний. – Он отправился в Афины, чтобы заключить мир с блудницами из их собрания. Он…

Ксантипп не мог стоять и слушать, как поносят его родной город, и, хотя сердце колотилось как бешеное, он выпрямился и крикнул громко, чтобы услышали все:

– Регент Павсаний! Я прибыл сюда посланником Афин, чтобы ответить на твои вопросы. Ты и в этом видишь недоброжелательство?

Толпа обернулась, чтобы посмотреть, кто осмелился перебить регента. На одно мгновение, за которое его сердце глухо стукнуло десяток раз, Ксантипп почувствовал себя одиноким как никогда.

Павсаний, наклонившись, пошептался с прорицателем и после паузы приказал:

– Выйди вперед, афинянин.

По давлению сзади Ксантипп понял, что выйти придется независимо от желания. Он услышал, как Кимон что-то прорычал в ответ, но их уже толкали и тянули, и вскоре они оказались у подножия камня, на котором стоял регент.

– Мы должны были встретиться в полдень, – неожиданно для себя произнес Ксантипп. – Но я увидел, что люди идут сюда, и…

– Теперь это уже не важно, – отмахнулся от его объяснений Павсаний.

Ксантипп заметил, что этот человек, по верному описанию Аристида, как будто постоянно смотрит на мир недоверчиво и неодобрительно – подняв бровь.

– Судя по всему, – сказал регент, – я должен сегодня же отправиться в Афины и увидеть, какой ущерб нанесен городу. Кто бы мог подумать, что у персов хватит хитрости настроить Афины против нас? С такой армией, как у них, они могли бы просто отдохнуть всю зиму и напасть весной. Однако же они проводят холодные месяцы, строя заговоры и подкупая наших союзников.

– Я… – замялся от неожиданности Ксантипп. – Ты собираешься в Афины?

Он подумал, что Павсаний не ответит. Лицо регента как будто окаменело.

– Я честно обошелся с твоим народом, афинянин. Я встретил в Элевсине вашего человека – Аристида. Он умолял меня помнить о наших клятвах. Разве не поэтому ты здесь? Возможно, Спарте пора напомнить Афинам о том же самом. Не будет никакого мира между Персией и Афинами!

Пока Ксантипп пытался осмыслить услышанное, Павсаний повысил голос, снова обращаясь к толпе:

– Я передам им весточку. Пока меня не будет, мой отец Клеомброт командует всеми военными силами Спарты, всеми спартиатами, периэками и илотами. Он будет регентом для Плейстарха, сына Леонида. Слушайте царя Леотихида, эфоров и богов. Будьте бдительны. Повинуйтесь.

Мужчины и женщины по всему акрополю преклонили колени, так что центром внимания стала четверка афинян, оставшихся стоять на виду у всех.

Кимон обменялся взглядом с Ксантиппом, явно довольный тем, что его соотечественник не пошел на уступки. Вместе с Реласом и Онисимом они не склонили голову, хотя и чувствовали молчаливую враждебность спартанцев. Кимон не собирался подчиняться. Павсаний не был его царем.

– Если ты уезжаешь сегодня, – сказал Ксантипп, – я вернусь с тобой. Мне было поручено донести до вас нашу озабоченность и объяснить, почему Афины считают, что мы должны бороться вместе. Картина моего города расскажет обо всем яснее, чем смог бы сделать я.

Павсаний повернулся к нему – бровь регента так и осталась в приподнятом положении, как будто лицо застыло с одной стороны. После паузы, настолько продолжительной, чтобы все присутствующие поняли, что его не принудили к этому решению, он кивнул:

– Очень хорошо. Приведите своих лошадей. И постарайтесь не отставать. Мы не будем ждать тех, кто не готов.

В том, что Павсаний не преувеличивал, Ксантипп убедился довольно скоро. В отличие от других царей, этот не придерживался церемоний и не отправлял вместо себя послов. Спартанский регент гнал коня так, словно от этой скачки зависела его жизнь, и лишь изредка ронял слово-другое, когда Ксантипп пытался вовлечь его в разговор. В путь отправились, когда солнце едва поднялось над горами, а затем с десятком личных стражей регент повернул на север, на дорогу к перешейку. В небольшом городке Аргос, куда они прибыли около полудня, им разрешили сменить лошадей. Тисамен поделился сушеным мясом, которое держал под седлом, и потому оно оставалось теплым от лошадиной плоти. Четверо афинян с аппетитом съели свою долю – к тому времени голод придал восхитительный вкус даже старому мясу.

Уже на северной дороге Ксантипп положил кусочек за щеку с расчетом пососать подольше. Он заметил, что и Павсаний сделал то же самое. Регенту определенно не понравилось поведение Кимона, который достал мех с вином и, подняв над головой, вытряхивал из него последние капли.

Ночь провели у дороги, стреножив лошадей. Тисамен достал еще одну пригоршню сушеных мясных палочек. Костер не разводили, и готовить на ужин что-то еще никто, похоже, не собирался. Животные дремали чутко, чтобы предупредить путников о волках или других хищниках. Как оказалось, спать на пыльной земле было не намного удобнее, чем на жалком тонком матрасе. Павсаний и спартанцы легли, завернувшись в плащи. Ксантипп знал, что их и хоронят в этих плащах на скромных участках с могильным камнем, на котором высечено одно только имя. А вот илоты не удостаивались даже могильного камня. Кладбище с безымянными могилами всадники миновали на выезде из Спарты – ряды невзрачных земляных холмиков. На одном Ксантипп заметил высушенный ветром букетик цветов амаранта.

Когда отряд добрался до стены на перешейке, снова взошло солнце. Афиняне к этому времени выглядели усталыми и растрепанными, а вот спартанцы – так же, как и всегда. Спешившись, они двигались легко и уверенно.

Они едва разбили лагерь на спартанской стороне, когда разведчики предупредили о приближении вооруженного отряда. Павсаний понаблюдал за ними и направился в самую большую палатку.

– Куда он? – спросил Ксантипп у Тисамена.

Из всего спартанского отряда разговаривать с прорицателем было легче, чем с другими, возможно, потому, что он был не их крови и не прошел три стадии агогэ, жестокого воспитания, обязательного для каждого спартанского мальчика с семи до двадцати девяти лет. Подтянутый и сильный, он не изнурял свое тело ежедневными упражнениями, ведя его через муки к совершенству. Многие потерпели неудачу на этом пути и покинули Спарту. Некоторым особо отличившимся разрешалось жениться, завести детей и жить на положении периэка. Они не были спартиатами и не могли стать частью элиты. Тисамен занимал некую промежуточную, почти уникальную позицию. Спартанцы относились к нему с уважением. И Павсаний, конечно, тоже. Но он все равно не был одним из них и мог позволить себе улыбаться, когда они сурово хмурили брови.

Тисамен ненадолго задумался, решая, стоит ли отвечать Ксантиппу, и, пожав плечами, негромко произнес:

– Он навещает своего отца Клеомброта, брата царя Леонида.

Услышавший это спартанец обернулся на голос, но Тисамен проигнорировал молчаливое предупреждение. Он знал свой статус.

– Того, кто будет править, пока Павсаний с нами, – кивнул Ксантипп.

Подчинившись пристальному взгляду Тисамена, хмурый спартанец нехотя отвернулся от них.

– Может быть, – сказал прорицатель. – Он очень болен. Возможно, сын Леонида станет военным царем еще до нашего возвращения. Хотя он и молод, многие приветствовали бы такой поворот.

– Нам не следует обсуждать наши дела в присутствии посторонних, – прошипел спартанец Тисамену.

Прорицатель со вздохом кивнул и замолчал. Других вопросов Ксантипп задавать не стал.

Скоро Павсаний вернулся, и отряд быстро прошел через ворота в стене. На другой стороне все спартанцы сели на коней и уже приготовились ехать дальше, когда Ксантипп услышал, как за его спиной прочистил горло Релас.

– Подожди, куриос, я ненадолго, – обратился он к стратегу.

– Что такое?

Релас не ответил. Бросив поводья Кимону, он спешился и прошелся вдоль стены, глядя вверх. Ему пришлось немного подождать, прежде чем тот, с кем они уже познакомились, спустился, стоя одной ногой в веревочной петле.

– Что за задержка, афинянин? – подал голос Павсаний.

Ксантипп уже немного подустал от его высокомерия.

– Вопрос долга, очевидно, – сказал он, посылая богам молитву, чтобы все закончилось хорошо, и надеясь, что Релас знает, что делает.

Спартанский стражник снял плащ, свернул его и, положив на камень, посмотрел на Реласа. Внезапно, не издав ни звука, мужчины рванулись навстречу друг другу. Ксантипп и Кимон вздрогнули от удара кулака о плоть. Замелькали, сцепившись, колени и локти, и Релас обрушился головой в лоб противника. Он в кровь разбил себе лицо, зато поверг спартанца на землю.

Релас стоял, тяжело дыша. Схватка была короткая и закончилась так же быстро, как и началась. Однако афинянин держал кулаки наготове, опасаясь нового взрыва. Спартанец поднялся на колено и взглянул на Павсания, прекрасно понимая, кто здесь в зрителях. Воспользовавшись недолгой передышкой, он вытер кровь с носа и губ. Один глаз у него уже заплыл и закрылся. Спартанец встал в полный рост, и, как показалось Ксантиппу, его ярость только разрослась вместе с ним.

Гнев породил шквал ударов с обеих сторон. Афинянин получил по плечам, затем увернулся и нанес спартанцу перекрестный удар над ухом. Ноги у стражника подкосились, он пошатнулся. Релас продолжил атаковать, снова и снова молотя кулаками по голове спартанца, пока тот не рухнул на спину. Стражник остался лежать в пыли, без чувств, с открытым окровавленным ртом.

Релас подождал, убедился, что противник больше не поднимется, и, отвернувшись, забрался на лошадь. Лицо и руки его были в крови. Ксантипп заметил, что Кимон смотрит на друга с плохо скрываемым восторгом.

Павсаний с отвращением во взгляде ткнул бока коня пятками, и конь поскакал.

Ксантипп подъехал к своей маленькой группе, когда Кимон хлопал афинянина по плечу.

– Было красиво, Релас, – негромко сказал Ксантипп. – Ты меня удивил.

– Не только тебя, но и этого высокомерного сукина сына, – заявил во всеуслышание Кимон.

Один из спартанцев обернулся на эти слова, но промолчал.

Ксантипп поморщился – неужели Кимон снова выпил? Разве он не выцедил последнее?

– Если бы ты не был в изгнании несколько лет, – продолжил Кимон, – ты бы знал, что Релас – человек известный.

– Да, многое пропустил, – признался Ксантипп. – Я должен тебя знать? – спросил он у самого Реласа, который замялся от смущения.

За него ответил Кимон:

– Следил бы за кулачными боями, не спрашивал бы. В Афинах он первый. Никогда не думал, что увижу, как он укладывает спартанца. Если эта проклятая война когда-нибудь закончится, ты, Релас, должен вернуться сюда и принять участие в Олимпийских играх. Возможно, сегодня ты понизил ставки, но я все равно заработал бы целое состояние.

Выезжая на дорогу следом за Павсанием, Ксантипп ненадолго прикрыл веки, полагая, что лошадь не собьется с пути. Все тело ныло, он устал и умирал с голоду, сопровождая спартанского регента, который уже не мог спокойно смотреть на афинян. Кимон, казалось, совсем и не думал о том, какие чувства испытали спартанцы, на глазах у которых повергли на землю одного из них. Наверное, он прав! Превыше всего этот народ ценил мужество и бойцовское мастерство. В Спарте не делали горшков, не занимались резьбой по дереву и камню. Такого рода работу полностью выполняли илоты.

Ксантипп снова открыл глаза и сощурился от солнечного света. Релас и Онисим ехали по обе стороны от него, Кимон немного впереди. Они не выглядели измученными и на лошадях сидели ровно, не сутулясь. Нет, дело не в этом, понял Ксантипп. Просто раньше они робели, побаивались спартанцев, а теперь ехали как мужчины, как афиняне.

Спартанцы только воевали или обучались воевать. По сравнению с обычными людьми они казались бешеными псами, неудержимыми и свирепыми. Ксантипп ощутил, как победа афинянина над одним из них поднимает дух.

Глава 15

Вооруженные всадники не могли приблизиться к Афинам незамеченными. Поскольку город предупредили об опасности со стороны персидских войск, небольшую группу из Спарты обнаружили сразу после того, как только она покинула перешеек. Вслед за тем разведчики понеслись галопом по холмам, чтобы поскорее оповестить афинян. Видя их расторопность, Ксантипп испытал гордость.

Павсаний вел их на восток, и у Элевсина дорога повернула к побережью. В море непрерывно патрулировали галеры, высматривая врага и охраняя склады с продовольствием, приобретшим вдруг первостепенное значение. Ксантипп с удовлетворением подумал, что созданная им система сигналов позволяет собрать корабли в одно место, если вдруг возникнет необходимость в срочной эвакуации. Кроме того, экипажи могли приходить домой для участия в собрании.

В Афинах не было «правителей и управляемых», по крайней мере больше не было. Город сам управлял собой, и если такие люди, как Фемистокл и Аристид, могли вызвать уважение на Пниксе, то подобная возможность была и у сотен других, которые умели хорошо и убедительно говорить. Сам эпистат занимал эту должность только от заката до заката. Все назначения проводились по жребию из выдвинувших себя кандидатов, достигших тридцати лет. В Афинах говорили, что любой может править городом, если захочет, – хотя бы один день.

И вот теперь к разрушенным стенам приближался отряд спартанцев, потных, покрытых пылью всадников. При лунном свете сам Аристид вышел им навстречу недалеко от того места, где стояли когда-то священные Триасские ворота. Дорогу позади него блокировали сто двадцать гоплитов. Если кому-то и показалось нелепостью охранять несуществующие ворота посреди разрушенных стен, спартанцы предпочли не комментировать это.

Аристид стоял в свете факелов, и город за его спиной мерцал искрами кухонных костров. В воздухе витал запах мяса и мяты, и Ксантипп подумал, что никогда больше, наверное, не испытает такого голода.

С заходом солнца и по мере приближения к Афинам они с Кимоном незаметно отстали, решив держаться на небольшой дистанции от спартанцев. За весь день они прошли огромное расстояние, причем почти за то же время, что и молодые разведчики. Павсаний либо не замечал усталости спутников, либо забавлялся их страданиями. В этом Ксантипп так и не разобрался. Афиняне поняли, что остановок в течение дня не будет и поесть не получится. И вот тогда они решили, что их долг – сжать зубы и продержаться, не подвести никого. Кимон понимал все без слов и относился к происходящему как к состязанию, и в этом не было ничего удивительного. Релас и Онисим пострадали больше всех. Оба привыкли к многочасовым вахтам на галере, но не к скачке верхом. Когда Павсаний позволил себе короткую передышку, чтобы опорожнить мочевой пузырь и раздать мехи с разбавленным вином, Онисим спешился и сразу же упал – ноги затекли и одеревенели. Никто не засмеялся. Релас помог ему подняться и снова забраться на лошадь.

Если Аристид и удивился, увидев самого регента Спарты, он ничем этого не выказал. Выцепив острым взглядом Ксантиппа и Кимона, он едва заметно кивнул в знак приветствия.

– Благодарю и радуюсь твоему приезду, регент Павсаний, – сказал Аристид.

Не веря своим глазам, Ксантипп стал свидетелем того, как человек, которого он считал неспособным к проявлению эмоций, здоровается за руку или даже приобнимает каждого спартанца. Павсания он поцеловал в щеку, Тисамена – в губы, также обратившись к нему по имени. Когда дело дошло до Ксантиппа и Кимона, Аристид схватил их за шею и поцеловал в макушку, почти в ухо. Ксантипп даже ожидал услышать переданное шепотом сообщение, но его не последовало.

Теплый прием несколько растопил холодок враждебности в поведении спартанцев, готовившихся, возможно, к другой встрече. Рассчитывал на это Аристид или нет, но решение принять спартанцев как союзников и родных привело к тому, что необходимость в сдержанности отпала, а напряжение разрядилось. Прибывшие переминались, ожидая, что же будет дальше, а один даже позволил себе зевнуть и прислонился головой к шее лошади. Дорога далась им так же нелегко, как и афинянам, они тоже были не каменные.

– Рад видеть тебя в добром здравии, архонт Аристид, – сказал Павсаний.

Полностью расслабиться он не мог. Бровь осталась в приподнятом положении, и его сдержанность послужила сигналом для остальных. Только стоявший рядом прорицатель Тисамен ухмыльнулся, как мальчишка.

– И я рад, регент. Ждал тебя раньше. Говорил своим людям, что спартанская честь не пустой звук.

Ксантипп заметил, как напрягся рот Павсания, когда он понял, что имеет в виду афинянин. Похоже, Аристид думал, что регент прибыл для обсуждения совместных действий весной. Или же умышленно хотел создать такое впечатление. Ксантипп спрятал улыбку.

– Входите, – жестом пригласил всех Аристид. – Вы почетные гости.

Он махнул гоплитам, и те отступили в сторону, но от внимания Ксантиппа не укрылось, что они тут же построились в колонну позади гостей. Топот ног и звон оружия будут сопровождать спартанцев по пути в центр города.

Аристид вышел вперед, и посольский отряд последовал за ним с лошадьми на поводу – мимо разрушенных стен и дальше, по дороге к агоре.

– Афинскому совету сообщили о вашем прибытии, – бросил Аристид через плечо. – Для вас приготовлены помещения, где вы можете смыть дорожную пыль и отдохнуть. Мои рабы позаботятся о вас, подадут воду для умывания, фрукты, рыбу и вино. Восходит луна… Встретимся, скажем, через два часа?

– Что с македонцем? – спросил Павсаний.

Аристид в замешательстве нахмурился, и Ксантипп поймал себя на том, что наслаждается представлением.

– Царь Александр? – уточнил Аристид и подождал, пока спартанский регент кивнет. – Он все еще здесь. Остался в городе. Удивительно, что весть о его присутствии дошла до Спарты.

– Вы не заключили с ним никакого соглашения или договора? – спросил регент.

– Нет, Павсаний, нет, – покачал головой Аристид, но его тон едва уловимо изменился, нотки гостеприимного хозяина больше не звучали. – Мы не заключали никакого соглашения с союзником армии, которая сожгла Афины, с людьми, которые разграбили наши храмы, разрушили наши стены и утопили наших людей.

Последовавшая тишина была темнее и глубже, чем окружавшая их ночь. Регенту хватило здравомыслия изобразить смущение, хотя Ксантипп видел, что спартанец явно испытал облегчение. Павсаний приехал с целью предотвратить союз между Афинами и Ксерксом. Гнев Аристида был бальзамом против его тревоги. Не исключено, что именно обостренное чувство чести заставило Аристида отказаться от преимущества, которое давала скрытность. Впрочем, не все и не всегда возможно скрыть.

Высоко над городом уже висела луна, когда они пересекли притихшую, замершую агору. На краю площади стояло перестроенное здание совета, где представители афинских племен претворяли в жизнь решения собрания. Слуги проводили спартанцев в купальни, где для них была приготовлена еда.

Несмотря на поздний час, новое здание булевтериона не было закрыто ставнями. Масляные лампы освещали каждую комнату, и их свет изливался на агору. Ксантиппу показалось, что он слышит приглушенный гул голосов в главном помещении. Представители его народа откровенно обсуждали устройство своего мира. Интересно было, как спартанцы повели бы себя перед такой аудиторией.

Ксантипп не удивился, когда к нему, обняв по пути Кимона, подошел Аристид. Релас и Онисим ждали в стороне.

– Времени у нас немного. Персы предложили мир, – сообщил Аристид и кивнул, когда Кимон фыркнул от отвращения.

– Чтобы мы стали их рабами, – сказал Ксантипп. – Они понятия не имеют о свободе. Это тот македонец, о котором ты упоминал?

– Да, Александр, царь Македонии, – подтвердил Аристид. – Послан к нам, потому что мы его знаем. Предателя заставили целовать землю, по которой ходит Ксеркс. Вы увидите его в зале совета.

Он оглянулся через плечо, но никто из спартанцев пока еще не вернулся. Афинские гоплиты оставались на страже и заметили бы чужаков, если бы те задумали недоброе.

– Не может быть мира, – продолжил Аристид, – пока персидская армия угрожает нам. Я проверю настроение совета, но не могу себе представить, что они согласятся. Фемистокл будет говорить о войне и мести. Противостоять ему невозможно! Надеюсь, спартанцы поймут, что мы настроены серьезно. Такова наша цель. Заставить их вывести армию весной и соединиться с нами.

– А если они не придут? – спросил Ксантипп.

– Ты слышал что-то на этот счет? – поинтересовался Аристид, заглянув ему в глаза.

– Нет, – сказал Ксантипп. – Мы провели в Спарте всего одну ночь, а потом нас потащили обратно. Этот Павсаний держит свои мысли при себе и ни с кем не откровенничает. Но меня он беспокоит. Он знает, чего мы хотим, знает, что пообещал его отец Клеомброт и какую клятву дал. Мне известно, что брат царя Леонида очень болен и слишком слаб, чтобы с кем-либо видеться, и, возможно, близок к смерти.

– Понимаю. Если он умрет… Повлияет ли это на данную им клятву? – спросил Аристид и замолчал, услышав шум возни.

Спартанцы явно не барахтались в купальне и не наслаждались приготовленными для них угощениями. Они уже одевались.

Ксантипп задумался. Все было сложно.

– Думаю, да, повлияет, если того пожелает Павсаний. Если регент действительно хочет вывести армию и встретиться лицом к лицу с Персией, то клятва останется клятвой. Однако я не вижу в нем большого желания драться или какого-то признака, позволившего бы считать иначе.

Аристид выругался, ошарашив Ксантиппа, знавшего его бо́льшую часть жизни. Аристид служил примером. Когда над ним нависла угроза остракизма, он по просьбе незнакомца сам нацарапал на черепке собственное имя. В его честности и личной дисциплине не сомневался никто. Услышать, как он ругается, было тревожно.

– Возможно, совет сможет заставить Павсания повторить клятву, – сказал Аристид. – Этот персидский посланник Александр уже несколько дней ждет нашего ответа. В наших ли интересах, чтобы спартанец выслушал его предложение?

– Наверное, нет, – вздохнул Ксантипп. – Я удивлен, что вы до сих пор не отправили посланника обратно в персидский лагерь.

Аристид махнул рукой, демонстрируя разочарование, накопившееся за предыдущие дни.

– Мы уже собирались. Но у нас есть возможность поговорить через него с вождем персов, подобрать слова, которые этот македонец изольет ему в ухо. Я долго думал об этом. Присутствие здесь спартанского регента – другая возможность, которую мы не можем позволить себе упустить… Нужно ли держать их порознь? Или пусть увидят друг друга? Поздно, они уже идут. – Он глубоко вздохнул и расправил плечи. – Времени больше нет. Попробуем сыграть.

Выйдя из занавешенной ниши, Павсаний направился к ним по коридору. На спартанце была чистая одежда и сандалии, волосы еще не успели высохнуть. Выглядел он бодрым и здоровым, хотя на руках виднелись многочисленные белые шрамы. С каждым его шагом афинянам становилось все труднее сопротивляться непонятной силе, заставляющей отступить, попятиться, – что-то похожее люди испытывают в присутствии льва.

Павсаний был племянником Леонида и военным царем Спарты. Рядом со свежим спартанцем Ксантипп ощутил на себе всю собранную по дороге грязь, почувствовал запах пота от немытого тела и лошадей. Его группа пренебрегла возможностью поесть и вымыться ради разговора с Аристидом. Однако сейчас это не имело значения. Он заметил, как Кимон облизывает воспаленные губы, и поймал его взгляд. Война продолжалась. Все прочее было не важно. Ксантипп выдержал бы тысячу дней жажды и боли, если бы это помогло вывести спартанскую армию на поле боя.

– Достопочтенный регент! – приветствовал гостя Аристид, и в его голосе снова зазвенели радостные нотки.

Увидев, что Павсания окружает личная стража, он нахмурился и сказал:

– Ты защищен здесь обычаями и законом. Я даю тебе слово. Мы собрали совет и хотели бы услышать, что скажешь ты. В этом месте тебе не нужны ни стража, ни оружие. Ты среди друзей.

Павсаний пристально посмотрел на него и объявил своим людям:

– Со мной пойдет Тисамен. Оставайтесь здесь. Придете, если позову.

Послание было ясным для всех. Услышав призыв вождя, воины раскроили бы череп любому, кто осмелился бы стать у них на пути.

«Привел ли Аристид достаточно гоплитов, чтобы при необходимости остановить спартанцев?» – подумал Ксантипп.

Когда Павсаний прошел в зал совета, он, воспользовавшись моментом, потер усталые глаза и подавил зевок.

Все места были уже заняты. На возвышении, опираясь на трибуну, стоял Фемистокл, готовый обратиться к собравшимся. Это его голос слышался в коридоре, и теперь он становился громче и громче.

– Я приветствую Павсания, регента Спарты! – объявил Фемистокл, и глаза его вспыхнули. – Сына Клеомброта, племянника с честью погибшего царя Леонида. Подойди и обратись к нам.

Человек, сидевший справа от него, вскочил, услышав шаги и увидев входящих вооруженных людей. Александр заметно встревожился, но ничего не сказал, медленно опустился на свое место и нервно сглотнул. Кадык дернулся вверх и вниз.

В набитом афинянами зале Павсаний уверенно прошел вперед. Члены совета располагались перед ним полукружьями, поднимающимися, как в театре, к задней части зала. Голос стоящего в центральной точке гостя разносился по всему помещению с необычайной силой, что свидетельствовало о мастерстве строителей. Державшийся рядом с царем Тисамен скользил взглядом по лицам присутствующих, словно оценивая каждого и беря на заметку как тех, кто отводил глаза, так и тех, кто смотрел с откровенной злобой.

Спартанский регент кивком поблагодарил Фемистокла и на мгновение остановил взгляд на македонце. Фемистокл заметил, что внимание спартанца привлекла брошь со львом, которую Александр носил на плече. Отвернувшись почти с неохотой от союзника Ксеркса, Павсаний предстал перед афинским советом, положил руки на трибуну и медленно вздохнул. О странных политических структурах этого города он слышал еще в Спарте. Собрание показалось ему хаотичным сборищем и полностью соответствовало описаниям. Власть без единого правителя; законы, которые придумали сами жители; суд, в котором простолюдины судили представителей благородных семей. Это было какое-то безумие. Он видел сожженный город. Более того, он видел новые балки над головой и чувствовал запах сосновой смолы в воздухе. Разве это не было доказательством божественного осуждения их высокомерия? Однако они сохраняли какое-то подобие порядка даже во время войны или голода. Совет правил городом, и некоторые, вроде Фемистокла, имели большую власть, даже если их не называли царями.

«Вот в этом-то все и дело, – рассуждал Павсаний. – Люди так созданы, что ими нужно руководить. Цари рождаются, а затем выковываются в горниле до совершенства. Слабые отпадают, и каждое новое поколение только крепнет».

Думая об этом, Павсаний невольно представил пятерых эфоров, людей, посвятивших себя благополучию Спарты. Свою долгую жизнь они считали успешной, если в стране вообще ничего не менялось. Собравшимся здесь не повезло – они пострадали. Он улыбнулся им, но это была улыбка волка, смотрящего на загон с ягнятами в солнечный день.

– Вы знаете, кто я, – начал Павсаний и щелкнул пальцами, показывая, что считает прочие представления излишними. – В Спарте до меня дошли слухи об этом… обсуждении. Мой разведчик сообщил, что Персия предложила мир нашему союзнику Афинам. Я сказал, что это невозможно, но вижу, что это было ошибкой. Армия, которая сожгла этот город, которая отправляла на дно наши корабли и топила наш народ, теперь протягивает вам руку дружбы. Они послали своего представителя к вам, а не ко мне. Я стою здесь как свидетель, как глаз Спарты. Я выступаю как судья и гарант вашей чести.

Он посмотрел в одну сторону, потом в другую, убеждаясь, что люди чувствуют его пристальный взгляд, даже когда переглядываются и ворчат, возмущенные его высокомерием.

Фемистокл шагнул вперед, чтобы ответить, но Павсаний поднял руку и продолжил:

– Я знаю о вашей бедности. Если это вес на одной чаше весов, я могу его убрать. Спарта выплатит пособие вашим женщинам, чтобы они смогли пережить зиму. Если вы отвергнете предложение предателей и врагов, я даю слово, что мы не позволим вам умереть с голоду.

Пока он говорил, в зале совета нарастал шум. Некоторые выражали гнев криком, другие же переговаривались с друзьями таким шепотом, который выплескивался на агору, как свет ламп. Не привыкший к такой бурной реакции, Павсаний нахмурился.

– Сядь! – рявкнул он афинянину, поднявшемуся, чтобы ткнуть в него пальцем.

Какое-то движение привлекло его внимание, и он увидел, что Фемистокл положил руку на трибуну и постукивает по дереву. Спартанец в замешательстве повернулся к нему.

– Регент Павсаний, – сказал Фемистокл, – мы обычно… обсуждаем такие вопросы. Здесь нет ни одного ответного голоса, даже моего. Мы обдумаем то, что ты сказал, а затем проголосуем.

Он взглянул на македонца – лоб у царя блестел от пота. Услышанное произвело на Александра сильное впечатление. Или, может быть, он просто понял, как мало стоит его жизнь в этом месте, независимо от броши со львом.

– Нам уйти? – внезапно спросил Тисамен. – На то время, пока вы будете обсуждать, что делать?

Он казался довольным собой. Фемистокл узнал его по описанию Аристида.

Скользнув взглядом по пятистам раскрасневшимся, сердитым лицам, он усмехнулся:

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Ты прорицатель, но не можешь предсказать будущее?

– Пожалуй, да, – рассмеялся Тисамен. – Я знаю тебя, куриос. Твое имя произносят в Спарте с уважением.

– Так и должно быть! – воскликнул Фемистокл. – Это потому, что я спас нас всех.

Пока он вел беседу с Тисаменом, к ним подошел Аристид и тоже положил руку на трибуну. Фемистокл опустил свою и наклонился, чтобы перекрыть шум толпы, становившийся все громче и громче, поскольку люди изо всех сил старались выразить свое мнение.

– Ты будешь выступать? – спросил Фемистокл. – Что ты скажешь перед царями Македонии и Спарты?

Он улыбался, но улыбка была резкой, как оскал.

Аристид вздохнул:

– Я говорю от имени Афин, Фемистокл, а не ради собственной славы.

– А я вот нахожу, что моя собственная слава и слава Афин во многом совпадают, – быстро ответил Фемистокл.

Несмотря на раздражение, он отступил и жестом предложил Павсанию сделать то же. Теперь перед советом стоял у трибуны один лишь Аристид.

Шум постепенно затихал. Люди поворачивались к оратору. Воцарилась тишина.

Глава 16

– Мы слышали предложение персов, – заговорил Аристид. – Афиняне, позвольте мне ответить. Разве мы дети, чтобы кричать? Поднимите руку, если хотите донести свое мнение. Я поддержу любого из вас, кто пожелает быть услышанным. Вот так. Мы будем голосовать, потому что в Афинах мудрость города заключается не в суждении только одного человека или нескольких эфоров. В вас, в этих пятистах, представлены все десять племен нашего города. Акамантиды, Кекропиды, Эгеиды, Леонтиды, Энеиды, Антиохиды, Эантиды, Эрехтеиды… Пандиониды и Гиппофонтиды. Все филы здесь! Мы не представляем народ, мы и есть народ. И я скажу вот что. Я намеревался выступить против Фемистокла… Не в первый раз.

Он дождался сухого смешка от тех, кто знал, о чем речь.

– Я надеялся рассмотреть это предложение со всех сторон, чтобы мы в полной мере все понимали. Выживание нашего города зависит от того, примем ли мы правильное решение. Если мы отвергнем предложенное, если отправим македонского царя к его хозяину с нашим отказом, они могут снова выступить против нас. Мы все видели результаты их прошлого прихода в Афины. Мы лучше, чем кто-либо другой, знаем, что это значит. Я не буду обсуждать все, что мы запланировали, если они вернутся в Аттику, – здесь много лишних ушей. Вы должны понять вот что: мы сталкиваемся с разрушением, уничтожением. В такое время я не буду пытаться вызвать у вас гнев, не буду кричать о персидской угрозе, проклинать их или бросать им вызов.

В зале послышалось глухое ворчание. Фемистокл наблюдал за происходящим с растущим удивлением. Он знал Аристида как самого невыразительного оратора, однако сейчас он взывал именно к чувствам соотечественников. Фемистокл слышал звучание каждой ноты. Краем глаза он заметил, с каким благоговением внимают ему Ксантипп и Кимон.

– Мы слышали персов; мы слышали также спартанцев. Явите любезность! Явите достоинство! Его не даруют, не жалуют – его завоевывают. Я стою здесь, где пахнет свежим деревом и где только что был пепел, – и спартанский царь учит меня чести!

Фемистокл поймал себя на том, что слушает с открытым ртом. В зале воцарилась тишина. Люди, слишком долго сидящие на камне, замерли в изумлении, став свидетелями преображения Аристида, отказавшегося от своего обычного стиля.

– Я знаю афинян, – сказал Аристид, внезапно сбавив тон, хотя голос его зазвучал еще тверже. – Я знаю всех эллинов. Я знаю, что мы не предадим наших братьев и сестер. Сама мысль об этом непристойна… Я не говорю за всех собравшихся здесь сегодня вечером. Я говорю одним голосом, своим. Это наш путь, наш закон, наша традиция. Этим единственным голосом я говорю следующее: я верю в Афины, в наш гений, в труд наших рук и оружия, в наши корабли и лона наших женщин. Я верю в наших богов: в Афину, в Аполлона, в Ареса и Посейдона. Я могу быть единственным голосом, но, возможно, я говорю не только от себя одного, когда отвечаю македонцу: «Как это случилось с тобой? Как ты мог унизиться до того, что пришел сюда посланником персов?» Мой ответ таков: мы будем противостоять вам до последнего мужчины, до последней женщины и ребенка. Мы никогда не будем вашими рабами. Никогда. Скажи это своему господину, царь.

В зале раздались радостные возгласы, но Аристид перекрыл их громким криком. За все годы он ни разу не повышал голос на политических собраниях. Но Фемистокл помнил рев этого человека еще с Марафонской битвы. И при этом воспоминании по спине у него пробежал холодок.

– И Спарте своим единственным голосом я говорю это! – крикнул Аристид.

Шум снова стих, на лицах присутствующих появились ухмылки, и глаза заблестели в золотом свете ламп.

– Я говорю это… – повторил он, сдерживая поднявшееся в нем ликование.

Вот что так любил Фемистокл. Аристид сказал им только то, что они хотели услышать, но это было… восхитительно.

– Я говорю это. Вы видите наш ответ. Вы знаете, как мы ответим персам. Мы отказались от персидского золота. Не так уж трудно отказаться и от вашего. Уйми свои страхи, регент Спарты. Хотя мы отдали больше, чем кто-либо другой, нам еще многое предстоит отдать. Мы выступим. Вопрос лишь в том, будете ли вы на нашей стороне или укроетесь за своей стеной.

Говоря это, он повернулся к Павсанию, и толпа за его спиной завыла и зааплодировала. Спартанский регент оглянулся – глаза его были полны гнева. Аристид жестом указал на трибуну, но внезапно вперед выступил царь Македонии. Афинский совет не сразу разобрался, кто стоит у трибуны, но Александр вцепился в нее и оставался до тех пор, пока шум снова не стих.

– Я приехал сюда из мирной страны, – начал македонец. – Из страны с богатыми рынками и городскими стенами. Я пришел к вам как союзник Персии, и моя гордость не пострадала от этого, хотя вы и оскорбляете меня! Я проехал мимо развалин у входа в Афины. Вы, бедные глупцы, у вас нет стен! Вы не сможете защитить этот город, если решите оттолкнуть протянутую вам руку. Я призываю вас подумать еще раз.

Костяшки его пальцев на трибуне побелели, пока мужчины выкрикивали ему свои предложения.

Послушав, он отступил и с отвращением бросил Аристиду:

– Поступайте как хотите.

– Думаю, это и есть суть свободы, – сказал Аристид. – Вот этот выбор.

– Вы выбираете смерть, – сказал македонский царь, печально покачав головой.

– Возможно, – ответил Аристид. – Но мы выбираем. Однажды ты это поймешь.

Он повернулся к Павсанию и Тисамену. Прорицатель внимательно наблюдал за ними и явно пребывал в восторге от всего, что видел и слышал.

– Регент Павсаний, мы будем обсуждать предложения до рассвета, а утром проголосуем на Пниксе в присутствии всего собрания. Конечно, вы можете пригласить свидетелей. Хотя на этот раз, полагаю, результат голосования предрешен. Так вот, для вас в городе приготовлены комнаты. Помещение построено недавно, и там все просто, но, возможно, для спартанцев в этом нет ничего странного.

Он говорил под шум толпы, заполнявший все пространство и похожий на хлопанье голубиных крыльев. Зал совета был самым первым зданием, восстановленным после пожара трудом сотен людей. Здесь пахло опилками, сосной, оливковым маслом и потом.

Зал вдруг взорвался, и Павсаний на мгновение потерял ощущение пространства. Он привык к тишине и дисциплине, а не к воплям безумцев, перекрикивающим друг друга. При этом он ощущал уверенность и влияние Аристида. Это было ясно с того момента, когда тот только открыл рот, чтобы заговорить.

– Вы в самом деле откажетесь от предложенных мной средств? – спросил он наконец.

В сопровождении раскрасневшегося македонского царя Александра Павсаний и Тисамен последовали за Аристидом по коридору. За спиной у них Фемистокл и эпистаты начали приглашать ораторов. Но шум и напряжение уже спадали. Главное событие подходило к концу.

– Уверен, мы это сделаем, – сказал Аристид, когда дверь за ними закрылась. – Думаю, ты понимаешь, что такое гордость. Конечно понимаешь. Спарта у Саламина потеряла восемь кораблей. Мы потеряли гораздо больше и кораблей, и экипажей. Все, кто есть в этом зале, познали горе. И нам не нужно ваше серебро. Мы хотим того, что было обещано словом твоего отца. Мы хотим, чтобы весной ты собрал всю армию Спарты и встал рядом с нами.

– Я сказал, что мы выйдем, – подтвердил Павсаний. – Когда настанет подходящий момент, мы будем там.

Аристид пристально посмотрел на него:

– Это звучит как очередная отговорка, регент Павсаний. Когда наступит подходящий момент? Мы столкнулись с врагом, которого никто из нас не может победить в одиночку. Точно так же, как мы это сделали на Саламине. Не надо указывать на ваши обязательства и клятвы, данные от вашего имени. Единственный вопрос, который имеет значение, прост и звучит так: вы встанете рядом с нами?

– Я уже ответил.

Павсаний кипел от ярости, оттого что его допрашивали вот так бесцеремонно.

Но мгновением позже Аристид как будто внезапно постарел и ссутулился – усталость взяла верх.

– Что ж, надеюсь, этого достаточно. Идем, ты, должно быть, утомлен. Я покажу ваши комнаты.

Военный лагерь на удобства скуп, особенно зимой. Путь у царя Александра и трех его спутников был долгий и трудный, и ночи они проводили у дороги, держа мечи наготове. Настоящей дружбы между ними так и не сложилось, тем более что один из сопровождающих был личным переводчиком Мардония. Его задание состояло в том, чтобы подслушивать все, что говорят им и что они говорят между собой. От внимания Александра не ускользнул его маневр. Едва войдя в персидский лагерь, человек этот поклонился и исчез – отправился с докладом, тогда как македонцы воссоединились со своим товарищем, который оставался заложником на время их отсутствия. Это не значит, что ему не доверяют, сказал себе Александр. Мардоний заверил его, что подобное совершенно естественно, как, например, оказание почестей царю или поедание фисташковых орехов. Однако Мардоний позвал его не сразу, а заставил ждать.

Царь Македонии миновал внешние ворота лагеря поздним утром. Солнце уже клонилось к холмам, когда его вызвали к персидскому военачальнику. Одно это уже было признаком неодобрения, по крайней мере, он так решил.

В командной палатке Александр с удивлением обнаружил всех троих своих сопровождающих. Мардоний также пригласил первого помощника – Артабаза, командира «бессмертных» Гидарнеса (его Александр не встречал никогда прежде) и начальника конницы Масистия.

На их прошлой встрече Артабаз выглядел дружелюбным, хотя Александр не мог сказать, была ли их беседа действительно непринужденной, а смех неподдельным, или за всем стояла персидская вежливость. Невысокий толстяк Артабаз резко отличался и от Мардония, и от двух других военачальников, мужчин высоких, худых, с исполосованными темными шрамами лицами.

И Гидарнес, и Масистий наградили македонского царя холодным взглядом. Спрашивать, дошли ли до них новости из Афин, он не стал.

– Будь моим гостем, – встретил царя Мардоний. – Посиди со мной и поешь.

Приглашение повторил переводчик, который остался стоять у стола. Александр кивнул в знак благодарности и, стараясь не выдать беспокойства, опустился на скамейку, которая качнулась под ним. Мягкую землю покрывала циновка. Чтобы сидеть устойчиво, приходилось постоянно напрягать одну ногу. Остальные заняли места напротив, и лишь переводчик остался стоять, нависая над столом как некое украшение. Александра насторожило их расположение. Впечатление было такое, будто они выбрали другую сторону или собрались кого-то судить.

Слуги принесли угощения на маленьких блюдах. Александр узнал инжир и зелень шпината, а также пряного зайца и козленка. Он ждал, слушая молитвы на языке, которого не понимал. Они не были переведены на греческий, возможно из уважения к священному.

Впервые за год или больше Александр задумался, не отдал ли он слишком много ради золота и мира.

Нет. Он видел сожженные дома и разрушенные стены Афин. Такова была цена неповиновения этим людям. Первый долг царя – защитить свой народ от наводнения, пожара и персов.

Александр опустил голову, когда молитва закончилась. Затем они поели, в основном молча. Артабаз рассказал что-то забавное о козе. Мардоний рассмеялся, но другие даже не улыбнулись. Они ели без видимого удовольствия, как будто выполняли обыденную работу.

Вытерли губы, выпили вино. Те же самые слуги собрали и унесли все, что напоминало о еде. Даже стол сложили и убрали, а один воин терпеливо ждал, пока Александр не поймет, что от него требуется, и не встанет. Скамейку, на которой он сидел, забрали и тоже унесли. Столкнувшись в одиночку лицом к лицу с персами, Александр вдруг почувствовал себя уязвимым. Ему пришлось напомнить себе, что он надежный союзник и его жизнь защищена их честью.

– Я благодарен тебе, Александр, – сказал Мардоний. – Понимаю, как, должно быть, неприятно было тебе делать предложение афинянам. Наш друг рассказал, с каким презрением они отнеслись к миру, который могли бы иметь.

Переводчик был опытный и отставал от говорящего всего лишь на мгновение, так что Александр понимал перса практически сразу. Мардоний заметил, как македонец осторожно кивнул в ответ, и махнул рукой, будто это не имело никакого значения.

– Ты не несешь никакой ответственности за них. Уверяю тебя. И не будем больше об этом.

– Я пытался их убедить. Но не смог. – В голосе Александра прозвучала нотка обиды и боли.

Мардоний протянул руку и почти по-отечески похлопал его по плечу.

– Есть люди, которые не могут измениться, – сказал он. – И не изменятся. Даже если сжечь их дом дотла.

Артабаз рассмеялся и добавил еще кое-что такое, что переводчик не стал повторять на греческом. Похоже, реплики персидских военачальников не предназначались для людей вне их круга, и это разделение напомнило Александру, что он здесь чужак. И пусть он носил царскую брошь на плече, они все равно не считали его равным себе.

– Позволь вопрос. Если ты понимал, что они не примут твое предложение, почему послал меня? Чтобы я испытал унижение? Зачем вообще спрашивать?

Мардоний с интересом посмотрел на царя, когда переводчик произнес его слова на придворном персидском. Он поднял руку, и в палатку вошли двое слуг с новыми кубками и кувшином вина, казавшегося в полумраке темным, как кровь. Не успел Александр подумать об этом, как зажглись лампы, и в самые глубокие уголки помещения проник свет.

– В этой стране, – тихо сказал Мардоний, – я говорю от имени царя Ксеркса, вечная слава его имени и роду. Только в этом году я голос трона Персии, и это значит нечто большее, чем просто командование великим войском. Не знаю, сможешь ли ты понять. Вот Артабаз не верит грекам, всегда готовым на хитрость.

Артабаз фыркнул и прищурился, протягивая чашу, чтобы ее наполнили.

– Он думает, – улыбнулся Мардоний, – что они уважают только удар копьем или дубинку, проламывающую череп, а все остальное – просто ветер.

– Но я македонец, – несколько натянуто сказал Александр.

Артабаз пробормотал что-то, и уголки рта Мардония заметно дрогнули. Переводчик промолчал. Александр уже начал ненавидеть малорослого выродка.

– Конечно! – ответил Мардоний. – Приношу свои извинения.

Уверению не хватало искренности. И сам Мардоний, и его соотечественники не видели разницы между народами запада.

«Считают ли они мидийцев или лидийцев равными себе, то есть персам?» – подумал Александр, но вопрос этот решил оставить при себе.

Людям редко нравится, когда разоблачают их собственное лицемерие.

– Однако моя точка зрения предельно ясна, – продолжил Мардоний. – Если человек теряет свой дом из-за бури, то, конечно, он будет винить бурю. Но если буря первая скажет ему: «Преклони предо мной колено, и я пройду мимо, я пощажу твою жену и детей»… – Мардоний подождал, пока переводчик догонит его. – Если человек тогда откажется и потеряет все, что у него есть, все, что он любит, – кого он может винить, если не себя? Буря сорвет все его хитрости и обманы. Понимаешь? Он поймет, что сам навлек на себя беду.

– А ты и есть буря, – пробормотал Александр.

Мардоний кивнул так быстро, как если бы понял что-то без перевода, а значит, хоть немного знал греческий. Персидский военачальник вырос в условиях жесткого соперничества и стал правой рукой царя. Об этом не стоило забывать.

– Конечно, мы и есть буря. И возможно, его дом так и останется разрушенным навсегда. Но как поступит следующий, которого мы встретим? Когда я скажу ему: «Преклони колено», возможно, он так и сделает, чтобы пощадить всех, кого любит. Думаю, ты понимаешь.

Александр подумал о том, что видел, о гордости афинян и, в сравнении с ней, о своей собственной гордости. Воспоминание горечью застряло в горле. Он променял греческую честь на то, чтобы стоять в этой палатке как доверенный человек персов. Александр перевел взгляд с Артабаза, который наблюдал за происходящим с усмешкой в глазах, на Гидарнеса и Масистия, мужчин смуглых и явно враждебных светловолосому царю Македонии.

– Персия далеко отсюда, – сказал Александр. – Позволь рассказать тебе пророчество, которое я слышал однажды.

Утром в лагере начались сборы, и Мардоний на время остался без дел. Он дрожал так, что зуб на зуб не попадал. С севера налетел ледяной ветер. Шквалы дождя превратили землю в болото, затруднив все работы. Тем не менее никто не роптал, как уверяли его подчиненные. Мардоний улыбнулся, увидев одного из своих сыновей, промокшего до нитки, одежда облепила его тело, словно металл.

Артабаз был самым прекрасным наездником, почти таким же искусным, как Масистий, который мог ездить верхом на любом копытном. Но если Масистий и выглядел как всадник, то Артабаз был толстым, крепким коротышкой. Мардоний видел, как он кувыркался с несколькими молодыми командирами, выполняя перевороты в воздухе. По его словам, такие кульбиты укрепляли суставы и кости. Если бы его когда-нибудь сбросила лошадь, он бы наверняка подпрыгнул бы и покатился, оставшись невредимым. При этой мысли Мардоний улыбнулся, и его помощник, заметив странное выражение на лице военачальника, натянул поводья. Этот момент и выбрали тучи, чтобы облить людей и лошадей холодными струями.

– Мы все простудимся или даже утонем, если дождь припустит еще, – сказал вместо приветствия Артабаз.

Мардоний кивнул. Он ненавидел зиму. Зима – неподходящее для военных время года.

– Продовольствием мы запаслись на месяц. Думаю, не повредит напомнить афинянам, что за гордость приходится платить.

– Мы – буря, – усмехнулся Артабаз, намекая Мардонию на разговор с царем Македонии прошлым вечером.

– Так оно и есть.

Дождь лил, и полки медленно выстраивались перед Мардонием промокшими рядами.

– Что ты думаешь о его пророчестве? – спросил Артабаз.

Ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать свист ветра и шум дождя.

Мардоний пожал плечами:

– Я не верю в пророчества, даже если он и верит.

– Значит, ты не сделаешь его сатрапом всей Греции? Он был верным союзником.

– Полагаю, выбирать будет царь Ксеркс. Скорее всего, это будет перс – возможно, ты, Артабаз, кто знает?

– Значит, ты считаешь, что пророчество неверно? – не отставал Артабаз.

Мардоний бросил на него быстрый взгляд:

– Кто в самом деле может что-то знать? Думаю, если его семье суждено править всей Грецией, то год для этого неподходящий… – Он громко рассмеялся. – Или он не тот Александр Македонский.

Собранная для похода на юг, к Афинам, армия выглядела внушительно. Ливень прошел над ней, словно над грядой холмов или огромной равниной. Зимнее солнце выглянуло из-за облаков, и Мардоний развернул коня на месте.

– Дождь уходит на юг. Думаю, это хорошее предзнаменование, – сказал он. – Мы – буря, Артабаз. Давай напомним об этом грекам.

Глава 17

Персидская армия продвигалась на юг со скоростью пешего путника. Голод или случайное ранение угрожали воинам этой двухсоттысячной армии куда больше, чем какие бы то ни было силы, посланные остановить их. Пайки отмерялись на каждой остановке, и воины бережно охраняли личную миску. Они шли на Афины подобно дождю, так же медленно, неудержимо, неотвратимо.

Армию врага опередили афинские разведчики, промчавшиеся весь путь галопом, рискуя свернуть шею или загнать лошадей, чтобы только выиграть время. Срочно созванные совещания на Пниксе прошли по плану. Каждый член собрания полностью сознавал, что должен делать. Хмурые и немногословные, они приступили ко второй эвакуации. В городе не должно было остаться тех, кого могли бы унизить или убить.

Им было не защитить Афины – без стен, против огромной армии. Это не вызывало сомнений. Стратеги и архонты, не теряя времени, продумывали чрезвычайный план. Командирам флота было поручено сопроводить семьи к причалам. Они выстроились вдоль дороги к морю, поторапливая мужчин и помогая перепуганным женщинам и детям.

Совет готовился к худшему с того дня, как они, совсем еще недавно, вернулись по домам со сгоревшими балками и сломанными воротами. Фила за филой, семьи и их рабы узнавали, куда нужно идти, если зазвучат рога, и где они будут находиться. Нельзя допустить, чтобы люди в панике бросились к кораблям. Все нужно сделать медленно и спокойно.

Фемистокл успевал повсюду: напоминал мужчинам об их обязанностях, призывал матерей держать детей поближе к себе. Некоторые все же ухитрялись затеряться, и обезумевшие от страха родственники выкрикивали их имена. Оставшиеся без призора мальчики и девочки стояли на обочине дороги, умоляюще протягивая к прохожим руки.

Время от времени вспыхивали драки: то какая-то семья посчитала, что их толкнули, то вдруг мужчины набрасывались друг на друга, заботясь только о любимых и близких. Вот тогда вмешиваться приходилось гоплитам, они наводили порядок дубинками или длинными палками. Нарушители, не способные обуздать собственное нетерпение, сочувствия не вызывали.

Исход начался с большого потока мужчин, женщин и детей, молчаливых и серьезных.

Вдоль прибрежных холмов развели костры, огонь в которых, когда шел дождь, поддерживали с помощью масла. Патрульные корабли, увидев эти светящиеся точки, немедленно повернули домой. Никто – ни триерархи, ни команды – не спрашивал, к какому причалу идти. План разработали заранее, и хотя все молились о том, чтобы его не пришлось приводить в исполнение, при получении известия о приближении врага суеты не возникло.

Саламину снова предстояло стать убежищем, но теперь это уже не было голое место, где женщины и дети ютились на дюнах. Ксантипп послушал свою жену, Фемистокл – свою. В результате появились укрытия и склады с продовольствием. Закончить эту работу не успели, но никто и не ожидал, что потребность возникнет так скоро. Первые семьи начали прибывать на переполненных палубах триер в то же утро. Сходя на берег, люди дрожали на ветру.

Агариста и ее дети были в числе первых, кто добрался до острова, – на этот раз в сопровождении всех домашних рабов, а также наемных слуг и даже двух суровых охранников-гоплитов, приставленных ее мужем. Они нашли ей место в длинном узком помещении. Оно напоминало конюшню с травянистой крышей, почти не дававшей никакой защиты. Дождь по прибытии лил как из ведра, и все быстро промокли.

Каждый час на Саламине высаживались сотни, а потом и тысячи афинян. Горожане приходили в порт Пирей и погружались без паники на триеры, терпя непогоду и спасаясь от надвигающихся ужасов.

Перикл и Елена держались рядом с матерью, а вот Арифрон оставался чуть в стороне. На нем были накидка, шлем, бронзовые поножи и нагрудник. На боку висел меч, у столба стоял щит, а копье-дори, оказавшееся слишком длинным для низкой крыши, лежало на земле. Поскольку отец был жив и носил семейные доспехи и оружие, Арифрону достались вещи, купленные у трех семей, где женщины недавно стали вдовами. Семьи эти остро нуждались в серебре, поскольку прежняя беззаботная жизнь закончилась со смертью мужчин.

Агариста почти не видела лица сына под тенью шлема. Она знала, что Арифрону не очень удобно в новых доспехах. В другие, нормальные времена она бы подогнала поножи по размеру, переделала рукоятку меча под его руку, чтобы его нельзя было выбить резким ударом. В восемнадцать лет ее сын, конечно, не знал, что так можно.

Перикл обошел его, словно любуясь статуей. Арифрон явно представлял себя в роли молодого Геракла, с самым серьезным видом стоящего на страже матери и сестры.

Агариста не улыбалась, наблюдая его горделивую походку, и только надеялась, что ему не придется обнажить меч. Дети говорили о чем-то своем, а она сидела, обхватив колени руками, и сама не верила, что ее желание исполнится. Некоторые до сих пор не оправились после издевательского поворота судьбы, сначала возродившей надежды, а потом вернувшей их на тот же остров. Другие, казалось, нашли спасение в гневе, изливая его на оказавшихся рядом. Слышались грубые реплики, препирательства и ссоры из-за места.

– Перикл, где отец? – спросила Агариста младшего сына.

Мальчишка, конечно же, воспользовался ее вопросом как предлогом, чтобы исчезнуть, отправившись на поиски Ксантиппа. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он вернулся, но приблизиться к ней за это время никто не осмелился. Места у нее и детей было вполне достаточно, хотя объяснялось это, вероятно, не столько уважением к ее роду, сколько присутствием вооруженных гоплитов. Так или иначе, люди знали, что муж обеспечил ей надежную защиту. По крайней мере, Агариста надеялась, что они знают. Слишком многие бросали на нее хмурые взгляды, как будто она была виновницей их бед! Другие плакали, и она ничего не могла для них сделать. Обвинения, затаенная ненависть, недоброжелательность – если это все и могло выйти наружу, то наверняка не там, где она запомнила бы лица и имена. Слабые всегда ищут виновных в их бедах, а Ксантипп был человеком известным. На каждого гребца или триерарха, преклонившего колено в его присутствии, нашлась бы дюжина жен и матерей, которые винили его в смерти мужа или сына. Каждую минуту Агариста чувствовала на себе чей-то взгляд. Она была близко, почти рядом, и их снедала слепая, бессмысленная злоба. Оставалось надеяться, что они понимают назначение людей в бронзе рядом с ней.

По мере того как убежища заполнялись и выяснялось, что мест не хватает, тысячам людей приходилось сидеть на утесах, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, а дождь лил все сильнее. Пространство вокруг семьи Агаристы и ее рабов уменьшалось – толпа, безмозглая, как стадо, напирала и напирала. На внешнем периметре уже вспыхивали драки, когда мужчины пытались отжать место для своих матерей или поднимали на руках детей и требовали, чтобы их впустили. Те же, кому повезло, старательно отмалчивались, про себя благодаря судьбу за то, что укрылись от ветра и ливня.

Они все уже побывали беженцами, напомнила себе Агариста, а потом вернулись к подобию нормальной жизни. Она не знала, есть ли смысл надеяться на то же самое, или второй удар сломит их. Возможно, на этот раз Афины на самом деле исчезнут. Она знала, что говорил Фемистокл: мол, город – это не просто камни или стены, но в первую очередь люди. Прекрасные возвышенные слова, но много ли величия и гордости в промокших, дрожащих толпах на Саламине.

Ее размышления нарушило шумное появление Перикла, поскользнувшегося на мокрой земле.

– Отец внизу на причалах разговаривает со стратегами и архонтами. Я постоял, послушал…

Он не договорил, вспомнив, вероятно, предупреждение матери: тот, кто подслушивает, ничего хорошего не услышит.

Агариста нетерпеливо махнула рукой – продолжай, – и сын ухмыльнулся. Она считала, что он хорош собой, и слышала, что половина юных девушек в Афинах знает его имя. Она видела в его глазах тот блеск, из-за которого ее сын в самом скором времени сделается врагом их отцов. При этом в нем была какая-то невинность. Горе, злость, ненависть проходили мимо, не касаясь его. На нее пахнуло запахом чистого пота, и Агариста позавидовала сыну. А он улыбнулся, купаясь в ее любви.

– Отец сказал, что Фемистокл организовал что-то вроде досмотра вещей на набережной в Пирее. Ищут какую-то чашу, пропавшую из храма Афины. Аристид ответил, что он ни о какой чаше не слышал, и отец сказал, что его это нисколько не удивляет и что те ценности, которые обнаружены при досмотре, стоят дороже тысячи чаш. И еще что все это конфисковано и пойдет на выплаты гребцам.

Перикл наконец заметил, что мать морщится и машет рукой, и шепотом добавил:

– Потом он заговорил о спартанцах, но они увидели меня и прогнали.

– Так что там насчет чашки? – поинтересовалась Елена.

Агариста раздраженно покачала головой. Люди с нетерпением ждут новостей. Каких угодно. Они готовы все слушать и всему верить. Очень даже возможно, что разлитое в воздухе негодование объясняется отчасти тем, что кое у кого отобрали на набережной семейные ценности. Знай она, что Перикл будет говорить так громко, притянула бы его ближе и пусть бы он нашептал ей на ухо. В этом тоже проявилась его невинность.

Перикл устроился на циновке и уже был готов повторить. Агариста и Елена наклонились к нему. Арифрон тоже подтянулся, но присоединиться к ним не спешил, не желая поступаться достоинством и разрываясь между долгом и любопытством. Ему не терпелось услышать, что происходит, но дисциплина победила, и он остался стоять, повернувшись лицом к тем, кто слишком близко подобрался к его семье.

Фемистокл придирчиво посмотрел на человека, чьим именем будет отмечен этот год, – на архонта Ксантиппа. Вернув его из изгнания, Фемистокл еще ни разу не пожалел о своем решении. Ксантипп был идеальным стратегом, рожденным руководить в условиях войны. Некоторые считали, что власть – это чуть больше, чем зычный голос и знатный род. Фемистокл мог бы бросить камень и попасть в дюжину таких. В отличие от них, Ксантипп не только понимал, как командовать другими, но и отдавал правильные приказы. Такие таланты редкость, и именно поэтому Афины на время войны назначали только десять стратегов, во главе которых стоял полемарх. Собрание – удивительное изобретение, которое не должно было работать и вполовину так хорошо, как работало. Но в сражении как на суше, так и на море люди обязаны исполнять приказы и доверять тем, кто их отдает. Война – время для тирании.

Фемистокл сознавал, что его особый талант заключается в выборе правильных людей. Благодаря этому он мог держать в поле зрения весь город, смотреть вперед и планировать. Фемистокл был любимцем богов, это не вызывало никаких сомнений. Или, возможно, они благословили его, наделив большой трудоспособностью и живым умом. Так или иначе – не важно. Он не раз спасал Афины. И сделал бы это снова, если бы только смог убедить стоящих перед ним людей нарушить данные ими клятвы и поступиться честью.

Он еще раз посмотрел на Ксантиппа, вспоминая, как тот командовал в битве при Марафоне одиннадцать лет назад. Аристид и Кимон нетерпеливо переминались на новых деревянных причалах, построенных за рекордное время. Вокруг них собралось несколько десятков мужчин, усталых и небритых, но определенно состоятельных. Здесь же был эпистат, афинянин по имени Кекропис. Во время войны, как бы ни складывались обстоятельства, собрание созывалось регулярно – это была незыблемая истина. Фемистокл вздохнул и задумался.

– Так дальше продолжаться не может, – сказал он. – Надеюсь, вы с этим согласны? Они снова сожгут все, и я не уверен, что людям достанет сил и воли восстановить город во второй раз. Мы за один день уже срубили все деревья!

– Итак, мы вывозим их на два или три дня… – сказал Аристид.

– И что? – возразил Фемистокл. – Наше единственное преимущество – флот, но, как вы знаете, у персов тоже есть корабли, которые ушли с царем. Предпримет ли он что-то? Кто знает! Если они вернутся, мы можем не успеть вывезти наших людей в безопасное место. Мы нанесли персам жестокий удар в Саламинском проливе. Но вдруг они вернутся с флотом весной? Мы окажемся там, где были, когда все это началось! Нет, нам нужно уничтожить эту волчью стаю. Безжалостно и решительно.

– Не думаю… – начал Кимон и сразу же замолчал, когда Ксантипп поднял руку.

Фемистокл удивленно хмыкнул. Дерзкий юнец научился уважению. Ну конечно. Если бы идея отправить в Спарту их двоих принадлежала не ему самому, он, наверное, с подозрением отнесся бы к союзу, заключенному без его одобрения. Поскольку все решилось с его подачи, оставалось только поздравить себя с правильным выбором.

– Давай послушаем Фемистокла, – предложил Ксантипп.

Кимон кивнул, и Фемистокл, глядя на их серьезные лица, продолжил:

– Мы сыграем по самым высоким ставкам. Не только на нашу жизнь и свободу, но и на все, что мы есть… все, чем можем стать. Если мы не сумеем остановить их, мы потеряем Афины, Грецию, весь наш народ. Мы исчезнем. И хотя я скажу кое-что, вовсе не значит, что мне это далось легко.

– Тогда почему ты так странно улыбаешься? – спросил Аристид.

– Нервы и усталость, – с резкой ноткой ответил Фемистокл. – Признаться в этом вам троим – немного чересчур даже для меня.

Он взял паузу и растянул ее до того, что по крайней мере один из них уже был готов схватить его за горло и заставить продолжить.

– Итак, нам нужно вступить в переговоры о мире с Персией, – сказал наконец Фемистокл почти со вздохом.

– Клянусь, мне следовало бы вырвать тебе язык, – огрызнулся Аристид. – Для собственного спокойствия. Если бы ты не был нам нужен… Думаешь, у меня есть время на глупости? Клянусь богами, я…

– Выслушаем его, – твердо сказал Кимон.

Аристид моргнул, изумленный тем, что ему указывает юнец. Фемистокл тоже удивился, получив поддержку с неожиданной стороны. Интересно, не в том ли причина, что он провел утро, присосавшись к меху с вином?

Увидев, что все смотрят на него, Кимон пожал плечами:

– Что? Разве не Фемистокл убедил Ксеркса разделить флот, а затем бежать? Если у него есть еще одна идея вроде тех, значит его стоит выслушать. Если нет – много времени не потеряем.

– Я вижу в тебе твоего отца, – сказал Фемистокл. – И Кимон, конечно, прав. Я не раз спасал Грецию. И могу сделать это снова. О, не фыркай, Аристид! Ты выступал за то, чтобы новое серебро из Лавриона шло людям, а не на флот, ведь так? И что? Флот стал нашим единственным шансом. Кто выступал за флот и спас женщин и детей Афин? Ах да, я помню! А письма Ксерксу в его шатер на берегу? Какой гений заставил его разделить флот? Кто отправил его домой? Это был… Я забыл, Аристид, не напомнишь имя этого великого героя?

Аристид холодно уставился на человека, которого ненавидел. Фемистокл никогда не испытывал недостатка в самоуверенности, но с начала войны эта напористость превратилась в некое подобие бронзовой статуи самого себя.

Фемистокл ухмыльнулся, прекрасно понимая, какие силы противостоят ему в рядах союзников. Они слушали, потому что никто другой не предлагал решений этой проблемы.

– Чего мы хотим больше всего? – спросил он. – На самом деле?

– Заставить персов уйти или разгромить их, – ответил Кимон, когда все остальные промолчали.

– Совершенно верно, – кивнул Фемистокл. – Хотя, думаю, они не уйдут без некоторого вмешательства богов, на которых мы повлиять не можем. Мы можем разве что помолиться о смерти их царя. Тогда бы они точно вернулись домой. Если с этим ничего не выйдет… то нам нужна Спарта. Это наша единственная надежда. События сегодняшнего утра – хорошее напоминание нам. Мы не можем жить в страхе. Мы не можем смотреть, как наш город сжигают снова и снова. И мы не можем каждый раз бежать на Саламин, чтобы умереть с голоду на этом бедном острове. Рано или поздно они придут еще с одним флотом.

Он поднял руку, сильную и загорелую, и резким жестом разрезал ладонью воздух.

– На этой стороне – жить в постоянном страхе и под угрозой разрушения или согласиться стать подданными чужого царя. Этого мы принять не можем. Но если это невозможно, что остается? Только война. Без передышки или перемирия. Я стоял на Марафоне. Я был на палубе при Саламине. Я не преклоню колени ни перед Персией, ни перед каким-либо другим царем. Я родился в свободном городе и умру свободным человеком – что бы там ни было.

От легкости и насмешливости не осталось и следа, перемена оказалась поразительной. Перед ними был другой человек – внезапно состарившийся и усталый.

Но он встряхнулся, как будто морской бриз заставил его вздрогнуть.

– В конце концов, все просто. Если мы идем на войну, нам нужна Спарта. Вопрос только в том, что заставит Спарту вывести войско из-за стены, что сломает их высокомерие и самодовольство.

Не удержавшись, он пронзил взглядом каждого, пытаясь понять, догадались они или нет. Однако холодность его предыдущих слов все еще висела в воздухе, как морось. На него смотрели с недоверием и выжидающе.

– Спарта чувствует себя в безопасности за стеной только потому, что у Персии нет флота. Если мы вступим в союз с Персией, наш флот сможет высадить персидскую армию в любом месте на Пелопоннесе – за их стеной. Спартанцы не смогут защитить свое побережье. Они будут разбиты в течение одного сезона.

– Я понимаю… – начал Аристид.

И снова Кимон прервал его, не сдержавшись и выплеснув гнев:

– А я не понимаю! Я поддерживал тебя, Фемистокл! Ты же не можешь всерьез предлагать нам присоединиться к Персии, чтобы победить Спарту? Если это так, я клянусь…

– Кимон! – одернул его Ксантипп.

Молодой человек успокоился, а Фемистокл снова спросил себя, что же произошло во время той поездки в Спарту и что так связало этих двоих. Ксантипп благодарно кивнул Кимону. Их взаимное уважение начинало действовать Фемистоклу на нервы.

– Полагаю, Фемистокл предлагает нам сделать вид, что мы нарушаем данное слово, – сказал Ксантипп, – что мы только лишь пригрозим заключить союз с Персией. – Он задумчиво кивнул. – Если на кону будет судьба Спарты, если ей будет грозить поражение, им придется вывести войско. Но тогда они получат подтверждение того, что ненавидят в афинской политике. Они уже называют нас шлюхами. И они укрепятся в этом мнении, когда мы вынудим их выйти, угрожая предательством.

Ксантипп снова взглянул на Фемистокла и увидел человека, изнуренного усталостью. Он медленно выдохнул:

– Мы собираем неприятности на потом. Спартанцы этого не забудут.

– Если мы победим, они признают, что мы были правы с самого начала, – сказал Фемистокл. – Но, честно говоря, мне наплевать, что они подумают. Афины сожжены. Я…

Он не договорил, внезапно прищурился и выругался себе под нос. Вдалеке поднимался столб дыма. Все стали оборачиваться, и каждый, увидев, что привлекло его внимание, ругался или бормотал молитву.

Персы снова вошли в город. Они пришли с огнем – разрушать и уничтожать.

– Мы должны что-то сделать! – сказал Фемистокл, перекрывая крики чаек и шум моря, плещущего о берега Саламина. – Мы не можем так жить.

Аристид протянул руку, и Фемистокл пожал ее. Один за другим остальные положили ладони сверху. Это была их личная клятва, жест, распространившийся на тех, кто стоял вокруг и кто искал утешения в силе других. Они скрепили обещание мести на фоне горящих во второй раз Афин.

Глава 18

Низкий вопль вырвался из толпы, когда люди заметили поднимающийся над Афинами дым. Все знали, что это значит. Снова вернуться к разрушениям, к сожженным зданиям, к загаженным руинам – при мысли об этом у многих слезы навернулись на глаза. Кто-то ругался и грозил кулаком врагу, который ничего этого не видел, призывая гнев богов на головы персов и их детей.

Из толпы сидящих поднялся, сердито оглядываясь, мужчина. Бородатый, мощного телосложения, он был похож на кузнеца, человека, работающего руками. Из одежды на нем был только запачканный кожаный фартук, плечи густо заросли волосами. Агариста невольно взглянула на него, а потом заметила сидевшую у его ног жену. Женщина приподнялась, протягивая руки, явно умоляя его сесть. Мужчина отступил от нее и от детей. Его голос разнесся над толпой:

– Город горит… снова! Моя мастерская, мой дом, все, что у меня есть, растоптано персами. Мои сбережения? Их забрали у меня на набережной люди из совета. – Он поднял счетную палочку, держа ее как талисман. – Я смогу возместить убытки, когда это все закончится, так они сказали!

Лицо его исказилось от гнева. Резким жестом он сломал палочку, бросил на землю и на глазах у всех сплюнул себе под ноги. Сидевшие поблизости отодвинулись.

Но мужчина продолжил, и его голос набирал силу.

– Мои соотечественники грабят меня и доводят до нищеты, а в это время армия раскрашенных собак снова бродит по Афинам и хохочет. Я заработал эти деньги! Я проливал за них кровь и пот. Это уж слишком!

– Сядь! – крикнул кто-то.

– Подойди и заставь! – прорычал в ответ здоровяк, багровея; с его губ летели брызги слюны. – Нашим архонтам и стратегам нет до нас никакого дела! Что они знают о тяжелой работе? О годах работы, о сбережениях, отнятых у человека! Они возьмут и нашу кровь, если мы будем покорны, как ягнята. Они не колеблясь принесут нас в жертву на алтарь войны. А сами будут сидеть в своих красивых домах и пить вино. Они, должно быть, смеются. Мы отдаем все, что у нас есть, и что получаем за это? – Он указал на клубящийся вдалеке черный дым. – Это. Вот что мы получаем.

Жена и дети мужчины взывали к нему, умоляя и требуя сесть и прекратить будоражить толпу. Агариста уловила тот момент, в который он принял решение. Она узнала то упрямое выражение, которое появлялось у ее мужа, когда он наклонял голову и расправлял плечи, чтобы идти наперекор миру. Ей хотелось крикнуть, предупредить, но он не был ее мужем.

– Персия предложила нам мир!

Шум толпы стих. Кузнец не сказал ничего такого, о чем они сами не задумывались в последние недели. Но одно дело шептаться с женой на кровати, и совсем другое – выкрикивать такое, когда персидская армия жгла их любимый город. Все притихли, ошеломленные то ли дерзостью самозваного оратора, то ли его безумием.

– Если бы мы приняли их условия, разве они стали бы поджигать город? Нет. Я был бы сейчас там, зарабатывал бы на жизнь в кузнице и был спокоен за детей, а не сидел здесь – на пронизывающем ветру, без еды и воды, не имея возможности согреться. Да, я проголосовал за мир, потому что мне не важно, кто сидит наверху и носит золото. Я прошу только одного: чтобы они держались подальше от меня. А будут это персы или афиняне – мне все равно. Если наше собрание, наш совет не могут защитить нас, какая от них польза? Если у нас нет стен, зачем мне снова отстраивать свой дом из обломков?

К изумлению Агаристы, в толпе одобрительно загудели. Она посмотрела на суровые лица двух гоплитов и старшего сына. Они только наблюдали. Как и все здесь. Нервно сглотнув, Агариста крепче обняла дочь. Можно ли попросить гоплитов вмешаться, заставить этого человека замолчать? Есть ли вообще какие-то правила сейчас, когда город горит во второй раз? Никто не знал.

Женщины воспринимают войну не так, как мужчины. Воины и их сыновья представляют себе только победы или славную смерть на поле боя. Никто не думает о том, каково это – спасаться бегством или остаться калекой. Справляться с последствиями войны всегда приходится женщинам. Они должны ко всему приспосабливаться и принимать в свой дом и свою постель нового мужчину.

Уже после первого вторжения Агариста видела несчастных молодых женщин, торгующих собой, ожидающих на закате тех, кто пожелает их купить. Их мужья утонули, и женщины предлагали к обмену то единственное, что у них осталось.

Закусив губу, она ждала, хотя дрожала от холода и капли дождя падали ей на плечи.

– Я предлагаю обращение от имени народа Афин, – говорил кузнец. – Отправить делегацию к главному военачальнику над персидскими войсками и сказать ему так: «Мы, афиняне, принимаем твое предложение о мире».

Слова его отозвались гневным ворчанием, поскольку все больше и больше людей в толпе понимали, что происходит. Агариста видела раскрасневшиеся, негодующие лица, но видела также и тех, кто согласно кивал и поднимал руку в знак одобрения, как это делали на Пниксе.

– Мир – вот чего они хотят! – заключил кузнец. – Царь Персии с честью относится к своим союзникам, мы это знаем. Если мы хотим мира, нужно просто попросить.

Камень попал ему в плечо и отскочил. Кузнец удивленно поднял глаза, потрясенный случившимся. В этот момент, прежде чем он смог заговорить, в него полетел второй камень, брошенный со всей силой ярости. Камень угодил ему в лицо, до крови разбив губы. Держась за рот, кузнец присел на корточки. Агариста слышала крики в его поддержку, но они прекратились.

Кузнец, однако, не сдался. Жена попыталась удержать его, но он стряхнул ее с себя и снова поднялся. Кровь стекала по его лицу и шее и темными каплями падала на кожаный фартук. Он снова начал говорить, но вид крови что-то пробудил в толпе. Четверо мужчин внезапно вскочили и бросились на него, держа в руках, как дубинки, камни. Кузнец успел повернуться к ним и получил удар по щеке. Он упал во второй раз. Жена закричала, но мужчины не отступили. Агариста зажала себе ладонью рот, чтобы не вскрикнуть от звуков ударов, ломающих кости. Ясно было одно: кузнец уже не поднимется. Пыхтя и отдуваясь, мужчины бросили камни, но толпе, казалось, этого было мало.

Агариста увидела, что Арифрон собрался с духом и намерен вмешаться. Она протянула руку, ущипнула его за голое бедро и прошипела:

– Сын, останься. Они убьют тебя, если ввяжешься в драку. Защити меня. Защити брата и сестру.

Он услышал ее и кивнул. Мрачная тень на его лице рассеялась, порыв угас.

Агариста увидела, что два гоплита ожидают приказа, не зная, что делать. Она едва не вскочила, увидев собирающихся в группу женщин. Избиение прекратилось, и убийцы начали расходиться – опустошенные, растерянные, безумные.

Какая-то женщина подняла испачканный кровью камень, и Агариста успела заметить выражение ее лица – колючее и злое, как ветер или зимнее море.

– Предатели! – крикнула женщина, указывая на жену и детей кузнеца.

– Нет! Мы ничего не говорили, – ответила несчастная и, притянув к себе детей, склонилась над ними.

Дождь все шел и шел, серебряными струйками стекая с длинной крыши. Агариста увидела, что и другие женщины собирают камни, побуревшие от сырости. От того, что случилось в следующий момент, у нее перехватило дыхание. Она ощутила в груди мучительный спазм, не в силах вынести того, что произошло.

Женщины набросились на маленькую семью вороньей стаей, их одежды заглушили сдавленные крики, и только руки поднимались и опадали. Остальные молчали, потрясенные происходящим, прижимали ладони ко рту, но никто не отвел глаза. Те, кто призывал поддержать кузнеца, отошли подальше от людей, которые могли их слышать, и опустили голову.

Когда все закончилось, женщины отступили. Маленькие тела лежали на земле, распростертые и изломанные, на удивление грязные, как будто их снова и снова валяли в крови и пыли. Мать и дети были мертвы и безучастно смотрели на мир остекленевшими глазами. Их жизни вколотили камнями в землю.

Вокруг них образовалось пустое пространство. Женщины проскользнули в толпу, роняя на ходу красные камни, становясь под струи дождя, чтобы смыть кровь с рук. Тишина под грохочущим дождем ощущалась как что-то живое.

Очнувшись от ужаса, Агариста поняла, что плачет, тихонько всхлипывая, как ребенок. Крепко прижимая к себе Елену, она невольно представляла ту женщину, так же крепко обнимавшую свою дочь. В этом было какое-то бессмысленное утешение, но ни говорить, ни думать она не могла. Перикл стоял рядом с открытым ртом и вытаращенными глазами. Агариста пожалела, что не сумела отвлечь его от того, чему он стал свидетелем, но для сожалений было слишком поздно.

Звон бронзы, так хорошо знакомый по упражнениям Ксантиппа, известил о приближении гоплитов. Фемистокл привел с собой дюжину вооруженных людей, но только с появлением мужа сдерживаемые рыдания вырвались у Агаристы наружу. Она потянулась к нему, прижалась и зарылась лицом в складки его гиматия.

– Кто их убил? – обратился к толпе Фемистокл.

Никто не ответил. Люди показали, что́ думают о предателях, и на этом все закончилось. Агариста хотела вернуться домой, но знала, что дома больше нет. Дождь в Афинах боролся с огнем и кое-где гасил пламя.

Война завела их слишком далеко. Она стерла правила и законы, создавать которые помогал дядя Агаристы. Или, возможно, война раскрыла человеческую сущность, обнажила ее без прикрас. Даже такой город, как Афины, был искусственным созданием, хрупким, словно горшок, где мужчины и женщины только притворялись, что они не волки и справедливость реальна.

Агариста не могла говорить. Она прижалась к Ксантиппу, и он обнял ее. Потом и Елена уткнулась носом в родительскую руку, и ее тоже вовлекли в кольцо объятий.

О приближении Фемистокла Агариста догадалась по тому, что Ксантипп поднял голову, отняв губы от ее волос. Она отстранилась от мужа, остро сознавая, что сурьма потекла под глазами, лицо опухло и вид у нее совершенно дикий. Она быстро вытерла слезы и разгладила складки ткани верхнего платья пеплоса. Фемистокл остановился перед ней. Его опущенная рука дрожала, лицо застыло в мрачном выражении.

– Это не их вина, – сказал он. – Они напуганы и злы, но вина лежит на тех, кто выгнал нас, кто принес нам войну. Эти преступления лежат у ног персов вместе со всеми утопленниками.

Агариста видела, что он разговаривает с ее мужем, хотя его пристальный взгляд прикован к ее сыновьям. Подошел и Аристид, одетый, как обычно, в какую-то рванину. Он поклонился ей и поздоровался, как будто они встретились на агоре в торговый день. Но от нее не ускользнуло, что он напряжен и бледен.

Вокруг Агаристы, с Ксантиппом в центре, собралось подобие совета. Мужчин было несколько дюжин, их всех объединяла суровая целеустремленность. Сейчас они представляли власть в Афинах.

Дождь монотонно барабанил по крыше, когда к ним обратился Фемистокл. Говорил он тише, чем обычно.

– Когда персы вернутся в зимний лагерь, я пошлю весточку в Спарту. Ультиматум. В то же время, Ксантипп, я хочу, чтобы ты вывел флот. Найди и потопи все до единого персидские корабли, какие только у них остались и где бы они ни нашли убежище. Нападай на их порты, заставь их платить у себя дома. Может, тебе удастся устроить там хороший костер, чтобы они отозвали войско.

Агариста посмотрела на мужа, который только кивнул в ответ на слова Фемистокла. У нее упало сердце. Конечно, он будет со всеми. В конце концов, она вышла за него из-за его силы. За плечом Ксантиппа стояли Перикл и Арифрон. И в этот миг, увидев сыновей рядом с мужем, она поняла, что их у нее забрали, что они пойдут с ним. На нее накатил приступ тошноты, и показалось, что ее сейчас вырвет.

Фемистокл заговорил снова, негромко и отрывисто:

– Что касается остального, то мы доведем дело до конца. Будем держаться намеченного пути. Мы вытащим Спарту из-за стены, даже если нам придется стать их врагами.

Павсаний стоял на акрополе Спарты вместе с Тисаменом. Оба тяжело дышали и обливались потом, но излучали здоровье. Их окружала огромная чаша гор, пик за пиком растянувшихся в бесконечность, и над всем возвышались вершины Тайгета и Парнона.

В этой предутренней тишине они, казалось, были единственными живыми существами в целом свете. Сюда они наперегонки взбежали по склону с той особенной легкостью духа, которая бывает порождена напряжением, усилием и способна прогнать любую тьму. Состояние это длилось недолго и постепенно исчезало, по мере того как они приходили в себя. Хотя утренний воздух еще был холодным, дни снова удлинялись, самые темные месяцы остались позади.

На такой высоте над городом Тисамену показалось, что он чувствует в воздухе запах не только кухонных костров, но и пробивающейся зеленой поросли, шалфея, оживающих кустов фриганы и первые намеки на весну. С такого расстояния горы казались голыми. Но он знал, что они кишат жизнью – зайцами, волками, медведями, кабанами и даже львами. Конечно, еще будут заморозки и дожди, которые взобьют пыль и забрызгают грязью все стены в Спарте. И несмотря на все это, весна уверенно придет. Бесспорно. Тьма отступала, солнце вставало снова.

– Я видел, твой племянник разговаривал с эфорами и царем Леотихидом, – сказал Тисамен. – Он хорошо выглядит, прекрасный парень.

Павсаний кивнул, хотя и слегка скривил рот, как от горького привкуса.

Тисамен знал, что регент встревожен и боится решения, которое должен принять. Но он также знал, что его друг – человек мужественный. Дядя Павсания был военным царем Спарты и выступил остановить персидское войско всего лишь с личной охраной и несколькими тысячами периэков. Этот подвиг не переставал находить благоговейный отклик у жителей города. Один-единственный спартанец выжил после всех своих ран вместе с теми, кого Леонид отослал до конца сражения. Рассказ о царе, державшем перевал у Фермопил, уже стал легендой, а его смерть – демонстрацией воли спартанцев. Когда персидский царь потребовал от спартанцев сложить оружие, Леонид передал ему в ответ только два слова: «Молон лабэ» – «Приди и возьми».

Прорицатель посмотрел на Павсания и заметил беспокойство в его затуманенном взгляде, обращенном поверх далеких гор. Друг нес на себе громадный груз ответственности, способный сокрушить человека более слабого. Отец регента умер всего неделю назад – во сне, с громким криком боли. Он выполнил свое предназначение. Стена через перешеек была, конечно, закончена давно, став особого рода завещанием. Клеомброт являлся живым воплощением спартанского смирения и спокойной силы. Его длинная тень упала на судьбу сына.

Похороны были простыми, на могильном камне написали лишь имя. Павсаний, как и ожидалось, сохранил достоинство. Тисамен той ночью проснулся от звуков плача, но никогда не упоминал об этом. Были границы, которые их дружба не пересекала. Даже сейчас, в утренней тишине, без посторонних глаз, он не спрашивал, каково это – быть сыном великого человека, племянником великого царя.

Поняв, что Павсаний погружен в себя, Тисамен задумался о другом, но спартанец внезапно нарушил молчание:

– Плейстарх – прекрасный молодой парень. – Голос регента прозвучал мягко, почти как дыхание. – Иногда я жалею, что он не родился годом раньше. Тогда я был бы ему не нужен. Он повел бы нас всех на войну.

Ответа не требовалось, но Тисамен все равно решил высказать свое мнение. Он не был спартанцем и предпочитал разговор молчанию.

– Эфоры не позволят сыну Леонида покинуть Спарту, пока он не будет признан мужчиной и не станет отцом сына. Ты сам так сказал. Боюсь, решение остается за тобой, мой друг. Неужели это действительно такое бремя?

Павсаний посмотрел на него и оглянулся по сторонам.

– Нет. Я рад этому. Меня пугает, что все произошло так неожиданно, будто свалилось мне на колени! Год назад у Спарты был военный царь Леонид, величайший из великих. Мой отец был в добром здравии, и меня самого ждало служение – от двадцати одного года до шестидесяти – в качестве воина или, возможно, капитана корабля. Море звало меня, зовет до сих пор. И вот всего за один год – Леонид мертв, мой отец мертв, а персидская армия стоит на нашей земле и издевается над нами. И кто будет принимать решение? Оно падает на меня! Я поражен, Тисамен… Но мне и страшно. Это то, чего я хотел, когда просил тебя оставаться рядом со мной. Ты победишь в пяти великих состязаниях – в пяти сражениях! Так тебе сказали. Когда я услышал это, я понял, что твои победы могут стать моими победами. Я молился Аполлону, чтобы это было так.

Павсаний дернул головой, как будто его ужалили или судорогой свело мышцу.

– И теперь, Тисамен, я задаюсь вопросом: не приведет ли моя гордость всех нас к гибели? У Спарты долгая история. Мы живем в этой долине уже более трехсот лет и никогда не видели врага. Не здесь. Буду ли я тем, кто положит конец этому? Что случится, если я выведу армию?..

Он не сказал, что они могут проиграть. Боги прислушиваются к хвастовству, это знают все. Было бы неразумно выражать вслух худшие опасения или грандиозные мечты, которые могут быть искажены и обращены в нечто темное или уродливое. Мойры и Аполлон действовали через Павсания, чтобы вызвать именно этот момент душевного смятения. Тисамен не мог решать за него. Они стояли в горниле гор, и железо раскалялось докрасна.

– Если я откажу афинянам, выживет ли Спарта? Неужели они действительно отдадут свои корабли Персии?

– Я не могу сказать, – вздохнул Тисамен.

Подняв, как клинок, руку, Павсаний резким жестом рассек воздух:

– Они поклялись, что не будут этого делать, но потом персы вернулись и сожгли Афины во второй раз! Можешь себе представить? Думаю, я хорошо понимаю их ярость! Но если это заставит афинян заключить мир, мы увидим, как весной их корабли высадят персов на нашем побережье. Мы не можем противостоять им обоим, так что… пусть нас гонят на войну, как скот? Персов неисчислимое воинство!

Регент огляделся, чтобы убедиться, что они по-прежнему одни, и добавил:

– А если мы выйдем… и все равно того, что я могу сделать, окажется мало?

Тисамен задумался, ведь друг спрашивал его совета, возможно впервые.

Он ответил без колебаний, и с каждым словом его голос звучал крепче и громче:

– В Спарте нет стен. Ты сам мне это говорил. Твой отец верил, что есть причина построить ее через перешеек. Возможно, он был прав, но весной… Ты сам сказал, что вам не выстоять против союза Афин и Персии. Думаю…

– Я должен рискнуть всем, – закончил Павсаний, опередив друга. – Я должен взять всех – спартиатов, периэков – и повести их на войну. Чтобы в наше отсутствие здесь ничего не случилось, я должен взять с собой всех илотов. Впервые в нашей истории я должен отправить всех, кто способен держать оружие, на войну против войска столь великого, что я не представляю, как мы можем победить. – Его голос упал до шепота. – Ты представляешь? Я должен оставить эфоров, женщин и детей, зная, что у нас мало шансов не вернуться. И я должен это сделать. Клянусь, Тисамен, это слишком.

– Ты не будешь один, – сказал прорицатель. – С тобой будут гоплиты Афин, Платеев и других государств. С тобой буду я, и ты дашь мне победу, которую отнял у меня в пятиборье. Триумф, обещанный мне в Дельфах. Подумай об этом, спартанец! Ты у меня в долгу.

Засмеявшись, Павсаний хлопнул его по плечу и, посерьезнев, сказал:

– Я тебя не подведу. Клянусь богами, я молюсь, чтобы никого не подвести.

– Значит, все? Ты решил? – спросил Тисамен.

На мгновение воцарилась тишина.

Регент улыбнулся и кивнул:

– Я чувствую, прорицатель, как бремя спадает с моих плеч.

– Но я никогда не был прорицателем, Павсаний, ты же знаешь. Я простой человек, которому дельфийский оракул пообещал пять побед. Только это.

– Этого достаточно.

Дыхание уже успокоилось, и Павсаний начал спускаться с холма к ожидающему известий городу. Незаметно друзья перешли на бег – быстрее и быстрее, – скользя по камням и рискуя свернуть шею.

Глава 19

С невысокой стены Аристид наблюдал за приближающейся к Афинам спартанской армией. При виде этих колонн в красных плащах человек одновременно переживал мгновения восторженного ликования и трепетного страха. Мало кому доводилось встречать столько спартанцев в одном месте. Павсаний сдержал слово, данное афинянам его отцом Клеомбротом, и клятва Леонида была исполнена после героической смерти царя.

Забравшись на стену, рядом с Аристидом встал Фемистокл, слегка задыхаясь и заслоняя глаза от бледного послеполуденного солнца. Утро выдалось теплое и сухое, небо было голубым, как в детских воспоминаниях. Прошло два месяца с тех пор, как они вместе смотрели на сожженные во второй раз Афины. Тогда собрание направило Спарте официальный ультиматум. На войне приходится делать трудный выбор – то, что в один прекрасный день было правдой, может оказаться неправдой на следующий.

Оба они были рады, что их честь не осталась на погребальном костре Афин. И вот наконец пришло известие от Павсания – регента и в тот год военного царя Спарты. Решение Павсания поддержал соправитель, царь Леотихид. Никто не ожидал, что он приведет небольшую группу спартанских кораблей к побережью, на соединение с флотом союзников. Конечно, Леотихид настоял на том, чтобы Ксантипп признал его командующим. Фемистокл всегда улыбался, вспоминая свое соперничество со спартанцами. Ксантипп же после минутного колебания решил все-таки принять столь необходимое пополнение.

Из того, что видел Аристид, следовало одно важное заключение: спартанским царям пришлось оставить дома только женщин и детей. Никто из архонтов Афин не мог и предположить, что Спарта соберет такую огромную армию. Он нервно сглотнул, напомнив себе, что никогда ни один спартанец не строил стену, не обжигал горшок, не рубил дрова для очага. Весь ручной труд в Спарте выполняли илоты. Сами же спартанцы – с семи лет и до шестидесяти, когда они наконец складывали оружие, – все светлое время дня занимались физической подготовкой и совершенствовали воинское мастерство. Равных им в Греции не было. Война была их призванием, их единственной целью. Вот только будет ли этого достаточно, спрашивал себя Аристид.

Стена, на которой он стоял с Фемистоклом, представляла собой фундамент, окружавший город, хотя после ухода персов к строительным работам удалось привлечь тысячу каменщиков с бригадами. Им заплатили серебром, добытым из руды в Лаврионе, очищенным, сформованным и отчеканенным в виде монет с изображениями Афины и Геракла. Серебро они тратили на рынках города, покупая то немногое, что могли найти. Камень за камнем стену отстраивали заново.

Людей нужно было кормить, и рыбацкие лодки выходили в море каждое утро, а затем снова на всю ночь, со свисающими с бортов фонарями для привлечения любопытных кальмаров. К тому времени шесть поврежденных галер переоборудовали в торговые суда с грузовыми трюмами вместо лавок для гребцов. Этот крохотный флот добрался через Эгейское море до Крита и доставил в родной город мясо, дрова, инструменты, жизненно необходимое масло и благословенное вино.

Небольшие успехи позволяли таким людям, как Аристид, надеяться, что в конечном итоге они смогут восстановить прежнее состояние, если их просто оставят в покое. Его народ выстоял. Если ночью проносилась буря, они выходили в сырое утро и точили инструменты. Если где-то лежали тела, они хоронили и оплакивали мертвых, но продолжали жить. Так они поступали всегда, и с гордостью большей, чем многие другие.

В этом году, названном в честь Ксантиппа как архонта-эпонима, от них требовалось одно: повернуть вспять персидское войско, подобного которому не видел мир.

– Они идут, – сказал Фемистокл.

– Да, вижу, – вздохнул Аристид.

Фемистокл сердито посмотрел на него:

– Ты отказываешь мне даже в простых удовольствиях? Я рад. У нас получилось – мы заставили их выйти.

– Я слышу «мы», но, думаю, ты имеешь в виду «я», – с невеселой усмешкой сказал Аристид, не сводя глаз с идущей спартанской армии.

Впечатляющее зрелище внушало ему ужас, страх и благоговейный трепет.

Фемистокла возмутили слова собеседника.

– Я не отрицаю ничьей роли в спасении города. Как такое возможно? Просто… я сделал больше. Если по возвращении ты обнаружишь воздвигнутую в мою честь статую, не удивляйся. Возможно, где-нибудь на Акрополе. Из бронзы или белого мрамора. Должно быть, ты также найдешь и что-то похожее в твою честь. Представь, ты у моих ног и смотришь с обожанием вверх.

Аристид оглянулся. Они никогда не были друзьями. Более того, действовали друг другу на нервы много лет – столько, что и сами уже не помнили. Однако в последнее время Аристид начал признавать, что ему скорее нравится человек, которого он так сильно недолюбливал. Фемистокл никогда не упускал случая уколоть и позлить его, но они стояли на одной стороне, и им нравилось одно и то же. Пожалуй, только это на самом деле имело значение.

– Ты точно не хочешь выводить наших гоплитов? – спросил Аристид. – Думаю, я мог бы управлять городом в твое отсутствие. Если, конечно, ты этого хочешь.

– Людям нужно кого-то любить, – ответил Фемистокл. – Кого-то, кто вдохновлял бы их. Они видят во мне отца. Более того, я лично знаю всех рудокопов и чеканщиков. Знакомить тебя с ними сейчас нет времени.

Аристид внимательно посмотрел на этого гордеца, за которым наблюдал тридцать лет. За это время Фемистокл превратился из молодого афинского льва в мощного льва с серебряными прядями в гриве. Нет, все-таки он определенно раздражал.

Раздражала не только насмешливая манера, предназначенная вывести из себя серьезного человека, но и тот ничтожный факт, что Фемистокл сохранил так много волос. Он выглядел сильным и жизнерадостным, тогда как Аристид облысел и сбрил комичные остатки. Он не думал, что это так уж важно, хотя ему было немного стыдно за себя. Никто, даже он сам полностью не избавился от тщеславия. Аристид ощущал тяжесть прожитых лет, особенно по утрам, когда ныло, кажется, все и первые шаги отдавались болью. Перспектива идти на войну бок о бок с молодыми спартанцами немного пугала.

Аристид стиснул зубы, и на шее напряглись сухожилия. Он сделает что должен, чего бы это ни стоило. Наверное, Фемистокл чувствовал то же самое, но прилагал немало сил, чтобы внешне все выглядело легко. Или, возможно, что-то действительно давалось ему легко. Жизнь представлялась Аристиду жестокой борьбой, что только добавляло ей ценности. Фемистокл понимал это… Нет. Аристид покачал головой. Одной Афине известно, что и как понимал Фемистокл.

Между тем восемь тысяч афинских гоплитов вышли из города и остановились на равнине к западу. Доспехи отливали золотом на солнце, свет отражался от широких щитов, шлемов, копий и поножей. Многие были в расцвете молодости и сил. Другие стояли еще на Марафоне, одиннадцать лет назад.

Аристид с гордостью оглядел их. Собрание избрало его полемархом. В любой другой области, в любой другой год его восемь тысяч были бы грозной силой, предметом зависти или ужаса для всех, кто их видел. Однако в этот день афинские гоплиты, прикрыв ладонями глаза, наблюдали за строем спартанцев в развевающихся красных плащах. Идя навстречу союзнику, спартанцы не несли перед собой щиты, доверив их сопровождавшим армию илотам.

Их было столько, что даже не верилось.

– По правде говоря, я не завидую тебе, Фемистокл, – сказал Аристид. – Управляй своими рудниками. Я пойду с ними.

– Думаю, ты все же мне завидуешь, – вздохнул Фемистокл. – Но кто может тебя винить?

Аристид пропустил реплику мимо ушей. Спартанская армия, казалось, росла и ширилась с каждым шагом. Любой, кто сам стоял на полях сражений, наверняка почувствовал бы, как колотится сердце. Легко и приятно говорить, что они союзники, но у многих от одного только вида этих марширующих в красных плащах колонн на затылке шевелились волосы. Он почувствовал, как участилось дыхание, словно у старой собаки, услышавшей охотничий рожок.

– Мне трудно представить силу, способную победить этих людей, – признался Аристид. – Но если я не вернусь…

– Ты вернешься, – заверил его Фемистокл. – Кому еще ты нужен?

Впервые Аристид понял, что Фемистокл нервничает так же, как и он сам, и так же беспокоится о будущем. Вот только ему удавалось скрывать это под горьким юмором. Аристиду стало легче от сознания того, что он не одинок в своих чувствах.

– Я имел в виду… У меня есть кое-какая земля и собственность, но нет наследников. Я бы хотел, чтобы она была продана на торгах, а деньги достались драматургам. Если, конечно, город уцелеет.

– Я и не знал, что тебе нравится что-то подобное, – удивился Фемистокл.

– Когда кормишь бедняков, они снова становятся голодными, – сказал Аристид. – А вот хорошая пьеса – история на века. Эсхил – тот, кого бы я поддержал. Он понимает трагедию – и он был с нами на поле Марафона. Там погиб его брат. Триерархия, Фемистокл. Благородная идея. Корабли и игры для города. Это наш долг.

– Если город уцелеет, – сказал Фемистокл.

Мгновение-другое они смотрели друг на друга.

– Да, – кивнул Аристид. – Если уцелеет. Мы ничего не скрывали. Ничего. Этот год вершит наши судьбы. Я надеялся, что все решилось при Марафоне или у Саламина, но нет. Это случится весной.

– Тогда удачи, брат, – сказал Фемистокл.

Аристид кивнул и пожал протянутую руку. Он подобрал шлем и копье, орудия войны, лежавшие на земле у ног. Меч и щит носил за ним раб. Спускаясь, Аристид мельком оглянулся и направился к гоплитам.

Ксантипп изо всех сил старался не выказать гордость, охватившую его, когда сыновья поднялись на борт. Дочь осталась с матерью – заниматься восстановлением загородного дома. Забросить это некогда великолепное строение в нынешнем плачевном состоянии и ждать прихода весны с надеждой на победу представлялось неправильным. Кроме того, требовалось чем-то занять и домашних рабов, которые, оставшись без дела, наверняка обратились бы к мелким порокам и праздной злобе. Освобожденный раб Маний также должен был зарабатывать свое жалованье теперь, когда взял на себя роль управляющего. Ксантипп знал, что вернется либо в отстроенный заново дом, либо на холодное пепелище. Если вернется, быстро напомнил он себе. Боги наказывают за гордыню.

Доказательством намерений афинян был флот, ожидавший в Саламинском проливе. Лишь рыбацкие лодки и несколько торговых судов задержались здесь для обеспечения эвакуированных. Все находившиеся на плаву боевые корабли Греции встали на якорь у Афин. Их оказалось не так много, как во время недавнего сражения, но ничего другого не было. Никакого резерва, потому что враг только один. Они будут сопротивляться. Об этом договорились Афины, Спарта и все остальные. Хотя Фивы, Македония и десятки других небольших государств связали свою судьбу с Персией, те, кто этого не сделал, выступили заодно с Афинами и Спартой. У них был один шанс, единственный бросок кости, чтобы остаться самими собой.

Ксантипп нахмурился, глядя на оживленный, запруженный толпами порт. Женщины и дети стояли вдоль дорог, провожая идущих на войну мужчин. Он видел страх на их лицах, тревогу в глазах, но сам этого не чувствовал. Нет, он ликовал. Так и должно быть. Как сказал Фемистокл, когда борешься с медведем, запас не держишь. Все или ничего – ради будущего, в котором они останутся свободными людьми.

Галера слегка покачивалась, хотя и была пришвартована к причалу. Ксантипп поприветствовал сыновей, взяв их за руки и плечи, и повернул, чтобы представить команде. Триерархом был Эрей, ветеран Саламина, человек многократно проверенный. Келейст тоже поднялся с поста и встал по стойке смирно, чтобы познакомиться с Периклом и Арифроном. Парни неловко пожали его большую руку, и Перикл сверкнул счастливой улыбкой.

Друга отца, Эпикла, командовавшего на борту отрядом гоплитов, они уже знали. Эпикл сражался и при Марафоне, и при Саламине, и это он прискакал в поместье предупредить о вторжении. Они знали, что отец доверяет ему. По-своему он был другом всей семьи. Ксантипп смотрел, как Эпикл улыбается мальчикам, и заметил морщины на его лице, которых не было до появления персов.

Он потер щеки. За последнее время он похудел и загорел, а кожа от долгого пребывания на борту как будто задубела. Быть стратегом в море – это постоянный труд, беспрерывное напряжение, но ему это нравилось. Нравились рутина и ритуалы, даже лишения, связанные с плохим питанием и вечной нехваткой воды. Его это устраивало. Жизнь на море была тяжела, но он принимал эту данность и с каждым днем оттачивал флот, как лезвие копья.

Чтобы присутствие на борту сыновей не казалось прихотью, Ксантипп держался с ними строго, сохраняя почти грозное выражение лица. Ни у одного другого гребца или гоплита не было рядом сыновей, и он считал нескромным выказывать радость, которую доставляло ему их присутствие. Пока Перикла и Арифрона знакомили с гребцами, свободными афинянами, Ксантипп стоял на носу корабля. По девяносто человек на один борт, все они были людьми семейными и трудились на благо любимого города. Накануне вечером Ксантипп напомнил Периклу относиться к ним с уважением, хотя никаких опасений на этот счет не испытывал. Он хорошо воспитал сыновей и научил их ценить силу и выносливость.

– Интересно, Ксантипп, лопнешь ли ты от гордости? – спросил оказавшийся рядом Эпикл.

Ксантипп выдохнул. Кто знает, как он выглядит со стороны?

– О, не волнуйся, – усмехнулся Эпикл. – Люди любят тебя за это. Они не хотели бы иметь командующим флотом холодного, бесстрастного мерзавца. Уверен, тебе самому такой бы не понравился. Или я не прав?

– Уже нет, – поморщился Ксантипп. – Наш наварх – Леотихид.

– Ну конечно… – хмыкнул Эпикл. – До тех пор, пока вы с ним не разошлись во мнениях. Это афинский флот, Ксантипп. Ты говорил так много раз.

Ксантипп предпочел не отвечать и только покачал головой, закрывая тему. Нет, он не думал, что здесь могут быть вражеские лазутчики. Эта команда сражалась под его началом при Саламине, и люди никогда не стали бы обсуждать какие-то его секреты. Но вполне могли повторить что-то сказанное им без всякой задней мысли. Такого рода речи могут облететь флот всего за день или два и даже достигнуть ушей спартанцев.

Пока Перикл и Арифрон прокладывали нелегкий путь из трюма на палубу, келейст взлетел наверх с быстротой и ловкостью берберийской макаки.

«Ничего, научатся, – подумал Ксантипп. – Многому еще научатся».

Арифрон держался несколько скованно, тогда как Перикл оглядывался с таким восхищенным выражением лица, что Ксантиппу захотелось проверить сохранность вина. Семнадцатилетнего мальчишку можно было бы оставить с матерью и сестрой, но отец питал к нему слабость, чем тот беззастенчиво пользовался. Ксантипп отклонил его первоначальную просьбу сопровождать Арифрона, и хотя Перикл воспринял отказ с достоинством и сдержанностью, его огорчение все же было заметно. В конце концов Ксантипп продержался два дня, а затем позволил Агаристе уговорить его. Результат вызвал раздражение у Арифрона, который посчитал уступку незаслуженной, зато Ксантипп смог разделить удовольствие с ними обоими – в море, на корабле, с командой.

От соленого воздуха и блеска волн у Ксантиппа кружилась голова, как у пьяного. Он понимал, что впереди подстерегают опасности, но знал, что обучил флот тактике и военным сигналам. Экипажи обрели хорошие навыки таранить, топить и поджигать и уже уподобляли себя акулам, преследующим персидские корабли. Охота была приятной; он с нетерпением ждал ее начала и ощущал такое же нетерпение в других командирах, когда бы они ни встречались. От военачальников Коринфа и Мегары до самого спартанского царя – все они в тот год были греками. Всех объединяло сильное братское чувство, которое могло пережить даже войну. Они хотели дать отпор персам, сжигавшим их дома, убивавшим и насиловавшим их народ.

Ксантипп слышал, что разграблению подверглись Платеи, отважный городок, уничтоженный врагом по пути к Афинам. Его жители бежали в горы, но некоторые пришли, чтобы встать рядом с Аристидом, как это было при Марафоне. Это был старый союз, основанный на общем языке и богах. В тот год они были одним народом.

Ксантипп вспомнил семейное хозяйство, через которое проезжал по пути в Спарту. Кимон, Релас и Онисим, как и он, вернувшиеся на флот, возможно, вспоминали те три вырытые ими могилы и пыльную землю, которую сыпали на бледные мертвые лица. Вот почему было правильно охотиться на убийц, творивших бесчинства. Ксантипп не чувствовал милосердия к врагу.

Он посмотрел на корабли вокруг, и на сердце полегчало. Моря бескрайни, но Ксантипп знал, что, куда бы ни пошел персидский флот и где бы ни собирал продовольствие, везде останется след. И хотя часть кораблей отправились домой со своим царем, другие разлетелись кто куда, и сообщения о них поступали уже несколько месяцев. Слухи передавались от рыбацкой лодки к торговцу. Ксантипп знал, что персы все еще где-то там, и надеялся, что их военачальники бдят и боятся, ведь они пришли на бойню. Грекам предстояла тяжелая работа. Прольется еще немало крови, прежде чем Ксантипп сможет обрести покой. Где бы враги ни стали на якорь – для отдыха или ремонта, – он найдет их. В конце концов, он ходил по водам греческого моря, а не персидского.

С вделанных в причал железных стоек смотали канаты. Внизу загремели весла, нос оттолкнули, корабль качнулся. Гребцы внизу устраивались поудобнее, прилаживали на место тканевые подушечки или стирали камнем расщелину, которая могла поцарапать или занозить бок. Впрочем, такое случалось редко. За несколько недель подготовки корабль заново отшлифовали и смазали маслом от борта до борта. Небольшой трюм на корме заполнили бочонками с водой, бобами, солью, сушеным мясом, мешками с зерном и даже свежими фруктами, которые следовало съесть быстро, пока они не испортились.

Огромный глаз на носу корабля обратился к открытому морю. Внизу медленно и ритмично работали гребцы, и кормчие аккуратно разворачивали судно. На палубе выстроились двадцать гоплитов в полном вооружении. Они принесли с собой жаровню и теперь молча ждали, пока огонь коснется кедровых стружек. Поднялся бледный дым. Ксантипп смотрел на это с сыновьями и Эпиклом.

На набережной жрецы пробирались сквозь толпу, чтобы провести обряд жертвоприношения богам и вымолить удачу и успех. С десяток потных мужчин тянули на веревках черного быка, а он сопротивлялся со всей своей ужасающей силой. Толпа в испуге отхлынула.

Жрецы, люди опытные и умелые, подошли к животному, не выказывая страха, хотя бык угрожающе мотал огромной головой и фырчал. Они стали лить на него воду из тяжелого кувшина и бросать на его следы ячменные зерна. Бык вскинул голову, и главный жрец, воспользовавшись случаем, перерезал ему горло, сделав одно-единственное движение таким острым ножом, что животное как будто даже ничего не почувствовало. Кровь полилась на землю, а бык стоял неподвижно, скорбно мыча и явно сбитый с толку, пока люди вокруг скандировали и пели. Голос толпы вскинулся огромной волной. Люди пели для Афины, чей город любили всей душой. Пение это продолжалось дольше, чем хотелось главному жрецу, так что он в конце концов поднял руки, призывая к тишине. Жертву посвятили Афине и Посейдону – за ласковое море, Аресу, богу войны, и Аполлону – за благословенный свет. Благословения попросили у многочисленных героев, включая мореплавателей Геракла, Одиссея и Тесея. Все трое проделали долгий путь через этот самый океан в поисках приключений, мести или просто возвращаясь домой.

Бык внезапно пошатнулся и упал на колени. Часть крови собрали и бросили на угольную жаровню, откуда она, шипя и плюясь, вознеслась к богам облачками пара. На борту афинского флагмана, стоявшего в двадцати шагах от берега, Ксантипп произнес личные обеты. Он молился о победе для Аристида, о мудрости и сдержанности для Фемистокла в управлении городом. Он молился о том, чтобы сил ему хватило на один час больше, чем врагам. Рядом с ним, прикрыв глаза, молились сыновья.

Когда жрецы на причалах подняли руки, давая понять, что жертвоприношение окончено, Ксантипп подошел к самому краю палубы и опустился на одно колено. Они склонили голову в ответ. И в этот момент он стал свободен. Свободен для охоты.

Глава 20

Когда по всему лагерю зажгли лампы, Аристид выпил холодной воды, смывая с горла пыль, которой наглотался за долгий поход.

Первый день выдался немного хаотичным. Чтобы убедиться, что работа будет выполнена хорошо, Ксантипп предложил назначить своих людей в ночной патруль. Он также выслал далеко вперед разведчиков, соперниками которых стала группа спартанских мальчишек и несколько мужчин из Северной Потидеи, – в общем, застать союзную армию врасплох представлялось невозможным. Ксантипп понимал, что по мере определения предстоящих задач станет больше путаницы и дублирования, но людей нужно было чем-то занять, и он никому не доверял так, как своим.

Когда они разбили лагерь в ту первую ночь, какие-то силы еще продолжали прибывать, причем союзники, несмотря на наличие общего врага, плохо знали друг друга или не знали вообще. Большинство располагались обособленно или группировались с соседями. Аристид видел, что коринфяне подтянулись к другим армиям из Пелопоннеса, посланцам Спарты и Сикиона. Подобным же образом платейцы и мегарцы устроились рядом с афинскими гоплитами. Бросалось в глаза отсутствие Фив. Люди из Трезена или с острова Эгина просто плевались, когда кто-то упоминал этот город. Особую ненависть вызывали те, кто обменял честь на золото и стал служить персидскому царю. Их предательство не имело большого значения, пока Персия оставалась далекой империей. С вторжением отношение к ним изменилось до нетерпимого.

После долгого дня, проведенного в походе на север, все складывалось не так уж плохо. Аристиду понравилось, что Павсаний созвал старших командиров и стратегов в свою палатку. Даже без клятвы, которую спартанский регент потребовал от каждого полководца, было ясно, кто именно возглавляет объединенные силы. Если на флоте Афины удерживали баланс сил и при необходимости каждый капитан действовал в одиночку, то на суше ситуация складывалась иначе. Спарта привела десять тысяч лучших воинов и более тридцати тысяч илотов. Они были, безусловно, самой значимой силой из присутствующих и сами хорошо это понимали.

Аристид устало вздохнул и потер глаза. Весь день он шел рядом с более молодыми людьми. Испытание далось не слишком тяжело, но уже утром, едва проснувшись, он понял, что следующий день будет много хуже.

Сражение – испытание уже другого рода. Оглядевшись, Аристид заметил и напряженные разговоры, и поникшие плечи. Людям нужно было узнать друг друга, понять, можно ли доверять стоящему рядом в общем строю. В разрозненной группе это было проблемой. К своему удивлению, он обнаружил, что хотел бы видеть здесь Фемистокла, чей неукротимый оптимизм был особенно ценен, хотя порой и раздражал.

Неподалеку Павсаний рассмеялся над чем-то, что сказали коринфяне. Все принесли с собой угощения, и стол ломился от разнообразных блюд. Спартанцы едва ковырялись в еде, из-за чего и остальные чувствовали себя стесненно и не спешили набивать живот так, как бы хотелось.

Именно спартанцы и представляли для Аристида особый интерес. Политика, которой они придерживались, не позволяла делиться с другими секретами военной подготовки и ритуалами. Те, кто слышал их приказы на поле боя, как правило, погибали прежде, чем успевали рассказать о своих наблюдениях. И все-таки, шагая рядом пусть даже один только день, такой человек, как Аристид, не мог не подметить кое-какие особенности. Теперь он знал по меньшей мере столько же, сколько самые осведомленные в этом вопросе стратеги.

Основное подразделение спартанцев состояло из тридцати шести воинов, или восемнадцати пар, под командой старшего. Аристид слышал слово «эномотарх», но еще не был уверен, соответствует ли оно этой роли. Эти небольшие группы привлекли его внимание. Аристид начал замечать совпадающие шишки на щитах, считать нашивки на трибомах. Держались эти люди, как ему показалось, почти независимо, вместе ели и чинили снаряжение. Он чувствовал себя избранным, имея возможность наблюдать за ними, ведь спартанцы были признанными мастерами войны. То же самое он мог бы чувствовать в присутствии великого драматурга или гончара.

Аристид также подсчитал и примерную численность илотов – их было намного больше, чем спартанцев. Он вспомнил свой совет Тисамену: вывести их вместе с армией, а не оставлять дома. Вероятно, его советом воспользовались. Конечно, теперь в Спарте илотов не могло быть много! Одни из них несли щиты для воинов; другие – инструменты, продукты, плащи, все, что могло пригодиться. Подтянутые и грациозные, как олени, они вприпрыжку следовали за хозяевами. Аристид надеялся, что у них тоже хватит мужества, что они не дрогнут и не побегут, когда их пошлют в бой. Он не сомневался, что стоять в стороне, когда начнется битва, им просто не позволят.

Все это было так не похоже на афинскую фалангу с ее ужасным давлением сзади, толкавшим вперед, заставлявшим наступать, наступать и наступать. Аристид содрогнулся при воспоминании о Марафоне, чувствуя, как встают дыбом волосы на затылке и предплечьях. Или его просто пробрал ночной холод. Он сказал себе, что так оно и есть.

Каждая эллинская группа имела собственную структуру и особые названия для командиров. Все они были вооружены щитами, и при этом афинское копье-дори было самым длинным. Аристид точно знал, как Фемистокл прокомментировал бы этот факт. Временами он сам с удивлением ловил себя на том, что ему недостает старого шутника и грубияна.

Рядом с ним Павсаний призвал наполнить кубки для тоста. Аристид подумал, что его первое впечатление о спартанском регенте оказалось верным. Возможно, постоянно приподнятая бровь и означала, что он не ожидает от мира ничего, кроме разочарований, но все же Аристид подметил у него и моменты беспокойства. Павсаний никак не ожидал, что станет регентом, особенно после такого человека, как Леонид. Смерть военного царя, без сомнения, оставила брешь в их рядах, и сам Павсаний, возможно, сомневался, что сумеет заполнить ее должным образом.

Павсаний поднялся. Вместе с ним встал Тисамен – лицом к остальным стратегам и полководцам, сидевшим за грубым столом на пыльной земле. Регент всегда держал прорицателя при себе как талисман. Аристид ничего не имел против. Если жрица Аполлона в Дельфах пообещала этому человеку пять побед, то уж пусть он принесет им всем по крайней мере одну. С тех пор как Тисамен участвовал в олимпийских соревнованиях по пятиборью, прошло много лет. Пора бы уже и начать.

– Полководцы, спартанцы, эллины… – заговорил Павсаний, обращаясь ко всем.

Аристид заметил, что он слегка покраснел, возможно от выпитого вина.

– …завтра мы пересечем горы на севере. Я пока не знаю, передвинул ли Мардоний лагерь персов или поджидает нас на прежней стоянке. Не сомневаюсь, что он выбрал место, наиболее выгодное его коннице. Не считая приведенных вами лошадей, а также пони, которыми пользуются наши разведчики, достойного ответа на персидскую конницу у нас нет. Я намерен избегать открытой местности, где у них будет преимущество, чтобы жалить нас копьем, пращой и стрелами.

Аристид ожидал простого тоста за удачу.

В палатке повисла напряженная тишина; каждый понял, что они слышат боевые приказы. Говорил Павсаний спокойно, даже расслабленно, и уверенно, но настроение вдруг изменилось, как будто потянуло сквозняком.

– Зимой я посылал разведчиков наблюдать за их лагерем, – продолжил регент. – У нас есть представление об их численности – примерно двести тысяч, возможно, чуть больше. Да, это много. Но мы решили противостоять им, несмотря ни на что.

Спартанец обвел присутствующих взглядом, и поднявшийся внезапно шепот стих. Аристид опустил голову, пряча улыбку. Он считал Павсания высокомерным молодым человеком, чувствующим себя немного не на своем месте. Оказалось, он способен привлечь внимание целой компании. Если регент столь же подробно знает поле боя, то их положение не так плохо, как казалось.

Взгляд Павсания остановился на Аристиде, чистый, без единой морщины лоб покрыла тень.

– Мне нужно поставить на оба крыла наши самые дисциплинированные фаланговые части. Спарта будет удерживать правый фланг вместе с тегейцами и феспийцами.

Он поднял чашу в знак признательности, и представители названных им полисов ответили таким же жестом. Павсаний кивнул и перевел взгляд дальше по кругу.

– Коринф и Аркадия будут нашим центром. С учетом халкидийцев, левкадийцев, эретрийцев наберется около тридцати тысяч…

Он называл каждую группу с легкостью, которая порадовала и удивила Аристида. Рядом с ним что-то бормотал Тисамен, возможно перечисляя тех, кого регент мог забыть, но даже если и так, заслуги Павсания это не умаляло.

Запомни имя человека – и ты почти наверняка обеспечишь его преданность. Аристид уже знал этот секрет. Это же было верно и в отношении городов. Он видел, как улыбаются люди, когда спартанец называет их родину. Конечно, они пришли, чтобы спасти себя, но также и соседей. К своему удивлению, Аристид ощутил прилив эмоций, от которых у него перехватило горло и защипало в глазах. Вино было явно крепче, чем он предполагал.

– Левый фланг, – продолжил Павсаний, – будут держать Афины с Мегарой и Платеями. Они не свернут, я знаю. Руины Платеев откроются вам завтра, когда мы пересечем хребет Киферон по высоким перевалам. Что несет нашей земле Персия, станет ясно всем, если кто-то до сих пор этого не понял. Мы выстоим, нас семьдесят тысяч против втрое большего числа. Мы встретимся с македонцами и фиванцами, а также с персами, мидийцами и индийцами. И все же я не боюсь их, не боюсь этого врага. У них есть конница, которой не хватает нам, и земля, желанная для них. Но это не их земля. Она наша. Сегодня вечером я мог быть только здесь, и нигде больше. И я бы не выбрал никого другого, кто стоял бы рядом со мной, кроме вас. Мы уничтожим этого врага. Сами боги пообещали пять побед моему прорицателю Тисамену. Эта битва, недалеко от разрушенного города Платеи, будет первой.

Павсаний снова поднял кубок, и все встали в благоговейном молчании. Аристид не удержался и пробежал взглядом по кольцу собравшихся в поисках слабости или страха. Но видел только решимость. Павсаний тоже огляделся, и их глаза встретились. Аристид склонил голову в знак признательности. Регент кивнул в ответ.

Выйти на поле брани – что может быть проще? Они сами это выбрали. Кто-то из них наверняка погибнет, возможно, даже все. Но они пришли сюда, чтобы встретиться лицом к лицу с огромным войском.

Аристид почувствовал, что защипало в глазах, и сам удивился, как глубоко тронули его слова спартанца.

– У меня только один тост перед войной, – добавил Павсаний. – За дом!

– За дом! – повторили они как один и выпили.

Ксантипп наблюдал за Периклом, раскачивающимся на привязанной к рее веревке. Парнишка еще не мог состязаться в ловкости и проворстве с опытными членами команды, но учился всему быстро. Арифрон увереннее чувствовал себя на палубе, хотя, когда Перикл попытался задеть его, показал младшему брату, что́ на самом деле значат дополнительные месяцы практики владения мечом. Их поединок привлек толпу ликующих гоплитов. Перикл хорошо переносил атаку брата, пока Арифрон не ударил его по костяшкам пальцев плоской стороной клинка, заставив выронить меч. Арифрон заявил тогда, что это военная добыча, и отказался вернуть меч. Ксантипп услышал подробности от Эпикла, но, поскольку сыновья не просили его вмешаться, предпринимать ничего не стал.

Флот, возглавляемый спартанским царем Леотихидом, был опытен, чтобы не соваться в открытое море. Никто из них не пересекал еще глубокие воды Эгейского моря, где шторм мог налететь внезапно, словно ниоткуда. И подобно аргонавтам или Одиссею, они ходили на веслах от острова к острову, выбирая известные маршруты, где каждый следующий пункт назначения можно было увидеть либо с борта, либо с горы, на которую поднимались на суше.

Шли они медленно, но целенаправленно, на восток от Афин, по торговому пути между островами Сирос и Тинос. Следующим был Миконос. Каждый раз, завидев огни на берегу или встретив рыбацкую лодку с уловом, они останавливались и платили за новости о персидских галерах. В первые три дня все только пожимали плечами. Никто из местных не хотел иметь ничего общего с гоплитами или какими-либо военными кораблями. Их жизнь шла своим чередом, а война казалась чем-то далеким. Некоторые явно опасались, что даже разговор об этом принесет несчастье, старались уклониться, уйти и отказывались отвечать на самые обычные вопросы.

За приближением этой рыбацкой лодки Ксантипп наблюдал уже некоторое время, заметив что-то необычное, хотя она была еще довольно далеко. Маленькие лодки отклонялись в сторону всякий раз, когда видели большие военные корабли. Эта же направилась прямо к ним. Он нахмурился, гадая, напились они там, что ли, или уснули.

На корме стоял человек, державший руку на руле. Ветерок был слабым, и флот нашел пристанище у Миконоса, где вода казалась необычайно голубой, более бледной, чем обычно, на фоне белого песка.

Перикл тоже заметил приближающееся суденышко и быстро соскользнул вниз по канату, но шмякнулся на пол из-за того, что обжег ладони. Поднявшись, он кивнул в сторону лодки, и Ксантипп показал рукой, что знает.

На палубу вышел из трюма Эпикл. Арифрон тоже сосредоточенно встал возле отца. Обычно другие суда не спешили спускать на воду и отправлять на поиски новостей небольшие лодки. Эта могла бы пройти мимо них, если бы Эпикл не помахал ей. С триеры сбросили канаты, суденышко привязали. Рыбак спустил парус с жесткими от соли складками и сам поднялся на борт галеры.

Это был седой, смуглый от моря и солнца мужчина. Широкоплечий, босой, он носил свободную одежду, стянутую кожаным поясом и застежкой.

Оглядев с явным удовлетворением военный корабль, он одобрительно кивнул и спросил:

– И кто хозяин этого чудесного судна?

Ему сказали, и рука Ксантиппа неожиданно попала в крепкий мозолистый захват.

– Слышал, вы предлагали серебро за новости о персах, – без предисловий перешел к делу рыбак.

Ксантипп кивнул, с любопытством глядя на незнакомца. Скорее всего, он был готов рассказать что угодно, если только за это заплатят добрыми афинскими драхмами. Вообще-то, Ксантипп не рассчитывал кого-то увидеть. Персидский царь увел часть флота домой, чтобы защитить корабельный мост через Геллеспонт. Остальные корабли рассеялись после поражения в Саламинском проливе. Возможно, некоторые из них вернулись в империю за прошедшие месяцы, тогда как оставшиеся еще бродили, словно акулы, совершая набеги и поджигая греческие поселения. Из-за них флот и пришел сюда и за ними охотился. Но сколько их, об этом греки понятия не имели. И вот…

От рыбака пахло солнцем, вином и рыбой. В нем ощущались теплота и дружелюбие, хотя вопрос о том, стоит ли ему верить, оставался открытым. Персидское золото могло легко перевесить афинское серебро.

– Мы, конечно, заплатим за точные сведения, – медленно сказал Ксантипп. – Шестьдесят драхм.

Мужчина пристально посмотрел на него, и Ксантипп увидел едва заметный молочный блеск в глубине одного его глаза.

– Да? Что ж, доставай свои монеты, куриос, – сказал незнакомец. – Я знаю, где они.

Глава 21

В горах засели персидские разведчики, и для греков, особенно афинян, хорошо знавших эту местность, было непривычно, что за ними наблюдают в походе. Хребет отмечал границу Аттики и начало Беотии, где Фивы славились свои храмами и рынками. Более того, за высокими перевалами лежали центральные равнины, на которых росли виноград и ячмень, а всадники могли скакать галопом. Вполне логично, что Мардоний устроил там зимний лагерь, поместив гнездо червей вглубь здоровой плоти. Все утро впереди, на утесах и вершинах, появлялись одинокие фигуры – темнокожие мужчины в тюрбанах и накидках, надежно укутанные от горного холода. Одни были верхом, другие наблюдали с таких круч, где мог устоять только мальчишка или козел. Оценив численность греческого войска, они исчезали, убегали по тропинкам, чтобы поскорее доложить об увиденном.

Союзники, выступив затемно, достигли горного хребта, когда солнце было еще низко. Колонну возглавляли спартанцы, которых вели Павсаний и Тисамен. Заранее отправленные гонцы с рогами на шее должны были предупредить, если обнаружат засаду или ловушку. Павсаний следовал правилам похода на враждебной территории. Илоты взяли тяжелое снаряжение. Каждый спартанец теперь сам нес свой щит, копье, меч на бедре и копис на поясе. Шедшие сзади видели перед собой только колышущуюся красную массу.

Вдалеке мелькнула белизна перевала, где земля обрывалась вниз, дразня полоской голого неба. Павсаний не знал, что ждет его там, лишь ощутил, как, ухая, заколотилось сердце. Ему и раньше доводилось командовать в одиночку, но он впервые принимал все решения без царя Леонида. Чтобы успокоиться, Павсаний сделал несколько глубоких вдохов. Если он приведет армию Спарты к поражению и уничтожению, то до конца будет жить в бесславии и позоре как человек, погубивший свой народ. Ответственность лежала тяжелым грузом, и регент даже споткнулся.

Тисамен бросил на него понимающий взгляд и сказал:

– Я так долго шел. Может, пробежимся?

Павсания била мелкая дрожь, трясло от волнения. Повсюду были уши, и о праздных разговорах люди могли потом насплетничать дома, поэтому он промолчал. Он был регентом Плейстарха, сына Леонида! До конца года мальчика объявят военным царем, а Павсаний… будет свободен. Или мертв. Во всяком случае ему не быть больше регентом и первым воином в Спарте. Он сглотнул, крепче сжимая ременную петлю на щите. Горло как будто пересохло и распухло.

Он знал, что между эфорами не было согласия и шли яростные споры. Все понимали, сколь высоки ставки в этой кампании. Если бы совет эфоров приказал Плейстарху возглавить поход, это был бы конец всему. Но в Спарте железные законы. Пока Плейстарху не исполнилось восемнадцати лет, он не может командовать армией на войне. Пока у него не родится сын, он не может покинуть Лаконию. Его род слишком ценен для народа.

Павсаний вознес благодарственную молитву Аполлону – за дисциплину наследника. Конечно, Плейстарх тяжело переживал решение эфоров. Но оставшийся без отца сын Леонида подчинился тайному правилу пейтархии: полное послушание до самой смерти.

Тисамен посмотрел на регента, ожидая ответа. На мгновение Павсанием овладело дикое желание сорваться с места и устремиться вперед, но он подавил порыв, укрепляя себя мыслью о Леониде и его сыне. Дисциплина не то же самое, что медлительность.

– Бегом! – крикнул Павсаний.

Услышав приказ, воины надвинули шлемы на связанные в пучки волосы. Суровые и холодные, как горы, лица застыли над отливающей золотом бронзой щитов. Движение впереди прокатилось эхом от начала в конец колонны. Копья ударили о щиты, подтверждая готовность пойти в атаку по приказу Павсания.

Вдыхая прохладный ветерок в тени известняковых скал, он ускорил шаг. Тисамен легко шел рядом. У него не было щита, только длинное копье. Серо-голубой плащ развевался за спиной. Десять тысяч спартанцев и периэков плавно перешли на более быстрый темп, как ежедневно делали на тренировках. Бежали легко, без напряжения, без усилий. Могли выдержать столько, сколько потребуется.

Павсаний почувствовал, как уходит беспокойство, и издал громкий крик, унесшийся вниз с холмов. Они прошли перевал, за которым сияло яркое солнце.

Позади Аристид видел только колыхание движущейся колонны. Он тоже заметил персидских разведчиков, следящих за ними издалека. Но не прозвучало ни призыва к оружию, ни предупреждающего сигнала рога. Казалось, спартанцы просто отреагировали на опасность окружения и ушли вперед, отрываясь от идущих позади. Дорога через перевал была здесь довольно широкая и утоптанная – по ней ходили купцы и пастухи. Дальше простирались равнины, и там, вероятно, заканчивался путь.

Аристид почувствовал на себе взгляды командиров и, вздохнув, вознес молитву божествам этого горного хребта. Фалес Милетский однажды написал, что мир полон богов. В такой день, высоко над равнинами, в это верилось легко.

– За ними и не отставать. Держать строй, – приказал Аристид.

Колени протестовали, но, слава богам, не скрипели.

Восемь тысяч воинов, ухмыльнувшись, удвоили темп и высоко подняли копья. Молодые ежились от холода, но ни один не роптал. Никто из них даже не мечтал выступить вместе со Спартой против общего врага. Несмотря на весь ужас и кровь, которые могли ожидать их впереди, в тот день они были в прекрасном настроении.

Пройдя через перевал, спартанцы оказались над огромной равниной далеко внизу. Отсюда, сверху, даже персидское воинство выглядело крошечным на этих бескрайних просторах. Вся армия Мардония выстроилась перед лагерем.

Павсаний остановил запыхавшихся людей. Азарт ушел, а вместе с ним и легкость. Регент оглянулся на сырое ущелье, куда никогда не проникали солнечные лучи. Илоты и союзники еще не появились. Он приказал спартанцам отойти в сторону, на северные склоны горы Киферон. Он знал, что до персов примерно день пути, а казалось, протяни руку – и можно легко схватить и раздавить врага двумя пальцами.

На равнине Павсаний увидел клубы пыли от разведчиков, спешащих с докладом. Конные полки проходили рысью вокруг лагеря, похожего издалека на новый, построенный на пустынном месте город. Он знал, что персы увидят греков, и только надеялся, что его войско не покажется маленьким, если смотреть с равнины.

Солнце на такой высоте грело все сильнее, распаляя себя тем, что людям негде укрыться от него. Без продовольствия и воды безрассудно было оставаться на склоне горы. Павсаний нахмурился, ощутив, как забилось быстрее сердце. Если спуститься на равнину, персы пошлют конницу, которой у него нет. Если ждать, люди начнут выдыхаться через пару дней. Даже с припасами, когда их доставят илоты, долго не протянуть. Надеяться на то, что удастся разжиться чем-то внизу, где весь скот съели за зиму персы, не приходилось.

– Может, спустимся и отрубим ему голову? – предложил Тисамен.

Павсаний невольно усмехнулся и похлопал ладонью по плечу прорицателя:

– Мардоний подождет еще день. Нам нужно найти хорошее место для лагеря на горе, но только пониже, откуда мы не будем скатываться во сне. Одно можно сказать наверняка: они не смогут подняться нам навстречу. Хотел бы я, чтобы они это сделали! Мы будем решать, где и когда начать бой. А пока пусть эти персидские выродки подождут.

Тисамен видел, как его друг набирается уверенности в себе. Впервые за все время, сколько он его помнил, постоянно приподнятая бровь регента опустилась. Он и сам не сомневался в человеке, который всю жизнь изучал военное дело. В конце концов, Павсаний был племянником царя Леонида. Столкнувшись с тактической задачей непосредственно у поля сражения, спартанский вождь отбросил сомнения и колебания, чтобы принять твердое решение.

Павсаний повернулся к командирам. Первым делом он приказал подсчитать запасы, имеющиеся в распоряжении колонны, а также поручил илотам поискать источник в окрестных горах. Остальных он отправил вниз по склонам – найти ровные места, где можно было бы поспать, завернувшись в плащи.

Закончив с этим, Павсаний призвал всех союзных полководцев присутствовать вечером на его трапезе. В жизни восстановился порядок. Он смотрел сверху вниз на непримиримого врага, в три раза превосходящего его собственные силы, на конницу, лучников и персидских «бессмертных», рвущихся отплатить за унижение при Фермопилах. Так или иначе, судьба взяла его за руку и направила к этой равнине, недалеко от Платеев.

Ксантипп управлял маленькой лодкой, пока Перикл обливал парус водой из кожаного ведра. Солнце припекало, ветер напоминал о себе легким дуновением. В полной тишине Ксантиппу захотелось посмеяться над собой из-за их нелепого положения. Прошло едва восемь дней, с тех пор как они покинули Афины. Предполагалось, что они проведут недели или даже месяцы, бороздя Эгейское море в поисках персидских кораблей, проверяя каждый слух и ложное донесение, хотя это стоило им труда, повреждений и драгоценных припасов. Он нахмурился при этой мысли. Из ста шестидесяти кораблей, собранных ради мести персам, два утонули. Один из них напоролся на подводную скалу и отправился прямиком на морское дно. Спасти удалось только шесть человек. В другом открылась течь, которую плотник не смог залатать. Корабль тонул медленно. Команду успели снять, хотя в завершение спасательных действий люди пробирались по палубе, уже залитой водой, что вызвало неприятные воспоминания о Саламине.

В последние дни Ксантипп сохранял мрачное выражение лица, хотя эта простая работа приносила ему удовольствие. Гребцы трудились, но не до изнеможения. На каждом встречном острове они высаживались, задавали вопросы и покупали все необходимое. По вечерам он и его сыновья ужинали на борту или присоединялись к спартанскому наварху, царю Леотихиду. Как ни странно, спартанец оказался приятным собеседником, хорошим рассказчиком занимательных историй, которые часто заканчивались тем, что Перикл прыскал со смеху, вино вылетало через нос и его приходилось хлопать по спине. Не будь они в состоянии войны с грозным врагом, картина получилась бы до неловкости идиллическая. Каждый свободный час Ксантипп заполнял отработкой действий с сигнальными флагами и маневрами, повторяя их снова и снова, пока не убеждался, что союзники сделают все как надо и в боевых условиях. В этом заключалась вся цель такой работы, чтобы люди не терялись, когда корабли с треском сталкиваются один с другим и кровь брызжет на палубу.

В этом отношении спартанский царь полностью ему доверял. Ксантипп ожидал увидеть такого же вспыльчивого наварха, каким был Эврибиад при Саламине, но Леотихид был слишком уверен в себе, чтобы во всем видеть неодобрение или неуважение. Едва поняв, насколько опытен на самом деле Ксантипп, он отступил и махнул рукой, предоставив ему свободу заниматься знакомым делом. В этом спартанец напомнил Аристида.

Если бы им удалось застигнуть персидский флот стоящим на якоре, Ксантипп заплатил бы рыбаку столько, сколько он потянул бы на весах, и оно того бы стоило. Подумав об этом, он сжал руль в безмолвной надежде. Перикл поворачивал маленький парус то в одну, то в другую сторону, пытаясь поймать ветер. Парень чувствовал себя на воде как дома, и это радовало отца. Компетентность – это все, чего он требовал от сыновей. Было приятно, почти удивительно видеть, как растет их уровень, и знать, что он может задремать на волнах и позволить ребятам управлять лодкой.

Перикл оторвал от моря хмурый взгляд, искавший на воде бурные участки. Когда обогнули косу, Ксантипп заметил, что лицо сына просветлело. Перикл обернулся, и Ксантипп поднял руку, предупреждая его крик.

– Вижу, – сказал Ксантипп; его сердце колотилось, и он заставил себя замедлить дыхание. – А теперь мы возвращаемся назад, и как можно осторожнее, не привлекая к себе внимания. Я поставлю сеть, и, кто знает, может быть, мы даже обеспечим себя рыбой на ужин.

У персов была мера длины, которую они называли «парасанг», равная примерно тридцати стадиям. Флот, стоявший на якоре у Самоса, находился, насколько мог судить Ксантипп, всего в трех или четырех парасангах от них. Такое расстояние человек может пройти за утро.

Ксантипп вывел свою маленькую лодку с подветренной стороны острова Икария. Он знал, что Икар упал в это самое море, после того как сбежал из тюрьмы, это было совсем в другую эпоху. Ксантипп и его сыновья плыли вдоль этого берега весь день, следуя описанию рыбака и проходя слева от другого острова, входящего в группу островов Фурни. Море там было спокойным, волны мягкими, и это облегчало плавание.

Огромный флот укрылся у берегов Самоса, в этом не было никаких сомнений. Ксантипп мельком увидел множество мачт, тонких как волоски, но расстояние было слишком большим, чтобы их сосчитать. Корабли могли быть только персидские, и они стояли на якоре в безопасных водах у побережья острова, рядом с материком. Наверное, персы думали, что укрылись далеко и от Афин, и от тех, кто их ищет. Он задавался вопросом: боялись ли они возвращаться домой после поражения при Саламине или просто искали убежища на зиму и нашли безопасную гавань? Во втором случае они могли выйти из бухты и отправиться куда угодно в любой день. Ксантипп чувствовал, как в нем нарастает возбуждение.

Перикл опустил сеть, и она потащилась за кормой. Тихо, издавая нежные звуки, плескалась вода. Идеальный момент – сыновья и отец в одной лодке. Но в какой-то момент терпение у Ксантиппа лопнуло.

– Вытащи ее, Перикл. Поблизости никого нет, и нас никто уже не увидит. Надо быстрее вернуться. Разворачивай и бери курс на запад. Арифрон, поймай-ка нам ветерок! Мы вернемся и приведем с собой флот. Клянусь Афиной, мы нашли их!

Перикл подтащил и бросил в лодку мокрую сеть. К его радости, в ней запуталась большая рыбина, бившая теперь хвостом по днищу. Взяв деревянную палку, Арифрон ударил рыбину по голове – капли крови и чешуя полетели во все стороны.

– Тебе обязательно надо было это делать? – спросил Перикл у брата.

– Да, – непонимающе посмотрел на него Арифрон.

Заходящее солнце еще посылало свое тепло, когда они стали на обратный курс. Обрадованный, Ксантипп похлопал одного сына по спине, другого по плечу. Ветер наконец нашел их и наполнил маленький парус. Скорость сразу возросла, и лодка заскользила по темно-синему морю.

Часть третья

И всю эту бурю послал на меня.

Эсхил. Прометей прикованный

(Перевод В. Нилендера)

Глава 22

Аристид наблюдал за персидскими всадниками. Солнце вставало, ведя за собой новый день. Доспехи сверкали в бледно-розовом свете. Конники собирались группками, смеялись и переговаривались друг с другом, издалека напоминая ос. Накануне вечером они налетели внезапным ураганом, выпустили стрелы, метнули короткие пики и исчезли в облаке ими же поднятой пыли. Это могло бы показаться отменным развлечением, если бы после их короткой атаки на земле не остались тела греков.

Гоплитам позарез нужна была вода. В горах ее не нашлось – по крайней мере, в пределах одного дневного перехода от лагеря. Семьдесят тысяч гоплитов и тридцать с лишним тысяч илотов испытывали постоянную потребность в воде. Просто послать людей, чтобы принести ее для тех, кто ждал и охранял фланги, было невозможно. Когда обессиленные водоносы возвращались с тяжеловесными мехами, они задыхались от усталости и сами спешили утолить жажду. С таким же успехом можно пытаться наполнить дырявое ведро. Как ни старайся, всегда будет мало.

Внизу, почти у подножия горы, извивался меж холмами скудный, жалкий ручеек, но и он был жизненно важен. На его берегах даже выстроились в ниточку тщедушные деревца, изо всех сил цеплявшиеся за существование. Каждый вечер и каждое утро Аристид организовывал рейдовый отряд для пополнения запасов. И всякий раз, когда он это делал, начальник персидской конницы выводил своих людей с равнины поближе к горам. Они роились там, выискивая идеальный момент для атаки, чтобы помешать грекам взять воду, убить их или дать молодым персидским воинам возможность пролить вражескую кровь.

Для наблюдения за противником Павсаний и спартанцы отыскали несколько подходящих мест на ближайших склонах. Их излюбленной позицией был гребень, над которым с одного края возвышался поросший мхом валун. На сухой и ровной площадке люди могли лечь спать, завернувшись в плащи.

Остальные рассредоточились по горному хребту небольшими группами, цепляясь, как птичьи гнезда, везде, где это удавалось.

Пока Павсаний строил планы сражения, воины ждали, поглядывая на иссякающие запасы пищи и воды. Учитывая суровые условия, командиры вдвое сократили паек, состоявший из бобов и зерна. Продовольствия хватило бы еще на неделю, да вот только в горы они прибыли с небольшим обозом. Без надежного и регулярного снабжения существовала реальная опасность того, что войско ослабнет физически и будет не в состоянии сражаться. Павсаний, конечно, послал разведчиков обратно через горные перевалы, но они еще не вернулись. Все понимали, что если они гонят стадо свиней или коз, то ждать придется долго.

Аристид не спускал глаз с наблюдавших за греками всадников. Приближаясь, те начинали пронзительно визжать, как будто происходящее было для них игрой. Да и действительно, они же не сражались, как он, за свой очаг и дом, за воду и выживание. Насколько он вообще понимал, они пришли, потому что их царь приказал им воевать. Они сражались, потому что повиновение было единственным возможным ответом.

Что его действительно интересовало, так это насколько они лучше обычных воинов Лидии или Египта. В их добротных расшитых одеждах сверкали драгоценные камни. Он еще не знал, хорошо ли эти люди обучены или просто любят побрякушки, – впрочем, он и не мог судить, поскольку не был знатоком в том, что касалось лошадей и всадников.

Им было не занимать смелости и дерзости. Двое всадников все утро развлекались тем, что подъезжали рысью едва ли не за край склона и, указывая на свой лагерь, призывали греков к битве. Дразнить врага, находящегося вне пределов досягаемости, – старинная забава. Однако в спартанских рядах напряжения не ощущалось.

Забравшись на гребень, чтобы оценить царящее в войске настроение, Аристид обнаружил только порядок и решимость. Несмотря на нехватку продовольствия и воды, это обнадеживало.

Половина афинян, казалось, полагали, что спартанский царь сразу поведет их на врага, как будто суть сражения в том, чтобы выставить два войска друг перед другом и пусть они рубятся до последнего воина.

Вместо этого Павсаний сковал своим присутствием все персидское войско, заставил повернуться в его сторону и ждать, когда он сделает ход. Аристид задавался вопросом, спал ли вообще кто-нибудь из персов последние несколько ночей. Они ожидали нападения – в темноте, на рассвете или на закате; не знали и не могли определить, когда и как это произойдет. Он надеялся, что это сказалось на них. Тихий голос в его голове тоже выражал надежду, что Павсаний знает, что делать.

– Вижу их командира, – услышал Аристид за своей спиной. – Это тот, кого ты имел в виду? В нелепом шлеме, похожем на горшок?

Аристид не повернулся ни к говорившему, ни к отряду лучников, притаившихся вне поля зрения, в расщелине.

– Да, тот самый, – медленно кивнул он. – Я не знаю его имени, но вчера он командовал всадниками и с каждым днем подъезжает все ближе. У тебя будет только один шанс. Сомневаюсь, что он захочет снова рисковать своей шеей.

Аристид окинул взглядом небольшую группу, ожидавшую приказа с натянутыми луками. Среди них не было афинян. Он собрал в эту группу лучших – добровольцев. Теперь они смешались с небольшим отрядом гоплитов, которых он привел к подножию горы.

Ритуал этот повторялся в неизменном виде каждое утро и вечер. Аристид посылал шестьдесят или семьдесят молодых парней без доспехов и с пустыми мехами набрать воды из ручья. Наполнив мех, каждый старался как можно скорее исчезнуть, вернуться к своим, в безопасное место. Водоносов прикрывали несколько сот гоплитов, размещавшихся выше по склону и готовых броситься вниз. Вдалеке, на рассветной равнине, кружились сотни персидских всадников, и их задачей было налететь, нанести удар и ускакать. Над этой вихрящейся массой поднималось облако белой пыли. Аристид напрягал глаза, пытаясь уловить момент сигнала. Он не сомневался, что атака последует.

В первый день они только смотрели, как будто соблюдали перемирие или некие правила войны. На второй вечер случился налет, и с десяток человек были убиты прямо у ручья, прежде чем гоплиты прикрыли водоносов щитами и отбросили всадников. С тех пор персы патрулировали берег, не допуская к нему противника. В этом маневре была злоба, был и смысл. Войску в горах требовалась вода, и персы безжалостно мучили греков.

Никто не знал, что прикажет начальник персидской конницы в это утро, но ситуация становилась отчаянной. Весь предыдущий день греки терпеливо ждали, пока неспешное солнце пройдет по небосклону дневной путь. Они потели на жаре. Каждый мех с водой был сосчитан, каждый глоток взят на учет. Люди потемнели, высохли и едва шевелили воспаленными, потрескавшимися губами. Через день или два они все до одного будут в отчаянии – и тогда начнут совершать ошибки.

Аристид оглянулся на гоплитов, терпеливо ожидавших в строю. Они знали, каковы ставки.

– Братья, афиняне! – обратился он к ним. – Время пришло. Когда я дам команду, начинайте продвигаться в строгом порядке, сомкнув щиты. Наши водоносы выйдут вперед и как можно скорее наполнят мехи. Потом ждите моего сигнала – никакого отступления, пока не услышите приказ.

Он посмотрел вдаль – персидские всадники добавили быстроты и резкости. Осы знали – момент приближается, почуяли это. Их было больше, чем раньше, – должно быть, около тысячи. Аристид видел, как военачальник на огромном вороном жеребце натянул поводья. Персы явно почувствовали себя увереннее, посчитав, что греки сами себе устроили ловушку.

– Вам придется выдержать пики и стрелы, – сказал Аристид назидательно. – Пригнитесь и вспомните упражнения со щитом. Если подойдут слишком близко, у вас может возникнуть соблазн продвинуться вперед и перерезать этих разодетых шлюх внизу. Вы этого не сделаете! Они испытывают нас, проверяют нашу решимость. Вы сможете это сделать, когда мы двинемся вперед с основными силами. Ваша задача сегодня – просто обеспечить себя водой на завтра. Вот и все.

Он посмотрел на лучников, сидевших на корточках в расщелине.

– Вы, парни, оставайтесь позади моих людей, вне поля зрения. Каждый из вас уже наметил того, кто ему нужен. Ждите моего приказа, если подойдут близко.

Они кивнули. Пятеро были из Коринфа, с ними мегарец и четыре эгинца, державшиеся сплоченной группой и разговаривавшие на своем диалекте греческого. Но они, похоже, понимали его.

Солнце поднималось на востоке, горизонт как будто вспыхнул пламенем. Уже при ясном свете Аристид внимательно оглядел равнину, высматривая признаки скрытого присутствия более могущественной силы, способной напасть на него из засады. Но главный лагерь персов скрывался в поднявшейся пыли. У Аристида были резервы, готовые быстро вступить в бой, однако задействовать их он рассчитывал только для обеспечения организованного отступления. Втянуться в крупное сражение, не имея плана, было бы опасно.

Этим утром соперники испытывали решимость и мужество друг друга. Несколько убитых, немного пролитой крови. Павсаний будет наблюдать и, может быть, что-то узнает. Персидский полководец, возможно, тоже.

Аристид произнес про себя молитву Афине. Она тоже должна присматривать за своими детьми: ее любовь растворилась в рассветных тенях и теплом воздухе. Все взгляды были прикованы к Аристиду. Он поднял руку над головой и резко опустил, простым жестом послав людей навстречу смертельной опасности.

Взглянув на восходящее солнце, Ксантипп нахмурился – путь в обход острова Самос занял больше времени, чем ожидалось. Он хотел, чтобы его корабли были на месте и блокировали персов к рассвету, но им не хватило скорости. Полная луна помогала, но набрать максимальный ход не получалось: в незнакомых водах таился риск напороться на скрытый камень и разорвать корпус. Что еще хуже, усилившийся ветер дул в лицо, вынуждая двигаться черепашьим шагом. Половина кораблей вообще остановилась, чтобы закрыть борта кожаными щитами, а весельные порты – кожаными рукавами. Если бы не равное чистейшему волшебству мастерство гребных команд, умеющих вести триеру против ветра, Ксантипп, возможно, даже пожалел бы, что у него нет торговых кораблей с их высокими бортами и большими парусами. Тем не менее, несмотря на постоянную опасность, триеры по-прежнему оставались кинжалами моря, настоящим чудом.

Подойти незамеченными не удалось. На самой высокой точке Самоса, когда они были еще далеко, вспыхнул первый сигнальный огонь. Ксантипп не удержался от улыбки, представив, какая паника охватила персидские экипажи, когда они увидели знак. Когда-то, придя на другое побережье Эгейского моря с царем и армией, численно превосходящей некоторые народы, они были охотниками. После поражения при Саламине они бежали и укрылись за враждебным морем, чтобы зализать раны. И теперь уже греки вышли на их поиски, готовые завершить начатое. Ксантипп улыбнулся. День будет хороший.

С восходом солнца весь остров Самос окрасился золотом, но побережье Ионии все еще оставалось в тени. Ксантипп огляделся, отыскивая взглядом мачты, которые видел раньше, но они исчезли. На мгновение его охватила паника. За несколько часов, что были в распоряжении персов, они переместили с острова к побережью все свои корабли. Он проглотил подступивший к горлу комок.

Греческий флот блокировал с обеих сторон пролив между Самосом и материком. От внимания Ксантиппа не ускользнуло сходство с Саламином, где персы пытались сделать то же самое годом ранее. Царь Леотихид пришел с юга с шестьюдесятью кораблями. Пусть он и не был военным царем Спарты, но его воспитали воином. Он мог следовать плану сражения и на суше, и на море.

Ксантипп почувствовал, как в нем закипает гнев. Все утро он представлял, что ставит на персов сеть, из которой им никак не выбраться. Но вместо того чтобы встретиться с ним лицом к лицу, они просто переправились на материк, где грозно маячила гора Микале. Это был их берег – не его, и задача внезапно осложнилась. Если в победе на море он не сомневался, то исход битвы на суше вызывал некоторую неопределенность.

Войдя в пролив, его половина флота двинулась навстречу кораблям Спарты и Коринфа, как будто они столкнулись друг с другом в битве. Ксантипп подозвал келейста и отдал приказ. Весла замерли, шум волн затих, ветер спал до легкого бриза.

Персы высаживались прямо у него на глазах. Скорее всего, они получили предупреждение незадолго до прихода греческого флота. Словно муравьи, воины сбегали с кораблей и устремлялись подальше от берега и греческой угрозы. Он видел блеск доспехов и жалкие вызывающие жесты. В каком-то смысле это был комплимент ему. Персы уже встречались с греками на море и явно не имели желания повторять печальный для них опыт. Едва заметив его флот, они просто сбежали в безопасное место.

Кимон был слишком далеко, чтобы увидеть это, и Ксантипп мог только представить его разочарование. Ему снова вспомнился отец молодого человека, Мильтиад, преследовавший персов на суше и попавший в засаду. Неудача стоила Мильтиаду славы, свободы и в конце концов жизни – он умер от последствий ран в афинской камере. В той трагедии и Ксантипп сыграл свою роль. Воспоминание отдалось горечью в горле. Рок ломает жизни людей.

Ксантипп готовился к войне на море и при мысли о вторжении во враждебную страну скрипнул зубами, но тут же сердито откашлялся. Арифрон вопросительно посмотрел на него, как всегда ожидая, что отец знает, что делать. Ксантипп натянуто улыбнулся сыну. Триера вошла в тень Самоса, и оба сразу ощутили холодок. Ксантиппу не нужно было напоминать себе, что перед ним поставлена задача и он решит ее, чего бы это ни стоило.

– Подай сигнал царю Леотихиду! – крикнул он. – Приготовь мою лодку. Всем капитанам явиться на корабль наварха!

Увидев приближающегося Эпикла, Ксантипп попытался сменить выражение лица на более приятное. Роль капитана – публичная, но решения он принимает единолично. Тем не менее друг сразу заметил беспокойство в глазах друга, которого знал много лет и с кем стоял при Марафоне.

– Мы могли бы легко сжечь эти корабли, – сказал Эпикл. – Несколько стрел, пропитанных смолой, и мы подожжем весь флот. В этом есть смысл.

– Если у них опытные экипажи, новые корабли построить нетрудно, – мрачно сказал Ксантипп. – Нет, мы высадимся. Мы пришли сюда, чтобы наказать их и убедиться, что они никогда не вернутся в Грецию. Сделать это можно только одним способом.

Эпикл понял и предложил:

– Тогда мы высадим гоплитов. Полагаю, старшим пойду я.

Ксантипп окинул взглядом верного друга, который преданно шел с ним по жизни, и возразил:

– Не сегодня. Я буду с тобой, Эпикл. Командовать буду я.

Эпикл, соглашаясь, кивнул, и вместе они посмотрели на берег.

Конница наводила ужас на застывших в строю людей. Отряд разгонялся до галопа на одной стороне поля и молнией проносился мимо неподвижной шеренги, не давая времени ни предпринять что-либо, ни отступить. Аристид ненавидел их так же, как и любой гоплит. Вместе с остальными он стоял в строю глубиной в три шеренги. К счастью, проломить эту ощетинившуюся копьями стену лошадь не могла, хотя мысль об этом – вес человека в доспехах и животного! – пугала. Заставить лошадь пойти на щиты невозможно, но, если бы такое все же случилось, она наткнулась бы на острие копья.

Аристид сделал глубокий вдох и, добавив в голос металла, крикнул:

– Держать строй! Хорошо. Сегодня вечером нас оценивают спартанцы, не говоря уже о персах. Держите строй. Щиты повыше и не открывать. Копья наготове, если нападут. Упор в землю и прижать ногой. Пусть наши парни принесут воды для всех.

Он замолчал. Говорить так легко, как другие, у него не получалось. Вот у Фемистокла получалось, и он это знал. Но все же Аристид считал, что он и гоплиты понимают друг друга. Им нравились простые задания.

Персидские всадники начали новый разгон. Стук копыт, гиканье, головокружительная скорость – они приближались с невероятной, пугающей быстротой. Аристид посмотрел через плечо туда, где, опустившись на колено и скрытая щитами, стояла группа лучников.

– Готовы?

– Дай знак! – крикнул один из них. – Я ничего не вижу.

– Значит, и они тебя не видят, – ответил Аристид. – Хорошо. По моей команде встань и выстрели в перса, которого наметил раньше. Того, на вороном жеребце. – Он вгляделся в густое, удушающее облако пыли. – Если не увидишь, посмотри на меня. Я укажу.

Перед ними снова летела тьма всадников, тоже выполнявших простую задачу – заставить греков дрогнуть и побежать. Если побегут – их перебьют. Аристид почувствовал, как задрожала земля. Нет, его гоплиты не сойдут с этого места, не сдвинутся ни вперед, ни назад. Конечно, это означало, что персы могут свободно атаковать, метать со страшной силой пики и отходить.

Он угрюмо наблюдал, как они разворачиваются для очередного маневра, и увидел их командира – того, которого заприметил раньше. Перс жестикулировал, выдавая этим себя. Худощавый, чернобородый. Его конь был на ладонь выше других. Великолепный скакун. Аристид указал на него лучникам, заглядывающим в щели между щитами.

– Идут! – крикнул кто-то в строю.

Один из тех глупцов, которые не могут молчать. Вообще-то, многие перед лицом врага отпускают нелепые реплики. Когда-то давно так же было на Марафонской битве: бессмысленные шутки и грубые описания, слыша которые другие ухмыляются, ругаются либо закатывают глаза. Каждый борется со страхом как умеет. Важно не это, а выполнение приказа и удержание позиции.

Всадники приближались опасно и дерзко, словно испытывая выдержку греков и рискуя наткнуться на копья. Заостренную пятку копья, известную как «убийца ящериц», гоплиты втыкали в землю и прижимали ногой. Со стороны они походили на прячущихся за щитами бронзовых обезьян.

Аристид сглотнул. Персы были уверены в себе. Как и прежде, он слышал улюлюканье и вопли, которыми они подгоняли и подзадоривали друг друга. Кони выбивали пыль из сухой земли, и серое облако как будто летело за ними. Не сводя глаз с того, кого он отметил как командира, Аристид попросил благословения у Одиссея, надеясь, что его тень наблюдает за ним. Если бы собранные им лучники обладали хотя бы половиной того мастерства, которым обладал древний царь Итаки…

В последний момент, уже находясь в опасной близости, персидские всадники взяли влево и метнули короткие копья. Брошенные со страшной силой пики врезались в щиты. Одни отскакивали и пролетали над головой гоплитов, другие пробивали бронзу и даже деревянную основу под ней. Грохот, крики боли, хриплое дыхание, стук копыт – все смешалось в безумную какофонию.

– Лучники, встать! – проревел Аристид, перекрывая шум. – По моей указке! Цель! Пускай!

Он уже увидел начальника персидской конницы на вороном жеребце. В поднятой правой руке перс держал пику и, скользя взглядом по строю, выбирал цель. Броски наугад – удел молодых. Время как будто замедлилось, и Аристид почувствовал, что перс смотрит на него с расстояния не больше десяти шагов. Он мог поклясться, что увидел, как сузились глаза врага. Вот эта едва уловимая пауза и есть знак великого воина, печать мастера. Посреди безумия смертельной карусели Аристид и Масистий посмотрели друг на друга.

Но лучники по команде уже встали, натянули тетивы и выпустили стрелы, как будто сам Одиссей указал им цель. Аристид увидел, как на теле перса появились черные, похожие на шипы отметины. Одна стрела ударила в руку над локтем, заставив пошатнуться. Другая вонзилась в шею. Перс выпустил поводья и упал под громкий вой ужаса.

Лучники же стреляли снова и снова, восторженно скалясь оттого, что враг так близко. Их луки были туги, и сами они свежи и полны нервного напряжения. Снова и снова стрелы поражали всадников, и уже тридцать или более из них лежали недвижно на земле или спешно покидали поле боя. Сумятица еще не улеглась, но пики и стрелы уже не рвали воздух. В коротком бою погибло лишь трое афинян.

Аристид оглянулся. Его водоносы возвращались с полными мехами, согнувшись под их тяжестью. Этого должно было хватить на какое-то время.

– Вы, шестеро, со мной, – сказал он, выходя вперед.

Всадники уже готовились к новой атаке, но без недавней веселости и азарта, как будто греки обидели их, сыграв не по взаимно согласованным правилам. Ему хотелось посмеяться над сердитым выражением их лиц. Они пришли в Грецию и сожгли Афины. А теперь им вернули долг.

Аристид подошел к еще бьющему копытами огромному вороному коню. Из шеи торчало древко стрелы. Шансов выжить не оставалось. Хозяин жеребца был, несомненно, мертв, и его неподвижные глаза смотрели в небо. Аристид подумывал перерезать ему горло для уверенности, но рога протрубили отход. Прежде чем отдать приказ, отправляя людей назад, Аристид бросил взгляд на стоящих на склоне спартанцев в красных плащах.

Переживая восторг от своей маленькой победы, он почти забыл о собственных предупреждениях. Здесь была не битва, а обычная стычка, испытание воли. Конечно, павшие умирали так же тяжело, как в настоящем сражении. Он был рад, что не попал в их число.

– А теперь назад, ребята. Отличная работа. Лучники, вы великолепны.

Может быть, Фемистокл сказал бы что-то более трогательное, заставил их зардеться от гордости или пустить слезу. Но им и это было приятно. Карабкаясь наверх по рыхлой осыпи, подальше от равнины, они высоко держали голову.

Аристид остановился на полпути – передохнуть. Рядом так же тяжело дышали молодые воины, так что беспокоиться по этому поводу он не стал. Сверху было видно, что персидские всадники собрались вокруг главного лагеря, как сгусток крови в говяжьем хрящике. Своих убитых они уже забрали, что порадовало его. Мертвых нельзя ни оставлять там, где они пали, ни обирать. Враги – не звери, а цивилизованные люди. Но на его ненависти к ним это никак не сказывалось.

Он уже начал отворачиваться, как что-то заметил вдалеке. Персы снизу увидеть это не могли. Аристид заслонился ладонью от солнца, присмотрелся внимательнее, а когда понял, что там, сердце как будто упало.

Вереница повозок медленно ползла по равнине в их направлении. Был ли этот обоз вызван Павсанием, или продукты и воду направила в качестве подарка какая-то община? Аристид не знал. Но обоз почти наверняка шел к ним. У персов не было ни аванпостов, ни городов, которые могли бы им помочь, по крайней мере не в тот год. Разве что обоз шел из Фив. Вот это было бы едва ли не хуже всего. Тогда ему пришлось бы перерезать этот маршрут снабжения. Кто знает, может быть, голод принудит персов сдаться.

В любом случае действовать было нужно, не теряя времени. Внизу, на равнине, о караване с припасами еще никто не знал. В его распоряжении был час, не больше. Аристид выдохнул и постарался рассуждать логично. Между ним и гребнем холма, где стояли спартанцы Павсания, располагались илоты. Они могли перенести в лагерь все перехваченное продовольствие. Он с усилием сглотнул, внезапно почувствовав тошноту. Персы, конечно, в стороне не останутся. Уязвленные неудачей у ручья, они наверняка нападут, если увидят, что греки вышли на равнину. Сердце заколотилось от волнения; решение требовалось принять прямо сейчас. Им не выжить без еды и вина, но обычно тихий голос в голове упорно твердил, что предпринимать еще одну вылазку так скоро после предыдущей неразумно и опасно. Но если персы все-таки выступят? Тогда они окажутся на равнине, а Павсаний и спартанцы у них на фланге.

Аристид прикусил кончик большого пальца, мысли лихорадочно метались. Что бы сделал на его месте Фемистокл?

Но ответ был ясен. Он бы рискнул.

Глава 23

Аристид сочинял сообщение для Павсания, когда спартанец сам спустился к нему по склону. Регент явно был не из тех, кто готов ждать новостей, тем более поняв, что задержка чем-то вызвана. Следом за Павсанием появился и его неизменный спутник, выбиравший дорогу с гораздо большей осмотрительностью.

Подождав, пока спартанец отдышится и придет в себя, Аристид кивнул ему.

– Почему ты остановился? – первым делом спросил Павсаний. – Воду мы забрали. Никаких новых приказов я тебе не посылал.

Заметив сердитый блеск в глазах спартанца, Аристид тоже приподнял бровь. Неужели этот человек спустился только для того, чтобы упрекнуть его в задержке?

– Регент Павсаний, взгляни на восток, и ты увидишь длинный обоз, направляющийся в эту сторону. Персы его еще не заметили, но это может случиться в любой момент.

Павсаний повернулся и сощурился, всматриваясь. Яркое утреннее солнце не давало увидеть караван тем, кто был внизу, но не помешало Павсанию.

– Мой маршрут снабжения проходит через горы у нас в тылу, через земли, которые мы контролируем. Кто послал этот обоз, я не знаю, – сказал спартанец и замолчал, задумчиво глядя вдаль.

Аристид нетерпеливо рубанул рукой:

– Если обоз идет к ним, его необходимо перехватить. Но мне кажется, он предназначен нам. Подарок от Платеев или Левктр.

– Платеи разграблены… – ответил Павсаний, прикрыв ладонью глаза.

Аристид ждал. Спартанец определенно хотел проявить себя, и такая возможность представилась. Но ситуация была не так проста, как могло показаться на первый взгляд, и заставляла задуматься даже такого подготовленного человека.

– Здесь может быть уловка, рассчитанная на то, чтобы выманить нас с горы, – сказал наконец Павсаний.

Аристид согласно кивнул. Он уже думал об этом, но теперь сделал вид, будто Павсаний предложил что-то особенное.

– Если так, – помолчав, сказал Аристид, – тогда это их первая хитрость. Персы пришли в Грецию с молотом, а не кинжалом. Никакой особенной утонченности я в их действиях не видел. Конечно, всякое бывает…

Он замолчал, злясь на себя за посеянное зерно сомнения. Говорить следовало уверенно, так, чтобы убедить спартанца. Конечно, если он ошибается, то придется признать, что и персы способны нанести мастерский удар.

Жизнь или смерть, победа или поражение. Командир всегда один, когда от результата зависит главное. Аристид представил себя на месте спартанского регента, и утро дохнуло холодком в спину. Он почувствовал запах собственного пота. Ему ничего не оставалось, как только ждать решения Павсания. Без его прямого приказа никакая часть греческой армии не могла сдвинуться с места. Такова была цена союза со Спартой, и сам Аристид принимал ее как справедливую.

Тисамен наконец добрался до них, буквально соскользнув вместе с пластом рыхлого грунта. Они стояли на краю крутого обрыва. Слух уже облетел гору, и гоплиты ждали дальнейших распоряжений. Их жизни были в руках других.

– Караван там, на равнине… – начал Павсаний и умолк.

Аристид чувствовал, что терпение вот-вот лопнет. Он был вдвое старше спартанского регента. В это утро у него все болело, но он не променял бы выпавший шанс на праздную беседу! Если в обозе провизия, значит нужно пойти и взять.

Он откашлялся, но Павсаний заговорил раньше, приняв решение:

– Выводи гоплитов, Аристид, все восемь тысяч. Я останусь. Если персы двинутся против вас, они будут знать, что я ударю с фланга.

Аристид склонил голову в знак согласия. На счету было каждое мгновение.

– У них так много людей, что они могут послать за мной двадцать тысяч, и это никак не скажется на их готовности встретить тебя, когда ты спустишься.

– Никто и никогда не бывает готов встретить нас, – тихо сказал Павсаний. – Сколько ты хочешь?

– Твои илоты – единственные, кто может пойти с нами прямо сейчас. Скольких ты можешь послать со мной? Тридцать тысяч? Если персы захотят нас атаковать, им придется разделить армию. И тогда ты ударишь с фланга. Если же они побоятся ловушки и останутся в лагере, мы приведем обоз.

Аристид заметил, что Павсаний начал колебаться, как будто испытал внезапное давление. Взгляд спартанца породил у Аристида желание отступить. Но что бы ни вызвало это странное напряжение, оно пролетело, как ветерок.

– Очень хорошо, афинянин, – сказал Павсаний, непонятно почему выбрав такую странную форму обращения. – Но мои илоты не воины. И воинами ты их не сделаешь. У них есть несколько клинков и копий… Они сыграют свою роль, если я прикажу. Просто… – Он скривился, как будто съел что-то кислое, не желая произносить эти слова. – Они как дети, Аристид. Не надо, чтобы их всех убили.

Аристид изумленно уставился на спартанца, а потом вспомнил старую историю об Аресе и Афродите. Эти боги вместе сотворили сына. Ребенка, соединившего войну и любовь, назвали Фобосом. Фобос – страх.

«Сколько людей, – подумал про себя Аристид, – узнали так же много о спартанском обществе, но расстались с жизнью, прежде чем смогли кому-нибудь рассказать?»

В горле вдруг пересохло, и он, с усилием сглотнув, спросил:

– Значит, договорились?

Ему нужен был приказ.

– Займись караваном, – ответил Павсаний, – приведи его сюда или сожги. Возьми гоплитов… и илотов. Пусть сохранит и благословит тебя Аполлон.

Они пожали друг другу руки, и уже в следующее мгновение поведение Аристида изменилось.

– Илоты! Ко мне! – крикнул он, как будто никакого регента рядом с ним не было. – Приказ Павсания. Следуйте за мной вниз, на равнину!

Его не удивило, как быстро они поднялись и взяли оружие и инструменты. На протяжении более чем ста поколений их народ рождался и жил в рабстве. Ничего другого они не знали. Гоплиты собрались так же быстро. Они шли первыми, а илоты текли за ними потоком. Встревоженные этим маневром, персидские воины садились на коней, готовясь предпринять необходимые действия. Но не растеряются ли они без своего полководца? – спрашивал себя Аристид. Надежда была только на это. Если персидская конница решится атаковать его наспех собранную армию, он вряд ли сможет оказать достойное сопротивление. Особенно если они догадаются, что илоты отнюдь не элитное войско. Скрыть это он не мог, потому что не имел в своем распоряжении даже небольшого конного отряда, который поднял бы пылевую завесу.

Спустившись на равнину, гоплиты построились походной колонной. Копья держали вертикально, а щиты несли за спиной таким образом, чтобы в случае необходимости перебросить их одним движением и схватить левой рукой за ремень. Глядя на них, Аристид ощутил гордость за афинян, но тут же нахмурился. По сравнению с ними илоты выглядели оборванцами.

– Перестроиться! – рявкнул он. – Лохаги – ко мне!

Он подождал, пока около сотни командиров подразделений-лохосов, услышав приказ, выйдут из строя и подбегут к нему.

– Этим илотам нужны вожди, – сказал Аристид. – Ваши люди ненадолго обойдутся без вас. Если персидская конница подойдет ближе, мне нужно, чтобы наши фланги выглядели поприличнее. Обеспечьте их щитами и копьями. Ясно? Все, шевелитесь!

Он замедлил шаг. Эти люди не были ни глупцами, ни детьми. Направлять каждый их шаг и опекать через постоянные приказы, может быть, и выглядело заманчиво, но Аристид знал, что в конечном итоге только измотает себя. Лучше смотреть поверх голов и делать вид, что контролируешь ситуацию. А уж они пусть потеют и проклинают все на свете, стараясь выкрутиться так, чтобы илоты походили на настоящую армию, а не на деревенских простаков, прогуливающихся по ярмарке.

Аристид оглянулся через плечо – персы явно пребывали в растерянности и тревоге, не понимая, что происходит. Сейчас они пошлют за командирами, отдыхающими в палатках за стенами лагеря. Он усмехнулся. Если повезет, поднятая его людьми пыль полностью скроет обоз, и тогда персы не узнают, почему часть греческой армии внезапно ушла на восток.

Пытаясь держать врага в поле зрения, Аристид почувствовал, что у него болит шея. Тащившиеся позади всех илоты поднимали такую пыль, что увидеть сквозь нее что-либо было невозможно. Глядя на них, беспечно бредущих вперед, он вздохнул. Жаль, спартанцы не обучили их хотя бы основам военного дела, но было понятно, почему они этого не делали. Если Тисамен говорил правду, то ни один спартанец не хотел бы, чтобы натренированные илоты ухаживали за посевами и присматривали за спартанскими младенцами. Однако выглядели они бодрыми и подтянутыми. Возможно, илоты не вполне понимали, что их просят сделать, но они не пыхтели и не отдувались. Хотя, конечно, и воинами от этого не становились.

Выйдут ли персы на равнину – вот что беспокоило Аристида. Учитывая, что на склоне горы расположились спартанцы, готовые как ястреб в любой момент броситься вниз, они, скорее всего, заподозрили ловушку. Какой полководец разделит свои силы, когда его главное преимущество именно в численном превосходстве? Персы уже сделали это на Саламине из-за чрезмерной самоуверенности, и Аристид сильно сомневался, что они снова совершат ту же ошибку.

Он хмуро кивнул, увидев, что часть конницы двинулась в путь, теряясь в поднятой пыли. Ну конечно, молодые и горячие жаждут мести. Предпримут вылазку и вернутся с докладом, чтобы уже персидский военачальник мог принять ответственное решение.

Между тем караван понемногу приближался, и до него оставалось менее часа ходьбы. Спустившись на равнину, Аристид потерял его из виду. Все, что он мог, – это отослать людей в нужном направлении и молча молиться, чтобы все это не оказалось ловушкой, устроенной с целью погубить их всех.

Глава 24

Ксантипп стоял на носу корабля и даже удержался на ногах, когда судно на полной скорости вылетело на берег. Корпус задрожал, киль прочертил борозду по волнистой глади песка, дерево застонало. Триера наконец остановилась и, словно выдохнув, осела. Слева и справа греческие гоплиты брели по воде, сойдя с лодок, или спускались с галер, лежавших на берегу, как огромные беспомощные киты.

В спешке и шуме, производимом людьми в доспехах, Ксантипп впервые за много лет ступил на персидский берег. На мгновение ему показалось, что земля задрожала под ногами, но, наверное, он просто слишком много времени провел в море.

Гоплиты выстроились в тени огромной гранитной горы. Спартанский царь, выпрыгнув из маленькой лодки, перешел вброд отмель. Соленая вода не особенно вредит бронзе, но воины вздрагивали, когда такая опасность угрожала в море железным мечам. Оружие в таких случаях разбирали, чистили и хорошо смазывали маслом, но эти меры помогали не всегда.

К выскочившим на берег кораблям привязывали канаты, которые крепились к бронзовым кольцам на корме тех галер, что оставались в проливе. Гребцы опускали весла и потихоньку тянули их на воду. Дело это было опасное, хотя море оставалось спокойным. Достигнув глубокой воды, корабли гордо выпрямлялись.

Ксантипп мысленно вознес благодарственную молитву. Перикл стоял на песке, держа в руках щит и копье и растерянно оглядываясь. Ксантипп проглотил подступивший к горлу комок страха. Его сын был слишком юн, чтобы находиться здесь в такой день.

– Перикл, иди сюда.

Ксантипп стиснул зубы так, что на скулах проступили желваки. Со всех сторон их окружали афиняне: люди проверяли оружие и экипировку и, несомненно, слышали, что он говорит сыну. Они знали, что он попросит их идти навстречу смерти и увечьям и сам пойдет вместе с ними. Его власть в присутствии врага была абсолютной, но и они были воинами, закаленными и суровыми. Они презирали бы его, если бы он отослал сына обратно. Ксантипп невольно скрипнул зубами, жалея, что мальчишка не остался на борту, как ему было велено.

– Я хочу нести копье для Арифрона, – уверенно сказал Перикл.

Выпяченный подбородок и поджатые губы – упрямое выражение, которое Ксантипп очень хорошо знал. Младший сын решил бросить ему вызов в открытую. Он был широк в плечах, мог бы сойти за гоплита и вклиниться в их строй. Но даже если бы гоплиты позволили это, они не приняли бы парня без шлема и щита. Все они знали друг друга, и это было частью скрепляющей их связи, когда друзья и племена шли бок о бок в фаланге. Посторонний не мог оказаться среди них. Нет, понял Ксантипп, у Перикла не было выбора. Мальчик напряженно ждал ответа, боясь, что отец отправит его прочь.

Ксантипп посмотрел на Арифрона в полном боевом облачении. Старший сын, по колено перепачканный белым песком, полагался на его решение. Вероятно, Перикл сначала обратился к отцу, иначе Арифрон сам отослал бы брата обратно. Они ждали, что скажет отец.

От волнения Ксантиппа затрясло, живот под нагрудником скрутило. Но вместе с тревогой росла и гордость – он стоял на вражеском берегу с сыновьями, с теми мальчишками, которых когда-то подбрасывал в воздух. До изгнания, до вторжения, до войны. Его жизнь навсегда бесповоротно изменилась в тот самый момент, когда Агариста впервые передала ему в руки Арифрона. В тот миг он разом превратился из сына в отца. И этому превращению сопутствовали радость и страх. В глубине души он сознавал, что не сможет защитить детей от всех жизненных опасностей, а если попытается это сделать, то погубит их наверняка. Но как бы то ни было, сейчас под мышками у него было мокро от выступившего пота.

Спартанцы бы его поняли, подумал он. Ксантипп слышал однажды сравнение жизни с ласточкой – вот она ныряет через окно в залитую солнцем комнату, а затем вылетает и исчезает в темноте. Если это и есть существование – независимо от того, что лежит за его пределами, – то ничто в мире не могло иметь большего значения, чем воспитание сына. Ничто. Говорили, спартанцы питают «презрение к удовольствиям» и замечают только то, что важно. Он не знал об этом, но такой образ жизни показался бы ему безрадостным. А вот вид Арифрона, сильного и здорового, в шлеме и поножах, и Перикла, со щитом за спиной и копьем в руке, отозвался в нем гордостью, объяснить которую он бы не смог.

– Пожалуйста, отец, – попросил Перикл, и Арифрон тоже кивнул в знак согласия.

– Что ж, очень хорошо, – выдохнул Ксантипп. – Держись поближе к брату. Прикрывай его спину в фаланге.

Он увидел, как блеснули слезы в глазах младшего сына, который от счастья не мог поверить, что его не отправляют на корабль. Мальчик сиял, как восходящее солнце, и Арифрон хлопнул брата по щиту, отчего тот зазвенел. Оба дружно рассмеялись, а Ксантипп снова ощутил тошноту в желудке и уже пожалел о принятом решении. Афиняне, когда он встречался с ними взглядом, кивали, одобряя его выбор. Перикл определенно пользовался популярностью в команде.

Фаланга выстроилась на берегу – плотный строй в восемь шеренг глубиной. Впереди их ждала тяжелая кровавая работа, к ожиданиям примешивались старые воспоминания, и лица мрачнели.

Эпикл собрал в строй афинских гоплитов и несколько небольших полисов. Выяснениями, кто здесь старший, он не занимался. Один из лохагов Кимона выделялся распухшей щекой и разбитой губой, но Эпикл и Кимон вместе осматривали строй, когда к ним подошел Леотихид.

Ксантипп отметил, что царь Спарты идет по песку легко, без видимых усилий. Он улыбнулся, подумав, что мужчины всегда оценивают один другого как перед боем, так и после. Такого рода оценка ничего бы не значила летним вечером в Афинах, но здесь, на вражеском побережье, царь Леотихид напомнил ему огромного кота, гибкого и сильного. Спартанец был в длинном красном трибоме, и белый гребень украшал его бронзовый шлем. Кроме того, на бедре у него был кожаный шнур, на ногах сандалии и поножи, за спиной щит и в руке копье. Волосы в тугих завитках на голове, груди и внизу живота отливали серо-стальным блеском. Хотя ему было, наверное, за шестьдесят, Леотихид сохранил прекрасную физическую форму. Ксантипп всем видом проявил ему почтение.

– Я вижу не более шести тысяч человек, Ксантипп, – сказал царь Леотихид. – Но здесь столько пустых кораблей, что, думаю, персы высадили намного больше.

– В основном это обычные гребцы, – заметил Эпикл.

Спартанский царь бросил на него оценивающий взгляд и после короткой паузы кивнул:

– Пусть так. Наши гребцы остались на борту.

Ксантипп заговорил не сразу. Гоплиты молчали, растянувшись шеренгами, в которых стояли и его сыновья. Он ничего не утаивал. Он вдруг осознал, что перед ним человек, десятилетиями имевший дело с Леонидом, великим военным царем Спарты. При всей своей личной силе он не привык принимать военные решения, которые, отдав, уже невозможно отозвать и которые означали как жизнь, так и смерть. Мысль эта пришла словно своего рода озарение, и Ксантипп, отвечая, смягчил тон.

– Люди, которые стоят здесь с нами, – все ветераны-гоплиты, лучшие в Греции, вооруженные и закованные в доспехи. Я бы поставил любого из них против дюжины гребцов с дубинками или кинжалами. Обученные люди против необученных все равно что львы против собак. Уверен, твои триста подтвердят это.

Царь склонил голову, принимая такую точку зрения, а Ксантипп продолжил:

– Наши гребцы – люди сильные, но необученные. Для персидских воинов они были бы будто ягнята, как и их гребцы для нас.

Он помолчал, давая спартанцу возможность оценить его позицию.

– Я бы предпочел сохранить экипажи, а не рисковать ими. Тем не менее я приму твой приказ. Если таково твое желание, я высажу еще десять тысяч человек, чтобы они отправились с нами. В конце концов, у них есть ножи.

– Нет, – махнул рукой спартанский царь, – ты хорошо выразил свою мысль. Я благодарен тебе за внимание. Хорошо. Полагаю, эти люди справятся с задачей. Правый фланг, конечно, мой. Ты будешь держать левый?

Это был скорее приказ, чем вопрос, и Ксантипп ответил:

– Да, если ты так хочешь. С твоего разрешения, Эпикл и… – Он посмотрел на Кимона, и тот кивнул. – …Кимон будут командовать центром. Я взял на себя смелость выслать разведчиков с заданием найти врага. Скрыть от нас многое они не смогут.

– Возможно, они… сбежали, – предположил Леотихид.

Ксантипп не стал спорить. Такой вариант был допустим, – в конце концов, персы бросили свои корабли. И все же он не мог не думать о засаде, в которую много лет назад попал бедняга Мильтиад. Кимон с мрачным видом посматривал на поросшую лесом возвышенность. С того места, где они стояли, определить, что скрывается за линией деревьев, было невозможно. Мильтиада в свое время ждали превосходящие силы персов, принесшие с собой крах всех его надежд.

Ксантипп заговорил так, словно давал клятву:

– Тогда пусть бегут подальше, потому что я намерен поставить здесь точку. Как только наши триеры станут на воду, я – с твоего разрешения – подожгу их корабли. В море они больше не выйдут.

– Хорошо. Продолжай.

Ксантипп склонил голову перед царем, его жест повторили Кимон и Эпикл, и четверо мужчин обменялись крепкими рукопожатиями.

Добравшись до спартанцев на правом фланге, Леонтихид поднял руку, готовый отдать приказ. В этот момент Ксантипп увидел бегущего к нему разведчика и, повернувшись, показал ладонь царю.

– Они там… – выдохнул разведчик, – построились и ждут. Пятнадцать или двадцать тысяч. Конницы нет.

Ксантипп кивнул. Они могли убежать, но этого он от них не ожидал. Ему вдруг вспомнилось, как подростком он гнался за одним парнем по афинским улицам, пока тот не добрался до своего дома и не коснулся ногой порога. Вот тогда он повернулся, решив встретиться с судьбой лицом к лицу. Ксантипп увидел решимость в его глазах, и это почему-то вызвало у него восхищение. К месту сражения уже спешила хозяйка дома, и он повернулся и ушел – со смехом и криками. Тогда они были мальчишками. Теперь ситуация повторилась, но противники не были мальчишками.

Он послал одного гонца к Леотихиду, другого – к Кимону и Эпиклу. Спустя, казалось, целую вечность те подняли руки в знак того, что готовы выступать.

Ксантипп сделал глубокий вдох и крикнул:

– Враг близок! Щиты готовы! Копья наготове! Вперед!

Он пропустил мимо себя две первые шеренги, прежде чем стать в третью, рядом с Арифроном. Позади, в тени брата, шел Перикл, гордо неся щит и копье.

Гоплиты из разных городов двинулись вперед вместе с ними, в каждой шеренге воины натягивали шлемы из войлока или бронзы и поднимали повыше копья, чтобы не зацепить ногу идущего впереди. Доспехи вспыхнули, когда они поднялись на вершины дюн и прошли через деревья. Позади взлетали с греческих кораблей и падали на персидские дымящиеся стрелы. Вскоре весь флот был объят пламенем, которое распространялось, ревело и взметалось ввысь, так что его видели, наверное, даже в Греции. Этот флот не выйдет больше в море, чтобы угрожать и убивать. Персия пришла с войной и получила то, что заслужила.

Глава 25

Аристид прибавил шагу навстречу ползущему по равнине каравану. Персидская конница осмелела и за последний час несколько раз пыталась провести атаку. Афиняне встречали врага фланговой колонной, но в строю порядок соседствовал с беспорядком. Гоплиты не могли полностью прикрывать илотов и при этом держать наготове копья.

Наградой противника был кровавый след. После каждого шквала пик и стрел, обрушивающихся на щиты и шлемы, по меньшей мере один грек вскрикивал от боли, шатался и отставал. Некоторые, упав, уже не поднимались и лежали неподвижно. Другие, получив рану, которая означала, что они не могут поспевать за товарищами, прощались с ними и поворачивались лицом к врагу.

Когда это случилось в первый раз, всадники вернулись моментально. Самые нетерпеливые соскочили с коней и окружили гоплита с обнаженными мечами, спеша убить раненого. Они забыли, что он может быть опасен. Под крики поддерживающих его греков гоплит зарубил двоих, прежде чем третий сбил его с ног. Персы сорвали с него доспехи и вырвали щит с победными воплями.

Немного помогла пыль. Тридцать тысяч илотов подняли клубящуюся, движущуюся стену, которая окрасилась в бледно-золотистый и розовый цвет, когда закрыла солнце. Даже кашляя и смаргивая песок, Аристид мысленно благодарил богов за череду сухих дней. Конечно, при этом всем приходилось глотать песок. Наспех собранная армия захватила лишь несколько мехов с водой из ручья, смешанной для бодрости с вином. На марше воды не хватает всегда. Взбивая ногами пыль, греки удалялись от персидского лагеря, который сначала уменьшался, а потом исчез из виду. Временами казалось, что сама земля была их защитой. Аристид надеялся, что так оно и есть.

Начальник каравана в изумлении разинул рот, когда из пыльной бури, словно джинн в пустыне, появилась армия. Столкнувшись с этим воинством, мужчина остановил мулов и спешился, чтобы преклонить колени.

Аристид вышел вперед и, подняв его на ноги, грозно спросил:

– Откуда ты?

– Из Левктр, куриос… Мы принесли жертвенные подношения против персов. Мясо и вино для воинов. Куриос, этот бедный караван – все, что мы могли собрать для вас, но…

– Тогда шевелись! – рявкнул Аристид. – Держись поближе к нам, и, возможно, доберешься до цели. Отстанешь – и я сожгу эти повозки и оставлю тебя врагу.

Пока караванщик, запинаясь, давал объяснения, Аристид вглядывался в даль, высматривая персидских всадников. Пользуясь преимуществом в скорости, персы обошли греков. Между тем пыль осела, представив греческое войско в истинном виде.

Первой реакцией персов был испуг и оцепенение. Потом они развернулись на месте, перекрикиваясь друг с другом и указывая на греков. Илоты не были похожи на гоплитов, по крайней мере вблизи. Хотя у некоторых были копья и щиты, большинство имело при себе только ножи и дубинки. На них не было ни поножей, ни бронзовых шлемов. Лишь некоторые носили шапки из войлока или собачьей шкуры и широкие пояса поверх хитонов.

Издалека они казались армией огромной численности и силы. Но всадники приблизились и увидели все как есть. Аристид вздрогнул, услышав громкий крик. Охота началась, и на этот раз добычей были греки.

Не имея возможности ответить, он наблюдал, как сотни всадников галопом помчались к своему лагерю. Что предпримет военачальник персов Мардоний? Рискнет выйти из лагеря под угрозой удара во фланг со стороны спартанцев? Под его командой двести тысяч человек или даже больше. Ему просто некого бояться.

Аристид повернул вместе с караваном, окруженным теперь массой илотов. В авангарде шли гоплиты, за ними все остальные. Вид у рабов, как показалось Аристиду, был решительный. Они шли гордо, сжимая в руках ножи, и, глядя на них, он спрашивал себя, каково это – взрослеть бок о бок со спартанцами, зная, что, каким бы сильным ты ни стал, каким бы крепким или умелым ни был, ты всегда будешь ребенком для тех, кто владеет тобой. Он содрогнулся от этой мысли. Превратить в ребенка взрослого мужчину – жестоко, даже если это делается из любви.

Персидская конница исчезла, умчавшись с известием для Мардония. Лишь немногие остались наблюдать за гоплитами и их странными спутниками. Уже без пик и стрел, они могли только бросать свирепые взгляды и насмехаться. Аристид пробежал вперед, к строю соотечественников – четырем шеренгам в бронзовых доспехах, отбрасывавших золотистый блеск на лица илотов. Он шел в ногу с ними, любуясь этим грандиозным представлением с сияющими копьями и гордясь афинянами.

Живот ему словно скрутило канатом от внезапно пришедшей на ум мысли. Он не знал, идет ли навстречу битве, и если да, то выстоят ли илоты или дрогнут и побегут при первом боевом кличе. Сможет ли он понять этих рожденных в рабстве людей? Они попали сюда только потому, что Павсаний не хотел оставлять их дома, в Спарте. Шагая рядом с ними, Аристид задавался вопросом, есть ли среди них те, кто хотя бы отдаленно напоминает командиров. Для людей естественно растить одного-двух вожаков, которые могут, когда потребуется, повести за собой остальных. Относится ли это к тем, кто живет на положении рабов?

Он посмотрел на ближайшего, всего в паре шагов от него, илота. Это был невысокий волосатый парень с черными глазами и похожим на клинок носом.

– Вы вообще умеете драться? Вы, илоты? – окликнул его Аристид.

Поняв, что к нему обращаются, парень втянул голову в плечи, словно побитая собака.

Аристид попробовал еще раз:

– Если придут персы, устоит ли твой народ? Должен ли я отправить вас к вашим хозяевам на склон? У вас есть всего лишь несколько щитов и копий.

Угрюмый илот по-прежнему не отвечал. Аристид потянулся, чтобы взять его за руку, но тот отпрянул и исчез среди своих.

– С какой стати нам драться? – внезапно подал голос другой.

Он был моложе, со шрамами на руках и на бедре. Аристид заметил, что он хромает и идет как бы немного враскачку.

– Разве персы – наши враги? – спросил илот. – Почему? Что плохого они когда-либо нам сделали?

– Они оросят эту сухую землю твоей кровью, если ты побежишь, – коротко сказал Аристид. – Вот и все.

– Ты хочешь, чтобы мы сражались без щитов? За вас? За спартанцев?

Аристид задумчиво посмотрел на него. В другой день он, возможно, с удовольствием обсудил бы этот вопрос на холме Пникс – с Фемистоклом, Ксантиппом и Кимоном, которые поделились бы своими наблюдениями. Но сейчас гоплит и илот шли навстречу огромному вражескому войску, которое, возможно, уже выступило из лагеря. Не было ни времени, ни терпения приводить аргументы силы и убеждения. Аристид вдруг понял, что война отняла у него все, что он любил. Все, что делало жизнь стоящей. Гнев всколыхнулся в нем, заостряя мысли.

– Ты когда-нибудь раньше покидал Пелопоннес? – крикнул Аристид, повышая голос, чтобы его услышало как можно больше людей.

– В обычное время это запрещено, – ответил черноглазый парень, пожав плечами, и отвел глаза, стыдясь своего состояния и положения в мире. Он обращался к свободному афинянину и не мог встретиться с ним взглядом.

– Тогда скажи мне, когда у тебя снова будет такой шанс? – спросил Аристид. – Если вы не хотите сражаться за Спарту, сражайтесь за Афины! Мы освободили рабов, взявшихся за оружие при Саламине. Подумай об этом сегодня.

Сотни людей повернули голову, чтобы посмотреть на него, и он сглотнул от стыда. Спарта никогда не освободит илотов, что бы они ни сделали. Свободу никогда не предлагали им раньше, даже в качестве идеи. Фемистокл бы понял, подумал он. Какими бы невежественными ни были эти люди, он нуждался в них, чтобы удержать в строю. Чего бы это ни стоило. Даже если придется дать им ложную надежду. Посмотреть в ждущие глаза было трудно, но он сделал это.

Далеко впереди появилась темная подвижная линия. Вместе с ней поднялась пыль, настоящая пыльная буря, взлетавшая все выше и выше. Он с усилием проглотил комок страха.

Персы выступили. Его гоплиты – всего лишь тонкая золотая нить. Внезапно Аристид понял, что увидит сегодня их гибель, что и сам лишится жизни – и все это из-за каравана с едой. Мысли заметались. Строй, вот что самое главное. Все нужно сделать правильно. Он должен…

Чьи-то пальцы коснулись его руки. Это был тот илот постарше, который уклонился, когда Аристид заговорил в первый раз.

– Спарта не освобождает илотов, – хрипло сказал он. – Никогда. Для нас нет никакой надежды.

Аристиду нечего было возразить на это.

Не дождавшись ответа, илот печально кивнул:

– Но правда ли то, что ты сказал? Действительно ли Афины освободили рабов? Мы об этом не слышали.

– Архонт Ксантипп дал личную клятву. Все, кто сражался за нас или был гребцом в тот день, освобождены. Освободили, как я слышал, даже одного из домашних рабов.

Аристид знал, что Фемистокл нашел бы слова, чтобы манипулировать этим человеком. Он тоже попытался найти их, но илот протянул руку и еще раз похлопал его по плечу, чтобы афинянин помолчал.

– Каждый год они устраивают большую охоту, чтобы нас не становилось много.

Услышав это, шедшие неподалеку сердито заворчали. Воспоминание было тяжелым для них.

– Молодые спартанские воины проливают нашу кровь, преследуют на улицах и в холмах. Они бьют и режут нас за один только брошенный на них взгляд, ты знал об этом? Они заставляют нас напиваться вином и танцевать им на потеху. Мы никогда не получим свободы. Но некоторые из нас будут свободны сегодня. Я так думаю. Меня зовут Полием. Возможно, однажды я увижу Афины. Мне бы этого хотелось.

Он улыбнулся, но с каким-то странным, горьким выражением. Он похлопал Аристида по плечу и посмотрел по сторонам, как будто чего-то ждал. Тут и там слышались приглушенные голоса; илоты переговаривались между собой, что-то обсуждали, и Аристид только теперь понял, в чем дело. Они решали, как быть. Звуки тысяч голосов, сливаясь вместе, напоминали шум моря или ветра в кронах деревьев.

Внезапно один из этих голосов возвысился над остальными:

– Илоты! Мы, о которых забыли! Мы, которые псы! Мы, которых много! Сейчас, когда Спарта смотрит на нас, не напомнить ли нам о себе?

Ответом был медленно нарастающий рев, бессловесный рык, заставивший Аристида крутить головой по сторонам. Его окружали разгневанные люди. Или, может быть, просто люди. О том, что он среди них, уже забыли. Они разговаривали только между собой. Еще один завыл по-волчьи. Ему ответили тысячи глоток, а потом, когда общий вой стих, единственный оставшийся голос прозвучал скорбно, почти невыносимо.

– Для нас есть только одна свобода! – снова крикнул кто-то. – Только один выбор: драться и умереть! Если мы говорим это, значит так оно и есть. Мы, о которых забыли! Мы, которые псы! Мы, которых много!

Тысячи людей подхватили последние слова, и они раскатились во все стороны. Аристид совсем не думал об илотах, когда выступал на равнину. Они были нужны только для того, чтобы стать стеной и произвести впечатление на персов. Теперь он понял, что они будут драться зубами и кулаками, если потребуется. Они напомнят спартанцам, что их много и что они люди. И когда это случится, будет ли Павсаний по-прежнему любить их?

Навстречу им, приближаясь с каждым шагом, шло персидское войско. Никогда еще Аристид не видел на поле сражения столько людей, но теперь, увидев, он проглотил страх. На воинах были стеганые доспехи с металлическими пластинами, в руках – плетеные щиты. Мидийцы, египтяне, эфиопы и истинные персы – настоящая океанская волна неумолимо надвигалась на них, чтобы обрушиться и утопить.

Аристид послал молитву Афине. Он встретит врага, выставив гоплитов перед илотами, как бронзовый наконечник копья. Придется растянуть их пошире, чтобы персидский фронт не сжал с флангов, как бычьи рога. Но как ни растягивай, на всю ширину гоплитов не хватит. Враг занимал весь горизонт. Строй в две шеренги глубиной будет продавлен на тысяче участков.

Но что еще он мог сделать?

Аристид вдохнул поглубже, чтобы прокричать приказ, как вдруг случилось нечто феноменальное. Шедшие в ногу с ним илоты внезапно прибавили шагу и устремились вперед. Остановить их афиняне не могли, даже если бы пытались. Людская масса хлынула подобно паводку. Командиры, которых он приставил к илотам, отстали и шли теперь одни.

Сердце Аристида сжалось от страха. Илоты спешили на верную гибель. И он знал, что, даже если прикажет им остановиться, они не подчинятся. Глядя на приближающуюся вражью стену, он молился, чтобы Павсаний вывел основные силы. Горло пересохло, губы потрескались, но времени не оставалось уже ни на что. Хотел он того или нет, сражение было неизбежно.

Глава 26

Конь сопротивлялся поводьям. Как и всадник, животное чувствовало нарастающее возбуждение. Еще утром, увидев уходящую от горы армию противника, Мардоний сразу заподозрил ловушку. Греки известны своей хитростью, и он сам многому научился у тех из них, что выступали союзниками персов. Поначалу он совсем не понял, что они сделали. Это не был отвлекающий маневр, рассчитанный на то, чтобы сбить его с толку. Уловка заключалась в том, из кого состояла эта армия, – как выяснилось, из рабов, выдававших себя за воинов. Для придания этому сборищу устрашающего вида с ними отправили горстку афинских гоплитов.

Конница, оставшаяся без командующего Масистия, заняла место в центре. Мардоний ощутил эту потерю, когда выступил из лагеря с полками пехоты. Натянув поводья, он оказался скалой в безбрежном море, обтекаемой со всех сторон людскими потоками. Сам Мардоний взял на себя центр, Артабаз отвечал за левый фланг, а Гидарнес во главе «бессмертных» и фиванцы держали правый. Гидарнес потребовал этой чести, и его «бессмертные» жаждали встретиться лицом к лицу со спартанцами в красных плащах. Встретиться, чтобы отомстить за свои потери и унижение при Фермопилах. Восстановить репутацию они могли только так: устлав поле битвы мертвыми спартанцами.

Мардоний посмотрел на горный склон, где греческое войско пришло в движение, выдавая себя серебряным и золотым блеском и явно торопясь опередить его армию и раньше выйти на равнину. Он оскалил зубы. Сомнений не осталось – сражения не избежать. Он был бурей, и они втягивались в нее. Постепенно, город за городом все греки будут призваны к ответу.

На фоне бескрайних гор они выглядели почти как детские игрушки, блестящие, будто стекло. Мардоний вдохнул пыль и почувствовал, как пересохли губы. Его армия – ураган, ветер пустыни! Даже спартанцы ничтожны против нее. Мардоний видел их красные плащи, пока они не достигли равнины и не стали частью многочисленного войска. Он резко кивнул, довольный этим зрелищем. Спартанцы спустились с гор, как и предполагалось. Он выступил против их рабов, и им пришлось ответить. Пыль сгустилась в огромное облако, и Мардоний потерял их из виду. Он медленно и глубоко вдохнул, наполняя воздухом легкие, пробуя его на вкус.

Персидский полководец издал боевой клич. Торжествующий рев прокатился над полками. Только одно вызывало опасение – что спартанцы могут атаковать фланг, когда персы двинутся на афинские войска на равнине. Мардония мало заботили рабы, выдававшие себя за воинов. Его войска пройдут их и даже не споткнутся. Нет, это Афины и Спарта бросили вызов царям, Дарию и Ксерксу. Это они – краеугольные камни сопротивления, и они вели за собой всех остальных. Он был уверен, что другие греки сдадутся, когда будут разбиты армии этих городов.

Персы устремились вперед, как только последний из греческих воинов спустился на равнину. Впереди кружился и рос, словно огромное дерево, расползающийся столб пыли.

Сердце полководца наполнилось гордостью, когда мимо пронесся галопом его собственный сын. Его дети были людьми империи, ее верными слугами. Царь Ксеркс пообещал даровать ему город – после того, как он приведет к покорности всю Грецию. Мардоний даже покачал головой, вспомнив о щедром предложении. Возможно, один из его сыновей будет править там после него. Возможно, в этот самый день зачинается новая династия. Какая прекрасная мысль!

Впереди него пехотные полки протрубили в рога, призывая к атаке.

Стороны устремились навстречу друг другу, и строй греческих рабов поглотила ими же поднятая пыль. Его сердце забилось быстрее и быстрее, как только полетели копья, посыпались первые удары, пролилась первая кровь. За этим он пришел сюда. Греки встретили его на сухой равнине, и он был доволен.

Удивительно, что они не сломались в первые же мгновения. Когда пыль вокруг них поднялась и сгустилась, илоты рванулись вперед – на защищенные доспехами шеренги. Потрясенный, Аристид увидел, как сотни врагов в исступленном порыве пронзают их, словно острия трезубца. Сколько илотов практиковали спартанские упражнения и приемы в темноте своих жилищ, скрытно от посторонних глаз? Они знали, что превыше всего на свете спартанцы ценят мужество и мастерство. Возможно, некоторые из них пытались присвоить себе хотя бы частичку того и другого. Или они просто не боялись смерти.

У илотов не было доспехов. Прежде чем клубящиеся облака пыли догнали и поглотили их всех, Аристид увидел, как они бегут, истекая кровью, вонзая ножи в горла и бедра персов, куда только могли дотянуться. Их же самих вырубали сотнями. Темные люди в доспехах насаживали их на копья и кромсали длинными клинками. Но илоты вышли на битву первыми и не сломались. Они отдали свои жизни так, как выбрали сами, совершив то, чего им никогда не позволялось прежде.

Тех, кто сражается в пыли, пробирает особый страх. Шорохи и топот тысяч ног, лязг, скрежет и звон оружия, песок, лезущий в глаза, заставляющий моргать и затягивающий мутное солнце. Аристид чувствовал, что его поле зрения сократилось до тридцати или сорока человек вокруг. Он как будто попал в ловушку тумана и шел в кольце чистого воздуха, за пределами которого все остальное казалось ужасным сном.

Грохот и боль словно били в лицо и грудь. Со всех сторон доносились жуткие крики ненависти и муки, напомнившие ему все сражения, в которых он участвовал, наполнившие его страхом и злостью, желанием выжить и сломить тех, кто вызывает в нем страх и злость.

Аристид шел в шеренге гоплитов, а впереди, как ягнята, умирали илоты. Он подумал, что не смог бы выстоять против персидской пехоты без щита и доспехов, вооруженный лишь дубинкой или кухонным ножом. А вот они попытались – и погибли за свою невероятную отвагу. Оставалось только надеяться, что в конце жизни это был для них акт свободы.

Пылевая буря спутала счет времени. Аристид потерял из виду поле боя и уже не представлял, где находятся основные силы. Он знал только, что должен идти на соединение с ними, со Спартой, Коринфом и всеми остальными. В этом хаосе и неразберихе строй продолжал движение. Аристид терпеть не мог беспорядок, при котором переставал быть лидером, а становился простым человеком с копьем и щитом, как и любой другой. Он шел в плотном строю, переступая через истерзанные тела илотов.

В самом конце, когда порыв иссяк, боевой клич сменился душераздирающим воплем отчаяния. Илоты тысячами бросались на мечи и копья персов и умирали. Самые храбрые из них были убиты; другие, упавшие и не сумевшие подняться, потому что воли сопротивляться уже не осталось, – раздавлены. Тогда же Аристид испытал худший в своей жизни страх. Прорвавшись, илоты могли отбросить его гоплитов в сторону. Афиняне выстояли бы против персидского войска, но они не могли рубить илотов, рвущихся вперед, задыхающихся и окровавленных.

Аристид снова крикнул своим людям, чтобы держали строй и не размыкали щиты, но это было невозможно. Картина сражения распадалась на фрагменты. Илоты протискивались мимо него с сумасшедшими глазами, отталкивали и оттесняли, так что он спотыкался и едва не падал. Афиняне чувствовали их панику, она передавалась им, и в хаосе песчаных вихрей они сами дрогнули и стали пятиться, отступать под натиском неумолимой, несметной рати. Они не могли победить в тот день. Смерть стояла рядом с ними. Последний илот прорвался к персам, но паника и хаос уже распространялись. Враг почувствовал слабость и усилил натиск.

– Фаланга! Построиться в фалангу! Восемь шеренг! – проревел Аристид. – Выровнять строй! Сомкнуть щиты!

Его люди смотрели в безжалостные лица персов, и в их глазах был страх. Он скорее услышал, чем увидел, как гоплиты пытаются перестроиться в восемь шеренг. Теперь, после полного разгрома илотов, держать широкий фронт уже не имело смысла. Фаланга могла ощетиниться копьями и сохранить им жизнь. Аристид молился об этом.

Слева донесся громкий, похожий на вой крик. Аристид понял, что окружен. Проклятая пыль мешала определить местоположение на равнине. Услышав звук персидских рогов, он с болезненной уверенностью осознал, что его гоплиты поглощены огромным вражеским войском. Где Павсаний? Илоты полегли, чудо длилось недолго. Караван застрял, животные метались, напуганные запахом крови и звуками войны. Аристид вытер пот с глаз. Ему нужно было подкрепление – или с ними будет покончено. Каждый раз, когда ветер рассеивал пыль, он искал взглядом красные плащи, но видел только своих людей – в бронзе, с копьями, в окружении противника.

Глава 27

Карабкаясь по дюнам, Ксантипп запыхался и вспотел. Персы ждали чуть дальше. Они не убежали. Нет, экипажи и воины шестидесяти кораблей выстроились неровными шеренгами на равнине. Ветерок, дувший оттуда, где они стояли, доносил запах специй, будоража воспоминания. Ксантипп поймал себя на том, что думает о Марафоне. Сколько прошло с тех пор? Одиннадцать лет и целая жизнь. Тогда он был моложе, уверенней в собственной силе. Но сомнений не возникало и сейчас. Он пришел вслед за персами в их дом – чтобы они никогда больше не вломились в его. За спиной горел их флот, и Ксантипп появился словно из ада. Возможно, гоплитов с ним пришло немного, но они были закованы в доспехи и обучены. С ними был царь Спарты, а также греки из тех городов, которые отказались склониться перед персами, дать воду и землю.

Он посмотрел направо и налево и увидел плотную фалангу. С противной стороны доносились приказы, которые отдавали персидские командиры. Медленно, словно распускающиеся цветы, взлетели стрелы.

– Щиты вверх! – громко, чтобы его слышали не только афинские гоплиты, но и остальные, скомандовал Ксантипп. – Приготовиться! Сомкнуть щиты!

По всему строю щиты соединились так, что перекрывали друг друга.

Стрелы стучали как град, но не было ни просветов между щитами, ни внезапных криков, ни искаженных болью лиц. Гоплиты зарычали и опустили щиты. Кто-то обрубил мечом древки воткнувшихся стрел. Другие оставляли их как трофеи.

Тяжело дыша, гоплиты готовились приступить к самой тяжелой в своей жизни работе, от которой даже выносливейшие краснели, как глина. Нет ничего труднее, чем убивать, сражаясь в шеренге, – силы иссякают так, что становится невозможно поднять руку. Половина павших в бою погибали потому, что больше не могли остановить удар.

Ксантипп вознес молитву сыну Аполлона Асклепию, богу врачевания. Он также попросил благословения у Ареса, который всегда там, где люди проливают кровь. Бог войны будет на том поле у моря, на горе, возвышавшейся над всем. И смерть стоит за его правым плечом. Может быть, и одна из мойр будет с ним в белом одеянии, с ножницами, чтобы перерезать нити жизни. Афинянин содрогнулся при мысли, что ее взгляд упадет на него.

Он взглянул на Арифрона, но страх, кольнувший сердце, не отозвался эхом в его сыне. Беспокоиться должны отцы, а не сыновья. Взгляд потянулся дальше. Сначала на него никто не отозвался. Все внимание было приковано к врагу. Но потом они почувствовали его – он мешал сосредоточиться. Один, два, затем уже десятки гоплитов обернулись посмотреть, кто же наблюдает за ними. Поняв, что это Ксантипп, они кивали. Некоторые улыбались, демонстрируя уверенность. Это были люди из бронзы, золотые гоплиты. Да, персы имели численное превосходство, но были плохими воинами. Греки были охотниками, гончими псами. Они загнали своего оленя и готовились закончить дело.

Еще один залп из луков, и на этот раз стрелы полетели по более низкой дуге. Ксантипп снова проревел приказ, но в нем едва ли была необходимость. Греки снова сомкнули щиты. Лишь один выругался, когда стрела попала в запястье. На глазах у Ксантиппа мужчина обернул рану тряпицей и привязал кисть к ручке щита, туго затянув конец зубами. К раненому наклонился товарищ со словами поддержки. Многие из них были отцами. Они знали, что сказать. В такие моменты лучше всего срабатывает не участливость, а грубоватый юмор и насмешка. Они не допустят слабости перед лицом врага.

Ксантипп опустил щит. Было трудно не сорваться с места и не броситься защищать сына от стрел, но тысяча дней подготовки выковала в нем железное самообладание. Он двинулся вперед вместе со всеми, держа в руке копье-дори. В полтора раза больше человеческого роста, дори было грозным оружием. В плотном, глубоком строю с подпирающей сзади массой эти копья становились убийственной силой.

Греки наступали – персы стояли неподвижно, переминаясь с ноги на ногу. Никаких хитростей не будет, никаких ложных маневров, фланговых обходов, подкреплений – только давление, только натиск фаланги.

Задние давили, подталкивали и поддерживали, продвигаясь шаг за шагом; передние били, наносили удары, отступали и снова били. Прилив нес их вперед, и они не могли ни остановиться, ни передохнуть. Они или пройдут врага, или умрут.

– Арифрон, держись поближе ко мне, – сказал Ксантипп.

Старший сын кивнул, как всегда доверяя суждениям и советам отца больше, чем Перикл. Арифрон с юных лет понял, что его отца уважают, что Ксантипп знает, как надо поступать. Почти насильно Арифрон заставил себя слушаться и учиться, чтобы стать мужчиной по примеру отца. Это решение привело к тому, что теперь они шли рядом, в одном строю. Арифрону предстояло пройти испытания на полях сражений, чтобы проложить свой собственный путь. Сердце Ксантиппа переполнялось гордостью.

Когда осталось шестьдесят шагов, лучники дали третий залп.

Промахнуться на таком расстоянии трудно, и они стреляли и стреляли, опустошая колчаны, выпуская то, что копили и берегли, как золото. Стрелы звенели и ломались, ударяясь о бронзу. Голова Ксантиппа дернулась назад, когда стрела ударила в шлем и отлетела так быстро, что он даже не заметил ее. По щиту будто колотили кулаком, но ни один железный наконечник не ужалил руку. Стрелы градом сыпались на землю и хрустели под ногами.

Ксантипп видел, что лучники отступают, – колчаны опустели. Он помнил это с Марафона. Помнил, как персы гибли на мелководье и как море сделалось красным.

– Передние шеренги! Копья наготове! – прорычал он.

По команде воины опустили длинные копья из македонского ясеня. Некоторым людям было меньше лет, чем их оружию. Но за копьями ухаживали, смазывали маслом, шлифовали, заботились о наконечниках, чтобы не заржавели, – и они блестели серебром. Широкие листовидные наконечники были слишком толстые, чтобы согнуться, и достаточно прочные, чтобы пробить броню и сохранить острие.

Персы метали свои копья – короткие и кусачие. Немногие нашли щели в стене щитов, а остальные, казалось, растворились в золотом потоке. Сорок шагов. Ксантипп знал, что отстает. Эпикл подал знак, призывая к порядку. Справа от него спартанский царь Леотихид надел шлем. Его «красные плащи» рвались вперед, в своем рвении опережая остальную фалангу. Ксантиппу все было совершенно ясно, как будто он видел этот миг запечатленным в глазури. Внутри все внезапно сжалось от страха, что пришла его собственная смерть, что ножницы мойры отрезают его от жизни.

Миг пролетел. В реве, вырвавшемся из тысяч глоток, звучали вызов и злость. Они подстегивали себя им, как плетью, чтобы не чувствовать другой боли. В десяти шагах персы стояли сплошной, вросшей в землю стеной.

Ксантипп хватил открытым ртом воздух и проревел на все поле:

– Бей! Копья! Бей!

Передние шеренги устремились на врага, как метатели копий на Олимпийских играх, длинными последними тремя шагами, руки выброшены вперед, дори нацелены в персидские доспехи. Удар! И рывок назад. Снова выпад – уже покрасневшими наконечниками – и снова назад.

Каждый удар фаланга сопровождала громким криком. Щит соседа служил защитой, копье было клыком. У одних шаг вперед совпадал с выпадом, другие выставляли правое бедро и при ударе шаркали ногой по земле, поднимая облачко пыли.

Персидская стена рушилась перед ними. Хотя некоторые вздыбили копья, те уступали греческим в длине. Передние пали, не успев унести ни одной жизни; каждый удар дори пробивал плетеные щиты и стеганые доспехи. Удар – отвод – снова удар…

Не найдя у противника слабых мест, персы запаниковали. Строй фаланги представлялся им бронированной шкурой, поблескивающей на солнце. Храбрецы умирали, как дети, тогда как на греческой стороне задние шеренги подались вперед, рыча, словно кипящее море. Остановить это давление, как только оно началось, было уже невозможно. И первым рядам приходилось идти и идти, чтобы не стать колосьями под серпом.

Ксантипп рванул вперед, туда, где персы, расколов передние шеренги греков, сражались мастерски и с удивительной стойкостью. Но их он не боялся, а «бессмертных» здесь не было. Не более сотни в этой части строя, персы имели для защиты пластинчатые юбки и нагрудники, короткие колющие мечи и надежные щиты.

Внезапно Ксантипп столкнулся с парой молодых крепких воинов. Одному он нанес удар копьем в бедро и дернул дори к себе, но наконечник застрял в плоти. Перс, застонав, стал рубить древко мечом. Ксантипп выругался. Листовидный наконечник специально изготавливали такой формы, чтобы его можно было легко высвободить, но иногда он все равно застревал. Многие, слишком многие погибали из-за того, что не успевали выдернуть копье.

Обнажая меч, Ксантипп поднял повыше щит, чтобы защитить стоявшего слева гоплита. Он также заметил, что справа от него Арифрон остался без копья и, доставая меч, отражает удар щитом. Пот стекал по лбу, заливал глаза, и Ксантипп почти ничего не видел и не слышал, едва успевая отбивать удары молодого перса. Меч в руке врага казался живым, и Ксантиппа спасал только опыт. Тем не менее перс все-таки достал его. Рану Ксантипп ощущал как цепкий холод, и оставалось уповать лишь на то, что она не лишит его сил и места рядом с сыном.

Гоплит слева упал с перерезанной под шлемом шеей, но образовавшуюся брешь тут же заполнили двое, атакуя персов со свежими силами. Одного перса убили сразу, другого ранили, и его зарубил Арифрон. Дышать становилось все тяжелее, в глазах меркло, и сердце колотилось так, что в груди расползалась боль. Ксантипп твердил себе, что не может умереть. Не может! Однако двое молодых персов никак не уставали и атаковали его с таким остервенением, будто вознамерились повалить старое сухое дерево. Он чувствовал, как уходят силы, но не мог даже перевести дыхание.

Увидев, как опустился щит в руке отца, Арифрон попытался пробиться к нему, но и персы, видя, что сопротивление слабеет, усилили натиск. Они знали этот гребень на шлеме грека и щит со львом, уже помеченный золотистыми царапинами. Они почти срубили старый дуб и были полны решимости довести дело до конца и увидеть, как он рухнет.

Одна нога подкосилась, и Ксантипп опустился на колено. Была ли виной слабости рана, или подвело сердце, он не знал. Молодой перс продолжал бессмысленно колотить по щиту, вместо того чтобы просто отбросить его в сторону. Слева и справа замелькали копья, и фаланга, увлекаемая звериным ревом, подалась вперед. Сквозь шум до Ксантиппа долетел испуганный крик Перикла.

Крик этот, словно обмотанной вокруг сердца нитью, потянул его вверх, и Ксантипп кое-как поднялся. Передышка в несколько мгновений помогла, силы вернулись. Перикл снова закричал, и Ксантипп, укрывшись за щитом в стойке гоплита, рискнул бросить взгляд в его сторону. Молодой перс видел перед собой только шлем, щит, бронзовые поножи, и ничего больше. Но каждый удар отзывался звоном в голове и высекал частичку силы.

Перикл не звал отца. Туман замешательства рассеялся, и Ксантипп увидел, как Арифрон схватился за бок. В его защите нашлось слабое место, и враг нанес удар. Сын пошатнулся, и Ксантипп на мгновение похолодел, заметив стекающую из-под ладони Арифрона кровь. Персы, нащупав слабину в этом месте греческого строя, не преминули усилить натиск именно здесь.

Ксантипп понимал, что должен либо отбиться, либо умереть. Тридцать лет он носил меч, копье и щит, и теперь все его чутье воина – результат многолетнего опыта – обострилось до предела. Горе исказило лицо, и он бился совершенно бездумно. Руки, тяжелые, словно сделанные из железа, работали сами по себе: поднимались и опускались, кололи и рубили. Атаковавший его перс упал, когда Ксантипп ударил ему в пах и перерезал артерию. Из раны, унося с собой молодую жизнь, хлынула кровь, в которой поскользнулся второй. Воспользовавшись моментом, Ксантипп нанес сверху смертельный удар, пригвоздивший врага к земле.

На всем протяжении фронта держалась только эта небольшая группа. На правом фланге спартанцы прорвали шеренги персов. Царь Леотихид и его отряд прошли через них, не встретив особого сопротивления, и теперь красные плащи виднелись далеко впереди. На всех остальных участках персы не стали испытывать судьбу и просто-напросто обратились в бегство, спасая собственные жизни. Страх распространился, как чума, и воля к борьбе истаяла.

Преследовать их Ксантипп не мог. Похлопав себя по бедру, он с некоторым удивлением увидел на руке кровь. Полученная рана кровоточила, но никакой боли он не чувствовал. Почему-то это обеспокоило его даже сильнее, чем сама рана. Между тем фаланга продолжала движение, и те, кто шел в задних шеренгах, спешили обагрить оружие кровью, пока их не остановили. Вид отступающих персов пьянил, как крепкий напиток, и греки только смеялись, прибавляя шагу. Некоторые оборачивались и с каким-то благоговением смотрели на павших и раненых. Но добыча убегала, и они продолжали погоню. В считаные мгновения шеренги протопали мимо, и Ксантипп остался наедине с сыновьями.

Бледный как полотно Арифрон опустился на колено. Со стороны могло показаться, что он кланяется отцу. Ксантипп присел рядом с ним и резким рывком оторвал от хитона полоску ткани. По правилам сначала нужно обработать свои раны и только потом заниматься другими. Но конечно же, он не мог смотреть, как истекает кровью сын, и ничего не делать. Конец лоскута не поддавался, и Ксантипп, выругавшись, полоснул мечом.

С другого края поля к ним присоединился Эпикл. Кимон ушел с фалангой, и Ксантипп обрадовался, увидев друга. Сражение еще продолжалось, и персы обратились в бегство по всему фронту. Окружившие их несколько сот греков хотели только одного: поскорее перерезать врагам глотку. Персам не оставили выбора, и некоторые предпочли быстрый конец.

Ловким движением Эпикл взял полоску ткани и, хотя Ксантипп пытался протестовать, перевязал ему ногу. Кровотечение замедлилось.

– Рану нужно будет как следует промыть вином с медом, а потом зашить, – назидательно, словно ребенку, сказал Эпикл. – Она глубокая, но при толике везения и должном уходе к следующему году от нее останется только лишь еще один шрам.

Ксантипп посмотрел на него, но мир поплыл перед глазами, и слова застряли в горле. Он попытался направить Эпикла к сыну. Перикл отрывал еще одну полоску ткани, но его движения напоминали птичьи – быстрые и неловкие, а руки дрожали. У него не было ни опыта, ни знаний. Все, что он мог сделать, – это рвать свой хитон, сворачивать лоскуты и прижимать к ране. Вытирая с лица пот, он измазался кровью. В его огромных глазах заметалась паника, когда на ткани проступило темное пятно.

Застонав от боли, Арифрон перевернулся на спину и уставился в небо. Мир вокруг Ксантиппа перестал качаться, дыхание восстановилось, он поднялся и, прихрамывая, шагнул к сыну. Кровь из его собственной раны уже едва сочилась, хотя в ярко-красной струйке мелькали какие-то темные вкрапления. Но Ксантипп не мог думать о своей боли и странном оцепенении, из-за которого у него разбегались мысли. Он вспомнил о Мильтиаде, который умер много лет назад от такой же раны.

– Дай-ка мне взглянуть, – мягко сказал Эпикл Периклу.

Парень отодвинулся, и Эпикл осмотрел пятно на ребрах Арифрона. Ксантипп напомнил себе, что его друг знает Арифрона всю свою жизнь. Когда-то он тоже носил этого сорванца на плечах и бегал с ним во дворе. Когда Ксантиппа изгнали из Афин, именно Эпикл заботился о мальчиках. И они приняли его. И Арифрон, и Перикл с благоговением следили за Эпиклом, пока он осматривал рану. Но вопреки ожиданию глаза его наполнились печалью. Повернувшись к другу, Эпикл покачал головой. Ксантипп воспринял этот жест как предательство, обман надежды.

Он рванулся к сыну, приподнял его и подтянул к себе на колени.

– Нет, – внезапно охрипшим голосом произнес он. – Ты не умрешь.

– Мне жаль, – прошептал Арифрон и, увидев слезы в глазах отца, забеспокоился. – Что? Плохо?

Ксантипп не мог говорить. Рана была небольшая, но глубокая – меч прошел между ребрами. Кровь текла не останавливаясь.

– Не так уж плохо, – наконец сказал он. – Подождем, пока не прекратится кровотечение, а потом доставим тебя на корабль.

Арифрон расслабился, а вот Перикл, заметивший, как переглянулись отец и Эпикл, заподозрил неладное, и в глазах его заблестели слезы.

– Я… очень горжусь тобой, – сказал Ксантипп. – Я не часто говорю об этом, но это так. Ты ведь знаешь?

– Знаю, – прошептал Арифрон. – И всегда знал.

Он понял. И замер. Ксантипп видел, как он вздохнул и принял то, что понял. Они не могли больше притворяться, что это просто рана.

– Я делал все правильно, – прошептал Арифрон.

Его глаза потемнели, и Ксантипп уже не был уверен, что сын видит его.

– …я старался быть таким, чтобы ты мог мной гордиться.

– Сын мой, я горжусь тобой! Ты лучше меня, клянусь. Ты напоминаешь моего отца.

Ксантипп собрал волю в кулак, хотя его голос дрожал, как у ребенка.

– Знай это, любимый мальчик. Мы еще увидимся. Клянусь тебе всеми богами. Мы увидимся.

И в этот момент Арифрона не стало. Голова его склонилась набок, и Ксантипп ощутил вес мертвого тела, как никогда прежде. Он распростерся над сыном. Рядом зарыдал Перикл. Вместе с Эпиклом все они съежились в узелок скорби на поле боя.

Глава 28

Сама земля как будто проникла в легкие и душила его в тени горы Киферон. Мысль эта была неприятна Мардонию. Именно он назвал двести тысяч своих воинов великой бурей – и это было правдой, – но пришла другая буря, песчаная, и воздух в ней имел привкус металла. Даже сидя верхом на прекрасном персидском жеребце, Мардоний видел не более чем на сотню шагов в любую сторону – дальше взгляд упирался в кружащие пыльные вихри. Иногда в просветах мелькали колонны, идущие громить врага. Где-то еще дальше, на флангах, наверняка скакала конница, хотя ее уже не было видно.

Мардоний искал глазами «бессмертных». Ими командовал Гидарнес, и опасность заключалась в его излишней торопливости, опрометчивости, из-за чего храбрость «бессмертных» могла сыграть с ними злую шутку. Однако такой гнев можно обуздать. Мардоний дал им возможность вернуть былую честь и очиститься от бесславья. Накануне Гидарнес пообещал, что завтра наденет красный плащ, а потом сделает его частью экипировки «бессмертных» в знак признания этой победы. Мардоний стиснул зубы, щурясь от пыли. Он не любил хвастунов. Прежде чем наслаждаться трофеем, его нужно добыть.

Немного отстав, за ним следовали посыльные на жилистых пони. Но никаких новых приказов не поступало. Хороший полководец выводит армию в поле в нужное время, когда враг наиболее слаб. Что он, несомненно, и сделал. А дальше… В полках есть свои командиры, и они знают, кто их враг.

Подумав об этом, Мардоний посмотрел вправо, где шли фиванцы. Они носили такие же бронзовые поножи и шлемы, что и греки, и только копья у них были короче, чем у афинян. Никаких знамен, никаких длинных лент, в отличие от некоторых его полков. Фиванцы выглядели почти так же, как и враг, и Мардоний спрашивал себя, будут ли они стоять или побегут в переломный момент. Царь Дарий доверял тем грекам, которые перешли к нему, как доверял мидийцам и лидийцам, египтянам или горцам Индии. Ксеркс сделал то же самое, приняв чужие языки и чужую кровь из любви к отцу. Мардоний скрипнул зубами. Нет, он не проиграет битву из-за детской веры в честь союзников. У него есть персидские полки, готовые вмешаться, если греки подведут его.

Мардоний чувствовал, что обливается потом, мучимый старым проклятием, безумием полководца. Обо всем ли он подумал? Все ли предусмотрел? Не упустил ли из виду какую-то мелочь? Он молился о том, чтобы помрачения рассудка не случилось.

Ему удалось раскусить первую уловку, когда десятки тысяч греков вышли строем на равнину. Дома, в Персии, водится птица, которая волочит по земле крыло, когда хочет отвлечь хищника от гнезда. Крысы иногда гоняются за мелкой живностью, но лисы, видя такую обманщицу, ищут яйца.

Все изменилось, когда его конница, рискуя собственной шеей, подошла ближе, чтобы по-настоящему оценить силы греков. Их было, конечно, много, но они были вооружены, как какие-нибудь рыбаки или крестьяне, и не имели тех бронзовых доспехов, из-за которых гоплита так трудно победить. Мардоний увидел свой шанс, но не забыл и об опасности получить удар с фланга от тех греков, что, как волки, наблюдали за ним с горы.

Полководец фыркнул. Его армия не какой-то деревенский сброд, а обученные и дисциплинированные воины сорока языков. Чтобы обезопасить себя от фланговой атаки, он намеревался оставить сто тысяч, а с остальными собирался разгромить спустившихся на равнину. Но стоило ему привести войско в движение, как спартанцы и их союзники устремились вниз по склонам! Мардоний предполагал, что они атакуют его, но вместо этого они поспешили дальше, опережая его полки. Пыль сгустилась, он потерял их из виду, но узнал кое-что очень важное. Спартанцы ценили тех, кто противостоял ему. Ценили настолько, что, рискуя собой, спустились на равнину, отказавшись от преимущества, которое имели, оставаясь наверху.

Его пехота встретила врага оглушительным шумом, раскатившимся эхом колокольного звона. Мардоний выехал вперед – поддержать дисциплину, сохранить порядок строя. Его люди убивали этих греков, безоружных и без доспехов, сотнями.

Пыль поглотила своих и чужих, скрыв доблесть немногих. Битва представала перед ним мертвыми телами, сваленными в кучи и рядами, отдающими кровь земле. Они являлись из клубящейся пыли, словно вызванные им, и от этой мысли ему стало не по себе. Многие, прежде чем испустить дух, страшно кричали от нестерпимой боли. Некоторые корчились и царапали пальцами землю, напоминая крабов, которых он ловил в детстве.

Ему почти не попадались на глаза убитые в персидских доспехах. Ценой малой крови он поднял дух армии, и его воины шли гордо, высоко держа оружие и высматривая врага в облаках пыли.

Мардоний вспомнил, что любил другую мглу – далекой родины осенние туманы.

Он посмотрел влево и вытянул шею, услышав шум новой схватки. С порывами ветра доносились странные звуки. Он свистнул, подзывая посыльного. Подъехал юный всадник, едва ли не мальчишка, с покрасневшими глазами и пятнами на лице от пыли и пота, прикоснулся рукой ко лбу и губам и поклонился. Мардоний намеревался отправить часть людей из центра на поддержку левого фланга. Он уже начал говорить, когда пыль впереди рассеялась и ему открылась полная картина. Слова застряли в горле.

Из бледной вихрящейся дымки появились, как скала из сияющего моря, несметные шеренги в полный рост. Бронзовые круглые щиты… золотистые шлемы и копья… красные плащи. Мардоний попытался сглотнуть, но во рту пересохло. Он уже видел, какую бойню устроили триста таких воинов. Эти стояли неподвижно, как скалы, но их были тысячи и тысячи. Они не побежали от него. Они также не пытались ударить ему во фланг, как он предполагал. Нет, они вырвались вперед и встали у него на пути, спокойно ожидая, когда он доберется до них. Снова закружилась пыль, но он еще видел их и различал очертания. Они стояли, как призраки в карауле.

Справа от него раздался дикий вой. Какой-то полк учуял запах крови и увидел врага. Мардоний и сам присоединился к ним, прогоняя собственный страх. Внезапно вся персидская армия взревела разом, и этот рев заполнил мир. Тысячи стрел прорезали пыльную завесу, оставляя за собой шелестящие вихри. И словно золотая рябь накрыла спартанские шеренги, когда они подняли щиты. Первый беспомощный шепот коснулся ушей полководца. Он уже видел одного спартанского царя, противостоявшего лучшим лучникам, воинской элите. В сравнении со спартанцами все остальные выглядели слабаками. Мардоний сделал над собой усилие, придушив поднимающиеся сомнения. Бог света услышит молитвы его людей.

Полководец поднял и уронил руку, посылая их вперед. Он знал, что там будут и другие греки, но тех он не боялся. Нет, страх внушали только демоны в красных плащах, которые сражались так спокойно, с невозмутимыми каменными лицами, но при встрече с ними его воины захлебывались собственной кровью.

Мардоний пошел вперед вместе с остальными, выхватив на ходу меч. Быстрее, быстрее. Пыль сгустилась, и спартанцы то исчезали, то снова возникали, но все равно стояли неподвижно, ожидая, что море обрушится на них.

На расстоянии двадцати шагов его полки с ревом бросились в атаку. Мардоний видел, как передние шеренги достигли спартанских копий. Тем первым храбрецам не повезло. Они рвались вперед, пытаясь отбросить вражеские копья, проскользнуть между ними, но листовидные наконечники пронзали плетеные щиты и доспехи и находили плоть. Мардоний слышал, как широкогрудые спартанские командиры отсчитывают такт ударов. Их голоса звучали совершенно спокойно, словно при исполнении учебного ритуала. У них были длинные копья, и за каждым ударом стояли вес и сила. Раны, которые они наносили, лишали людей жизни, оставляя стоять уже мертвых.

Спартанцы выдержали тот мощный первый приступ. Они, казалось, не поддались панике, когда персы обошли их с флангов и поглотили со всех сторон. Мардония учили, что ни одна армия не может сражаться в окружении. Люди пугались, видя, что враг не только впереди, но и слева, и справа, и даже с тыла. Тем не менее спартанцы сохраняли строй, и Мардоний снова вспомнил ту решимость и твердость, свидетелем которых был при Фермопилах. Тогда они не сдались, несмотря на то что никаких шансов у них не оставалось. Ему показалось, будто холодная рука коснулась живота, вызвав болезненное ощущение. Нет. У него еще были «бессмертные».

Он отправил посыльного за Гидарнесом. Парнишка умчался, проклиная тех, кто попадался ему на пути. Спустя недолгое время басовитый рев подтвердил, что «бессмертные» приближаются. Мардоний ухмыльнулся.

Как бы что ни складывалось, в конце концов империя всегда брала верх. Бог свидетель, они и раньше попадали в переделки, но всегда выходили из них. Одерживали верх за счет золота, крови или страха – это не имело большого значения. Важен был результат.

Отдавшись наступательному потоку, он позволил себе приблизиться к спартанскому строю, привлеченный звуками смерти – лязгом металла и криками боли. Безумное движение, мелькание золотистого и красного – в этом было какое-то ужасающее очарование. Он подал коня вперед и вдруг понял, что подошел слишком близко.

Какой-то спартанец поднял голову – посмотреть, кого принесло волной, – и по доспехам и шлему узнал во всаднике военачальника. Мардоний не мог отступить – кругом убивали его людей. Если бы он повернул назад, они бы подумали, что он струсил, и обратились бы в бегство.

Спартанцы вселяли ужас. Мардоний застыл на месте и понял, что даже не пытается сдвинуться. Все больше и больше глаз смотрели на него. Он не заметил брошенного с двадцати шагов копья. Посланное сильной рукой, оно угодило между шлемом и нагрудником, во впадину над ключицей. С десяток других пролетели мимо, но роковым оказалось одно. Мардоний свалился на землю с разорванным горлом. Схватившись рукой за шею и пытаясь дышать, он кое-как поднялся, объятый ужасом. В панике почувствовал, как колотится сердце, и не смог произнести ни звука. Мимо, через расстроенные шеренги соплеменников, прошли «бессмертные». Увидев красные плащи, они прибавили шагу. Мардоний поблагодарил небеса. Он стоял, держась одной рукой за луку седла, а другой удерживая жизнь.

Спартанцы узнали «бессмертных» по белым одеждам и поняли, что это значит. Каким-то образом им удалось развернуть строй лицом к атакующим. Противники сошлись, и Мардоний почувствовал, как чахнет и умирает в нем надежда. Словно в танце, греки блокировали выпады персов и наносили удары копьями. Почти неуловимо они уклонялись от атак, заставляя противника впустую растрачивать силы. Попасть в них было почти невозможно, они же пользовались своим оружием с наибольшей пользой. Шеренги «бессмертных» едва успевали осознать угрозу, как их уже пронзали копьями, рубили и сбивали с ног.

Когда ломались копья, спартанцы обнажали мечи, и смерть становилась еще страшнее. Они, казалось, не уставали, как обычные люди. На глазах у Мардония его «бессмертных» убивали шеренгу за шеренгой. Вся персидская армия взяла их в кольцо, но сломать спартанский строй не получалось. Сражались и в других местах, но сердце противостояния билось здесь, как он и предвидел.

Ему не хватило людей. Сам Гидарнес верхом попытался продавить их строй, но был встречен брошенными копьями и наткнулся еще на два. Кто-то закричал, то ли конь, то ли Гидарнес – Мардоний не разобрал. Он наблюдал и ждал, казалось, целую вечность, а его армия суетилась, паниковала, сражалась. Один за другим погибали командиры. Когда Мардоний понял, что они могут не сломить спартанцев, что в этот день победа будет за врагом, когда отчаяние надломило его, он опустил руку, зажимавшую рану на горле, и соскользнул на землю.

Персидские полки осознали, что им отказано в милости божьей. Они уже потеряли начальника конницы Масистия, а теперь и Гидарнеса, вдохновлявшего «бессмертных». Когда же свалился Мардоний, у них не осталось воли к борьбе. В этой пыльной буре, когда простой вдох требовал напряжения всех сил, то боевое безумие, которое пронесло их через земли и море, испарилось.

Мардоний открыл глаза. Люди, что склонились над ним, прошли долгий путь, чтобы оказаться в этом месте. Они дважды сожгли великий город, но его жители снова подняли оружие против них. Другие страны всегда знали, когда нужно отступить, а когда сдаться. Грекам об этом никто не сказал. Безумие, конечно, но им словно была ведома некая особенная сила.

Пыль начала оседать на глаза, но Мардоний не моргнул.

Глава 29

Воздух на площади нестерпимо смердел, и Ксантиппу казалось, что сама его кожа пропитана запахом гари и крови. Перед ним стоял на коленях мужчина в спальном халате, забрызганном кровью, капавшей с разбитых губ и носа. Это был местный правитель, и стратег смотрел на него сверху вниз.

К югу от города, там, где Ксантипп побывал накануне вечером, в небо поднимался дым. Флот ждал его неподалеку от берега, но уже без кораблей Спарты и Коринфа. Союзники не поняли, как важно оставить неизгладимый отпечаток в памяти персов, который они никогда не забудут. Он пришел сюда не просто для того, чтобы сжечь флот! На всем пути за ним тянулся черный след. По его приказу люди отправились с юга на север – найти и разрушить легендарный корабельный мост. Но моста уже не было. Его украли у Ксантиппа. Осталось только несколько причалов да плавник вдоль берегов Геллеспонта.

Ксантипп думал, что, возможно, вид горящего моста облегчит неутихающую боль. Но мост, эта связующая нить, не устоял под натиском штормов. Великий царь прошел по нему несколько месяцев назад и вернулся в свои дворцы и сады вдали от побережья. Там он обо всем забудет, в этом Ксантипп не сомневался. Если греки позволят ему это.

Царь Спарты Леотихид считал, что они свое дело сделали. Ксантипп подробно объяснил, почему это не так, а когда закончил, спартанец как-то странно посмотрел на него, крепко сжал его руку и расцеловал в обе щеки. Утром его часть флота ушла. Корабли Коринфа и несколько союзников отправились вместе с ними.

Ксантипп испытал досаду. Ему были не нужны греки, ориентирующиеся на Спарту. Он пришел на этот берег мстить – за все, что сделали персы, за их высокомерие, за убийства, насилия и порабощение людей. Он видел слишком много мертвых и порой думал, что никогда уже не сможет спать спокойно, без того чтобы метаться во сне и с криком вскакивать в холодном поту.

Правитель города, стоявший на камнях со связанными руками, прекрасно говорил по-гречески, как и многие в этой части ионического побережья. Как-никак всего одно или два поколения назад они были потомками эллинов. Дети мужчин и женщин, приплывших сюда, чтобы работать на земле, строить новую жизнь и создавать такие города, как Афины. Потеряв свободу, они стали подданными империи.

Заметив, что мужчина плачет, Ксантипп наклонился посмотреть на него.

– Пожалуйста, куриос! – взмолился правитель. – Пощади моего сына. Позволь мне поклясться в верности тебе и Греции. Все, что захочешь! Только отпусти моего мальчика. Он ничего не сделал.

Ксантипп огляделся. Повсюду на улице блестела под солнцем ярко-красная кровь. Он решил наказать город так, чтобы известие об этом дошло до ушей самого императора. Добраться до Ксеркса Ксантипп не мог – слишком велика была персидская армия. Вместо этого он прошел по побережью, предавая огню города и деревни. Грекам позволялось уйти, но имперских чиновников и сборщиков налогов Ксантипп вешал на площадях.

Он уже не помнил, когда отдыхал в последний раз, и теперь смотрел на коленопреклоненную толпу покрасневшими от недосыпа глазами. Опустив голову и дрожа, горожане ожидали своей участи.

– Вы, люди, вы принимаете персов в своих домах, воспитываете их детей как своих собственных, забываете наших богов, наш язык. Вы платите налоги чужестранному царю и забываете, кто вы и кем были.

– Пожалуйста, куриос… Архонт… Отпусти моего сына. Он невиновен. Возьмешь ли ты плату за его жизнь? У меня есть двадцать талантов серебра. Я покажу тебе, где оно, куриос. Пожалуйста!

– Нет, ты не купишь меня! – взревел Ксантипп. – Ты не купишь его жизнь…

– Отец…

Ксантипп резко обернулся. За спиной у него стоял Перикл, и Ксантипп почувствовал вспышку гнева, лицо его потемнело.

– Я сказал тебе оставаться с кораблями! – крикнул он и, схватив сына за хитон, рванул на себя. – Сколько еще раз ты будешь своевольничать?

– Хватит. Перестань, – сказал Перикл. – Арифрон умер. Давай просто вернемся домой.

– На пепелище? В сожженный город? Нет, я оставлю след, который эти люди никогда не забудут. Возьмите его сына!

Правитель завыл от страха и горя, и тогда вперед выступил Эпикл. Командир гоплитов стоял в полном вооружении, закованный в бронзу, с суровым и в то же время тревожным выражением лица.

– Ксантипп… – сказал он. – В этом нет необходимости…

– Мой приказ – пригвоздить его сына к дереву. Пусть это будет уроком для всех. Потом казни правителя. Не можешь выполнить приказ – сдай обязанности и возвращайся на корабль.

– Пожалуйста, куриос! – не утихал несчастный отец. – Возьми меня, пощади моего сына!

Словно подрубленный, он вдруг осел, уронив голову.

– Если я откажусь выполнить приказ, мне не жить после возвращения, – тихо сказал Эпикл. – Если ты мой друг, не заставляй меня выбирать.

Ксантиппом овладело безумие, и хотя Эпикл понимал причину, его передернуло.

– Лучше прикажи отвести Перикла обратно на корабль, – настаивал он.

Ксантипп посмотрел на Перикла. Юноша плакал, глядя на сына правителя. Мальчику было не больше восьми или десяти лет, и он дрожал от ужаса.

– Ладно, – прохрипел Ксантипп. – Отведи Перикла на корабль.

– Пойдем с нами, – уговаривал его сын. – Прекрати все это, отец, пожалуйста.

– Уймись! – грубо оборвал его Эпикл и, крепко схватив за руку, потащил с городской площади.

Оставив за спиной слезы, мольбы и плач, они направились к необычайно синему в тот день морю.

– Почему?! – негодовал Перикл. – Почему он такой? Ведь Арифрона этим не вернуть.

– Он запутался, – сказал Эпикл. – Или сломался. Часть его навсегда останется здесь, с твоим братом. Мне жаль. Твой отец был моим другом с самого детства. Я помню его в сражении и в изгнании. Он пережил большую потерю. Я никогда не видел, чтобы он был жестоким. Я… никогда не думал, что увижу его таким.

Поздно вечером, когда взошла луна, Ксантипп вернулся к кораблям афинян и их союзников. Ушли только пелопоннесские триеры; тех, кто остался, было довольно много. На палубе он снял все доспехи и остался голым. Одно за другим ему поднимали ведра с водой. Он долго смывал сажу, кровь и пот, тер кожу пемзой.

Когда он закончил, Эпикл принес ему хитон, сандалии и гиматий укрыться от ночного холода. Ксантипп, завернувшись в плащ, улегся на палубе. Люди вокруг него в большинстве своем не спали и с мрачными лицами смотрели в звездное небо.

Эпикл опустился рядом с архонтом и афинским стратегом.

– Твой сын… ему сейчас трудно. Я сказал, что ты исцелишься и станешь прежним.

– Да, – выдохнул Ксантипп.

Молчание проскользнуло между ними, как нож. Пауза затянулась.

– Я убил сына правителя, – пробормотал Ксантипп и тихонько всхлипнул. – Отца оставил в живых, чтобы он испытал то, что чувствую я.

– Мне жаль… – вздохнул Эпикл.

Он до последнего надеялся, что Ксантипп сумел сдержать гнев. Одно дело убивать в бою, когда это необходимо. Но казнь ребенка нельзя оправдать злобой или яростью. Такая смерть взывала к богам. Ксантипп знал это.

– Если бы я мог снова прожить этот день, если бы я мог вернуться и изменить его…

– Понимаю, Ксантипп.

Так говорили слабаки, и Эпикл не ожидал этого от своего старинного друга. Он встал и ушел, оставив Ксантиппа давиться горем в складках плаща, приглушавших ужасные звуки. Буря отчаяния однажды стихнет. Со временем боль перестанет ощущаться так остро. Раны зарубцуются, но кожа уже никогда не будет крепче, чем раньше.

Задержавшись на носу галеры, Эпикл почувствовал запах дыма. Корабли стояли на якоре и смотрели на запад. Там за горизонтом лежали Афины. Насколько он знал, город снова был в руинах, а персидская армия праздновала победу. Он молился за Аристида и союзников. Молился за их успех.

Аристид ощущал себя стариком, каждый порез и вывихнутый сустав давали о себе знать. С самого утра он был на ногах и сражался. Он видел, как убивали илотов. Словно ягнят. Его афиняне попали в окружение и оказались в море врагов, где их крепко потрепали. Но в самом центре сражения стояли Павсаний и спартанцы. Они стали той скалой в потоке, о которую разбились персы. Аристид подумал, что не забудет этого, даже если проживет еще пятьдесят лет.

Передышки не было – когда персы попытались отступить в лагерь, Павсаний отдал приказ преследовать их по пятам. Им не дали ни соединиться, ни укрыться. Они пришли в Грецию под звуки труб и барабанов; им не позволили вернуться домой на их условиях. Аристид забыл о милосердии, и теперь на груди у него засыхало бурое пятно. Он держал человека, пока два гоплита кололи его копьями. Тому персу выпала страшная смерть. Другим повезло больше, но и они все были мертвы. Грекам досталась тяжелая работа, и, когда солнце опустилось к горизонту, все были измотаны. Не хватило даже долгого летнего дня. Бойня была ужасная, и изнемогшие от ран и боли люди опускались на колено или просто садились, и мечи выскальзывали из онемевших пальцев.

Павсаний приказал зажечь факелы, стоявшие в центре персидского лагеря. Прорицатель Тисамен стоял рядом, и спартанский регент время от времени радостно хлопал его по спине. Первое состязание – первая победа.

Лагерь был огромен и пуст, хотя персидские палатки обыскали вдоль и поперек. Вообще-то, искали спрятавшихся, но половина греков украсила себя золотом. Только спартанцы держались особняком, так как не пользовались монетами. Впрочем, их презрение никак не сказалось на энтузиазме союзников.

Аристиду пришлось представиться дважды, прежде чем его пропустили. Наверное, он не очень походил на того человека, которым был утром. Весь в пыли и чужой крови, с измазанным маслом и грязью лицом. Тем не менее он был уполномоченным от Афин в этом лагере. И что важно, нельзя было допустить, чтобы Павсаний приписал победу единственно Спарте.

Когда Аристида наконец пропустили, выяснилось, что его опередили некоторые вожди. Немного раздражало, что именно Павсаний стал центром собрания, но Аристид понимал – спартанец это заслужил.

– Я благодарю богов за победу, – сказал он.

Павсаний повернулся, чтобы посмотреть, кто так говорит, и улыбнулся:

– Мы и впрямь удостоились благословения.

Этот человек был слишком набожен, чтобы поставить себя выше, нарушив порядок почитания, но Аристид видел его гордость.

– Регент Павсаний, – сухо произнес он, – для меня было честью сражаться бок о бок с тобой. Надеюсь, это станет началом большой дружбы. Я уважаю наших союзников. В одиночку мы не смогли бы одержать победу. Вместе мы сломали империю.

Павсанию эти слова не совсем пришлись по душе. Бровь поднялась чуть выше, улыбка разгладилась.

– Не думаю, что Спарта послала бы меня, если бы Афины не угрожали встать на сторону того самого врага, которого мы победили. Подумай об этом, если у тебя есть время на размышление.

Аристид даже моргнул от удивления, заметив гнев в глазах спартанского регента. Да, наверное, на все случившееся можно было смотреть и так. Но он не мог допустить, чтобы спартанец решал все единолично, тем более когда новый день обещал мир без врагов для Греции.

– Если бы ты, регент Павсаний, выступил до того, как Афины сгорели во второй раз, мы бы не оказались в отчаянном положении, без крова над головой. Однако я свидетельствую сегодня величие Спарты. Надеюсь, ты восславишь и моих людей.

– Прости, я не видел, как ты сражался, – сказал Павсаний и, глядя на стоящего перед ним окровавленного, измученного афинянина, добавил, тщательно подбирая слова: – Хотя не сомневаюсь в твоей доблести.

Он мог бы оставить все как есть, но какой-то импульс заставил его продолжить, прежде чем Аристид успел ответить:

– Я просил тебя не внушать моим илотам, что они могут сражаться. Мне сказали, что они стояли против боевого строя персов. Погибли тысячи. Утром у меня будут для тебя точные данные, но в любом случае цена оказалась высокой.

Аристид понимал, что время и место для примирения сейчас не самые подходящие. Ему вспомнилось старое правило, согласно которому мужчины не должны обсуждать битву, пока не поспят, не поедят – и еще раз не поспят. Сразу же после сражения кровь еще не успела остыть, страсти кипели, и люди судили слишком опрометчиво даже союзников. Он низко поклонился спартанскому регенту, а заодно и Тисамену. Прорицатель поклонился в ответ, тогда как Павсаний только натянуто кивнул.

– Мы одержали великую победу, – сказал Аристид. – Я ухожу.

– Вам нужно восстановить город, – заметил Тисамен.

– Да, – улыбнулся Аристид. – Так и есть. И мы сделаем его еще более прекрасным, чем он был.

С этим обещанием он покинул собрание, отправившись на поиски своих людей. Было уже темно, и на земле расположились на ночлег, шевелились и ворчали победители. Шансов уснуть было немного – по всей равнине слышались скрипы, шорохи, невнятные голоса.

К своим Аристид подошел ровно в тот момент, когда кто-то, держа в руках мех с вином, хвастался перед друзьями:

– Я весь день хранил его в надежном месте, чтобы выпить вечером за победу…

– Можно мне? – спросил Аристид.

Мужчина резко обернулся с готовой колкостью, но, увидев и узнав Аристида, без колебаний передал мех:

– Конечно, куриос.

Аристид поблагодарил соотечественника. Позаботиться о размещении гоплитов должны были командиры. Им же надлежало отправить посыльных к Фемистоклу – сообщить, что Греция спасена.

Медленно, чувствуя боль в каждом суставе, Аристид карабкался по склону горы, пока не нашел место, показавшееся ему тихим и уединенным. Он сел на покрытый мхом каменистый выступ и выпил вина. Кислятина, но помогла согреться. Аристид подумал, что просидит так до восхода солнца. Он не ожидал увидеть еще один рассвет. Скала сохранила немного солнечного тепла, и он прислонился к ней спиной. И, сам того не заметив, уснул, обняв, как ребенка, мех с вином.

Глава 30

Ксантипп вернулся домой. Весть о победе при Платеях распространялась по Эгейскому морю – от острова к острову, от лодки к лодке, – пока не достигла флота. Он собрал капитанов на палубе и выпил с ними остатки хорошего вина. Они представляли своего рода братство, выкованное в сражениях на суше и на море. Перикл слышал, как его отец и Эпикл говорили потом об этом с каким-то пьяным изумлением. Даже без учета кораблей Пелопоннеса эти капитаны представляли тридцать государств и городов во главе с Афинами. До войны они все существовали сами по себе. В ту ночь некоторые впервые осознали себя как единый народ.

Завидев вдалеке афинский порт, Ксантипп прошел на нос и обхватил рукой килевую балку. Перикл заметил, что лицо отца под опущенными бровями было мрачным. Гребцы работали отлично и мастерски поднимали и опускали весла в идеальном согласии.

В порту Пирея уже собирались встречающие. Узнав о возвращении флота, люди стекались из города приветствовать героев. Многие несли ветки красного амаранта и махали руками с зеленых холмов, когда корабли проплывали мимо, а затем с надеждой и радостью спешили в порт – обнять мужей, братьев, сыновей. День был теплый, небо ясное. Гоплиты махали в ответ, не в силах сдержаться при виде земляков, наконец-то освободившихся от страха. Тень персидского нашествия висела над ними многие годы. Афиняне не забывали об угрозе ни на день. Они видели, как их флот отступал в первых битвах, как дважды горел священный город, как бежали, бросая дома, женщины и дети. Они лишились всего, и теперь им предстояло отстроить жизнь заново.

Корабли вошли в порт, команды начали сходить на берег. Ксантипп стоял на палубе как вкопанный. В Пирее было с десяток массивных каменных причалов, и его триере не пришлось ждать. Толпа возликовала, увидев своего героя, и принялась выкрикивать его имя. Принесли даже дощатый мостик, но Ксантипп его словно не заметил. Перикл видел, как отец спрыгнул на причал и на мгновение застыл, сохраняя равновесие, когда мир качнулся вместе с ним. Он опустился на колени и поцеловал землю, поглаживая ее, как собаку, чье надгробие осталось на побережье Саламина.

Люди выходили из толпы, чтобы дотронуться до него, обнять человека, который спас их при Саламине, а затем принял бой с персами. За те месяцы, что Ксантипп отсутствовал, до афинян дошли слухи о его подвигах, о разгроме персов на их берегу. Люди жили в городе, который дважды горел и в котором после дождя пахло пеплом. Мало кто не молился за Ксантиппа и не благословлял его имя. Но он отвернулся от них, радостно хлопавших его по спине.

Какая-то женщина попыталась прижать его ладонь к своей щеке, и он вырвал руку, отчего она споткнулась. Шедший рядом с ним Эпикл свистнул, подзывая гоплитов. Они окружили архонта, дав ему возможность отдышаться. Тот год был назван в честь Ксантиппа, но это не означало, что он принадлежал толпе.

Перикл собрал щит и доспехи брата в мешок и взвалил на плечо. Ноша была тяжелой, и юноше вовсе не хотелось тащиться с ней через весь город домой. Но он знал, что сделает все как надо. Перикл видел, что отец всматривается в лица, ища среди них Агаристу, но ее не было. Они оба знали, что ей сообщили. Несколько недель назад наварх в качестве любезности отправил в Афины корабль с последними новостями. Перикл не понимал, что означает ее отсутствие.

Он потянулся за окруженным гоплитами отцом. После долгого пребывания на молчаливом корабле, где шумели только волны за бортом, было непривычно и даже немного страшно снова оказаться среди людей, которые не воспринимали приказы и дисциплину. Они продолжали напирать, и Перикл опасался, что отец даст команду гоплитам обнажить мечи. Лицо Ксантиппа оставалось суровым и даже грозным, когда женщины или мужчины проникали через цепь стражи и тянулись к нему, как будто прикосновение могло исцелить. Некоторые плакали и визжали, не обращая внимания, что причиняют ему неудобство.

За Периклом, пользуясь случаем, потянулись гребцы. На суше они тоже превратились в ликующую толпу. Они же запели марш Афины, подхваченный тысячей голосов, в которых едва угадывалась подлинная мелодия. Команды триер слились в огромную толпу, и на берегу попросту никого не осталось. Экипажи других кораблей всячески выражали недовольство, поскольку им было не причалить.

Шагая во главе этого нарастающего хаоса, Ксантипп оставался темным сердцем процессии. Безмолвный и грозный, он тем не менее был центром внимания афинян, вызывая восторг у всех, кто его видел. Много лет назад вернувшийся на родину раненый Мильтиад не мог ходить. Ксантипп пришел худым и подтянутым и не нуждался в помощи.

Путь в его родовое поместье пролегал к северо-западу от города. Пройти туда было легче всего через агору, но это означало бы, что он, как в праздничный день, приведет в центр растущие с каждым мгновением толпы. Энтузиазм расплескивался во все стороны, давление нарастало, люди смелели, и Периклу становилось все труднее тащить снаряжение брата. Надеть доспехи и идти в них, наверное, было бы легче. Он поискал глазами Арифрона, чтобы сказать ему… и отчаяние сжало сердце.

Он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что его брат, умный, серьезный, внимательный брат, который так много знал, ушел навсегда. Отец отказался хоронить сына на персидской земле, где могилу могли разграбить. Арифрона зашили в парусину и временно похоронили на острове Икария, чтобы вернуться за ним потом.

Перикл поправил мешок на плече. Он вспотел от жары, протискиваясь сквозь теснящую со всех сторон толпу. Когда Эпикл спросил, не нужна ли помощь, он молча покачал головой – и старый отцовский друг понял.

Добравшись до агоры, Перикл увидел, что сердце города восстанавливается. Здание совета снова поднималось в строительных лесах. Холм Пникс остался, конечно, таким же, каким и был. Чисто вымытые ступени белели в лучах послеполуденного солнца. Над всем этим возвышался Акрополь. Фундамент расчистили, но сам храм еще предстояло возвести. В конце концов, это были Афины. Даже персидская армия не смогла надолго заковать этот город в цепи.

Перикл огляделся, и слезы сами собой навернулись на глаза. Сколько цветов! Сколько людей! Все кричали и обнимали вернувшихся моряков и гоплитов. Все больше и больше горожан стекалось на агору со всех сторон, но его отец не останавливался, а шел вперед, полный решимости побыстрее пересечь площадь. Периклу пришлось приложить немало усилий, чтобы не отстать. Его не узнавали и пропустили легко. Удивительно, но Ксантипп и Эпикл обошли толпу по внешнему кругу, и пока ликующие афиняне искали и не находили героев, те уже удалялись от площади. Ксантипп, с суровым выражением лица, решительно шагал впереди.

Следуя за ним, Перикл и Эпикл вместе прошли там, где стояли когда-то священные Триасские ворота. Огромный участок уже был расчищен для какого-то большого нового строительства. Перикл ощутил прилив волнения. Они не просто восстановят Афины в прежнем виде, но сделают их еще величественнее. Воображение рождало видения широких улиц и внутренних двориков, огромных ворот, памятников и устремленных ввысь храмов, отражающих славу богини.

За воротами простирались руины древних гробниц. Персы уничтожили все, разбив молотками надгробия. Перикл сначала подумал, что они сделали это, чтобы ограбить захоронения и поживиться трофеями – возможно, оружием и доспехами афинян. Но, проходя через поле разбитых могильных камней, он заметил, что на дороге валялись куски с вырезанными на них именами. Во всем проглядывала злоба, желание причинить боль тем, чьи любимые нашли здесь покой. В одном месте тела оборачивали заново полотном и перезахоранивали. С десяток мужчин засыпали огромную яму. Кто-то отдал приказ сделать то, что не могли сделать сами родственники. Перикл подумал о Кимоне – как больно, наверное, было ему узнать, что и останки его отца где-то там, среди костей и обломков.

Через несколько месяцев или через год Арифрона заберут с места его временного захоронения и вернут в семейную усыпальницу – когда ее тоже восстановят. От этой мысли Перикл почувствовал холодок, но их мать захочет, чтобы было место, куда можно прийти оплакать сына.

За городом дорога была тихой и пустынной. Ксантипп по-прежнему шел так, будто с ним никого не было, не оглядываясь. Перикл с трудом поспевал за ним и уже дважды протестовал, когда Эпикл протягивал руку, чтобы взять мешок с доспехами. Настроение менялось, и он все больше мрачнел. Они приближались к поместью.

Когда они уходили, оно было сожжено и разграблено. Издевательски хохоча, варвары крушили все ценное и красивое. Перикл не был уверен, что сможет снова жить здесь, но когда они подошли, впереди замаячил новый дом, низкий и широкий, с красной черепичной крышей и деревянными столбами. Выглядел он немного меньше, чем тот, что сохранился в памяти Перикла.

Стена еще не была закончена, и Ксантипп просто перешагнул границу своего дома. Кто-то из рабов криком предупредил других, и весь дом поднялся посмотреть на незваного гостя. Перикл почувствовал, как наполняются слезами глаза, – из глубины дома появились Маний и с ним вооруженные мечами и дубинками домашние рабы. Чья-то бледная фигура мелькнула в галерее, и оттуда вышла его мать.

Агариста шла медленно, со спокойным лицом, но потом шаг ее ускорился и она уже почти бежала, как будто не могла остановиться. Ксантипп стоял и ждал, а когда она подошла ближе, поднял голову. Перикл хотел крикнуть отцу, чтобы он обнял ее. Но муж и жена молча смотрели друг на друга. Не говоря ни слова, Агариста сильно ударила его по лицу. Ксантипп мог бы перехватить ее руку, но даже не попытался это сделать. Она ударила еще раз… и еще… Ксантипп не отвечал. Перикл плакал, не зная, что делать. Неизвестно, как долго это продолжалось бы, если бы Эпикл не шагнул вперед и не схватил женщину за руку.

– Прости, Агариста, – сказал он. – Арифрон умер храбро и достойно.

Не сводя глаз с Ксантиппа, она вырвала руку, и ее лицо исказилось, но скорее от слез, чем от ярости. Так ничего и не сказав, она повернулась и пошла обратно в дом.

Ксантипп поднес руку к щеке – лицо распухло. Он мрачно кивнул. Перикл воспользовался моментом, чтобы положить мешок с доспехами, которые за длинную дорогу от побережья натерли ему плечо. Все это, как он предполагал, должно было перейти ему, если только он не унаследует отцовские вещи. Перикл не считал себя достойным ни того ни другого.

Откуда-то выбежала Елена, превратившаяся в молодую женщину, высокую и стройную. Протянув руки, она неуклюже обняла отца. Ксантипп ничего не сказал. Молчание вышло неловким, и Перикл, когда сестра посмотрела на него, дал понять, что нужно извинить отца за его холодность. А что бы сделал Арифрон на его месте? Брат мог бы стать для него примером, возможно на всю оставшуюся жизнь.

Перикл шагнул вперед и обнял сестру:

– Мне жаль…

Голос его дрогнул, и все снова замолчали.

Отец смотрел мимо них, словно впитывая взглядом изменения в доме.

Эпикл поднял мешок, оставленный Периклом, и легко взвалил на себя.

– Все это нужно будет почистить, заточить и отполировать. Я напишу на щите имя твоего брата.

Перикл, стоявший в стороне, вытер глаза.

– Я сам это сделаю, – сказал он, протягивая руку. – Не хочу отдавать его доспехи кому-то еще.

Эпикл колебался лишь мгновение, прежде чем вернуть мешок. Перикл глубоко вдохнул – в воздухе ощущался запах свежего дерева, масла, новых трав. Мать, должно быть, работала день и ночь, чтобы переделать дом к их возвращению. На поле, где он учился ездить верхом, стояли новые столбы для забора. В душе, даже несмотря на потерю, колыхнулась надежда.

– Ты останешься на ночь здесь? – спросил Эпикл у Ксантиппа.

Друг взглянул на дверь, за которой скрылась жена, поморщился и кивнул:

– Скорее всего, да. Конечно, мы всегда рады тебе. Этого ничто не изменит.

– Нет… Найду место в городе. Хочу услышать подробности победы от тех, кто там был. Угощу ребят выпивкой – и сам выпью немного.

Ксантипп посмотрел на дочь и сына и провел языком по нижней губе. Колено пульсировало в такт сердцу. Он устал до мозга костей. Но долг был выполнен.

Мысль о том, чтобы провести ночь с убитой горем Агаристой отдавалась болью иного рода.

– Перикл, – наконец сказал он, – останься здесь с матерью и сестрой. Это приказ. Я пойду в город. Увидимся позже.

Перикл промолчал, не смея ответить. Настроение у отца немного улучшилось, и он не хотел рисковать. Сил не осталось совсем, только непомерная усталость, и он радовался возможности избежать грозы.

Обняв сестру, Перикл смотрел вслед двоим мужчинам, которые уже миновали ворота и шагали по дороге в город.

– Не могу поверить, что Арифрон не вернется, – внезапно сказала Елена. – Хотела показать ему дом. Я так много сделала, чтобы порадовать его… чтобы он улыбнулся. Теперь он не… Я никогда больше не услышу его голос и не увижу, как он смеется.

Перикл, необъяснимо чувствуя на себе пристальный взгляд брата, повернулся к дому и сказал:

– Арифрон знает. Он уже здесь. Думаю, добрался сюда раньше нас.

Глава 31

Ксантипп проснулся с именем сына на устах, выкрикнув его в панике, а затем внезапно устыдившись. Он не мог достать до Арифрона, не мог вернуть его. Не мог отменить ни одного дня, ни одного мгновения – ничего из того, что уже произошло. Он сел и застонал, почувствовал запах рвоты. Он всегда был привередливым и теперь поморщился от вони. Хуже, чем рвота. Обделался во сне! Да, иногда такое случается, когда человек выпивает сверх всякой меры, но с ним это произошло впервые. Конечно, все высохло, прилипло за ночь к одежде. Сейчас бы в море, где можно плавать. Ему нужны ведра и много воды, возможно река… Он огляделся, пытаясь понять, где находится. Прошло два дня с тех пор, как он вернулся в Афины… или… три? Уже не вспомнить. Он пытался напиться до смерти, но выпитое просто выливалось, и тогда он начинал снова. Как же хочется есть! Голова! Бедная голова. И нога как доска, колено совсем не гнется. Всякий раз, когда он двигался, перед глазами как будто вспыхивал свет.

До него дошло, что в комнате есть кто-то еще. Незнакомец лежал в углу напротив, его хитон задрался во сне. Рядом с ним сопела, как ребенок, женщина с вьющимися каштановыми волосами. Под глазом у мужчины был огромный синяк. Что это за люди, Ксантипп не помнил.

Он хотел позвать Эпикла, зная, что друг никогда бы его не бросил. Воспоминания вторглись вспышками, когда он с трудом поднялся на ноги и подавил крик боли, обнаружив, что нога едва сгибается. Судя по бледному свету и прохладному воздуху, было раннее утро. Желудок заурчал и колыхнулся. Нет! Ксантипп отчаянно поискал глазами подходящую емкость, но ничего не нашел и, согнувшись, выплеснул из себя струю желчи.

Прихрамывая и щурясь, Ксантипп вышел на солнце и обнаружил, что находится в гимнасии, где уже вовсю афиняне проявляли бурную активность. Некоторые начинали день с заплыва, тогда как другие бегали по дорожке, прежде чем отправиться на работу. Конечно, персы повсюду вырубали деревья и разжигали костры, следы их варварства виднелись тут и там, но горожане старались возродить Афины, и какое-то ощущение порядка уже присутствовало.

Солнце резало глаза, и Ксантипп, раздвинув локти, сжал виски обеими руками. Недалеко от того места, где он стоял, протекала река Илисс. Пошатываясь, Ксантипп вышел на берег и спустился по специально сделанным ступенькам. Вода была ледяная, и он застонал, окунувшись в нее целиком. Медленно и неуклюже он стащил с себя одежду и, оставшись голым, начисто вытерся. Испачканную тряпку подхватило течение, и он отпустил ее. Мало-помалу возвращалась бодрость. Он даже не удивился, увидев Эпикла, который, заметив друга, подбежал к нему. Один глаз у Эпикла заплыл, и открыть его он, похоже, не мог.

Выйдя из воды, Ксантипп встал на берегу, чтобы обсохнуть, и его снова вырвало, хотя в желудке уже ничего не оставалось и во рту не было даже слюны. Эпикл отвел взгляд. Ксантипп увидел, что нос у него распух, а на лице засохла кровь. Интересно, не он ли дрался с тем незнакомцем в комнате?

Ксантипп медленно уселся на илистый берег, не думая о том, что перемажется, свесил ноги в воду и открылся горю и чувству вины, более холодному, чем река.

Эпикл кивнул ему и, едва не поскользнувшись, тоже спустился по ступенькам и надолго погрузился в воду с головой.

Сквозь туман в них обоих проникал холод. Ксантипп не просил о помощи ни разу. Он вспомнил, как люди смеялись над ним, когда он упал и подвернул свое проклятое колено. Он повсюду носил в себе озеро печали, настолько глубокое, что там утонула душа человека. Эпикл остался с архонтом и навархом – с лучшим другом, пытаясь уберечь его и не отпуская никуда одного. Разумеется, накануне вечером не обошлось без угроз и предложений. Ксантипп был героем Саламина. Его любили многие, но для некоторых он также был тем, кто освободил их рабов, ничем не восполнив потери.

Эпикл не покидал его и по другим причинам: знал, что настроение друга может стать еще мрачнее, если оставить его одного. Некоторые никогда не думают о смерти друзей и близких или о тех, кого убили. Ксантипп не принадлежал к их числу. Сны его были страшны. Мысли о смерти не давали ему покоя и глодали его, будто кость, изводя мучительной болью от потери сына.

Незнакомец нетвердой походкой вышел из комнаты и бухнулся в реку, ударившись о воду с глухим шлепком. Ксантипп услышал женский голос, зовущий из помещения, и, прищурившись, огляделся.

– Фемистокл где-то здесь? – спросил он. – Это ведь его дом? Я гостил тут однажды.

Он поморщился, вспомнив другой вечер, много лет назад. Казалось, там была чья-то чужая жизнь.

– Надеюсь, что так. У меня денег нет, – сказал Эпикл, не открывая глаз.

Незнакомец тем временем тонул, это было очевидно. Эпикл всерьез подумывал о том, чтобы махнуть на глупца рукой – пусть себе плещется, но смягчился, снова залез в воду и вытащил беднягу на траву. Спасенный сделал глубокий вдох и поперхнулся. Эпикл с отвращением оттолкнул его, и тот побрел прочь.

Ксантипп кивнул. Фрагменты прошлой ночи всплывали, как пузырьки из-под толщи воды. Он вспомнил, что хотел увидеть того, кто отправил его в изгнание, кто отнял у него семь лет жизни. Собирался ли он драться с Фемистоклом? Мгновения вспыхивали, дразня, и гасли. Ему было за что винить Фемистокла. Конечно, война с Персией закончилась. И вот что интересно. Перемирие, если оно и существовало между ними, тоже закончилось. Однако было что-то еще, он это чувствовал.

– За мной должок, – напомнил Ксантипп.

– Ты так и сказал прошлым вечером, – кивнул Эпикл, – а потом раз сто повторил. Ты говорил это Аристиду. Неужели не помнишь? Он ответил, что тебе следует подождать, пока с ним не посчитается спартанец, и что тебе, возможно, не так уж много и останется.

Ксантипп долго смотрел на друга и даже выпятил губу, тщетно пытаясь вспомнить.

– Какой спартанец? – спросил он наконец.

Эпикл поднял взгляд на человека, которым всегда восхищался. Одной из причин, почему он в предыдущие дни оставался с другом, было многократно высказанное им обещание отомстить Фемистоклу. Такие пьяные угрозы часто доводят до беды. По мнению Эпикла, Ксантипп, даже трезвый, вряд ли смог бы победить того, кто заработал свои первые деньги на бойцовском круге. Справедливость всегда уступает быстроте реакции и мастерству, по крайней мере, когда дело доходит до кулаков.

Он собирался повторить это еще раз, как вдруг увидел пересекающую поле фигуру в красном плаще. Озарение накрыло одновременно обоих. Они пришли сюда предупредить Фемистокла, выбравшись из трехдневного ступора, чтобы сообщить новость. План определенно не самый удачный. Эпикл прищурился от боли, которая, как ему казалось, раскалывала его череп на две аккуратные половинки.

– Этот? – спросил он, с трудом поднимаясь на ноги.

Глава 32

Из Спарты Эврибиад вышел неделю назад.

Он поднял кубок за регента Павсания и спартиатов, когда они с триумфом вернулись домой. Женщины и дети илотов молча выстроились в очередь, чтобы узнать, есть ли среди погибших их мужья, братья и сыновья. Тысячи илотов полегли на равнине Платеев. Для них не было могил. Вороны и лисы рвали их на части; под ветром и солнцем только кости остались от них. Их женщинам не разрешалось плакать в момент победы. Имена павших собрали те илоты, кому повезло выжить. Когда их произносили вслух, женщины молча поворачивались и возвращались домой или к работе.

Огромная процессия растянулась от центра города к акрополю. Там Павсаний преклонил колени перед сыном Леонида, публично продемонстрировав верность, что помогло бы, стань Плейстарх однажды военным царем. Он дал клятву подчинения, которая была самой душой их города.

Эврибиад слышал, что Павсаний попросил для себя место в спартанском флоте, подальше от политики и власти. Он не станет неудобным присутствием для молодого царя. Вполне разумный шаг для человека, который привел город к величайшей победе в величайшей битве из всех, какие они когда-либо знали. В тот день на равнине у Платеев спартиаты и периэки оправдали свой режим и дисциплину. Истории рассказывали снова и снова, каждая деталь записывалась без какого-либо тщеславия.

Одиннадцать лет назад Марафон стал победой для одних только Афин – Спарта опоздала, и ее армия пришла, когда все уже было кончено. Годом раньше, при Фермопилах, Спарта потеряла своего великого царя Леонида. В морских сражениях при Артемисии и Саламине участвовал объединенный флот греческих государств. Однако при Платеях, когда греческое войско оказалось в окружении и отступало под натиском превосходящих сил персов, положение спасли стойкость, оружие и воля спартанцев, показавших, чего они стоят.

Война закончилась. Получив такое известие, Эврибиад и отправился в путь – в плаще и сандалиях, с мечом и кописом. Фивы были разграблены и наказаны за участие в предательстве. Выживших выслали без доспехов, предварительно отхлестав плетью по спине и посыпав пеплом волосы. Всех их командиров оставили в пыли вместе с убитыми персами. Победители не знали милосердия. Персия получила суровый урок, придя на чужую землю и попытавшись откусить чужое. Так же поступили и с ее союзниками в Греции.

Шагая по дороге в Афины, Эврибиад задавался вопросом, выживет ли вообще персидское государство. После потери армии и флота найдутся, конечно же, такие, кто захочет урвать кусочек земли и богатства и разодрать империю на сорок прежних царств. Он надеялся, что так все и будет.

По прибытии Эврибиад снял комнату в городе. Хозяйка-вдова, казалось, была ему рада и сообщила, что всегда спит спокойнее, когда в доме мужчина. В тот вечер она постирала его запачканную в дороге одежду и приготовила ужин. Одежды на нем было мало, ел он еще меньше, так что особой нужды ни в том, ни в другом не было. Но ей было приятно ухаживать за ним даже просто так.

Когда на рассвете следующего дня Эврибиад отважился выйти в город, то обнаружил, к своему неудовольствию, что цены в Афинах резко выросли. Небольшой запас серебряных монет, который он носил с собой, был подарком брата. Даже час пребывания в купальне стоил ему половины дневной платы! Неприятно поразили и цены на провизию, которую предлагали уличные торговцы. У него дома ни один спартанец никогда не стал бы есть на улице. Воины принимали пищу в общих залах, где были только простые миски и ложки. Настроение не улучшилось, когда он купил вареного мяса, а потом обнаружил, что оно напичкано всеми возможными приправами.

Прошлой ночью Эврибиад заметил, что вдова задержалась у двери в его комнату. В Афинах все женщины были шлюхами. Ему пришлось сбросить подушки с кровати, расстелить плащ и спать на деревянном полу. Засыпая, он молился Аполлону, чтобы тот уберег его от грязных искушений.

Судьба изменилась к худшему после возвращения в Спарту. Кто-то распространил слух о том, что афиняне – и, в частности, Фемистокл – не воспринимают его как наварха. Капитаны-спартанцы рассказывали обо всем, чему были свидетелями, но, конечно, не потрудились объяснить трудности его положения. Из уважаемого военачальника Эврибиад превратился в человека, чье доброе имя опозорено, а репутация разорвана в клочья. В Спарте именно репутация имела ценность, и теперь Эврибиад впервые в жизни познал бедность.

Когда он спрашивал о Фемистокле, люди, что удивительно, предлагали ему выпить. Увидев красный плащ, они хлопали его по спине и требовали принести вина. При всем том, что понятие о чести у них отсутствовало, в тот год они считали спартанцев союзниками. Его постоянно спрашивали, был ли он в сражении при Платеях. Конечно не был. Уходя на войну, этот дурак Павсаний оставил нескольких достойных спартиатов управлять городом. Одним из тех, на кого регент взвалил эту ответственность, оказался Эврибиад.

В мрачном настроении он шел через город к гимнасию, который, как ему сказали, принадлежал Фемистоклу. Снова и снова Эврибиад спрашивал себя, не избегает ли встречи с ним этот афинянин. Дважды за утро он оказывался в местах, где говорили, что Фемистокл только что ушел. Спартанец почти столкнулся с ним на Пниксе, но ближе к полудню подумал, что найдет его там, где он ест. Владелец таверны указал направление, приняв в оплату за услугу серебряную монету.

«Хорошо бы не застрять здесь еще на несколько дней», – с грустью подумал Эврибиад.

Запас афинских монет катастрофически истощился. Но долг есть долг, и он был бы рад его погасить. Возможно, ему было бы легче перенести то унижение, которому его подвергли, оставив дома в то время, когда народ одержал величайшую победу. Стиснув зубы, Эврибиад прошел мимо недостроенной местами стены. Губы сами собой скривились в усмешке. Спартанцам стены не нужны. Какой враг осмелится бросить вызов воинам, победившим Персию? О да, афиняне там присутствовали, но если бы где-то нашлись гигантские весы, Спарта перевесила бы всех остальных. В этом не было никаких сомнений.

Только сегодня утром Эврибиад пытался втолковать эту истину группе рабочих. Они предложили ему воды из ковша и не взяли денег. Все, что им было нужно, – это его воспоминания о Платеях. К тому времени, как он закончил объяснять, они охладели к теме. Двое из них даже следовали за ним, пока он не показал копис и, откинув красный плащ, не бросил им вызов на улице. Они мгновенно отстали и исчезли! Шлюхи и трусы, вот кто такие афиняне. Даже просто находясь среди них, он чувствовал, что успел испачкаться. Что ж, он пришел исполнить обязательство. И как только это будет сделано, он вернется домой, к уединению и покою.

В гимнасий Эврибиад прошел свободно, хотя у входа стояли два дюжих раба. Они лишь почтительно поклонились, тогда как третий сразу убежал – наверняка доложить хозяину о госте. Прогулка за город позволила расслабиться, что было нелишним в его возрасте. Тем не менее он призадумался, не стоит ли размяться с каменными гирями или пройти круг по беговой дорожке. В последнее время затекало левое бедро, и его не мешало бы напрячь. Эврибиад стоял в оцепенении, наблюдая за мужчинами, которые плавали и упражнялись под утренним солнцем. Здесь царила атмосфера спокойствия, умиротворявшая его дух, и само место больше походило на тренировочную площадку в Спарте, чем на пивные и притоны города, который он только что покинул. Эврибиада научили презирать удовольствия, которые неизменно ведут к слабости. Временами он почти жалел, что Персия не поглотила этот народ. Однако судьба Спарты ненадолго переплелась с их судьбой. Волею Аполлона, больше это никогда не повторится.

Эврибиад испытал облегчение, когда узнал, что Фемистокл выйдет к нему. Афинянин появился в простом хитоне, на ходу вытирая рот салфеткой. Ни доспехов, ни щита. Что ж, в конце концов, Эврибиад пришел не для войны, а чтобы расплатиться за позор. То, что Фемистокл появился безоружным, даже без меча, могло быть как любезностью, так и оскорблением, но решить это для себя гость не успел.

– Наварх Эврибиад, – произнес Фемистокл вместо приветствия.

Спартанец сухо ответил:

– Фемистокл, война окончена. Я сказал, что приду, и пришел.

– А ты человек слова.

К удивлению Эврибиада, афинянин похлопал его по плечу как старого друга:

– Такой длинный путь. Ты уже остановился в городе или пришел прямиком сюда? Будь моим гостем. Выпей со мной вина.

Спартанец понял, что спешить не стоит. Он по достоинству оценил человека, который так великолепно продемонстрировал бесстрашие перед лицом близкой смерти. Мужество стоило того, чтобы его вознаградить, и, по правде говоря, у него пересохло в горле.

– Это было бы кстати, благодарю, – сказал Эврибиад.

По знаку Фемистокла слуги принесли стол с двумя табуретами. Вовсю светило солнце. На глазах у Эврибиада им с хозяином налили вина из одного кувшина – красивого, черно-коричневого, с нарисованным сюжетом о воинах. Это была работа настоящего мастера. Эврибиад невольно задержал взгляд.

Фемистокл налил немного воды из кувшина поменьше, сделал большой глоток и причмокнул губами:

– Вот, это и есть радость. Пожалуйста, выпей. Думаю, ты знаешь, что я не отравлю гостя, даже спартанца.

Эврибиад натянуто улыбнулся, но, поскольку под сомнение поставили его храбрость, он осушил чашу и протянул слуге, чтобы тот снова наполнил ее. Тепло и аромат растеклись по телу, слегка закружилась голова.

– Очень хорошо, Фемистокл. Ты всегда был скор на колкости. Бывают моменты, когда я сожалею о том, что произошло между нами.

– Понятно, – задумчиво произнес Фемистокл. – А тебе никогда не казалось, что ты, возможно, был не прав?

Спартанец вопросительно посмотрел на него, и Фемистокл принялся объяснять, активно помогая себе руками:

– Мы отступали и отступали – война на море была для всех нас в новинку, ты сам знаешь! Флот появился у нас только несколько лет назад, и мы никогда не сражались в большом строю. У персов кораблей было намного больше. Думаю, мы с тобой почти одновременно пришли к одному и тому же выводу. Мы не могли победить. Не там и не против того флота. Все, что мы могли, – это замедлить, отступая, их продвижение. То был для меня… да, худший день войны.

Эврибиад внимательно слушал, а Фемистокл говорил, глядя куда-то вдаль, и, когда взгляд его прояснился, он ухмыльнулся и подмигнул собеседнику. Спартанец понял – этот человек не переживает из-за старых решений. Прошлое было для него мертво. Вполне возможно, афинянин так и не понял по-настоящему, почему Эврибиад пришел к нему, и не верит, что уйдет отсюда только один из них.

– В тот момент отчаяния и катастрофы, – трагически продолжил Фемистокл, – ты, как наварх, отдал приказ, исполнить который я не мог, – отвести весь флот, полностью оставив Афины персидской армии. Ты сказал, что мы можем прикрыть и защитить Пелопоннес, где находятся Спарта и Коринф, но не мою жену, не моих детей, которые достались бы персам.

Во взгляде, обращенном на Эврибиада, скрывалась немалая толика гнева, и спартанец кивнул, как бы признавая значимость объяснения. Он и раньше видел это презрение. Видел у Павсания, видел в отношении к нему эфоров дома. Однако он всегда вел себя дисциплинированно и с честью.

– Легко, оглядываясь назад, говорить, что и как должно было сделать, – сказал Эврибиад. – Все, что ты сказал, правда. Я понимаю – не чурбан. Я ставил целью спасти флот и выиграть затяжную войну. Я просил слишком многого – и ты отнял у меня командование. Ты выставил меня на посмешище.

– Тогда скажи, что я был прав, – сердито проворчал Фемистокл. – Признай, что твой приказ был невыполним и ты не должен был его отдавать.

– Нет, я этого не признаю. Ты должен был проиграть на Саламине! И ты это знаешь. Победа досталась тебе только благодаря удаче и глупости персидского царя. Ты не мог знать, что Ксеркс разделит свой флот! Вы должны были проиграть ту битву, а ваши женщины и дети должны были попасть в плен на Саламине! Вас всех спас случай. Нет, я был прав, афинянин! – Эврибиад вдруг заметил, что подался вперед и тычет пальцем в воздух. Он выпрямился и добавил: – В любом случае ты ослушался моего приказа во время войны. Ты подорвал мое командование. Учитывая, как обстоят дела, здесь, в Афинах, тебя не предадут суду или казни…

– Только не за это, – беспечно перебил его Фемистокл. – Да, я делал кое-что такое, что им не нравилось, но только не это! Я спас афинян! По моим подсчетам, несколько раз! Здесь на каждом углу в честь меня должны стоять золотые статуи! Историю моей жизни будут рассказывать каждому ребенку еще тысячу лет. Но вместо этого… Они не знают, что со мной делать. Жизнь продолжается, и им хочется оставить войну позади. Или назвать тысячу героев, а меня сделать только одним из них. – Он махнул в отчаянии рукой. – И вместо золота, земель и статуй я получаю… тебя, вознамерившегося отомстить за оскорбление, такое мелкое, такое ничтожное, что мне хочется плакать. Ты отдал неправильный приказ, напыщенный глупец. Никто, пребывая в здравом уме, не смог бы его исполнить.

Эврибиад кивнул, медленно поднялся и повернулся лицом к Фемистоклу. В это мгновение афинянин показался ему еще более седым и постаревшим, чем раньше.

– Я прошел долгий путь, – сказал Эврибиад. – Настало время.

– В самом деле? – Фемистокл стиснул зубы и тоже встал. – И ты не желаешь уладить это так, чтобы никто из нас не умер? – Он кивнул в сторону открытого поля. – В тридцати шагах отсюда есть бойцовский круг. Я встречу тебя там, а потом угощу, чем бы это ни закончилось.

– Спартанцы не бьются на кулаках, – сухо ответил Эврибиад. – Нет, я выбираю меч. Скажи, где встать, и пусть твой человек принесет тебе оружие. Я хочу отправиться домой еще до конца дня.

Фемистокл кивнул слугам, следившим за этим разговором с разинутым ртом. Стол и табуреты убрали. Ветер подул сильнее. Кто-то сбегал за мечом и быстро вернулся.

Пытаясь сообразить, какую тактику избрать, Фемистокл огляделся и увидел у реки двоих голых мужчин, в которых узнал Ксантиппа и Эпикла. Накануне вечером они заявились настолько пьяными, что он полагал найти их утром мертвыми. То, что оба очнулись, подняло ему настроение. Ксантипп вскинул руку и вопросительно наклонил голову. Наверное, оба удивлялись, зачем ему понадобился пояс с мечом. Он и сам спрашивал себя о том же.

Ксантипп направился к нему, и Фемистокл выругался себе под нос. Что бы ни случилось, зрители были ему ни к чему. Он предпочитал, чтобы кое-что происходило без свидетелей. Кто бы ни стоял, кто бы ни смотрел, они с Эврибиадом были здесь одни.

– Готов? – спросил спартанец. – Я дал тебе возможность подготовиться. Обнажи свой меч.

Фемистокл поднял руку. Он чувствовал, как пот стекает по ребрам, словно краска по коже. Эврибиаду было около шестидесяти лет, и физически он оставался крепок не хуже любого спартанца. Чтобы подняться до такой высокой должности, он должен был быть невероятно быстр и неутомим и мастерски владеть мечом. Фемистокл смотрел на Эврибиада и не видел, в чем противник мог бы оказаться слаб.

Спартанец снял и сложил плащ. Обнаженный, он был, казалось, вырезан из тикового дерева. Фемистокл почувствовал, как в животе у него затянулся узел страха. Он считал Эврибиада унылым глупцом без чувства юмора и плохим вождем. Но это не имело никакого значения, когда дело дошло до схватки с ним на мечах.

– Фемистокл! – крикнул Ксантипп, подходя к ним. – Это что такое?

Узнав наварха, он вздрогнул от удивления:

– Эврибиад!

– А, да, точно, тебя искал спартанец, – невозмутимо добавил Эпикл.

Фемистокл усмехнулся, но Ксантипп нахмурился, поняв, что происходит:

– Это не… Клянусь богами, Эврибиад, война окончена! Скажи мне, что ты пришел сюда не для того, чтобы драться с союзником.

Эврибиад бросил на него быстрый взгляд, легко распознав тон человека, привыкшего к власти. Он уже слышал эти интонации, когда регент Павсаний приказал ему остаться в городе, среди обломков его карьеры. Но он слишком хорошо изучил афинскую хитрость, чтобы отвести взгляд от Фемистокла. Враг не застанет его врасплох.

– Не думаю, что наш друг Эврибиад прислушивается к доводам разума, – тихо сказал Фемистокл.

– Он должен, – настаивал Ксантипп, – он не имеет права стоять здесь и угрожать тебе на афинской земле. Эврибиад! Отойди. Убери меч и отдай его мне. Ты не того звания, чтобы бросать вызов Фемистоклу. И у тебя нет никакой власти в Афинах!

Эврибиад не сводил взгляда с человека, которого пришел убить.

– У нас есть договоренность, – хриплым от гнева голосом заговорил он. – И никого больше это не касается. Спрашиваю в последний раз, Фемистокл. Обнажи свой меч, или я просто убью тебя.

– Это бесчестно! – резко бросил Ксантипп. – И незаконно. Я запрещаю это. Если нападешь на афинянина, тебе придется отвечать перед собранием.

– Для меня никакого бесчестия не будет! – гневно возразил Эврибиад. – Я предупредил этого человека, что приду. Он согласился тогда, когда мог насмехаться надо мной! Что ж, я пришел! Пусть обнажит оружие, и я покончу с ним и отправлюсь домой. Остальное вас не касается.

– Он прав, – негромко сказал Фемистокл.

Ксантипп в смятении повернулся к нему, но Фемистокл поднял руку:

– По его меркам так оно и есть. Очень хорошо, спартанец. Что такое еще одна жизнь?

Фемистокл медленно достал меч. Клинок, едва длиннее предплечья, был предназначен рубить кости и плоть. Лучи полуденного солнца коснулись лезвия, и оно словно вспыхнуло. Ксантипп и Эпикл отступили на пару шагов, зная, что можно легко получить рану в чужой схватке.

– Позвольте мне сопроводить вас обоих к Пниксу! – снова попытался вмешаться Ксантипп. – Пусть это дело решит суд. Зачем убивать хорошего человека? Из-за чего?

Фемистокл понял, что все аргументы, все доводы исчерпаны. Он почти физически ощущал приближение смерти. Определенно, все, кто сталкивался со спартанцами в бою, чувствовали то же самое.

– Тогда начнем, наварх, – сказал он. – Делай то, за чем пришел.

Эврибиад кивнул. Он стоял обнаженный. Седые, с металлическим отливом волосы. Грудные мышцы немного обмякли; веснушчатая кожа местами провисла складками, но двигался он легко, и Фемистокл почувствовал, как внутри разливается холод.

Готовясь к поединку, противники размяли шеи и плечи. Фемистокл ждал первого выпада, чтобы оценить, насколько быстр спартанец. Когда же атака последовала, он едва не пропустил ее. Эврибиад подступал боком, как будто шел по невидимому кольцу на траве. В два быстрых шага он сократил дистанцию, и Фемистокл оказался в положении обороняющегося. Клинки звякнули один о другой, еще раз – и Фемистокл зашипел от боли, лезвие полоснуло его по ребрам. Рана была бы глубже, если бы он не успел отскочить.

Эврибиад не дал ему времени оценить рану. Спартанец пришел сюда не сражаться за очки, а убить человека. Клинки снова столкнулись, и Фемистокл ощутил, как обострились все его чувства. Ему удалось отразить два удара, но только ценой еще одной раны, на предплечье. Он поднял руку, и кровь потекла с локтя густыми каплями. Было больно, но гордость пострадала еще больше. Ему не хватало щита для защиты или какого-то преимущества перед злобным самолюбцем, режущим его на куски. Эврибиад снова теснил его, и Фемистокл вспомнил то единственное, что могло помочь, – афинскую хитрость.

Быстро наклонившись, он провел пальцами по траве и сжал кулак. Эврибиад усилил натиск, вынудив противника отчаянно обороняться. Спартанец, однако, заметил, как Фемистокл схватил что-то с земли, и когда афинянин взмахнул левой рукой, инстинктивно отпрянул в сторону, опасаясь пыли или камня. Но в кулаке ничего не было. Воспользовавшись мгновенным замешательством спартанца, Фемистокл шагнул вперед и нанес мощный левый перекрестный удар сбоку в голову. Получилось далеко не идеально, и, даже падая, Эврибиад сумел провести выпад и ранить противника в икру. Тем не менее он рухнул на землю всем своим весом и не смог сразу подняться, а лежал, тяжело дыша и моргая от солнца. Фемистокл приставил меч к его горлу и заглянул в глаза.

– Спартанцы не бьются на кулаках, – напомнил афинянин. – Твоя жизнь принадлежит мне, Эврибиад. Дай слово, что больше не будешь искать меня, и я оставлю тебя в живых. Сдайся.

Поверженный посмотрел в сторону, туда, где упал его меч. Глаз уже заплывал, а на щеке проступал большой синяк.

– Нет, – выдохнул Эврибиад.

Фемистокл кивнул и одним движением проткнул ему горло. После второго удара все звуки и движения прекратились. Выпрямившись, он посмотрел на красный от крови меч и бросил на траву, туда, где лежал другой.

Ксантипп заметил, что Фемистокла бьет дрожь – смерть только что дышала ему в лицо.

– Мы и вправду пришли предупредить, – сказал Эпикл. – Он обошел весь город и везде спрашивал о тебе. Ему повезло, что его не убили твои гоплиты.

– Да, – ответил Фемистокл, глядя на мертвого спартанца, лежащего на его поле. – Повезло.

Он выругался, увидев, что весь залит кровью, и посмотрел на Ксантиппа, но не нашел ни сочувствия, ни понимания. Стратеги вернулись с войны другими, не теми, какими сами привыкли себя считать. Такое случалось. Ксантипп уже не был самонадеянным обличителем, которого Фемистокл отправил в изгнание, и даже не был борцом, возглавившим флот и разработавшим сигналы и боевую тактику для сражения у Саламина. И не только он. Все стали иными.

Фемистокл тяжело вздохнул. Раны болели. Война закончилась, но она отняла у них молодость и все то хорошее, что у каждого было когда-то.

Часть четвертая

Да, кто изгнан на чужбину, для того надежда – хлеб.

Эсхил. Агамемнон

(Перевод С. Апта)

Глава 33

Солнце еще не взошло, а на Пниксе уже собралось более двадцати тысяч человек, остальным просто не хватило места. Привлеченные особой значимостью проведенного военного расследования, афиняне расположились и на склонах холма, и вокруг него. Писцы корпели над бумагами, продавая плоды своего труда по цене в четыре или пять раз больше, чем обычно в мирное время.

Женщинам садиться на каменные скамьи не разрешалось, поэтому они ждали внизу, на агоре. Те, кто мог себе позволить, платили рабам или мальчикам-посыльным, которые пробирались сквозь толпу, слушали, а потом возвращались и все пересказывали. Для большинства женщин это была единственная возможность узнать о судьбе мужей из уст свидетелей их смерти.

Иногда всего лишь называли корабль, сгоревший или протараненный и пошедший ко дну, или имя командира, гибель которого подтверждалась теми, кто сражался рядом с ним. Семьи ждали новостей – язвящих, невыносимых. Окруженные сестрами, матронами и детьми, прижимая к себе младенцев, матери стояли с окаменелыми лицами, глухие ко всякому сочувствию. Тысячи пришли из демов с единственным желанием – узнать хотя бы то немногое, что им могли сообщить.

Прошлое было лишь частью их беспокойства. Когда афиняне собирались в таком количестве, сам закон принимался простым голосованием. Решение выносилось на обсуждение, прояснялось в считаные мгновения и не подлежало обжалованию. У многих из присутствующих появлялся шанс взвесить поступки тех, кто руководил ими, и определить, следует ли одобрить или осудить их действия, предъявленные общему вниманию. Результатом стал поток обращений с требованием к государству вернуть имущество, отнятое во время войны. Другие предстали перед судом по обвинению в воровстве, изнасилованиях, убийствах или оказании помощи врагу. За преступления менее значительные наказанием мог быть штраф, но толпа часто хотела большего. Казни проводились быстро. Троих мужчин приковали цепями на ночь к столбу на агоре, и прохожие мучили осужденных до тех пор, пока от них не остались окровавленные туши.

Еще три дня пришлось выделить для разрешения споров из-за собственности. Однако рассмотрение этих исков было сопряжено с риском, поскольку толпе недоставало терпения выслушивать мелкие дрязги. В нескольких самых сложных случаях стороны просто теряли землю, которую не могли поделить по справедливости. Эти участки были проданы с торгов, их купили более состоятельные семьи.

Ни стратеги, ни архонты не чувствовали себя в безопасности. Заметными фигурами в разворачивающейся истории стали эпистаты, обычные люди, правившие Афинами в течение суток на протяжении всех ста дней кризиса. Теперь, выступая по очереди, они рассказывали о том, свидетелями чему были и что сделали в свой день, от заката до заката.

Аристид выслушал всех, кого смог. Он стоял близко к камню ораторов, завернувшись в старую рваную хламиду. Его пытались оттолкнуть и даже угрожали, поэтому Аристид вынужденно пускал в ход локти, но свое место не уступил. Оглядывая толпу, он заметил Ксантиппа, Эпикла и Перикла. Парень еще не имел права голоса в собрании, но отец старался держать его поближе к себе. Спорить со стратегом, чей старший сын пал в сражении с персами, никто не решался.

Кимон появился в сопровождении примерно сорока хорошо одетых молодых людей, командовавших кораблями его группы. По слухам, он уже начал переговоры о переоборудовании за счет города трех старых триер. Говорили, что он даже учился плотничать, работая вместе с мастерами в порту, чтобы самому разбираться в галерах. Это известие вселило в Аристида надежду.

Между тем в Афины поступали сообщения о персидских крепостях на островах, не тронутых войной. Следующей весной ими займется новое поколение, оно разыщет их и выгонит из родных вод огнем и мечом. Аристид просто надеялся, что развернутые кампании не превратятся в большой пьяный дебош. Афиняне пережили грозные темные годы. Они заново строили город, и для вдохновения им были нужны новые герои. С благословения богов такие люди, как Кимон, могли создавать будущее, сравнимое с историями аргонавтов или Одиссея. Их слова и поступки призваны были напомнить, что не все великие дни позади и у триумфаторов из славного прошлого есть достойные продолжатели.

Был на холме Пникс и Фемистокл. Когда Аристид нашел взглядом его серебристо-русую голову, Фемистокл разговаривал с самыми старшими архонтами, людьми, задвинутыми в тень временем и войной. Все они каждое утро являлись на заседания, тянувшиеся уже третью неделю. Каждый день новоизбранный эпистат вызывал новых свидетелей и проводил голосование.

Когда страсти накалялись, порядок поддерживали наблюдавшие за холмом грозные скифские лучники. Будучи общественными рабами, они принадлежали совместно всем афинянам и тем не менее имели право пускать в ход дубинки, если начнется бунт. В тот день на краю Пникса стояли шестьдесят из них. Время от времени толпа становилась неуправляемой, то подбадривая одних, то гневно проклиная других. Но страсти пока не хлынули через край, и скифам не пришлось макать в красную краску веревку, чтобы собрать смутьянов, исполняя свой долг.

С тех пор как собрание впервые объявило о начале большого расследования о поведении должностных лиц во время войны, присяжные являлись каждый день до рассвета, горя желанием принять участие в дознании. Разбирательство имело признаки большого судебного процесса, хотя многие выступавшие всего лишь добавляли мелкие подробности к публичному отчету о событиях. Определение виновности и вынесение наказания было не единственной целью слушаний. Каждый афинянин получил возможность рассказать то, что видел, и писцы фиксировали такие версии событий, в которые даже те, кто пережил их, верили с трудом. Присутствовавшие драматурги отмечали ошеломительные детали, пачкая пальцы и губы углем и чернилами.

В начале прошлой недели первым допрошенным архонтом стал Аристид. Условно говоря, он вверил свою судьбу собранию, признав его власть над собой. Умолкли даже толпы на склонах, ведь клятву давал человек, которого отправили в изгнание, а затем призвали домой.

В свойственной ему сухой манере Аристид описал свои отношения со Спартой, а также сражение при Платеях и участие в нем. Он выдержал жесткий допрос, который вели трое его недавних подчиненных, объяснил свои решения на поле боя и рассказал об обстоятельствах гибели илотов. Собравшиеся затаив дыхание слушали его описание государства, в котором рабов много больше, чем хозяев. Несмотря на колкости, Аристид оставался невозмутимым и отвечал на каждый вопрос с обычным спокойствием, приводя подробности и высказывая идеи, которые заставляли толпу прислушиваться к каждому слову. Он говорил с рассвета до вечера и в конце концов охрип. Когда солнце коснулось горизонта, эпистат прекратил слушание, и Аристида отпустили. Собрание проголосовало за внесение его в список почета и за предоставление ему защиты от дальнейшей критики. Возможно, в будущем или после смерти его ждали большие почести, но, пока город восстанавливался, довольствовались этим.

После Аристида показания в течение двух дней и четырех заседаний давал Ксантипп. Морские сражения у Саламина он описал с мельчайшими подробностями, хотя его стиль изложения напоминал декламацию, и некоторые слушатели, следя за движением солнца по небу, откровенно зевали. О деталях подготовки ко второй высадке афинян на остров Саламин Ксантиппа допрашивали с такой дотошностью, что он едва сдерживал раздражение. В конце первого дня заседаний ему пришлось защищаться от семей, требовавших возмещения за освобожденных им рабов. Выяснилось, что на его призыв откликнулось более трех тысяч человек, отправившихся гребцами на флот в обмен на свободу. Претензии отклонили как необоснованные, хотя это было связано и с отсутствием средств на возмещение, и с общим представлением о справедливости. Несколько раз Ксантипп отказывался отвечать, говоря, что не помнит те или иные обстоятельства. В этом нежелании что-либо разъяснять сквозило презрение к спрашивающим, и эпистат остался недоволен его упрямством.

– Куриос, неужели тебе нечего сказать семьям павших? – воскликнул он наконец. – Неужели говорить должно только о кораблях, веслах и потраченном серебре?

Изо всех сил стараясь сдержать гнев, Ксантипп опустил голову, как бык перед закланием. Он только медленно и шумно дышал, тогда как эпистат бледнел под осуждающими взглядами половины собравшихся. Все знали, что стратег вернулся из изгнания, был назначен командующим флотом и отличился на этом поприще, показав себя с наилучшей стороны.

Ксантипп откашлялся и тихо произнес:

– Для меня они навсегда останутся среди тех, кого я люблю…

Его слова разнеслись над холмом, как дуновение ветерка.

– …в числе всех, кто противостоял врагам нашего народа…

Он замолчал, и эпистат замялся от неловкости, не зная, что делать.

Ксантипп заговорил снова:

– Некоторые отдали свою жизнь с радостью. Отдали с большей храбростью и благородством, чем вы можете себе представить. У некоторых то, что они любили больше всего, отняли против их воли. Я видел жертвы столь великие, что возместить их невозможно! Люди, такие же, как мы, хотели снова радоваться солнцу, но ушли вместо этого во тьму…

Его глаза пугали, лицо застыло, словно вырезанное из камня.

– Они заслуживают памятников, но их также нужно помнить сердцем. О них нужно рассказывать так, как уже говорилось здесь. Никто из них не думал, что мы сможем победить! Перед лицом величайшей опасности, когда на них смотрела смерть, они подняли копья и щиты. Так становятся мужчинами. Так становятся отцами и братьями… и сыновьями.

Голос оборвался, а когда Ксантипп продолжил, в нем звучала глухая нота боли.

– Боги да благословят их. Среди них и мой сын Арифрон. Я был другим – лучше, чем сейчас, – пока он был жив.

Эпикл положил руку ему на плечо, и Ксантипп судорожно вздохнул.

На этом слушание закончилось.

Весь следующий день, описывая события на ионическом побережье, Ксантипп оставался бесстрастным и не проявлял эмоций. Обо всех своих решениях и действиях он рассказывал подробно и откровенно.

Когда он закончил и сошел с места, афиняне принялись подбадривать его, и этот гул одобрения разнесся по всему городу, от дема к дему, от района к району. Ксантипп ничего не сказал и только посмотрел на всех в замешательстве.

Известие о том, что показания будет давать Фемистокл, привлекло на Пникс еще бóльшую толпу. Все постоялые дворы были заняты, и в городе не осталось свободных комнат. Сам же виновник всей этой шумихи находился под охраной в здании совета. Придя туда, Аристид застал его расхаживающим из угла в угол. Фемистокла уже уведомили, что он должен явиться на Пникс на следующее утро, и хотя о его аресте не сообщалось, снаружи комнату охраняли скифские лучники. Аристида они пропустили отчасти потому, что собрание уже выслушало его и вынесло благодарность. Возможно, сыграло роль и понимание того, что в случае отказа он мог вернуться с тысячей гоплитов, сражавшихся под его началом при Платеях. Той победы никто по-настоящему не ожидал. Случилась она в сумятице и неразберихе, а роль камня в потоке сыграли спартанцы, но ведь афиняне тоже выстояли, и в результате самая большая армия в мире бежала от них. Так что, если бы Аристид призвал помощь, скифов просто бы смели, и они это понимали. Их учтивость проявилась, в частности, в том, как почтительно они спрашивали о его здоровье.

– Пойдем прогуляемся, – сказал Аристид Фемистоклу, заглянув внутрь. – Эта комната мала, чтобы быть узилищем.

– Я так и сказал им, когда они все здесь перестраивали, – ответил Фемистокл, одетый в длинный хитон и старую пару сандалий.

Прежде чем выйти следом за Аристидом, он оглянулся и изрек:

– Человек должен ходить, чтобы думать. Эти комнаты слишком тесны. Какой-то дурак-архитектор заявил, что сможет сделать двадцать комнат там, где раньше была дюжина. А во что это все обошлось! Никогда не видел таких сумм.

Он замолчал в коридоре, который вел к агоре. Скифский военачальник, дородный мужчина с седой прядью в бороде, встал так, чтобы никто не мог пройти, если он не отступит в сторону. Вид у него был виноватый, но с места он не сдвинулся.

– У меня нет никаких приказов относительно тебя, архонт Аристид, – сказал он.

– У тебя также нет приказов относительно моего друга, – мягко ответил Аристид. – А если и есть, то ни один из них не является законным. Отойди, пожалуйста.

Скиф еще колебался, жестикулируя так, словно пытался оценить весомость противоположных указаний. Аристид шагнул вперед, вынуждая его принять решение. Скиф едва успел отступить в сторону, прижавшись спиной к стене. Фемистокл чувствовал его огорчение и недовольство, а вот Аристид, казалось, ничего не заметил. Они вышли в прохладный вечер, и Фемистокл глубоко вздохнул, испытав облегчение оттого, что снова оказался на свободе.

– Ты это видел? – требовательно спросил он. – Если я не могу ходить, куда мне заблагорассудится, то разве я не пленник?

– Со мной поступили так же, – сказал Аристид. – Он исполнитель и делает то, что приказал ему какой-то эпистат. Пока не завершатся судебные разбирательства и расследования, он не хочет нести ответственность за твое исчезновение. Представляю, как уже завтра утром толпа сдерет с него шкуру живьем, если ты не поднимешься на Пникс.

Фемистокл кивнул, соглашаясь с доводом.

– Им бы следовало отнестись ко мне с бо́льшим уважением. Кто бы спас этих неблагодарных, если бы не я?

Аристид вздохнул, и Фемистокл остановил его, положив руку на грудь:

– Что? Почему это так трудно принять? Они же славили Ксантиппа! Разве я не убедил их построить флот, которым он командовал? Ты настаивал на том, чтобы раздать серебро народу. Если бы они проголосовали за это, здесь правила бы сейчас Персия, а от нас бы и духу не осталось. Только за одно это…

– Это было давным-давно, – напомнил Аристид. – У нашего народа короткая память. Но с тех пор они пережили войну – переезд на Саламин, сожжение города и потерю всего, что у них было, утрату близких…

Фемистокл раздраженно махнул рукой и пошел дальше, с наслаждением вдыхая холодный ночной воздух.

– Война, которую мы не смогли бы выиграть без меня! Говорю тебе, Аристид, им бы лучше вспомнить об этом завтра. Я расскажу всю правду, когда они будут задавать мне вопросы, эти ничтожества с поджатыми губами и колючими глазками. Я расскажу им, что сделал, и объясню, почему они должны быть мне благодарны. Им бы следовало посылать к моей двери своих самых красивых дочерей, а не приставлять скифов, которые смотрят на меня осуждающе, когда я всего лишь прошу чашу вина!

– Успокойся, Фемистокл, – сказал Аристид.

Они шли в молчании. Ночью агора была огромной и открытой без убранных с наступлением темноты навесов и уличных прилавков. Часть неба занимал Акрополь, окруженный россыпью звезд. Все выглядело мирно. Кое-где храпели пьяницы и нищие, но они обычно избегали насилия и в любом случае не стали бы связываться с двоими мужчинами.

– У меня завтра будут другие заботы, – сказал наконец Аристид.

Фемистокл повернулся к нему. В лунном свете он выглядел донельзя усталым. За всей его внешней бравадой явно ощущалось беспокойство.

– Что ты слышал? – спросил он.

– Есть люди – их целая группа, – которые хотят, чтобы тебя осудили за то, что ты забрал их имущество на набережной Пирея.

– Я забрал его, чтобы заплатить гребцам, – отрезал Фемистокл. – И заплатить рабам, которых освободил Ксантипп. Или, может быть, они предложили что-то другое, взять необходимые средства где-то еще? И это в то время, когда персидская армия шла на Афины, а серебряные рудники в Лаврионе были закрыты!

– Тем не менее у всех на слуху какая-то история с пропавшей чашей…

– Да, – в отчаянии махнул рукой Фемистокл. – Я распустил этот слух, чтобы получить предлог и обыскать поклажу. – Он выдохнул и как будто обмяк. – Если бы я мог вернуться в те дни и все исправить, я бы так и сделал, честно говоря. Просто мне пришла эта мысль, и я ею воспользовался, хотя никакой необходимости устраивать обыски и отнимать что-то не было. Я своими глазами видел, как на Саламин везли мешок с серебряными монетами. Женщина прижимала его к себе так крепко, будто удерживала любовника. Я подумал, что гребцам это могло бы пригодиться, и прямо на ходу принял решение. Наверное, необдуманное.

– Да, оно оказалось… непопулярным. Ты в одно мгновение разозлил все богатые семьи в Афинах. Ты нажил среди них врагов. Это, конечно, всплывет завтра. Приготовься к тому, что тебя будут допрашивать.

– Возможно, я напомню, что без меня они все были бы рабами или уже мертвы. Прекрасный ответ!

Аристид устало потер лицо:

– На твоем месте, Фемистокл, я бы так не говорил. В городе накопилось негодование, и его некуда слить. Тысячи наших людей скорбят, и тысячи все еще полны гнева и ярости. Они потеряли все, но кого им теперь винить? Персы ушли! Жизнь должна вернуться в нормальное русло, но мастерские разрушены, дома сожжены, семьи распались. Они… мечутся, Фемистокл, ищут кого-нибудь, кого угодно, чтобы наказать. Я не хочу видеть, как они выплеснут на тебя разочарование и злость.

Они снова замолчали, проходя по краю агоры, от которой ветвились в темноту пустынные улицы. Величественный Акрополь заслонил луну, равнодушную к ничтожным жизням и страхам тех, кто внизу.

– Я отдал всю свою жизнь этому городу, этим людям, – сказал наконец Фемистокл. – Моя мать не была афинянкой, ты знал? Она была фракийкой, такая маленькая, светловолосая. Работала не покладая рук, чтобы только купить еды, когда я был мальчишкой. Мы не были богаты, Аристид, в нашем роду не было архонтов. Мой отец бросил нас, когда мне было одиннадцать, поэтому я начал работать с самого детства. Потом занимался кулачным боем и борьбой, учил этому других. Я потратил все, что у меня было, чтобы постичь грамоту. Я изменил себя и даже говорить начал так, чтобы никто, услышав меня, не мог сказать, что я «чужак» или «неуч». Понимаешь? Я стал известным в этом городе человеком, богатым и влиятельным, поднимаясь шаг за шагом. В мою честь назвали год, люди провозгласили меня архонтом.

– Помнится, ты использовал свое влияние, чтобы изгнать тех, кто мог расстроить твои планы, – заметил Аристид.

Следуя за ними, в небе снова блеснула луна.

Фемистокл поморщился – то ли от смущения, то ли каясь за давние прегрешения – и махнул рукой:

– Это и вправду было очень давно. Толпе свойственно непостоянство. Я думал, что понял их тогда, Аристид! Жизнь была… проще. А потом пришли персы… Иногда мне кажется, что вся моя жизнь раскололась из-за них на две половинки. На то, чем я был до них, и то, чем стал после. – Он вздохнул. – Завтра я предстану перед собранием, и люди потребуют ответов и объяснений по каждому принятому мной решению. Но ведь никому из них не достало мужества встать на мою сторону! Я бывал прав чаще, чем ошибался. В конце концов, это все, что имеет значение. Если я совершал ошибки – как и любой человек, – разве мои победы не перевешивают их?

Он как будто искал сочувствия и понимания, и Аристид пожал плечами:

– Не знаю. Помню, я встретил человека, который шел, чтобы проголосовать за мое изгнание. Он не знал меня, но ненавидел, потому что слышал, как другие называли меня Аристидом Справедливым или Аристидом Добрым. Он отправил меня в изгнание, потому что ему не нравилась моя репутация.

Слушая его, Фемистокл как будто спал с лица:

– Правда? Тогда чего ждать мне?

Аристид, нахмурившись, посмотрел на него:

– У тебя есть сторонники, те, кто знает, какую роль ты сыграл в войне. Хотя… – Он заколебался, не желая давать одну только ложную надежду. – В городе ходят разные слухи – ложь смешивается с правдой, как вода с вином. Говорят, ты брал серебро с рудников в Лаврионе даже во время войны. Некоторые жалуются, что ты использовал их семейные надгробия, чтобы переделать священные Триасские ворота в Дипилонские.

– Вот это правда! – подтвердил Фемистокл. – Я использовал то, что валялось, разбитые камни. Уж не обвинят ли меня в том, что я отвечаю за персидские молотки?

– Думаю, некоторые могут, – ответил Аристид.

От него не ускользнуло, что Фемистокл не возразил против обвинения в получении средств с рудников.

– Говорят, ты прибрал к рукам слишком много власти – до войны и еще больше после нее.

Услышав это, Фемистокл замер как вкопанный и спросил:

– Если так много людей ненавидят меня, как я могу рассчитывать, что переживу завтрашний день и не буду отправлен в изгнание?

– Ох, друг мой, мне очень жаль, – растерянно вздохнул Аристид. – Я пришел рассказать, как обстоят дела, чтобы ты понял. Думаю, за обвинениями у них дело не станет. Я просто хотел дать тебе время подготовиться.

– Что? – недоверчиво посмотрел на него Фемистокл. – Ты хочешь сказать, надежды нет? Я мог бы перечислить свои заслуги, начиная с Марафона, включая Саламин, где я спас нас всех. Ты же знаешь, что спартанец Эврибиад пришел поквитаться со мной за обиду? Ты видишь эту рану? Или вот эту? – Он указал на отметины на ребрах и полоску швов на икре. – Он знал все, что я сделал, даже если мои соотечественники этого не знают! Хотел бы я вызвать его в качестве свидетеля! Пусть бы рассказал, чем они мне обязаны. Неблагодарные!..

Фемистокл потряс руками и, прихрамывая, пошел прочь от Аристида – по большому кругу под лунным светом. Вернулся он уже спокойным.

– Что им нужно, шесть тысяч голосов? Возможно, я попрошу гребцов опрокинуть урну.

– И начнешь новую войну? – спросил Аристид. – Нет, если тебя подвергнут остракизму, ты уйдешь так же тихо, как это сделали я и Ксантипп.

– Ах вот оно что! – горько усмехнулся Фемистокл. – Конечно! Вы двое будете рады увидеть, как меня топят мелкими обвинениями, которые не более чем сплетни.

Он презрительно фыркнул. Поверить собственным глазам было трудно, тем более под озабоченным взглядом Аристида. В этом человеке не было злорадного удовольствия. Не было тайного торжества и в Ксантиппе.

Здесь, на безлюдной ночной агоре, Фемистокл вдруг почувствовал себя опустошенным и усталым. Он негромко выругался.

– Надежда есть всегда. До тех пор пока хотя бы кто-то любит меня, надежда остается.

– Последнее, что осталось в ящике Пандоры, после того как из него вылетело все зло мира, – добавил Аристид.

– Ну, это уж совсем не утешает, – сказал Фемистокл, выдавив из себя усмешку. – Ну да ладно, идем. Надо хотя бы попытаться заснуть. Не хочу пропустить, как великие и добрые Афины скажут, какой я мерзкий, отвратительный негодяй.

Он повернулся к зданию совета, где их ждали тени скифов, и спросил:

– Видишь этих?

С появлением зрителей Фемистокл преобразился. Он гордо поднял голову, расправил плечи и зашагал по залитой лунным светом агоре, размахивая руками.

– Никогда не показывай, что тебе больно, – бросил Фемистокл через плечо, и его голос отозвался эхом.

Глава 34

Здание совета Фемистокл покинул на рассвете, но улицы уже были заполнены толпами горожан, спешащих занять места поудобнее на высоких склонах или даже на каменных ступеньках Пникса. Сам Фемистокл выглядел свежим и подтянутым, и его чистая одежда сияла в розовом свете зари. В окружении сотни скифских стражей он хмуро поглядывал по сторонам, чувствуя себя скорее пленником, чем свидетелем.

– Ты что такой угрюмый? – спросил он у начальника скифских лучников. – Беспокоишься за меня?

Скиф не ответил, и Фемистокл выругался под нос, выразив свое мнение о низкорослых мужчинах и их достоинстве.

Аристид уже был у подножия холма вместе с Ксантиппом и Кимоном. Увидев их, Фемистокл был приятно удивлен. Среди стражников возникло замешательство, поскольку их начальник решил, что не может запретить знаменитым афинянам сопровождать человека, которого он считал своим пленником.

– Пришли посмотреть на приговоренного? – приветствовал их Фемистокл.

Он был рад видеть знакомые лица. Аристид пристроился рядом, Ксантипп и Кимон вышли чуть вперед. По склонам карабкались толпы афинян, и останавливаться никто не стал. Фемистокл представил, что не сможет найти себе места на собственном суде, и ухмыльнулся. Что бы они тогда делали, если бы некого было обвинять?

– Мы пришли поддержать тебя, – сказал Кимон.

Эти слова поразили Фемистокла, как удар в сердце. Он слегка пошатнулся и даже поцокал языком.

– Люди любят меня, – сказал он и повысил голос так, чтобы его услышали как можно дальше. – Я спас их всех – мужчин, женщин и детей.

Он заметил, как Ксантипп опустил голову, и его лицо потемнело от напряжения. Когда-то он выглядел лучше. Впрочем, как и они все.

– Для меня очень важно, что вы здесь, – сказал Фемистокл. – Я этого не забуду. Однако не ждите, что я уйду тихо. Если это будет суд, я могу его выиграть или – если меня признают виновным – выбрать наказание, которое смогу вынести. Но если меня накажут изгнанием…

– Тогда прояви смирение, – посоветовал Ксантипп. – Это все, чего они хотят. Покажи им, что тебя не коснулось все то, что мы видели.

Помолчав, Фемистокл спросил:

– А ты, Ксантипп? Ты изобразишь кающегося для тех, кому не терпится увидеть, как я плачу и рву на себе одежду? Мне что, втереть пепел в волосы и раскачиваться взад-вперед, как выжившая из ума старуха? Этого им хватит?

Он увидел, как проступили желваки на скулах Ксантиппа. Этот человек постоянно вскипал, и гнев бурлил в нем. Он тоже похудел, и в волосах появилось больше седины. Горе и чувство вины состарили его.

– Я согласен с Ксантиппом, – сказал Аристид, когда стало ясно, что сам Ксантипп решил отмолчаться. – На все остальное – все эти обвинения в воровстве и нечестных сделках – на них можно ответить. Ущерб можно возместить. Эти люди, они просто хотят, чтобы их услышали. Покажи им, что ты один из них, и они снова полюбят тебя.

Фемистокл посмотрел на друга. Аристид пришел в ветхой хламиде, выглядевшей старше любого из них. Он не выставлял напоказ свою добродетель и потому пользовался всеобщей симпатией. Но Фемистокл знал, что этот человек осуждает его слабости. К пальцам Аристида никогда не прилипло ни одной монеты. Все, чем он когда-либо владел, он раздавал афинским беднякам. Фемистокл искренне считал, что ничего, кроме одежды, у Аристида нет. В отличие от него, Кимон в обычные дни разгуливал с товарищами в прекрасных дорогих гиматиях единственно для того, чтобы дарить их первым попавшимся оборванцам, которые попросят. Ксантипп еще до войны женился на женщине из состоятельной семьи, а богатство, как известно, идет рука об руку с властью. Они были его друзьями, в этом Фемистокл не сомневался. Однако они не знали бедности, а если и знали, то потому лишь, что сами это выбрали. Бедность – это нечто навязанное человеку. Если кто-то решил терпеть ее, но при этом мог сбросить в любой момент, как изношенный плащ, то такая бедность ненастоящая.

Фемистокл признавал, что все они по-своему великие, но все же не понимают его. После всего пережитого вместе он не ожидал, что почувствует себя чужим в этой группе. Однако же так было.

По мере того как ступени становились круче, дышалось все труднее. Теперь вокруг теснилась плотная толпа. Соотечественники, те, кого Фемистокл так любил.

Он наклонился и, понизив голос, заговорил:

– Я не помню никого из вас в те времена, когда мне приходилось драться за еду или когда я писал первые прошения для семей, в которых никто не знал грамоты. Думаю, вас сделали ваши отцы, всех вас. Я же сделал себя сам – и в этом разница между нами. Вы можете пережить потерю, подобную той, о которой говорите, и, по-моему, какую-то вашу часть она даже не затронет. Вы смогли вернуться к своей прежней жизни после изгнания, и оно не стало для вас клеймом, горящим на коже. – Он улыбнулся, но не весело, а как будто скривился от боли. – Но для меня станет. Они могут делать что хотят. Я ничего им не дам. И уж конечно, я не поступлюсь своим достоинством. Они не услышат от меня ни слова, не услышат извинений, не увидят ни слезинки. Если это означает остракизм, я приму это.

– Стоит ли это жизни? – тихо спросил Аристид. – Всего, ради чего ты работал?

– Конечно стоит! Я афинянин. Я сделал себя тем, кто я есть, и я спас нас всех. И после этого вот так? Остальное не важно. Даже их благодарность.

Друзья молча переглянулись и, дойдя до камня ораторов, разошлись. Фемистокл вышел вперед, пройдя кольцо скифов, сопровождавших его наверх.

– Хватит, ребята! – крикнул он поверх их голов. – Почетная стража – это прекрасно. Моя мама гордилась бы мной. А теперь по местам – с моей благодарностью. Итак, кто у нас сегодня эпистат? Кто из вас, красавцы, удостоился этой чести? Ты, бородач? Так выйди и покажись! Дай нам на тебя посмотреть.

Аристид и Кимон стояли рядом, наблюдая, как Фемистокл зажигает толпу. Он говорил, и на лицах людей расцветали улыбки. Это была его манера, его дерзость, его вызов, и мало кто мог не полюбить его за это.

– Как думаешь, он спасется? – негромко спросил Кимон.

Аристид взглянул на него. На протяжении многих лет он наблюдал за тем, как Кимон превращается из жалкого пьяницы в вождя. Война раскрыла его, сделала человеком, знакомством с которым гордился бы его отец.

– Думаю, у него есть один шанс, – сказал Аристид, – отдаться на милость собрания. Вместо этого он предпочел не давать им ничего. Смелое решение, но… Люди злее, чем ему кажется. Они хотят кого-то свергнуть, опорочить великое имя, чтобы обвинить в своих бедах и потерях, в своем – и не только в своем – горе. Сегодня я не могу гордиться ими, хотя мне кажется, что я их понимаю. – Он на мгновение задумался, потом поправил себя: – Мне кажется, я понимаю нас.

Пока он говорил, давление толпы усилилось еще больше, и скифам пришлось повернуть людей назад, отправив их на нижние склоны. Те подняли шум, возмущаясь тем, что, придя издалека, наткнулись на копья стражи. Настроение изменилось, как будто облако закрыло солнце, и улыбки вокруг Фемистокла погасли.

С высоты камня ораторов Фемистокл оглядел колышущуюся массу горожан и прикусил губу, но потом собрал волю в кулак и предстал перед народом уверенным и спокойным.

Эпистатом того дня действительно оказался тот самый афинянин с густой бородой, который раньше поднимал руку.

Выступив вперед, он обратился к собравшимся с такими словами:

– А теперь прошу – помолчите. Тишина! Собрание созвано.

Ждать пришлось долго, едва ли не вечность, но в конце концов все притихли.

– Присутствующие, принимаете ли вы свое священное обязательство: поступать по чести и справедливости, в соответствии с законами Афин и богов?

Раньше они приносили в жертву барана и окропляли его кровью землю вокруг камня. Но в тот год собрание созывалось часто, а найти подходящую жертву становилось все труднее, и от традиции пришлось временно отказаться.

Все как один склонили голову, обещая судить по закону. Аристид и Кимон сделали то же самое, поскольку имели полное право стоять там, как и любой свободный человек. Оглянувшись, Аристид увидел, как Ксантипп приветствует своего друга Эпикла, который привел с собой младшего сына Ксантиппа. Он также заметил, что скифы не остановили их, и нахмурился. В это самое время первые свидетели подошли к камню ораторов, нервничая, но и с гордостью.

Голосование по остракизму было предложено и отклонено в конце первого дня. Возглавили этот призыв семьи, лишившиеся богатства в доках Пирея, но им недостало сил, чтобы навязать требуемое решение. Фемистокл с облегчением кивнул. На второй день толпа выслушала свидетельства плачущих семей, чьи могильные камни он приказал использовать для сооружения Дипилонских ворот. Рук поднялось больше, но все же этого количества было мало. В третий день они услышали все подробности Саламинского сражения – от Фемистокла и многих командиров. В толпе одни приветствовали его рассказ о письмах, доставленных персидскому царю, другие кричали, что все это ложь.

И Кимона, и Ксантиппа также вызывали, чтобы подтвердить показания других. Каждое слушание продолжительностью около четырех часов заканчивалось волнением горожан, но без ясного результата. Четвертый день отличался от других. Показания давали мастера и рабочие рудников в Лаврионе. Они рассказали о пропаже весов, о пустых мешках, платежах каким-то незнакомым людям без всяких записей. Прямых доказательств не было, но на Фемистокла поглядывали с подозрением, ведь это он управлял рудниками в самые решающие месяцы войны.

Он не отрицал, что забирал ценные вещи на причалах, что восстанавливал городские стены, используя камни с кладбища, и что даже хранил у себя дома огромные суммы в серебре, чтобы расплачиваться с гребцами. Но вместо того чтобы оправдываться, он заявил, что каждый здесь обязан ему своей жизнью. На четвертый день, когда снова прозвучал призыв к голосованию по остракизму, поднятых рук оказалось достаточно, чтобы принять такое решение. Многие в толпе недоверчиво переглянулись. Они пришли протестовать, но не низвергать Фемистокла.

Аристид понял, что момент настал, и в животе у него словно затянулся узлом канат. Он надеялся, что до голосования дело не дойдет. Жаждавшие наказания для Фемистокла сильно рисковали. В течение года разрешалось только одно такое голосование, и в случае поражения сторонников остракизма он становился бы неуязвимым для любого рода критики. Предыдущие три дня, без сомнения, сильно осложнили его положение, но вопрос о том, удержался он на плаву или нет, оставался открытым. Афинское собрание не отличалось снисходительностью. Люди в большинстве своем не доверяли стоявшим у кормила власти, и Фемистокл в своих ответах не выказал ни малейшего раскаяния за личные действия во время войны.

Похоже, и сам Фемистокл не был уверен в исходе голосования, когда покинул камень ораторов. После восьми слушаний он, выражаясь языком кулачных бойцов, вышел из круга в синяках и крови, но не остался без поддержки. Беда его была в том, что при голосовании об изгнании урна была только одна, и сторонники опального политика не могли высказаться в его пользу.

Мрачный и уставший, Фемистокл спустился с холма и направился на агору – поесть и выпить. После объявления голосования обращаться к толпе не разрешалось никому. Результата следовало ждать лишь через несколько часов. Выступавшим против еще предстояло найти черепок и нацарапать на нем имя изгнанника. Те, у кого были личные причины, могли добавить какие-то детали или оскорбления, но учитывался только голос. Когда Фемистокл проходил сквозь толпу, за спиной у него подняли огромную урну, скрепленную железными обручами и грубым раствором. Урну бросили на землю, и она раскололась на сотни остраконов, но он не оглянулся.

Аристид остался на Пниксе. Он присутствовал на всех слушаниях и от выступления в поддержку Фемистокла воздержался, решив наблюдать за процессом голосования и подсчетом голосов, чтобы не допустить мошенничества. Он заметил, что ушли Ксантипп и Эпикл, но Перикл остался. Парню все было в новинку и интересно. Он видел только драму, но не заключенную в самом ее источнике судьбу человека.

Когда Перикл подошел к Аристиду, стоявший неподалеку эпистат с подозрением посмотрел на обоих. Высказываться на тему обсуждения запрещалось, и Аристид, взяв Перикла за руку, отвел его подальше от толпы.

– Ты не можешь это остановить? – прошептал Перикл.

Аристид был потрясен. Ему представлялось, что сын Ксантиппа стал бы одним из выступавших против Фемистокла. Серьезные люди, как правило, плохо понимают тех, кто смеется над ними – над жизнью. Однако Перикл выглядел бледным – определенно от беспокойства. Интересно, как поступил бы его брат Арифрон, встал бы он в очередь, чтобы положить остракон в урну для голосования?

– Ничто не может, – ответил Аристид. – Такого никогда еще не случалось. Я только желал, чтобы все закончилось в первый день. Тогда у него было бы больше шансов. А получилось так, что афиняне услышали все слухи, жалобы и обвинения, справедливые или несправедливые, со всеми подробностями. Они хорошо выстроили это дело. Нас с твоим отцом изгнали за меньшее.

– Значит, это все? – не отставал Перикл. – Скажи, что я могу сделать?

– Ничего, – произнес Аристид, добавив голосу предостерегающую нотку. – Если бы здесь была урна для сторонников Фемистокла, она бы переполнилась. У него есть друзья, есть те, кто любит его. Это никогда не вызывало сомнений. Я боюсь тех, кто ненавидит, но не знает его. Они знают только то, что услышали за эти дни, то, что люди говорили в гневе и горе. Они больше не верят ни единому его слову, и если они такие глупцы, то я никак не могу на них повлиять. Закон суров и прост. «Если экклесия отвернется от человека, она может проголосовать за изгнание его на десять лет, независимо от имени или положения, из Афин и всей Аттики. Нет никакой защиты от воли народа, никакого обжалования. Таким образом мы защищаем себя от появления тиранов».

Аристид процитировал строчку из давно умершего Клисфена.

– Какой суровый закон, – сказал Перикл.

– Запомни, – стал поучать его Аристид, схватив за руку, – я сам стоял на этом месте и слушал приговор моего народа, который изгнал меня из Афин. Будь здесь твой отец, думаю, он сказал бы то же самое. Мы с ним знаем, что это значит, но ни Ксантипп, ни я никогда не пытались изменить закон. Это самая последняя защита обычного человека.

Вместо ответа Перикл покачал головой. Аристид опустил руку, ожидая реакции юноши. Когда-то на него произвел впечатление Кимон. Аристид надеялся, что однажды так случится и с Периклом. Молодые афиняне понимали, что важно, а что нет, и это воодушевило старика.

– Такое голосование на семь лет отняло у меня отца, – сказал Перикл, которому не понравилось, что его схватили за руку, и румянец еще разливался по его лицу и шее. – Я был всего лишь ребенком. Думали ли они обо мне тогда, когда голосовали за то, чтобы отправить героя Марафона в изгнание? Нет, не думали. Простые люди собрали всю свою злобу и все свои неудачи и нацарапали на черепках имя моего отца. Так же они поступили с тобой. По правде говоря, я не могу поверить, что ты стал бы защищать этот закон. Фемистокл сделал для спасения народа больше, чем кто-либо другой! И они изгонят его из города? Из-за чего? Из-за того, что он использовал битые надгробия, чтобы поставить ворота? Из-за того, что искал серебро в их вещах, когда этих людей спасал его флот?

– Наш флот, – поправил Аристид.

Он увидел, что эпистат хмуро смотрит в их сторону, и отошел немного дальше. После объявления голосования всякие речи на холме запрещались. Если на кого-то запрет не действовал, эпистат мог призвать скифскую стражу.

Когда они отошли на десяток шагов, Перикл посмотрел на Аристида в замешательстве:

– Что?

– Флот построили на афинское серебро, Перикл. Афиняне сидели на веслах и сражались. Фемистокл, безусловно, сыграл свою роль, посвятив всего себя служению городу. Так же поступали твой отец и Кимон, они работали на благо Афин до изнеможения. Они отдали все, что у них было, как и гребцы и гоплиты на палубе. Но они не спасали людей. Люди спасли себя сами! Пойми это, и тогда, возможно, поймешь, почему столь многие негодуют на него. Фемистокл не позволил им гордиться тем, что они сделали. Сколько раз он говорил им, что они обязаны ему своей свободой? Клянусь, гордыня этого человека сокрушила бы камень. Что ж, вот и результат!

– Числа не определяют справедливости, – твердо сказал Перикл.

Аристид замер:

– Нет? А есть еще что-то? Предлагаешь отдать голоса богатым? Или тем, кто вел других на войну?

– Может быть! – сказал Перикл и покраснел, смущенный собственной горячностью.

Аристид говорил с абсолютным спокойствием, словно дразня своими доводами. Перикл едва сдерживался, чтобы не зарычать на него. А между тем афиняне выстраивались в очередь, несли маленькие глиняные черепки и бросали их в урну, решая судьбу человека.

– Если бы мы это сделали, – ответил Аристид, – сколько времени прошло бы, прежде чем наше общество перестроилось бы для войны? Стало таким, как Спарта! Если бы голосовать могли только стратеги, мы бы увидели бесконечную войну, убивающую нашу молодежь только для того, чтобы создавать таких правителей. Или это богатые должны вести нас? Твой отец, как я слышал, не был очень уж богатым до того, как женился на твоей матери. Разве золото дарует мудрость? Стал ли он после этого брака лучше, чем был до него? Возможно. Некоторые мужчины даже признаются в этом.

Он усмехнулся собственному остроумию, но Перикл по-прежнему смотрел на него с каменным выражением лица и как будто чего-то ждал. Это читалось в его глазах.

Аристид вздохнул и продолжил:

– До того как дяде твоей матери Клисфену было поручено переписать афинские законы, они покоились на установлениях великого Солона. Он посвятил свои таланты созданию законов для Афин. Его друг Анахарсис насмехался над ним, упрекая в том, что он потратил на эту задачу лучшие годы жизни. Анахарсис был скифом и говорил, что законы подобны паутине, что они заманивают в ловушку бедных и слабых, но их разрывают сильные. Так было везде, понимаешь? И все же Солон продолжал трудиться, а завершив, представил свой свод законов всем афинянам, богатым и бедным, владеющим землей и не имеющим ее. Затем он покинул город и десять лет путешествовал по миру. Солон слишком хорошо знал свой народ. Он знал, что, если останется, люди будут просить его пересмотреть то и это, говоря: «Да, но как быть, если мужчина женится во второй раз?» и так далее. Он ушел, чтобы они не могли изменить ни слова. – Аристид печально вздохнул. – Это не спасло дело его жизни. Всего за несколько лет люди отменили его законы, не признавая ничьей власти, кроме своей собственной. Кто может спорить с человеком, у которого есть сотня воинов, преданных только ему? Кто может помешать ему взять то, чего он хочет?.. Вернувшись в Афины уже глубоким стариком, Солон надел доспехи гоплита и встал перед домом тирана, призывая его уйти.

– И он ушел, этот тиран? – с невольным интересом спросил Перикл.

– Нет, – сказал Аристид. – Они никогда этого не делают. Солон умер в возрасте восьмидесяти лет или около того. Он был великим мыслителем и прожил необыкновенную жизнь.

– Но у него же ничего не получилось! – воскликнул Перикл. – Все, что ты описал, – это полоса неудач. Вся его жизнь – одна сплошная неудача.

– Ты так считаешь? – искренне удивился Аристид. – Не думаю. Тираны были всегда. Такие люди, как Солон, встречаются гораздо реже. Или как твой двоюродный дед Клисфен, который придумал остракизм как последний бросок кости для своего народа. Спроси у отца, Перикл, как он относится к этому. Насколько я его знаю, Ксантипп скажет тебе то же самое. Нет другой власти, кроме богов – и нас самих.

Он подумал о Фемистокле и улыбнулся, хотя и не объяснил почему.

– Если человек велит тебе преклонить перед ним колено, потому что он царь, плюнь ему в глаза, как мы сделали с Персией. Если скажет, что он ученый судья, спроси его: «Разве быть судьей означает быть благородным? Разве ты не можешь ошибаться? Нет… можешь». Если же человек говорит, чтобы ты посчитал его золото, а потом преклонил колено, просто посмейся над ним. Какая власть в монетах?

– Ты действительно думаешь, что власть принадлежит этой толпе? – спросил Перикл и, к его чести, окинул людей на Пниксе свежим взглядом, ища в них проблески благородства.

– Клянусь Афиной, нет! – усмехнулся Аристид. – За исключением тех случаев, когда власть дает им закон. Не пойми меня неправильно, парень! Здесь есть мелкие пороки и злоба, зависть и продажность. Есть слабость и страх. Если все они взывают к правосудию, покажи того, кто сложит руки на груди и останется безмолвным. Я куплю ему вина на последнюю монету, которая у меня останется. – Он покачал головой. – Это мой народ, но любить его трудно. Нет, я имел в виду не то, что они лучше или благороднее, а то, что никто другой не должен здесь управлять. Никто. У всех нас свои недостатки. Мы все, Перикл, маленькие люди. Клисфен знал это так же, как и Солон. Однако, когда мы встаем воздать хвалу или вынести осуждение, шансов оказаться правыми у нас столько же, сколько и у любого другого кодекса. Нет, мы не всегда правы – человек несовершенен, – но этот выбор, несомненно, лучший. Доверяй народу, Перикл.

На подготовку и проведение голосования, а затем окончательный подсчет поданных голосов ушло несколько часов. Когда Фемистокл снова поднялся на холм, чтобы узнать результат, его светлые волосы еще оставались мокрыми после купания, и он распустил их. Держался Фемистокл спокойно, но выдавал напряжение тем, что потирал одну руку о другую, не обращая внимания на покрасневшую кожу. Остраконы лежали кучками, проверенные, перепроверенные и помеченные мелом. К тому времени, когда насчитали первую тысячу, солнце уже село, но люди не расходились. Когда же прошел слух, что поданных голосов набралось четыре тысячи, снизу, от подножия холма, донеслись крики и шум, выражавшие то ли тревогу, то ли насмешки.

Семья Фемистокла пробилась сквозь многочисленную толпу, удерживать которую было поручено подготовленным скифам. Сама же эта группа состояла из четверых парней и пяти девушек – детей от двух браков. Вторая жена Фемистокла подошла и встала рядом с ним, стройная женщина необычайной красоты, с волосами, так туго стянутыми на затылке, что они блестели как шелк. Кое-кто в толпе заворчал, но нашлись и другие, готовые поддержать его. Затаив дыхание, они ждали результата.

Когда счет перевалил за шесть тысяч, процесс прекратили. Оставшиеся кучки черепков выглядели довольно жалкими, и голосов там набралось бы не более чем на несколько сот. Закон был ясен и точен.

Фемистокл обнял жену и детей – одного за другим. Некоторые горожане приветствовали эпистата, объявившего, что голосование проведено. Другие замерли в ужасе, отказываясь верить в случившееся. Фемистокл сник. Скифы хорошо знали порядок действий, но даже их командир опешил.

– Да благословят вас боги, – обратился к ним Фемистокл. – Спасибо. Я свободен.

Не сказав больше ни слова, даже когда скифы глухо заворчали, он повернулся и вместе с семьей направился вниз по склону.

Глава 35

Дом и сад находились на самом краю пустынного, необжитого побережья, в одном дне пути к югу от Аргоса на Пелопоннесе, вне сферы влияния или власти Афин. Тишину нарушали только шум моря и перекличка редких птиц. В оливковых деревьях мирно стрекотали цикады, наслаждаясь полуденным солнцем.

Ничего похожего на дорогу здесь не было. На краю владения Кимон спешился, бросил поводья на древний воротный столб и, вдохнув запах моря, огляделся. Теперь он понял, что могло привлечь сюда изгнанника.

Чуть поодаль начинался пологий спуск к галечному берегу и голубой воде в вечной тени скал. На берегу лежала рыбацкая лодка с небольшой мачтой и свернутым парусом на выбеленном солнцем сиденье. Чтобы лодку не унесло штормом в море, ее привязали к железному столбику. Там же сохли растянутые на земле и прибитые колышками сети. Где-то у дома кудахтали куры. Все складывалось в картину счастливого, ухоженного и даже, возможно, любимого уголка. Кимон одобрительно кивнул. Его появления никто не заметил.

– Эй, есть кто дома? – позвал Кимон, подходя и останавливаясь у стены участка.

Стена была невысокая, и он мог бы легко перешагнуть через нее, но с одной ее стороны лежал мир, а с другой – собственность Фемистокла. Вдоль одной стороны дома тянулись виноградные побеги с темно-зелеными листьями. Пока Кимон любовался виноградником, человек, который поливал и подрезал лозы, вышел на тропинку. Фемистокл вытер лоб тыльной стороной ладони и поставил на землю корзину, уже наполненную спелыми гроздьями. Увидев у ворот Кимона, он вовсе не обрадовался. Неподвижный, с серпом в руке, Фемистокл напоминал статую.

Кимон терпеливо ждал, не предпринимая ничего, что могло быть воспринято как вызов. Он знал, что домочадцам нужно время, чтобы осознать присутствие незнакомца. День был жаркий, и он предположил, что кто-то из семьи спит или сидит в прохладной тени. Но теперь сонное место как будто оживало. В дверном проеме и в окне наверху замелькали локоны молодой женщины. Сам Фемистокл оставался на тропинке, между своими детьми и человеком, которого когда-то называл другом.

Не переступая стены, Кимон поднял руки, демонстрируя миролюбивые намерения, хотя на бедре у него висел меч, а из-за пояса выглядывал спартанский копис. Он проделал долгий путь, а одинокий человек всегда уязвим для воров и работорговцев.

Фемистокл раздумывал, казалось, целую вечность, прежде чем жестом подозвал гостя ближе. Кимон ступил на территорию поместья и нетвердой походкой направился по дорожке к дому, но остановился, когда изгнанник поднял руку.

– Ты мой гость! – крикнул ему Фемистокл. – Если пришел убить меня, так и скажи.

Пока он говорил, двое молодых людей, похожих на отца, вышли из дома и встали позади него. Вместе они образовали грозное препятствие. Парни были вооружены и смотрели на чужака с нескрываемой враждебностью. Они не знали его. А вот Фемистокл заметно расслабился.

– Даю тебе слово и клянусь честью отца, – сказал Кимон, – я не опасен ни для тебя, ни для твоих близких. – Он снова поднял руки в благодушном жесте. – Я принес новости от твоих друзей в Афинах.

При упоминании о городе Фемистокл едва заметно прищурился. Вдалеке от сердца мира он прожил всего лишь год. Возможно, здесь, в тиши и заботах о винограднике, время тянулось медленнее. Кимон видел, что Фемистокл принял решение, и невольно напрягся, когда тот негромко сказал что-то сыновьям. Они повернулись и вошли в дом.

Фемистокл улыбнулся, приглашая гостя войти:

– Прости за осторожность. Увидев тебя… Не ожидал, что кто-нибудь из Афин пустится в такую дальнюю дорогу.

Кимону пришлось пригнуться, чтобы пройти под притолокой. Внутри было заметно прохладнее – истинная благодать после беспощадной жары снаружи. Ни жены, ни дочерей видно не было, и Кимон догадался, что они спрятались наверху. Ему даже показалось, что он слышит чей-то шепот. С ним остались только Фемистокл и один юноша.

– Кимон, это Диокл, мой сын. Если передашь ему свое оружие, мне будет легче наслаждаться твоим обществом. Выбирать тебе. Не выпьешь ли вина? Угощайся, здесь сыр и инжир. Почти готова тушеная рыба.

Его сын протянул руку открытой ладонью вверх, и Кимон притворно улыбнулся. Когда-то Фемистоклу приходилось доверять ему. Он предпочел бы не оставаться безоружным в доме с троими мужчинами. С другой стороны, он все же был гостем. Кимон развязал пояс, положил на обращенную к нему ладонь меч и добавил сверху копис.

– Ты теперь спартанец, раз носишь эту штуку? – спросил, усмехнувшись, Фемистокл.

– Они предложили мне быть их человеком в Афинах, – ответил Кимон. – И прислали вот это. После того, как ты ушел.

Фемистокл нахмурился:

– Что по этому поводу сказал Ксантипп? Или Аристид?

– Ничего, поскольку я их не спрашивал, – со сдержанным достоинством ответил Кимон. – Спарта – наш союзник, не забывай. Как и Аргос, который дал тебе убежище. Я встретил кое-кого из их людей, когда ездил туда с Ксантиппом… – Он замолчал. – Я пришел не для того, чтобы обсуждать это.

– Тогда сядь и расскажи.

Гостя усадили на лавку за тяжелым деревянным столом, подняться из-за которого было совсем не просто. Фемистокл налил воды из кувшина, предложив Кимону умыться и вытереть лицо и руки чистой тряпицей.

Потом он поставил на стол чашки и налил разбавленного водой вина, а Диокл принес блюдо с козьим сыром, оливками и хрустящим хлебом. Кимон склонил голову, и они с Фемистоклом помолились богине Деметре, поблагодарив ее за щедрость.

Кимон провел в дороге несколько дней и довольствовался лишь сушеным мясом и фруктами. Теперь, пробуя все подряд хозяйские угощения, он особенно налегал на хлеб, утоляя голод. Фемистокл настаивал, чтобы он съел еще, и в конце концов они разделили трапезу. Завершив обед, Фемистокл выпрямился и положил руки на стол. Кимон благодарно кивнул. Правила вежливости были соблюдены.

– У Аристида еще есть друзья среди эвпатридов, во всех благородных семьях, – начал гость. – Я приехал по его просьбе. Он сам подтвердил это… Они собираются послать людей арестовать тебя.

– В чем еще они могут обвинить меня сейчас? Неужели им мало того, что я в изгнании?

Кимон поморщился. Фемистокл жил с семьей в тишине и покое, и он знал, что вторгся в их мир, как нарушает гладь пруда брошенный в воду камень. Ему очень не хотелось сообщать эту новость, но выбора не было.

– Некоторые землевладельцы до сих пор винят тебя в своих потерях. Есть такой Тимодем, который даже имя твое слышать не может – сразу багровеет.

– Что, опять те обыски на причалах?! – рявкнул Фемистокл.

– Отчасти, – махнул рукой Кимон. – Утверждает, что ты забрал у него личные вещи и оставил их себе.

Кимон огляделся, словно ожидая увидеть золотые украшения, и вздохнул:

– Думаю, дело связано с тем серебром из рудников в Лаврионе, которым ты расплатился с рабами, освобожденными Ксантиппом. Говорят, это незаконно, потому что в тот момент они все еще были рабами.

Кимон почувствовал, что краснеет от смущения. Все это больше напоминало преследование, а не правосудие. Он даже не мог поднять взгляд на Фемистокла.

– Очевидно, они просто хотят меня сломать, – сказал изгнанник.

– Аристид говорил что-то в этом роде. Он посчитал, что может мне доверять, и послал предупредить тебя, прежде чем они придут. Это будут скифы – по меньшей мере десяток. Тебя задержат от имени собрания.

– Если я пойду добровольно, они скажут, что я нарушил условия изгнания, – устало произнес Фемистокл, – а это карается смертью. Если же окажу сопротивление, меня просто убьют…

Осушив кубок, Кимон заметил, что частички пыли въелись в его кожу, будто клеймо раба. Он скакал как сумасшедший, рискуя своей шеей на бездорожье, чтобы выиграть для Фемистокла время и сообщить новости, заставившие его устыдиться того, что он афинянин.

– Надежда еще есть, – сказал Кимон. – У тебя в Афинах союзники. Аристид, конечно, выступит за тебя, и Ксантипп тоже, хотя он болен уже несколько месяцев.

– Нет… – тихо произнес Фемистокл. – Нет, теперь я и сам вижу. Они слишком многим мне обязаны и поэтому всегда будут меня ненавидеть. Я даже не могу остаться и спокойно жить здесь. Им всегда будет мало.

Он пребывал в задумчивости, а когда встряхнулся, глаза его прояснились, голос окреп. Протянув руку, он схватил гостя за запястье.

– Прими мою благодарность, Кимон. Я знаю, твой отец Мильтиад гордился бы тобой.

– Ты выступал на его похоронах, – сказал Кимон, – когда мир отвернулся от него. Я остаюсь твоим вечным должником.

– И теперь весь мир отвернулся от меня, – горестно добавил Фемистокл.

Поднявшись из-за стола, он принял оружие гостя из рук сына и передал Кимону.

– Как дела в Афинах? – внезапно и как будто с неохотой спросил Фемистокл.

– Город растет и полон жизни. Эсхил написал новую пьесу о Марафоне. Ты, конечно, в ней тоже присутствуешь.

Фемистокл застонал:

– С удовольствием бы на это посмотрел. Можно ли попросить переписчика прислать ее мне?

Кимон кивнул:

– Я довольно хорошо его знаю. Думаю, он сделает мне такое одолжение. – Он поднял ладони, останавливая протесты Фемистокла. – Пожалуйста, для меня это честь.

Фемистокл с благодарностью взял его за руку:

– Ты не представляешь, как мне приятно это слышать! Я не получаю здесь ничего – ни пьес, ни стихов. Аполлон счел бы это место пустыней. Человеку нужно больше, чем только рыба и хлеб…

Он замолчал, уставившись в невидимую даль, снова обдумывая доставленные Кимоном нерадостные вести. Гость пристегнул к поясу оружие и застыл в нерешительности.

– Что ты теперь будешь делать? – спросил Кимон, не услышавший чего-то важного.

– То, что должен, – твердо ответил Фемистокл. – Как всегда. Я сделаю то, что должен, чтобы выжить.

Кимон вернулся к лошади, которую оставил у ворот. Кое-где на земле темнели уже подсыхающие на солнце лужицы. Пока он был в доме, животное напоили и почистили. Кимон огляделся, но не увидел никого, кто мог это сделать. Он был благодарен. А еще ему стало намного легче, потому что он выполнил поручение, передав возложенное на него бремя другому.

Кимон уехал, и Фемистокл вернулся в тенистую прохладу дома. Дочери и сыновья спустились вниз, наполнив главную комнату жизнью и звуками. Его жена Никомаха уже была там, и ее глаза блестели от слез. Конечно, она все слышала.

– Нам придется уехать отсюда, – сказала она. – После всего, что мы здесь сделали.

– Боюсь, что так, – тихо ответил он. – Мне очень жаль. Мы прожили здесь счастливое время. Но если я уйду один, те, кого они пошлют за мной, могут выместить злобу на вас.

– Куда мы отправимся теперь? – спросил младший сын.

Фемистокл взъерошил парню волосы. Он уже принял решение, хотя и не придумал, как лучше сказать об этом.

– Вы сопроводите мать в безопасное место. Думаю… в Аргосе.

Жена кивнула, и Фемистокл с облегчением вздохнул. Аргос находился всего в одном дне пути отсюда, и там их знали не очень хорошо.

Он посмотрел на сыновей и дочерей. За прошедший год они провели вместе больше времени, чем за десять предыдущих лет. И хотя в маленьком доме бывало тесно, он очень привязался ко всем.

– А как же ты? – спросила жена, которая хорошо его знала.

Он улыбнулся и прижал ладонь к ее лицу. Никомахе нужны были его объятия, он чувствовал это.

– Есть одно место, где мне могут быть рады, – место, недоступное для всех моих врагов. Я отправлюсь туда и посмотрю, стоит ли чего-нибудь мое имя. Если меня это устроит, я позову вас всех, и вы присоединитесь ко мне! Если нет, выжду год и найду вас в Аргосе.

– Какое место недоступно для твоих врагов? – спросила его дочь.

Вместо него ответила мать, и ее глаза потемнели от печали.

– Персия, – сказала Никомаха.

Фемистокл кивнул.

– А ну-ка, все! – хлопнул он в ладоши; звук получился такой громкий и звонкий, что дочери вздрогнули. – Соберите все, с чем не можете расстаться. Возьмите двух мулов… Веселей! Не стойте там и хватит разговаривать! Ступайте!

Через несколько мгновений он остался наедине с женой, матерью примерно половины его детей. Никомаха бросилась в его объятия, поцеловала в щеку и прижалась лицом к его груди.

– Мне так жаль, – вздохнула она. – Люди должны воздвигать статуи тебе, а не…

– Я слышал, Ксантиппу статую поставили! – сказал он, усмехнувшись. – Мне следовало догадаться, что просто так они меня не отпустят. В мгновения гениальности я совершил слишком много ошибок.

Он усмехнулся про себя, но глаза остались серьезными. Дети уже проходили, мимо, нагрузившись любимыми вещами. Он моргнул и вытер ладонью глаза.

– Идите сюда, мои малыши, мои щенки! Я не смогу уйти, пока не буду уверен, что вы все в безопасности. Хочу увидеть вас на дороге в Аргос, вооруженных, как гоплиты!

Он повернулся к жене, поцеловал ее в лоб и добавил, понизив голос:

– Прежде чем отправлюсь просить персидского царя о милости и прощении.

– Но если Ксеркс убьет тебя? – спросила она.

Фемистокл развел руками:

– Тогда ты снова выйдешь замуж.

Она хлопнула его по груди – не потому, что рассердилась, а потому, что любила и переживала за него.

Фемистокл нашел место на торговом корабле, направлявшемся из Аргосского залива на юг. Это было неуклюжее, валкое судно с одним-единственным большим парусом, столь же не похожее на знакомые ему военные корабли, как молот не похож на кинжал. Но оно могло вмещать большой груз и выдерживать шторм лучше, чем любая триера. Фемистокл спал под палубой вместе с командой и тысячей глиняных амфор с маслом и вином. В глубоком трюме копошились крысы, воздух был пропитан сыростью, но, по крайней мере, здесь была защита от морских брызг и ветра. Если кто-то из команды или капитан и узнал его, они ничего не сказали. С собой он взял лишь только меч, мешочек с серебром и вторую пару сандалий.

Фемистокл никогда раньше не выходил в море с Пелопоннеса. Он опасался, что их остановит и обыщет какой-нибудь афинский военный корабль. Если бы кто-то приказал капитану спустить парус, он подчинился бы беспрекословно. Ничто не могло обогнать триеру в спокойном море. Фемистокл был осторожен и умышленно выбрал судно, идущее на восток. Он хотел держаться как можно дальше от афинских вод. Но когда ветер посвежел и сменился на южный, капитан свернул с первоначального курса. Теперь он крался вдоль греческого побережья, постоянно держа землю в поле зрения, как будто глубина внушала ему страх. Каждый день он проводил немало времени в маленьком святилище на палубе, где молился Посейдону. Фемистокл на этот счет никак не высказывался. Аргос держался в стороне во время войны и никого не поддерживал. Очевидное богатство и спокойная жизнь города были неприятны Фемистоклу. Аргос спасся благодаря усилиям Афин и Спарты, но сам ничем не пожертвовал.

Когда корабль развернулся, Фемистокл посмотрел на кормчего. Двое из команды поправляли тяжелый сосновый рей, который удерживал парус. К нарастающему ужасу Фемистокла, капитан явно направлялся в Пирей, к югу от Афин. Его как будто схватила ледяная рука. Вот как боги вмешиваются в людские жизни. Он не знал, как протестовать, чтобы не вызвать подозрений у капитана, который мог запросто высадить его на берег.

Фемистокл сам восстановил этот порт! Тысячи рабов и свободных людей, трудившихся под его руководством, углубили бухту и построили новые причалы, готовые принять военный флот. После Саламина Пирей стал жизненно важным центром торговли для тысячи небольших городов и поселков на островах по всему Эгейскому морю. Даже когда корабль приблизился и грозовые тучи заволокли небо у него за спиной, Фемистокл поймал себя на том, что с гордостью наблюдает за оживленными толпами на набережных, которые он помогал создавать. Сейчас там переоборудовали три большие триеры, и деревянные поверхности блестели от свежего масла. К сожалению, это было также единственное место в мире, где Фемистокла узнали бы мгновенно и назвали настоящим именем – которое он не сказал капитану торгового судна.

Держась за живот, он со стоном пересек палубу и спустился в трюм. Моряки боялись чумы так же сильно, как и все остальные, и вскоре капитан, получив сообщение о внезапной болезни пассажира, спустился посмотреть на беднягу своими глазами. Фемистокл знал, что идет по тонкой грани. Если обнаружатся признаки лихорадки, капитан выгонит его на тот самый причал, где ему никак нельзя появляться. Он протянул сухую, но горячую руку. Капитан пожал ее настороженно, но не отшатнулся в ужасе.

– Мне сказали, ты заболел.

– Старая рана, – ответил Фемистокл. – Я дрался при Марафоне, в фаланге. Получил копьем в живот… – Он тряхнул головой, как будто воспоминание до сих пор причиняло боль. – Временами беспокоит так, что не могу есть. Это пройдет. За меня не волнуйся – выживу. И до ионического побережья, раз уж заплатил, обязательно доберусь.

Капитан даже слегка смутился в ответ на колкость.

– Мне придется попросить у тебя больше, если мы задержимся в порту. Пройдет шторм мимо или нет, кормить тебя все равно надо, и выносить ведро тоже. Серебряная монета в день – таким был уговор.

Фемистоклу хотелось задушить этого вымогателя. Единственный корабль из Аргосского залива, маршрут которого не предусматривал заход в Афины, в этот самый момент пришвартовался в порту Пирея – и этот наглец требовал у него еще денег. Конечно, ни один афинянин не опустился бы до такого бесстыдства. Однако его позиция была даже слабее, чем представлял себе капитан. Они могли бы потребовать все до последнего обола и обе запасные сандалии – и ему все равно пришлось бы заплатить.

Он постонал еще немного для приличия, потом сунул палец за щеку и достал серебряную драхму. Для работника плата за полдня. На монете красовалась сова Афины. Ну конечно, в этот самый момент богиня потешалась над ним.

– Вот, куриос, – сказал Фемистокл и, поморщившись, протянул монету. – Надеюсь, этого хватит?

Он закрыл глаза и тяжело осел.

Капитан наклонился, приложил ладонь к его лбу и ответил:

– На сегодня достаточно. Мы пополним запасы воды и возьмем свежих продуктов. Возможно, это облегчит твою боль. Мне нужно забрать груз в Ионии, мы выйдем в море, как только пройдет шторм. Не беспокойся – я доставлю тебя туда.

Похлопав страдальца по плечу, капитан поднялся на палубу, оставив постанывающего Фемистокла в полумраке под палубой.

Глава 36

Город Смирна, в бухту которого они вошли, лежал на ионическом побережье. Основали его эллины – некое семя, принесенное ветром через Эгейское море. Однако этот факт не спас Смирну от разграбления, учиненного Ксантиппом. Фемистокл сам выслушивал показания его подчиненных, хотя реальность, как бывает всегда, отличалась от картин, нарисованных воображением пусть даже очевидцев. Смирна лежала к северу от острова Самос и поля битвы при Микале. Ксантипп еще не оправился от горя, когда привел флот в эту часть побережья. Ни время, ни война так и не притупили боль потери. Следы тех событий сохранились в разрушенных храмах и сожженных, до сих пор не восстановленных домах.

Заявлять о дружбе с Ксантиппом в этом месте Фемистокл наверняка бы не решился. Человек на какое-то время сошел с ума, но все же вернулся в Афины героем. Мало того, на Акрополе ему воздвигли статую! Он нахмурился и понуро опустил плечи. Не стоит осуждать другого за глупость толпы.

Чем ближе к берегу, тем сильнее Фемистокла одолевало беспокойство. Торговым судам не разрешалось бросать якорь в бухте для выгрузки груза. Им пришлось пробираться под парусом, имея на палубе только кормчего и капитана, которые и вели корабль. Часть команды забралась на мачту и повисла на рее, едва касаясь ногами тонкого каната. Казалось, они больше развлекаются, чем высматривают возможные опасности на курсе.

Фемистокл видел, как другого торговца буксировала шестивесельная портовая лодка, но его капитан от такого же предложения отмахнулся. Едва уловив дуновение ветерка, он привел корабль к причалу. С палубы бросили портовым рабочим тяжелые канаты, которые заскрипели, наматываясь на причальные столбы. Корабль выровнялся, все пришло в движение, но быстро стихло. Впереди у экипажа был тяжелый день – выгрузка амфор из трюма и переправка на берег. Наблюдать за их работой Фемистокл не собирался. Ему уже было не по себе. В толпе на берегу стояли персы и даже чиновники. Двое подошли к кораблю, чтобы оценить доставленный груз и получить взятку, которая здесь называлась местным налогом.

Когда-то Фемистокл и сам сражался в боевом строю с такими же персами с намасленными бородами и в стеганых одеждах. В толпе их было немного, но те, кого он увидел, были при оружии. Рука Персии простиралась до Смирны на западном побережье. Фемистокл стиснул зубы, расправил плечи и встал в очередь ожидающих высадки. С борта на берег перебросили дощатый мостик, тихонько поскрипывающий при малейших движениях корабля, жизнь на котором продолжалась, хотя его и пришвартовали.

– Спасибо, куриос, – сказал Фемистокл капитану.

Занятый обсуждением портового сбора, тот рассеянно кивнул. Фемистокл сошел по мостику, ступил на землю и сделал несколько неуверенных шагов. Он посмотрел на беседующих с капитаном персов. Нет, ему для осуществления задуманного нужен был кто-то поважнее. Денег оставалось немного, и их едва хватило бы на взятки и еду. Солнце обжигало шею, в горле пересохло, и отчаяние все ощутимее перевешивало надежду.

Он обратился к капитану, вмешавшись в переговоры так, что все трое повернулись к нему с хмурым видом.

– Извините, но у меня есть новости, которые должен услышать начальник порта, – объявил он.

– Скажи мне, и я передам, – предложил перс.

– Дело личное. Мне нужно поговорить с самым старшим начальником в этом городе.

– Тогда как это может быть личным? – спросил один из них, довольный собственной сообразительностью.

– А вот так, что, если он мне не поможет, для него это может закончиться очень плохо.

Улыбка исчезла, и персы смерили его оценивающим взглядом. Привыкший иметь дело с мелкими чиновниками, Фемистокл молча ждал. Наконец один из них принял решение, радуясь возможности переложить проблему на кого-то другого.

– Потратишь его время впустую – пожалеешь. Зовут Джаван, и в это время… – он взглянул на солнце, – ты найдешь его на складах в дальнем конце порта. Будь вежлив, грек. Он отнимет у тебя руку, если ты ему не понравишься.

– Насчет этого не беспокойся, – улыбнулся Фемистокл. – Другие тоже пытались.

Персы опешили от такого ответа.

– Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше, – сказал капитан, жестом показывая Фемистоклу, что ему пора уходить.

– Гораздо лучше, спасибо, – кивнул Фемистокл и двинулся в указанном направлении, а они проводили его долгими взглядами.

Фемистокл представлял себе склад тихим местом, наполненным мешками с зерном, но вместо этого стал свидетелем хаоса, который больше напоминал афинскую агору. Сваленные здесь груды товаров разделялись либо невысокими деревянными загородками, либо просто прочерченными на полу линиями. Казалось, тысячи голосов слились в монотонный гул, усиливавшийся по мере того, как Фемистокл шел вдоль причалов, а затем мимо построек, состоявших зачастую только из угловых столбов, балок и крыш. Персидский звучал здесь вместе с греческим, но основным языком был язык сделки: торговцы выкрикивали цены и предложения во весь голос, перебивая остальной шум. За пятьдесят шагов Фемистокл дважды спросил дорогу и даже успел отказаться от наброшенного на плечи халата. Одну руку он держал на мече, в другой сжимал сандалии и мешочек с монетами.

Человек, к которому его направили, стоял окруженный персидскими казначеями. Они что-то записывали, выдавали какие-то разрешения и брали деньги в обмен на бирки. Здоровяки с мечами и копьями наготове охраняли текшее рекой богатство. Фемистокл, не видевший столько серебра в одном месте с довоенных времен, с интересом огляделся. Предприимчивый человек, несомненно, мог бы что-нибудь купить и продать в таком месте, если только персы не забирали себе бо́льшую долю. В этом он увидел еще одно подтверждение того, что порт и город больше не были греческими, несмотря на то что вокруг звучал язык его народа. Мысль эта навеяла печаль – ведь они так много сделали, чтобы остаться свободными.

Фемистокл уже подходил к начальнику порта, когда его остановила чья-то рука.

– Что тебе нужно? – рявкнул незнакомец.

Голос пришлось повысить до крика, чтобы его услышали.

– У меня личное дело к начальнику порта. Это Джаван? Он захочет меня выслушать.

Незнакомец окинул его долгим взглядом и сказал:

– Подожди здесь.

Фемистокл наблюдал, как остановивший его человек подошел к Джавану и шепнул что-то на ухо. Похоже, доступ к персидским начальникам зависел от окружавшего их кольца приближенных.

«Сколько еще таких преград придется пройти в качестве просителя?» – подумал Фемистокл.

Мысль была неприятна, но он пришел сюда по собственной воле и не мог ни пожаловаться, ни вернуться.

Начальник порта вытянул шею посмотреть на него и махнул рукой, подзывая. Фемистокл перевел дух и подошел. Охранники ощетинились и разве что не зарычали, когда он приблизился к их хозяину. Ему ясно дали понять, что любой опрометчивый поступок повлечет за собой серьезные последствия.

– Спасибо, что принял меня, – сказал Фемистокл. – Ты говоришь по-гречески?

– Говорю, – ответил Джаван с сильным акцентом. – Какое у тебя дело?

– О, я не торговец… – начал Фемистокл и почувствовал, как чья-то рука схватила его за плечо и начала оттаскивать в сторону.

Он заговорил быстрее, хотя начальник порта уже вернулся к своим обычным заботам:

– Я архонт Афин! Я Фемистокл, который командовал кораблями при Саламине.

Рука упала с его плеча, и Джаван медленно повернулся, открыв от изумления рот. Сердце у Фемистокла замерло – он был во власти этого человека. Суждено ли ему пережить их встречу? Самым странным сейчас было то, что он нравился себе. Рядом не было ни друзей, ни жены, ни сыновей, ни дочерей, которых нужно было бы защищать и оберегать. Но в этот момент он чувствовал себя тем парнем, каким был когда-то. Веселым, бесшабашным, сообразительным и верящим в себя. Это было пьянящее чувство, как будто он выпил неразбавленного вина на пустой желудок. В любом случае он не мог взять свои слова обратно. Он подошел прямо к краю обрыва и шагнул с него.

Кимон сидел на каменном причале, свесив ноги. Усталой рукой он вытер с лица масляное пятно и негромко выругался. Корабль, который нависал над ним, пока не имел названия, но он перестроил его – нет, перестроил ее. Вне всяких сомнений, этот корабль был женщиной. Хороший корабль способен поднять мужчине настроение, поймать ветер, но, если заставить его идти слишком далеко, он обратится против тебя и развеет твое счастье.

Он закрыл глаза, ощущая приятную ломоту в ногах и плечах. Над Пиреем опускалось солнце. Кимон промазал густым оливковым маслом каждую балку, все стыки и щели, чтобы защитить от моря и брызг. Блеск тускнел, по мере того как масло впитывалось, но защищенное дерево могло прослужить поколение при условии, что его будут повторно смазывать каждый год. Плотники предложили использовать египетский лак с необычными добавками вроде сосновой смолы для придания покрытию прочности, а масло лучше всего действовало при глубокой пропитке. В конце концов, афиняне выбрали своей покровительницей богиню, даровавшую им оливу, а не Посейдона, предлагавшего соленое море.

Кимон поднял взгляд, когда рядом с ним плюхнулся Перикл. Сыну Ксантиппа было всего восемнадцать, но он работал так же усердно, как и все остальные. Один корабль восстановили до самого киля, на что ушли месяцы тяжелого труда. Результат получился именно таким, на какой надеялся Кимон. Три его капитана уже знали, как ходить под парусом и на веслах. Они были ветеранами Саламина и теперь еще изучили корабли изнутри – до последнего стыка и гвоздя. Выходя из Афин, Кимон твердо знал, что может провести в море год или два и не бояться. Капитаны будут составлять новые карты, нанося на них неизвестное ранее, или перерисовывать и уточнять те, которые так обветшали, что рассыпа́лись, когда их брали в руки.

– Нам нужно обточить еще с десяток весел, – заявил Перикл, указывая на усталых мужчин, работавших на станках с педальным приводом.

Вращавшееся бревно обрабатывали железными резцами. На воде колыхались густые масляные пятна и древесная стружка.

– И потом останется только взять на борт инструменты, свежие продукты и… воду. Думаю, это все.

Он посмотрел на Кимона с юношеским восхищением и уважением. На том, чтобы освоить навыки кораблестроителей, настоял Кимон. Сначала в порту это сочли шуткой, прихотью молодого богача и его друзей. Такое отношение изменилось, когда около сорока человек стали появляться на берегу каждое утро. Разные задания они выполняли со спокойной сосредоточенностью. Одним из новичков был Перикл. Он понимал, что это своего рода испытание, что Кимон наблюдает за людьми, чтобы понять, насколько хорошо они работают вместе и как быстро учатся. Есть и другие, худшие способы подбора экипажа. В итоге отказали только двоим, получившим тяжелые травмы. Кимон заплатил врачевателям за их лечение и рабам – за уход. И все равно, потеряв места, они плакали.

– Это все? – спросил Кимон и открыл глаза; там, куда не могло проникнуть солнце, появились белые линии. – Нам еще нужно назвать три корабля и выбрать экипажи.

– У тебя наверняка есть какие-то мысли на этот счет, – сказал Перикл.

Он почти не сомневался, что ему разрешат пойти с остальными. Будучи одним из самых молодых, он тем не менее имел право голоса в собрании. Кимон заставил его испросить разрешение у отца, но это была формальность.

Ксантипп уже давно махнул на все рукой. Казалось, его ничто больше не волнует. Целыми днями он просто сидел и пил неразбавленное вино, читал или смотрел в никуда. Когда его беспокоили, следовала взрывная реакция.

На борту корабля Перикл прожил несколько месяцев, предоставив матери и сестре заботиться об отце. Его миром стали верфь и экипаж, в котором он нашел место. Когда случалось думать об отце, он представлял того человека, каким он был до изгнания и войны, а не того, каким стал.

Размышления прервал вопрос Кимона:

– У тебя есть любимый корабль? Если бы ты мог выбрать любой из трех?

Перикл сощурился от заходящего солнца. Кто-нибудь, не облазивший каждый из этих кораблей сверху донизу, мог бы ответить, что они все одинаковы или настолько близки, что это не имеет никакого значения. Но у него ответ уже был, задумываться не пришлось. Над его головой возвышался нос военного корабля с огромным тараном. В морском сражении именно таран был главным оружием против врага. Внизу, почти на уровне воды, были нарисованы два глаза, которые на таранной скорости поднимались над белой пеной. Носы двух других триер были гладкими и отполированными, вертикальная балка достаточно прочной, чтобы рулевой мог при необходимости ухватиться за нее. На этом же, если присмотреться, в узоре линий и черточек проступало изображение женщины, обвитой виноградными лозами. Перикл сам видел, как плотник завершал работу, постукивая молотком и зубилом уже после окончания долгой смены. Он был не местный, а городской и все, над чем трудился, украшал крошечными завитками и узорами. Женщина, обратившая взор в сторону темного моря, была, возможно, сиреной, вечно увлекающей за собой мужчин. Именно она и определила выбор Перикла.

– Эта, – сказал он. – Она моя любимица.

– Так и есть, – улыбнулся Кимон, увидев в его глазах искреннее удовольствие. – Я тоже так думаю.

– По-твоему, мы настолько сильны, что можем атаковать персов?

Кимон задумчиво кивнул и сказал:

– Ты знаешь, что они вернулись на побережье Ионии? Персидские купцы уже торгуют там, их чиновники берут налоги. Они вернулись… как мухи. – Он на мгновение нахмурился; густые брови придавали ему грозный вид. – Но море принадлежит нам. Острова принадлежат нам. Это то, чему я научился на Саламине. Афины владеют морем. А вот на островах вдоль всего ионического побережья до сих пор полным-полно персов. Оттуда они наблюдают за морем. Используя острова как ступеньки, контролируют прибрежные воды. Что ж, я свободный афинянин и говорю «нет». Наши три корабля – наши три команды – выкурят их оттуда. Море – для Афин.

Кимон снова посмотрел на Перикла, и в его глазах мелькнула настороженность. Но только мелькнула – то, что он увидел, стерло возникшие было сомнения.

– Есть кое-что еще. Я никому об этом пока не говорил…

Перикл склонил голову, желая показать, что достоин доверия.

– Мой отец… – вздохнул Кимон, – он верил, что останки Тесея все еще там. И я надеюсь найти их.

Перикл выпрямился, открыв в изумлении рот:

– Ты знаешь где?

– Нет, – ответил Кимон, – но я знаю, с чего начать. Говорят, он был убит на острове Скирос. Легенда гласит, что его тело увезли, но мой отец слышал, что там в горах есть старая могила. Он всегда хотел найти ее, но… у него не было времени. И вот, Перикл, у нас есть три корабля и есть гоплиты с копьями и щитами. Если на Скиросе персы, я верну остров Афинам и обыщу каждый утес, каждую пещеру и каждое поле.

Он замолчал, устремив взгляд в море, а когда заговорил снова, то как будто начал со вздоха.

– Тесей всегда был моим героем. У него был дворец на Акрополе, и он правил в Афинах как великий царь, но потом отдал власть народу. Все, что было позже, – Солон, Клисфен, собрание – все началось с того первого шага. Человек у власти, который увидел все, как оно есть на самом деле, и отошел в сторону.

Перикл улыбнулся. Он знал, что Кимон хочет быть героем, как Ахилл, Тесей или Геракл. Он ничего не имел против. Любой, кто найдет останки Тесея, станет частью его истории.

Потерев руки – пальцы были липкими от масла, пота и грязи, – Перикл сказал:

– Он оставил свой след.

– Да, оставил, – посмотрев на него, понимающе кивнул Кимон. – И мы оставим.

Глава 37

Глядя на проплывающий мимо пейзаж, Фемистокл вспомнил, что в юности жил на ионическом побережье. Тогда он не знал, как далеко простирается за ним земля, и как-то раз попал впросак, спросив у своих хозяев, после четырнадцатидневного путешествия вглубь страны, не является ли город Анкира тем самым Персеполем, где пребывает великий царь. Ему уже пришлось прождать целую вечность, пока собирался караван. Предприятие было серьезное и готовилось тщательно. Две дюжины повозок, запряженных мулами и волами, сопровождали восемьдесят нанятых охранников, назначение которых состояло в том, чтобы не подпускать дикие племена, имеющие обыкновение грабить и убивать пересекающих пустыню купцов. Продукты и воду везли с собой, словно выходящий в море флот, не рассчитывая пополнить запасы в пути. Фемистокла называли «почетным гостем» и «архонтом», произнося эти слова с персидским акцентом, но на его вопросы не отвечали. Джаван передал его на попечение шурина в Сардисе, за что, насколько мог понять Фемистокл, удостоился поцелуев в обе щеки и огромного уважения. Похоже, афинянин стал ценной фигурой в какой-то игре, где его рассматривали либо как средство возмещения долга, либо как шанс получить крупный выигрыш или повысить статус. Вероятно, его не считали пленником, но и о том, чтобы передумать и повернуть назад, не могло быть и речи.

Караван шел по краю огромной пустыни, дни бежали, а борода и волосы отрастали. На сороковой день, когда Фемистокл не мог больше оставаться дикарем, он попросил брадобрея смазать маслом и завить ему бороду, а волосы заплести в косу на персидский манер. Теперь коса давила на шею, но чесалась меньше.

Он потерял несколько дней из-за лихорадки и три – из-за слабости кишечника, когда приходилось останавливаться на обочине дороги. Бо́льшая часть этого времени пролетела в благословенном тумане, он сильно похудел и ослаб. Погонщик, беспокоясь о драгоценном подопечном, предлагал фрукты из своих рук, таких грязных, каких Фемистокл никогда не видел.

К шестидесятому дню пути Фемистокл понял, что уже не сможет самостоятельно найти дорогу назад, даже если его освободят. Здесь можно было всю жизнь блуждать по лесам и горам. Они прошли через какой-то пустынный, почти безлюдный край, в котором встретили лишь нескольких пастухов, одиноко живущих вдалеке от собратьев. При пересечении вброд неглубокой реки стражники прогнали молодого льва; зверь наблюдал за ними, но испугался шума – ударов мечами о щиты и криков – и убежал. Некоторые хотели выследить хищника ради шкуры, но хозяин каравана указал на Фемистокла, и на этом все закончилось. Несколько дней после этого стражники смотрели на грека угрюмо, но он ничем не мог им помочь.

Каждый день Фемистокл проводил в состоянии, близком к оцепенению, а поскольку развлечься было нечем, предавался воспоминаниям, оглядываясь на прошлое. Ел он вместе с остальными, из мисок, которые вытирал и возвращал обратно. Со временем он стал чувствовать, что разум притупляется, как лежащий без дела нож, что забываются какие-то слова и лица детей. Десять тысяч раз он говорил себе, что пути назад нет. Если он рассудил неправильно, выбор все равно сделан. Он обнаружил, что подолгу бормочет себе под нос, ведет беседы или разговаривает с женой так, будто она стоит рядом. Возница не говорил по-гречески и не был хорошим учителем своего родного языка. Всякий раз, когда Фемистокл указывал на что-то и спрашивал название, перс просто смотрел на него непонимающе. Жалкий старик, он, возможно, испытывал благоговейный страх перед настоящим греком. Или, может быть, его ударил по голове мул или верблюд.

По подсчетам Фемистокла, прошло четыре месяца с тех пор, как он прибыл на ионическое побережье. Надежда увидеть когда-нибудь великого царя постепенно таяла, как будто все они были обречены до самой смерти скитаться по холмам и пустыням, никогда больше не услышав дружеского голоса. В разгар лихорадки Фемистокл начал думать, что, возможно, он перешел на равнины загробной жизни. Однако поверить в это мешало присутствие персов.

Он улыбался про себя какому-то воспоминанию, когда до него дошло, что повозка больше не раскачивается, как корабль, на неровностях бездорожья. Мысли побежали быстрее. Они нашли настоящую дорогу, и она вела… Он всмотрелся в даль. Дома, храмы, мост через реку… Мост! На глаза навернулись слезы при виде этого первого признака цивилизации. Сам он был покрыт пылью и собственной грязью. Волосы спутались, одежда казалась черной. Фемистокл был худ, как дубильщик, и вонял примерно так же отвратительно. По дороге шли люди, они несли товары и поглядывали на караван.

Впервые за целую вечность он почувствовал на себе чужой взгляд и в отчаянии попытался вспомнить то, что не должен был забывать, те монологи, которые так часто репетировал.

Планы разлетелись в клочья, когда караван остановился на дороге и персидские стражники пришли осмотреть необычный груз. Они говорили о чем-то, но Фемистокл понял лишь отдельные слова. Несколько раз прозвучало его имя. Стражник свистом подозвал лошадь, вскочил на нее, ударил в бока и умчался галопом. Фемистокл смотрел ему вслед, чувствуя себя призраком, вернувшимся в мир людей.

– Где это? – крикнул он. – Где мы?

Двое или трое схватились за рукояти мечей, услышав незнакомые слова. Хозяин каравана жестами призвал их успокоиться и строго добавил, что не позволит лишить его ценной добычи. Это Фемистокл понял. Шурин Джавана потратил слишком много времени и средств, чтобы доставить «почетного гостя» в такую даль.

Улица становилась все оживленнее. В городе не было стены, и караван просто ждал на входе в него, возле какого-то служебного здания, предположительно таможни. Если рассуждать здраво, отсутствие стены означало, что город был частью империи. С учетом такой удаленности от мира трудно было представить вражескую армию, которая достигла бы этого места. Судя по всему, эта армия полегла бы от голода в бескрайних пустынях или горных лесах.

Фемистокл медленно спустился с повозки на дорогу, чем сразу же привлек внимание стражника, который указал на него и что-то рявкнул. Наверное, приказывал вернуться на место. Фемистокл моргнул и зевнул. Позади лежал долгий путь, и в этот момент он был так одинок, как никогда прежде. Возможно, в этом была сила. Конечно, он ощущал себя самим собой, пусть и усталым, и похудевшим. Он не был тем человеком, которого хотела бы видеть в этом месте его жена, он не был даже афинским архонтом. Скорее, он все еще был сыном своей матери. Лишенный власти и богатства, он сохранил ум и выдержку и надеялся, что его не привезли через полмира только для того, чтобы казнить в качестве подарка царю. Он представил потрясенное и отчасти испуганное выражение своего лица и неожиданно для себя рассмеялся. Звук получился сухим и долгим, как приступ кашля.

Вдалеке возвышались горы, хотя в пути он увидел так много заснеженных хребтов, что едва замечал их. Но его доставили в такое место, где люди носили хорошую одежду и сандалии, и где, совсем недалеко, пекарь протягивал прохожим свежий хлеб.

Неожиданно для себя Фемистокл обнаружил, что соскучился по людям, по их присутствию. Он всегда считал себя львом, не нуждающимся ни в ком, кроме своей пары. Теперь, после долгой дороги, правда представлялась не столь однозначной. Ему нужно было поговорить с кем-то, излить поток хороших греческих слов, не беспокоясь о том, что он сошел с ума. Ему нужно было пить вино, которое лучше древнего уксуса, есть свежую пищу вместо сырных корок, которыми можно было бы чинить сандалию. Он нуждался в компании друзей. И это была та самая простая и однозначная правда.

Мужчина, подъехавший верхом, был примерно его возраста, хотя спешился довольно легко. Фемистокл настороженно наблюдал за ним. Подойдя ближе, незнакомец остановился и уставился на грека так, словно нашел на улице драгоценный камень.

– Ты Фемистокл? – спросил он. – Афинский архонт?

Фемистокл с облегчением кивнул, услышав родную речь из чужих уст.

Мужчина в изумлении покачал головой:

– Вижу, путешествие далось тебе нелегко. Извини за плохой греческий. С тех пор как я жил на западе, прошло много лет.

Он наклонился и поцеловал оцепеневшего от неожиданности Фемистокла в обе щеки. Поцеловать его в губы помешал то ли статус незнакомца, то ли исходящий от гостя запах.

– Меня зовут Омид Саид Карруби. Я… Как это у вас говорят? Сатрап? Нет, правитель этого города. С этого момента ты мой гость. Искупаешься, поешь, отдохнешь, и я отведу тебя к великому царю.

Говоря это, перс смотрел на него большими удивленными глазами, как будто не мог до конца поверить в то, что видит.

Фемистокл поклонился. Он слишком поздно вспомнил, что должен был, наверное, упасть на землю в знак почтения, и пообещал себе, что сделает это, когда предстанет перед Ксерксом. Ему, свободному греку, такая перспектива представлялась весьма неприятной. Он также заметил, что правитель посматривает на него изучающе, как на какую-то диковинку. Возможно, так оно и было.

К вечеру Фемистокла искупали и выдали ему новую одежду и сандалии. Рабы правителя трудились над ним, как скульпторы, выискивая мельчайшие частички грязи, а затем удаляя их с помощью щеток, масел и даже крошечных зубчиков из слоновой кости, которыми обработали его уши. Грязи на нем оказалось столько, что вода в огромной ванне почернела; пришлось ее слить, а потом наполнить ванну заново. Три молодые женщины, работавшие молча и проворно, занялись его волосами. Их пальцы дразнили его, распуская косу, сражаясь с узелками. Волосы долго расчесывали, у него даже слезы подступили к глазам, а в конце он не выдержал и рассмеялся – таким нелепым ему представилось его положение. Женщины улыбались вместе с ним, но работу завершили безупречно.

Сменивший их брадобрей постриг волосы, роняя на мраморный пол густые золотистые и серебристые пряди. Фемистокл заметил, что их собрали и завернули в ткань, – вероятно, в этих краях такое было редкостью. Он отказался от прически в персидском стиле, хотя брадобрей даже покраснел, пытаясь настаивать и указывая куда-то за пределы комнаты, где они находились. В конце концов его пришлось шлепнуть по руке, после чего он отступил с выражением оскорбленного достоинства.

Оставшись один, Фемистокл уже собирался поспать, когда прибыл правитель. Он был сильно взволнован и даже дрожал от волнения. Фемистокл почувствовал, как прилив страха смыл усталость. Неужели его вытащат сейчас и казнят? Он сжал кулаки, когда перс забормотал что-то по-гречески.

– Ты чистый! Лучше, намного лучше. Ты должен пойти со мной прямо сейчас. Пожалуйста, сюда. Великий царь пожелал увидеть тебя. Я думал, что это произойдет только завтра, но великий царь знает твое имя! Он даже прислал своего распорядителя, чтобы сей же час доставить тебя к нему. Поторопись!

Фемистокл позволил вывести себя из комнаты. У него засосало под ложечкой, но, по крайней мере, он снова был чист. Найти бы еще мех с вином, и тогда можно было бы даже получить удовольствие от того, что будет дальше. Он знал, что персы выращивают виноград и делают вино. До войны их лучшие красные вина каждый год доставляли в Афины. Он причмокнул губами – добрый глоток притупил бы страх.

Вечер уже клонился к ночи, когда он вышел из дома и увидел во дворе небольшой отряд. Дом и окружавшие его сады находились в черте города, но Фемистокл не имел ни малейшего понятия ни о планировке, ни даже о размерах Персеполя. Они вышли за ворота, и стражники взяли его в кольцо; подошвы их сандалий громко застучали по каменной дороге.

Проходя по городу, он видел длинные улицы, торговцев и прохожих, останавливающихся при взгляде на вооруженных людей. Фемистокл шагал вровень с правителем, который уже вспотел, хотя вечерний воздух дышал прохладой. Фемистокл был рад, что с ним нет шурина из Сардиса, угрюмого попутчика, общество которого пришлось терпеть более трех месяцев. Он надеялся, что проводника отправили обратно, не заплатив ни монеты.

Фемистокл понял, что и сам вспотел, когда стражники зажгли факелы, чтобы лучше видеть дорогу. Улицы погрузились во тьму, как будто жители этой части города легли спать, и вокруг никого не было. Хотя, возможно, они просто предпочитали не встречаться с вооруженными людьми. Фемистокл нервно сглотнул. Кто знает, каким предпочитает видеть его Ксеркс – живым или мертвым. Он никогда не встречался с молодым царем и мог судить о нем лишь на основании его поведения в одном-двух эпизодах во время войны. Фемистокл вознес молитвы Афине – вот только могла ли она услышать его так далеко от дома?

Он прошел через ворота, каждая колонна которых имела полное право называться самостоятельным строением, белеющим в темноте. Послышались голоса – спрашивающие и отвечающие. Его сопровождающие тем же мерным шагом поднялись по широким ступеням и двинулись дальше – мимо стражников, по галереям из зеленого мрамора. Воинов в его группе постепенно меняли другие люди – в форме и без. Слуги? Придворные? Все происходило словно в тумане. По крайней мере, Омид… Фемистокл забыл полное имя этого человека. По крайней мере, он оставался рядом, хотя и нервничал все сильнее.

Огромные двери впереди открылись так, чтобы идущим не пришлось ни останавливаться, ни даже замедлять шаг. Свет лился на каменный пол, отполированный настолько, что Фемистокл видел в нем отражения факелов, похожие на движущиеся искры. Он шел по залу мимо замерших неподвижно мужчин и женщин, поглядывая по сторонам, видя чужие лица и странные одеяния. Когда правитель города наконец замедлил шаг, Фемистокл уже запыхался. И как же это он успел так ослабеть?

В дальнем конце зала с золотого трона поднялся и спустился по ступенькам человек. Кто это, Фемистокл понял, когда правитель города прошептал молитву. Мгновение спустя все остановились и упали животом на мрамор. Они находились в присутствии Ксеркса, великого царя Персии.

Фемистокл, поколебавшись, лег рядом с ними. Он поклялся, что сделает это, и был рад, что здесь нет Аристида с его комментариями. Как-никак он был далеко от дома и в душе надеялся на что-то вроде милосердия.

Царь приблизился к ним вместе с каким-то человеком и заговорил по-персидски. Переводчик повторил его слова на греческом.

– Встань. Ты можешь встать. Я слышал, что ты проделал долгий путь, чтобы увидеть меня, – сказал Ксеркс.

Молодой царь улыбался, но Фемистокл, поднявшись, не смог решить, было ли это выражением невинной радости или какого-то более мрачного восторга.

– Я не мог ждать до завтра! – воскликнул Ксеркс. – Ты – тот человек, который спас меня от гибели! Который предложил мне сдать большой флот при Саламине. Ты – первый в Афинах! Я приветствую тебя, Фемистокл!

Глаза у Фемистокла полезли на лоб, когда переводчик повторил слова, которые он так хотел услышать. Во время путешествия в сердце Персии он думал, как представит те же самые аргументы. Все, что Ксеркс знал о нем, – это два письма, которые он отправил ему. Если поставить правильный акцент, подать это можно так, что Фемистокл спас жизнь царю. После слов царя он испытал такое облегчение, будто встал под горный поток. Он пошатнулся, и Ксеркс взял его за руку. По залу пробежала волна удивления. Царь прикоснулся к греку в своем собственном дворце! Оставалось только надеяться, что это не какое-то большое преступление. Не зная ни языка, ни обычаев, Фемистокл был здесь словно ребенок.

– Великий царь, ты оказываешь мне честь своим милосердием. Я был изгнан собственным народом. Я думал… Я надеялся, что найду место… что меня примут при этом дворе.

Пока переводчик повторял эти слова, Ксеркс несколько раз кивнул и сказал:

– Из всех людей тебе я обязан больше, чем могу выразить словами. Я дам тебе три города, Фемистокл Афинский, чтобы ты правил ими как своими собственными. У тебя будет золото, драгоценные камни, десятки тысяч рабов. Я назначу тебя сатрапом моего трона, афинянин, чтобы воздать должное за все, что ты сделал. Если бы я знал еще нескольких таких, как ты, я бы не потерял бедного Мардония.

Непрошеные слезы подступили к глазам. Фемистокл мечтал именно о таком ответе, но реальность обрушилась на него и придавила. Все могло обернуться иначе. Ксеркс потерял в Греции очень многое. Он вполне мог приказать убить Фемистокла и отослать его голову в Афины. С этим напряжением Фемистокл жил во все время бесконечного похода вглубь страны. Теперь оно ушло, и у него поплыло перед глазами.

– С тобой все в порядке, Фемистокл? – спросил Ксеркс с беспокойством в голосе. – До́лжно ли было дать тебе отдохнуть?

– Великий царь, мне никогда не было так хорошо. Благодарю тебя за щедрость и великодушие. Вот только… есть ли здесь вино?

Глава 38

Фемистокл окинул взглядом город, напомнивший ему Спарту, – такой же широкий и так же лежащий в низине: с одной стороны – зеленая гора, с другой – десять тысяч семей на улицах и рынках, отданных ему во владение. Он занял дворец на склоне холма – из-за открывающегося оттуда вида. Дворец был пустой, но обставлен мебелью, как будто его предыдущий владелец только что ушел. Спрашивать об этом человеке Фемистокл не стал, подозревая, что и сам знает ответ. Царь дает – царь и забирает.

Три домашних раба принесли блюда с виноградом и сыром и кувшин вина, не уступающего лучшим из тех, что он пил в Афинах. Фемистокл знал, что пьет слишком много. В первые недели он едва не утонул, но каким-то образом вынырнул, несмотря на весь груз сожаления.

Больше занять время было нечем, и вечера растягивались в бесконечность. Дни были приятно теплыми, хотя, насколько он понимал, стояла осень. Его заверили, что зимой придут холода. Жаловаться он не мог, хотя мечта потускнела уже через несколько дней. Все складывалось не так, как он надеялся.

Ксеркс сделал его правителем или сатрапом – для описания своего положения он мог использовать любое из этих слов. В действительности все обстояло несколько иначе. У него была стража, но преданностью она не отличалась. По-гречески они не говорили, а на выученные им персидские слова реагировали медленно или вообще никак. При этом всем своим видом выражали откровенное презрение. Временами они полностью его игнорировали и просто стояли с каменными лицами. Избавиться от них и заменить другими Фемистокл еще не пытался. Мало того, он почти не сомневался, что они в любом случае не уйдут, а его попытка лишь явит масштабы разыгрываемого здесь фарса.

Даже его рабы были не его. Они ухаживали за живыми изгородями, которые уже стояли до него и, несомненно, будут стоять после. Они услужливо подавали еду и вино, но не встречались с ним взглядом. Он чувствовал себя пленником.

Фемистокл подумал о сокровищнице, которую ему показали в первый день. Приятное воспоминание вызвало улыбку. Начальник стражи открыл замок на больших железных дверях, и Фемистокл вошел в комнату с небрежно сваленными в кучи золотом и серебром. Здесь хранилось огромное состояние, равного которому ему еще не приходилось видеть. В тот момент он поймал себя на том, что размышляет, как бы доставить все это в Афины.

При мысли об этом улыбка рассеялась, и он опустошил чашу, не заметив, как ее снова наполнили. Возвращения домой не будет, это было ясно. Каждые несколько дней великий царь вызывал его к себе во дворец, чтобы выставить напоказ перед друзьями, приближенными и родственниками, словно какую-то диковинку, птицу в золотой клетке. Фемистокл верил, что радость молодого царя вполне искренняя. Просто он пришел в последний в своей жизни дом. Больше не будет ни вызовов, ни испытаний, ни триумфов или катастроф – ничего и никогда. Все оставшиеся годы – это вид из дворца и выпитое вино. Он поморщился.

– Не нравится, господин? – спросила рабыня.

Переводчик повторил ее слова скучным, монотонным голосом, который Фемистокл уже начал ненавидеть. Чтобы не чувствовать себя беспомощным, он занимался персидским. Слишком многие знатные друзья царя полагали, что в мире существует только один язык. Они задавали ему вопросы на своем родном языке и принимали оскорбленный вид, когда ему приходилось пожимать плечами или искать писца, который знал греческий.

Фемистокл вздохнул про себя. Он уже знал почти всех их по именам, но эту рабыню видел впервые.

– Все хорошо, – покосился на нее Фемистокл. – Нет, я просто подумал о прошлом.

Она подождала, пока слова будут переведены, вежливо кивнула и отступила. Он выругался себе под нос. Разговаривать в таких условиях просто невозможно. Теперь он ощущал себя таким же одиноким, как и во время путешествия сюда, вот только той отчаянной надежды, которая поддерживала его в пути, уже не было. Никому другому и в голову бы не пришло отправиться в Персию, в самое сердце империи и ее главного города! А вот ему пришло, и теперь он здесь. Как бы все ни складывалось, какие бы силы ни противостояли ему, он никогда не сдавался. Такой ему достался дар – и он побеждал, снова и снова, благодаря этому дару.

Большой план состоял в том, чтобы напомнить Ксерксу о долге, по крайней мере о том долге, как понимал это царь. Фемистокл отдавал себе отчет в том, что дело рискованное, но в отсутствие друзей больше обратиться было некуда. Если все пройдет успешно, можно подумать и о том, как привезти сюда семью. Он огляделся. Последний правитель города жил в этом же роскошном доме. Конечно, он знал имена своих рабов. Наверное, его дети бегали во дворе и в галереях. Однако же в один прекрасный момент его просто не стало – по прихоти царя. Как долго, спрашивал себя Фемистокл, он будет новинкой при царском дворе, прежде чем внимание Ксеркса привлечет кто-то другой. Холодок пробежал у него по спине. Находясь так далеко от дома, Фемистокл твердо знал одно: при всех своих титулах, при всем богатстве ему не уехать отсюда.

Кто-то откашлялся у него за спиной, и он обернулся. Управляющий. Тоже доставшийся в наследство и распоряжавшийся в доме так, как будто это он был здесь хозяином, а Фемистокл – беспокойным гостем. Сейчас он стоял навытяжку, и недоброе предчувствие сжало сердце грека.

– Сатрап Фемистокл, твое присутствие требуется…

– Да, во дворце, у царя… – прервал его Фемистокл, вставая.

Он на мгновение ухватился за спинку стула, сознавая, что немного пьян. Прошло несколько дней с тех пор, как Ксеркс в последний раз выставлял напоказ это чудо Афин и запада, человека, верящего в демократию и другие странные вещи. Наверняка еще одна группа царевых родственников и прихлебателей явилась поглазеть на чужестранца и послушать его чудной язык. Он вздохнул. В прошлый раз гости принесли копье-дори и потребовали показать, как им пользуется гоплит. Это было… Он поежился.

– Твое присутствие… – снова начал управляющий, презрительно скривив рот.

Очевидно, винопийцы не пользовались его расположением.

Фемистокл кивнул, махнул рукой и закрыл один глаз, чтобы убедиться, что не ослеп.

– Иду! – проревел он и подумал, как это глупо – кричать на слуг.

Но что сделано, того не переделаешь. Он вышел. Это все не имело значения.

Царский дворец находился в одном дне езды от первого из новых городов Фемистокла. Ксеркс держал его при себе – большая честь, как ему объяснили. Только это была не свобода. Фемистокл нашел своего коня во дворе оседланным и готовым к поездке. Шестеро стражников терпеливо ожидали его с каменными лицами, и это было странно. В конце концов, на персидских дорогах не было воров. Царевы люди выследили всех и повесили.

Фемистокл вспомнил, как напивался, когда жил в Афинах, и как это было весело. Вино высвобождало в нем склонность к проказам и песням, и если он представлял для кого-то угрозу, то в первую очередь для себя самого, потому что мог ушибиться, свалившись под стол. А вот персидские красные вина нагоняли тоску.

Добравшись до царского дворца, Фемистокл с облегчением обнаружил, что никаких новых гостей нет и развлекать никого не требуется. В длинном зале было темнее, чем раньше, и пусто – ни привычной толпы, ни даже слуг, которые обычно окружали царя, как призраки. Только переводчик стоял рядом с троном, как статуя из промасленного дерева.

Ксеркс сидел на троне, перекинув через подлокотник голую ногу. Поднимаясь, он пошатнулся, и Фемистокл прикусил губу, чтобы не улыбнуться. Царь был так же пьян, как и его подданный. Долгая поездка отрезвила, и Фемистокл чувствовал себя почти как обычно. По правде говоря, он умирал с голоду. Опустившись на пол, он прижался лбом к прохладному полированному камню, подождал немного и поднялся – посмотреть на Ксеркса.

Молодой царь был в юбке, украшенной золотыми лентами, а на плечах у него висело что-то вроде золотого доспеха, держащегося то ли на проволоке, то ли на нитях. На подданного он смотрел остекленевшими глазами.

– Я знал, что ты придешь, Фемистокл. Раз я попросил… Ты мне верен.

Язык у царя слегка заплетался, и слова звучали не вполне внятно, но, конечно, не в переводе на греческий.

Фемистокл поклонился в ответ. Таким Ксеркса он еще не видел, но подозревал, что пьяный царь так же опасен, как и трезвый. И конечно, они были здесь не одни. Где-то в кромешной темноте по периметру зала, там, куда не доставал свет факелов, наверняка стояли вооруженные люди. Он медленно вдохнул, стараясь успокоиться.

– Я пришел сюда увидеть отца, – сказал Ксеркс и, взмахнув рукой, в которой держал чашу, расплескал вино на полированный пол. Он посмотрел на капли, похожие на кровь, и повел плечами. – Я приходил сюда, когда он умирал, и он попросил меня закончить начатое им. – (Лицо его сморщилось от горя, как у ребенка.) – Я не смог этого сделать. Я подвел его. Я потерял Мардония и его сыновей. Потерял Гидарнеса и «бессмертных»… начальника конницы Масистия. Сотни кораблей. Ничего больше нет.

Фемистокл почувствовал, как между лопатками у него выступил холодный пот. Он следил за чашей, которой размахивал царь, и не мог отвести от нее глаз. Странно, что никто не подошел, чтобы наполнить ее. Можно ли ему попросить вина?

– Если бы не ты, я бы тоже… лишился жизни. Ты, афинянин. – Ксеркс ткнул рукой в воздух. – Ты предупредил меня, чтобы я защищал корабельный мост. Надо же, спасти меня выпало греку. – Он то ли рассмеялся, то ли разрыдался – понять было трудно. – Ты можешь в это поверить?

Фемистокл подумал, что отвечать не обязательно. Он ждал, время от времени переводя взгляд. Было ясно, что царь пьян. Молодые люди могут упиваться до состояния экстаза, когда мир становится простым и они не контролируют самих себя. Похоже, Ксеркс достиг этой точки.

– Моему отцу потребовались годы, чтобы собрать армию и флот для вторжения в Грецию. Я пытался закончить его работу и… не смог. Потерпел неудачу. Но знаешь, чего у меня не было? Чего не было у моего отца?

Фемистокл поднял глаза и почувствовал, как сжался от страха желудок.

– Да, – кивнул Ксеркс, – у него не было тебя, Фемистокл. В тот вечер, когда ты пришел ко мне, я крикнул: «У меня есть Фемистокл!», потому что ты – ключ к возвращению. Тебя я сделаю своим полководцем, который, – он схватился за воздух, его рука сжалась, как клешня, – соберет их под одним троном и единым правлением… Ты будешь моим сатрапом всей Греции.

Он торжествующе уставился на Фемистокла:

– Ты примешь мою руку? Поклянешься своими богами, что возглавишь мои армии? Однажды ты спас меня. Я знаю, что ты предан мне, а ты знаешь греков лучше, чем кто-либо другой. У тебя есть хитрость, которая мне нужна, ум. Ты сделаешь это?

Фемистокл воспользовался моментом, чтобы снова упасть на пол. Но теперь он всем телом ощутил холод камня.

Поднимаясь, он посмотрел вниз, ожидая увидеть свое дрожащее отражение.

– Для меня, великий царь, это было бы огромной честью. Я согласен.

– Поклянись в этом своими богами. Я знаю, Фемистокл, что ты набожный человек. Поклянись ими, и я обниму тебя, как брата.

Фемистокл рассмеялся:

– Это слишком большая честь, великий царь, но я клянусь служить тебе и быть верным трону. Я клянусь в этом покровителем поэтов Аполлоном, богом войны Аресом и самой Афиной. Я поведу армии Персии в Грецию.

Ксеркс спустился по ступенькам так быстро, что Фемистокл испугался, как бы он не упал. Молодой царь обнял его, вымазав шею слезами и вином.

– Я хочу услышать твои планы, Фемистокл, – сказал Ксеркс, отступив, и медленно поцеловал афинянина в щеки, а затем и в губы.

– Великий царь, с этого момента я буду работать над ними, клянусь. Я не буду спать, пока не смогу вернуться сюда с планом вторжения. Великий царь, ты оказываешь мне честь, которой я не заслужил.

Переводчик повторил слова грека, и Ксеркс рассеянно кивнул. Энтузиазм быстро угасал, от выпитого набухал живот. Он прижал ладонь к голой плоти – под рукой урчало и стонало. Поднимаясь по ступенькам, царь искал взглядом, куда бы облегчиться.

– Возвращайся через… три дня, Фемистокл. Я соберу главных начальников, чтобы они выслушали тебя. А теперь ступай, афинянин, – с моим благословением.

Фемистокл третий раз пал ниц и вышел через длинный коридор, сопровождаемый гулким эхом шагов.

В свой дворец на холме он вернулся на следующий день и всю ночь до самого восхода не ложился спать и только писал.

Результаты его трудов лежали стопкой на столе, и на каждом листке значилось имя того, кого он любил. Аристид. Ксантипп. Кимон. Фемистокл написал жене и детям. Рядом со столом горела маленькая жаровня, защищая от ночного холода. Воспользовавшись ею, он пометил каждое письмо свечным воском и впечатал в него серебряную монету – чтобы послания дошли до адресата.

Ночь выдалась прохладной, за что он был благодарен. Он налил себе вина, но оно грозило принести тоску. Полная чаша стояла перед ним. Когда забрезжил рассвет, он посмотрел на долину, где приютился его город. Там уже загорались огоньки кухонных костров, семьи просыпались, начиная новый день. Прекрасная картина. Вот бы его жена увидела это хотя бы раз.

Фемистокл собрал письма, прижал к губам и бросил вместе с монетами в жаровню. Они свернулись и потемнели.

Он взял лежавший рядом нож, осушил чашу с вином и опустил лезвие на запястье. Вставало солнце, обещая хороший день. Он надавил сильнее – железо вошло в плоть.

Его нашли домашние рабы. Подняли крик, разбудили стражу. Управляющий, побледнев, осмотрел тело и поник головой, испугавшись, что отвечать придется ему.

Афинянин был мертв.

Солнце уже взошло, и мир согревался.

Историческая справка

Философ Джон Стюарт Милль однажды назвал битву при Платеях более важным для истории событием, чем битва при Гастингсе. Не беря во внимание Фермопильское или величайшее морское сражение при Саламине, можно утверждать, что платейская победа стала событием, которое спасло независимость Греции, а вместе с ней и идею демократии. Возможно, эта идея возникла бы где-то в другом месте, но история не терпит сослагательного наклонения. Действительно, если бы союз греческих городов-государств потерпел поражение, Персидская империя простерлась бы на запад. В этом случае не было бы Рима – города с населением всего лишь сорок тысяч человек на момент персидского вторжения.

У истории много отцов и много событий, на которых зиждется будущее. Сейчас прошлые события могут показаться неизбежными, но в то время никто не мог знать, выживет ли Греция. Афины были сожжены, и огромная армия захватчиков бродила по равнинам в сопровождении тысяч греков, которые связали свою судьбу с Персией. Самые известные из них – фиванские гоплиты, но была также конница из Лариссы и Фер, а на спартанском полуострове Пелопоннес город Аргос оставался нейтральным и не посылал войска в помощь грекам. Влияние Персии было огромным, ее потенциал безграничным. Легендарные несметные богатства Креза составляли лишь небольшую часть персидской сокровищницы.

Собака Ксантиппа в самом деле бросилась вплавь за хозяином на остров Саламин и утонула. Мы не знаем, как ее звали. Место захоронения собаки было известно в течение последующих столетий, но в наши дни утрачено.

На море Фемистокл, Ксантипп и Кимон вместе с частями союзного флота удерживали пролив против значительно превосходящих сил противника. Не будет преувеличением сказать, что они не смогли бы победить, если бы Фемистокл не отправил послание царю Ксерксу. У персидского царя уже были греческие союзники на море и на суше, поэтому идея Фемистокла не показалась бы ему странной. Первое сообщение было уловкой с целью разделить флот и постараться вырвать победу в безвыходной ситуации.

Когда половина персидского флота пошла в обход Саламина, чтобы взять греков в клещи, Фемистокл отправил второе послание, что было гениальным ходом. «Обнаружив» угрозу корабельному мосту, он заставил Ксеркса в панике сложить свой шатер на берегу и покинуть Афины, отведя значительную часть флота и армии, чтобы прикрыть отступление. Благодаря этой уловке греки выиграли войну – и заслуга принадлежит Фемистоклу. Если учитывать тот факт, что в первую очередь именно Фемистокл убедил афинское собрание построить большой флот, то сложно переоценить сыгранную им роль. Это историческая личность, герой, который практически в одиночку спас западную цивилизацию.

Мне всегда нравились моменты, когда история поворачивалась из-за одного-единственного человека, как было, например, когда монгольские армии Субэдэя возвратились домой из великого похода по причине сердечного приступа хана. Сражение у Саламина – событие такого же, а то и большего масштаба.

Я отправил Ксеркса домой на борту его флагманского корабля, но историк Геродот утверждал, что он ушел по суше, захватив с собой бо́льшую часть армии. Это, вероятно, объясняет, почему его потрепанный флот оказался на Самосе для ремонта. Как это часто бывает, реальные события происходят медленнее, чем мне хотелось бы, и описать их во всех подробностях не позволяет объем книги. Ксеркс ушел, но у афинян было достаточно времени, чтобы отправить к нему посыльного с вопросом, как он собирается заплатить за ущерб от его вторжения! Нельзя сказать, что он когда-либо по-настоящему понимал греков. Ксеркс в замешательстве указал на Мардония, объявив, чтобы плату взыскали с него. Возможно, он пытался угрожать таким образом, но Мардоний на самом деле заплатил за все собственной жизнью в битве при Платеях.

Верно и то, что Мардоний не был одержим войной и поначалу попытался добиться капитуляции Афин с помощью некоего македонского царя Александра. (Этот конкретный царь был предком того самого Александра Македонского.) В тот период Македония была верным союзником Персии. Александр посетил Афины в качестве посланника персов, где представил их требования.

Примечание. Я написал, что спартанец и Кимон обменялись рукопожатиями на Пелопоннесском перешейке. Существует современный миф о том, что древние греки и римляне не пожимали друг другу руки. Возможно, это случалось не так часто, но есть упоминания о рукопожатиях при приветствии, которые восходят к девятому веку до нашей эры. Этот жест упоминается у Гомера – им скрепляют соглашения и он же служит символом доверия, так что смысл не сильно изменился. Есть также соответствующие изображения на надгробиях этого периода в Афинах – так умерший прощается с близким человеком.

Когда спартанцы услышали, что Мардоний и македонский царь Александр пытаются вторгнуться в Афины, они послали отряд и потребовали прекращения переговоров, предложив заплатить, чтобы поддержать афинских женщин. Эта сцена описана у Геродота. Афинский совет был в ярости от такого намека. Они официально отвергли как спартанское, так и персидское предложение, и в ответ Мардоний двинулся на юг, чтобы снова разграбить Афины. Он был человеком слова, и его угроза была совершенно ясна. Во второй раз афинский флот переправил людей в безопасное место. Во второй раз воины Персии разграбили и уничтожили все, что афиняне успели восстановить. Не думаю, что это событие так уж широко известно, но оно очень важно для того периода. Персия разграбила Афины не один раз, а дважды за несколько месяцев, в 480/479 гг. до нашей эры.

Второе разграбление города сказалось на моральном состоянии афинян. Дело дошло до насилия, когда беженцы спорили, стоит ли принимать предложение персов. Некоторых забили камнями до смерти. Афинские стратеги направили в Спарту послания, в которых говорилось, что они не выдержат еще одного нападения. Если Спарта не выступит весной, они станут союзниками Персии. Что особенно важно, афиняне пригрозили сдать Персии свой флот, который затем мог высадить войско в любом месте на побережье Пелопоннеса, где находилась Спарта. Если бы это произошло, не было бы расцвета афинской политики, демократии, искусства и философии. Ни один из великих драматургов не преуспел бы при диктаторском персидском правлении. На протяжении чуть более десяти лет афинские гоплиты в битве при Марафоне, флотские экипажи при Саламине и спартанцы при Платеях – все они спасли Грецию.

Главными персидскими военачальниками в битве при Платеях были Мардоний, его главный помощник Артабаз и начальник конницы Масистий. Есть сомнения насчет того, был ли там Гидарнес, возглавлявший «бессмертных». Геродот упоминает, что он отказался оставить Ксеркса и, возможно, отправился домой вместе с царем. Однако там же есть указание на то, что Ксеркс дал Гидарнесу какое-то поручение в армии, а армия осталась в Греции.

Традиционно считается, что сражение при Микале произошло в тот же день, что и битва при Платеях. Однако точно сказать невозможно, поскольку эти два события разделены сотнями миль. Ксантипп был там вместе с царем Спарты Леотихидом, номинально командовавшим объединенным флотом. Никаких свидетельств присутствия там Перикла и его брата Арифрона нет. Не имея четких сведений относительно их местонахождения, я поместил их туда, где они могли бы быть. Удивительно, что нет никаких свидетельств ни о том, что случилось с Арифроном, ни о том, как звали их с Периклом сестру. Они исчезают из записей. Однако мне нужно было объяснить последовавший за этим ужас – невероятную жестокость Ксантиппа. Наказание распятием не было редкостью, но оно совершенно нехарактерно для этого человека, в истории которого других подобных случаев не отмечено. По этой причине имело смысл дать ему повод для ненависти.

Образ ласточки, пролетающей из темноты в темноту через светлую комнату, взят из «Рубаи» Омара Хайяма, жившего примерно через полторы тысячи лет после Ксантиппа. Тем не менее этот образ привлекает меня, хотя у меня есть надежды на то, что находится за другим окном комнаты.

Фемистокл действительно допустил ряд ошибок во время войны – но все они меркнут по сравнению с его достижениями. Это правда, что он обыскивал вещи уезжающих афинян в поисках ценностей, когда они стояли в очереди, чтобы добраться до Саламина. Одним махом он конфисковал имущество едва ли не всех богатых семей в Афинах. Он сделал это, чтобы заплатить гребцам флота, в условиях, когда город фактически обанкротился. Этим решением Фемистокл нажил себе множество недоброжелателей. Также верно, что он использовал разбитые надгробия с городского кладбища для строительства массивных новых ворот и стены. Очевидно, имела место классическая ошибка политика – он просто не понимал, насколько плохо это будет воспринято. Наконец, человек, спасший Афины, не уставал напоминать людям, чем они обязаны ему лично. Для общества, которое отправило в изгнание Аристида Справедливого, человека, известного своей честностью и достоинством, нет ничего удивительного в том, что Фемистокл в конце концов был сослан. Удивительно только, что это произошло примерно в 472 году до н. э., через несколько лет после битвы при Платеях. Некоторое время он жил в Аргосе, на Пелопоннесе. После того как Афины отказали ему в защите, он был обвинен в коррупции и столкнулся с угрозой новых судебных преследований. Он решил бежать в Персию. Я сжал эти годы.

Последняя часть истории Фемистокла – как он умер – трудна. Существует устойчивая легенда, которую я здесь и описал. Говорят, Ксеркс был в восторге и приветствовал грека, восклицая: «Фемистокл у меня! Фемистокл у меня!» С его точки зрения, конечно, Фемистокл был самым важным афинянином, который пытался сдаться при Саламине и дал хороший совет касательно корабельного моста. Возможно, это спасло Ксерксу жизнь. Тот факт, что Ксантипп позже привел флот, чтобы разорить побережье, вероятно, только помог убедить Ксеркса в том, что Фемистокл на его стороне.

Персидский царь отдал Фемистоклу несколько городов. Когда мальчик, который в детстве боролся за выживание в Афинах, вырос и стал наконец таким же богатым, как любой царек, Ксеркс, по слухам, спросил его, как он представляет себе возвращение в Афины во главе армии. Учитывая обстоятельства, трудно быть уверенным в том, что произошло дальше. Единственные свидетельства – персидские, и, как и во всех делах человеческих, там записано не все, что происходило, тем более если великий царь представал в них не в лучшем виде. Легенда также гласит, что Фемистокл скорее покончил с собой, чем предал свой народ. Мы никогда не узнаем, что действительно произошло. Известно только то, что он так и не вернулся домой. Он прожил прекрасную жизнь. Не уверен, что мне удалось воздать ему должное.

Для тех, кто хотел бы узнать больше об этом периоде, рекомендую книги: «История» Геродота, «Повседневная жизнь в Греции во времена Перикла» Роберта Фласельера, «Перикл» Плутарха и «Спартанская армия» Дж. Ф. Лазенби. Название моего любимого источника я придержу до следующей книги.

Ксеркс правил недолго и был убит телохранителем и евнухом около 465 года до н. э. Культуры Персии и Греции больше не пересекались, пока Кир не пришел в Грецию в поисках армии, чтобы победить своего брата Артаксеркса. Историю о десяти тысячах греческих наемников, пытающихся вернуться домой, я рассказал в «Соколе Спарты».

В Греции после ухода со сцены Фемистокла остаются два великих города: Спарта и Афины. Далее следует борьба между демократией и царями, корни которой уходят в непростой, но в конечном счете успешный союз против Персии. Афины и Спарта сражались с общим врагом при Артемисии, Саламине, Платеях и при Микале под командованием Ксантиппа. После победы над грозным врагом они больше не нуждались друг в друге и вернулись к прежнему, привычному состоянию враждебности. Спартанцы обратили свой взор внутрь себя и отправились домой, но афиняне этого не сделали. Они видели, как хорошо действовал флот, – вместе греки были сильнее, чем порознь. На тех кораблях родилась нация.

В Афинах выросло новое поколение: Кимон, сын Мильтиада, Эсхил, отец трагедии, и Перикл, сын Ксантиппа. Им придется пережить со своим народом не менее тяжелые события, чем выпали на долю их предшественников. Афины снова будут брошены в горнило испытаний. И это история более величественная, чем все, что было прежде.

Конн Иггульден, Лондон, 2020 год

Content

Конн Иггульден
Защитник

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Историческая справка