Карен Эбботт

Призраки парка Эдем

Туди и в память о Поу, блистательном и смышленом друге

Истина такова: Джей Гэтсби с Западного Яйца, Лонг-Айленд, был взлелеян ему же и принадлежавшей платоновской идеей его самого. Он был сыном Божиим – выражение, которое если что-нибудь и значит, то следующее: он должен исполнять Волю Отца Своего, посвятить себя служению великой, вульгарной, мишурной красоте. И он придумал Джея Гэтсби – какого только и мог придумать юноша семнадцати лет – и сохранил верность этому образу до самого конца.

Ф. Скотт Фицджеральд “Великий Гэтсби”[1]

И облик сердца, я в конце концов

Начну его носить на рукаве,

Чтоб расклевали галки.

Я – не я.

Шекспир “Отелло”[2]

THE GHOSTS OF EDEN PARK by KAREN ABBOTT

Copyright © 2019 by Karen Abbott

Это издание осуществлено при содействии Grove/Atlantic, Inc. и литературного агентства “Синопсис”

© Мария Александрова, перевод, 2022

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

Примечание автора

Какой бы удивительной ни казалась эта история, она полностью документальна, здесь нет ни одного вымышленного диалога. Все, что заключено в кавычки, почерпнуто из официальных справок, архивных документов, досье, дневников, писем, газетных статей, книг, а чаще всего – из показаний свидетелей и протоколов судебных слушаний. Один из таких протоколов, насчитывавший пять с половиной тысяч страниц, позволил абсолютно достоверно описать в деталях место действия, восстановить все диалоги и воссоздать мысли, поступки, особенности характера и личный опыт персонажей. Для краткости изложения некоторые свидетельские показания немного сокращены. Полный список примечаний и источников (в том числе для каждой фразы диалогов) представлен в конце книги.

Беседка Спринг-хаус в Эдем-парке. Цинциннати, Огайо

Пролог: возмездие. 1927

Он ждал этого утра и страшился его, понимая, что оно неизбежно наступит. Всего час назад он сидел за завтраком, а сейчас гонится за ней по Эдем-парку. Солнце, слишком жаркое для этого времени года, шпарило даже сквозь фетровую шляпу и раскаляло лысую голову. Шелковая ткань брюк скользила по коже. Он слышал шорох туфель по траве и хриплый присвист своего дыхания. На соседней улице сигналили застрявшие в пробке машины. Зычный натужный рев моторов, визгливые клаксоны, люди, стремящиеся куда-то. Выхлопные газы обжигали ноздри. Где-то позади, брошенный, остался его синий “бьюик” с шофером. Она хотела его убить, и он об этом узнал. Сознание блуждало в царстве теней, между рассудком и безумием.

Уже два года он не в себе. Друзья и компаньоны могут подтвердить, даже под присягой, разительные изменения, глубокую пропасть между ним тогдашним и нынешним. Он и прежде говорил о себе в третьем лице, но теперь такие заявления стали звучать чаще, эдакое диковинное расщепление, словно часть его самого вышла за пределы тела. От малейшего раздражения, от одного неловкого слова лицо его багровело, а черты скукоживались в отвратительную карикатуру. Он рассказывал о некоем гало, светящемся ореоле, возникавшем вокруг головы и что-то нашептывавшем, сопровождавшем его, куда бы он ни направлялся. Описывал видимые лишь ему мерцающие звездочки, их шлейфы оставляли яркие негаснущие пятна под закрытыми веками. Он бессвязно и без умолку бормотал о любви, предательстве и мести. Он требовал объявить федеральный розыск, надеясь подтвердить подозрения, теснившиеся в его мозгу. Он был непоколебимо убежден, что все вокруг желают его смерти: гангстеры из Сент-Луиса, та женщина федеральный чиновник из Вашингтона и – хуже всего – его жена, Имоджен, которая разрушила до основания его мир. Его Малышка Имо, его наивернейшая и наилюбимейшая, его Премьер-министр, его сороконожка, его мартышка, его сокровище – разве мог он забыть эти старые милые прозвища из их прошлого? Он хотел только поговорить с ней, настаивал он. Возможно, он смог бы остановить дело, которому она дала ход. У него оставалось так мало времени.

И вот наконец она, на расстоянии вытянутой руки.

Она бросилась бежать, черное шелковое платье развевалось, как флаг. Он ускорил шаг, лишь бы не потерять ее из виду. И они встретились, лицом к лицу, под сенью беседки, осенний воздух только начал окрашивать листья. Он слышал ее голос, звук которого некогда сводил его с ума, наполняя дикой, безудержной радостью. Серебристо-кремовый проблеск сверкнул между ними: револьвер с перламутровой рукоятью.

Треск раздавшегося выстрела вспугнул птиц с деревьев.

Часть I

Гонимый и погоня

Мейбл Уокер Виллебрандт в Министерстве юстиции, ок. 1921 года

На длинном поводке

Дом как будто из баварской сказки, весь в башенках и надстройках, опоясанный пряничными карнизами и колоннами, изогнутыми, словно высокомерно поднятые брови. Самый красивый дом в Прайс-Хилл, самом красивом районе Цинциннати, что пристроился высоко над рекой Огайо и ее долиной, вместившей жителей с их занятиями: деловой центр, чернокожие семейства Вест-Энда, немецких иммигрантов-пивоваров из района Овер-Райн, “над Рейном”, которым пришлось продавать рутбир[3] в надежде пережить сухой закон. Он давно нарисовал в воображении свой “дворец мечты”. Римский сад, собственное бейсбольное поле, бассейн с подогревом, библиотека, полная книг – биографии президентов, поэмы Гомера и Мильтона, труды по мифологии и тайным знаниям, свидетельствующие об удивительной глубине его разума. В этом доме он станет однажды новым человеком, улучшенной версией самого себя. В этом доме мир узнает его имя.

В ноябре 1920-го Джорджу Римусу исполнялось 44 года, и первую половину своей жизни он провел, набирая разбег для второй. Он был воплощением нового десятилетия, провозвестником его величайших крайностей и самых безнадежных иллюзий. Он стремился стать лучшим в этой стране в выбранной профессии – профессии, которая в любую другую эпоху не расцвела бы столь бурно и не вышла бы из употребления столь стремительно. И пока Америка заново изобретала себя, Римус занимался тем же самым, неистово служа своей идее, защищая ее любой ценой.

Краеугольным камнем этого творения, осью, позволяющей ему разогнаться и взлететь, была Августа Имоджен Римус, в прошлом Августа Имоджен Холмс. Имоджен, как она предпочитала себя называть, было тридцать пять; темноволосая, темноглазая, с роскошной фигурой, которой больше подошли бы турнюры и пышные рукава минувших эпох. Они познакомились пятью годами раньше, в его офисе в Чикаго, где Римус был одним из видных городских адвокатов, а Имоджен – уборщицей, подметавшей полы и протиравшей его стол.

Она рассказала ему о своем разводе, тянувшемся уже несколько мучительных лет, поскольку они с мужем расставались десятки раз, прежде чем обратились наконец в суд. Здесь Римус мог посочувствовать. Он сам пережил семейные распри. Лилиан – его жена и мать его дочери Ромолы – однажды подала на развод, обвинив его в “жестокости”, “злонамеренности” и регулярных “возвращениях домой на рассвете”. Со временем супруги помирились, но союз их был хрупок.

Имоджен поняла, что это ее шанс.

Римус согласился считать ее своей клиенткой и немедленно влюбился. Он рассказывал ей обо всем, делясь глубоко похороненными историями из своего прошлого, странностями, комплексами и навязчивыми привычками, которые сформировали его нынешнего. Он в подробностях пересказал свои первые воспоминания: путешествие из Германии на остров Эллис[4] в 1883-м, куда в шесть лет от роду он прибыл с двумя сестрами и матерью, настолько затурканной, что, отвечая на вопросы иммиграционного офицера, она не смогла припомнить имена четырех своих умерших детей. В Америке они воссоединились с отцом Римуса Францем (теперь, на американский манер, Фрэнком) и поселились в Чикаго. Римус помнил, как отец возвращался навеселе из пивной на углу и как постепенно, неделя за неделей, превращался в жалкого и злобного алкоголика. Сам Римус поклялся, что никогда не возьмет в рот ни капли спиртного.

Когда Фрэнка скрутил ревматизм и он больше не мог работать, Римус бросил восьмой класс и нанялся в аптеку своего дяди в Вест-Сайде, за пять долларов в неделю. Вспышки отцовского гнева становились все страшнее, и Римус перебрался в аптеку, ночевал на раскладушке в кладовке и иногда месяцами не виделся с родителями и сестрами. Он называл себя “дьявольским отродьем аптекаря” – именно тогда его озарило: он может продать что угодно кому угодно на любых условиях, и неважно, насколько наглыми будут его требования или причудливыми его манеры.

Когда ему исполнилось девятнадцать, он выкупил аптеку у дядюшки за символические десять долларов и в последующие годы сумел всучить покупателям кучу всевозможных сомнительных зелий: “Слабительная эмульсия Римуса”, “Слабительные пилюли Римуса”, “Особое средство Римуса”, содержащее ртуть, “Тоник Лидии Пинкхем от Римуса” – без которого легендарный “коктейль Лидии” для облегчения менструальных болей якобы действовал недостаточно эффективно – и, наконец, его гордость, “Успокоительный тоник Римуса”, состоящий из жидкого экстракта петрушки, бромида натрия, ревеня и щепотки ядовитого галлюциногенного растения, известного как белена. Он так и не окончил курс в Чикагском фармацевтическом колледже, но требовал, чтобы покупатели называли его доктором Римусом.

Сменив профессию и став адвокатом, Римус привнес коммерческие навыки в свою практику. Он превращал зал суда в цирковой манеж, подпрыгивая, торжественно расхаживая, рыская и шныряя вдоль скамей присяжных. Во время перекрестных допросов своих клиентов он вцеплялся в остатки своей шевелюры, рыдая и самозабвенно завывая. Душераздирающие примеры из мировой истории постепенно подводили это действо к заключительному слову Римуса; однажды судья растрогался до слез, слушая описание невзгод Авраама Линкольна, когда тот работал барменом. Недоброжелатели наградили его презрительным прозвищем “Рыдающий нытик Римус”, почитатели именовали “Наполеоном чикагской адвокатуры”.

В одном громком деле Римус защищал мужа, обвиненного в отравлении жены. На протяжении всего процесса он держал пузырек с тем самым ядом у себя на столе, на виду у присяжных. Произнося заключительное слово, Римус медленно поднял пузырек над головой, чтобы присяжные смогли отчетливо разглядеть череп и кости на этикетке.

– На этом процессе много рассуждали о яде, – провозгласил он. – Но все эти разговоры – полный вздор. Смотрите!

Он залпом проглотил яд и продолжил свою речь. Присяжные ахнули, уверенные, что сейчас адвокат рухнет замертво. Но этого не произошло – и они вернулись из совещательной комнаты с оправдательным вердиктом. Впоследствии Римус раскрыл секрет: воспользовавшись своими познаниями в фармацевтике, он предварительно выпил настойку, нейтрализующую яд.

* * *

Примерно так же он “продал” себя Имоджен Холмс. Он устроил ее развод, и ей не пришлось выплачивать ему гонорар; более того, она бросила работу уборщицы и больше не заботилась о деньгах. Он оплатил ей аренду квартиры в Эванстоне, к северу от Чикаго, и проводил там больше времени, чем дома с женой. Он снабжал Имоджен деньгами, выписывая чеки по сто долларов на все, что она пожелает. Он “вытащил ее из канавы” и “сделал из нее настоящую леди”. Он обожал ее и был честен с нею. Он обещал защищать ее и ее одиннадцатилетнюю дочь Рут от всех скверных людей и обстоятельств.

Однажды весенним вечером 1919 года его обещания прошли проверку. Местный сантехник постучал в двери Имоджен, заявив, что нашел ее часы и готов вернуть их за пятнадцать долларов. Имоджен посчитала, что пяти будет вполне достаточно. Последовал скандал.

Римус любил скандалы и конфликты, как физические, так и интеллектуальные. Вопреки солидной комплекции – пять футов шесть дюймов роста и 205 фунтов веса[5], – он был подвижен, ловок и силен. Он хвастался, рассказывая, каким был отличным пловцом и как в юности установил рекорд стойкости и закалки, просидев шесть часов в ледяной воде озера Мичиган. В бытность фармацевтом он однажды сцепился с покупателем, который пришел с жалобой, что обжег грудь приобретенной у него мазью; Римус выволок его на улицу и уладил дело, врезав жалобщику по физиономии. Когда в аптеку заявилась группа теток, возмущенных его “ядовитыми снадобьями”, Римус плеснул на них нашатырем. Как адвокат он был известен тем, что набрасывался на оппонентов и затевал драки со свидетелями; порой доходило до потасовок прямо в зале суда. Его самонадеянность сдерживала только мысль, что кто-нибудь когда-нибудь сможет одержать над ним верх.

Вылетев из дверей квартиры Имоджен, Римус дал водопроводчику в глаз, расквасил ему нос, выбил зуб и – как был, в домашних шлепанцах, – погнал по газону.

Водопроводчик подал на него в суд. Римус защищался сам.

– Я действовал в рамках самообороны, как действовал бы любой настоящий мужчина, в котором есть хоть искра рыцарского духа, – утверждал он. – Этот бандит в стане водопроводчиков приставал к даме. Он буянил, скандалил, орал, вел себя непристойно, не реагировал на замечания, и я был просто вынужден применить абсолютно законные предписанные меры по выдворению его из дома.

Присяжные вернулись в зал через пять минут с вердиктом “невиновен”.

Его жена Лилиан подала на развод во второй и последний раз. В заявлении она вновь обвиняла Римуса в жестокости, утверждая, что бывали случаи, когда он бил ее, толкал, душил и пинал. Римус согласился на выплаты, отражавшие его успехи: $50 000 единовременно, $25 в неделю в качестве алиментов и $30 000 в трастовый фонд на имя их дочери Ромолы. После этого он навсегда съехал из их дома, предоставив Имоджен возможность защищать его в прессе.

– Он истинный джентльмен, – утверждала она. – И все, что говорит его жена, ложь. В этом проблема нынешних жен: они не знают, как обращаться со своими мужьями. Не держите мужа на коротком поводке, отпускайте куда захочет… и он никуда не денется.

Возмущенная Лилиан выступила с заявлением. Она сообщила журналистам, что Римус несколько раз порывал с Имоджен, приказывая ей убираться из конторы и его жизни. Но Имоджен преследовала его, целыми днями хвостом увивалась за ним по Кларк-стрит, заглядывала в окна по ночам, угрожала пистолетом и твердила, что они с Римусом предназначены друг для друга.

* * *

С новой невестой, новым домом и будущей падчерицей Римус в очередной раз принялся обустраивать свою жизнь, отбрасывая те детали прошлого, которые, по его мнению, не годились для его нового будущего. Проводя заодно переучет своих карьерных достижений, он обнаружил, что в списке назначенных к слушанию судебных дел появился новый тип подзащитного: обвиняемые в нарушении закона Волстеда[6]. Закон был ратифицирован в январе 1920 года для реализации Восемнадцатой поправки к Конституции США. Поправка запрещала производство, продажу и транспортировку спиртного внутри страны, а также импорт и экспорт алкоголя. Римус считал закон неразумным, нецелесообразным и практически неисполнимым, и клиенты подтверждали его правоту, получая умопомрачительные доходы от того, что он называл “мелким карманным бутлегерством”. Они выплачивали ему гонорар сразу же, наличными, раскладывая веером купюры по столу, и никогда не жаловались на штрафы, налагаемые судом, независимо от их размера. Римус обнаружил, что единственным серьезным неудобством в жизни его клиентов, “так называемых лучших людей”, были трудности с добыванием хорошего виски. Он пришел к выводу, что подобные потребности, вероятно, испытывает вся страна и что если уж его клиенты – “люди совсем без мозгов” – преуспевали в решении этой проблемы, то сам он “имеет шанс сорвать большой куш”.

Планируя крупномасштабную операцию, Римус прошерстил закон Волстеда и отыскал лазейку в 6-м параграфе II раздела: по рецепту, выписанному врачом, разрешалось вполне законно покупать в аптеках и использовать алкоголь для “медицинских целей”. В привычной цветистой манере он назвал это “величайшей комедией, величайшим извращением правосудия, которое я когда-либо встречал в цивилизованной стране”. В голове его оформился план. Будучи лицензированным фармацевтом, Римус обладал необходимыми знаниями, чтобы поставить закон себе на службу в масштабе всей страны. Как адвокат, защищающий преступников, он мог проникнуть в образ мыслей и махинаций представителей преступного мира. Как убежденный трезвенник – умел взглянуть объективно на торговлю спиртным. А как авантюрист – жаждал острых ощущений и азарта, мечтал обставить не только конкурентов, но и правительство.

Тщательно рассчитав каждый шаг и взвесив возможные риски, он разработал следующую стратегию:

1) Закрыть юридическую практику в Чикаго и переехать в Цинциннати, поскольку в радиусе 300 миль от этого города хранилось 80 процентов всего виски, произведенного в стране до запрета.

2) Купить винокуренные заводы и получить во владение тысячи галлонов этого виски на складах.

3) Приобрести оптовые фармацевтические компании, всегда указывая еще кого-нибудь в качестве владельца.

4) Под прикрытием этих компаний получить разрешение на изъятие спиртного, что позволит вывезти виски со складов и продать его – возможно, на лекарственном рынке.

5) Подкупить инспекторов по надзору за исполнением сухого закона, чтобы те не замечали чрезмерно крупных изъятий.

6) Создать транспортную компанию для перевозки алкоголя, организовать угон собственных грузовиков своими же сотрудниками и сбывать вывезенный виски на черном рынке по любой цене, которую он назначит. По сути, он будет грабить Римуса, чтобы заплатить Римусу.

Он дал имя этому грандиозному коммерческому спруту – “Круг”.

* * *

Имоджен тоже продалась Римусу; она была податлива, восприимчива к его идеям, страстно желала вылепить из себя его идеал. Она и ее дочь Рут стали его новой семьей. Она хранила его самые сокровенные тайны и подтверждала любую его ложь. Она никогда никому не рассказала бы, что Римус до ужаса боится привидений. Не проболталась бы, что его брат Герман умер в сумасшедшем доме. Имоджен ни словом не намекнула бы, что Римус официально так и не стал американским гражданином. И никогда не стала бы повторять странную историю смерти его отца: Фрэнк и мать Римуса Мари затеяли драку в баре, которая закончилась для Фрэнка ударом по голове, и он скончался по дороге в больницу. Чтобы защитить мать и чтобы она не наплела невесть чего коронеру, Римус на три дня, пока шло расследование, запер ее на чердаке.

Римус предпочел верить, что с Имоджен его прошлое в безопасности, и вручил ей свое будущее. По пути в Цинциннати, 25 июня 1920 года, они сделали остановку в Ньюпорте, штат Кентукки, и поженились. Свидетельницей была Рут. Добравшись до “Королевы Запада”[7], он снял номер люкс в отеле “Синтон”, гордом ответе Цинциннати нью-йоркскому “Астору” со своими оперными вечерами, библиотекой и кондитерской в стиле Людовика XVI. Они жили там, ожидая окончания ремонта в особняке в Прайс-Хилл, который принадлежал раньше Генри Лекману, хозяину ныне закрытой пивоварни. “Мы должны купить дом Лекмана”, – настояла Имоджен, особняк должен был стать символом их нового начала и статуса, величественным заслоном от прошлого. Римус купил дом за 75 000 долларов – рекордная цена для недвижимости в Цинциннати, но ничтожная доля от суммы, которую он положил в местный банк под вымышленным именем.

Неожиданно для самой новобрачной документы были оформлены на имя Имоджен – одно из многих решений, о которых он пожалеет.

Показания Мари Римус

В: Как долго Джордж Римус жил дома и чем он занимался?

О: Пока ему не исполнилось четырнадцать. Потом я отвела его в аптеку к моему брату, потому что он всегда хотел зарабатывать, чтобы помогать семье.

В: Где Джордж прошел конфирмацию?

О: У преподобного Ландреха, пастора лютеранской церкви в Вест-Сайде.

В: Он работал в аптеке, пока не вступил в брак?

О: У моего брата была еще одна аптека, и он отправил Джорджа туда. Джордж столовался у него, пока работал, а сэкономленные деньги посылал мне.

В: Каким мальчиком был Джордж по отношению к матери и своей семье?

О: Хорошим мальчиком. Всегда посылал деньги. Когда его отец просил денег на пиво, а я не давала, Джордж всегда давал отцу денег.

В: Он продолжал помогать семье, после того как женился [на Имоджен]?

О: Да, всегда. И его жена бесилась от этого.

“Круг”

Обосновавшись в Цинциннати, Римус энергично принялся за дело. Взяв кредит в “Линкольн Банке”, где он открыл счет на имя “Джона П. Александера”, Римус купил аптеку в центре города и превратил ее в оптовую фармацевтическую компанию, что потребовало дополнительных инвестиций и филигранной ловкости рук. Забив полки лекарствами и косметикой на $50 000, он обеспечил себе право приобретать и продавать виски. Как только компания вывезла со складов столько спиртного, сколько было возможно, чтобы не вызвать подозрений, он закрыл фирму, зарегистрировал другую и переместил туда необходимое количество медикаментов и косметики.

По такой же схеме он купил уже существующие оптовые фармацевтические компании – две в Нью-Йорке, несколько в Цинциннати и в придачу Кентуккийскую фармацевтическую компанию, сразу за рекой, в Ковингтоне. Он приобрел и винокурню “Г. Е. Пог” в Мэйсвилле, штат Кентукки, и начал переговоры о покупке еще нескольких. Римус заметил, что бутлегеры в Цинциннати ведут дела нагло и откровенно, при этом городская полиция и федеральные агенты не вмешивались – хотя Огайо считался центром Антисалунной лиги (штат следовал общенациональной тенденции: города были “мокрыми”, а сельская местность “сухой”). Аккуратное наведение справок выявило имена и расценки местных инспекторов, бравших по десять долларов за каждый вывезенный ящик виски.

Римус сформировал из своих сотрудников группы для осуществления разной специфической деятельности: “доверенные” должны были “подмазывать” правоохранителей; “диспетчеры” – помогать с доставкой, а еще секретари для подделки документов; личный шофер и личный повар. Джордж Коннерс, которого Римус называл своей “правой рукой”, стал его бесстрашным и ушлым заместителем. Римус познакомился с агентом по продаже недвижимости Коннерсом, старожилом Цинциннати, когда вел переговоры о покупке винокурен, и тот сразу ему понравился. Наконец, всегда “на подхвате” у него были брат Имоджен Гарри Браун и сама Имоджен, которой Римус пожаловал неофициальный титул “Премьер-министр”.

Римус обещал, что Имоджен станет его “партнером во всем” и будет контролировать деловые документы и планы, которые он не может доверить больше никому. Он предлагал ей участвовать в сделках, вкладывать личные средства – деньги, которые выделял ей в качестве содержания, – в его предприятия. Никому на свете Римус не верил столь безоговорочно и чувствовал себя абсолютно спокойным, передавая свои доходы и свое сердце в ее любящие и мудрые руки.

Круг завертелся. Через год Римус владел 35 процентами всего алкоголя Соединенных Штатов.

* * *

Римус боялся не полиции и не государственных инспекторов, а “виски-пиратов” – банд грабителей, которые рыскали по стране, выслеживая бутлегеров, а потом совершали налеты на склады, связывали охранников, затыкали им рты кляпом, перерезали телефонные провода и выносили все до последней бутылки.

Как только “Круг” начал расширяться, Римус понял, что становится мишенью. Его страхи обрели реальность в ту ночь, когда они вдвоем с шофером возвращались в Цинциннати из Ковингтона на грузовике, доверху нагруженном ящиками с виски. На середине моста ехавший рядом автомобиль вдруг резко свернул, перекрыв им путь. Шофер Римуса выскочил из кабины и стремглав рванул в сторону Цинциннати, предоставив Римусу самому разбираться с проблемой. Четверо мужчин вскочили на подножку грузовика и, размахивая автоматами, заорали: “Руки вверх!” Каждый целился прямо в голову Римуса.

У шофера Римуса был револьвер, но, убегая, он прихватил его с собой. Римус остался без оружия. Мозг мгновенно оценил ситуацию: место налета ему на руку, полицейские обычно дежурят по обе стороны моста. При звуках перестрелки они перекроют пиратам пути к бегству.

– Жмите на курок! – дерзко ответил Римус. – Стреляйте, трусы, и тогда никого из вас не останется в живых, чтобы рассказать об этом!

Он понимал, что у него доли секунды на бросок, и мощно нырнул вперед, как пловец с бортика. Застав бандитов врасплох, он махал здоровенными ручищами, пока не добрался до чьих-то ребер и не опрокинул их владельца навзничь. Но тут же что-то, будто свалившись с высоты, страшно ударило его по голове, он сложился пополам и рухнул на колени, однако встал и вновь замахнулся, целясь кулачищем в другого пирата. Приклад автомата проделал вторую дыру в его скальпе, повергнув наземь. Пошатываясь, он опять поднялся, кровь заливала глаза. Развернувшись, Римус схватил нападавшего, поднял его над головой и потащил к краю моста, намереваясь сбросить в реку. Но вместо этого шмякнул об ограждение, оглушил и швырнул на землю.

Уцелевший налетчик отполз за колесо Римусова грузовика и заклинал дружков поскорее сматываться. Один из них поволок контуженного пирата в машину. Римус сцепился с последним нападавшим, бешено орудуя кулаками и едва различая его сквозь кровавую пелену. Пират отступил и забрался в грузовик Римуса. Оба двигателя завелись одновременно.

Но Римус не готов был сдаваться. Вскочив на подножку своего грузовика, он попытался стащить бандита с водительского сиденья. Удар по голове сбросил его на землю, и на этот раз он понял, что проиграл.

Грузовик тронулся, и вплотную за ним – фургон пиратов. Римус отер глаза от крови, прошел по мосту в Цинциннати и поехал на такси в больницу – накладывать швы на раны. Усвоив урок: в будущем все поставки спиртного должен сопровождать вооруженный конвой.

На следующей неделе Римус отыскал главаря пиратов, который огорошил его комплиментом: “У тебя яиц хватит на двадцать мужиков, забирай свое бухло, заслужил”. Римус рассмеялся и нанял нескольких парней из той банды водить грузовики, подстраховавшись от будущих нападений. В качестве дополнительной предосторожности приказал своему главному заместителю Джорджу Коннерсу найти более надежные, скрытые от посторонних глаз складские помещения, которые могут служить долгие годы.

* * *

В физическом и психологическом смысле Коннерс был противоположностью Римусу – и потому идеально его дополнял. Жилистый и крепкий, с проницательным взглядом, сдержанный и замкнутый, настолько же тщательно скрывавший свои мысли и немногословный в речах, насколько откровенен и страстен был Римус в своих тирадах. Преданный муж и отец малютки-дочери, сын бедных ирландских иммигрантов, Коннерс, прежде чем стать агентом по продаже недвижимости, работал в комитете Демократической партии. Он поддерживал тесные контакты с местными чиновниками и бизнесменами. Если Римусу требовались новые склады, Коннерс мог это устроить.

Вскоре он сообщил Римусу об идеальном месте – туда можно подъехать на грузовике, и вместе с тем все расположено настолько удобно, что два человека запросто устоят против целой армии. Вместе они поехали в сторону городка Шевиот, в десяти милях к западу от Цинциннати. Потом свернули на Лик-Ран-роуд, сильно сужавшийся к концу извилистый проселок, по которому не ездил вообще никто. Ветви сотен грушевых деревьев, склоняясь, образовали полог из листьев – казалось, будто за ними начинается настоящий лес.

Однако вместо леса показался двухэтажный дощатый фермерский дом с примыкающими к нему тремя амбарами и еще какими-то хозяйственными постройками. Посреди этого скопища строений стоял крупный небритый мужчина лет пятидесяти на вид. Он представился Джорджем Дейтером, хозяином этого места. У него был небольшой бизнес – виноградник и винодельня, но с принятием сухого закона доходы рухнули до нуля, и Дейтер решил сдать ферму под склад. Одно условие: арендаторы должны быть готовы вывезти спиртное по первому требованию. Римус предложил сто долларов в неделю, и они ударили по рукам.

На следующий день Римус и Коннерс явились на грузовике, набитом виски. По мере того как они сгружали 250 ящиков, беспокойство Дейтера росло. На ферме он жил не один. Несколько комнат занимал его подручный Джонни Герам с женой и четырьмя маленькими детьми.

– Мы все влипнем, – причитал Дейтер, не в силах стоять на месте.

– Убирайся с дороги и заткнись, – сказал Коннерс, и они с Римусом продолжили работать, пока не забили склад полностью.

Хозяйство превратили в неприступную крепость. Отряд стрелков нес постоянное дежурство. Расположение фермы у подножия холма помогало следить за любым движением в округе; сами оставаясь незаметными, они видели каждого, кто спускался узкой тропкой по склону. Все средства защиты – винтовки, пистолеты, автоматы – были спрятаны в тайниках в стратегических точках.

Из старой избирательной кабинки соорудили наблюдательную вышку и установили ее перед входом, где охранник встречал покупателя. В центральном амбаре, напротив дома Дейтера, на сеновале залегла вооруженная охрана. Сам амбар был связан системой электрической сигнализации со вторым этажом дома, где по ночам дежурил еще один караульный. Проверенные клиенты въезжали во двор и трижды мигали фарами. По этому сигналу парни в амбаре нажимали кнопку звонка, и со второго этажа ударял сноп света, затмевающий луну и озаряющий все вокруг.

Местечко вскоре заслужило прозвище “Ферма в Долине Смерти” – в честь тех пиратов, что пытались пробраться туда, и с тех пор их никто не видел.

“Круг” не замирал ни на миг. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю 147 грузовиков Римуса разъезжали по дорогам. Детишки, игравшие на Квин-Сити-авеню, бросали свои игры и радостно вопили: “Виски везут!” Всем предприятиям, связанным с производством и продажей алкоголя, запрет обошелся в тысячи потерянных рабочих мест, безработица коснулась барменов, официантов, шоферов, бондарей и стеклодувов. Римус нанял три тысячи человек, став одним из крупнейших работодателей в городе и де-факто героем: он обеспечивал горожан не только качественным виски, но и деньгами на его покупку.

Деятельность компании стала настолько масштабной, что он купил шестиэтажное офисное здание в центре Цинциннати и потратил 74 000 долларов на его ремонт, увенчавшийся закупкой мебели на заказ и выложенным в вестибюле мозаичной плиткой именем “Римус”. В этом здании он проводил совещания с начальниками складов и прочими подчиненными, разрабатывая планы достижения главной цели – завладеть всем виски Америки и стать единственным бутлегером этой страны.

Римус целенаправленно формировал свой новый образ, добавляя одни детали и отбрасывая другие, оттеняя и уточняя свои черты. Каждое свое высказывание он заполнял словами до отказа, никогда не обходился одним словом там, где можно было вставить дюжину: “Я должен обуздать свое естество”; “На повестке дня вопиющая и нестерпимая доктрина”; “От неизбывной полноты моего благодарного сердца”. В добром расположении духа Римус был чрезвычайно любезен, разукрашивая свою речь такими оборотами, как “если вас не затруднит”, “если возможно”, “если мне позволено будет заметить” и “могу ли я обратить внимание”. Некоторые слова он произносил с отчетливым немецким акцентом. Улыбался он реже, чем смеялся – пугающим, агрессивным смешком, который в самый неподходящий момент вторгался как в молчание, так и в беседу.

Он развил в себе брезгливость, граничащую с фобией. Римус стал остро восприимчив к грязи и беспорядку, к слабым местам в недостаточно продуманных планах, к любым ограничениям, угрожающим свободе тела или духа. Постепенно он заменил свой прежний гардероб сшитыми на заказ шелковыми костюмами, словно это был единственный материал, прикосновение к которому выносила его кожа. Он терпеть не мог, когда пуговица на воротничке прижималась к шее. Никогда не носил нижнего белья.

Подчеркивая собственную значимость, начал говорить о себе в третьем лице. “Римус занимается торговлей виски, – говаривал он. – И Римус самый главный человек в этом бизнесе. Цинциннати – это американская мекка хорошего алкоголя, и Америке придется обращаться за выпивкой к Римусу”. Таким образом, он со временем развил в себе способность рассматривать даже самые личные вопросы со стороны, как бы извне, словно другой человек завладел его мыслями и страхами и решил самостоятельно действовать на их основе.

* * *

Хотя Римус чувствовал себя неуязвимым, чиновники в Вашингтоне обратили внимание на подозрительную активность в Огайо. Осенью 1920 года, незадолго до выборов президента Уоррена Дж. Гардинга, Министерство финансов связалось с Уильямом Меллином, тридцатидвухлетним специалистом по прослушиванию телефонных переговоров. Приехав из Нью-Йорка в Цинциннати, тот снял номер в отеле “Синтон” рядом с номером Римуса и получил дубликат его ключей.

Как-то утром, когда Римус, Имоджен и Рут отсутствовали, Меллин проник в их номер и выяснил, что добавочный номер телефона Римуса 707. В подвале отеля он отыскал узел для номера 707 и подключился к нему. Теперь, когда Римусу звонили, звонок раздавался и в номере Меллина.

В течение дня Меллин установил, что апартаменты Римуса посетили сорок четыре человека. Многие из них были местными агентами Бюро по запрету либо шерифами и их помощниками. Римус вручал взятку каждому посетителю, примерно по тысяче долларов, и согласовывал очередную поставку: восемнадцать загруженных виски машин выехали из Ковингтона. Написав отчет, Меллин связался с федеральным агентом в Цинциннати.

– Здесь компромат на Римуса, – доложил он. – Что мне делать теперь?

Агент молча просмотрел доклад Меллина. И в конце концов сказал:

– Мальчик мой, приходи завтра.

Меллин так и сделал и напомнил агенту, что у него есть досье на Римуса.

– Сынок, где ты работаешь? – поинтересовался агент.

– В Нью-Йорке, – ответил Меллин.

– Сынок, – вновь произнес федерал. – Бывают времена, когда человеку приходится действовать благоразумно. До выборов осталось несколько недель, а информация, которую ты раскопал, это политический динамит. Люди, за которыми ты шпионил, – агенты, шерифы – связаны с политиками. Возвращайся в Нью-Йорк и забудь об этом деле.

Меллин обдумал совет и вместо этого решил доложить о своих открытиях в Вашингтон. Когда обнародовали результаты выборов и к власти пришла администрация Гардинга, Меллин все еще ждал ответа. Которого так никогда и не последовало.

У жизни не много любимчиков

Весной 1921 года, вскоре после инаугурации Гардинга, Римусу позвонил Элиа Золин, старый коллега-юрист из Чикаго. Некий чин из Министерства юстиции – близкий друг генерального прокурора Гарри Догерти, не меньше, – проговорился, что правительство желает, даже стремится руководить деятельностью бутлегеров. За определенную сумму Римус мог бы получить неограниченное количество официальных разрешений на вывоз виски. Если Римуса это заинтересует, Золин может устроить встречу на нейтральной территории в Нью-Йорке.

Учитывая постоянно расширяющуюся сферу деятельности “Круга” и сопровождающие этот процесс риски, предложение всерьез заинтересовало Римуса. Всякий раз при вывозе партии виски возникала вероятность, что какой-нибудь честный инспектор Бюро по запрету вдруг обнаружит, что его подчиненные торгуют разрешениями. Чтобы снизить вероятность этого, Римус раздобыл (за смешные $1,48) резиновую печать-факсимиле с подписью директора местного офиса Бюро по запрету, которая позволяла обойти стандартную процедуру одобрения. Но масштабные подделки документов определенно создавали серьезную угрозу. Покупка подлинных разрешений напрямую у федерального правительства, как предлагал Золин, упростила бы процесс и свела опасность к минимуму.

В назначенный день Римус и Золин появились в лобби отеля “Командор” на Манхэттене. Они сели за столик, скрытый за фалангой белых мраморных колонн и каскадами папоротников. Римус наблюдал, как через вращающиеся двери вошел мужчина и направился к ним. Странный тип, коренастый и приземистый, с багровым лицом и криво подстриженными щетинистыми усами. Оправа темных очков оставила вмятины на его пухлых щеках. Одет он был подчеркнуто монохромно: шляпа, галстук, твидовый костюм, носовой платок и шелковые носки одного и того же нейтрального оттенка. Одиноким цветовым пятном сиял перстень с бриллиантами и рубином.

Представив их друг другу (“Джордж Римус, знакомьтесь, это Джесс Смит”), Золин удалился. Журчание фонтана рядом заглушало слова собеседников.

Смит заговорил первым, при каждом слове изо рта у него вылетали капельки слюны. Да, он слышал, что Римус “довольно крупный предприниматель” в индустрии виски. За “некоторое вознаграждение” он может обеспечить Римуса разрешениями, необходимыми для вывоза со складов всего спиртного, произведенного до запрета. На этих разрешениях будут стоять подписи столичных чиновников из Бюро по запрету, которое подчиняется непосредственно Министерству юстиции, – дополнительные гарантии на случай, если Римус столкнется с особо подозрительными начальниками на местах. Как они оба знают, каждое разрешение позволяет вывозить один ящик, содержащий три галлона[8] спиртного. Какую долю может предложить ему Римус?

Римус уже все обдумал. За каждое разрешение он готов платить Смиту от полутора до двух с половиной долларов – различия в оплате, пояснил он, зависят от размера партии. Первое разрешение – для Центральной фармацевтической компании в Нью-Йорке, которой Римус уже владеет, и для “Винокурни Флейшман” в Цинциннати, которую он твердо намерен купить.

Урегулировав этот вопрос, собеседники перешли к следующему. Смит предложил воспользоваться его политическими связями – в частности, его близкими отношениями с генеральным прокурором Догерти, чтобы прикрыть Римуса от проблем с законом. Если вдруг возникнут “разборки” и Римуса привлекут к ответственности за бутлегерство, Смит обещает, что обвинения не будут вынесены. А если по какой-либо необъяснимой причине Римуса все же обвинят, Смит вызовет “бога из машины” в виде помилования от Догерти. За эту услугу Смит хотел бы получить для начала пятьдесят тысяч. Римус, не колеблясь, сунул руку в карман и извлек пятьдесят тысяч долларов – банкнотами по тысяче.

Они пожали руки, договорившись вскоре встретиться вновь.

* * *

Дальше по коридору от рабочего стола Джесса Смита, в кабинете номер 501 здания Министерства юстиции, сидела Мейбл Уокер Виллебрандт, помощник генерального прокурора Соединенных Штатов и самая влиятельная женщина в стране. Всего девятью месяцами ранее ей вместе с остальными взрослыми гражданками страны было даровано право голоса. Ей исполнилось тридцать два года, пять лет назад получила диплом юриста и пока довела до суда одно-единственное уголовное дело. Вскоре ситуация изменится, поскольку она была назначена ответственной за все дела, имеющие отношение к исполнению сухого закона, в том числе за установление личностей главных бутлегеров и привлечение их к ответственности.

Как и Римус, Виллебрандт всегда осознавала, что предназначена для великих подвигов и славы. Тоска и депрессия годами преследовали ее, и прыжок в неведомое был единственным средством исцеления. “Всю жизнь, – писала она, – я испытывала необъяснимое чувство, с которым часто боролась, будто нечто постоянно напоминает мне: «Ты избрана, чтобы в критический момент стать орудием Господа». Это может предвещать опасность или бесчестье или причинить мне страшные душевные муки, но я не в силах избежать своей судьбы”.

Телефонный звонок бывшего преподавателя привел ее на этот новый и захватывающий путь. Есть место в федеральном учреждении, сообщил он, Аннет Эбботт Адамс, помощник генерального прокурора в течение второго президентского срока Вудро Вильсона, подала в отставку, и республиканцы, жаждущие заслужить расположение победивших суфражисток, хотят, чтобы ее на этом посту заменила женщина. Вскоре после звонка пришла телеграмма от генерального прокурора Догерти с предложением срочно явиться в Вашингтон для встречи с президентом Гардингом.

Впервые в жизни Виллебрандт засомневалась.

У нее определенно был подходящий характер для такой работы. Родившаяся в глухой дыре где-то на равнинах Канзаса, Виллебрандт росла в ту пору, когда звезда американского фронтира клонилась к закату; время и место требовали от женщин той же стойкости, что и от мужчин, и наказывали их с равной суровостью, если те не справлялись. Ее домом была палатка девять на двенадцать футов, которую ставили и сворачивали на равнинах Канзаса, Миссури и Оклахомы; ее родители спасались от природных катастроф и предавались бесплодным мечтам. Одно из ее ранних воспоминаний – как поток воды врывается в их палатку, мать переворачивает кухонный стол и превращает его в плот, пока вода не отступает.

Ее родители, потомки немецких первопроходцев, неустанно работали над формированием ее характера. Однажды, когда девочке было семь лет, отец обругал ее за то, что “ведет себя как ребенок”, и этот упрек она приняла как комплимент. “Он, должно быть, считает меня старше, лучше, думает, я способна на большее, чем ребенок! Какого семилетку не вдохновит и не подбодрит такое!” Когда она куснула за ухо их котенка, отец в ответ укусил за ухо ее саму. Она разработала четкую философию, которой следовала до конца дней: “Смотри выше и дальше текущей задачи”. Прежде чем доить корову на ферме в Канзасе, она всегда устраивалась так, чтобы во время работы смотреть на закат. “У жизни не много любимчиков”, – говаривала она и определенно не считала себя одним из них.

В тринадцать лет Мейбл пошла в школу и принялась впитывать разнообразные знания, анализируя каждый факт, попадавший в поле внимания. После того как Мейбл поставила под сомнение доктрину непорочного зачатия, из школы она была тут же исключена. Начав собственную преподавательскую карьеру в 1908 году, она составила резюме, заявлявшее о поистине немыслимом диапазоне эрудиции: английский язык, английская литература, писательское мастерство на английском, грамматика, ораторское искусство, каллиграфия, американская история, современная история, история Англии, древняя история, латинский язык, арифметика, алгебра, геометрия, естественные науки, ботаника, зоология, биология, физиология, физическая география, гражданское право, геология, педагогика, музыка, черчение, домоводство, экономика домашнего хозяйства, лепка из глины, даже гимнастика и бейсбол. Она не терпела неуважения со стороны учеников. Однажды мальчик, которому она пригрозила наказанием розгами, напал на нее с ножом. Ловким движением Мейбл отобрала у него оружие и осуществила, как она впоследствии это назвала, “показательную порку”.

Виллебрандт переехала в Пасадену, где не только работала директрисой и учителем восьмого класса в средней школе Линкольн-Парк, но и изучала юриспруденцию в Университете Южной Калифорнии. В последнем семестре она на общественных началах работала в полицейском суде, умело применяя свой бесстрашный интеллект и бесстрашное самообладание в интересах клиентуры – исключительно женской. Как первый в Лос-Анджелесе общественный защитник-женщина, она участвовала в двух тысячах судебных процессов, по большей части по обвинению в проституции. Придя в ярость от того, что “клиентов” редко арестовывают и заставляют являться в суд, она воспользовалась процедурой, которая позволяла ее подзащитным требовать суда присяжных, обязав таким образом этих мужчин присутствовать на заседаниях. Она избегала сентиментальности, предпочитая честную практическую поддержку. Когда одна из подзащитных, бандерша, попросила у нее совета, как бы “завязать”, Виллебрандт подсчитала сбережения женщины, выяснила, что та могла бы выйти на пенсию примерно через полгода, и даже одолжила ей денег, чтобы начать новую жизнь.

Она могла бы продолжать частную практику, берясь за дела по закладным и кредитам, а попутно работая общественным защитником, но Вашингтон манил ее. Банковский счет Виллебрандт был почти пуст, ей пришлось влезть в долги, чтобы купить билеты до столицы и новую блузку. В день встречи с Гардингом Виллебрандт с утра, как всегда, приняла ледяной душ и прикрепила слуховой аппарат, от которого все больше зависела в последние годы, прислушиваясь к невнятным показаниям свидетелей и тихому бормотанию совещающихся адвокатов противной стороны. Зеркало отражало ненакрашенное лицо, на котором выделялись глаза – огромные, глубоко посаженные, все вбирающие и почти ничего не выражающие, хранящие чужие тайны, но не выдающие своих. Битый час она методично укладывала волосы, добиваясь, чтобы они прикрывали слуховой аппарат, а потом прятала батарейки за корсаж.

У Виллебрандт имелись некоторые опасения по поводу предлагаемой должности. Начать с того, что она не планировала становиться обвинителем и всегда получала удовольствие, “действуя на другой стороне”. Ее долгосрочные амбиции были связаны с гражданским правом, а не с уголовным. Ей пришлось бы полностью отказаться от частной практики, оставив партнеров работать дальше в одиночку. Тревожные вопросы засели в голове: а что, если в этой роли она будет просто куклой, женщиной, которая должна только ставить галочки в документах на подпись? Не окажется ли она на бессмысленной, не имеющей никакого значения должности, не станет ли угождать дружкам президента, а вовсе не отстаивать закон?

Гардинг сумел успокоить ее. Он ей сразу понравился – “высокий, доброжелательный, заинтересованный и любезный”. Неукротимое дружелюбие казалось его величайшей силой и одновременно самой слабой стороной. Виллебрандт почувствовала, что суматохе публичной жизни Гардинг предпочитает уединение и тишину – склонность, прекрасно понятная и ей самой.

* * *

Работа помощника генерального прокурора была ей совершенно незнакома. Вообще-то она не была знакома никому, поскольку предполагала службу в новом отделе Министерства юстиции, занимавшемся новым законом. Виллебрандт отвечала за федеральные налоги, тюрьмы и, самое главное, за все дела, имеющие отношение к закону Волстеда. Тот факт, что сама она не поддерживала сухой закон и до его вступления в силу была не прочь при случае пропустить бокал вина, нисколько не мешал ей безжалостно претворять закон в жизнь.

Перед Мейбл Виллебрандт была поставлена по-настоящему масштабная задача. У Соединенных Штатов две протяженные сухопутные границы и 18 000 миль береговой линии – все это без труда преодолевается. Спиртное доставляют контрабандой на самолетах из Мексики в Сан-Антонио, в Техас, там его прячут в тюках сена и перевозят дальше на грузовиках. От восьми до десяти караванов судов из Канады причаливают каждую ночь в разных точках полуострова Мичиган, направляемые лучами прожекторов. В ходе своих ежедневных рейдов в Атлантический океан баржи нью-йоркских мусорщиков встречали суда с грузом рома и доставляли алкоголь на берег. К Лонг-Айленду запускали наполненные спиртным торпеды, в море болтались буйки в форме бутылок, полные спиртного, на кораблях устанавливали фальшивые трубы, в которых везли алкоголь, особые “алкогольные подлодки” всплывали из морских пучин, а трюм одного морского буксира вмещал столько выпивки, что ее хватило бы на тридцать новогодних вечеринок, – и все это проскальзывало мимо береговой охраны, офицерам которой хорошо платили, чтобы смотрели в другую сторону.

Нелегальная торговля алкоголем процветала и внутри страны, обязанная своими масштабами ошеломляющему количеству спиртного, произведенного до запрета. Оно хранилось повсюду: более пяти сотен винокуренных заводов могли похвалиться ежегодной мощностью в 286 миллионов галлонов крепкого алкоголя всех видов; более тысячи двухсот пивоварен производили сотни миллионов галлонов пива. Очень легко было отыскать лазейки в законе и воспользоваться всяческими исключениями, чтобы превратить собственный дом в крошечную винокурню и контрабандой поставлять продукцию тысячам жаждущих клиентов. Термин “бутлегер” – первоначально относившийся к торговцам выпивкой, которые провозили запретный продукт в индейские резервации, пряча фляжки за голенищами сапог, – становился все популярнее и применялся все шире. Теперь бутлегером мог стать кто угодно и для перевозки использовались не только сапоги.

Инвалиды прятали бухло в пустотах деревянных протезов. Дамы подвязывали бутылочки к каждой нити своих корсетов. Парикмахеры хранили виски во флаконах с якобы лосьонами на полках. Облава в кондитерской в Хелене, штат Монтана, обнаружила автоматы для газировки, выдающие двойные порции виски. Фермеры прятали перегонные аппараты в стойлах, коровниках, хлевах и погребах, куда вели специально вырытые тоннели. Профессиональные бутлегеры, обеспокоенные затоваренностью рынка, снизили цену с четырех до двух долларов за пинту.

Конкуренция в торговле алкоголем нарастала – а вместе с ней и насилие. Знаменитый чикагский гангстер Джеймс “Большой Джим” Колозимо был застрелен в собственном ресторане. В Дугласе, штат Аризона, за одну неделю застрелили четырех федеральных агентов. В Цинциннати виски-пираты охотились на бутлегеров, стычки между ними заканчивались перестрелками и внушительным количеством смертей. Чтобы добиться успеха, Виллебрандт необходима была поддержка общества, силы неподкупных “сухих” агентов и немалая доля удачи.

У Виллебрандт был только один существенный недостаток, как пошутил президент Гардинг в завершение их беседы, – молодость. Она же, рассмеявшись, заверила, что с возрастом непременно от него избавится.

* * *

В обстановке кабинета главенствовал сверкающий письменный стол красного дерева, размером с баржу, на котором стоял телефонный аппарат; резиновая печать-факсимиле с ее подписью – тоже полезная штука, учитывая ее хаотичные каракули, покатая траектория которых на странице намекала на приверженность калифорнийскому кларету, который она так любила и по которому скучала. Виллебрандт распаковала блокноты, записные книжки, линованную бумагу, справочные тома в кожаных переплетах с золочеными обрезами и сливочного оттенка страницами. На стене позади своего вращающегося кресла она повесила цитату из Коттона Мэзера[9]: “Порой жалуются, что хороший адвокат редко бывает хорошим соседом. Вы можете опровергнуть это, джентльмены, применив свои юридические навыки во благо своих соседей”.

Заглянули представиться три юриста, две стенографистки и секретарь – ее личный штат. Они прозвали ее Королевой. Жалованье Виллебрандт составляло семь с половиной тысяч долларов в год, как у члена Конгресса. В биографических статьях журналисты называли ее “милой и юной” адвокатессой и любопытствовали, удастся ли ей опровергнуть “вековое присловье, будто женщина руководствуется исключительно чувствами, а не логикой”. Она же настаивала, что женщин не следует утверждать на государственные должности только потому, что они женщины, – подобная практика несправедлива по отношению к обществу в целом и к женщинам в частности. “В то же время, – поясняла она, – я в достаточной степени феминистка, чтобы придерживаться мнения, что не существует такой профессиональной или общественной деятельности, с которой не могла бы справиться женщина”.

Виллебрандт довольно скоро выяснила, что бутлегеры представляют собой лишь одну из граней проблемы. Другой, обескураживающей, оказались политики. Никто из ее боссов не был заинтересован в войне с алкоголем в одном строю с Виллебрандт – начиная с президента Гардинга. Будь они в этом заинтересованы, едва ли их выбор пал бы на мало кому известную выпускницу университета без всякого прокурорского опыта.

Будучи сенатором от Огайо, Гардинг был “сухим” только на словах, придерживаясь этой позиции, исключительно чтобы избежать конфликта с Антисалунной лигой. Он считал сухой закон бесполезным и, в отличие от Виллебрандт, отказывался следовать его принципам, соблюдая воздержание в своей личной жизни. Одним из первых его шагов в качестве президента было распоряжение перевезти приобретенное до 16 января 1920 года спиртное на 1800 долларов из его дома на Вайоминг-авеню в Белый дом. В общественных пространствах Белого дома Гардинг соблюдал приличия, но наверху, во время регулярных карточных игр с друзьями и разными важными персонами, включая Гарри Догерти и его помощника Джесса Смита, спиртное подавали в открытую.

Министр финансов Эндрю Меллон, в чьем ведении находилось Бюро по запрету, был открытым “мокрым” политиком и настойчиво протестовал против Восемнадцатой поправки. Еще до ее ратификации этот банковский магнат вложил миллионы в торговлю спиртным, даже прикупил завод “Олд Оверхолт”, производивший старейший сорт американского виски. Комиссар по запрету Рой Хейнес, ставленник Гардинга и виднейший выразитель “сухой” точки зрения, лично гарантировал изобилие выпивки на покерных вечеринках в “Маленьком зеленом доме на К-стрит” – викторианском особняке, обжитом членами президентской “Банды из Огайо”. Ящики виски доставляли на фургонах банка “Уэллс Фарго” в сопровождении вооруженных охранников. (Виллебрандт называла Хейнеса “политиком в овечьей шкуре”.) Джесс Смит частенько наведывался в Маленький зеленый дом, как и многие бутлегеры, кому нужны были преференции от федеральных властей, включая разрешения на вывоз алкоголя, которые предоставляли доступ к легальному виски, произведенному до принятия сухого закона.

И хотя рабочий стол Смита стоял так близко к ее собственному, Виллебрандт понятия не имела, чем тот занимается в рабочее время и что вообще входит в его обязанности. Она знала лишь, что после того, как жена Догерти, Люси, угодила в балтиморскую Больницу Джона Хопкинса с артритом, генеральный прокурор и Смит поселились вместе в роскошном люксе “Уордман Парк Отеля”. Насколько могла судить Виллебрандт, Смит был “наполовину посыльный, наполовину доверенный камердинер”, который выполнял мелкие поручения, покупал железнодорожные билеты и носил чемоданы генерального прокурора. Сам Догерти сказал ей так: “Не обращайте внимания на Джесса. Если появятся какие-то указания для вас, я сам вам о них сообщу. Для этого у меня на столе стоит телефон”.

Первое поручение, переданное Догерти, пришло в форме телеграммы. Автором донесения был Джеймс Р. Кларк, федеральный окружной прокурор из Огайо, который описывал “невероятные события” в Цинциннати. Хотя его подчиненным удалось выиграть в суде много дел по обвинению в нарушении запрета на алкоголь, сейчас они столкнулись с делом “настолько масштабным и грозящим такими последствиями”, что потребовалась помощь Вашингтона. Тщательное расследование, проведенное квалифицированными агентами, могло бы, по его мнению, “покончить с этим так называемым алкогольным «Кругом»”.

Виллебрандт раскрыла коричневую папку с надписью “Министерство юстиции: регистрация писем и документов” и вложила туда телеграмму. Вскоре на папке появится всего одно слово, подчеркнутое твердой рукой. РИМУС.

Показания А. У. Брокуэй

В: Чем вы занимались, прежде чем стать управляющим фермой?

О: Была помощником байера в “Карсон, Пири, Скотт & компания” в универмаге в Стейт-н-Мэдисон[10].

В: Когда вы познакомились [с Имоджен Римус]?

О: Где-то в 1917-м, не могу сказать точно. В последний год войны, еще до подписания перемирия.

В: Как вы познакомились?

О: Мы проводили грандиозную акцию, рекламировали стиральные машины и электрические утюги, и она пожелала купить кое-что. Она обратилась ко мне, это было по моему ведомству. Все делалось под моим руководством, и я впоследствии продал ей гладильную и стиральную машины в рассрочку.

В: Она оплатила покупку?

О: Сделала несколько платежей в течение месяца или двух.

В: А кто выплатил разницу?

О: Окончательно расплатился мистер Римус. Не в рассрочку, а всю сумму сразу.

В: Обсуждали вы с ней тогда Джорджа Римуса?

О: Несколько раз она говорила, что он хороший человек, что она получит его денежки, что она собирается отбить его… она сказала, что “спутается с ним ради его бабок”. Это ее слова. Она говорила мне, что получит все его состояние и научит его, как заработать еще больше… Сказала, что выйдет за него, если будет нужно, но вообще-то не хочет этого.

Папочка

Когда Имоджен не занималась делами фермы в Долине Смерти, контролируя отправку заказов или встречая клиентов, Римус уговаривал ее проехаться по магазинам и присмотреть что-нибудь для обустройства их дома – какие-нибудь штучки и безделушки, которых нет больше ни у кого в городе. Без устали она скупала золотые тарелки и серебряные столовые приборы, на которых гравировали инициалы “Дж. Р.” в честь ее мужа. В одной из таких поездок она приметила пару каменных львов у входа в старинный магазин на Эдвард-роуд и приказала шоферу остановиться. Выйдя из лимузина, Имоджен царственно прошествовала в здание и без всяких преамбул потребовала упаковать львов. Когда клерк сообщил, что львы не продаются, она велела вызвать менеджера и назвать цену. Быстро смекнув, тот назвал цифру, во много раз превышающую реальную стоимость, в надежде, что Имоджен передумает. Но нет. Кивнув, она достала чековую книжку – стотысячный бриллиант сверкнул на пальце – и беспечно выписала чек на четыре тысячи долларов. Львы встали на страже у входа в особняк молчаливыми свидетелями всего, что происходило внутри.

Римус не жалел денег и на ее дочь Рут, которую намеревался официально удочерить. Они с Имоджен записали тринадцатилетнюю девочку в Академию Святейшего Сердца, закрытый пансион в пригороде Цинциннати Клифтоне. Управляли пансионом монашки французского ордена, по всей вероятности понятия не имевшие, кто такой Римус. Забирая по специально оговоренным дням девочку домой, семейный шофер приезжал за Рут на красном “пирс-эрроу”. Имоджен ждала на заднем сиденье, не желая в компании других мамаш вступать в беседы с монахинями.

Рут занимала одну из трех личных спален и прославилась своим экстравагантным имуществом: пузырьки с духами Guerlain, шубка из натурального меха ондатры, отделанный кружевом нежно-желтый пеньюар из атласа, вполне годившийся в приданое новобрачной. Любимым подругам-одноклассницам она дарила золотые и платиновые статуэтки, усеянные бриллиантами, стоимостью пятнадцать тысяч долларов каждая. Римус называл ее “Принцесса”.

Для Имоджен у него, конечно же, тоже были прозвища. Вдобавок к “Премьер-министру” он звал ее своей “Маленькой пышечкой”, “Сладкой булочкой”, “Зеницей ока – не одного, обоих” и попросту “Джени”. У Имоджен для него было только одно словечко: “Папочка”.

Никогда прежде Римус не был настолько счастлив и поглощен кипучей деятельностью, настолько уверен, что жизнь и впредь будет катиться по столь же быстрому, благоприятному и проверенному маршруту. Он заполнял работой каждую минуту, его, как он уверял, фотографическая память фиксировала детали, которые он не хотел доверять бумаге. Всегда находилась сделка, которую надо обмозговать, встреча, которую надо устроить, поезд, на который успеть, туда-сюда – Чикаго, Нью-Йорк, Вашингтон, Коламбус, Индианаполис, Лексингтон, Сент-Луис и Луисвилл. Он коллекционировал новых клиентов и знакомства – включая, если верить легенде, Ф. Скотта Фицджеральда.

Когда же останавливался поразмыслить – редкая роскошь по тем временам, – даже он сам осознавал масштабы и хитросплетения своей поразительной империи, то, как ее бесчисленные щупальца и усики цепляются друг за друга и переплетаются, забирая у одного и передавая другому, образуя систему, которая начинается и заканчивается в нем самом. Его цепь винокуренных заводов и фармацевтических компаний протянулась через девять штатов, от Нью-Йорка до Канзаса; некоторые были зарегистрированы на его имя, другими он владел под псевдонимом. Среди его клиентов был главарь чикагской мафии Джонни Торрио, закупивший у Римуса тысячи ящиков кентуккийского бурбона для своего подпольного кабака “Четыре двойки” (которым управлял его честолюбивый протеже Аль Капоне). Даже сам Римус не знал точно, сколько стоит его сеть и какие суммы через нее проходят.

Партнеры Римуса существенно расходились в оценках. Четыре миллиона долларов, пять миллионов, семь миллионов, распределенные между несколькими счетами. Дневной доход оценивался примерно в 50 000 долларов во времена, когда средняя зарплата американца составляла 1400 в год. 2 800 000 за несколько месяцев работы. Общая прибыль – восемьдесят миллионов, чистая – тридцать. Ежедневные продажи спиртного доходили до 74 000 долларов. Один ромовый контрабандист оплатил заказ на 200 000 долларов одно-, двух- и пятидолларовыми банкнотами; Коннерс пересчитывал их четыре часа. Деньги поступали с такой скоростью, что Римус не успевал класть их в банк и был вынужден таскать в карманах тысяч по сто. Со временем он намеревался открыть свой собственный банк.

Он продолжал встречаться с Джессом Смитом ради разрешений на виски и обещаний неприкосновенности, всякий раз выплачивая по 20 000–30 000 долларов, всегда наличными. Благодаря гарантиям Смита он чувствовал себя абсолютно свободно и действовал открыто, даже нахально, стремительно “выдаивая” винокурню за винокурней. Он купил фабрику “Эджвуд” в Цинциннати за 220 000 долларов, приказал своей армии разливальщиков приступать к работе и в течение пяти дней вывез 6500 ящиков “Олд Келлер”, 500 ящиков “Джонни Уокер” и 250 ящиков джина “Гордон’с”. Утром пятого дня команда Римуса закончила работу. Они надели плащи, ушли и никогда больше не возвращались. Из винокурни “Сквибб” в Лоренсбурге, штат Индиана, вывезли 15 000 ящиков за две недели, а из “Флейшманн” в Цинциннати – 6000 ящиков и еще 250 бочек (общей емкостью 10 000 галлонов) ржаного виски за семь дней. В это же время спиртное поступало из отдаленных винокурен железнодорожными вагонами, поставки были столь частыми и крупными, что склады в Долине Смерти быстро заполнились.

Они с Коннерсом нашли решение. Под амбаром вырыли тайный подвал, в котором помещалось до 10 000 ящиков, спуститься туда можно было через люк, скрытый под ворохом сена. Медленно, при помощи системы блоков и веревок, бочонки с виски поднимались и опускались через люк. Для упрощения процесса они перенесли вниз и машину для розлива по бутылкам. За семьдесят пять долларов в неделю парни, работавшие посменно, разбирали и сжигали ящики, заворачивали готовые бутылки в газеты и укладывали в машины курьеров.

А курьеры приезжали со всей страны. Мэри Хаббард, чей муж Илайджа работал ночным охранником в Долине Смерти, замечала автомобильные номера множества штатов: Огайо, Нью-Йорк, Пенсильвания, Небраска, Миссури, Мичиган, Кентукки, Индиана, Иллинойс, Калифорния. Поначалу выстраивались очереди из “шевроле”, “доджей”, “бьюиков” и “студебеккеров”, зачастую подержанных. Но вскоре курьеры обновили свой парк двухместными кабриолетами “паккард твин-сикс” и временами даже “роллс-ройсами”. Чтобы избежать подозрений, они ставили на свои кабриолеты рессоры от лимузинов, и казалось, что автомобили, нагруженные бутылками, не везут ничего тяжелее своих пассажиров. В багажнике всегда имелся запас бензина, масла и воды, чтобы не останавливаться в пути, – ходило много слухов о полицейских, карауливших на бензоколонках в надежде унюхать запах виски или засечь груду винтовок на полу автомобиля.

Чтобы поддерживать преданность своих курьеров, Римус обращался с ними так, словно те приезжали на курорт, – Долина Смерти была гостеприимна, как роскошный отель. Сразу по прибытии специально отряженные парни мыли и полировали машину. Самим курьерам предоставляли мягкие постели для отдыха, а миссис Герам, жена Джонни, принимала заказы на домашнюю еду. На дорожку Римус сам вручал им пакет с бутербродами, термос с молоком или кофе и несколько кварт виски, поясняя, что его курьерам не следует по пути пить из собственного груза. Чтобы те могли отвлечься и расслабиться, курьерам предлагали сыграть в кости; если клиенты были особенно надежны, Римус открывал им кредит и позволял расплатиться в следующий раз.

С момента открытия Долины Смерти Римус принимал меры предосторожности, чтобы предотвратить рейд служителей закона. Все находившиеся у него на жалованье федеральные чиновники в Цинциннати получили распоряжение предупреждать его лично о появлении в городе любого подозрительного агента. Он проводил практические учения – на случай тревоги, чтобы его люди готовы были мгновенно скрыть следы любой деятельности. По команде рабочие с расторопностью и точностью закаленных морских пехотинцев загружали все спиртное в грузовики, стоявшие по периметру хозяйства, и организованной колонной перевозили на склад в миле от фермы, где дожидались, пока минует угроза.

Однажды в Долину Смерти без предупреждения явились два агента Бюро по запрету и припарковались прямо рядом с двумя грузовиками, полными виски. Коннерс, оказавшийся в доме в одиночестве, видел, как грузовики тронулись с места и стремительно умчались по длинной извилистой дорожке, но сам он остался под ударом. Под крышкой люка, засыпанной сеном, в подвале скрывались пять тысяч ящиков спиртного. Коннерс направился к агентам, прикинувшись спокойным и равнодушным, как будто эти парни случайно заглянули сюда спросить дорогу.

– Что вы хотели? – спросил он.

Агенты продемонстрировали свои жетоны.

– Это, должно быть, какая-то ошибка, – пожал плечами Коннерс. – Погодите, я позвоню одному федеральному боссу, вы его знаете.

Проковыляв обратно в дом, он дождался, пока оператор соединит с нужным человеком. Коротко обрисовал ситуацию и поинтересовался:

– Что это значит?

– Я очень удивлен, что они к вам явились, – ответил чиновник. – Я знал, что они охотились на самогонщиков где-то в тех краях. Но они ведь ничего не нашли, правда?

– Пока нет, но если начнут копаться в сене, то чертовски скоро что-нибудь отыщут, и чертовски много этого чего-нибудь. Что вы намерены предпринять?

– Думаю, вы с ними сможете договориться, – заверил чиновник. – Ступайте попробуйте.

Коннерс повесил трубку, вернулся во двор и отозвал в сторонку одного из агентов.

– А теперь послушай, – начал он. – Вы, парни, работаете за жалованье, и не слишком большое жалованье. Предположим, вы обнюхаете тут все вокруг и найдете пару кварт, – что вы с этого получите? Все лавры достанутся тем, кто повыше, а вам ничего не перепадет, ни глоточка из найденного, – а вам, судя по всему, не помешала бы выпивка. Так почему бы вам не повести себя как славным малым? Я скажу, что я сделаю. Я дам каждому из вас по тысяче долларов и отличной выпивки. Что скажешь?

Агент рассмотрел предложение.

– По мне, так отлично, – сказал он. – Но про напарника не знаю. Посмотрим, что он скажет на этот счет.

Коннерс кивнул, неторопливо двинулся ко второму агенту и повторил свою краткую речь.

– Ну, я не люблю видеть, когда у человека проблемы, – ответил тот. – Но долг есть долг. Впрочем, я бы точно выпил сейчас чего-нибудь.

– Отлично, – кивнул Коннерс. – Давайте все вместе пропустим по маленькой. Мне тоже не помешает.

Они вошли в дом, уселись за стол. Коннерс подливал и подливал виски и примечал, что степень опьянения агентов прямо пропорциональна их убежденности в том, что он “славный малый”. Когда они собрались уезжать и встали, цепляясь за спинки стульев, чтобы не потерять равновесие, Коннерс вручил прощальные подарки: каждому по тысяче долларов, завернутых в бумагу, и шесть бутылок лучшего виски от Римуса. Он даже предложил одного из своих подручных в качестве шофера, но агенты заверили, что в состоянии сесть за руль самостоятельно. Коннерс наблюдал, как их автомобиль полз задом по извилистой дороге, и фары светились, как глаза в темноте.

Отряд Мейбл

В далеком Вашингтоне Мейбл Виллебрандт собирала команду агентов для расследования ситуации в Цинциннати. Эта задача представляла собой целый комплекс проблем. Бюро расследований, предшественник ФБР, имело в штате около пяти сотен агентов, некоторые из них занимались не сухим законом, а совсем другими делами: экономическими преступлениями, нарушениями закона Манна (именуемый также “Законом о белой работорговле”, он запрещал пересечение границ штата лицам с “аморальными целями”), слежкой за перепиской и высказываниями подозреваемых в коммунистических взглядах и “чуждых радикалов”. За нарушениями сухого закона следили полторы тысячи агентов Бюро по запрету. Невзирая на чувства Виллебрандт по этому поводу, их порой называли “отрядом Мейбл”.

Никакой формальной квалификации полевому агенту не требовалось – кандидаты не сдавали экзамен для несения государственной службы, – и процесс зачисления на должность состоял в основном в отборе людей, близких судебным органам: бывшие полицейские, помощники шерифов, судебные приставы. Их жалованье начиналось в среднем с тысячи двухсот долларов в год, в некоторых штатах эта сумма едва достигала прожиточного минимума – сущие крохи в сравнении с десятками тысяч долларов, которые предлагали бутлегеры в качестве взяток. Главный федеральный агент в Цинциннати прежде служил в дорожной полиции и зарабатывал гораздо больше, получая мзду от Римуса. Другой агент, в Норфолке, штат Вирджиния, намеревался открыть бильярдную в “негритянской части города”, чтобы заманивать и шантажировать чернокожих бутлегеров. Будущий агент мог даже иметь криминальное прошлое, как в случае с агентом под псевдонимом Стюарт Макмаллин, – первым, кто убил бутлегера при исполнении служебных обязанностей. Когда Макмаллин – обвинявшийся в убийстве, подделке чеков и вооруженном грабеже – получил свой агентский жетон, он все еще отбывал срок в тюрьме Даннемора штата Нью-Йорк. “Основная проблема, – писала Виллебрандт, – заключается в том, чтобы найти нужных людей на местах, в полиции и прокуратуре, – людей творчески мыслящих, отважных, не являющихся рабами политических амбиций. Говоря о людях, я имею в виду и женщин – многих из них”. Пока, под растущим давлением из Цинциннати, ей пришлось находить и готовить лучших агентов из имеющихся в распоряжении.

Первым делом ее выбор пал на тридцатилетнего специального агента Франклина Л. Доджа. В придачу к прилизанным темным волосам и глубокой ямочке на подбородке у Доджа еще имелась незаурядная родословная: его отец Франклин Д. Додж-старший был известным в Мичигане демократом, имевшим связи в родном штате и в федеральном правительстве. Он и его жена Эбби, главная светская львица Лэнсинга, регулярно устраивали вечеринки для судей Верховного суда в своем роскошном особняке на берегу Гранд-ривер, а однажды даже принимали неувядающего претендента на президентское кресло Уильяма Дженнингса Брайана[11], вскоре опозорившегося на весь свет после дебатов с Кларенсом Дэрроу[12] по вопросам эволюции[13].

С помощью отца Франклин Додж-младший получил должность помощника фабричного инспектора в государственной инспекции труда и разъезжал по всему штату Мичиган, оценивая безопасность пожарных выходов и чистоту полотенец в номерах отелей. Лишь однажды он скомпрометировал семейное имя, будучи задержан за превышение скорости. Прегрешение даже удостоилось краткого упоминания в местной газете. Несмотря на этот проступок, он быстро продвигался по карьерной лестнице, выйдя в 1917 году на федеральный уровень – став специальным представителем в Службе федеральных маршалов[14]. В июне того же года, через два месяца после того, как Соединенные Штаты объявили войну Германии, Додж провел перепись “подданных вражеского государства”, установив, что в Лэнсинге проживает около семидесяти граждан немецкого происхождения. Чтобы избежать ареста, каждый иммигрант должен был представить ходатайство, подписанное двумя американскими гражданами, и приложить свежую фотографию. И только в случае одобрения ходатайства Федеральным маршалом просителю позволялось остаться в США, иначе его ждала депортация.

Ныне, в качестве специального агента Бюро расследований, Додж считался восходящей звездой. Его последним триумфом было успешное дело против мичиганского бизнесмена, пойманного с поличным на незаконной спекуляции сахаром. Римусово “колесо виски” должно было стать и для Виллебрандт, и для Доджа первым дерзким вторжением в сферу действия сухого закона. Мейбл отправила Доджа в Цинциннати и надеялась, что тот не разочарует.

* * *

Днем 21 октября 1921 года Римус, отдыхавший дома вместе с Имоджен, получил сигнал, что в городе объявился странный агент – некто из другого города, другого штата и не на содержании у Римуса. Поначалу новость его не встревожила. Накануне вечером он звонил Джонни Гераму в Долину Смерти и просил того отложить несколько бутылок виски для друзей.

– Тут сейчас ни капли нет, – ответил Герам. – И ничего не ожидается вплоть до понедельника.

Римус, поверив ему, не стал передавать предостережений.

Поговорив с Римусом, Герам подхватил Коннерса, и они на другой день поехали на скачки в Луисвилл поставить на какую-нибудь лошадь. Стоял солнечный день, прохладный ветерок веял в воздухе, дорожка на “Черчилль-Даунс”[15] была “резвой” – идеальные условия для гладких скачек. Полюбовавшись, как несутся к победе Белль из Элизабеттауна, Твинкл Блю и Полковник Тэйлор, они, порядком вымотанные, отправились обратно. Герам завез Коннерса домой и остался ночевать у него на диване.

На следующее утро Коннерс с семейством посетил церковь, вернулся домой, разбудил Герама и предложил сгонять в Долину Смерти – подготовиться к рабочей неделе. Они миновали пустой пост охраны, медленно проехали по извилистой дорожке к ферме. Во дворе торчал незнакомый автомобиль, по сторонам от него стояли двое. Коннерс заглушил двигатель, они с Герамом выбрались из машины, дожидаясь, пока непрошеные гости заговорят.

– Вы чего-то хотели? – спросил один из них слегка заплетающимся языком.

– В каком смысле – чего-то? – уточнил Коннерс.

– Ну, бухла какого?

– Не нужно нам никакого бухла.

Незнакомец, пошатываясь, шагнул вплотную, одной рукой ухватил Коннерса за лацкан. По этим скупым движениям и вымученным гримасам – глаза прищурены, губы неловко обвисли – Коннерс догадался, что парень притворяется пьяным.

– Тогда, может, у вас есть чего на продажу?

– Послушайте, – спокойно ответил Коннерс, – мы не занимаемся спиртным, нам вообще до него нет дела, а если ты не уберешь от меня свои лапы, я сверну тебе челюсть.

Парень вдруг оказался совершенно трезвым, с внимательными широко раскрытыми глазами и четкими живыми реакциями; он распахнул пальто, демонстрируя жетон:

– Бюро по запрету.

Коннерс не колебался ни секунды:

– А, ну а мы тут вообще случайно – просто искали приятеля. – Он вернулся к машине и махнул Гераму: – Давай, Джонни, поехали отсюда.

И, едва произнеся эти слова, Коннерс понял, что совершил “самую большую промашку” в своей жизни.

– Ага. – Агент обернулся к Гераму, достал из кармана листок бумаги и торжествующе развернул его. – Итак, Джонни, верно? Джонни, мы ждали тебя. Это постановление на обыск в ваших владениях.

Коннерс вдавил педаль газа, и его старый “мармон” подпрыгнул, как он позже говорил, “как скаковая лошадь перед барьером”. Из Долины Смерти он вылетел, выжав сорок пять миль на второй скорости, и только бросив взгляд через плечо, сумел унять дыхание: никто его не преследовал.

Агенты подхватили Герама под руки с двух сторон, повели к дому и пинком открыли дверь. Несколько человек играли в карты за столом, в центре которого стояла бутылка “Олд Диарборн”. При виде агентов Джордж Дейтер, хозяин Долины Смерти, прыгнул в окно. Кромка рамы врезалась ему в живот, он забил ногами, как финиширующий на соревнованиях пловец, с трудом протиснулся в проем и запыхтел вверх по склону к дороге, бросив по пути автоматический пистолет. Но шаги преследователей все громче, все ближе. Не было смысла бежать. Обернувшись лицом к агентам, Дейтер поднял руки и сдался.

А в доме Мэри Хаббард наблюдала, как агенты обшаривают комнату за комнатой, открывая каждую дверь, выдвигая каждый ящик, залезая в каждое сырое стойло в пристроенном хлеву. Она-то знала: вопреки тому, что Герам сообщил Римусу, на ферме припрятано немало спиртного – хватит, чтобы всех их засадить за решетку. С нее довольно. 50 долларов в неделю, которые получал ее муж, не стоили тюремного срока или роковой стычки с виски-пиратами. Пора все выложить начистоту.

Когда Коннерс добрался до дома Римуса, он опять задыхался, мысли путались. Слуга проводил его в библиотеку – устроенный в память о бывшей карьере Римуса тускло освещенный лабиринт, где 2800 томов юридических трактатов отягощали книжные полки. Коннерс рассказал, что произошло, подчеркивая, что в Долину Смерти нагрянула облава.

Римус не мог поверить. Он напомнил слова Герама, что все спиртное было вывезено.

– Это ложь, – сказал Коннерс. – Сегодня вечером Герам ждал курьеров из Толедо.

Римус помолчал, а потом сказал Коннерсу, что должен кое в чем признаться: его накануне предупреждали о появлении странного агента в городе.

Теперь, “злее, чем гиена с заячьей губой”, Коннерс заявил Римусу, что именно тот виноват во всем, поскольку не сообщил важную новость. Римус позволил своему помощнику некоторое время негодовать, скандалить и возмущенно вопить, а потом вернул его в чувство, предложив план: они собирают ребят и разбираются с агентами, запирают их в подвале, а сами тем временем вывозят товар. Без улик никто не сможет предъявить обвинение.

Коннерс снял трубку телефона, чтобы позвонить каждому, кого не взяли сегодня в Долине Смерти. Ни один номер не ответил. Воскресенье, выходной день, парни отдыхали, отложив оружие, со своими женами и подружками.

– Ну что ж, Коннерс, – вздохнул Римус. – Мы с тобой займемся этим сами.

Они по-быстрому собрали пистолеты и винтовки. Когда Коннерс уже завел двигатель, Имоджен ринулась к машине. Распахнув пассажирскую дверь, она прыгнула на колени к Римусу и стала шептать ему в ухо:

– Не надо, Папочка! Тебя убьют! Я точно знаю, что тебя убьют, и что я тогда буду делать? Я поеду с тобой!

Коннерс смотрел, как она “рыдала и причитала”, пока Римус не размяк и не отменил внезапный налет на Долину Смерти.

“Вот что бывает, когда позволяешь бабе влезать в дела”, – подумал Коннерс, но знал, что на самом деле она никуда не собиралась ехать.

Для этого существовал Римус.

* * *

А в Долине Смерти агенты складывали и переписывали плоды своих поисков: пятьсот галлонов джина, тринадцать баррелей виски, двенадцать кварт шампанского, дюжины упаковок с разными сортами виски, джина и вермута и две тысячи галлонов вина – не обычный улов, а чертовски много. Заодно они обнаружили склад пистолетов, винтовок, ружей и несколько гроссбухов, содержавших информацию о клиентах “Круга”, среди которых значились многие видные граждане Цинциннати. Один из агентов назначил себя временным секретарем на ферме и начал отвечать на телефонные звонки, принимая заказ за заказом от клиентов, ищущих виски для сегодняшних вечеринок. Семеро явились лично в надежде купить несколько кварт и смылись, как только сообразили, что бизнес в руках “сухих” агентов. Захваченный алкоголь агенты сгрузили в здании Почтового ведомства, и тысячи зевак столпились на Волнат-стрит, подсчитывая каждый бочонок и мешок.

Федералы арестовали пятерых компаньонов Римуса, обвинив их в предумышленном нарушении закона Волстеда: Джорджа Коннерса, Джонни Герама, Гарри Брауна и еще двоих снайперов-охранников. Нагрянув к Римусу, они обнаружили, что офис закрыт, свет везде погашен. Агенты направились в особняк в Прайс-Хилл, где двери им открыла Имоджен. Мужа нет в городе, сообщила она, уехал в Мичиган по делам, но сегодня вечером она ждет от него телефонного звонка. Она заверила агентов, что муж обязательно явится в суд.

Офицеры поверили и пожелали даме доброй ночи.

Мужа Имоджен застала в библиотеке беседующим с репортером и поспешила рассказать в подробностях о визите агентов.

– Это просто возмутительно – все они получат по заслугам, – негодовала она. – Напрасно они сюда заявились.

Произнося это, она поигрывала маленьким револьвером с перламутровой рукоятью.

* * *

Спустя три дня после облавы в Долине Смерти федеральный окружной прокурор Джеймс Кларк – первый, кто обратил внимание Виллебрандт на махинации Римуса, – прислал зашифрованное послание: “Праведное светлое пиво уплывает от сатира в чашу моего простолюдина дабы войти в призму и подтвердить на гусенице раздутой и зашпаклеванный куивулуам копьеносец этого сатира через ветвящийся дымоход уплывает”. Она передала письмо для расшифровки другой восходящей звезде Бюро расследований – двадцатишестилетнему Дж. Эдгару Гуверу.

Силы, противодействующие Римусу, взяли курс на сближение.

Показания Карлоса Клеппера

В: Мистер Клеппер, скажите, видели ли вы когда-либо Франклина Доджа-младшего и мистера Римуса вместе, за исключением тех случаев, о которых вы сообщили сегодня утром?

О: Однажды вечером я видел их на Эвклид-авеню в большом автомобиле “пирс-эрроу”.

В: Это было после того, как их застали в комнате вместе?

О: О да.

В: Что они делали в автомобиле?

О: Просто вышли и сели в машину.

В: Откуда они вышли?

О: Этого не могу сказать. Я только видел, как они садятся в машину; вообще-то я остановился на другой стороне улицы, чтобы убедиться, что это Римус.

В: Они выходили из какого-то офиса или из жилого дома?

О: В той стороне стояли жилые дома… Думаю, это дом прямо на углу.

Дом человека – его крепость

Через десять дней после облавы, 31 октября, Римус и Имоджен поехали в Кастом-Хаус, изысканное викторианское здание, в котором располагались двадцать семь правительственных учреждений, включая федеральный суд Южного округа Огайо. Не смущаясь недостатком юридической практики, Имоджен выступала в качестве адвоката своего брата Гарри Брауна, утверждая, что его арест – случай ошибочного установления личности.

– Ваша честь, – заявила она. – Мой брат здесь только потому, что он зять моего мужа по фамилии Браун, и в газетах пишут, что “Г. А. Браун”, названный в ордере вместе с моим мужем, и есть зять моего мужа. Он охотился в Висконсине, когда прочел в газетах о событиях в Цинциннати, где упоминалось о выдаче ордера… Не думаю – в свете того, что он явился сюда сам, и вообще, возможно, это совсем не тот человек, – что вам следует назначать ему столь суровый залог.

В качестве завершающего штриха она добавила, что Римус впервые встретился с ее братом всего три месяца назад.

Несмотря на это, судья назначил Гарри Брауну залог в 15 000 долларов, по 12 000 – Гераму и Коннерсу и 50 000 – Римусу. Имоджен предложила себя в качестве поручителя, сообщив, что она владелица особняка и земельного участка на Прайс-Хилл и у нее достаточно средств поручиться за всех. Суд назначили на весну будущего года.

Римус продолжал деятельность “Круга”, как будто никакой облавы не было в помине. Фактически его арест пошел на пользу бизнесу, поскольку верные курьеры и клиенты перепугались, что источник благ может иссякнуть; ящик виски, который раньше стоил 80 долларов, теперь уходил за 110. Учитывая историю выплат Джессу Смиту, референту генерального прокурора Догерти, Римус рассчитывал, что его просто оправдают, если суд вообще состоится. Для большей гарантии осенью он еще несколько раз встретился со Смитом: в отеле “Вашингтон” в округе Колумбия, в нью-йоркской “Плазе” и в “Клейпул” в Индианаполисе, всякий раз всовывая тому в ладонь тысячные банкноты.

Поздней осенью он еще раз столкнулся со Смитом в Индианаполисе, заметив того в зале вокзала Юнион-Стейшн. Подойдя ближе, Римус увидел и другого человека, облаченного в темно-серый костюм, с сигарой, зажатой в пальцах. Гарри Догерти был довольно упитанным мужчиной, с крупным подбородком и запоминающимися глазами – один карий, а другой голубой, которые слегка косили, как будто он смотрел на два объекта одновременно. Римус все еще прикидывал, в который глаз смотреть, на котором сконцентрироваться в процессе приветствия, когда генеральный прокурор Соединенных Штатов вдруг поспешно метнулся прочь, скрывшись в толпе.

* * *

Наступил декабрь, а с ним праздники и дальнейшее погружение в то, что историк Фредерик Льюис Аллен назвал “первоклассный бунт против утвержденного американского порядка”. Продавщицы в модном универмаге “Пог” в Цинциннати решительно осваивали корсеты нового типа: без костяшек, из черного бархата, с шестью резинками, которые крепились прямо к чулкам. Такие корсеты сохраняли естественные пропорции талии (“Но я кажусь в нем такой толстой”, – жаловалась одна почтенная матрона. “Наоборот, – убеждала продавщица. – Он освобождает вашу диафрагму. И ничего больше не торчит горбом над лопатками”). Арестовали священника и приговорили к штрафу в 600 долларов за то, что гнал самогон у себя в пансионе. Эссеисты анализировали феномен “эмансипе” и роль феминисток в новых романах и пьесах. “Она курит, пьет и чертыхается при каждом удобном случае, – отмечали в “Миннеаполис трибьюн”, – который, судя по замыслу авторов, случается довольно часто”.

Римусы из Прайс-Хилл планировали собственное шумное торжество. Ремонт и обустройство особняка, обошедшиеся в 750 000 долларов, были наконец завершены – аккурат к новогоднему банкету, который должен был стать гвоздем сезона. “Дом человека – его крепость, как известно, – приговаривал Римус. – У меня настоящая крепость, правда же?” В отреставрированном особняке получилась тридцать одна комната, и каждая отражала вкусы хозяйской четы, взращенные ими совместно.

Стены в салоне для карточных игр были разрисованы изображениями покерных комбинаций, с тузами в каждом раскладе. Бильярдный стол в бильярдной – на резных лапах размером и весом с голову Римуса. Расставленные вдоль стен и привинченные к полу бархатные кресла. Двери красного дерева, ведущие из комнаты в комнату, с окошками изысканных витражей. Каминные полки, заставленные мраморными фигурками херувимов, воинов и богинь. Люстры причудливыми созвездиями озаряли потолки. Массивный золотой рояль блистал в гостиной. Вдоль лестниц висели живописные полотна, привезенные из Европы. Персидские ковры окутывали каждую ступеньку. Книжные полки открывали взору коллекцию редких objets d’art, первоизданий и особую гордость хозяина – подлинный автограф Джорджа Вашингтона, обошедшийся в пятьдесят с лишним тысяч долларов.

А вокруг дома пятеро садовников, трудившихся с утра до вечера, обрабатывали и обихаживали десять акров остролиста, льна, шиповника и деревьев, усыпанных крупными лимонами и лаймами. Четыре Римусовых пса – один приходился братом Дружку, эрдельтерьеру самого президента Гардинга, – резвились, прыгали и гонялись друг за другом. Бейсбольное поле манило соседских детей; Римус намеревался иногда играть с ними, чего никогда не делал и не любил его собственный отец.

И наконец, pièce de résistance[16], который, по убеждению Римуса, непременно поразит любого гостя, независимо от его положения в обществе и состояния: греко-римский плавательный бассейн – построенный и отделанный за 175 000 долларов – должен быть торжественно открыт, как только пробьет полночь. Бассейн с собственной котельной располагался в отдельном здании, 115 футов в длину и 86 в ширину, фасад отделан кирпичом и камнем в идеальном соответствии облику главного дома. Резные серебряные подсвечники сияли на белоснежных стенах. В одном конце были устроены турецкие и шведские игольчатые души, формой и напором воды на любой вкус, и даже электрическая ванна – прообраз солярия, – подогреваемая раскаленными электролампами и призванная “взбодрить” клиента. Бассейн окружали столы, скамьи и стулья резного мрамора и статуи, изображавшие древнегреческих пловцов. Дно бассейна устилала руквудская[17] керамическая плитка, уложенная терракотовыми кругами и перламутровыми квадратами. Картину довершал римский сад с фигурно выстриженными кустарниками и буйно цветущими клумбами. Римус собирался окрестить бассейн “Термы Имоджен” в честь своей жены.

Ее Римус называл “блистательной изысканной женщиной, которая со вкусом носит одежду и украшения”. Он стремился занять главенствующее положение в обществе, и Имоджен, по его словам, знала, как “добиться своего”. Один из его друзей определял ее так: “Из тех женщин, что заставляют вспомнить про турецкие гаремы, восточные танцы и Клеопатру… Длинные волнистые каштановые волосы всегда спадали по сторонам смуглого лица. Длинные серьги проглядывали сквозь локоны. Густые ресницы отбрасывали тень на большие карие глаза. Каждый взгляд ее казался лаской. Хотя она и была пышной, на грани полноты, в каждом ее движении проскальзывало нечто кошачье”.

Имоджен жаждала принять на себя роль хозяйки, пожимать руки почтенным гостям, прислушиваться к беседам о международных делах. Ее прежняя жизнь, до Римуса, состояла из скандалов с бывшим мужем, перебранок из-за его попоек и пустого кошелька. Сейчас, в свои тридцать семь, она была молода как никогда – “эмансипе среднего возраста”, как называли таких женщин в газетах: “Не жизни, но деятельности ищет она. Это она перестраивает старый дом или строит новый – где отсиживается ее муж, пока она выходит в свет в поисках «культурных развлечений»”. Имоджен готова была искать новое и разбираться с тем, что уже обрела.

Она сама разработала дизайн приглашений. Отпечатанные на чайного цвета бумаге и перевязанные красной ленточкой, они были украшены по краям веточками остролиста и дополнены ее с Римусом фотографиями в профиль, с надписью “Миссис Джо. И. Римус” и “Мистер Джо. И. Римус”. Внизу забавный рисунок матери, плывущей вместе с ребенком, и текст:

НАШЕ НОВОГОДНЕЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ

Ныряй к здоровью

Плыви к богатству

Наслаждайся счастьем

1921–1922

Шестеро помощников разослали по почте приглашения журналистам, политикам, судьям, промышленным магнатам и представителям элиты Цинциннати – семействам, чьи имена известны во всем мире: Лонгворты, Синтоны, Тафты. Это был непростой город, вечно ведущий борьбу с собственным комплексом неполноценности. Может, он не Бостон и не Нью-Йорк, но лучшие его граждане путешествуют по Европе, отправляют сыновей учиться в Гарвард и Йель, выводят своих дочерей в высший свет и выдают замуж за Рузвельтов (Алиса Рузвельт Лонгворт, скандально известная старшая дочь Теодора Рузвельта, обзывала родной город своего мужа не иначе как “Цин-цин-гади”). Он создавал литературные общества, устраивал художественные выставки, открывал музыкальные салоны. В этой гонке за респектабельностью город порой скатывался в застойное уныние. Такое показное сумасбродство, затеянное Римусом, было бы банальным в Нью-Йорке или Чикаго, но не здесь. Римус покажет им, чего они лишаются, а они, в свой черед, примут его в свои ряды.

31 декабря 1921 года гости начали съезжаться, всего больше сотни, некоторые из самого Сан-Франциско; женщины в платьях-металлик и тиарах из шлифованного жемчуга, мужчины в узких удлиненных пиджаках “эпохи джаза”, стройные и утянутые в талии, – мода, которая вскоре станет passé[18]. Сладостные мелодии струнного оркестра нежно окутывали весь дом. Орхидеи наполняли воздух благоуханием. Официанты сновали меж беседующих парочек, предлагая лучший виски от Римуса, шампанское, джин, водку, пиво – напитки, которых он сам никогда не пробовал. Манекенщицы, обряженные в греческие хитоны и высоченные тюрбаны, подавали hors d’oeuvres[19] на серебряных блюдах. Репортер из “Цинциннати Таймс-Стар” кружил по залам с кинокамерой “Аэроскоп”, снимая веселье на пленку. Римус отвел в сторонку одного из гостей, чтобы потолковать о генеральном прокуроре Гарри Догерти.

– Он в задней комнате, – сказал Римус. – И не желает быть замеченным.

Мимо проходила Имоджен, он привлек ее к себе, провел толстыми пальцами по волосам.

– И у меня есть Имоджен, – похвастался он. – Самая верная, самая искренняя и самая прекрасная жена на свете.

И жестом, символическим для того времени, который с благоговейным ужасом вспоминают десятилетия спустя, Римус поджег стодолларовую купюру и поднес огонь к сигаре гостя.

Хозяин дернул шнур звонка, давая сигнал всем занять места за обеденным столом. Один из гостей обнаружил под своей тарелкой банкноту в тысячу долларов, радостно помахал ею в воздухе – мол, гляди-ка! – но такой же милый подарок нашелся для каждого визитера. Но и это было еще не все. Греческие богини разносили коробочки с ювелирными подарками, в каждой по два предмета: булавка для галстука, увенчанная бриллиантом, и золотые часы с выгравированной буквой “Р” и словами “От мистера и миссис Джо. И. Римус, 1921” – безделушки, которые очаровали мужчин и разочаровали женщин. А чуть позже Римус нанес последний удар: ключи. Он подвел гостей к парадным дверям и распахнул их. На длинной подъездной дорожке, позади каменных львов и железных ворот, тянулась, изгибаясь дальше по аллее, вереница новеньких “понтиаков” 1922 года выпуска, по одному для каждой гостьи вечеринки.

Настало время для главного события вечера.

– Плавание – это мое хобби, – сообщил гостям Римус, сопровождая их в здание бассейна. – С самого детства я мечтал иметь собственный бассейн.

Ходили слухи, что Римус может наполнить целый бассейн виски, но сегодня вечером в нем была лишь вода, теплая на ощупь. Вдоль кромки бассейна лениво валялись псы Римуса. Оркестр Гаса Шмидта играл “Арабского шейха”, самую популярную песенку года:

А я арабский шейх,

Твоя любовь принадлежит мне,

Ночью, когда ты уснешь,

В твой шатер я проберусь…

Водяные нимфы устроили представление, синхронно двигаясь под водой, их ножки в унисон взмывали над поверхностью и исчезали. Подвыпившие гости, используя трамплин для прыжков как трибуну, произносили тосты в честь Нового года. Ровно в полночь юная Рут Римус, одетая в прозрачную тунику и изображавшая “дух нового года”, взошла на трамплин.

– С Новым годом! – воскликнула она, прежде чем нырнуть в бассейн.

Не отставая от дочери, Имоджен, в откровенном слитном купальнике, сняла с прически бриллианты, рубины и изумруды и продемонстрировала грациозный прыжок в воду. “Купаться”, – скомандовал Римус, и все подчинились, намочив костюмы и новенькие бриллиантовые булавки. Римус последовал за ними, не снимая смокинга, торжественно отмечая первый заплыв в собственном бассейне. Он заявил, что намерен устроить заплыв на время по реке Огайо, сотню миль от временного моста до Мэдисона, штат Индиана, – кто-нибудь хочет заключить пари?

Обсохнув и приведя себя в порядок, он обошел все помещения бассейна, желая доброй ночи каждому гостю. Среди них не было ни одного представителя высшего общества Цинциннати – Лонгвортов, Синтонов и Тафтов. Его мир никогда не станет равным их миру, какими бы роскошными ни были его дом и подарки, сколь бы продуманными ни были его планы, а желания – страстными.

Он вернулся в дом. От здания бассейна доносились смех, звон бокалов и финальные ноты мелодии. Для Римуса праздник закончился. Он вернулся в библиотеку, где и устроился с биографией Авраама Линкольна. Слуга принес ему тарелку с холодной вареной ветчиной – его привычная закуска после плавания – и вазочку мороженого. Римус закрыл дверь и погрузился в тишину, остаток ночи проведя в одиночестве.

Вырвать сердце у Вашингтона

Когда Виллебрандт вернулась после праздников в свой кабинет, на столе ее ждало письмо от жителя Цинциннати по имени Уильям Харрисон, адресованное Генеральному прокурору Догерти. “Быть того не может, – говорилось в нем, – чтобы вас досконально не проинформировали о деятельности «Виски-Банды» в Цинциннати, и особенно о главаре этого заговора против закона и порядка, некоем Римусе, который, невзирая на недавний обвинительный вердикт и залог в 50 000 долларов, нагло и бесстрашно нарушает каждый пункт законодательства, по которому был обвинен, и бахвалится, что его защищают люди, занимающие высокие посты в правительстве. Мне рассказывают, что жена этого самого Римуса заявляет, будто бы и ваше ведомство не без изъяна”.

Более того, продолжал автор письма, весь Цинциннати в курсе, что Римус живет “на широкую ногу”, что у него не меньше сорока автомобилей и он отпускает столько алкоголя через свои фармацевтические компании, что хватит “на все рецепты терапевтов по всей центральной части Соединенных Штатов”. Неужели генеральному прокурору безразлично, что общество испытывает “крайнее презрение” к его учреждению и отказывается верить в порядочность избранной власти? Возможно, ему следует связаться с Налоговым управлением и выяснить, сколько налогов уплатил этот Римус? Положа руку на сердце, не думает ли генеральный прокурор, что “пришла пора заняться делом”?

“В конце концов, – заключал Харрисон, – позвольте заметить, что я, законопослушный гражданин, испытываю невыразимое отвращение, видя нынешнее бездействие сухого закона. Алкоголь льется рекой повсюду; но когда старшеклассники государственных школ Цинциннати носят в карманах фляжки со спиртным – Бога ради, будет ли этому конец?”

Письмо пришло своевременно, поскольку Виллебрандт со дня на день ждала вестей от Франклина Доджа и остальных агентов в Цинциннати. День суда над Римусом приближался, ее ждала гора работы, в том числе подготовка обвинений против еще семи соучастников и запроса об уплате налогов Римусом в 1920 и 1921 годах. Заправив лист бумаги в машинку, она быстро напечатала ответ Харрисону, сообщив, что письмо попало в ее ведомство. “Наш департамент, – писала она, – выражает вам огромную признательность за стойкость в соблюдении закона и ясность формулировок в вашем письме, [которые] станут поводом для дальнейших разбирательств”. И подписала: “С уважением, Мейбл Уокер Виллебрандт, помощник генерального прокурора”.

В течение трех недель ее агенты присылали новые сведения. Многочисленные клиенты и служащие Римуса подписали письменные показания о том, что покупали алкоголь у главного бутлегера либо выполняли его поручения. Вопреки заявлению Имоджен в суде, ее брат Гарри Браун занимал видное место в предприятии и даже исполнял обязанности управляющего “Винокурни Сквибс” в Индиане. В течение двух месяцев 180 000 ящиков виски, полученные по медицинским разрешениям, были отправлены из “Сквибс” несуществующим адресатам – доказательство того, что Римус фактически отправил весь этот “лечебный” виски самому себе.

Над одним местом в докладе Виллебрандт задумалась: информант Илайджа Хаббард, ночной сторож в Долине Смерти, “кажется, недавно скончался”. Агент Додж беседовал с женой Хаббарда, Мэри. Хотя коронер указал в качестве официальной причины смерти хронический энцефалит, Мэри считала, что ее мужа отравили, чтобы не допустить его выступления в суде как свидетеля. Его убили, сказала она Доджу, “за то, что слишком много знал”.

Виллебрандт решила сама наведаться в Цинциннати и купила билет на поезд линии “Балтимор и Огайо”. На месте она лично сопроводила Мэри Хаббард – прозванную газетчиками “Старая матушка Хаббард” – для дачи свидетельских показаний перед федеральным Большим жюри. Во время судебного слушания Виллебрандт не отходила от нее ни на шаг. “Мне показалось, – вспоминала Хаббард, – что она проявляла больший интерес к делу, чем кто-либо еще”. Ходило множество слухов, что Хаббард могут похитить прямо во время заседания; если в этом и впрямь состоял план Римуса, ему пришлось бы похищать вместе с ней и Виллебрандт.

15 апреля на основании показаний Мэри Хаббард Большое жюри выдвинуло девять обвинений против Римуса и его подельников. Помимо обвинений в преступном нарушении сухого закона и постановлений Налоговой службы США, Римусу предъявили обвинение в менее серьезном правонарушении: “препятствие правосудию” на ферме в Долине Смерти, нарушение параграфа II закона Волстеда. Суд должен был состояться 8 мая в здании окружного суда Цинциннати, главным государственным свидетелем назначили миссис Хаббард. Виллебрандт передала свидетельницу в умелые руки Доджа и приказала тому не спускать глаз с Римуса.

День и ночь Додж торчал в своем седане на углу 8-й улицы и Эрмоз-авеню, следя, как входят и выходят из дома бутлегер и его жена.

Всякий раз, выглядывая из окна или выходя из дверей, Римус видел агента, молча и недвижимо наблюдающего за ним. Если Римуса и нервировала слежка, он не подавал виду. Наоборот, бахвалился, что у него “весь Вашингтон” на жалованье. Грядущий суд – это “уже дело прошлое” и “само уладится”. И все эти мнимые государственные обвинения “просто вычеркнут”. Он даже угрожал: если на него “будут слишком сильно наседать”, он, не колеблясь, “вырвет сердце у Вашингтона”.

Но агент все так же шпионил за ним, записывая каждый шаг.

* * *

Утром 8 мая Римус и Имоджен на автомобиле с личным шофером отправились на слушания. Руки Римуса со свежим маникюром были увлажнены кремом, ногти чуть подкрашены. Жиденький венчик волос подстрижен и уложен. Он не тревожился по поводу обвинений и открывшихся фактов, не думал о том, что Мэри Хаббард может сказать на суде. Он не сомневался в заверениях Джесса Смита, что за деньги уже купил оправдание, легко и просто.

Имоджен сидела рядом, темные волосы окружали ее кудрявым облаком. Она была его опорой, как когда-то в прошлом. Первое совместное судебное разбирательство для обоих случилось еще в 1915-м, в самом начале их отношений, когда Римус набросился на водопроводчика, нашедшего часики Рут. Когда Римус давал показания, Имоджен сидела в первом ряду с восторженным выражением на лице. Каждые несколько секунд она чуть меняла позу, приподнимая и опуская ногу, слегка постукивая туфелькой по полу, награждая собравшихся, как выразился один из репортеров, “упоительным зрелищем затянутых в шелк лодыжек”, что побудило некоторых присяжных вслух посетовать на весьма скудное освещение в зале заседаний.

Не успели Римус и Имоджен выбраться из автомобиля, как их встретили вспышки фотокамер и громкие вопросы со всех сторон. Репортеры и любопытствующие зрители до отказа заполнили зал суда. Имоджен отыскала себе место и устремила взгляд на мужа. По распоряжению правительства судья Джон Пек приказал изолировать присяжных на время процесса, дабы избежать влияния на них новостей, сплетен, а то и возможного подкупа. Двенадцать мужчин, которым предстояло решить судьбу Римуса, представляли собой разнородное собрание – среди них был агент по недвижимости, бухгалтер, ювелир, фермер, бакалейщик, аптекарь, торговец скобяным товаром и – возможно, к счастью для Римуса, – бывший полицейский, у которого наверняка были продажные дружки.

С ударом молотка процесс начался.

Задавая нужный тон, команда Римуса ринулась в атаку и дала первый залп, потребовав, чтобы правительство вернуло весь виски и оружие, конфискованные на ферме в Долине Смерти.

Протест был отклонен.

Настал черед властей. Помощник окружного прокурора Ричард Дикерсон объявил, что именно собирается доказать обвинение: что Джордж Римус (которого он именовал “этот почтенный джентльмен”) был “вдохновителем” бутлегерского предприятия; что бутлегеры появлялись в Долине Смерти глубокой ночью, забирали груз спиртного и исчезали и что в бухгалтерских книгах, обнаруженных на ферме, указано, что деньги выплачивались “Дж. Р.” и “Миссис Дж. Р.”, то есть Джорджу Римусу и миссис Римус, ибо точно такие же суммы появлялись в те же дни на их счетах в “Национальном Банке Линкольн”.

Зрители тут же дружно повернулись и уставились на Имоджен.

Мэри Хаббард вошла в зал в сопровождении “отряда Мейбл” Виллебрандт и принялась выкладывать подробности, которые узнала от своего покойного мужа. Она описала его обязанности в Долине Смерти, машины, которые приезжали со всей страны, перечислила названия на ящиках виски. Она прошла вдоль скамьи подсудимых и опознала знакомые лица. Особенно долго она задержалась перед Гарри Брауном, припомнив, что брат Имоджен “был там, но тяжелой работой не занимался”.

Защита потребовала провести перекрестный допрос. Адвокат Римуса заявил, что свидетельнице пообещали неприкосновенность в обмен на показания, и усомнился в их достоверности, интересуясь, каким образом она могла видеть этикетки некоторых сортов виски, которые не производят вот уже четверть века. Римус получил шанс, когда судья Пек установил, что ордер, на основании которого проводилась облава в Долине Смерти, был фактически недействительным: имя Джонни Герама было там неправильно написано как “Герхам” и исправлено уже на месте, что делает документ непригодным. Он сообщил присяжным, что все свидетельства и доказательства, основанные на материалах этой облавы, отныне не могут быть приняты судом и что они должны выбросить их из головы.

Обвинение взяло перерыв. Зрители шепотом гадали: вызовут ли сейчас Джорджа Римуса? Станет ли он вообще давать показания?

Он не стал – с какой стати? Джесс Смит неоднократно заверил его, что обвинения не будет. Его адвокаты вызвали всего четырех свидетелей, чьи показания обвинение сочло столь малозначащими, что перекрестного допроса не последовало. Окружной прокурор Дикерсон, однако, битых три часа потратил на заключительное слово, завершив его скупой похвалой: “Что бы мы ни думали об обвиняемых, мы не можем не восхититься их дерзостью и находчивостью”.

Защита разыграла финальную карту, попросив судью Пека отклонить шесть пунктов обвинения, выдвинутых против Римуса Налоговой службой за неуплату налогов. Он согласился, удовлетворив ходатайство.

Римус расслабился: он справился с половиной правительственных претензий еще до начала совещания присяжных.

В 6 часов вечера 16 мая судья Пек отправил присяжных совещаться, и через два часа те вынесли вердикт. Время было позднее, в зале осталось совсем немного народу. Римус и его подельники сидели в полном молчании, когда председатель жюри протянул запечатанный конверт с вердиктом окружному клерку. Тот распечатал конверт.

– Джордж Римус – виновен, – прочитал клерк и замолк. Затем одно за другим он читал остальные имена, и после каждого звучало то же слово “виновен”. Когда он закончил, судья Пек попросил обвиняемых выйти вперед.

– Джордж Римус, желаете ли вы что-нибудь сказать? – спросил он.

В этот миг Римус был сам не свой и отреагировал в непривычной ему манере. Не пустился в длинный монолог из редких, понятных немногим слов, не вскричал пронзительно, не вцепился себе в волосы, не заговорил о себе в третьем лице. Он лишь нервно сглотнул и голосом таким глухим и хриплым, что тот едва протолкнулся сквозь гортань, прошептал:

– Мне нечего сказать.

Судья Пек назначил максимальное наказание: два года в федеральной тюрьме Атланты и 10 000 долларов штрафа. За незначительное “препятствие правосудию” в Долине Смерти Римус получил дополнительно год в тюрьме округа Майами в Трое, штат Огайо. Его соратники получили разные сроки – от года до восемнадцати месяцев в Атланте и штрафы от тысячи до пяти тысяч. “Сам воздух словно стал суше, когда жюри объявило свой вердикт, – как выразился один из присутствовавших. – Участь нарушителя закона тяжела, но участь жаждущих граждан много тяжелее”.

В Вашингтоне Виллебрандт получила телеграмму от партнера Дикерсона, Томаса Морроу, сообщающую добрые вести. И телеграфировала ему в ответ: “Мои поздравления с тем, как блистательно вы и мистер Дикерсон разобрались с этим делом. Это подлинный триумф и вызывает огромное удовлетворение в нашем департаменте”.

В то же время она пришла в ярость от того, что судья Пек отклонил обвинения против Римуса в нарушении постановлений об уплате налогов. Она составила отдельное письмо Морроу, попросив его подготовить документы на апелляцию и направить их в Вашингтон как можно скорее. Она надеялась оспорить решение по делу против Римуса в Верховном суде страны.

* * *

Через час после того, как Римус получил приговор, Имоджен в откровенном алом платье явилась в канцелярию суда, чтобы внести залог за мужа и его товарищей. Их должны были освободить до того момента, пока приговор не вступит в силу, но Римус вообще не собирался отправляться в тюрьму. В голове его стремительно плелась паутина планов. Он дал распоряжение адвокатам готовить апелляцию, которую намеревался подать в Верховный суд. Попутно связался с Джессом Смитом и назначил срочную встречу в Вашингтоне. Смит обещал, что обвинения не будет. Сейчас, когда Римуса все же приговорили, он хотел, чтобы Смит выполнил хотя бы второе обещание – что бутлегер ни дня не проведет за решеткой.

Они встретились вновь в отеле “Вашингтон”. Смит ждал, одетый в деловой двубортный костюм, дополненный модным кожаным ремнем. Римус, не испытывавший сейчас “ни тени сочувствия” по отношению к Смиту, не стал терять время на любезности.

– Обвинение готово, – начал Римус. – Мы влипли, если Апелляционный суд не отменит это решение. Какую помощь вы можете предоставить?

– Даже если Апелляционный суд утвердит решение, это не имеет значения, – ответил Смит. – Я вытащу вас оттуда.

Римус усомнился. Его поведение на суде определялось уверенностью, что его оправдают, и сейчас он хотел, чтобы Смит осознал, какой ущерб уже нанесен.

– Ни один из моих ребят не стал бы свидетельствовать в деле “Соединенные Штаты против Римуса”, – пояснил он. – Я был абсолютно уверен, что никого не признают виновным. Если бы я выступил со свидетельскими показаниями по своему делу, я бы вывел из игры по меньшей мере человек восемь-девять, которые сейчас приговорены, на том основании, что шофер или офисный клерк, помещающий деньги в банк, ничего не знали о преступной составляющей… В таком случае присяжные безусловно признали бы всех этих людей невиновными.

Смит настойчиво повторил:

– Апелляционный суд, несомненно, отменит решение суда первой инстанции.

– На основании чего вы это утверждаете? – настаивал Римус.

– На основании моей дружбы с генеральным.

Римус поразмыслил. Он знал, что и в Вашингтоне, и в Огайо поговаривали, будто генеральный прокурор Гарри Догерти имел свою долю в “Круге”. Чтобы противодействовать этим слухам, Догерти пришлось позволить Виллебрандт и федеральным обвинителям в Цинциннати довести его дело до суда. Вполне вероятно, что после публичного процесса Догерти будет чувствовать себя свободнее и попросит кое-кого поговорить с некоторыми судьями, негласно проверяя силу своей власти.

Смит ждал. Невысказанное требование витало в воздухе: услуга стоит денег – гораздо больше, чем те триста тысяч, что Римус уже выплатил. Римус раскрыл бумажник, отсчитал двадцать тысячных купюр и сунул пачку денег в выжидательно протянутую руку Смита.

Римус вернулся в свой номер, опасаясь, что этого все же недостаточно. Возможно, достаточной суммы вообще не существует.

* * *

Расставшись с Римусом, Смит прошел несколько кварталов на северо-запад, до Маленького зеленого дома на К-стрит. Здесь он встретился с Гастоном Минсом, своим партнером по сбору денег с бутлегеров. В прошлом частный детектив, а ныне специальный агент Бюро расследований, Минс был человеком сомнительным, мошенником, чей список правонарушений включал в себя обвинение в убийстве и фабрикацию обвинений против якобы немецких шпионов. Впрочем, его темное прошлое не беспокоило директора Бюро Уильяма Дж. Бернса, который считал, что оно лишь помогает заниматься сыском и, при необходимости, рэкетом.

Минс и Смит разработали систему: Минс в основном действовал за сценой, собирая досье на бутлегеров и выясняя, кого потрясти насчет разрешений на вывоз спиртного и мзды за “крышу”. Затем он передавал информацию Смиту, а тот лично встречался с бутлегерами, напирая на свои связи с генеральным прокурором Догерти, чтобы укрепить доверие. Время от времени Минс собирал денежки напрямую с бутлегеров, но только после того, как Смит провел необходимую подготовку.

Из такой поездки в Нью-Йорк сейчас и вернулся Минс. В “Вандербильт-отеле” на Манхэттене агент всегда снимал один и тот же номер – 518. На столе в центре комнаты стоял большой стеклянный аквариум, наполненный зелеными банкнотами. Затем Минс прятался в соседнем 517-м номере и подглядывал через просверленную дырочку. Помимо изучения досье, Минс нанял еще двадцать пять “жучков из уголовного мира”, доносивших о доходах бутлегеров, чтобы он мог прикинуть размер будущей мзды. В назначенный час бутлегеры входили в пустой отельный номер 518 и опускали в аквариум оговоренную сумму, в среднем набиралось около 60 000 долларов в день.

В Вашингтоне Минс записывал каждый взнос в блокнот и передавал деньги Смиту, который соединял их с полученными от Римуса. Смит отсчитывал часть себе, еще одну часть – для Комиссара по запрету спиртного Роя Хейнеса и возвращался домой, в гостиничный номер, который делил с генеральным прокурором Догерти.

Минс видел в обвинении Римуса дополнительные возможности, шанс собирать дань непосредственно с крупнейших бутлегеров страны, не делясь доходами со Смитом. Он пригласил Римуса к себе домой. Они встречались раньше, всякий раз в присутствии Смита, но Минс никогда не видел бутлегера в таком состоянии – “с совершенно расшатанными нервами”, с багровым лицом и размахивающего руками, как матадор.

Минс предложил свои услуги, подчеркнув, что Смит не сумел предотвратить обвинение в суде и что сам он гораздо лучше уладит дела Римуса в апелляционных инстанциях. Цена вопроса – скромная одномоментная выплата 125 000 долларов. Четверть пойдет директору Бюро, четверть – Догерти, четверть – председателю Верховного суда Уильяму Говарду Тафту и четверть – самому Минсу.

Римус обдумал предложение. Если директор и генеральный прокурор вполне могли быть задействованы в такой схеме, то председатель Тафт – точно нет. А если Минс всерьез решит обратиться к Тафту, это лишь усугубит положение Римуса. Гораздо более вероятно, что Минс и не собирается никого посвящать в проблемы Римуса, а просто прикарманит его денежки. В такой ситуации у Римуса не оставалось иного выбора, кроме как довериться Джессу Смиту.

Он отказался и ближайшим поездом вернулся в Цинциннати, стремясь поскорее попасть домой к Имоджен. Подъезжая к воротам поместья, Римус увидел, что от приговора есть одна несомненная польза: агент Бюро не торчал больше перед его домом, что-то выжидая и вынюхивая.

И Римус тут же выбросил его из головы.

Показания Эмануэля Кесслера

В: Встречались ли вы с Франклином Л. Доджем в Нью-Йорке?

О: Да, я встречался с ним в Нью-Йорке.

В: И где именно вы с ним встречались?

О: Он пришел в мою контору на Бродвее, № 1841, и сказал, что у него есть на продажу сертификаты на виски. А я сказал: “Это сертификаты Римуса”. А он сказал: “Да, я хочу их продать; у меня их больше чем на 300 000 долларов”.

В: Он отрицал, что это сертификаты Римуса?

О: Нет, не отрицал.

Жуткий, жуткий крик

Тем летом Римус мог только ждать, пока адвокаты подготовят апелляцию. Имоджен, стараясь отвлечь его, предложила съездить в Чикаго. Он согласился, и они все втроем, с Рут, собрали чемоданы. Поехали в автомобиле с личным водителем. Рут сидела впереди, Римус с Имоджен – на заднем сиденье.

Поездка получилась чудовищной. Духота и напряжение заволокли салон автомобиля. Постоянно, едва ли не раз в несколько минут, приходилось переезжать железнодорожные пути, Имоджен жутко нервничала из-за этого. Ей не нравились ухабы, тряска и вероятность, неважно насколько слабая, что внезапно из-за поворота появится поезд и в одно мгновение оборвет их жизни. Она попросила шофера ехать помедленнее, потом попросила еще раз – почти умоляя, обхватив лицо ладонями. Римус взорвался. Он не желал слышать никаких жалоб. Она умудрилась приумножить его тяготы, вместо того чтобы избавить от них. Он сказал Имоджен нечто “не очень приятное”, как позднее описывала Рут, и их перепалка продолжалась, пока Римус наконец не похлопал водителя по плечу.

– Останови, – приказал он и выругался такими словами, которые Рут не могла повторить. Обернулся к Имоджен. – Выметайся, – сказал он, грубо выталкивая ее из машины.

Она подчинилась. Римус выбрался следом, обогнул машину и занял водительское место. Шофер подвинулся на соседнее сиденье, вытеснив из кабины Рут.

Римус резко рванул с места, оставив жену и падчерицу стоять на обочине. Автомобиль дернулся так резко, что едва не потерял управление, но Римус тут же вдавил педаль тормоза в пол, срывая сцепление. Автомобиль, жалобно заскулив, покорился. Римус подождал, пока подойдут Рут с Имоджен. Вновь сел рядом с женой сзади, махнул Рут, чтобы та вернулась. Шофер тронул с места, на этот раз медленнее, и дальше они ехали в полном молчании.

Рут сохранила и другие неприятные воспоминания того лета. Однажды вечером они всей семьей играли в карты и Римус проиграл. Он перевернул стол – и карты веером разлетелись по полу.

Имоджен ахнула:

– Джордж, ну как тебе не стыдно?

В ответ Римус схватил первое попавшееся на глаза оружие – тяжеленную металлическую коробку конфет “Синтон”, лежавшую на соседнем столике, – и метнул ее прямо в Имоджен, которая успела вовремя пригнуться.

Вскоре после этого инцидента Римус пригласил Имоджен для разговора. Он сказал, что хотел бы стать официальным владельцем дома, переделать документы и вписать в них свое имя.

Имоджен отказалась наотрез. Это ее свадебный подарок и принадлежит только ей.

До Рут донесся “жуткий, жуткий крик” из комнаты Имоджен, и она бросилась на звук. Римус, не замечая падчерицы, прошагал по коридору мимо. Рут вспоминала, что обнаружила мать на кровати, тонкая струйка крови стекала у нее из носа.

Супруги помирились, как и всегда.

* * *

Иногда Римус находил способ усмирить свою бешеную энергию и спастись от мрачных мыслей. Как-то, уже в конце лета, он возвращался домой и застал на подъездной дорожке двух соседских подростков, благоговейно глазевших на его дворец. Мальчишкам на вид было примерно столько же, сколько ему, когда он бросил школу и начал работать в аптеке, и Римуса охватило безудержное желание поговорить с ними.

Он нажал на клаксон, мальчишки испуганно отскочили в сторону.

– Простите, что напугал, – начал Римус, а потом предложил парням охладиться в бассейне; они могут поплавать прямо в нижнем белье, а после обсохнуть на солнышке. “Это был скорее приказ, чем приглашение”, – вспоминал позже один из мальчиков, и они, конечно, сделали то, что было велено.

Через час Римус пришел за ними и повел в дом. Длинным узким коридором они прошли в гостиную и словно попали в мечту: стены, украшенные красным с золотом, целая армия белоснежных статуй в человеческий рост, золотой рояль, блестящий так, что глазам больно. “Когда мы с приятелем подходили к камину, возле которого стоял Римус, – вспоминал мальчик, – я чувствовал себя так, словно пробираюсь сквозь сугробы”.

Римус поддернул ремень и позвал ребят в столовую, где они сели за обеденный стол красного дерева размером с субмарину – Римус во главе, гости по бокам. Появился лакей с блюдом сэндвичей с индейкой и сияющим серебряным кувшином молока, которое парнишки пили из изысканных бокалов с орнаментом из цветов и виноградных листьев. Они надеялись услышать рассказы из жизни бутлегеров и гангстеров, но вместо этого Римус прочел им лекцию о культурных и финансовых выгодах полноценного образования. Сам он изучал естествознание, медицину и юриспруденцию, и вот теперь великолепие и роскошь его жизни далеко превосходят все, о чем он осмеливался мечтать в их годы. “Римус был бедным мальчиком, – сказал он им. – Но Римус всегда был отличным студентом”. Если они будут много трудиться, выкладываться по полной, наставлял он, то смогут стать такими же, как он, когда вырастут.

* * *

6 октября 1922 года Верховный суд Иллинойса лишил Римуса адвокатской лицензии на основании обвинений в совершении преступления. Жизнь его превратилась в череду унижений, и, разумеется, ни одно из них не укрылось от внимания его старых коллег, включая Кларенса Дэрроу, с которым они выступали партнерами по некоторым делам. Римус не считал наказание справедливым, поскольку сам сухой закон был, по его мнению, несправедлив. И он нарушал этот закон более добросовестно, чем прочие граждане: “Римус продавал хорошую выпивку” – как он всегда говорил. Он презирал тех, кто “разбодяживал” отличный чистый виски до состояния непригодного для питья (это в лучшем случае, а в худшем – смертоносного), добавляя в свой продукт сахар, воду или метиловый спирт, не беспокоясь, что покупатель может ослепнуть, сойти с ума или даже помереть. Он всегда был профессионалом – некогда в качестве юриста, теперь в качестве бутлегера. И вдруг эту часть его сущности взяли и откромсали без всякой на то причины.

Он ждал удобного случая, чтобы собрать и выплеснуть весь свой гнев. Прошло четыре дня с момента утраты лицензии, когда случай представился.

Римус ездил по делам в Кентукки и, вернувшись среди ночи, с удивлением обнаружил, что Имоджен нет дома. Слуга доложил, что она с подружками отправилась вместе с каким-то торгашом по имени Насим Шаммас в Индианаполис и вернется только к утру.

Римус достаточно был наслышан о Шаммасе, чтобы считать его жуликом с дурной репутацией, который приторговывает дрянными поддельными коврами и тканями, подержанными автомобилями и вообще всем подряд, что сумеет всучить доверчивым покупателям. Римус запретил Имоджен связываться с ним и теперь был в ярости из-за ее пренебрежения его словами. Он точно знал, где искать жену, – в “Клейпуле”, их любимом отеле в Индианополисе. Римус вернулся в машину и приказал шоферу гнать на запад. Он прихватил с собой “утяжеленную” трость, в которую с одного конца был залит свинец, – аксессуар истинного джентльмена, в случае необходимости превращавшийся в опасное оружие.

В отеле он появился в четыре утра. Бодрый, бурлящий адреналином, он выяснил у клерка, в каких номерах остановились Имоджен и Шаммас. Одна отрада: Имоджен на пятом этаже, а ее дружок-коммерсант на седьмом.

Римус поднимался в лифте, стиснув трость в ладони.

Шаммаса разбудил стук в дверь – сначала сдержанный, но с каждым ударом все более громкий и частый, грибной дождик обернулся грозой. Он выполз из постели, приоткрыл дверь. За дверью, прижав к груди трость, стоял незнакомец.

– Какого черта ты сманил мою жену? – спросил гость. В свете электрических ламп его синие глаза сияли лазурью, огромные и страшные.

– В каком смысле? – пролепетал Шаммас.

Мужчина вставил ногу в дверную щель, не давая возможности ее захлопнуть.

– Какого черта ты сманил замужнюю женщину в Индианаполис? – повторил незнакомец, ткнув тростью вперед.

– Ну, у нас тут есть дела.

– Знаешь, это не по-мужски.

– Ну, я не имел в виду ничего дурного, – оправдывался Шаммас, запоздало сообразив, что его слова только больше раззадоривают визитера.

– Ну что ж, ты не имел права так поступать. – И мужчина ворвался в комнату. Он занес трость над головой, подобно мечу, и с дикой силой опустил ее прямо на голову Шаммаса.

Римус наблюдал, как ноги Шаммаса сложились, как мехи аккордеона. Тело распростерлось на полу. Римус ударил еще раз. Человек на полу застонал и затих. Римус оглядел безвольно распростершееся у его ног тело жертвы и набалдашник трости, липкий от крови.

Показания Эммета Керджина

В: Вы беседовали с миссис Римус?

О: Мы встретились в Рагленде, в конторе “Диксон & Вильямс”, миссис Римус ждала в приемной, когда я вошел, она подошла ко мне, и мы пожали руки друг другу. Я уже встречался с ней однажды… Она сказала: “Я боюсь этого человека, боюсь, что он убьет меня. Он патологически ревнив и если вдруг войдет сюда и увидит, как мы беседуем, то вполне может пристрелить нас обоих”.

Необычайно длинный средний палец

Утром 29 ноября 1922 года, готовясь выступить в Верховном суде Соединенных Штатов, Виллебрандт стояла в своей гардеробной и прикидывала, что надеть. Будь ее воля, она бы и секунды не раздумывала. Но с первых дней работы в этой должности газетчики пристально следили за покроем ее платья, прической, высотой каблуков и достоинствами фигуры, как будто такое внимание помогало проникнуть в суть шаткого положения женщины в Америке.

Глаза ее были “огромными, серьезными, честными [и] карими”, если верить “Нью-Йорк таймс”, в то время как остальные издания считали их голубыми или серыми. Ее “неизменный рабочий наряд – строгого покроя костюм, дополненный простой и безукоризненно белой блузкой”. Хотя дома она предпочитала “элегантные изысканные платья, с мягкими складками и цветком на поясе или на плече”. Она была “воплощенная женственность”, хотя “не любила думать о себе так”. Она не была “безупречно хороша”, поскольку черты ее “были слишком крупными и сама она чересчур серьезна”. Впрочем, лицо у нее было “умное”. Она “не толстая”, но страдает “некоторой полнотой”. На торжественном приеме в честь Ассоциации женщин-юристов Мейбл Уокер Виллебрандт предстала в “великолепном образе” – в “черном, расшитом блестками платье”. В завершение вечера, когда присутствующие выстроились в очередь, чтобы лично выразить ей уважение, ее вывел из себя один инцидент.

Маленький человечек выскочил вперед. Его голова едва доставала до края моего стола, стоявшего на возвышении. Он вскинул руку и заявил: “Я искренне хочу пожать вашу руку, потому что не должен уйти, не сказав вам, что у вас самые прекрасные глаза, которые я когда-либо видел на человеческом лице. Они идеально прекрасны”.

Полагаю, в этот момент мои глаза уже вполне ясно кое-что выражали, поскольку он торопливо воскликнул: “О, не поймите меня превратно. Я пожилой человек, у меня четыре дочери, я президент Бруклинской ассоциации юристов, насчитывающей 1100 членов, но я никогда в жизни не видел таких удивительных глаз”.

Наверное, я повела себя грубо, тут же ответив ему: “Жаль, что мои глаза не могут отвечать на любезности, сама я уже не в силах это сделать”.

Виллебрандт ненавидела эту “девчачью хрень”, как она говорила сама, и в письмах родителям жаловалась: “Какого черта они переходят на эти идиотские «девчачьи» описания всякий раз, когда рассказывают о профессиональной деятельности женщин, – это просто невыносимо”. В то же время она вынуждена была подыгрывать, пытаясь, по крайней мере на публике, соблюдать баланс: не чересчур мужественна, но и не слишком женственна; не дерзка, но и не застенчива; не равнодушна, но и не чрезмерно эмоциональна; не слишком много и не слишком мало чего угодно, что могло бы подчеркнуть достоинства ее пола, а не ее работы. “Я стараюсь не думать о себе как о женщине, выступая перед присяжными, – сказала она журналисту вашингтонской «Ивнинг стар». – Я не хочу сказать, что женщины должны стать мужеподобными, – они должны просто забыть о себе как о женщинах”.

Она “забывала о себе” много раз с тех пор, как получила эту должность; самый запоминающийся случай – ужин у генерального солиситора Джеймса Бека. Она приняла приглашение, хотя никогда не соглашалась со взглядами Бека; он был “один из тех воинствующих антисуфражистов” и “анти-всего-сколько-нибудь-прогрессивного”. Явившись на ужин, она увидела двенадцать коллег из Министерства юстиции, но без жен, и оказалась единственной женщиной в зале. “Это мальчишник, – догадалась она, – а я здесь единственная самка”. Бек, видимо, пригласил ее из приличия – и ожидал, что она откажется.

Тем ноябрьским утром, роясь в гардеробе, выбирая подходящий костюм и свободную блузку, прикрывая прической слуховой аппарат, от которого в последнее время было все меньше толку, она вновь пыталась забыть о себе. Ухудшающееся здоровье также было среди главных новостей в письмах к родителям. “Мрачная тень глухоты почти накрыла меня, – писала она. – Ведь, мамочка и папочка, дорогие мои, когда отовсюду, прямо и косвенно… я слышу самые безудержные и нелепые восторги по поводу моих талантов в ведении дела в суде и когда председательствую на утомительных совещаниях, горькое чувство вскипает во мне от их восхвалений, и я думаю: «Черт бы вас побрал, вы считаете, что это хорошо, да вы не представляете, на что я была бы способна, если бы не эта постоянная борьба с самой ужасной бедой, о которой вы и понятия не имеете»”.

Она пыталась забыть о себе, когда ехала в такси от своей новой квартиры на 16-й улице до Капитолия на 1-й, когда входила в Старую палату Сената с ее куполообразным потолком, кожаными креслами и золоченым резным орлом и когда заявила Верховному суду, что Джордж Римус занимался продажей алкоголя, не уплатив положенные по закону налоги. Она настаивала, что штрафы, обозначенные в обновленных постановлениях закона о налогообложении, “крайне важны для исполнения Закона о запрете”. Она пояснила, что, взимая налоги с бутлегеров, правительство вовсе не “ставит печати «одобрено» на этом незаконном бизнесе”. Незаконная деятельность не должна быть освобождена от уплаты налогов, которые и в случае ее законности следовало бы платить.

Месяц спустя суд вынес решение, оглашенное судьей Оливером Уэнделлом Холмсом. Соответствующие налоговые постановления, принятые до ратификации сухого закона, были обновлены 23 ноября 1921 года. Однако подпадающие под их действие правонарушения не подлежали наказанию, если были совершены между этой датой и вступлением закона в силу. Облава в Долине Смерти и арест Джорджа Римуса произошли в октябре 1921 года, таким образом он освобождался от ответственности за неуплату подоходного налога. Виллебрандт опоздала всего на месяц.

Она обрела утешение в более масштабной победе: суд согласился с ее доводами в пользу того, что бутлегеры обязаны платить налоги. В письме родителям она признавалась в своем восхищении Холмсом – “которого я нежно люблю, издалека” – и своем юридическом триумфе. “Поскольку все были убеждены, что здесь мне не выиграть, – писала она, – это сочли выдающейся победой, и поздравления хлынули потоком”.

Что касается Римуса, Виллебрандт намеревалась сделать все, что в ее силах, чтобы отправить его за решетку.

А тем временем она сосредоточила внимание на “Четверке из Саванны” – бутлегерском синдикате с Юга. Его главе Уилли Харру, известному как “Адмирал бутлегеров”, принадлежал целый флот судов, которые доставляли спиртное из Шотландии, Франции и Нассау; затем его прятали в рукотворных цементных пещерах по всему американскому побережью. Там же люди Харра раскладывали виски по ящикам с надписью “фрукты” или “картофель”, грузили на автомобили, поезда и грузовики, направлявшиеся к пунктам назначения по всей стране. В каждом городе местным “сухим” агентам платили, чтобы те не замечали поставок. “Четверка из Саванны” чувствовала себя настолько защищенной и была настолько убеждена в своей неуязвимости, что даже свою подопечную бейсбольную команду они назвали “Бутлегеры”.

Виллебрандт опасалась, что прекратить их бизнес будет трудно, ибо, по ее мнению, офис генерального прокурора в Саванне “хуже чем бесполезен”, а глава местного офиса Бюро “насквозь прогнил”. Комиссар Рой Хейнес отправил туда своих людей, и все они были либо куплены, либо тут же раскрыты. “Уже через несколько дней работы агентов в городе, – писала она, – бутлегеры предупреждают их: «Лучше бы вам отсюда убраться, парни, мы знаем, откуда вы»”.

Убежденная, что сможет добиться большего, Виллебрандт отрядила команду из пятнадцати агентов Бюро расследований действовать под прикрытием, в роли партнеров или потенциальных клиентов бутлегеров. Она вспомнила блестящую работу Франклина Доджа по делу Римуса, в том числе его круглосуточные наблюдения за домом бутлегера, и потребовала, чтобы этот агент отправлял отчеты непосредственно в ее отдел. Додж должен был действовать под псевдонимом “Ф. Л. Делай”. У Виллебрандт для Доджа тоже было прозвище: “Ас расследований”.

* * *

Если Доджу Виллебрандт доверяла безоговорочно, то ее босс Гарри Догерти вызывал у нее все большее беспокойство. Совсем недавно на генерального прокурора обрушился град обвинений со стороны политических противников: он не смог обеспечить безопасность железных дорог; медлил с принятием мер против мошеннических военных поставок и спускал на тормозах нарушения антимонопольного законодательства. Назначение неоднозначной фигуры Уильяма Дж. Бернса на должность главы Бюро расследований лишь подчеркнуло недальновидность и фаворитизм генерального прокурора Догерти. В целом ситуация способствовала эмоциональной и политической уязвимости генерального прокурора. “Он в гораздо более рискованном положении, чем можно представить, – писала Виллебрандт родителям, – и если он номинально останется главой министерства, я, не испытывая угрызений совести, подала бы в отставку, пожелав ему проблем в выборе женщины-заместителя”.

Как и все в Вашингтоне, она слышала, будто Догерти косвенно замешан в делах Римуса. Тем не менее он никогда не препятствовал ей в процессе расследования и частенько удивлял своей благосклонностью. “Ну не душка ли он? – писала она матери. – Он определенно высоко ценит верную службу – я не всегда делаю то, что, как мне кажется, он хочет! Он прислал телеграмму, что следует отложить дело по сухому закону, а я в ответ отправила телеграмму, что, несмотря на его распоряжение, я не стану этого делать, поскольку считаю это ошибкой, и он сообщил прокурорам – мое решение прошло!” Генеральный прокурор не упускал случая высказать комплимент в ее адрес, однажды поведав суфражистке Гарриет Тейлор Эптон, что у него “непревзойденная женщина-заместитель. Она даст фору любому мужчине по части рассудительности и здравого смысла, да и меня заодно убедит!”

Чувствуя полную поддержку Догерти, Виллебрандт даже позволяла себе временами мелкую месть. Когда министр финансов Эндрю Меллон, которого она не переваривала, потребовал отложить вынесение обвинительного вердикта в Питтсбурге, она радостно сказала ему “нет”. И, как призналась потом матери, “чертовски здорово повеселилась”.

Как-то раз в Министерстве юстиции Виллебрандт отозвала Догерти в сторонку и попросила позволения взглянуть на его ладонь. Она всегда интересовалась всякой эзотерикой и оккультизмом – астрология, карты Таро и прочие нетрадиционные методы изучения личности – и была преданным адептом хиромантии. Газеты регулярно упоминали невероятное изящество ее руки, с восторгом отмечали “низко расположенный большой палец” и “необычайно длинный средний палец”, “сильное и упругое” рукопожатие. “Если хотите устроиться в удобном кресле на террасе, отхлебнуть прохладительного коктейля, не содержащего ни капли алкоголя, и погрузиться в то умиротворяющее благостное чувство, что вашей страной руководят адекватные люди, просто внимательно посмотрите на руки помощницы генерального прокурора Соединенных Штатов, – написал как-то журналист «Атланта джорнал». – Никогда прежде мы не видели рук, демонстрирующих столько силы, здравомыслия и мудрости”.

Догерти уступил, протянув руку ладонью вверх. Виллебрандт молча изучала главные линии – жизни, сердца и ума – и второстепенные – отношений, интуиции и судьбы. Она отметила, какие из них глубоки, а какие едва заметны, как далеко тянутся и где исчезают, какие разделяются на несколько мелких и расходятся в разных направлениях, а какие похожи на звездочки, кресты или цепочки.

Через минуту прогноз был готов. Она увидела, что генеральному прокурору грозит скорая отставка, но побоялась сообщить ему об этом.

* * *

Несмотря на вынесенный приговор, Римус выискивал возможности остаться в алкогольном бизнесе – даже на законном основании, если придется. Его многочисленные винокурни по всей стране пухли от залежей товара, и он жаждал добраться до этих месторождений и распродать их. С этой целью он пригласил на встречу в отель “Синтон” старого товарища-бутлегера “Джу Джона” Маркуса.

Римуса всегда восхищал послужной список Маркуса; тот называл себя одним из первых контрабандистов виски в Соединенных Штатах. В прошлом карманник и игрок в Тихуане и Хуаресе, он возил спиртное из Мексики в “сухие” южные штаты задолго до введения федерального запрета спиртного. В Цинциннати он действовал как независимый агент, поставлял виски в разные города, получая комиссионные с каждой партии. Некоторые из его клиентов жили в Сент-Луисе, и он был на короткой ноге с коррумпированными городскими политиками. А еще говорили, что Маркус – отчаянный и бесстрашный (и опытный) киллер, который, по словам одного знакомого, “прикончил многих конкурентов”.

Римус и Маркус потребовали столик в зале, предназначенном исключительно для мужчин, где в воздухе клубились облака сигарного дыма. Официанты сновали с подносами, нагруженными шпигованным говяжьим филе и фирменным напитком “Синтона”: газированный виноградный сок в двухдолларовых бутылках, закупоренных пробкой. Менеджер отеля давно предрек, что с этой выдумкой “проблема сухого закона практически решена”.

Перегнувшись через стол, Маркус сообщил, что у него есть для Римуса ценная наводка: винокурня “Джек Дэниэлс” в Сент-Луисе может отойти к нему за вполне разумную сумму.

– Я не собираюсь покупать заводы, – отказался Римус. – У меня своих хватает. Мне нужно вытащить виски из тех, которые уже принадлежат мне.

– Ну, есть одно место, откуда можно запросто добыть товар, – сказал Маркус и выложил предысторию. Один из клиентов-политиков, Джек Кратц, обратился к нему насчет возможности “выдоить” винокурню “Джек Дэниэлс” в городе. Маркус сказал, что с работой такого масштаба может справиться только один человек – Джордж Римус из Цинциннати. Несколько верных людей – и никакого риска. Кратц, заинтересовавшись, попросил Маркуса их познакомить.

Римус настоял, чтобы Кратц приехал в Цинциннати. В беседе он поделился опасениями по поводу будущих проблем с законом. Кратц пообещал, что их прикроет друг, которого он назвал “самым влиятельным республиканцем в Сент-Луисе”.

– Вы уверены, что ему можно доверять? – уточнил Римус.

– Полностью, – заверил Кратц.

– Хорошо, – согласился Римус. – Я приеду через несколько дней, и мы прощупаем почву.

* * *

Но Римус все еще сомневался. Вся эта затея раздражала его как дилетантская и бестолковая, замешанная на личной дружбе и политических связях. Для участия в подобной афере нужно больше гарантий. Он обсудил дело с юристами, бывшими торговцами виски, демократами и республиканцами, прошлыми и нынешними, второстепенными политиками, рвавшимися отхватить кусочек пирога. Все они дружно заявили, что могут “разобраться” с местным директором департамента государственных сборов. Чей-то брат займет место обычного “замерщика” на складе, который ведет учет вывозимого виски. О полиции можно не беспокоиться. Если Римус выделит определенную сумму – скажем, 125 000 долларов, – он получит 60 процентов прибыли.

Римус, как всегда, посоветовался с Имоджен. Они уже помирились после инцидента в Индианаполисе, когда Римус до полусмерти избил Насима Шаммаса тростью со свинцом. Имоджен объяснила, что просто хотела поменять автомобиль и что Шаммас предложил хорошую сделку. Ничего больше и не предполагалось; ничего больше и не было. Римус принял объяснения, провозгласил “инцидент исчерпанным”, оставив его в прошлом. Сейчас, выслушав подробности аферы с винокурней “Джек Дэниэлс”, Имоджен решила “вложить личные средства” – 28 000 долларов. Здесь они были партнерами.

Римус отвечал за изъятие, четко планируя, каким образом и в течение какого времени алкоголь будет вывезен. Он посетил винокурню в Сент-Луисе, она размещалась в обшарпанном кирпичном здании на Данкан-авеню, 3960, и занимала почти целый квартал. Склад, где хранились бочки, располагался на втором этаже. Прогуливаясь вокруг, он увидел, как можно провернуть дело, каждый элемент встал на свое место.

Он привезет электрический насос со своей винокурни “Флейшман” в Цинциннати. Его люди просверлят дыру в перекрытии и протащат шланг в котельную. Потом шланг вытащат в окно и через узкий проход между зданиями заведут прямо в гараж. Они установят сигнальную систему; когда грузовик въедет в гараж, один звонок будет означать сигнал ребятам запускать насос, два звонка означают, что бочки полны.

Поскольку разрешения на вывоз у них не было, виски придется забирать постепенно. Римус насчитал 896 бочек, по 40 галлонов каждая. Разумно было бы откачивать по шесть галлонов из каждой бочки за раз, доливая водой и спиртом, чтобы поддерживать градус. Каждая “дойка” дала бы 5000 галлонов виски, который можно продать по тридцать долларов за галлон, что – за вычетом взяток чиновникам – вернет их вложения. В конце года, когда пройдет учет, он вывезет еще пять тысяч галлонов. 150 000 долларов от продажи будут “чистой прибылью”, думал Римус, из них 75 000 уйдут ближнему кругу, и на этом этапе угроза раскрытия минимальна. Он рад будет подождать год, признавался он другу. “В подобных обстоятельствах следует быть терпеливым”.

Римус чувствовал себя чуть спокойнее, когда думал о будущем, – как будто угрозы тюрьмы больше не существовало и впереди у него была вся жизнь, огромная и чистая.

Он решил в последний раз поговорить с Джессом Смитом насчет “крыши”.

* * *

Во вторник 29 мая, в 6:30 утра, Джесс Смит, в пижаме и халате, стоял на коленях в спальне, свесив голову над мусорной корзиной.

За минувший год все грани его жизни поблекли и съежились. Ему пятьдесят один, и тело подводит его. Год назад ему удалили аппендикс, но он так и не оправился полностью после операции – ни физически, ни психологически. Его лучший и вернейший друг Гарри Догерти замечал происходившие в нем изменения. Смит помрачнел. Политические нападки и оскорбления оставляли зазубрины в его душе как никогда прежде. Он всегда гордился своими отношениями с Гардингом и хвастался как одной из величайших почестей в жизни, что сопровождал избранного президента в его поездке в Панаму прямо накануне инаугурации. Смит ничего не желал так сильно, как испытать это чувство еще раз – гордо встать рядом с людьми, которые вершат дела мира.

Гардинг планировал очередную поездку в июне, на этот раз тур по всей стране, завершающийся на Аляске, и Смит рассчитывал, что его пригласят. Догерти было очень нелегко сообщить, почему этого не случится. Президент сослался на слухи, что Смит будто бы замечен в связях с сомнительными личностями и предосудительном поведении, порочащем администрацию. У Гардинга и так хватало неприятностей подобного рода: его подчиненный, министр внутренних дел Альберт Фолл, обвиненный в получении взяток от нефтяных компаний, находился под следствием, эта история стала известна как “Скандал с Типот-Доум”[20]. Также Гардинга пугал пристальный интерес к его личной жизни. Он прижил внебрачного ребенка с одной из своих любовниц, Нэн Бриттон, которая встречалась с Гардингом еще подростком. Другая любовница, Кэрри Фултон Филлипс (чью вагину он прозвал “миссис Пусечка”), получала от Национального комитета Республиканской партии по 5000 долларов в месяц за молчание.

Смит казался разочарованным, но не удивленным. Догерти предложил ему лечь на обследование в больницу – он неважно выглядел, – и Смит согласился. Они вместе поехали в Огайо. Догерти вышел в Коламбусе, а Смит поехал дальше, в их родной город, еще час к югу. Там он навестил бывшую жену, оформил бумаги для закрытия магазина, которым владел двадцать три года. Он передумал ложиться в больницу, и друзья вернулись в Вашингтон, где Догерти направился в Белый дом, а Смит – в их номер в “Вордман-парк-отеле”.

Беспокоясь о друге, Догерти попросил одного из своих помощников, Уоррена Мартина, присмотреть за Смитом. На следующий день они втроем встретились на поле для гольфа. Догерти с облегчением увидел, как Смит смеется и шутит, как проступает сквозь печаль его прежний облик. На закате Догерти попрощался и вернулся в Белый дом, где планировал заночевать. Мартин со Смитом вернулись в отель, и в девять вечера Смит закрыл дверь своей спальни.

Восемь с половиной часов спустя Мартина разбудил чудовищный грохот. Он бросился в комнату Смита и нашел его – с головой, утонувшей в мусорной корзине, в правом виске дыра, а пальцы все еще удерживали пистолет.

Динамит

Виллебрандт предвкушала летний отпуск, поездку на Западное побережье, встречу с родителями и старым партнером – адвокатом Фредом Горовитцем, который не скрывал своих романтических намерений. Ухаживания ей нравились, но вот насчет дальнейшего она не была уверена. Проблема не во Фреде, которого она обожала, а в самой идее брака. Когда ее спрашивали о семейном положении, она резко отвечала, что это “личное дело”, что лишь разжигало любопытство: миссис Виллебрандт (репортеры всегда предпочитали “миссис”, независимо от ее реального статуса) разведена? Они просто расстались? Может, у нее есть “тайное любовное гнездышко”, позволяющее мистеру Виллебрандту сохранять безопасную анонимность?

По правде, они с Артуром Виллебрандтом по-прежнему состояли в браке, но разошлись еще в 1916-м, когда она ушла от него и переехала к подруге-однокурснице. Все пять лет брака она чувствовала себя Жанной д’Арк: лечила мужа от туберкулеза, ухаживала за его престарелой матерью, пережила болезненный выкидыш и последующую операцию, работала на полную ставку учительницей, чтобы оплачивать юридическое образование для них обоих, а возвращаясь домой, стряпала, убирала и готовилась к завтрашним урокам, так что для сна оставалась пара часов. Когда они расстались, Виллебрандт сокрушалась, что только она должна была “приспосабливаться” к браку. Жена, писала она, должна сама озаботиться “сохранением своей свободы, самоуважения, интеллектуальных и организаторских навыков, экономической независимости… находить наилучшее приложение своей энергии, надежную защиту своей личности и создавать основу взаимопонимания с мужем, чтобы иметь и «ребенка», и «карьеру», если она желает того и другого”. Виллебрандт не была уверена, что готова вновь обременить себя оковами брака, даже с таким благородным и просвещенным мужчиной, как Фред.

Но как бы она ни мечтала об отпуске и сколь бы ни переживала, что огорчит Фреда, Виллебрандт внезапно отменила все свои планы по требованию генерального прокурора Догерти. Он пояснил, что ему “будет гораздо спокойнее за ведомство”, если она не отправится на поиски приключений на край света к Тихому океану. Догерти был до такой степени потрясен и раздавлен смертью Смита, что газеты бичевали беднягу посмертно за то, что тот поверг генерального прокурора “в шок своим самоубийством”. Несть числа было слухам об истинных причинах гибели Смита. Может, у них с Догерти случилась размолвка, после которой Смит угрожал представить доказательства злоупотреблений и коррупции в президентской администрации? Возможно, побоявшись огласки, члены “Банды из Огайо” помогли Смиту уйти из жизни? А может, это вообще не было самоубийством?

Через две недели после смерти Смита Догерти пригласил Виллебрандт для долгой беседы. Он осознавал шаткость своего положения и хотел знать, не собирается ли она подать в отставку.

– Вы великолепно работаете, – сказал он. – И далеко превзошли мои ожидания относительно возможностей женщины… до сих пор никто еще не проиграл, оставаясь рядом со мной.

В тот момент Виллебрандт не собиралась покидать Министерство юстиции. Франклин Додж ежедневно присылал отчеты, они готовились вот-вот арестовать “Четверку из Саванны”, ее самое важное дело после Римуса. А что до самого бутлегера из Цинциннати, она приказала целой группе агентов следить за ним день и ночь.

* * *

30 июня 1923 года Федеральный апелляционный суд оставил без изменений приговор Римусу, подтвердив, что тот должен отбыть двухлетний срок в тюрьме Атланты и уплатить 10 000 долларов штрафа. Но для Римуса это был не конец пути, даже после отклонения апелляции и смерти Джесса Смита, его “туза в рукаве”. Он подаст прошение на пересмотр апелляции, а если не выйдет, обратится в Верховный суд Соединенных Штатов, а если и там не выгорит, то к самому президенту Гардингу. “Джордж Римус всегда выполняет все обязательства”, – частенько говаривал он. Это относилось и к обязательствам по отношению к самому Джорджу Римусу. А пока его адвокаты готовились к следующему раунду, он вернулся к делам и сел в поезд до Сент-Луиса. Пора было доить винокурню “Джек Дэниэлс” и вновь делать деньги.

С тех пор как Римус согласился ввязаться в это дело, обстоятельства изменились – появился элемент риска, который он посчитал неприемлемым. Партнеры, кажется, готовы были пожертвовать профессионализмом в угоду скорости. Они отвергли его замысел выдаивать виски постепенно, в течение года, им не терпелось вывезти весь товар за один раз. У плана Римуса, считали они, есть свои слабые стороны. Где они раздобудут столько чистого этанола, чтобы заменить им виски?

– Это же динамит, – возражал Римус. – При таком раскладе вам ни за что не удастся выкрутиться. Я знаю этот бизнес вдоль и поперек, и вы, ребята, просто нарываетесь на тюремное заключение.

Он сообщил партнерам, что у него в Филадельфии есть источник, который может обеспечить их спиртом, и заплатил 6000 долларов из собственного кармана – все что угодно, лишь бы не позволить этим дилетантам провалить всю операцию из-за собственной жадности.

Он вернулся в Цинциннати забрать Имоджен и сообщить членам “Круга”, что ждет их в Сент-Луисе. Утром 4 августа Римус раскрыл газету “Цинциннати инквайрер” и увидел заголовок: ПРЕЗИДЕНТ УОРРЕН ГАРДИНГ УМЕР. Президент скончался в Сан-Франциско, в ходе того самого национального турне, в котором так надеялся участвовать Джесс Смит. Официальное время смерти – 19:30, официальная причина – “апоплексический удар”.

Как и в истории со Смитом, сплетники намекали на гораздо более зловещий сценарий. Хотя Гардинг и не был образцом безукоризненного здоровья – страдал болезнью сердца и едва оправился от гриппа, – он вместе с тем вовсе не стоял на пороге смерти. Не странно ли, что первая леди не позволила вскрывать тело? Не было ли это местью за супружескую неверность? Нашелся повар в “Сиэтл Пресс Клаб”, где проходил последний публичный обед Гардинга, который заявил, что “несколько капель кротонового масла в жаркое или салат” могут обеспечить чистое и недоказуемое убийство; но в таком случае подозревать можно любого из соседей за столом. Какая-то дама из Сакраменто взяла на себя ответственность за эту смерть и объявила себя ведьмой. Ку-клукс-клан припомнил заговор папистов, все остальные обвинили куклуксклановцев.

Римуса встревожили не столько причины смерти Гардинга, сколько ее последствия. В течение нескольких месяцев члены “Банды из Огайо”, всегда доступные и снисходительные к нему, были устранены, один за другим. Он задумался о грядущей апелляции. В Вашингтоне еще остались влиятельные друзья, люди, которые многим ему обязаны и которые хотели бы, чтобы он, в свою очередь, оказался у них в долгу. Когда придет время – если оно придет, – Римус обратится к преемнику Гардинга Келвину Кулиджу и будет рассчитывать на благоприятный ответ.

А сейчас Римусу нужно спешить обратно в Сент-Луис. Они с Имоджен поселились в отеле “Чейз” в Вест-Энде. Едва устроились в номере, как раздался настойчивый стук в дверь: Гарри Бойд, один из компаньонов из Цинциннати. Он явился предупредить Римуса, что все пошло не по плану.

Пока Римуса не было в городе, парни из Сент-Луиса начали вывозить виски. И даже не позаботились заменить выкачанное спиртом, просто нагло опустошали бочки – качали дни напролет, перевозили на ферму поблизости, а для прикрытия просто доливали воду. Более того, сент-луисская банда под названием “Крысы Игана” прослышала про операцию и решила урвать для себя кусочек. Это старая банда, лет пятнадцать уже существует, и у них впечатляющий послужной список – рэкет, грабеж и двадцать с чем-то убийств, ни одно из которых даже не было расследовано. Бойд сообщил, что гангстеры постоянно ошиваются там, угрожая отжать весь виски, если их не возьмут в долю.

– Вели ребятам смотреть в оба и помалкивать, – предостерегла Имоджен. – Мы все запросто можем получить за это дело лет по десять.

Римус поблагодарил Бойда и тщательно обдумал новости. Сейчас, сказал он, им с Имоджен “остается только затаиться и полагаться на Провидение, которое бережет детей и идиотов”.

* * *

Через пару дней Бойд вернулся с уточнениями: виски по-прежнему стремительно выкачивают, нимало не заботясь, что это может открыться. Римус и Имоджен в панике съехали из отеля и сняли квартиру рядом с винокурней. Заодно Римус арендовал кабинет в риелторской конторе с видом на винокурню, чтобы хоть как-то контролировать процесс.

Двое из агентов Виллебрандт, круглосуточно пасших Римуса, засекли этот временный офис. Как-то вечером, когда Римус запер дверь и вернулся к себе, они проникли внутрь и установили прослушку на телефон. Еще один агент устроил себе наблюдательный пункт в здании напротив, разглядывая в бинокль мельчайшие детали.

День за днем из окна своего кабинета Римус пересчитывал праздношатающихся чужаков, оскверняющих место действия. Картина вызывала беспокойство. Он никому из них не доверял и жалел, что ввязался в эту историю. Уезжая из города на встречу с адвокатами, он поручил одному из доверенных представителей “Круга” приглядывать за делами.

“Отряд Мейбл” продолжал слежку и прослушку. Казалось, они действуют безупречно, пока однажды днем, подключившись к телефонному разговору, не услышали, как человек Римуса дерзко заказывает виски для нового президента Келвина Кулиджа, для главы Антисалунной лиги и для одного известного проповедника.

Это значило, что прослушку разоблачили, – но не раньше, чем агенты Бюро успели собрать улики для Виллебрандт.

Вернувшись с Имоджен в Цинциннати, Римус продолжал получать мрачные отчеты от своих людей в Сент-Луисе. Ворованный виски быстро распродавался, но денег Римус не увидел. Партнеры задолжали ему около полумиллиона долларов, но издалека, с расстояния в 350 миль, он ничего не мог сделать и потому сосредоточился на своем деле, оплакивая вердикт окружного Апелляционного суда Соединенных Штатов, который отказал в повторном слушании. Сразу после Нового года аналогичным образом поступил Верховный суд, отказавшись пересматривать материалы по обоим делам: преступный сговор с целью нарушения Национального закона о Запрете и “препятствие правосудию” на ферме в Долине Смерти.

Пришло время использовать последний резерв.

* * *

Виллебрандт следила за апелляциями Римуса, по мере того как их заворачивали все суды, видя его попытки, как она писала, распространить свое влияние “по всем ветвям власти – от конгрессменов и государственных служащих в штате Огайо до самого Белого дома”. Нужно было разнести в прах все надежды бутлегера на пересмотр его дела до того, как президента Кулиджа сумеют убедить принять иное решение. Она заправила лист бумаги в пишущую машинку и начала печатать. Пальцы не поспевали за стремительно рождающимися словами.

Я решительно придерживаюсь мнения, что никакой отсрочки приговора нельзя предоставлять ни Джорджу Римусу, ни одному из тех, кто осужден вместе с ним… Джордж Римус и его пособники грубо и вероломно нарушили закон. Я располагаю достоверной информацией, что в настоящий момент Римус замешан в незаконной распродаже спиртного в Сент-Луисе. Сейчас ведется расследование его махинаций… Во всех своих аферах он демонстрирует редкую способность окружать себя якобы приличными и ничем не примечательными гражданами, скрываясь за их спинами.

По моему мнению, было бы чудовищной ошибкой обойтись с этими преступниками иначе, чем с тысячами таких же правонарушителей, осужденных за гораздо менее значительные преступления, с тех пор как вступил в силу сухой закон. Настоятельно рекомендую возражать против удовлетворения ходатайств об отсрочке наказания.

Виллебрандт была невысокого мнения о Кулидже, считая, что тот несет не меньшую ответственность за ошибки администрации Гардинга, чем Догерти. В конце концов, Кулидж как вице-президент присутствовал на всех заседаниях правительства. Однако сейчас, когда на горизонте маячили выборы, он, похоже, собрался сделать из Догерти жертвенного агнца. В глазах Виллебрандт Кулидж был “малодушным подлым трусом”.

Тем не менее в деле “Римус против Соединенных Штатов” президент Кулидж принял достойное решение. Он согласился, что дело бутлегера не следует пересматривать и что Римус должен отправиться в тюрьму Атланты 24 января 1924 года, как сказано в первоначальном приговоре.

Воодушевленная своей победой, Виллебрандт начала работать над провокационной речью для авторитетной Гражданской конференции в Вашингтоне, называя в ней закон Волстеда “жалкой беззубой финтифлюшкой”. Заодно она отправила в Сент-Луис очередную команду агентов, среди которых был и Франклин Додж.

Показания Генри Спилкера

В: Вы помните, когда Джорджа Римуса арестовали и отправили в тюрьму Атланты?

О: Да.

В: Видели ли вы миссис Римус после того, как его посадили в тюрьму?

О: Да… Когда я работал менеджером в придорожной закусочной. Она называлась “Дели Хаус”. Это в шести милях от Цинциннати.

В: С кем туда приехала миссис Римус?

О: Я никогда раньше не видел этого парня… Он помельче Римуса. Гораздо моложе. Я впустил их. Это было секретное место для “сухих” чиновников и важных шишек. Ну, я, не говоря ни слова, повел их в большую столовую. Но тут миссис Римус спросила, не найдется ли для них отдельного кабинета. Они не хотели, чтобы их видели, если вдруг кто еще появится. Поэтому я повел их наверх и посадил в отдельном кабинете.

В: Как долго они там оставались наедине?

О: Около часа.

В: Они что-нибудь пили в тот день?

О: У меня они ничего не заказывали. Только бутылку имбирного эля.

В: Вы не видели, у них было с собой спиртное?

О: Должно быть, да, но я не видел.

В: Почему вы вызвались быть свидетелем?

О: Я прочел в газетах об этом деле, ну и вспомнил, как видел миссис Римус в той забегаловке и что подумал тогда: “Ее муж заработал кучу денег, и ей не следует путаться с другим, пока он на нарах”… Хотел рассказать людям, что она поступила плохо, что не должна была так поступать, и я после того случая так и думал, что она рано или поздно попадет в неприятности.

Припадки

И во всем этом – унизительном аресте, бесконечных апелляциях, катастрофе в Сент-Луисе, грядущем ужасе тюрьмы, неизбежности нового суда – Имоджен оставалась единственной незыблемой опорой Римуса, двигателем, который подталкивал его вперед. Она знала подноготную всех его операций, их плоть и кровь, все тайные шифры. Он “вытащил ее из трущоб” и фактически сотворил заново, говорил он, так же уверенно и так же искусно, как сотворил себя самого.

– Не переживай, – утешала она его. – Когда все это закончится, мы уедем куда-нибудь вдвоем и забудем об этом позоре.

Римус соглашался и предлагал вдобавок вот что: прежде чем они скроются где-нибудь в безвестности, он подарит ей кругосветное путешествие. Они поедут в африканские джунгли, а потом “будут жить безмятежно”.

Он начал подготовку. Съездил по-быстрому на завод “Берк Спрингс” в Лоретте, штат Кентукки, дал указания управляющему насчет ведения дел в его отсутствие. Проверил, как там ситуация в Сент-Луисе, вызвал одного из самых верных парней, помощника констебля, который с самого начала работал на “Круг”. Может ли он присмотреть от имени Римуса за операцией с винокурней “Джек Дэниэлс” и забрать его долю? А Римус, выйдя из тюрьмы, щедро отблагодарит его. Тот согласился, пообещав “честно за всем приглядеть”.

Адвокаты подготовили доверенность, которая предоставляла Имоджен контроль над его империей. Хотя он в сердцах и предпринимал попытку отобрать у жены их особняк, сейчас Римус был рад, что дом оформлен на имя Имоджен. Он передал ей права собственности на винокурню “Флейшманн” в Цинциннати стоимостью в 300 000, перевел на жену многочисленные банковские счета, оставил ей сертификаты на виски на миллион долларов и все свои личные драгоценности ценой 125 000. Римус вручил Имоджен ключи от двух автомобилей – “паккарда” и “джордана”. Выписал чек на 115 000 долларов на покрытие ее с Рут расходов в ближайшие два года. Основал трастовый фонд для Ромолы, дочери от своего первого брака, хоть его привязанность к девочке постоянно повергала Имоджен в нелепую ревнивую ярость. В начале их отношений, еще в Чикаго, она как-то заявила посыльному в “Иллинойс Атлетик Клаб”, что “убьет Римуса”, если он будет “делать подарки” Ромоле.

* * *

В 3 часа пополудни 24 января 1924 года Римус стоял перед зеркалом в своей спальне, одетый к переезду в тюрьму. Он выбрал жемчужно-серый шелковый костюм с гетрами в тон, любимый котелок, украшенный репсовой лентой, бриллиантовую булавку для галстука, похожую на те, что он раздавал гостям на вечеринке, и, как обычно, никакого нижнего белья. Поцеловал Имоджен на прощанье на пороге дома. Автомобиль урчал на подъездной дорожке. Имоджен оставалась дома, чтобы приготовить цыплят на ужин и вечером встретиться с ним уже на вокзале.

Римус сдался властям и ждал, пока прибудут его товарищи. Они явились – с тяжелыми чемоданами и мрачными лицами, одни в сопровождении жен и родственников, другие в одиночестве. Джордж Коннерс рыдал на плече у жены. Журналисты сновали по залу, выискивая ракурс и строча комментарии. Они отметили, что Римус прибыл в добром расположении духа. Что он мог бы сказать о своих переживаниях? О жене? Зал затих в ожидании его ответов.

Он сожалеет лишь о том, сказал Римус, что не смог добиться смягчения наказания для своих “ребят”. Они действовали по его рекомендациям как адвоката и по его распоряжениям как работодателя, и он “искренне сожалеет, что президент не предпринял никаких мер”. Он хотел бы сказать несколько слов о своей жене Имоджен. Хотя ее нет сейчас здесь, она намерена закрыть их особняк в Прайс-Хилл на время его заключения и переехать в Атланту, чтобы быть рядом с ним. Она всей душой предана ему, и ее присутствие в Атланте станет “огромным утешением” и даст ему возможность поддерживать “жизнерадостность” в годы заточения. “Действия суда в моем случае, – подытожил он, – выглядят такой чудовищной карикатурой на правосудие, какой я и вообразить не мог”.

Репортер вскинул руку:

– А у вас есть что-нибудь с собой? – И он выразительно похлопал себя по бедру, где обычно бутлегеры держат фляжку.

Все рассмеялись, даже Римус.

– Я никогда в жизни не пробовал спиртного, – честно признался он.

Прибыли слуги из дома Римуса, покачиваясь под тяжестью подносов, заваленных горами жареных цыплят для всех тринадцати узников. Ровно в восемь шерифы отконвоировали Римуса и остальных на вокзал Юнион-Сентрал, где они должны были сесть на поезд. Имоджен не позволили ехать вместе с мужем, но адвокат нашел для нее место в общем вагоне того же поезда.

Римус заметил на платформе жену, выглядевшую сногсшибательно в сером котиковом пальто. Репортеры окружили ее, выклянчивая хоть пару слов. Она снизошла к мольбам, пообещав, что дом в Цинциннати останется “под присмотром” и вода в “Термах Имоджен” будет “искриться, как всегда”.

Поезд тронулся. Сквозь клубы паровозного дыма Римус смотрел, как уменьшаются, удаляясь, холмы, дома и река и сам город. Он пытался сохранить привычную игривость или хотя бы видимость ее. Шутил, что набрал вес, целых 225 фунтов, что никогда не был таким тяжелым, тюрьма поможет “скинуть лишнее”. Ворчал на приятеля еще более тучного, предлагал самому занять верхнюю полку, чтобы тот не сверзился на него. Рассказывал сопровождавшим их репортерам, что уже скучает по своему камердинеру, и сокрушался, что вынужден предстать перед тюремщиками неряшливым и небритым. Язвительно заметил, что это его первый “длительный отпуск” за многие годы.

– Да ладно, – пожимал он плечами. – Я примирился с судьбой. Буду хорошим солдатом и отслужу положенное.

Глубокой ночью он раскрыл прихваченный с собой томик “Ада” Данте и долго читал, когда остальные уже уснули.

* * *

Расположенная на юго-восточной окраине города федеральная тюрьма Атланты была одной из первых федеральных тюрем в стране. Открытая в 1902 году, она была объявлена “лучшим заведением данного типа”, с 330 камерами, которые могли вместить более 700 заключенных, и всеми современными удобствами, включая канализацию и электрическое освещение. Римус был не первой знаменитостью среди здешних обитателей – и будет не последней. Среди прочих здесь побывали Юджин В. Дебс, знаменитый профсоюзный лидер и пацифист, осужденный за протесты против Первой мировой войны, а также журналист и активист Маркус Гарвей, аферист Чарльз Понци и гангстер Аль Капоне.

Здание тюрьмы напоминало слона, серого и огромного. Прутья на окнах походили на оскаленные зубы. Между ними торчало множество рук, неистово махавших, молчаливой овацией приветствуя нового и самого знаменитого узника.

Помахав в ответ, Римус снял свой серый шелковый пиджак и вручил его носильщику в качестве прощального подарка. Затем отстегнул бриллиантовую булавку и вложил ее в ладонь Имоджен. Она заплакала.

Прежде чем войти в здание тюрьмы, Римус и его люди сделали еще один общий глубокий вдох, словно надеясь унести с собой воздух свободы. Он оглянулся на Имоджен и не отводил от нее глаз, пока закрывающаяся дверь не скрыла ее из виду.

В самой старой тюрьме Америки “Истерн Стейт” в Филадельфии администрация применяла “систему разделения” заключенных, требуя, чтобы те закрывали лица белыми тряпками, находясь в общей зоне, – идея состояла в том, что чем меньше они общаются друг с другом, тем больше у них шансов на исправление. Инспектор Министерства юстиции, изучив этот подход, признал его устаревшим и постановил, что система, при которой заключенные могут свободно взаимодействовать друг с другом, приносит лучшие результаты. “Если в сердце заключенного, направленного в тюрьму Атланты, сохранился хотя бы проблеск порядочности, – сделала вывод «Бруклин дейли игл», – у него есть великолепная возможность встать на путь исправления”.

Римусу выделили персональную камеру в секции, прозванной “коридором миллионеров”. Джорджа Коннерса поместили в другой части тюрьмы, слишком далеко, чтобы Римус мог видеться с ним регулярно. Ближайшим его соседом оказался Уилли Харр, глава знаменитой “Четверки из Саванны”, бутлегерской банды, которую выследили Виллебрандт с Доджем.

Еще до прибытия в тюрьму Харр и его партнеры потребовали неофициальной встречи с начальником тюрьмы А. Э. Сартеном, членом “Банды из Огайо” и протеже генерального прокурора Догерти. Сартен прислал в качестве своего эмиссара тюремного капеллана. В лобби отеля “Атланта” капеллан и Харр обсудили условия заключения. Если бутлегер заплатит 10 500 долларов, комендант Сартен устроит ему и его людям самые комфортабельные условия и непыльную работу – в тюремном офисе, на одежном складе и в радиорубке. За дополнительные 5000 одного из парней назначили шофером при тюремном враче.

Римус мыслил примерно в том же направлении, начав со скромных 50 долларов охраннику и пообещав “разумное вознаграждение” в будущем. Он потратил 425 долларов на декор, чтобы сделать свою камеру “пригодной для жилья”, – отправил Имоджен за новым матрасом, одеялами и комплектом постельного белья. За дополнительные 2500 долларов ему купили личный холодильник, обеспечили отдельную ванную комнату, благородную работу в библиотеке и привилегию питаться отдельно от прочих заключенных. Время от времени Римус приглашал Харра на обед, их пирушки происходили за изысканно накрытым столом, в центре которого смягчал уныние места букет свежих цветов от Имоджен. Они играли в покер по маленькой – с минимальной ставкой в 50 долларов.

Но все эти удобства не слишком облегчали боль унижения. Гневные мысли бушевали в его голове: “Римус, который платил миллионы, чтобы жить, как он хочет, торчит за решеткой, в то время как те, из-за кого это случилось, наслаждаются богатством, созданным трудами Римуса”. Он начал страдать от того, что сам называл “припадками”, – слово, которое в последние годы стало эвфемизмом временного помешательства, а в случае Римуса сопровождалось странным ощущением: мощные всплески энергии, вспыхивающие без предупреждения и жужжащие, как мухи, внутри черепа.

Единственным утешением была Имоджен. Она сняла номер в роскошном отеле “Джорджиан Террас”, но почти каждый день навещала его, всегда принося цветы, жареного цыпленка или пирог. В дни, когда жена не приходила, они разговаривали по телефону, вели долгие беседы, в которых он придумывал ей разные прозвища: его “маленький сладкий комочек” и “его маленький нервный комочек”. За дополнительные деньги – 500 и 1000 долларов за раз – ей позволяли готовить для мужа и прибирать его камеру, отскребая пол руками и ползая на коленях. Она по привычке звала его Папочкой, достаточно громко, чтобы все слышали. “Любит она покрасоваться”, – думал Римус, но втайне ему было приятно, что другие заключенные обращают на нее внимание. Они называли ее “тюремным ангелом”.

Бывали моменты, когда приступы безумия овладевали его сознанием, воспламеняя синапсы, и в этом наэлектризованном мраке его мысли обращались на нее. Он не гордился собой, когда отчитывал ее как маленькую девочку или греховодницу, когда устраивал мелкие наказания – например, уходя играть в бейсбол с Уилли Харром и его компанией прямо во время ее визита. Споры их стали совсем иными, вспышки его гнева происходили гораздо чаще и внезапнее, каждое слово наполнено было слепой едкой желчью, и каждое оставляло отметину. Уходя от него, она часто плакала, жаловалась Харру на “злые замечания” мужа, “ругань” и “оскорбления”.

Однажды вечером Римусу позвонила сестра Имоджен.

– Почему моя сестра плачет после встреч с тобой? – возмутилась она. – Почему она спать потом не может?

Последовало молчание, Римус обдумывал ответ.

– Потому что она не понимает меня, – сказал он.

Этот разговор повторялся множество раз в разных вариантах.

После таких стычек Имоджен иногда ездила домой в Цинциннати, проведать дом и дочь Рут, уже шестнадцатилетнюю и все еще учившуюся в школе Святейшего Сердца. Иногда она отсиживалась в гостиничном номере, навещая мужа лишь на короткое время или вообще не навещая, пока тот не успокоится. Римус, заглаживая вину, уединялся в камере и писал страстные покаянные письма.

Моей единственной и самой дорогой маленькой девочке на свете, зенице моего ока – не одного, а обоих:

Как это чудесно – знать, что моя родная опять повеселела. Маленькая моя, ты не представляешь, каково это, когда долго не вижу тебя. Минуты превращаются в дни, дни – в месяцы, а месяцы – в годы. Из-за того нервного напряжения, от которого я страдаю, – все мои нервы сплошной сгусток напряжения – ты, безусловно, должна простить меня за внезапные вспышки, моя любимая и драгоценная малышка. Это только помутнение рассудка, за которым не стоит никаких серьезных оснований…

Любимая, я не знал, что это будет настолько ужасно. Я слишком легкомысленно отнесся к этому делу. Я напуган, малышка, и ты и только ты в основе всей моей жизни. Я тоскую по тебе. Я готов съесть тебя. Мне нужна только ты – до безумия. Все прочее ничтожно по сравнению с тобой, есть только ты, и ты видишь теперь, как меня накрывает мрак, как я теряю человеческий облик, как брызжет ядом мой язык.

Но, сладкая моя булочка, прости великодушно горемычное смертное создание, которое не в силах думать ни о ком больше – только об этом маленьком нервном комочке, который неустанно печется о моем душевном и физическом благополучии. Дорогая моя, я только что наслаждался лучшим пиршеством со времен, когда бывал в ресторанах, – и все благодаря тебе, дорогая. Цыплята, великолепный кофе, пахта, чудесный хлеб, настоящее масло – роскошь, и это называют тюрьмой, какая чушь, какая ерунда, какая глупость. И все же так оно и есть, и мне нужна только ты, моя дорогая чудесная малышка, ты и только ты. Ты не представляешь, какая это разница – не просто наполнять чрево, но наслаждаться вдобавок осознанием, что пищу принесли твои нежные руки.

Джи Джен, как бы я хотел сжать тебя в объятиях так сильно, так горячо и так нежно, и как невероятно радостно это было бы. Я дрожу от страсти, моя сладкая. Джен, я хочу, чтобы ты была со мной, – и к черту весь мир. Если бы я не верил, что ты, как и я, бесконечно честна и верна, я гораздо больше изумлялся бы лицемерию человеческого разума.

Она всегда прощала его вспыльчивость, но сейчас все изменилось. Он в заключении, а она на свободе, владеет миром, который они вместе создали и до которого он не властен дотянуться. Если узы, соединяющие их, изменятся, это изменит и его, он станет иным, новым, отчаянно желающим вернуть то, что потерял.

Показания Джорджа Л. Винклера

В: Какую должность вы занимали?

О: Федеральный агент Бюро по запрету.

В: Вы слышали, чтобы [Римус] обсуждал отношения, существовавшие между его женой и Франклином Л. Доджем?

О: Да.

В: Как он к этому относился и вел себя, когда говорил о них?

О: Ну, он страшно негодовал, очень огорчался из-за этого.

В: А как он вел себя в тех случаях, когда заходил разговор об этих двоих?

О: Он всегда говорил в очень ласковых выражениях о своей жене, называл ее своей прекрасной Имоджен, а в следующий миг уже мог проклинать ее и грязно ругать.

В: Помнится, сегодня утром вы сказали мне, что когда речь заходила о его жене и Франклине Л. Додже, он вел себя как дикарь?

О: Ну, он метался по комнате…

Поборницы чистоты

Утром 12 марта 1924 года сенаторы и конгрессмены Соединенных Штатов, официальные представители Министерства юстиции, свидетели, зрители и сотня репортеров собрались в здании Сената к началу слушаний дела о должностных нарушениях в Министерстве юстиции, а конкретно – о деятельности генерального прокурора Гарри Догерти. Сам Догерти отказался предстать перед комиссией, утверждая, что ее члены заинтересованы не столько в расследовании нарушений в его ведомстве, сколько в привлечении к судебной ответственности лично его. В качестве подтверждения своего мнения он указывал на председателя комиссии – сенатора Бертона К. Уилера, демократа из Монтаны, которого Догерти однажды уличил в конфликте интересов (впоследствии дело было передано в суд и завершилось оправданием). Догерти вовсе не собирался быть объектом демонстративной мести Уилера и верил, что при поддержке Виллебрандт защитит свое доброе имя, даже если не сохранит должность.

Звездой третьего дня слушаний стал Гастон Минс, партнер Джесса Смита по рэкету и бывший агент Бюро расследований, ожидавший суда по обвинению в нарушении закона Волстеда. Минс явился в мятом льняном костюме и привычном галстуке-бабочке, который маскировал многочисленные складки на шее. Один из зрителей отметил его “отчего-то зловещую отталкивающую улыбку”.

Минс с готовностью говорил о тайных делишках покойного президента Гардинга, но был весьма сдержан, когда речь шла о сборе дани с бутлегеров. Когда его спросили о роли Смита и Догерти, Минс ограничился кратким: “Они были в курсе”.

Уилер уже готов был отпустить Минса, как вдруг поднял руку адвокат Догерти:

– Я бы хотел задать вопрос… Сколько в целом прошло через ваши руки?

Минс надолго замолчал, водя рукой по своему портфелю.

– Не знаю, – проговорил он. – Полагаю, самая крупная сумма, которую я держал в руках за раз, составляла шесть или семь тысяч долларов.

И не в связи с виски, уточнил Минс, а за контрабандой снятый фильм про боксерский матч Джека Демпси.

Из своей камеры в Атланте Римус следил за новостями о выступлении Минса, и с каждым репортажем ярость его все нарастала. Бесстрашный и хитроумный тайный агент вдруг испугался рассказать правду о разрешениях на вывоз виски и деньгах за “крышу”? На очередном свидании он поделился своим разочарованием с Имоджен и поручил ей отправить телеграмму сенатору Уилеру с предложением выслушать бутлегера Джорджа Римуса, отлично знавшего систему “крышевания”, которой руководили Минс и Смит. Телеграмму следовало подписать “Джо Адамс” – в честь второго президента, известного выпивохи, который каждое утро начинал с большой кружки крепкого сидра. Имоджен сделала все, как он велел, и Римус принялся ждать повестки в суд.

Меж тем сбывались предсказания от Виллебрандт. Генеральный прокурор Догерти оставил свой пост 28 марта, и его незамедлительно сменил Харлан Фиск Стоун, глава юридического факультета Колумбийского университета и будущий судья Верховного суда. Не в силах смириться с мыслью, что придется расстаться с политикой, Догерти попытался пробиться в делегаты съезда республиканцев и попросил Виллебрандт поддержать его выдвижение. “В самых душераздирающих выражениях, – писала она родителям, – он умолял меня выступить на женском съезде, чтобы дамы не подумали, будто я его подсидела. У него нет поддержки сейчас, когда он более всего в ней нуждается, но никогда еще меня не просили сделать что-то настолько неловкое и неуместное”. Именно мужчины решали, когда “женщина-юрист” становится помехой, а когда она ценный кадр, и Виллебрандт мечтала дожить до того дня, когда пол юриста вообще перестанет иметь значение.

Она отправилась в Мэрион, штат Огайо, высказаться в защиту Догерти.

– Республиканской партии не нужно оправдываться за деятельность мистера Догерти в должности генерального прокурора, – заявила она избирателям Восьмого округа по выборам в Конгресс. – Он действовал решительно и бесстрашно, отстаивая законы Соединенных Штатов.

Три дня спустя на торжественном ужине Лиги женщин-избирательниц она сменила акцент и тон, призывая активно поддерживать чистоту политики.

– Коррупция на высоких постах – это нарыв на теле политики, и его следует вскрыть, – сказала она. – Женщины всегда были поборницами чистоты.

* * *

В полдень 15 мая Римус, под конвоем тюремной охраны и коменданта Сартена, сел в поезд до Вашингтона, дабы выступить свидетелем на слушаниях по делу Догерти. По такому случаю ему позволили сменить тюремную робу на привычный, сшитый на заказ костюм и шелковую рубашку. За два месяца, прошедшие после показаний Минса, несколько свидетелей упомянули имя Римуса. Один, бывший президент фармацевтической компании из Огайо, подтвердил, что Римус имел дело со многими государственными чиновниками, которые фактически состояли у него на жаловании, поэтому если конкуренты покупали алкоголь у кого-то другого, их тут же брали с поличным.

Несмотря на страстное стремление дать показания, Римус нервничал. Он подавлял инстинктивное желание высказываться о себе в третьем лице и говорил, по выражению репортера “Чикаго трибьюн”, “с глубокой и трепетной искренностью”. Он признался, что с тех пор, как оказался в тюрьме, “его разум не совсем в порядке”. Заявил, что все, что было “священным и святым”, у него отобрали, и заклеймил Америку как страну лицемеров: “Каждый, у кого есть хоть унция виски, уже бутлегер. Ни одна капля спиртного, прописанного врачами, никогда не использовалась для лечения”.

Он говорил именно то, что желала слышать комиссия. С Джессом Смитом он встречался несколько раз, чтобы получить разрешение на вывоз виски и защиту от преследований. Иногда он обналичивал чеки со своего счета, помечая их в уголке “Дж. С.”, после чего платил Смиту тысячедолларовыми купюрами. В обмен Смит обещал, что Римусу не будут досаждать служители закона, а в экстренном случае вмешается “генеральный”.

– И вы ни разу не усомнились в его влиятельности? – спросил Уилер.

– С моей точки зрения, он так ни разу и не вмешался.

– То есть вас обманули?

– Не знаю. Мертвые не разговаривают.

Если комиссию это заинтересует, добавил Римус, он с радостью предоставил бы чеки, в настоящий момент хранящиеся в “хорошо защищенных местах” в Цинциннати и Миссури.

Виллебрандт вовсе не собиралась предоставлять Римусу еще один творческий отпуск из тюрьмы для собирания этих чеков. Она заявила генеральному прокурору Стоуну, что “не расположена устраивать этому типу двухнедельный вояж по стране”. Вымотанная драматическими событиями вокруг Догерти и слушаний, она сосредоточилась на деле с “Джек Дэниэлс”, изучая отчеты Доджа и остальных агентов в Сент-Луисе. Через неделю после показаний Римуса Виллебрандт предъявила обвинения семнадцати людям, замешанным в опустошении винокурни “Джек Дэниэлс”, включая Римуса – и Имоджен.

Вечером 21 мая полицейские маршалы постучались в двери дома № 825 по Эрмоза-авеню. Прислуга обступила Имоджен, которая принялась обдумывать свое публичное заявление, как только сообразила, что происходит. Полицейские сообщили, что она арестована за преднамеренное нарушение закона Волстеда – как и сторож особняка, Уильям Мюллер, который в Сент-Луисе выполнял функции охранника. Она взмолилась, обещая доказать, что оставалась дома вместе с Рут и не бывала ни на какой винокурне в Сент-Луисе, но тщетно. Тогда она попробовала убедить судебных приставов, что, как все жены, “ничего не знает или очень мало знает о делах мужа”. Приставы оставались неприступными.

Имоджен прекратила ломать эту затянувшуюся комедию и согласилась подписать залог за Мюллера, предложив в качестве гарантии свой дом, но услышала в ответ, что собственность арестована за неуплату налогов. Однако соседний участок в Прайс-Хилл, где они с Римусом собирались строить большой многоквартирный дом, был принят в залог. Она провела бессонную ночь, бродя по залам особняка, погружаясь в прохладную неподвижность бассейна, а на следующее утро огласила заявление.

Я не имею никакого отношения к якобы имевшему место сговору с целью приобретения винокурни “Джек Дэниэлс” в Сент-Луисе и накладных на получение 891 бочонка виски и незаконного их вывоза, как указано в обвинении… Какие бы сделки, касающиеся недвижимости или чего-либо еще, я ни осуществляла, все они делались по распоряжению мистера Римуса, и, насколько мне известно, все они были абсолютно законными. Я крайне сожалею, что мое имя было упомянуто в связи с этим делом, поскольку, хотя мистер Римус знает, что я не имею к нему отношения, у Папочки и так достаточно разбирательств и невзгод, чтобы добавлять к его бремени еще и это.

Виллебрандт планировала помогать федеральному обвинителю в Сент-Луисе, но ей пришлось отвлечься на другое дело. Она получила тревожные вести из Атланты, связанные с Римусом. Бутлегер не только наслаждался особыми привилегиями в тюрьме, но и препятствовал правосудию в деле о винокурне “Джек Дэниэлс”, угрожая потенциальным свидетелям с целью заставить их молчать. Несколько агентов, узнав, что бывшие партнеры Римуса желают поговорить, приехали в тюрьму, но им сообщили, что заключенные передумали.

В федеральной тюрьме Атланты она бывала лишь однажды, весной 1923 года, после сенсационного побега двух заключенных; обоих поймали на следующий день после перестрелки с полицией. Сама тюрьма была довольно чистой, но Виллебрандт была потрясена всем остальным. “Несколько человек в одной камере, – записала она. – Они сидели, группками стояли во дворе и в коридорах. Чудовищная бессмысленность этой структуры леденила кровь. Большинство этих людей оказались в тюрьме именно потому, что никогда не знали радости честного трудового пота, тяжелой ежедневной работы, а со стороны государства поощрять их порочные привычки поистине преступно”. Она заранее отправила телеграмму начальнику тюрьмы Сартену, предупреждая о своем визите, но тем не менее тот оказался “полупьян и разговаривал совершенно невнятно”.

Раз Римус угрожал потенциальным свидетелям, Виллебрандт решила отправить в Атланту Доджа спасать расследование. Он хорошо изучил бутлегера и поймет, как совладать с ним.

Ас расследований

Даже с домашней едой, приготовленной руками жены, и свежими цветами на столе Римус не знал, сколько он протянет в тюрьме. Беды множились: арест Имоджен, срежиссированный Виллебрандт неизбежный суд в Сент-Луисе, арест, наложенный государством на все, чем он владел. Он впал в депрессию – незнакомое ему, пугающее состояние, усиленное отсутствием работы. Римус пришел к печальному выводу, что вся его карьера сплошное безумие и что никогда он не был так счастлив, как в те времена, когда зарабатывал пять долларов в неделю в аптеке и спал на раскладушке в подсобке, потому что боялся идти домой.

Ему пришла в голову идея, осветившая возможный выход. Если он откажется от своих показаний на слушании по делу Догерти, может, это удовлетворит Виллебрандт и он получит условно-досрочное освобождение. В тюремной конторе Римус составил письменное признание, в котором заявлял, что никогда не встречался с Джессом Смитом, никогда ни для каких целей не давал ему денег и никогда не виделся и не общался с бывшим генеральным прокурором Догерти – ни прямо, ни косвенно. Он написал, что дал эти показания, потому что сенатский комитет обещал содействовать его освобождению из тюрьмы.

Римус отправил письмо в газеты и копию в Вашингтон. Никакой реакции.

Попросил Сартена передать письмо Виллебрандт. В своем ответе она сообщила коменданту, что “не склонна делать что-либо для Римуса”.

Он уже готов был сдаться, когда товарищ по заключению Уилли Харр возродил его надежды. В тюрьму прибыл федеральный агент – вероятно, расследовать случаи коррупции среди тюремного начальства. Харр был с ним знаком, агент работал под прикрытием как бутлегер в Саванне, но Харр сразу распознал ловушку. Насколько понял Харр, агент – парень сговорчивый и падкий на деньги. Если Римус предоставит ему некоторую информацию о нечистых на руку чиновниках, агент, возможно, отблагодарит его в ответ.

Когда Харр указал на агента, Римус понял, что тоже видел его раньше – в автомобиле напротив своего дома, дни и ночи напролет своим зловещим присутствием тот вторгался в его жизнь. Римус узнал наконец имя: Франклин Додж. Из-за прутьев своей камеры Римус оценивал Доджа как потенциальную сделку, нечто, что можно приобрести и использовать. Это был его последний шанс.

Он отправил записку, что рад будет видеть агента в любое время.

* * *

Додж был великолепно сложен и обладал манерами одновременно располагающими и отпугивающими. Как и Римус, он эффектно одевался и был несдержан в разговорах. Но, в отличие от Римуса, он не облысел, волосы у него были густые и темные, которые тщательно прилизывал. Была в нем непринужденность, эдакая уверенность, дарованная только людям с надежными связями и “старыми” деньгами, позволяющая им идти по жизни, не вызывая вопросов и не встречая препятствий.

Римус говорил отрывистым заговорщическим шепотом, давая понять, что они с Доджем партнеры, у каждого есть нечто, что нужно другому. Например, у него есть сведения, которые агент счел бы полезными. Доджу известно, что Римус был немыслимо успешен в деятельности “Круга”: покупка винокурен, приобретение разрешений на виски и использование этих разрешений для вывоза спиртного на склады принадлежавших ему фиктивных фармацевтических компаний. Не хотел бы Додж узнать, что Римус получал эти разрешения от самого директора отделения Бюро по запрету в Огайо? И что в этих операциях замешаны некоторые федеральные чиновники?

Римус мог бы предоставить Доджу документы, подтверждающие наличие целой коррупционной сети, а заодно рассказать о безудержной коррупции в стенах тюрьмы Атланты. От Уилли Харра он узнал, что Додж при правильных обстоятельствах и нужной мотивации готов рассмотреть “услугу за услугу”. Римус с удовольствием предоставит ему дополнительные доказательства и список имен в обмен на эффективные действия агента в Вашингтоне – смягчение наказания или даже полное помилование.

Додж делал пометки в ходе их разговора, записывал имена и цифры. Он не мог ничего обещать, но был готов прийти и поговорить еще раз.

Меж тем Римус призвал свое секретное оружие, самое верное и самое любимое, своего партнера во всех делах. На следующем свидании с Имоджен он рассказал ей про Доджа и отдал распоряжение:

– Подольстись к нему, позаигрывай, потому что он – последний шанс вызволить меня из тюрьмы.

Ее не нужно было просить дважды.

Показания Фриды Шнайдер

В: Какую должность вы занимаете в Американском государственном сберегательном банке в Лэнсинге, штат Мичиган?

О: Я работаю в отделе банковских ячеек.

В: Вы знакомы с Франклином Л. Доджем?

О: Да.

В: Вы видели когда-нибудь особу, которая подписала заявление на аренду банковской ячейки № 128, под именем миссис А. Г. Холмс?

О: Да, я обслуживала ее, когда она спускалась в хранилище.

В: Сколько раз вы видели ее в хранилище вашего банка?

О: Думаю, дважды.

В: Был ли с ней кто-нибудь в те два раза, о которых вы упомянули?

О: Кажется, мистер Додж был с ней.

В: Вы знали миссис Холмс под каким-нибудь другим именем?

О: Нет.

Непревзойденные рвение и напор

Побеседовав с Римусом, Додж привел в порядок свои заметки и составил отчет для начальства в Бюро расследований. Римус, писал он, “сообщил мне, что он заполучил документы на вывоз через офис бывшего директора Бюро по запрету в Огайо Дж. Э. Рассела при посредничестве некоего Фреда Швенка и что мистер Швенк уведомил мистера Римуса, что служащий офиса М. Б. Коупленд взаимодействовал с ним, дабы получить одобрение директора на вывоз виски с винокурни «Хейнер»”.

Додж отправил отчет новому директору Бюро расследований, двадцатидевятилетнему Дж. Эдгару Гуверу, назначенному на этот пост по настоянию Виллебрандт. Она убедила генерального прокурора Стоуна, что Гувер “честный, знающий и действует как электрический телеграф – отвечая почти мгновенно”.

– Все говорят, что он слишком молод, – сказал Стоун. – Но, возможно, это его достоинство. Судя по всему, он пока не научился бояться политиков.

Хотя во время недавних скандалов – Типот-Доум и слушаний по делу Догерти – Гувер работал заместителем главы Бюро, Стоун дал ему шанс. Гувер предпочитал не афишировать свое участие в слежке за американскими гражданами и пообещал распустить разведывательный отдел, ответственный за жестокие послевоенные Рейды Палмера. В ходе рейдов были незаконно арестованы и заключены под стражу тысячи подозреваемых в анархизме и коммунистических взглядах. У Гувера были грандиозные планы по перестройке и модернизации Бюро, и он доложил Стоуну, что собирается вычислить и уволить всех продажных агентов.

– Будут предприняты все усилия для укрепления моральных качеств наших сотрудников, – поклялся Гувер. – И неукоснительного проведения в жизнь вашего политического курса.

Информации, полученной Доджем от Римуса, было достаточно, чтобы обвинить одиннадцать человек в предумышленном нарушении закона Волстеда. Гуверу казалось, что Додж один из самых преданных агентов, настоящее сокровище для Бюро.

Такие же отчеты Додж отправлял Виллебрандт, частенько прикладывая к ним газетные статьи, не имевшие отношения к Римусу. Однажды, распечатав конверт, она обнаружила вырезку из “Атланта джорнал”, очередной панегирик “чарующему изяществу” ее рук и анализ ее внешности: “Много было написано об отсутствии макияжа, пудры и помады на лице этой женщины. Скорее осознание, что эти вещи искажают ее внешность, нежели предвзятое мнение об их пользе удерживает ее от их покупки”.

Сопроводительная записка на официальном бланке Министерства юстиции: “Дорогая миссис Виллебрандт, настоящим прилагаю газетную вырезку, которая говорит сама за себя. Уверен, Вам будет интересно прочесть эту статью”. Подпись: “Искренне Ваш, Ф. Л. Додж, специальный агент”, пометка: “Лично”.

* * *

19 декабря 1924 года Римус, Уилли Харр и несколько человек из банды Харра давали показания на закрытом слушании дела против начальника тюрьмы Сартена, раскрывая многочисленные привилегии и поблажки, которыми они наслаждались при его руководстве тюрьмой. Виллебрандт вызвала коменданта в Вашингтон и потребовала его отставки, тем самым оборвав последнюю нить, связывавшую ее отдел с Догерти. Она “сделала все”, написала она родителям. “Уволила всех, наняла временных охранников и подобрала постоянный штат”. На замену Сартену она назначила Джона Снука, коменданта тюрьмы штата Айдахо, – решение, которое сама расценила как “изгнание политиков и обретение настоящих специалистов”. Опасаясь, что недовольные заключенные могут отомстить бутлегерам, Виллебрандт организовала для Римуса и остальных перевод в окружную тюрьму Кларк в Афинах, штат Джорджия, где они должны были оставаться, пока все не уляжется.

Виллебрандт заблуждалась, если думала, что на другом конце штата узников ждут более суровые условия. Их поместили в пустовавшее больничное крыло, где каждому достался отдельный двухкомнатный номер. Специальное помещение выделили под временный офис, где на нескольких письменных столах были разложены груды писем, ежедневно приходивших бутлегерам, – больше, чем любому человеку или учреждению в Афинах, за исключением, быть может, библиотеки Университета Джорджии. Охрана предоставила Римусу личный радиоприемник, позволив всей бутлегерской компании слушать инаугурационную речь президента Кулиджа.

Римус и Харр наняли повара, который готовил и подавал им. Время от времени они устраивали приемы в больничной часовне, приглашая на них других заключенных. В назначенный час все собирались за длинным столом, накрытым кружевной скатертью и уставленным вазами с живыми цветами, регулярно обновляемыми Имоджен. Один из гостей назвал такое сборище “квартирой холостяка”, где заключенные вольны были “вальяжно благодушествовать” в ожидании возвращения в Атланту. Когда Римус не работал в библиотеке, он делал гимнастические упражнения или читал газеты от корки до корки. Комфортные условия ему были обеспечены до тех пор, пока он регулярно вносил положенные суммы, от 500 до 1000 долларов, через своего представителя – Имоджен.

В Афинах ей был разрешен свободный доступ в его комнату, а иногда даже позволялось оставаться на ночь. Она жила по графику: одну неделю в месяц проводила в Цинциннати, навещала Рут в пансионе, потом возвращалась в Афины, где жила в местной гостинице. Будучи в Джорджии, она находила время для вылазок в Атланту, где Додж продолжал собирать доказательства для предстоящего суда над Сартеном.

В ее отсутствие Римус звонил ей каждый вечер, зачастую беседуя часа по полтора. Он расспрашивал об их планах и “обрабатывает” ли она Доджа.

– Папочка, – отвечала она, – думаю, мистер Додж сумеет тебе помочь.

Он позволял себе фантазировать о помиловании или досрочном освобождении, дарованном Вашингтоном и подписанном самой Виллебрандт. Воображал, как отменят приговор о годовом заключении в окружной тюрьме в Огайо. Он велел Имоджен продолжать обхаживать Доджа и в то же время забрасывал ее восторженными письмами:

Я опять сел писать, черкнуть пару строк и попытаться взнуздать английский язык… Ты пишешь, что я с тобой, и ты знаешь, что я всегда рядом, всегда буду, всегда должен быть, даже после смерти. Нас с тобой, малышка, не разлучить. Как в строках Рубаи:

Я не знаю, куда, умерев, попаду:

Райский сад меня ждет или пекло в аду.

Но пока я не умер, по-прежнему буду

Я с подругой лежать на лужайке в саду[21].

Не могу передать, Маленькая моя, как отрадно знать, что ты так близко, такая родная, любимая и всегда такая очаровательная. Как будто само твое присутствие оживляет несчастное растоптанное сердце (то, что во мне сейчас). Однако уже скоро, благодаря твоей добросердечной помощи…

И никаких опасений не возникало вплоть до того вечера, когда Римус сел ужинать вдвоем с Уилли Харром в благостной тишине больничной часовни. Слуга наполнил бокалы, тут Харр наклонился над столом и сказал, что Римусу следует знать кое о чем.

Римус ждал, вилка застыла в воздухе.

Харр не стал ходить вокруг да около: до него дошли слухи, что миссис Римус спуталась – и продолжает “неприличным образом” путаться – с Доджем. То же самое слышали их дружки-бутлегеры, а именно Моррис Свитвуд и Мэнни Кесслер. Кесслер особенно плохо отзывался о Додже, считал его “лицемером”. Да, верно, сам Харр считает, что от Доджа может быть польза, но решать Римусу.

Римус, не колеблясь, заявил Харру, что не верит ни одному слову из сказанного. Имоджен делает только то, что он ей велел.

У Харра сложилось впечатление, что Римус отказывается признать очевидное: “Он не хочет поверить мне”. Он молча изучал лицо Римуса. Оно стало пунцовым.

Римус встал, отбросил льняную салфетку и вернулся в свою комнату.

Он хотел отомстить – не Имоджен, а Харру, и неважно, правду тот сказал или нет. Римус выбирал момент. Однажды, когда Имоджен навещала мужа, в комнату Харра привели особу легкого поведения. Римус ждал, а в голове его зрела идея.

Как только женщина ушла, Римус ворвался к Харру.

– Твоя гостья заражает воздух, которым дышит моя жена, – проревел он.

И с этими словами бросился на Харра с силой и скоростью пушечного ядра, руки вылетали вперед и отскакивали, кулаки врезались в кожу с характерным чмокающим звуком, еще и еще. Он жаждал “расколоть череп”. Это было его новое любимое выражение: “Я расколю ему череп”. Римус отступил на шаг, готовясь нанести новый удар, но почувствовал, как кто-то сзади схватил его за руки. Охранники оттащили его от Харра и поволокли в его комнату.

Следующим вечером Римус извинился, и два бутлегера вновь встретились за тихим ужином в тюремной часовне.

* * *

До начала процесса над Сартеном Римуса, Харра и еще троих, кто давал показания перед Большим жюри, перевезли обратно в Атланту – на тот случай, если понадобится их присутствие на суде. Заключенных разместили не в их прежних тюремных камерах, а в отеле “Роберт Фултон”: грандиозный фасад из кирпича и терракоты, проточная ледяная вода для постояльцев и кофейня с кондиционированным воздухом, роскошь по тем временам. Имоджен сняла номер в соседнем отеле “Энсли”, после того как помощник шерифа сообщил, что ей нельзя поселиться вместе с мужем.

Виллебрандт отправила трех помощников шерифа из Афин конвоировать заключенных до Атланты и следить за их перемещениями в самом отеле. Несмотря на обязательный для заключенных комендантский час, Харра и его дружков отпускали прогуляться по вечерам, как будто они были тут в отпуске. Они могли прошвырнуться по Декатур-стрит до знаменитого в Атланте черного варьете на Бейлиз, 81, где давали специальные представления для белой публики, с кордебалетом, дрессированными животными и исполнителями блюза, который тогда входил в моду. Деревенские самогонщики из северных графств съезжались сюда сбывать свое пойло и предлагали отведать его каждой проходившей мимо дамочке. Но их стандарты качества никак не дотягивали до Римусовых, хотя “сертифицированный продукт” и был снабжен фальшивыми этикетками.

А вот Римуса, по неведомым причинам, вечерами держали в заточении в его номере. Три шерифа торчали у дверей, не двигаясь с места и не отвечая на его яростные мольбы.

– Ты выходишь по вечерам? – спросил он у Харра, подтверждая свои подозрения.

– Ну да.

– Не возьму в толк, почему всем твоим парням позволено гулять, – сетовал Римус, и Харр пообещал разузнать насчет этого.

* * *

Просовещавшись шестнадцать часов, присяжные признали коменданта Сартена виновным, приговорив его к заключению в той же тюрьме, которой он прежде управлял. По завершении процесса Римуса, Харра и остальных бутлегеров отправили обратно в окружную тюрьму в Афины. Имоджен поехала поездом домой в Цинциннати и на этот раз задержалась там надолго. Римус в мельчайших подробностях представлял ее обычный день – как она сидит перед трюмо в своем будуаре, как плещется в “Термах Имоджен”, катается на машине вместе с Рут. Ее отсутствие стало отдельным самостоятельным явлением, оно заполняло пространство, завоевывало сознание.

Исступленно он сочинял письма, внезапно ощутив смущение и неуверенность после пяти лет брака.

Моя единственная жена.

Как же так вышло, что ты моя мартышка, моя сороконожка, ты драгоценность, ты самоцвет, ты все это вместе в одном; если бы ты была со мной прямо сейчас, я бы доказал тебе все перечисленное, с подлинным и непревзойденным рвением и напором. Что думаешь? Ты прекрасно знаешь, что независимо от того, как часто ты звонишь или пишешь мне, я каждый миг с нетерпением жду вестей от тебя.

Я благоразумно повинуюсь всем твоим повелениям и запретам с покорностью, которая тревожит даже тебя. Я видел, что “Инквайрер” опять пишет о нас на первых полосах. Надоедим ли мы им когда-нибудь? Похоже, нет. Как там Рути? Надеюсь, уже дома под твоей нежной и преданной заботой, которую только ты можешь ей дать. Я только что справился с поджариванием бифштекса с грибами, и он меня взбесил, жесткий, как подметка; большую часть отдам соседям; потом помою посуду и лягу отдыхать сегодня пораньше, как только поговорю с тобой. Хочу только одного, чтобы мы с тобой опять были вместе. Хотя мне кажется, что это произойдет совсем не так скоро, как мы надеялись. Погода здесь все такая же солнечная, я читаю, занимаюсь гимнастикой и чувствую себя совсем неплохо, только очень одиноко.

Обсуждаю сам с собой, не выпить ли мне вечером кофе; думаю, в итоге я все же остановлюсь на “выпить”, хотя лучше было бы этого не делать, нервы у меня в полном порядке, но вот разволновался, пока писал тебе, как видишь.

С любовью, Джордж

Вечером за ужином Харр поведал Римусу, что выяснил-таки про странную ситуацию в отеле “Роберт Фултон”: именно агент Додж приказал выпускать по вечерам всех, кроме Римуса. И это еще не все, Мэнни Кесслер часто видел Имоджен в обществе Доджа: они вместе обедали, сидели бок о бок в зале суда, вдвоем прогуливались по улицам, смеялись и вообще проводили время вместе.

Римус отложил вилку, устремив взгляд на Харра. Он был так бережен и нежен со своим творением, с таким тщанием выращивал Римуса-его и Римус-ее, пока они не стали практически единым целым, создавая мир, в котором будут жить вместе. Но сейчас, когда Имоджен повела себя таким образом, когда в мозгу его стучит так много вопросов, что-то треснуло – пара стежков разошлись, еще несколько обветшали, протерлись, шов пополз.

– Думаю, моя жена обходится со мной неправильно, – проговорил он. – Не понимаю, что она вытворяет.

Показания Олив Вебер Лонг

В: Подтвердите, действительно ли вы очень часто видели миссис Римус в доме вашей сестры?

О: Ну, видела ее там несколько раз.

В: Я спрашиваю вас, помните ли вы тот случай, когда слышали, как миссис Римус звонила кому-то в Цинциннати по поводу мистера Римуса?

О: Она говорила по телефону, валяясь в кровати, когда я вошла в комнату. Она сказала: “Ты связался с моими адвокатами?.. Ладно, я за ним присмотрю. Не волнуйся, не бери в голову, о нем я позабочусь”.

В: И что она сделала потом?

О: Она повесила трубку… она сказала [мне], что он сейчас ровно там, где ей хочется, чтобы он был, бедный дуралей… Еще она сказала, что если он продолжит все так же маяться дурью, как раньше, она с ним разберется; и что она пристрелила бы его, а затем заявила на суде о самообороне.

В: Что она сделала после этого заявления?

О: Она сняла трубку и заказала междугородный звонок Франклину Доджу в Лэнсинг, штат Мичиган… Она сказала: “Франклин, ты любишь меня? Уверен, что любишь? Как сильно ты меня любишь?” И она сидела на кровати и просила: “Скажи это еще раз”, а потом потянулась ко мне через всю кровать и приложила трубку к моему уху. Я услышала, как мужской голос говорит: “Ты же знаешь, я люблю тебя, дорогая”. Потом, повесив трубку, она мне сказала: “Правда же, у него чудный голос? Он такой замечательный”. И я сказала: “Да, голос у него чудесный”.

В: Положив трубку, говорила ли она еще что-нибудь о Франклине Л. Додже?

О: Она сказала, что влюблена в него… и еще сказала, что он сейчас носит очень красивую булавку для галстука, булавку, которая принадлежала мистеру Римусу, и она сказала, что тот просто взбесился бы. Она продолжала говорить, что он [Римус] там, где она хочет его видеть, потому что она его разорит… Она сказала, что единственное, на что он мог бы претендовать, это сертификаты на виски, и что они добывали их сообща, и она сказала, что скорее сожгла бы их, лишь бы ему не досталось ни пенни.

В: Как далеко она зашла в своих рассуждениях?

О: Она много раз повторила, что он там, где она хочет его видеть, из-за его брата, который в психиатрической лечебнице. И она может добиться, чтобы его тоже признали невменяемым.

Чрезвычайное происшествие в номере 902

Наконец-то после почти десяти лет раздельного существования с мужем Виллебрандт оформила развод. Пресса смаковала подробности искового заявления ее супруга, поданного еще в 1916 году, где она, “пренебрегая святостью брачных обетов, преднамеренно и без всяких к тому оснований забросила семью и покинула истца… против его воли и согласия”. Репортеры добрались до дома в Лос-Анджелесе, где он по-прежнему жил со своей матерью, и потребовали комментариев, именуя его “мистер Мейбл Виллебрандт”.

– Она так ловко справляется с разнообразными делами, что я доверяю ей объяснить все и про наш развод, – заявил бывший супруг сквозь щелку двери. – Расспросите ее, если вам интересно.

Как и предполагала Виллебрандт, газетные статьи содержали подробные описания ее облика и рассуждения о том, как внешность повлияла на ее личность, включая решение о разводе. “Ее черты обнажают непреклонную, почти беспощадную решительность, характерную для всех ее поступков, – гласила одна подпись к фотографии. – Вся ее карьера была одним сплошным самоутверждением, настойчивым движением вперед”.

Как только разнеслась новость о разводе, проявился Фред Горовитц. Он желал их совместного будущего, брака, но Виллебрандт колебалась. Она по-прежнему тревожилась, что брак никогда не будет “моим частным делом, как это происходит с мужчинами”. Она напоминала себе о раздражающих и обескураживающих привычках Фреда – почему, к примеру, он всегда печатал, а не писал от руки личные записки? Она попросила времени на раздумья, поскольку в ее жизни и так грядут необратимые изменения: она решила усыновить ребенка.

“Я ходила по детским домам, – рассказывала она матери. – Завтра пойду в приют. Крошечного очаровательного малыша нашли подброшенным… Великое множество детей подбрасывают. Было бы правильно взять одного такого, правда же, при условии, что он здоровенький. Жизнь – это в любом случае рискованное предприятие. Вам с папой не повезло, но вы справились. Я не могу спасовать и оказаться хуже вас – верно? Стремись – всегда – к звездам – и хватай крапиву решительно!” В надежде увеличить свои накопления она вложила средства в один из строительных проектов Фреда в Лос-Анджелесе – отель, который тот собирался назвать “Шато Мармон”. “Надеюсь, мы сможем заработать, – писала она. – Но я полная простофиля в таких делах. Не могу сосредоточиться на денежных вопросах, чем бы ни занималась, – боюсь, всегда буду в той или иной степени паразитировать на своих друзьях и кончу жизнь в доме престарелых, но неплохо повеселюсь по пути туда!”

Вдобавок ее отвлекали сложности на работе. Поговаривали о должностном проступке со стороны Франклина Доджа – ее самого ловкого и надежного специального агента, чья репутация казалась столь же безукоризненной, как и его внешность. Даже газетчики, зачастую скептичные относительно эффективности усилий Бюро по запрету, признавали его блистательные достоинства. “Говорят, Додж является одним из «звездных» сотрудников Секретной службы Министерства юстиции, – писали в «Цинциннати инквайрер». – Он играл ведущую роль фактически в каждом значимом расследовании, связанном с алкоголем, на территории Соединенных Штатов за последние годы”. Некоторые журналисты, прослышав про ее особое отношение к Доджу, называли агента ее “доверенным лицом”.

Додж, вполне вероятно, был замешан в разного рода неприглядных поступках: вел дела с бутлегерами, брал взятки, даже сошелся с женой Римуса, которую Виллебрандт намеревалась привлечь по грядущему делу о винокурне “Джек Дэниэлс”. По благословению своего приятеля Дж. Эдгара Гувера она отправила одного из коллег Доджа, специального агента Е. Б. Харрингтона, следить за ним.

* * *

Первоочередной задачей Харрингтона было побеседовать с неким Е. Дж. Суини, отбывающим трехлетний срок в тюрьме Атланты по обвинению в нарушении федерального закона 1922 года о хищении транспортных средств. Додж завербовал его в осведомители во время расследования в тюрьме, и они довольно много времени провели вместе. Во время суда над комендантом Сартеном Суини жил в отеле “Роберт Фултон”, как сам Додж, Римус и Харр. Он был хорошо знаком с Римусом, и тот ему нравился.

Суини рассказал, что Додж часто приглашал Имоджен Римус в федеральный офис в Атланте, где они запирались в кабинете прокурора. Суини предполагал, что эти встречи за закрытыми дверями “касались мистера Римуса”. После одной из таких бесед Имоджен пригласила Суини на вечеринку, которую она устраивала тем вечером в “Роберт Фултон”. Суд над Сартеном только что закончился, и все заслужили праздник. Она, кажется, была довольна, что Додж тоже придет.

Суини посоветовал Доджу не ходить.

– Фрэнк, ты лезешь на рожон, – предостерег он. – Если Джордж вдруг узнает, что ты спутался с его женой, он тебя пристрелит.

Додж расхохотался и похлопал его по плечу:

– Старина, – сказал он, – если не хочешь идти, не ходи, а я точно не пропущу праздник.

Суини заглянул на вечеринку на пару минут, поднявшись на лифте на пятнадцать этажей на крышу отеля. Имоджен арендовала там бунгало, прятавшееся в дальнем углу; если не знать заранее, что оно там есть, то и не найдешь. В нем уместились маленькая гостиная, ванная и спальня. Римус, запертый у себя в номере под охраной молодчиков Доджа, был единственным из заключенных, кого не пустили на этот праздник.

Следующим вечером, 21 февраля 1925 года, Додж попросил Суини составить ему компанию в поездке в Кливленд, где он расследовал очередное “сухое” дело по приказу Виллебрандт. Суини отлично зарекомендовал себя как помощник и осведомитель, и Додж собирался вновь воспользоваться его услугами.

Додж приехал на станцию первым, за полчаса до времени отправления в 18:30. Он передал багаж носильщику в белых перчатках. Суини, подошедший позже, заметил, что Додж как будто кого-то дожидается, поглядывая по сторонам платформы, а в руке у него зажаты два билета в купе роскошного спального вагона – с тремя спальными местами, персональным туалетом и мягкими бархатными диванами.

Суини, поздоровавшись, кивнул на билеты.

– Зачем тебе сдалось это роскошество? – поинтересовался он. – К чему такие расходы?

Додж подмигнул и признался, что билеты ему ничего не стоили. Платила миссис Римус.

– Фрэнк, она что, едет с тобой? – удивился Суини.

– Ну не один же я поеду.

Суини понял, что надо говорить быстрее, Имоджен могла появиться в любую минуту.

– Фрэнк, эта женщина коварна. Она просто пытается завлечь тебя в ловушку и поставить в такое положение, что сможет заставить тебя использовать свое влияние в деле Джорджа.

Додж рассмеялся. Суини махнул рукой и ушел, решив сесть в следующий поезд до Кливленда и уже на месте втолковать кое-что Доджу.

* * *

Агент Харрингтон записал показания Суини о его встречах с Доджем и отправил отчет Виллебрандт. Не желая полагаться исключительно на свидетельства Суини, она отправила Харрингтона в Кливленд проследить за Доджем на месте. По прибытии Харрингтон потолковал с парой служащих отеля “Холленден”, которые видели Доджа и Имоджен 26 февраля 1925 года, всего через неделю после завершения суда над Сартеном.

Около трех часов ночи ночной портье Фред Йоки совершал обход, проверяя все двенадцать этажей. В коридоре девятого этажа он помедлил перед номером 902, оттуда донесся женский голос, следом за ним мужской. Из гостевой книги он знал, что никакая супружеская пара не снимала этот номер, а пребывание гостей в столь поздний час было запрещено правилами отеля. Он прижался ухом к двери. Опять бормотание – а потом заскрипели пружины кровати.

Он вернулся в лобби отеля и спросил у дежурного Карлоса Клеппера, кто остановился в номере 902. Клеппер проверил по книге. “Мисс Конан”, якобы из Детройта, прибыла одна.

Позже агент Харрингтон смог определить по фотографии, что “мисс Конан” на самом деле была миссис Римус.

Йоки и Клеппер вернулись к двери номера 902. Клеппер несколько раз постучал в дверь, мужской голос отозвался: “Кто там?” И тут же в дверях появился мужчина. Клеппер узнал в нем Франклина Доджа, агента Бюро расследований, который раньше часто останавливался в отеле. Он рассмотрел, в каком виде предстал Додж: “Мистер Додж был в брюках, ширинка расстегнута, ремень болтался; на нем была рубашка, без воротничка и галстука, и он был босиком”.

– Что вы делаете в этом номере? – спросил Клеппер.

– Я здесь со своей невестой. Ей нездоровится, – ответил Додж.

– Почему же вы не отметились на стойке регистрации, что собираетесь остаться в комнате у дамы, потому что та больна? Я вызову доктора.

Клеппер повернулся уходить, но Додж задержал его:

– Ей не нужен доктор. Просто голова разболелась.

– Если у нее просто болит голова, вам не следует оставаться в номере, – заметил Клеппер. – Человеку с головной болью нужно лечь в постель и постараться уснуть. Вы не можете оставаться здесь только потому, что вы государственный служащий. Для нас все гости равны.

Додж попросил Клеппера не бранить леди, во всем виноват он один. Он пообещал немедленно вернуться в свой номер на шестом этаже.

Но Клеппер не отступал. Он отодвинул Доджа и заглянул в номер. Дама лежала на кровати, простыни и подушки “были в беспорядке”.

– Почему вы пустили этого мужчину в свой номер? – возмутился он. – Вы ведь знали, что по правилам отеля мужчинам не позволено навещать вас в такой час?

Женщина ответила, нимало не смутившись и не колеблясь: она намерена выйти замуж за этого человека – он ее “молодой человек”. Она неожиданно оказалась в городе, и он приехал увидеться с ней.

Клеппер сообщил, что к семи утра она должна будет съехать. Пара покинула отель в 7:15, Додж оплатил счета за оба номера.

Свой отчет агент Харрингтон дополнил заявлением, что Клеппер отвечал на все вопросы с готовностью и рассказал все, что знал. Виллебрандт одобрительно отозвалась о работе Харрингтона и принялась заполнять досье на Франклина Доджа. Сведений, как она подозревала, появится еще немало.

Катализатор

В конце июня 1925 года Виллебрандт приказала Джону Снуку, новому коменданту тюрьмы Атланты, забрать бутлегеров из Афин и вернуть их в прежние камеры. Когда распоряжение дошло до узников, Римус не поверил.

– Ставлю двести баксов против ста, что нас не вернут, – предложил он Уилли Харру.

– Ты сам нарвался, – ответил тот.

На месте, в Атланте, Римус расплатился. При жестком режиме коменданта Снука не было ни изысканной еды, ни прислуги, ни возможности наблюдать, как Имоджен на четвереньках моет пол в камере. Впереди маячило еще больше года заключения, включая переезд в окружную тюрьму Огайо для отбытия срока за “препятствие правосудию” в Долине Смерти. Он хандрил в своей камере, бродил из угла в угол и читал газеты, мучимый мыслями о том, как мир за стенами изменяется в его отсутствие.

Вышел первый номер нового журнала “Нью-Йоркер”, и его колумнист Луис Лонг (под псевдонимом Липстик) писал о подпольных питейных заведениях – “спикизи” – и грозном присутствии “сухих” агентов: “Всевидящие представители федерального правительства околачиваются вблизи респектабельных ночных клубов и коршунами налетают на клиентов, передающих под столом серебристые фляжки”. Ф. Скотт Фицджеральд опубликовал “Великого Гэтсби” и снискал противоречивые отзывы (“Это можно было бы с равным успехом назвать «Десять ночей на Лонг-Айленде»”, – фыркал рецензент “Сент-Луис пост-диспатч”). Авиатор Чарльз Линдберг выжил в авиакатастрофе. Школьного учителя Джона Скоупса арестовали за преподавание теории эволюции, в суде его защищал Кларенс Дэрроу, бывший коллега Римуса. В Чикаго старый клиент Римуса Джонни Торрио отошел от дел и назначил своим преемником Аль Капоне.

Через месяц после перевода в Атланту товарищи Римуса по заключению одержали юридическую победу, которая зажгла искру надежды на благополучный исход его собственного дела. Федеральный судья в Цинциннати постановил, что пятеро из партнеров – включая Джорджа Коннерса и брата Имоджен Гарри Брауна – уже отбыли наказание за “препятствие правосудию”, пребывая в тюрьме Атланты, и должны быть освобождены немедленно по завершении срока. Надеясь на такую же благосклонность, Римус вырезал заметку об этом судебном решении из “Цинциннати инквайрер” и отправил вместе с сопроводительным письмом самой Виллебрандт.

Уважаемая мадам. Поскольку дата моего освобождения не за горами, я хотел бы поинтересоваться, не будет ли с моей стороны неразумным поинтересоваться, не отдадите ли Вы распоряжение окр. прок. Южного окр. штата Огайо предпринять необходимые шаги по освобождению или снятию наказания в виде “одного года тюремного заключения”, как это официально задокументировано данным судом?

Если Вы сочтете возможным удовлетворить мою просьбу и мое заключение будет завершено или отменено, Вы увидите, какое это имеет для меня значение. Отпадет необходимость перемещать меня в Цинциннати под охраной федеральных маршалов, тем самым избавив меня от унижения, неловкости и неприятной шумихи, которая неизбежно последует, если придется везти меня в суд для официального освобождения…

Убежден, что Вы внимательным образом рассмотрите мое обращение и после соответствующего обсуждения распорядитесь, чтобы нужные процедуры были осуществлены в соответствии с указанными выше предложениями.

Римус получил персональный ответ, в котором Виллебрандт обращалась к нему “сэр”. Она не согласна с интерпретацией закона, предложенной судьей из Цинциннати, и вообще-то правительство уже готовит апелляцию. “Таким образом, Вам должно быть абсолютно ясно, что правительство не может всякий раз удовлетворять Ваши просьбы”. И добавила к подписи: “С уважением”.

Оставалась одна последняя возможность – стать государственным свидетелем и дать показания по делу о винокурне “Джек Дэниэлс”. Он написал несколько писем Дэну О’Нейллу, члену сент-луисского синдиката, которого просил проследить за соблюдением его интересов. Хотел узнать, удалось ли О’Нейллу получить хоть какие-то деньги из тех, что ему задолжали. Никакого ответа Римус не получил, из чего сделал вывод, что “ребята из Сент-Луиса решили нагреть меня с самого начала”. Если он даст показания, правительство, возможно, отблагодарит его и снимет обвинения с Имоджен.

* * *

Римус предпочел верить, что, какими бы странными ни казались ее поступки, они направлены исключительно к его пользе. Она всегда была в его глазах “такой заботливой, такой преданной, такой искренней”. Она была его зодчим, воплощающим его идеи. Со времени их последнего свидания прошло порядочно времени, но письма от нее приходили пачками, по десять-двенадцать разом, каждое пронумеровано – первое, второе, третье, – чтобы он читал по порядку. Они были той приманкой, в которую он готов был вцепиться, они вытаскивали его на поверхность, освещали его мысли. “Когда ты вернешься, мы купим где-нибудь прелестный маленький домик, – говорилось в одном ее послании, – и я знаю, мы будем там гораздо счастливее”. В другое она вложила их старое фото, с надписью на обороте: “Какими мы были. С любовью, Имо”. Тон ее был беззаботным и легкомысленным. Она воспитывает Рут и действует в его интересах; она готовится к его освобождению и все еще надеется отменить заключение в Огайо; она любит и скучает по своему Папочке.

Римус продолжал верить ей, отметая даже малейшие сомнения, а потом – без всякого объяснения или предупреждения – письма прекратились. Телеграммы, которые он отправлял в Цинциннати, оставались без ответа. Его телефонные звонки не проходили – оператор не соединял.

Пока Римус пытался связаться с женой, комендант Джон Снук принес тревожные вести. Федеральные чинуши в Цинциннати, действуя по чьему-то наущению, выясняют, а точно ли Римус является гражданином США. И если наводка подтвердится, перед ним встанет угроза депортации в Германию.

Мысль, что две эти ситуации, вероятно, связаны, была невыносима для него.

* * *

Агент Е. Б. Харрингтон отправлял Виллебрандт уже третий отчет про Франклина Доджа. Очередная беседа с Суини, тюремным осведомителем, дала информацию о том, как Додж получал деньги и виски от бутлегера Уилли Харра во время процесса над Сартеном. Более того, Додж сказал, что намерен и дальше вести дела с Харром, как только бутлегера выпустят из тюрьмы.

Молодой человек по имени Уильям Шнайдер также поведал обличительную историю про Доджа. Шнайдер, который встречался с Рут Римус, видел агента в особняке Римуса в Цинциннати. Там же была Имоджен Римус, она и представила его “мистеру Доджу”.

Шнайдера пригласили в дом, и он видел, как Имоджен с Доджем мечутся из комнаты в комнату, снимают со стен картины, собирают стопки бумаг, отодвигают мебель, пакуют коробки. В какой-то момент Додж подозвал его и попросил помочь перенести сундук со второго этажа на первый. Шнайдер согласился и волок сундук, пятясь по лестнице. Додж велел ему нести дальше, до задних дверей, где они поставили груз на пол. Позже он узнал, что в сундуке лежали “вещи мистера Римуса”.

Когда со сборами покончили, Рут спросила, не хочет ли он прокатиться с ними в Чикаго, и даже предложила сесть за руль автомобиля ее отчима. Они остановились в отеле “Парквэй”. Как-то вечером Имоджен отозвала Шнайдера в сторонку. Она умоляла не рассказывать о ее отношениях с мистером Доджем, потому что их “могут неправильно понять”. У них “деловые отношения”, пояснила она, и она не хочет, чтобы люди подумали, будто она “крутит” с ним исключительно ради него самого. “Он очень милый и образованный мужчина, – сказала Имоджен. – Полагаю, он может оказать мне огромную помощь по многим вопросам”.

Виллебрандт потребовала и приняла добровольную отставку Доджа из Министерства юстиции с 10 августа 1925 года. Официально Додж объявил, что переходит в отдел расследований Национальной кредитной ассоциации. Пресса и общественность все еще не подозревали, что агент находится под следствием, и Виллебрандт надеялась, что правда никогда не выйдет наружу.

В момент отставки Доджа она уже восемь дней была матерью. Дороти (иногда ее называли “Мейбл Младшая”) приехала с фермы в Мичигане; ее мать в прошлом была клиенткой Виллебрандт, во времена частной практики в Лос-Анджелесе. Виллебрандт сдала свою квартиру и сняла дом в Чеви-Чейз в Мэриленде, пригласив пожить с ней вместе двух подруг – одна была ее коллегой-адвокатом, другая возглавляла Бюро домашнего хозяйства в Министерстве сельского хозяйства. Для Дороти они стали “тетушками” на общественных началах и должны были помогать воспитывать ее.

Дороти оказалась, как рассказывала родителям Виллебрандт, “самой очаровательной, самой умненькой двухлетней крошкой на свете”, которая “честно, без шуток, очень похожа на папу – те же синие-синие глаза с тем же выражением и крупные пухлые губы, которые досаждают всем нам, Уокерам! А лоб у нее точь-в-точь мамин!” Девочка уже умела сама одеваться и даже развешивать свою одежду. На волне растущего интереса к “науке быть родителями” Виллебрандт пригласила пять психиатров обследовать Дороти; все сошлись на том, что девочка представляет собой “необычную находку”. Полная решимости ни в коем случае не испортить Дороти и вырастить из нее уважаемого, ответственного, законопослушного члена общества, Виллебрандт заставляла дочь принимать вместе с ней ледяные ванны каждое утро.

* * *

24 августа, за десять дней до истечения срока заключения Римуса в Атланте – сокращенного на три месяца за хорошее поведение, – Имоджен навестила его в тюрьме в последний раз. Прибыв в тюрьму, она прошла в кабинет Джона Снука и попросила о свидании с Римусом. При коменданте Сартене Имоджен уличили в даче “чаевых” как минимум трем охранникам в комнате для свиданий, чтобы обеспечить льготы для мужа. В целях безопасности Снук завел правило, что все свидания Римуса должны проходить в его кабинете.

Снук вызвал охрану и распорядился привести заключенного.

Имоджен спросила, пойдет ли обратно Римус под конвоем или все же один.

Снук смутился. Она знала тюремные порядки и была знакома с протоколом.

– Нет, – ответил он. – Нет необходимости сопровождать его. Он отлично дойдет сам.

Явился Римус. Снук устроился за столом так, чтобы слышать супругов.

– Почему ты не сидела в Цинциннати, где могла получать мои телеграммы? – с порога начал Римус. – Я телеграфировал тебе и не мог с тобой связаться.

Имоджен ответила, что уехала в Мичиган “с остальными”.

– Речь идет о важных вещах, – уже злился Римус. – На кону моя свобода. Я хочу, чтобы ты оставалась в Цинциннати, где я могу в любой момент тебя найти и где ты ведешь мои дела.

Они заговорили быстрее, а Снук попытался сосредоточиться на своей работе. Вскоре он заметил, как Имоджен встала со стула и медленно отступает к его столу. Пока Римус разглагольствовал, Имоджен, чуть наклонившись в сторону Снука, прошептала:

– Я его боюсь.

– Чего вы боитесь?

– Он грозился прибить меня.

Снук бросил взгляд на Римуса, который, казалось, иссякал, осознав наконец, что Имоджен больше не участвует в беседе. До Снука доходили слухи об Имоджен Римус – слухи “такого рода” относительно ее обыкновения “разъезжать повсюду с Доджем”. Он не спешил делиться ими с Римусом, чтобы “не смущать мир в его душе”. Римус, по мнению Снука, был “человеком буйного нрава”.

– Нет, он вас не тронет, – заверил Снук. – Он вовсе вам не угрожает.

– Не трону я тебя, – вмешался Римус. – Нет никаких причин.

И, понизив голос, он завел свои обычные нежности: “пухлая булочка” и “сладкий комочек”.

Снук повернулся к Имоджен.

– Ступайте садитесь на свое место, – буркнул он. – Сядьте, договорите, и закончим уже свидание.

Имоджен сделала, что велели, устроившись в паре шагов от мужа. Римус вручил ей пачку бумаг и принялся диктовать указания насчет разных дел в Цинциннати. В знак грядущего светлого будущего он вытащил из кармана маленькое колечко с бриллиантом и сказал, что купил его у сокамерника. Он скоро будет на свободе, и их новая тихая жизнь где-нибудь в захолустье уже совсем близко.

Имоджен поцеловала его и ушла. Пока охранник отводил Римуса обратно в камеру, Снук поспешил следом за Имоджен, окликнул ее.

– Мне кажется, вам не следует слишком доверять Франклину Доджу, – сказал он.

Имоджен промолчала. Ее изящная фигура, удаляясь, становилась все меньше и меньше, пока не скрылась за углом и не пропала.

* * *

Позже в тот же день Снук получил конверт, адресованный Римусу. Внутри он нашел заявление на развод от Имоджен. К бумагам прилагалась записка:

Джордж,

После нашего сегодняшнего разговора мне стало ясно, что ты перестал мне доверять, и поскольку ты велел мне действовать по моему усмотрению и подавать заявление, я решила последовать твоему совету. Если когда-нибудь я смогу быть тебе полезна, пожалуйста, сообщи.

У меня слишком тяжело на сердце, чтобы сказать что-то еще.

Имо

Если Римус и советовал жене расторгнуть брак, Снук пропустил этот момент в их беседе.

Снук внимательно прочел сам иск. Миссис Римус заявляла, что “хотя она вела себя как верная жена по отношению к ответчику, вышеуказанный ответчик виновен в непомерной жестокости к истице, а именно: во многих случаях он демонстрировал чудовищный нрав, вопил и кричал на истицу много раз и часто в присутствии посторонних лиц и, более того, не однажды угрожал ей и даже пытался ударить. В частности, он виновен в этих проявлениях жестокости 24 августа 1925 года в Атланте, где истица навещала ответчика, и в это время вышеуказанный ответчик называл вышеуказанную истицу отвратительными и нецензурными словами, угрожал ей физической расправой и в итоге предложил истице начать бракоразводный процесс”. Она хотела бы вернуть себе фамилию Холмс и стать единственным опекуном своей дочери Рут. В заключение миссис Римус “подтверждает, что сильно напугана и испытывает серьезные опасения, что ей будет причинен физический ущерб ответчиком, и что у нее есть основания полагать, искренне и убедительно полагать, что он действительно намерен, если его не остановить, нанести ей существенный физический ущерб”.

Снук вызвал Римуса к себе. Ему привелось стать дурным вестником. Его вывод: Римус “был крайне удивлен”.

Вернувшись в камеру, Римус написал ответ, пытаясь передать на бумаге свое самообладание и уверенность. Он считал, что жена находится под влиянием внешних сил, но полагал, что разумнее действовать так, будто он уважает ее решение.

Дорогая Имо,

Я был более чем изумлен внезапностью, с которой ты ушла… Ты ведь знаешь, что серьезные вопросы в жизни никогда не решаются наскоком, в противном случае могут возникнуть осложнения и последствия не самого приятного рода, и, следовательно, тебе нужно запастись терпением и благоразумием, пока все проблемы не будут урегулированы мирно и по-дружески и ко взаимному согласию во избежание будущих затруднений.

Какие бы действия ты ни планировала в настоящий момент, ты должна, вне всякого сомнения, непременно и намеренно их отложить. С тем чтобы любые серьезные деловые вопросы могли быть урегулированы успешно, разумно и без ущерба для всех сторон, ко взаимной выгоде твоей, Рути и моей. Мы знаем эту вечную возню за презренный металл, которую затевают сторонние мнимые друзья, выдающие себя за таковых ради своих скрытых выгод и прибылей; мы знаем, как они строят заговоры и плетут интриги, чтобы добиться чего-то эдакого получше из своих личных эгоистических мотивов.

Никогда между нами не возникало таких вопросов, которые мы не могли бы урегулировать ко взаимному согласию и удовлетворению, без совещаний с другими людьми. Так что соберись с духом и, если на тебя оказывают серьезное ментальное и психологическое давление, и я в том числе, преодолей эту пропасть, будь она глубокой или не очень, с той же рассудительностью, которую следует проявить в данном деле.

С любовью к тебе и Рут. Отправляю Рути копию этого письма.

Всегда твой Джордж Римус

Позже Римус говорил об этом как о приступе “помрачения рассудка”.

Показания Оскара Эрни Мелвина

В: На кого вы работаете?

О: Транспортное агентство Джеймса Э. Берка, Гари, штат Индиана.

В: Вы встречались с Имоджен Римус? Расскажите нам, что вам случайно стало известно.

О: Впервые я ее увидел, когда она пришла в контору и сказала, что ей нужно перевезти кое-что в Индианаполис, и я пошел глянуть, что нужно везти… это были в основном мраморные штуки и живопись… Миссис Римус пришла в офис и сказала моему боссу, что увозит это все в Индианаполис, а я там был, и когда мы вышли к грузовику, она поехала со мной.

В: Что произошло, когда вы прибыли на угол 5-й улицы и Бродвея в Гари, штат Индиана?

О: Она вышла из машины и сказала, что поедет в гараж “Паккард” за своей машиной… мне она велела ехать вперед по дороге на Мичиган-Сити, пока она меня не нагонит.

В: Когда вы ехали вместе с миссис Римус, вы с ней беседовали?

О: Ну да… она сказала, что ее муж выходит из тюрьмы через пару дней, и еще сказала: “Он не задержится на воле надолго”. Это ее самые слова. И еще сказала: “У меня штук двадцать его костюмов, я их вам отдам. Он примерно вашего размера”. Вот что она мне сказала.

В: А еще что-нибудь она говорила?

О: Она сказала, когда я уходил, и это я отлично запомнил, она сказала: “Держите рот на замке, и тогда у вас не будет неприятностей”.

В: Видели вы какое-нибудь оружие у миссис Римус?

О: Я видел пистолет. Я видел его там в Каламазо или где-то между Каламазо и Джексоном, а потом отлично разглядел его в Детройте… Она держала его во внутреннем кармане пальто вместе с деньгами.

Часть II

Беспечные люди

Имоджен Римус в своем будуаре

Стрела из поднебесья

В полдень 2 сентября 1925 года Римус вышел из тюрьмы Атланты навстречу армии репортеров. Он держался как обедневший аристократ. Похудел на пятьдесят три фунта[22]. Дешевый серый костюм, какой выдавали каждому освобождающемуся узнику, помялся, висел мешком на коленях и болтался вокруг талии; он переживал, что выглядит как “еврейский комедиант”. В карманах лишь документы на развод, иммиграционные бумаги, 36 долларов наличными и чек от Имоджен. Вдобавок к шокирующему заявлению о разводе она прислала записку, что продала винокурню “Флейшман” в Цинциннати, которую Римус купил еще в 1921 году за 127 000 долларов. Имоджен получила за нее 80 000 и отправила Римусу его долю – жалкие сто долларов. Он не знал, что и думать обо всем этом – требование развода, странное письмо, продажа его имущества, похищение его денег.

Репортеры, выкрикивая его имя, требовали пояснений насчет заявлений Имоджен.

– Самое ужасное в тюремном заключении, что оно может случиться с кем угодно, – сказал он. – За последние два дня я не смог проглотить ни кусочка. Кстати, когда у нас обед?

Последний вопрос был задан “с энтузиазмом новобранца”, отметил один из журналистов, и два помощника маршала сбегали в аптеку через дорогу и вернулись с шоколадной содовой. Римус прикончил ее одним глотком, запрокинув голову.

– Здесь, в тюрьме, – продолжил он, – она была добрейшей женщиной на свете. А потом случилась эта ерунда. Должно быть, кто-то надавил на нее. – Слезы, готовые пролиться в любой момент, заволокли его глаза. – Не могу понять, как человек, который был таким верным и любящим на протяжении пяти лет, что мы женаты, и который так заботился обо мне здесь, в тюрьме, мог подать на развод за несколько дней до моего освобождения.

Голос его дрогнул. Толпа затихла и замерла, пока Римус справлялся с собой.

– Она была мне настоящей женой, во всех смыслах, формах и поступках, она была доброй, любящей и понимающей, – сказал он. – Ее внезапный иск о разводе возник, как стрела из поднебесья, ошеломив и поразив меня.

Римус позволил помощнику маршала Джону Теобальду провести себя через фейерверки фотовспышек к ожидающей машине. Он спросил, не могли бы они по пути к поезду в Огайо (там, в Дейтоне, в окружной тюрьме Монтгомери, Римусу предписано было отбывать финальную часть срока) заехать в несколько мест по разным делам. В прошлом году Теобальд конвоировал Римуса из Цинциннати в Атланту и время от времени проверял, как ему живется в тюрьме. Учитывая недавние неприятности Римуса и тот факт, что за его деятельность в Сент-Луисе он опять может оказаться под арестом, маршал был склонен сделать ему такое послабление.

– Ладно, Джордж, – согласился Теобальд.

Первая остановка: иммиграционный офис в центре города, где Римус предоставил документы, которые, он надеялся, подтвердят его гражданство. Копия свидетельства о рождении потребовала совсем незначительной подчистки – заменить год рождения с 1876-го на 1878-й, показывая, что, когда его отец натурализовался, он был еще несовершеннолетним.

Потом они нашли галантерейную лавку, где Римус купил костюм поприличнее. На ближайшем рынке Римус договорился с бакалейщиком, чтобы кое-что отослали семье его друга. К тому времени, как они садились в поезд, на часах было уже четыре пополудни. Сначала ехали молча, но Теобальд не выдержал и посчитал нужным обсудить историю с Имоджен.

– Нам жаль, что у вас такие неурядицы в семье, – заговорил Теобальд от имени всех охранников и конвойных. – Думаю, это все несерьезно. Мелкие семейные склоки, так мы все считаем. Через несколько месяцев вы будете вместе и все наладится.

– Нет, – поспешно отозвался Римус. – Не думаю.

За окном мелькали толстые валки скошенной кудзу[23]. После паузы он все же добавил:

– Не знаю, что и сказать.

* * *

Коннерс навестил его в окружной тюрьме Монтгомери 4 сентября. Охранник привел Римуса из камеры на втором этаже в комнату в дальнем конце коридора. Друзья не виделись со времени заключения в Атланте, но Коннерс принес новости насчет винокурни “Джек Дэниэлс”, которые омрачили их встречу.

– Тебе назначили в Сент-Луисе пятьдесят тысяч залога, – сообщил он.

Римус оторопел. Собрался с мыслями.

– До меня доходили слухи, но я не думал, что это правда, – сказал он. И принялся расспрашивать Коннерса, откуда такой высокий залог, если остальным обвиняемым назначили от 2500 до 10 000 долларов. Коннерс сказал, что, по его мнению, за этим стоит Мейбл Уокер Виллебрандт.

– Господи боже! – воскликнул Римус, вставая и всплескивая руками. – Они не могут дискриминировать меня. Не верю, что правительство способно на такое.

– Это факт, я точно знаю, – вздохнул Коннерс. – И тебе надо быть готовым.

Римус вдруг начал тяжело дышать, из горла у него вырывались долгие глубокие хрипы. Коннерс испугался, попытался успокоить Римуса, говорил, что соберет для него деньги, но Римус полагался только на Имоджен. Она по-прежнему любит его, уверял он Коннерса. В конце концов она придет к нему на помощь и внесет залог – он уверен.

Коннерс промолчал.

Римус перевел разговор на другую тему, стремясь не упоминать Имоджен. Им нужно обсудить дело винокурни “Джек Дэниэлс” и риск его выступления в роли государственного свидетеля. Банда “Крысы Игана” и его бывшие партнеры могут попытаться помешать ему дать показания.

– Я понимаю, что если меня повезут в Сент-Луис, там меня и прикончат, – сказал он. – Ты что-нибудь слышал об этом?

– Слышал, – подтвердил Коннерс и пообещал, что никогда этого не допустит.

Мгновением позже Коннерс заметил, что друг вновь забеспокоился.

– Ты удивился, когда миссис Римус подала на развод? – спросил Римус.

– Я – нет.

– Почему?

– А ты не знал?

– Нет, – признался Римус.

Разговор предстоял трудный, но Коннерс решился.

– Я знаю, что она месяцем раньше обращалась к двум адвокатам насчет бракоразводного процесса, но те отказались, – сообщил он. Адвокаты сказали ей, что “неоправданно” предъявлять иск человеку, который уже достаточно страдает, сидя в тюрьме.

– Я знаю, что малышка сделала это не по своей воле, – возразил Римус. – На нее кто-то оказывает влияние.

Коннерс подождал, пока Римус прокрутит эту мысль в голове и рассмотрит возможные связи. Он заметил, что Римус слегка оживился, участившийся пульс заставил порозоветь бледную кожу.

– Бог мой, – выдохнул Римус. Он выглядел потрясенным, как будто давно скрытое воспоминание вдруг всплыло на поверхность. – Мне ведь говорили, ровно перед тем как выпустили из Атланты. Додж и миссис Римус тогда находились в Детройте, какой-то неизвестный позвонил и сообщил мне о них. – Он принялся шагать по комнате. – Но в тот день и накануне я получал от нее письма из Цинциннати.

Коннерс поделился соображением:

– Она писала по десять-двенадцать писем за раз, нумеровала их – первое, второе, третье и так далее. И те, кто оставался дома, твоя мать или сестра, неважно кто, отправляли эти письма, пока она была совершенно в другом месте.

– Бога ради, Коннерс, – Римус подскочил к другу, – я вытащил ее из помойки, попытался сделать из нее леди, но в ней этого не было.

Внезапно Римус перестал быть Римусом, а превратился в иного, чужого Коннерсу человека, который, схватив за плечи старого друга, принялся швырять его по комнате в каком-то диком, страшном танце. Коннерс попытался остановить это безумие, заглянув в глаза Римусу, привести его в чувство, вернуть в реальность, но не увидел зрачков в его глазах.

– Возьми себя в руки! – рявкнул Коннерс. – Дело можно поправить.

Римус ослабил хватку. Пятнадцать минут прошли в полном молчании.

– Может, ты и прав, – проговорил наконец Римус и припомнил записку, приложенную Имоджен к документам на развод. – Я подумал, она просто шутила, когда писала это.

* * *

В течение недели Римус нашел поручителя, принявшего 2500 долларов и дом Римуса в Цинциннати в качестве залога. Римус мог жить дома до начала процесса по делу о винокурне “Джек Дэниэлс”. Помощник маршала отвез его из Дейтона в Цинциннати, и уже в семь утра они были на месте. Особняк казался знакомым и одновременно абсолютно чужим, словно тоже изменился в его отсутствие. Римус осторожно приблизился к парадной двери.

Никаких признаков присутствия Имоджен.

Проходя по комнатам, он окликал слуг по именам, одного за другим, не зная, остался ли кто-то из них на службе. Но вот один появился.

– Что стало с моей женой? – резко спросил Римус.

Слуга замялся.

– Она уехала с Доджем…

– С Доджем! – сказал Римус. – Подумать только! О господи!

Вернувшись к Коннерсу, он вернулся и к своей манере говорить о себе в третьем лице.

– Римуса предали все, кому он доверял, – сообщил он. – И вот сейчас даже та, что обязана ему больше всех.

* * *

Имоджен Римус пропала.

В связи с приближающимся началом процесса по винокурне “Джек Дэниэлс” Виллебрандт помогала обвинителям Сент-Луиса собирать доказательства и готовить заявления. “Дело Римуса находится не в лучшем виде”, – признался один из них. Времени оставалось мало. Имоджен скрывалась от правосудия, детективы разыскивали ее по всей стране.

Они поговорили с адвокатом Джорджа Римуса, который слышал, будто Имоджен с Доджем “в Бедворде, штат Огайо, или где-то рядом”. То есть в двадцати милях от Кливленда. Джонни Герам, старый партнер Римуса по Долине Смерти, признался, что недолго работал шофером у Имоджен, после того как его выпустили из тюрьмы, и однажды возил ее в Нью-Йорк, где она встречалась с Доджем в отеле “Коммодор”. Додж, сказал он, взялся вести все ее дела, особенно по продаже Римусовых сертификатов на виски. Следователи также навели справки в телефонной компании Цинциннати и выяснили, что мать Имоджен несколько раз звонила в родной город Доджа – Лэнсинг, штат Мичиган.

Когда Виллебрандт узнала, что Джордж Римус хотел бы встретиться с ней в Вашингтоне, она скептически отнеслась к этой идее, но все же решила его выслушать: после измены Имоджен с Доджем Римус мог быть настроен раскрыть все. Как странно было бы встретиться с ним лицом к лицу – с человеком, которого она называла “пресловутый король бутлегеров” и, в шутку, “джентльмен Римус”, ее первая и самая важная победа в отстаивании сухого закона. Он был “движущей силой” аферы на винокурне “Джек Дэниэлс” и, в зависимости от своего настроения и капризов, мог помочь ей выстроить серьезное, крепкое дело. В кои-то веки она и бутлегер могли оказаться на одной стороне.

Маршалы сопроводили Римуса в ее кабинет. Он выглядел стройнее, чем на фотографиях. Костюм идеально скроен и отглажен, туфли начищены, стильный котелок держит форму. Но в самом госте крылась тревога, неприкрытая паника сквозила в каждом жесте.

– Поставьте меня перед Большим жюри, – заявил он. – И я расскажу им все, что они захотят знать о деле “Джек Дэниэлс”.

И добавил, что это предложение связано с огромным риском для его жизни.

Виллебрандт пообещала, что устроит для него безопасный переезд в Сент-Луис. В то же время она и ее агенты будут продолжать поиски его жены. Когда бутлегер ушел, у нее не прибавилось уверенности в его намерении сотрудничать, но без него дело вообще могло рассыпаться.

* * *

17 сентября помощники маршалов перевезли Римуса из Цинциннати в Сент-Луис, доставив его в офис федерального прокурора Аллена Карри. Из разговора с Виллебрандт Карри понял, что показания Римуса впутают в дело о винокурне “Джек Дэниэлс” высокопоставленных политиков и чиновников, и захотел узнать подробности для будущего Большого жюри[24].

– Я Джордж Римус, – представился Римус.

Карри жестом предложил ему сесть.

– Мистер Римус, – начал Карри. – Я послал за вами, чтобы получить доказательства по делу о винокурне “Джек Дэниэлс”.

– Да, я здесь именно для этого.

Карри нашарил на столе карандаш и блокнот.

– Итак, мистер Римус, вы можете рассказать мне об этом.

В первые минуты допроса Римус был сосредоточен и откровенен, описывая, каким образом он оказался вовлечен в аферу с “Джек Дэниэлс”. Карри строчил как мог быстро, голова склонилась над бумагой, когда вдруг он вздрогнул и подскочил от сильного удара по столу. Подняв глаза, он увидел массивный кулак Римуса, вознесенный в воздух.

– Карри, – голос Римуса взлетел на октаву выше, – этот тип, Додж, посягнул на любовь единственного дорогого мне существа, моей маленькой жены. После того как я доверился ей и все переписал на ее имя, все доверенности. Этот человек, Франклин Додж, отобрал ее у меня и навеки погубил мою жизнь.

В мгновение ока Римус вскочил, перевернув стул. Карри, потрясенный, наблюдал за ним. “Он метался, он заламывал руки, он рвал на себе волосы, он колотил сам себя, слезы лились по щекам, огромные капли пота выступили на лбу”. Минут пятнадцать Карри не вмешивался, позволив Римусу бесноваться, но в итоге вскинул ладонь:

– Мистер Римус, сядьте.

Римус подчинился.

– Я хочу узнать о деле, связанном с винокурней “Джек Дэниэлс”. И не намерен беседовать о ваших проблемах с женой.

– Я знаю, Карри, – раздосадованно отозвался Римус. – Я знаю.

Карри попытался сменить тему, расспрашивая о политиках, замешанных в деле о винокурне “Джек Дэниэлс”. Римус говорил меньше минуты, как вдруг его голос изменился, резко взлетев до фальцета, так что его можно было принять за детский.

– Этот Додж, – рыдал он, – разрушил мою жизнь навеки.

И вновь Карри наблюдал, как Римус мечется по кабинету. Лицо бутлегера было “искажено, мышцы сводило судорогой, глаза стеклянные”. Римус повторял, словно в трансе:

– Он отобрал у меня жену, похитил ее любовь, единственная драгоценность моей жизни, она покинула меня навеки.

Карри сдался и велел Римусу уходить.

Римус шагнул к двери, но внезапно остановился, резко обернувшись к Карри.

– За мной следят детективы, – сказал он. – Они наняли гангстеров убить меня.

Показания Орин Вебер

В: Где вы познакомились [с Джорджем Римусом]?

О: В доме моего отца… в Чикаго.

В: Мы хотим знать, что вы ему рассказали.

О: Я сказала, что его ищут… Она собиралась передать сертификаты в Шарлотт, штат Мичиган, а потом в Лэнсинг. Она хотела отдать их Франклину Доджу.

В: Просто скажите, что еще вы помните?

О: Что у нее было четыре патрона и она хотела добраться до мистера Римуса.

Больше не миссис Римус

Пытаясь защитить оставшиеся активы, Римус отозвал доверенности на Имоджен и передал их виски-дилеру Бланш Уотсон, которую знал еще со времен “Круга”. Даже ей, трезвой и опытной деловой женщине, трудно было определить, сколько успела украсть Имоджен и сколько осталось у Римуса. С самого начала бутлегер распределял и размещал свое состояние в разных формах: банковские счета на вымышленные имена, винокурни, сертификаты на изъятие виски, недвижимость, мебель, антиквариат, драгоценности, автомобили и бессчетные суммы наличными – без каких-либо связных записей. Сам Римус хвалился, что “ведет дела на миллионы долларов, не оставляя после себя ни клочка бумаги”.

В газетах про Бланш Уотсон писали: “Женщина не молодая и не красивая, но тем не менее настоящая героиня”. Римус ее любил. Что важнее, он ей доверял. Она не подчинялась ничьим распоряжениям, даже его, но ей и не нужны были распоряжения, чтобы принимать точные и взвешенные решения. Она откровенно высказывалась об Имоджен: “Дамочке нравилось иметь деньги, и она потратила их уйму”. Деловые качества Римуса тоже не производили на нее особого впечатления, она подчеркивала, что он слишком легко тратил и отныне ему следует быть аккуратнее, чтобы “не промотаться”. Она понимала, что Римус “надломлен и не в том состоянии, чтобы нести ответственность за свои дела”. У нее были связи в преступном мире, она называла себя “серым кардиналом” и приложила все силы, чтобы проследить каждый цент, спрятанный или похищенный Имоджен, – и сохранить то, что еще оставалось от состояния Римуса.

Если Римус не совещался с Уотсон или Коннерсом, он бродил по дому и округе, дожидаясь начала процесса по винокурне “Джек Дэниэлс”. Правительство добилось переноса места слушания из Сент-Луиса в Индиану, поскольку, по слухам, некоторые политики из Миссури намеревались оказать давление на потенциальных присяжных (осуществить этот маневр позволяло то, что двое обвиняемых переправляли похищенный виски в Индиану). В доме без Имоджен было пусто, на смену ее яркому, пышному, пьянящему присутствию пришло стылое мертвящее предательство. Сейчас-то он понимал, что именно с благословения Имоджен Додж использовал свои связи в правительстве, чтобы Римусу был назначен непомерный залог. Призрак Доджа неотступно преследовал его – за столом, когда он ел, и в кровати, когда он спал.

За последние недели Римус узнал множество подробностей об изменах жены. Приятель из Атланты припомнил, что видел Доджа с Имоджен в кабинете коменданта тюрьмы, развалившихся на диване “в компрометирующих позах”. Друг в Чикаго слышал, как Имоджен называла Доджа “дорогим” и “милым”.

Коннерс рассказывал ему все, понимая, что голые факты помогут обуздать опасно разыгравшееся воображение Римуса. Додж привез Имоджен в отель в Кливленде, где его застукали буквально со спущенными штанами. Имоджен и Додж разъезжали по всей стране, сбывая его сертификаты на виски. Эти сертификаты стоили 150–200 долларов за баррель[25], а она спускала их по полсотни, лишь бы быстро получить наличные.

– Похоже, сейчас, когда она избавилась от меня, я не сумею оплатить даже дорожные расходы, – перебил друга Римус. – Я знаю, что она заложила мои украшения, и я никогда не получу их обратно.

Коннерс не унимался. Имоджен купила семь автомобилей на деньги Римуса, пока он был в тюрьме, и как минимум один из них подарила Доджу.

С каждым новым открытием Римус переживал очередной приступ помрачения рассудка. Коннерс видел, как он впадает в “мечтательность”. Веки трепетали, как крылья раненой птицы, зрачки сужались и исчезали.

– Пусть кто-нибудь явится ангелом милосердия, – пробормотал Римус. – И пустит в меня пулю.

Римус уронил голову на руки и замолчал. Минут десять Коннерс боялся его потревожить. Он чувствовал, что Римус готов закричать в голос, но не может выдавить из себя ни звука. Наконец Римус встал и потянул галстук, словно петлю, подняв его высоко, насколько хватало руки. Лицо его искажали гримасы, оно меняло цвет от бледного к красному, от красного к багровому. Зрелище потрясло Коннерса, он отвернулся. Наконец прорезался истерически скрежещущий голос Римуса.

– Господи, ты только подумай. Это же ужасно. Это же ужасно. Это же ужасно. Это же ужасно, – зловещая мантра из трех хриплых слов. Коннерс насчитал двадцать пять повторений, прежде чем Римус бросился на него, схватил за лацканы и встряхнул, почти вплотную прижавшись лицом к его лицу. – Ты мог представить, что она так поступит? – И Римус замер в ожидании ответа.

Он всегда думал, что именно так все и случится, признался Коннерс, – как и все их друзья в Цинциннати.

Выпустив друга, Римус потерянно произнес:

– Должно быть, я был слеп.

Вечером, когда позвонила Имоджен, Коннерс находился в доме. Оберегая друга, он прослушивал все звонки по другой линии. Местонахождение Имоджен было по-прежнему неизвестно, и Римус пытался разузнать, где она, чтобы сообщить Виллебрандт. Имоджен говорила с небрежной уверенностью, чем взбесила Римуса.

– Привет, это миссис Римус.

– О нет. Больше не миссис Римус. Теперь, Имоджен, я намерен подать встречный иск против тебя, ровно в понедельник утром, и пускай мир узнает, кто ты такая и каков тот паразит, с которым ты колесишь по стране. Если ты и Додж надумали пустить на ветер мое состояние и отобрать мои деньги, Имоджен, я найду тебя даже в Китае и верну то, что принадлежит мне.

Римус сдержал слово, подав встречный иск о разводе и назвав причиной Франклина Доджа. Он обвинил жену в куче проступков: в январе 1925 года, пока Римус сидел в тюремной камере в Атланте, у Имоджен были “непристойные отношения” с Доджем, прямо в кабинете коменданта. Позже эти отношения продолжились в Кливленде, штат Огайо, и в разных других местах. Они с Доджем сговорились лишить его свободы, вынудив пребывать в тюрьме из-за непомерной суммы залога. Она “промотала и растранжирила крупные суммы из его сбережений, изменяя ему с Доджем”. Римус отвергал обвинения Имоджен в жестокости, физическом насилии и его якобы склонности к “унижению, психологическим пыткам и всяческим ограничениям” и потребовал, чтобы ее лишили алиментов.

Встречный иск вызвал реакцию у Доджа, на что и рассчитывал Римус. 8 октября бывший агент впервые публично заговорил об Имоджен и Римусе, выступив с заявлением для прессы. Обвинения абсолютно “абсурдны и ложны”. Миссис Римус “очень достойная женщина”, чье поведение “безупречно”. Мистером Римусом движет желание мести, поскольку это именно он, Додж, вел расследование по делу о нарушении закона Волстеда. Со времени своей отставки он внимательно изучил “жизнь и деятельность” мистера Римуса. Среди прочего обнаружил, что того лишили адвокатской лицензии в Чикаго и что он “психически неустойчив”. Он, Додж, намерен содействовать миссис Римус в подготовке дела о разводе и алиментах.

Имоджен тем временем оставалась на свободе.

* * *

В конце октября федеральные чиновники вызвали Римуса в Индианаполис и поселили его в номере отеля “Клейпул”, где он когда-то почти до смерти избил мужчину, пытавшегося флиртовать с Имоджен. До офиса Джона Маршалла, федерального обвинителя по делу о винокурне “Джек Дэниэлс”, Римус добрался на такси.

У Маршалла состоялся подробный разговор о Римусе с Виллебрандт, которая все еще сомневалась в намерениях бутлегера. “Я бы с большой неохотой даровала Римусу неприкосновенность, – писала она. – В данном случае вы имеете дело не с обычным обвиняемым. Римус давно известен публике. Одно его имя придает блеск газетным заголовкам… У правительства достаточный опыт общения с Римусом, чтобы понять характер этого человека, и нужно быть очень уверенным в своей позиции, прежде чем гарантировать ему неприкосновенность”. Маршалл обещал учесть ее советы.

На этот раз Римус был спокоен и собран, он очень подробно и последовательно отвечал на вопросы об афере с винокурней, откровенно говорил о деловых партнерах, коррумпированных политиках, о своей жене и ее финансовом вкладе. Он ничего не утаил о роли Имоджен в его делах. Он готов был давать показания, пока эта женщина не будет осуждена и не окажется за решеткой.

1 ноября Маршалл отправил Виллебрандт отчет о допросе: “Совершенно очевидно, что успех этого дела, особенно в отношении самых важных обвиняемых, в значительной мере зависит от показаний Джорджа Римуса… По моему мнению, Римус приложил все усилия для правдивого изложения истории, хотя и согласился стать свидетелем ради собственного спасения и в некоторой степени – чтобы отомстить своим подельникам”. Вопреки пожеланиям Виллебрандт, в обмен на откровенность Римус получил полную неприкосновенность. “Должен сказать, мне нравится, как ведет себя Римус, – сообщил прокурор Виллебрандт. – Он, безусловно, принесет огромную пользу, если сохранит нынешнее отношение к делу”.

Процесс должен был начаться 14 декабря в Индианаполисе, даже если Имоджен к тому моменту не будет задержана. Для помощи в розыске Маршалл отправился в Вашингтон, прихватив с собой словесный портрет, сделанный Римусом: “Миссис Имоджен А. Римус, 40 лет, рост 5 футов 6 дюймов, плотного телосложения, волосы черные, лицо желтоватого цвета, глаза черные, одевается броско”. Дж. Эдгар Гувер отследил предполагаемые перемещения Имоджен и направил всю информацию Виллебрандт, дополнив ее перепиской между агентами и федеральными властями:

Детройт, Мич. – Маклаклин, Мин. юст, С-Луис. Тема: Винокурня “Джек Дэниэлс”. Находится ли миссис Джордж Римус в вашем округе если да телеграфируйте Хеннегар округ Индианаполис ее разыскивают там.

Мехеган, Почтовое отделение, Детройт, Мич. – На вашу телеграмму тема: винокурня “Джек Дэниэлс”. Миссис Джордж Римус здесь нет была примерно две недели назад но уехала в неизвестном направлении если располагаете любой информацией о ее пребывании здесь сообщите – Маклаклин.

В следующем сообщении Гувера Виллебрандт, датированном 19 ноября, говорилось, что Имоджен находится в Вашингтоне. Репортер “Сент-Луис пост-диспатч” Джон Роджерс узнал об этой новости из правительственного источника. Роджерс, работавший над материалами о жизни и карьере Римуса, немедленно позвонил ему. Он готовился встретиться с Римусом и Коннерсом в столице.

* * *

В Вашингтоне Римус и Коннерс сразу отправились на такси в отель “Мэйфлауэр”. По сведениям Роджерса, Додж и Имоджен зарегистрировались там как “мистер и миссис Э. Дж. Вард” в двух смежных номерах.

Римус поселился в номере 624 и позвонил в Министерство юстиции. Представился и потребовал к телефону агента, сказав, что у него имеется важная информация, требующая немедленных действий от правительственных органов.

После этого звонка явились сразу два агента и застали Римуса в крайне возбужденном состоянии.

– Вы видели свою жену или Доджа в этом отеле? – спросил один. – Каким-то образом обнаружили кого-то из них?

– Я лично нет, – признался Римус, добавив, что уверен, что парочка ужинает в номере 843. Он умолял агентов поспешить, чтобы “застукать их вместе” и “схватить с поличным” его жену.

Один из агентов объяснил Римусу, что лично он не занимается поисками скрывающейся миссис Римус и не вправе предпринимать никаких действий без конкретных указаний от своего начальства.

– Тогда я найму местного детектива и вломлюсь в номер сам, – настаивал Римус. – Я готов придушить этого типа.

Агент сказал, что Римус волен предпринимать любые действия, какие пожелает, но на эти действия нет разрешения Министерства юстиции. И они оставили Римуса стоять в дверях его комнаты.

Но надолго он там не задержался.

Коннерс и Роджерс застали Римуса на восьмом этаже, колотящим кулаками по двери номера 843; каждый удар был сильнее предыдущего, дверь того и гляди готова была треснуть. “Он был в полном неистовстве, – вспоминал Роджерс. – Глаза вылезли из орбит. Он вел себя как дикарь… Весь в мыле, сопит, как разъяренный буйвол”. Битый час они вдвоем сражались с Римусом, заламывая ему руки и волоча обратно в номер, но он вновь и вновь вырывался и выскакивал в коридор. Наконец им удалось затолкать Римуса в кровать и уговорить уснуть, после чего они разошлись по своим комнатам.

А Имоджен, как выяснилось, никогда и не было в номере 843. Той ночью она находилась в восьми сотнях миль оттуда, в Сент-Луисе. По совету своего адвоката она сдалась федеральным властям и внесла 10 000 долларов залога. Она останется на свободе до начала процесса в Индианаполисе, где впервые за четыре месяца они встретятся с Римусом.

* * *

Время, расстояние и жесткий график жизни Виллебрандт не охладили пыла Фреда Горовитца. Он вел адвокатскую практику в Лос-Анджелесе, строил “Шато Мармон” (готовясь возвести первое в городе сейсмоустойчивое здание) и надеялся, что Мейбл – с маленькой Дороти – однажды вернется на Запад, они поселятся вместе и станут настоящей семьей. Фред по-прежнему хотел жениться на ней, и Виллебрандт обещала дать ответ к концу года.

Но, с тех пор как она заняла свою должность, она стала не только самой влиятельной женщиной Америки, но еще и самой знаменитой, уступая, может, только кинозвездам вроде Лилиан Гиш и Клары Боу[26]. О ней писали больше, чем даже о Джордже Римусе, за прошедшие четыре года ее имя упоминалось почти в пяти тысячах газетных статей. Она признавалась в дневнике, что тоскует по “восхитительным безмятежным воскресным дням, когда можно валяться в кровати до полудня и читать, не испытывая угрызений совести, что жизнь проходит напрасно!”. Она работала по пятнадцать часов в день, растила ребенка, боролась с ухудшением слуха и в какой-то момент поняла, что не в силах перекроить свою жизнь, подстраиваясь под чью-то еще. Ее старая подруга из Калифорнии была права, когда сказала, что Виллебрандт “никогда никому не принадлежала по-настоящему”.

Перед началом процесса об афере с винокурней “Джек Дэниэлс” она составила ответ Фреду, буквы скакали и кривились в разные стороны, будто она писала в последнем вагоне скорого поезда.

Мой дорогой, год подходит к концу, и ты по праву ждешь от меня окончательного решения. Я не противлюсь твоему требованию, но должна сейчас отложить нашу встречу и дать ответ – на протяжении нескольких месяцев я все больше понимала, что он должен быть именно таким, дорогой мой: НЕТ – к сожалению; мне кажется, что твоя любовь и удовольствие от нашего брака долго не протянут, учитывая напряженные социальные условия и прочие обстоятельства вне моего контроля, которые будут влиять на наши отношения, – на деле я до боли в сердце уверена, что какой бы возвышенной и стойкой ни была твоя вера в наше будущее, она не выдержит бурь, в которые мы попадем.

И да, мой родной, драгоценная часть моей души, пускаясь в опасное приключение, ты рискуешь пережить лишь сердечное разочарование. Разрыв после пяти или десяти лет только укрепит, а вовсе не умалит твою репутацию и не повлияет на возможность вести полноценную жизнь. “Ах да, тот молодой неизвестный человек, за которого вышла миссис В.? Он вынужден был оставаться в тени, но не мог же он быть настолько к ней привязан – вы же видели ее?”

Но для меня – какими жалкими стали бы плоды всех моих самоограничений, дисциплины и прежних достижений. Я была бы раздавлена, разве что финансово обеспечена, но не смогла бы вынести твою печаль… Этот год оказался гораздо тяжелее, чем ты думаешь…

Любимый, любимый мой, доброй ночи.

Этот социальный извращенец, этот социальный прокаженный, этот социальный паразит

Однажды утром в последнюю неделю ноября Джон Роджерс сидел за рабочим столом в редакции “Сент-Луис пост-диспатч” и читал свои заметки о Джордже Римусе. К своим сорока четырем годам Роджерс проработал в газете восемь лет и довольно быстро достиг известности у американских читателей. У него был особый дар добиваться откровенности от преступников. В 1922-м, во время расследований преступлений Ку-клукс-клана в северной части Луизианы, ему даже угрожали смертью, когда открылась правда о двух пропавших молодых людях, чьи тела нашли на заболоченном речном берегу. Вдобавок к будущим рассказам про Римуса он вскрыл коррупционную деятельность федерального судьи – серия статей об этом приведет к импичменту судьи и принесет Роджерсу Пулитцеровскую премию. “Необычные события с обычной частотой происходят с Джоном Т. Роджерсом”, – шутила “Пост-диспатч”. Виллебрандт окрестила его “величайшим в мире корреспондентом”.

На столе Роджерса затрезвонил телефон. На другом конце провода раздался незнакомый голос, низкий и хриплый, звонивший не назвал себя. У него есть информация для Роджерса: Джорджа Римуса вскоре прикончат гангстеры в Индианаполисе.

– Кто именно? – спросил Роджерс.

– Это не имеет значения.

Журналист попробовал удержать собеседника на линии.

– Откуда вы знаете, что это произойдет?

– Потому что миссис Римус и Додж за это заплатили.

– Заплатили сколько?

– Пятнадцать тысяч.

– Кому? – настаивал Роджерс.

– Это все. – И звонивший повесил трубку.

Роджерс тут же позвонил в отель “Клейпул” в Индианаполисе и попросил соединить его с помощником генерального прокурора Джоном Маршаллом. Когда их соединили, Роджерс поинтересовался, где сейчас находится Римус.

– Римус здесь со мной, – ответил Маршалл.

Роджерс рассказал ему об анонимном звонке.

– Мы присмотрим за ним, – пообещал Маршалл. – Обычно мы не обращаем внимания на подобные вещи, но спасибо, что беспокоитесь.

Четыре часа спустя телефон Роджерса зазвонил вновь. На этот раз это был Маршалл.

– Есть кое-что, определенно имеющее отношение к вашему утреннему сообщению, – сказал прокурор и пояснил: Римус собрался съездить в Цинциннати, проверить, как там дом, и купил билет на поезд, отходящий в полдень. Когда они с Римусом прибыли на вокзал Юнион-Стейшн, то заметили подозрительных людей – известных гангстеров из Чикаго и Сент-Луиса, – прячущихся за колоннами в зале ожидания. Увидев Римуса, гангстеры подтянулись поближе и последовали за ним на платформу. Бутлегер запаниковал, замахал руками, весь вспыхнул от шеи до макушки. И отказался садиться в вагон. Он сказал Маршаллу, что Имоджен и Додж втянули Мейбл Уокер Виллебрандт, “царицу «сухих» дел”, в свой смертоубийственный план. Он считал, что Виллебрандт “состояла в интимных отношениях” с Доджем – и, возможно, до сих пор состоит. Они стремятся добраться до него, он в опасности, – что власти намерены предпринять по этому поводу?

Правительство не могло потерять Римуса как свидетеля – ни в результате покушения, ни из-за его страхов. “Послушайте, – стремительно придумал Маршалл, – не надо все бросать… Я порекомендую оплатить вам аренду квартиры”. Он снял Римусу апартаменты в двадцати минутах от Индианаполиса, заплатив вперед 125 долларов, – за две недели до начала процесса. Вокруг дома дежурили агенты секретной службы, Маршалл заверил бутлегера, что никто его не найдет, но Римус не успокаивался. Большую часть своей карьеры Додж построил, выслеживая людей, а сейчас на его стороне были еще Имоджен и ее знания.

Римус потребовал, чтобы ему дали оружие.

В штаб-квартире Бюро в Индианаполисе Маршалл получил кольт 45 калибра и к нему несколько патронов. Для Римуса этот подарок означал негласное одобрение: он “с возложением полной ответственности на правительство” может стрелять в каждого, кто приблизится к нему. Додж день за днем посягал на Имоджен, атаковал ее сладкими посулами и пустыми словами, похищая саму жизнь Римуса. Сейчас Римус мог положить конец этому и на законном основании вернуть по праву принадлежащее ему место.

– Я его повелитель, – сказал Римус о Додже. – Физически.

* * *

На следующей неделе Роджерс и его коллега по “Пост-диспатч” Пол Андерсон сели в поезд до Индианаполиса и отправились прямиком домой к Римусу. Они задали сотни вопросов о жизни бутлегера: о его детстве в Чикаго, работе фармацевтом и адвокатом, его взятках Джессу Смиту и о его бутлегерской империи, о первой жене и отношениях с Имоджен. Римус был внимателен и любезен, давал длинные развернутые ответы, изобилующие подробностями. Андерсон набросал лестные первые строки цикла: “Если и существовал когда-то в Цинциннати бутлегер крупнее Джорджа Римуса, этот факт остался неизвестен миру. Аферы Римуса были безоговорочно самыми замысловатыми из тех, о которых мы знаем. Карьера его была короткой, но даже тюремный срок, завершивший ее, не в состоянии затмить ее блеска и дерзости. В 1920–1921 годах Римус был для мира бутлегерства тем же, чем ранее Рокфеллер – для мира нефтедобычи”.

Атмосфера беседы изменилась, когда журналисты упомянули об измене Имоджен с Доджем.

– Когда я вернулся, – сказал Римус, – у меня словно выгрызли сердце, потому что я действительно любил эту женщину, бесконечно думал о ней.

А звук имени специального агента ввергал Римуса в продолжительное буйство, одновременно забавное и пугающее.

– Этот гомик Додж, – бесновался Римус, – этот социальный извращенец, социальный прокаженный, социальный паразит.

Он готов был “размазать” Доджа, пока тот не станет “плоским как блин”.

По наблюдениям Андерсона, Римус был “повернут” на этой теме. Шея у него “раздулась, как у кобры”, он утопал в неистовых фантазиях, которые неизменно начинались со слов “Если бы я мог дотянуться до этого гомика Доджа…” О, как же он жаждал “расколоть его череп”.

– Даже не пытайтесь, – предостерег Роджерс. – Не прибегайте к насилию.

Римус взглянул на журналиста:

– Не смейте говорить со мной о насилии! Эти люди уничтожили меня, они убивали меня в тюрьме и вне ее каждую ночь в течение последних двух лет. Не смейте разговаривать со мной так.

Роджерс понял, что имеет в виду бутлегер. Несколькими месяцами раньше он ездил в Атланту проверить заявление, будто бы Римус не является гражданином страны. Иммиграционный инспектор подтвердил, что именно Имоджен и Додж дали наводку.

* * *

История о Римусе была бы неполной без комментариев Доджа, который тоже явился в Индианаполис и поселился в отеле “Клейпул”. Роджерс договорился встретиться с ним и в назначенный час вышел от Римуса. На улице стоял пронизывающий холод. В тот день статья в “Индианаполис стар” сообщала, что “сухие” агенты вдоль северного побережья Соединенных Штатов, ссылаясь на суровую погоду, временно ослабили контрольные меры и тем самым помогли контрабандистам и их партиям рома безопасно добраться до суши. Ветер вздымал снежные вихри и заглушал все уличные звуки, шаги прохожих и гудки клаксонов автомобилей.

Вестибюль “Клейпул” гостеприимно окутал Роджерса облаком теплого воздуха. Журналист поднялся на лифте на четвертый этаж, по пути мысленно формулируя вопросы. Додж открыл дверь, впустил визитера. Роджерс увидел еще одного мужчину, лежащего на кровати, и узнал в нем адвоката Имоджен.

Едва Роджерс сел, как Додж заговорил, указывая на него, и не опускал руку, пока не закончил.

– У меня есть улики против вас, – заявил он. – Вы присутствовали при моменте, когда Джордж Римус вручил Джорджу Коннерсу 28 000 долларов, чтобы тот поехал в Сент-Луис и заплатил гангстерам Игана за убийство миссис Римус.

– Вас ввели в заблуждение, – спокойно ответил Роджерс. – Это вы с миссис Римус отправились в Сент-Луис и предложили убийцам 15 000 долларов за устранение Джорджа Римуса. Именно я сообщил помощнику генерального прокурора Джону Маршаллу об этом плане, а расследование Министерства юстиции показало, что информация имела под собой основания и что гангстеров видели: они дожидались Джорджа Римуса в засаде на вокзале Юнион-Стейшн.

Додж помолчал, а затем позволил себе расслабиться, утонув в кресле.

– Что ж, пускай так. И что вы хотите от меня узнать?

Роджерс подался вперед, готовясь отследить реакцию Доджа на улики – прищуры и подергивания, которые могли дать намек на его побуждения и характер в целом.

– В свете обвинений и контробвинений, которые прозвучали, не хотите ли вы сделать заявление по поводу ваших отношений с миссис Римус? Каковы они и что собой представляют?

Он покосился на кровать, где по-прежнему без движения распростерся адвокат Имоджен. Возможно, тот спал.

Додж, не задумываясь, ответил:

– Это мое личное дело.

Роджерс попробовал зайти с другой стороны:

– Джордж Римус считает вас виновным в нарушении неприкосновенности его жилища.

– Ну, если вы желаете знать, что я делаю для миссис Римус, – я собираю доказательства для ее бракоразводного процесса. Такова моя роль в этом деле, а Римус лжец и негодяй.

– Это, должно быть, вызывает дурные чувства, – подначил его Роджерс. – Гораздо более дурные, чем кажется.

Додж вдруг вскочил с места и подошел к Роджерсу. Закатал рукав рубашки, обнажая руку, и подставил почти под нос Роджерсу.

– Пощупайте мышцы, – приказал Додж.

Роджерс подчинился, проведя пальцем по выпуклости бицепса, мускулы напряглись в ответ на прикосновения. Роджерс убрал руку.

– Вот что у меня есть для Римуса, – бросил Додж. – Я могу раздавить его, как яйцо.

Роджерс подыграл:

– Вы крупный мужчина, мистер Додж, а Римус мелкий.

– Да, я вешу двести сорок фунтов.

Роджерс сменил тему, задав вопрос, на который он знал ответ:

– Вы все еще служите в Министерстве юстиции?

– Нет. Я ушел в отставку.

– Просто уточнить – вас не уволили?

Додж отвернулся и, порывшись в чемодане, вытащил письмо, которое предложил прочесть вслух. Он заявил, что это не от кого-то, а от Мейбл Уокер Виллебрандт, помощника генерального прокурора Соединенных Штатов. В письме содержится одобрение его работы в качестве агента, выражается сожаление по поводу его решения уйти в отставку и утверждается, что его в любое время с радостью примут обратно.

Он не дал прочесть письмо Роджерсу. Сунув письмо в карман, он шагнул к открытому чемодану, где поверх одежды лежали два пистолета.

– Это для Римуса, когда он будет готов, – произнес он, захлопывая крышку чемодана. – Вот все, что я могу сказать. Ступайте и передайте это вашему приятелю, с наилучшими пожеланиями.

Роджерс встал, Додж проводил его мрачным взглядом.

* * *

За несколько дней до начала процесса обвинитель Джон Маршалл переместил Римуса из частной квартиры в отель “Клейпул” и сам поселился в соседнем номере. Он попросил Роджерса неотлучно находиться рядом с Римусом ради безопасности бутлегера. Коннерс и парень из “отряда Мейбл Виллебрандт” также составили компанию Римусу, все вчетвером они втиснулись в пространство двенадцать на пятнадцать футов. Римус держал под рукой свой выданный властями пистолет.

К исходу первого дня Роджерс принес Римусу новости о происходящем в суде. Замерщик на винокурне “Джек Дэниэлс” дал показания о том, что бочки были наполнены водой вместо виски. Гарри Бойд, бывший шофер Римуса, обрисовал процесс выкачивания в деталях: виски течет по длинному резиновому шлангу; “пробкооткрыватель” откупоривает бочонок и опустошает его; электрический звонок подает сигнал, что бочки наполнены. К восторгу Римуса, он даже дал прямое показание о роли Имоджен, сообщив присяжным: “Она вместе со мной перевозила спиртное”.

На следующее утро Римуса обязали явиться в зал суда – на тот случай, если он потребуется как свидетель. После завтрака в отеле “Клейпул” (к счастью, Доджа не было видно) Римус, Коннерс, Роджерс и “парень от Мейбл” пешком направились в суд.

Свернув на Меридиан-стрит, футах в ста впереди себя они заметили Имоджен и ее адвоката. На ней была шляпка-клош и шубка, подаренная Римусом. Словно почувствовав его присутствие, она обернулась. Увидев мужа, Имоджен заверещала пронзительно, как сирена, оборвав все разговоры и остановив движение в целом квартале: “Папочка, не убивай меня! Не дайте ему убить меня!” И метнулась вперед, обгоняя адвоката и покачиваясь на высоченных каблуках.

Роджерс оценил реакцию Римуса. Бутлегер не ускорил шаг – лишь покачал головой и произнес:

– Поглядите, какой устроила спектакль. А теперь еще попытается извлечь из этого выгоду.

Чуть позже в зале суда Роджерс оставил Римуса и занял свое место за столом для прессы. Имоджен подошла к этому столу и обратилась к каждому из присутствовавших репортеров. Она хотела, чтобы они знали, что ее бывший супруг, Джордж Римус, “разочарован усилиями достичь примирения” и только что, буквально этим утром, пытался убить ее прямо на улице. Роджерс был единственным, кто отказался опубликовать это ложное заявление в вечернем выпуске.

– Вот что я получил, – вздохнул Римус, – за связь с этим мешком отбросов… Теперь она пытается очернить мою репутацию, используя газеты.

На этот раз Римуса не вызывали, но ему велели быть готовым дать показания на следующий день.

* * *

Вечером Роджерс, Коннерс и Римус планировали вместе поужинать в “Клейпул”. Несмотря на все треволнения дня, Римус был удивительно спокоен, он даже оставил пистолет в номере. Роджерс надеялся, что этого спокойствия хватит хотя бы на время ужина.

Лифтер переключил рычажок вправо. Четвертый этаж, третий, второй, первый. Звяканье колокольчика, отодвигающаяся ажурная металлическая дверь, и вот перед ними лобби отеля, снующие между римских колонн гости, мелькание их отражений в зеркальных стенных панелях. Футах в пятидесяти группа мужчин, смеясь и переговариваясь, прошла в ресторан. Уже возле дверей стали различимы их лица, особенно самого высокого из них, на голову выше остальных. Доджа.

Римус весь напрягся и ринулся вперед. Коннерс и Роджерс кинулись за ним, ухватили его за рукава и потащили обратно, словно выпрямляя кренящееся набок судно. “Чтобы удержать Римуса, когда он в таком состоянии, нужны двое крепких мужчин”, – подумал Роджерс. Бутлегер рвался, рычал, бился и выворачивался. Они оттеснили его назад к лифту, маленькими шажками, широко расставив ноги, упираясь ступнями в пол, тянули и тянули, пока за ними не задвинулась решетчатая дверь и клетка не захлопнулась. С этого момента они заказывали еду исключительно в номер.

* * *

Утром в среду 16 декабря Имоджен высказала перед репортерами предположение, что Римус струсит по пути в суд. В ожидании его появления у каждого входа стояла охрана. Роджерс наблюдал за происходящим из-за стола для прессы, Коннерс – со зрительских мест. Сопровождаемый с обеих сторон “отрядом Мейбл”, Римус шагал уверенно и твердо. Он не струсил. Положив руку на Библию, поклялся говорить правду и, глядя прямо на Имоджен, сел среди остальных двадцати шести обвиняемых.

Но, прежде чем он начал говорить, встал адвокат Имоджен и обратился к суду:

– Мы возражаем против привлечения в свидетели мистера Римуса на том основании, что во время предполагаемого преступления он являлся супругом Имоджен Римус и является ее супругом в настоящее время, а потому неправомочен давать свидетельские показания.

Римус сидел совершенно спокойно. Он ожидал, что адвокат Имоджен может выкинуть такой трюк, но надеялся, что текущее состояние брака – с зарегистрированными иском и встречным иском – сработает в его пользу.

К скамье подошел второй обвинитель, помощник Джона Маршалла.

– Мы полагаем, – сказал он, – что существует слишком много сомнений по данному поводу, чтобы вносить возражение в протокол. И по этой причине правительство склоняется к снятию обвинений по делу, касающихся миссис Имоджен Римус.

Иными словами, все обвинения с Имоджен снимаются и она вольна уйти.

В душе Римус разъярился, но сохранил самообладание, подчеркнуто сдержанно отвечая на вопросы Маршалла о провале затеи с винокурней “Джек Дэниэлс”. Рассчитывая опротестовать недавние заявления, что Римус якобы угрожал Имоджен, Маршалл попросил его прокомментировать инцидент.

– В газетах сообщали, что я намеревался примириться с миссис Имоджен Римус, – произнес он абсолютно бесстрастным голосом. – Заявление этой женщины в данном отношении полностью ложно. Я никогда не предпринимал попыток, прямых или косвенных, к примирению. Когда появилась эта статья, миссис Римус была обвиняемой по делу о винокурне “Джек Дэниэлс”, ныне проходящему здесь, а я был главным свидетелем со стороны правителства. Мне показалось, что ее заявление имело целью повлиять на меня и тем самым ослабить позицию правительства. Если таково было ее намерение, оно полностью потерпело неудачу.

Он перевел дух. Стенографистки щелкали клавишами.

– Если миссис Римус питает какие-либо надежды на примирение со мной, то пускай оставит их. Она мне омерзительна.

* * *

На основании показаний Римуса двадцать четыре его бывших партнера были признаны виновными.

– Ну и Рождество будет у Римуса! – И он добавил их имена в растущий список людей, желающих его смерти.

Показания Джона С. Бергера

В: Вы сказали, что приходили к миссис Римус?

О: Ну да… Я передал мистеру Римусу: “Ваша жена не хочет иметь с вами никаких дел. Ваша жена безумно влюблена во Франклина Доджа”. Я сказал мистеру Римусу, что она никогда ни под каким видом не вернет ему никакого имущества и не возьмет от мистера Римуса несколько сотен тысяч долларов, которые я предлагал ей в обмен на возвращение имущества мистера Римуса, и тогда он согласился бы дать ей развод… Она хотела получить все, потому что, сказала она мне, безумно и необычайно влюблена во Франклина Доджа.

В: Хорошо, а были еще какие-то эпизоды?

О: На следующий день я опять навестил миссис Римус… Во время моего второго визита она сказала, что она и ее новый страстный любовник Франклин Додж непременно прикончат Джорджа Римуса при первой же возможности и что они наняли нескольких гангстеров, которые получат кучу денег за убийство Джорджа.

Как с гуся вода

1926 год Виллебрандт начала с пресс-конференции по сухому закону в Вашингтоне, стоя бок о бок с вооруженным топором маршалом, прикидывающим, как бы половчее опустить оружие на пирамиду бутылок виски. “Похоже, нас ждет «сухой» Новый год”, – гласила подпись под фотографией информационного агентства, во что никто – особенно Виллебрандт – не верил. Шесть лет спустя от начала “благородного эксперимента” она располагала лишь слабо убеждающими доводами в пользу прогресса и успеха дела. В начале действия сухого закона уровень потребления алкоголя снизился на 70 процентов, и хотя с тех пор пить стали больше, общая тенденция сохранялась. Число заболеваний циррозом печени, случаев смерти в результате употребления алкоголя, арестов за распитие в общественных местах – все это сокращалось. Последние отчеты показывали, что число арестов по обвинению в “посягательстве на целомудрие” и “сквернословии” в Нью-Йорке сократилось на 20 процентов – феномен, вызывающий как торжество, так и насмешки. В колонке, озаглавленной “Сетования по случаю скорбного упадка брани”, “Нью-Йорк таймс” воспевала сквернословие за пробуждение “непринужденности и разнообразия в беседе. Из банальной брани порой рождаются перлы красноречия”.

Но “мокрые” передергивали те же самые факты, доказывая, что сухой закон был в лучшем случае жалким провалом, а в худшем – “самым крупным розыгрышем, случавшимся в этой стране”, как выразилась одна сент-луисская газета. Хотя в совокупности американцы стали пить меньше, национальная статистика не учитывала отдельные жизни; те, кто действительно пил, теперь употребляли гораздо больше алкоголя, чем когда-либо прежде, с лихвой компенсируя воздержанность остальных. Печально известный “Большой” Билл Томпсон, проворовавшийся мэр Чикаго, пошел на выборы повторно, пообещав, что не только откроет закрытые ранее салуны, но в придачу к ним появятся еще десять тысяч новых. Незаконный алкоголь был вторым по значению бизнесом в Детройте – 50 000 рабочих мест и оборот более 2 000 000 долларов в год. Полицейский комиссар Нью-Йорка заявил, что на улицах города действуют 32 000 подпольных кабаков – один на 215 жителей, включая младенцев (по другим оценкам, число “спикизи” приближалось к сотне тысяч). “В Штатах ныне не меньше пьянства, а больше, – писал Г. Л. Менкен в «Американ меркьюри». – Не меньше преступности, а больше. Не меньше безумия, а гораздо больше”.

Меньшее число задержаний за сквернословие и непристойное поведение было связано не столько с торжеством трезвости, сколько с быстрыми и радикальными изменениями общественных нравов, в том числе в полиции. Теперь 39 процентов американок вступали в сексуальные отношения до брака (и не боялись признаться в этом), многие из них использовали новые средства контрацепции под названием “голландский колпачок”. Они пили наравне с мужчинами, курили, сквернословили и даже изобрели собственный словарь: “бальзамировщик” – бутлегер; “петтинг-пати” – вечеринка, где целовались и обжимались; “высадить лоцмана” – развестись, а “дать отставку” – универсальная фраза для прекращения отношений. Сама Виллебрандт восхищалась дерзостью этих женщин и завидовала их свободе. “Когда я была ребенком, – рассказывала она репортерам, – считалось грехом поцеловаться с молодым человеком до помолвки. Нынешние же «эмансипе» целуются когда пожелают, и им все нипочем”.

Но и сторонники, и противники сухого закона признавали один безусловный факт: соблюдать его требования становилось все труднее. Поскольку всякий, обвиняемый в нарушении сухого закона, подлежал суду присяжных, суды были перегружены работой и в более “мокрых” городах превращались в неуправляемый балаган, что лишь способствовало новым нарушениям. Вот какова была, к примеру, картина в федеральном учреждении на Манхэттене: “клокочущее скопище содержателей питейных заведений, барыг, шестерок, контрабандистов, курьеров и продажных адвокатов – «отмазывальщиков»”, последние, как правило, кучковались в туалетных комнатах, выжидая момент, когда можно “дать на лапу” присяжным. Аресты далеко не всегда приводили к предъявлению обвинения, а за обвинениями редко следовали приговоры, поскольку большинство манхэттенских присяжных – зачастую представители тех же этнических групп, что и обвиняемые, – не считали, что нарушение алкогольного законодательства вообще заслуживает наказания.

Финансирование борьбы с незаконным оборотом алкоголя сокращалось с каждым годом. Многие штаты рассчитывали на поступление в бюджет налогов с продаж спиртного, а сухой закон лишил их этих доходов. Один штат за другим прекращали вообще тратить деньги на преследование бутлегеров, вместо этого выделяя ресурсы на соблюдение законов о рыбной ловле и охоте. Государственная казна, потратив 300 миллионов на претворение в жизнь сухого закона, недополучила 11 миллиардов налоговых поступлений, отсюда вытекало желание Виллебрандт привлекать бутлегеров за неуплату налогов. С тех пор как она проиграла налоговое дело Римуса в Верховном суде, бутлегеры нашли новый способ противодействовать ее усилиям: обращение к Пятой поправке[27]. Вынужденные заполнять декларации о доходах в качестве бутлегеров и тем самым признавать участие в незаконной деятельности, они становились жертвами нарушения их права не свидетельствовать против себя.

Виллебрандт по-прежнему возмущало качество работы агентов, многие из которых были такими же жадными, бессовестными, жестокими и продажными, как и бутлегеры, которых они призваны были ловить. Разгорались дебаты о внедрении агентов в государственные службы, что в теории ликвидировало бы коррупционное влияние политиков и гарантировало назначение на должности в соответствии с заслугами. В то же время Виллебрандт изумляло, как сложно найти честных агентов. “Отказываюсь верить, – писала она, – что среди ста двадцати миллионов населения страны… невозможно отыскать четыре тысячи неподкупных граждан”.

Все перечисленные обстоятельства составляли предмет забот Виллебрандт, когда она получила письмо от Джона Маршалла. После своего успеха в процессе о винокурне “Джек Дэниэлс” обвинитель из Индианаполиса считал необходимым заступиться за главного свидетеля, которому вскоре предстояло отбывать окончательный срок.

“Дорогая миссис Виллебрандт, – писал он. – Я получил телеграмму от мистера Римуса, в которой он настойчиво ходатайствует употребить все имеющееся влияние для освобождения его от годичного тюремного срока… Никто лучше меня не знает, что мистер Римус претерпел финансовые потери и подвергся физической опасности, выступив как свидетель по делу о винокурне «Джек Дэниэлс», и опасность эта все еще не миновала… Я искренне ценю его заслуги и хотя отнюдь не чувствую себя обязанным ему, с удовольствием сделал бы все, что в моих силах, чтобы данное дело в отношении него было закрыто. Понимаю, что с моей стороны было бы проявлением дурного тона и, вероятно, вовсе бессмысленно просить Вас отменить взвешенный и обдуманный приговор, но не могу представить, что есть какой-либо вред в искреннем изложении моих мыслей”.

Виллебрандт ответила “нет” – вежливо самому Маршаллу и более резко заместителю. “Если кто-либо полагает, – писала она, – что я когда-либо обещала отменить годичный срок Римуса, пускай уже угомонится! Нет”. Теперь она стала подшивать в дело Римуса газетные вырезки, документируя его обвинения в адрес Франклина Доджа и Имоджен. “После того, что сделала моя жена, – приводились слова Римуса в одной из статей, – она для меня мертва”.

* * *

24 марта 1926 года республиканец Фьорелло Ла Гардиа, будущий легендарный мэр Нью-Йорка, готовился произнести речь в Палате представителей. Темой дебатов был сухой закон, и соображения депутата Ла Гардиа по этому поводу были хорошо известны. По его мнению, Восемнадцатая поправка означала и порождала крестовый поход против крупных американских городов и их иммигрантских сообществ, что, похоже, открыто признавали критики политика. “Он же из Нью-Йорка, где почти нет настоящих американцев, – заявил один из “сухих” чиновников из Мэна. – У него ровно тот же интерес, что у всех иностранцев – его избирателей, – пьянчужек-итальяшек, которые отправили его в Конгресс, чтобы вернул им их утраченное пойло”.

Ла Гардиа вышел к трибуне с пачкой бумаг, которые ему тайно вручил Джордж Коннерс, доверенное лицо бутлегера Джорджа Римуса. У него было тридцать минут, чтобы продемонстрировать двуличность “сухих” чиновников и бесплодность попыток претворить в жизнь столь абсурдный закон. Он выпрямился и вытянулся вверх, насколько позволяли его пять футов два дюйма роста, держа бумаги перед собой, как винтовку.

– Господин председатель, джентльмены, – начал он, и пронзительный голос эхом разнесся по залу. – На этот раз я не намерен затевать дискуссию по вопросу “сухих” и “мокрых”. У нас было уже достаточно споров по этому поводу. У меня есть факты, которые позволяют продемонстрировать постыдное неуважение к закону со стороны должностных лиц, которые призваны следить за его соблюдением… Эти факты стали мне известны, и я считаю своим долгом представить их вам и заявить официальный протест относительно безразличия Министерства юстиции и Бюро по запрету к нарушениям, которые при должной бдительности не укрылись бы от внимания властей.

Он помолчал, в волнении листая бумаги и беспокоясь, что не слишком подкован в чтении вслух.

– Когда государственный служащий Соединенных Штатов, – продолжил он, – знаменитый сыщик из Министерства юстиции, получивший широкую известность как “ас расследований”, оставляет службу ради участия в бутлегерском бизнесе и поставках того самого товара, за который других обвиняют по закону и сажают в тюрьму, членам Конгресса пора обратить внимание на подобные факты и предпринять определенные усилия, дабы выяснить, как вообще подобное может произойти и до какой степени деградировала совесть чиновников данного ведомства.

Джон Рэнкин, демократ от штата Миссисипи, вскочил с места:

– Джентльмен делает заявления о ком-то, кто якобы уходит из Министерства юстиции в бутлегерский бизнес. Не кажется ли джентльмену, что следует называть имена, выступая с подобными обвинениями?

– Дойдем и до имен, – пообещал Ла Гардиа. – Я назову этого человека.

Рэнкин сел на место.

– В начале 1922 года некто Джордж Римус и другие лица были судимы и приговорены судом присяжных в Цинциннати по обвинению в преступном сговоре. Обвинение основывалось на деятельности обвиняемых по организации поставок спиртного по незаконным каналам… Дело расследовал агент Министерства юстиции, некий Франклин Л. Додж, который гордился тем, что стал известен как “ас” этого министерства. Большинство, если не все обвиняемые были приговорены по отдельному обвинительному заключению, за препятствование правосудию при расследовании нарушений сухого закона.

Томас Блентон, демократ от Техаса, поднял руку:

– Господин председатель, не пора ли выступающему освободить трибуну?

– Я освобожу трибуну, – парировал Ла Гардиа. – У джентльмена из Техаса будет достаточно времени.

В оставшиеся двадцать минут он изложил суть дела и поднял вопрос о новом тайном сговоре – не со стороны Римуса и его подельников, но самого Министерства юстиции. После того как Римуса отправили в тюрьму Атланты, пояснил Ла Гардиа, Додж расследовал нарушения в самой тюрьме. Собирая информацию о деятельности коменданта, он “близко подружился с женой заключенного Римуса, и их поведение в кабинете самого коменданта было чересчур непристойным, чтобы упоминать о нем здесь”.

Пока Римус находился в тюрьме, Додж – все еще будучи агентом Министерства юстиции – похитил имущество Римуса, включая ювелирные изделия и сертификаты на вывоз виски на сумму 200 000 долларов. После чего незамедлительно отправился в Нью-Йорк и предложил эти сертификаты потенциальному покупателю на Манхэттене. Когда клиент отказался, перед Доджем встала проблема: ему нужно было “удержать Римуса в тюрьме и в лапах закона”, дабы сбыть краденые сертификаты.

Возможно ли, вопрошал Ла Гардиа, что Додж – даже после того, как покинул Министерство юстиции, – мог повлиять на действия властей против Римуса? Почему пятеро из подельников Римуса были оправданы по обвинению в “препятствовании правосудию”? Почему залог за остальных обвиняемых по делу о винокурне “Джек Дэниэлс” составил пять тысяч долларов, а за Римуса – государственного свидетеля, ни больше ни меньше, – пришлось внести пятьдесят тысяч? Как так вышло, что “преследование” Римуса продолжается даже после того, как официальный обвинитель по делу “Джек Дэниэлс” выступил в его защиту?

В этом месте Ла Гардиа зачитал вслух последнее письмо Маршалла, адресованное Виллебрандт.

– Полагаю, – сказал он в заключение, – что перед нами случай, когда правительственный агент возбуждает дело и сажает человека в тюрьму, и пока тот сидит в тюрьме, агент забирает себе именно то имущество, за которое человека посадили, и умудряется надавить на министерство, вынуждая преследовать этого человека и держать его в заточении, когда остальные подсудимые уже на свободе. Полагаю, это вопиющий случай, и думаю, что должны быть предприняты определенные меры.

– Я хотел бы осведомиться, – взял слово Чарльз Гордон Эдвардс, демократ от Джорджии. – Полагает ли джентльмен, что он помогает правительству и Министерству юстиции, выступая с подобными досадными нападками, и думает ли он, что это поможет стране?

– Это не нападки досадные, а досадна ситуация, сложившаяся в министерстве, – возразил Ла Гардиа. – Неужели вы не довели бы подобные факты до сведения Конгресса, стань они вам известны?

– Нет, – ответил Эдвардс. – Думаю, я поступил бы так же, как Министерство юстиции. Просто уволил бы этого человека.

– Не следует ли нам возложить ответственность на печально известную торговлю спиртными напитками за соблазнение этого агента и введение его в заблуждение? – осведомился Блентон.

– И что вы намерены сделать? – возмутился Ла Гардиа, едва не срываясь на визг. – Вручить ему медаль Конгресса? Я бы упек его в тюрьму.

– Но ведь это торговцы спиртным вечно норовят нарушить закон, и именно их тлетворные усилия сбили агента с праведного пути, – настаивал на своем Блентон.

– Вы ведь не намерены оправдывать поведение агентов, сбившихся с пути истинного? – поинтересовался Ла Гардиа.

– Разумеется, нет, – саркастически отозвался Блентон. – Я осуждаю их, как и вы.

– Я безоговорочно осуждаю их, – провозгласил Ла Гардиа. – У меня имеется достаточно доказательств, и я готов предоставить их еще больше, поскольку добился внимания Палаты представителей.

На этих словах коллеги наградили его овацией.

* * *

В тот же день Римус, в изысканном шелковом костюме и шляпе-котелке, впервые за пять лет вернулся домой в Чикаго, намереваясь повидаться с дочерью Ромолой и спасти 1550 ящиков редкого довоенного бурбона, хранившегося на одной из его винокурен (последнее ему не удалось, так как Апелляционный суд Седьмого округа уже отдал распоряжение уничтожить ящики). На выходе из здания суда его встретил рой репортеров, отметивших, что “изысканная элегантность” его костюма маскирует его скверное настроение. “У него есть три-четыре душевные занозы, – писала «Чикаго трибьюн». – Первая – это его жена, вторая – его жена, третья и четвертая – его жена”.

Когда газетчики начали выкрикивать вопросы, Римус сменил тон, позволив себе чуточку оптимизма.

– Они все-таки начали соображать, что к чему с этим парнем Доджем, – сказал он. – Вон сегодня в Конгрессе депутат от Нью-Йорка Ла Гардиа рассказал, как Додж пытался сбыть принадлежащие мне сертификаты на двести тысяч долларов. Конгрессмен напустился на продажных чиновников Бюро по запрету и не ошибся, принявшись за Доджа.

Римус стал печально-задумчивым и мечтательным: если бы только он не доверился Имоджен и не сделал ее своей поверенной в делах. Если бы она “осталась верным другом”. Если бы он мог вернуть свои деньги, у него все “было бы в шоколаде”. Если бы он мог оградить себя от воспоминаний о ее предательстве и планировать будущее, в котором никогда больше не услышит ее имени.

– Отныне я остаюсь в Чикаго, – объявил он. – Моей стезей станут операции с недвижимостью.

Сейчас он и сам верил в это.

Револьвер с перламутровой рукоятью

После того как цикл статей Джона Роджерса о Римусе был завершен и опубликован в “Сент-Луис пост-диспатч”, их герой стал частью его жизни. Он считал бутлегера своим другом, переживал из-за резких перемен его настроения и жестоких припадков безумия, из-за его отчаяния, оттого что тот оказался в ситуации, которую сам называл “адской жизнью”. Редактору Роджерс сказал, что Римус сошел с ума. При каждом удобном случае он навещал своего друга в Цинциннати или сопровождал его в поездках. Но когда Римус впадал в буйство, Роджерс ничем не мог ему помочь. Любой звук из слова “Додж” ранил его. Взбухшие вены проступали на могучей шее. Голос срывался, слова вылетали бессвязной серией звуков.

Знал ли Роджерс, как страшно Римус пострадал от рук Доджа и миссис Римус? Что после того, как миссис Римус навещала его в тюрьме Атланты, она затем отправилась в отель “Роберт Фултон” и “закатывала там разгульные попойки с этим гомиком”? Они искали способ покончить с ним и до сих пор пытаются сделать это, и, боже правый, есть ли справедливость в мире, раз этим людям позволено травить его безнаказанно?

По крайней мере, это Роджерс сумел уяснить из его речей, поскольку Римус начинал говорить обрывками фраз, кусками слов, пропуская слоги, перескакивая с мысли на мысль без всякой связи. Роджерс пережидал, иногда на протяжении нескольких часов, пока это закончится, и постепенно Римус приходил в себя: переставал метаться, больше не колотил себя по лбу, кожа постепенно бледнела – от багровой до розовой, становилась нормального цвета. Он садился напротив Роджерса, потерянный и измученный, совсем не похожий на дикого безумца, говорящего о себе в третьем лице. Кротким голосом, в учтивейшей манере бутлегер просил прощения.

Роджерс, Джордж Коннерс и бухгалтер Бланш Уотсон заключили пакт: без крайней необходимости никто не упоминает имена Имоджен и Доджа вместе.

* * *

В преддверии грозящего ему последнего тюремного срока Римус продолжал разыскивать потерянное имущество. Он подал иск к Имоджен и Доджу в федеральный суд Кливленда, обвинив их в хищении по меньшей мере 700 000 долларов его личных средств, включая 300 000 в сертификатах на виски, хранившийся в 1805 ящиках на складе “Пог Дистеллери” в Мэйсвилле, штат Кентукки. Собрав колонну грузовиков, Римус направился в Мэйсвилл выручать свои ящики, но там его встретили судебным запретом от имени коммерсанта, который купил сертификаты у Доджа.

Римус поделился своей последней бедой с Роджерсом, и тот, в очередной раз наведавшись в Цинциннати, ожидал застать друга на грани очередного нервного срыва. Однако Римус пригласил журналиста на завтрак в свой особняк, они прогулялись по саду, где рабочие орудовали лопатами и садовыми ножницами и кущи зацветающих роз укрывали тенью аллеи. Римус находился в благостном расположении духа, и Роджерс поинтересовался, что же так подняло ему настроение.

– Имоджен в городе, и я общался с ней, – ответил Римус.

– Где она живет?

– В отеле “Алмс”.

Они молча продолжили прогулку – вплоть до 10:30, когда Римус осведомился, не желает ли Роджерс прокатиться кое-куда. Адвокат предложил встретиться с Имоджен в надежде договориться о сделке наличными – превентивная мера, дабы удержать ее от продажи очередной части имущества. Римус уже полгода, со времени процесса по делу о винокурне “Джек Дэниэлс” в ноябре, не видел Имоджен и в глубине души радовался и волновался. Он даже купил по такому случаю коробочку конфет для нее.

Роджерс принял приглашение, и шофер в считаные минуты домчал их до угла Виктори-Парквей и Локаст-стрит. Отдельный вход через отельный гараж позволял миновать лобби, а дальше они поднялись на лифте прямо в апартаменты Имоджен. Дверь открыла ее мать Джулия Браун, она пригласила их в гостиную, где на диване сидели в обнимку Рут со своим парнем. Римус вытащил из бумажника несколько купюр и вложил их в руку Рут.

– Держи, – сказал он. – Ступай купи цветов матери.

Девушка послушно удалилась, прихватив с собой ухажера.

Вскоре из соседней спальни появилась Имоджен. Она с улыбкой приветствовала Роджерса и, повернувшись к Римусу, ухватила его за лацканы пиджака.

– Папочка, как я рада тебя видеть, – начала она. – И что ты привел мистера Роджерса. – Потянулась поцеловать, но в последний момент Римус повернул голову, и она неловко клюнула его в щеку.

Имя Доджа ни разу не прозвучало; Роджерс отметил, что Римус выглядел спокойным и собранным, голос его был ровен, лицо нормального цвета. Они с Имоджен уселись за стол, разложили перед собой бумаги и мирно беседовали вполголоса. До Роджерса донеслась фраза про “сертификаты на виски”. Несведущий человек со стороны мог бы принять их за пару в самом начале любовной истории, когда чувство лишь зарождается, нет никаких страхов, а только страстное желание узнать друг друга.

Они прервались на ланч. Официанты в белых перчатках принесли серебряные блюда с муссом из лосося и запеченным окороком. Ели в полном молчании, лишь серебро позвякивало по фарфору, пока Роджерс не решился заговорить.

– Я рад видеть Римуса в добром расположении духа, – обратился он к Имоджен. – Надеюсь, не произойдет никаких досадных случайностей, разрушающих дружеский настрой. Уже случилось столько разных трудностей, для всех заинтересованных было бы неплохо урегулировать все мирным путем.

Имоджен отложила вилку и тихо проговорила:

– Все было бы в порядке, если бы не Папочка.

Роджерс покосился на Римуса, который пытался сохранять самообладание.

– А что я такого сделал? – поинтересовался Римус. – Почему дело во мне? Назови хоть один случай, когда я был груб или недобр с тобой.

Роджерс отметил, что сказано это было “дружеским тоном”.

– Ну, – отозвалась Имоджен, – я могу назвать.

– Отлично, давай, – подзадоривал Римус. – Скажи прямо сейчас, чтобы мистер Роджерс тоже услышал. Что-нибудь из того, что ты уже рассказывала обо мне. Вперед, не смущайся.

Имоджен, потупившись, принялась едва слышно говорить, потом внезапно умолкла. Римус решил заполнить паузу, закончив недоговоренное.

– Ты имеешь в виду Ромолу?

Она поняла намек, в прошлом они немало скандалили из-за его щедрости по отношению к дочери.

– Да, – с каменным лицом произнесла Имоджен, словно это был единственный вариант ответа. – Именно так.

– Но Ромола моя дочь, я имею право заботиться о ней. Ты ведь не станешь оспаривать мое право любить Ромолу?

– Да, дело в этом.

– И все? – Римус торжествовал. – Это единственный момент в нашей жизни, который огорчает тебя?

– Этого вполне достаточно, не так ли?

– Ну, если это все, то обсуждать нечего.

Чтобы не мешать обсуждению сугубо личных вопросов, Роджерс встал и перешел в зону гостиной. Мать Имоджен последовала за ним. Роджерс описывал ее как “элегантную даму преклонного возраста”. Она тоже заговорила sotto voce[28], так что расслышать ее мог только журналист.

– Мистер Роджерс, – прошептала она, – мистер Римус выдвинул против моей дочери множество возмутительных обвинений, а вы, насколько я понимаю, имеете на него влияние. Не могли бы вы убедить его отозвать обвинения? Мы были бы вам невероятно признательны.

– Я сделаю все, что в моих силах, дабы урегулировать противоречия между конфликтующими сторонами, – пообещал Роджерс.

Похоже, ответ удовлетворил миссис Браун.

– Что ж, вы окажете нам огромную услугу и, думаю, услугу мистеру Римусу, если сможете убедить его забрать эти заявления.

Когда Римус присоединился к ним, миссис Браун прижала ладошку к губам, обрывая разговор. Они поболтали о пустяках – о погоде, об убранстве помещения, пока Римус не удалился в туалет.

Едва он вышел, появилась Имоджен. Она пристроилась на козетке рядом с креслом Роджерса, наклонилась к нему:

– Я ужасно рада, мистер Роджерс, что Папочка взял вас с собой. Я знаю, он вас слушается и вы можете помочь ему и нам.

– Полагаю, незаинтересованный человек мог бы помочь вам обоим, – согласился Роджерс. – Но вы, насколько мне известно, попали в дурную компанию. Пока вы так или иначе связаны с Франклином Доджем, дела останутся в печальном расстроенном состоянии.

Множество раз, продолжал Роджерс, он наблюдал, как Римус обдумывал расставание с женой и как он переживал “подлинные или воображаемые” обиды, вызванные “предшествующей связью” с Доджем.

Имоджен молча слушала, и Роджерс решил, что должен говорить начистоту, чтобы не жалеть потом о том, что промолчал. Набрав полную грудь воздуха, он выпалил:

– Боюсь, все закончится трагедией, если вы не найдете способ покончить с этой ситуацией.

– Что вы имеете в виду? – Имоджен заметно испугалась.

– Боюсь, вы можете пострадать, – пояснил Роджерс. – Даже думать не хочу, что произойдет, если Римус вдруг увидит вас и Доджа вместе.

– А. – Она расслабленно откинулась на козетку. – Вы думаете, что знаете Папочку, но вы не знаете его так, как я. Папочка не обидит меня; Папочка меня любит. Но, умоляю, не позволяйте ему тронуть мистера Доджа, прошу вас! – Имоджен словно подключилась к другой линии настроения, которая открывала доступ к ее добрым мыслям о Римусе.

– Вам, должно быть, ясно, что такой тип, как Франклин Додж, как говорят, имеет виды исключительно на ваши деньги, – предостерег Роджерс. – Он именно тот человек, которого я имел в виду, говоря, что вы в дурной компании.

– О, это сущая ерунда, – бросила Имоджен. – Мистер Додж наш друг.

Во время этой беседы мать Имоджен хранила молчание.

Как только в дверях возник Римус, Роджерс сменил тему.

– Я как раз говорил миссис Римус, – обратился он к бутлегеру, – что незаинтересованный человек – тот, кто не нацелен на ваши деньги, – полагаю, мог бы сделать больше для решения проблемы, чем некто, не вызывающий доверия у другой стороны.

– Вот именно, – с воодушевлением подхватил Римус. – Это я и пытаюсь ей растолковать.

В тот день переговоры ни в чем не навели порядка – и менее всего в его душе.

* * *

На следующей неделе Римус пригласил только Коннерса и Бланш Уотсон в свой особняк на Прайс-Хилл, рассчитывая выработать разумное предложение для Имоджен. Они сели за обеденный стол и принялись просматривать документы, страницу за страницей. Во время одной паузы они услышали, как открылась входная дверь, а потом по паркету простучали каблучки – тик-так, тик-так, будто часики. Подняв головы, они увидели Имоджен, явно раздосадованную. Оглядев всех троих, она остановила взгляд на Коннерсе.

– Что вы здесь делаете? – услышал Коннерс. – Это мой дом. У меня есть право находиться здесь.

– Разумеется, есть, – согласился Римус. – Никто не требует, чтобы ты уходила. Если хочешь остаться тут, я перееду в отель. – И он вернулся к бумагам и Бланш Уотсон.

Коннерс счел необходимым объясниться, рассказав Имоджен, что они собрались, “чтобы попытаться выработать некое соглашение”.

Он заметил, как она сунула руку в сумочку. И в сжатом кулачке блеснула перламутровая рукоять револьвера.

– Я сама решу эту проблему, – заявила она.

Если Римус и расслышал это, то никак не отреагировал, продолжая беседу с Уотсон. Коннерс вскочил с места и, вынув оружие из руки Имоджен, сунул его обратно в сумочку. Она не сопротивлялась, когда он отобрал сумочку и положил ее на каминную полку. Опустив руки на плечи Имоджен, Коннерс вывел ее из столовой в библиотеку. Прикрыл дверь, встал лицом к женщине, дожидаясь, пока та заговорит.

Оставшись наедине с Коннерсом, она забилась в истерике, впадая попеременно то в тоску, то в ярость.

– Этот человек не смеет так обращаться со мной. – И она принялась вываливать все обвинения, о которых умолчала за ланчем в отеле “Алмс”: он оскорблял ее, он был жесток и эгоистичен, он без какой-либо причины разрушил ее репутацию.

Коннерс позволил ей закончить, а потом сказал:

– Если бы вы были благоразумны и хотели развода, вы бы его получили.

Можно было бы получить отличные условия, обсуждай она их напрямую с Римусом, вместо того чтобы “заниматься ерундой” со своими адвокатами и Доджем.

Не сказав ни слова, Имоджен вышла из комнаты.

Стремительно метнувшись к камину, Коннерс ловко и незаметно извлек револьвер из ее сумочки и последовал за Имоджен.

Теперь, по крайней мере, оружие оказалось у Римуса.

Показания Джулии Ф. Браун

В: Вы мать Имоджен Римус?

О: Да, сэр.

В: Миссис Браун, я хочу спросить, были ли вы в Сент-Луисе с вашей дочерью миссис Римус в то время, когда [друг Римуса] Джон С. Бергер приходил к миссис Римус?

О: Да, сэр.

В: В тот раз или в какой-либо другой миссис Римус говорила, что намерена убить своего мужа?

О: О, никогда.

В: Теперь, миссис Браун, я спрошу вас, присутствовали ли вы в отеле “Алмс” в июне 1926 года, в то время когда Джордж Римус и Джон Т. Роджерс, репортер, приходили к миссис Римус?

О: Да, сэр.

В: А теперь я спрошу вас, миссис Браун, в тот раз, когда Роджерс приходил в отель с Римусом и был представлен вам и вашей дочери, обращался ли он к Римусу со словами “Они вовсе не такие люди, Джордж, как ты мне описывал”?

О: Он сказал так, но позже, в разговоре.

В: Я спрашиваю вас, в тот раз Роджерс заявлял, что он сделает все, что сможет, чтобы обеспечить отзыв обвинений, которые Джордж Римус выдвинул [против Имоджен], и что затем он, то есть Роджерс, обратился к Римусу и сказал: “Ты же заберешь их, правда, Джордж?” – и что Римус утвердительно кивнул?

О: Что он сделает это, если миссис Римус согласится вернуться к нему… Тогда они скажут, что обвинения были ложными.

Призрак на пороге

7 июня 1926 года Верховный суд США отказался рассматривать последнюю апелляцию Римуса – его последнюю надежду избежать годичного тюремного срока за беспорядки в Долине Смерти. Решение завершало сессию суда, поэтому в зале присутствовали все, кроме председателя Верховного суда Уильяма Говарда Тафта, слегшего с простудой. Помощник генерального прокурора в Цинциннати отправил Виллебрандт письмо с добрыми новостями и сообщил, что Римуса должны взять под стражу 1 июля. Последний год заключения он проведет не в окружной тюрьме Дейтона, где короткое время содержался после Атланты, а в Трое, штат Огайо, в двадцати милях оттуда.

Все три недели до отправки в тюрьму Римус работал как одержимый, выручая, пряча и спасая деньги, сертификаты и то имущество, которое у него оставалось. Он перевез часть мебели в Чикаго в квартиру Ромолы. Подал иск о возвращении автомобиля “мармон”, который подарил Имоджен и который быстренько присвоила себе Рут, – теперь машина пропала неизвестно куда. Он докучал сторожу поместья Уильяму Мюллеру мрачными бессвязными монологами о коварстве вероломной жены. “Боже правый, – неизменно начинал он, – неужели эта женщина способна на такие ужасные поступки?” Мюллер видел, что хозяин вечно “красный, обрюзгший и какой-то распухший”. Сторож подумывал, не уволиться ли, но не решился покинуть Римуса после семи лет службы и обещал боссу, что будет присматривать за имуществом, пока тот не вернется домой.

Римус прибыл в здание суда Цинциннати на пятнадцать минут раньше срока, в 8:45. Репортеров волновал только один вопрос: ходят слухи, что он и миссис Римус помирились, – это правда? И на этот раз Римусу нечего было сказать.

* * *

В окружной тюрьме Майами Римуса зарегистрировали (предупредив, что никаких послаблений режима не будет) и отправили в камеру № 13, где охранник вручил ему положенное: одеяло, подушку, постельное белье, полотенце и оловянную кружку. Заключенный из соседней камеры, прижавшись головой к прутьям решетки, выкрикнул:

– Привет, Джордж! Помнишь меня?

Римус вспомнил его – он тоже отбывал срок в Атланте.

– Ага, – буркнул Римус. – Возобновим знакомство.

С первого дня здоровье Римуса начало ухудшаться. Камера размером четыре на восемь футов, погруженная в полумрак. Под самой крышей виднелась тонкая полоска окна, через нее можно было разглядеть только, как говорил Римус, “небесные светила над нами”. Комната для свиданий, с огромными окнами, была чуть более терпима. “Я чувствую себя больным только от того, что заперт в этой чертовой дыре”, – жаловался он Коннерсу. И мечтал хотя бы заниматься гимнастикой на улице.

Коннерс начал опасаться за жизнь друга. Он видел, как становится землистой его кожа, как массивное прежде тело скрывается в складках одежды. Римус отказывался от тюремной еды, он не выносил ни вида, ни запаха вялых склизких овощей и сероватого мяса. От одного запаха желудок его наполнялся кислотой.

Визиты Коннерса, Бланш Уотсон, Джона Роджерса, иногда Ромолы скрашивали монотонность его дней. Коннерс приходил пять раз в неделю. Разрываясь между стремлением успокоить Римуса и привычкой держать его в курсе событий, он частенько приносил неутешительные новости с воли, всякий раз со страхом ожидая реакции друга. В конце августа Коннерс выяснил, что правительство выпустило распоряжение о депортации Римуса; репортеры уже прибывали в Трою за комментариями.

Затея с депортацией – самое “идиотское” решение, сообщил им Римус сквозь прутья тюремной решетки.

– Это было затеяно моей женой и бывшим агентом Бюро по запрету в Цинциннати. Заявления правительственных чиновников не соответствуют действительности. – Он помолчал, подбирая слова. – Я всегда был лояльным гражданином. Получил право на юридическую практику в Чикаго, в окружном суде Соединенных Штатов и в Верховном суде. Это, безусловно, должно подтверждать мое право на гражданство без всяких сомнений. Мое единственное преступление состояло в том, чтобы удовлетворить спрос добропорядочных граждан на добропорядочный виски.

Во время следующего посещения Коннерс принес Римусу полную запись выступления Ла Гардиа в Палате представителей – доказательство того, что по крайней мере кто-то в правительстве обратил внимание на ситуацию с Доджем. “Впервые государство принимает участие в бракоразводном процессе”, – заметил Коннерс. К записи также прилагались фотокопии договоров о поставке Доджем и Имоджен виски покупателям. На основании этих договоров, рассказал Коннерс, многие брокеры утверждали, что они добросовестно и законно купили виски и теперь должны получить доступ к винокурням и складам, где он хранится. На этих словах Римус вскинул руки вверх и обреченно закрыл голову.

– Где мне найти адвокатов, чтобы вести процессы по всей стране? – простонал он.

Встревоженный ухудшающимся психическим состоянием друга, Коннерс договорился с шерифом, что будет просматривать почту Римуса, прежде чем передавать ему. И порадовался своей предусмотрительности. Одно из анонимных писем было провокационным: Римус псих, а вдобавок еще и убийца. В 1923 году, утверждалось в письме, увозя виски “Джек Дэниэлс” из Сент-Луиса в Цинциннати, он убил в Индиане шерифа, преградившего ему путь. Обвинения на этом не останавливались – говорилось, что Римус “трус и подлец, и всех, кто имел с ним дело, отправил за решетку”. А если “у дверей камеры Римуса ночью явится призрак шерифа”, Римус, проснувшись поутру, тут же хлопнется замертво.

Только два человека на свете, Коннерс и Имоджен, знали, что Римус панически боится привидений. А теперь появился еще и третий – Додж, несомненный автор этого письма.

– Это дело рук Доджа, – сказал Римус. – Дай-ка глянуть. – Он вырвал листок из рук Коннерса. – Я знаю его почерк. Вот пес. Вот такие методы они и используют, чтобы упечь меня за решетку.

Он колотил себя кулаками по голове, измеряя шагами темный прямоугольник камеры, шаги все ускорялись, в глубине его груди зарождался рык. Прежде чем начался припадок, Коннерс успел позвать на помощь шерифа.

– Он что, всегда такой? – испуганно спросил шериф.

* * *

Осенью журналист Джон Роджерс оказался в Вашингтоне, чтобы устроить встречи с политиками и полезными людьми, которые помогали ему в прошлом. Первой в его списке значилась Виллебрандт. В ее кабинете в Министерстве юстиции у них с Роджерсом был долгий и откровенный разговор. Обсудили фотографию в его газете, на которой Виллебрандт была запечатлена вместе с дочерью. У Дороти все хорошо, большое спасибо, она ребенок с сильной волей, “с бесконечной способностью к капризам”, призналась Виллебрандт. Она как раз искала строгий детский сад, где могли бы укротить “выдающиеся” способности девочки.

Роджерс рассказал, что по пути в Вашингтон заезжал к Римусу в тюрьму в Трое.

– И как он там? – поинтересовалась Виллебрандт.

– Не очень.

Роджерс описал камеру, недостаток света и воздуха, как мучается он после своих нервных вспышек. С каждой их встречей Римуса словно становилось все меньше, психически и физически, он словно скукоживался. Роджерс припомнил свой давний разговор с Доджем во время процесса по винокурне “Джек Дэниэлс”, когда экс-агент демонстрировал могучие мускулы и грозил парой пистолетов. Тогда Додж упоминал имя Виллебрандт, сказал Роджерс, и ссылался на письмо, в котором она хвалила его за великолепную работу в Бюро расследований.

Виллебрандт ответила, что она написала хвалебный отзыв о Додже только раз – в 1923 году, когда было успешно расследовано дело Уилли Харра и прочих бутлегеров в Саванне. Это было за два года до ухода Доджа из Бюро, и с тех пор она ничего ему не писала – и уж точно не приглашала вернуться. Если сопоставить двусмысленную ситуацию вокруг Доджа и ее постоянный поиск сотрудников, станет ясно: она никогда не взяла бы на службу дискредитированного агента.

* * *

После ухода Роджерса Виллебрандт еще раз просмотрела материалы, собранные на Доджа. Там были документы, которые она не показывала журналистам, да и вообще никому. После выступления Ла Гардиа в Палате представителей Додж послал ответ на восьми страницах, направив его членам Конгресса и даже в Белый дом. Позже Эверетт Сандерс, секретарь президента Кулиджа, переслал копию этого письма Виллебрандт. Странный документ – невнятный текст, состоящий из отрицаний, многословных бессмыслиц, ссылок на Библию и нападок на Римуса. “Его самомнение не знает границ, – писал Додж. – Чтобы потешить свою гордыню, он воздвиг огромное надгробие на семейном кладбищенском участке в Чикаго. Его поставили так, что гроб с телом его отца был разрезан на две части, а Римус говорил, что хочет, чтобы на его могиле поставили памятник с надписью «Здесь лежит Джордж Римус, Король бутлегеров»”.

Ла Гардиа запросил в Министерстве юстиции досье на Доджа. Офис Виллебрандт отказал в этом, объяснив, что “отчеты подобного рода носят конфиденциальный характер”. Меж тем Дж. Эдгар Гувер затеял новое расследование, обнаружив в прошлом Доджа множество недобросовестных и, возможно, незаконных действий и эксцентричных заявлений. Экс-агент угрожал свидетелям, которые давали показания в пользу Римуса в его встречном иске на развод, заявлял, что у него есть доказательства, которые “растопчут Гувера” и приведут к его отставке, – некий документ, который якобы подтверждал, что Министерство юстиции замыслило спасти от обвинения известного торговца виски из Кливленда. Похвалялся, что его информация “взорвет страну”, хотя он и попытается защитить Виллебрандт в ходе процесса.

Странные обвинения Доджа переполнили чашу его грехов. Гувер сообщил Виллебрандт, что получил “достоверные документальные свидетельства”, что Додж за шесть месяцев до своей отставки спекулировал сертификатами на виски в Кливленде. Расследуя случаи коррупции в тюрьме в Атланте, Додж устраивал “алкогольные вечеринки с девочками” и получил 10 000 долларов от бутлегера Уилли Харра – как вложение в будущий совместный бизнес. Гувер добавил к отчету и кое-что от себя.

“Необходимо отметить, – писал директор, – что я искренне поражен некоторыми заявлениями, приписываемыми Доджу. Он либо полностью потерял рассудок, либо всеми силами стремится превзойти репутацию Анании[29]. Однако имеются показания, что Додж нарушил или как минимум собирался нарушить некоторые федеральные законы. Обращаю Ваше внимание на эти факты и был бы признателен за Ваши соображения о действиях, которые Вы намерены предпринять”.

Виллебрандт в ответном письме была совершенно прямолинейна. “Я прочла Вашу записку с приложением, касающимся Франклина Л. Доджа. Не думаю, что по данному поводу следует предпринимать какие-либо действия или проводить дальнейшие расследования. Продажа сертификатов на виски не относится к сфере действия федерального закона о Запрете алкоголя. Это не противозаконно, а в этом докладе я не вижу ничего иного, по поводу чего можно было бы предъявить обвинение”.

Она никогда не рассказывала подробно, не писала об этом своим родителям, никак не комментировала свое личное отношение к Доджу. Для Виллебрандт ситуация была гораздо сложнее, чем казалась на первый взгляд. Обвинить Доджа или хотя бы публично осудить его поведение означало бы обратить внимание на ее собственный просчет, на необоснованное доверие этому человеку – ошибка, которую ей, женщине, могли бы и не простить. Она рисковала погубить не только собственную карьеру, но и перспективы участия женщин в политике в ближайшие годы.

И, словно подкрепляя свое решение, она для самой себя подписала поверх послания Гувера: “Нет оснований”.

Гувер не согласился с ее мнением. Он пообещал выявить продажных агентов, независимо от их связей с влиятельными правительственными персонами. И хотя Додж не служил больше в Бюро, директор продолжил расследование самостоятельно.

* * *

Римусу, запертому в камере, разглядывающему редкие звезды сквозь щелочку окна, стали являться видения, возникающие из его тела, но порожденные его разумом. Яркое гало парило прямо над головой, появляясь и исчезая по его желанию, – более мощное переживание, чем припадки, которые были внутренними, невидимыми хищниками, пожирающими его разум. Гало ощущалось как “электрические звезды”, сияющие в мозгу, лишающие контроля, ведущие его во внешний мир.

Гало “понуждало” его совершать определенные действия, говоря на языке, понятном только ему.

По крайней мере, он так утверждал.

Показания Имоджен Римус

Меня зовут Августа Имоджен Римус, и мне уже исполнился двадцать один год. Я вышла замуж за Джорджа Римуса в Ньюпорте, штат Кентукки, 25 июня 1920 года и по-прежнему состою с ним в браке, хотя и начала бракоразводный процесс… Обсуждая со мной вопрос своей возможной депортации, мой муж Джордж Римус заявлял много раз и в разных обстоятельствах, что он не является гражданином Соединенных Штатов; что его отец никогда не был натурализованным гражданином, но когда дело о натурализации вошло в финальную стадию, он, Джордж Римус, подтвердил, что его отец стал гражданином Соединенных Штатов до того, как он, Джордж Римус, достиг возраста 21 года, тем самым предоставляя ему, упомянутому Джорджу Римусу, американское гражданство; он также заявлял, что может подтвердить, что документы о натурализации его отца “были утеряны при переезде” и что он не смог их восстановить.

Не дайте ему застать вас врасплох

Сторож Уильям Мюллер не навещал босса в тюрьме, но присматривал за особняком на Прайс-Хилл, примечая, кто входит и выходит – включая Имоджен. Она, не стесняясь, болтала со сторожем, а он записывал важные детали их разговоров. Однажды, как он впоследствии утверждал, она пожаловалась, что потеряла револьвер. “Да ладно, не ищи, – бросила она Мюллеру. – У меня их полно”.

Часто она приводила в дом мужчину, в котором Мюллер опознал Франклина Доджа. Как-то днем он наблюдал, как Имоджен с Доджем выволокли из дома все до последнего растения, оставив в роскошном диковинном атриуме несколько обломанных веточек и листочков. Растения они загрузили в серебристый открытый автомобиль Имоджен, на каждой дверце которого прежде красовались инициалы ее мужа “Дж. Р.”. Мюллер подошел поближе, чтобы разглядеть: оригинальные монограммы заменили буквами “Ф. Д.”, сверкающими и позолоченными. Когда Додж понял, что за ним наблюдают, он забежал за автомобиль и присел за ним, скорчившись, пока Мюллер не отошел. В другой раз Мюллер заметил Доджа в окне гостиной разглядывающим подъездную дорожку, перед которой все еще стояли на страже каменные львы. Завидев Мюллера, совершавшего обход, Додж опустил жалюзи.

После того как парочка вывезла растения, она принялась обчищать дом, комнату за комнатой, предмет за предметом. Имоджен попыталась привлечь к этому делу Мюллера, попросив его снять часы со стены. Когда сторож отказался, она возмутилась: “Но почему? Не бойтесь, что мистер Римус вернется сюда, – мы устроим так, что его депортируют. Мы уже все подготовили. Он отвалит восвояси, как и явился, с маленькой котомкой”.

Мюллер верил, что босс вернется домой, и собирался описать ему эту сцену и повторить эти слова. Помешать Имоджен он не мог – в конце концов, это был ее дом, – но записывал каждый предмет, который выносили через парадные двери и загружали в подъезжающие грузовики. Наконец со всем было покончено, вывезли даже каменных львов.

* * *

Угроза депортации возрастала, и Римус даже из-за решетки начал отчаянно сражаться за себя. У иммиграционного комиссара внезапно оказалась в руках кипа документов с указанием года рождения Римуса – 1876: заявления на получение страховки, документы времен его фармацевтической и юридической деятельности, записи о разводе с первой женой и разрешение на вступление в брак с Имоджен, прошение о вступлении в масонскую ложу Чикаго и копия свидетельства о рождении, где было указано, что Франц Эмиль Георг Римус родился 13 ноября именно того года. На это Римус заявил, что документы “поддельные” и свидетельство о рождении не его, а покойного брата, с которым у них общая дата и месяц рождения. Якобы это немецкий обычай – называть следующего ребенка того же пола в честь того, который умер.

Многочисленные родственники, отлично вышколенные Римусом, пришли ему на помощь, съехавшись со всей страны в Цинциннати, чтобы дать показания перед Иммиграционной комиссией. Дядюшка предположил, что Римус прибавил себе два года, с девятнадцати до двадцати одного, чтобы получить право на лицензию фармацевта. Сестра Элизабет говорила о нем со страстью и восхищением: “Джордж – человек, который сделал себя сам… Он заработал кучу денег своей юридической практикой в Чикаго, ему не было резона оттуда уезжать. Он совершил ошибку, переехав в Цинциннати. Джордж всю жизнь был внимателен к матери и к остальным членам семьи. Он всегда готов был помочь каждому”. Римусу позволили в сопровождении шерифа приехать на один день в Цинциннати для беседы с офицером Иммиграционной комиссии. Начав с заверений, что он является законным и лояльным американским гражданином, Римус перешел к яростным тирадам в адрес Имоджен и Доджа.

– Вы полагаете, что именно ваша жена сыграла решающую роль в возбуждении дела о вашей депортации? – спросил офицер.

– Совершенно верно, – подтвердил Римус. – Она и еще этот тип, Франклин Л. Додж… Он работал в Секретной службе Министерства юстиции в Вашингтоне… Он живет в моем доме с тех пор, как я заперт в тюрьме в Трое.

После этого допроса Дж. Эдгар Гувер получил служебную записку от агента, предлагавшего прекратить дело о депортации, пока не всплыли новые неприглядные подробности деятельности Доджа. “Причина состоит в том, что если продолжать дело обычным порядком, – сообщалось в записке, – то мистер Додж и остальные неизбежно окажутся в свете внимания общественности… Убежден, что в настоящий момент исключительно важно избегать всякого рода публичности в деле Доджа”.

Гувер переслал документ Виллебрандт, но собственное расследование прекращать не собирался.

* * *

Все еще тревожась за здоровье Римуса, Коннерс сел в поезд до Вашингтона и частным образом встретился с Виллебрандт.

– Римус умирает в тюрьме, – сказал он. – Он не переживет этого срока.

На этот раз Виллебрандт сжалилась над Римусом. 24 марта она распорядилась о его переводе в окружную тюрьму Сайото в Портсмуте, штат Огайо, в 130 милях к юго-западу.

Вскоре после прибытия шериф Портсмута ознакомил Римуса с письмом, полученным им.

Шерифу – Портсмут, Огайо.

Уважаемый сэр,

Присматривайте получше за этим голубком Римусом. Он непременно постарается причинить Вам неприятности, как делает всюду, где оказывается… Будьте осторожны с ним, это та еще птица – лживая визгливая подлая тварь, которая ни перед чем не остановится. Он отправил на нары больше народу, чем иные судьи. Тринадцать человек угодили в тюрягу из одного только Сент-Луиса, где вместе с ним проворачивали дела. Он будет стучать на Вас, так что будьте осторожны. У него нет вообще никаких принципов, он готов на все…

Он виновен во всех возможных преступлениях, начиная от убийства и до подкупа, поджога, бандитских налетов, ничем не гнушался; не дайте ему застать Вас врасплох. Будьте все время настороже, потому что он способен на все.

Друг

Римус добавил этот пасквиль к длинному списку прегрешений Доджа и Имоджен.

Несмотря на высказанные в письме предостережения, шериф Портсмута считал Римуса образцовым заключенным и даже перевел его на особое положение. Ему было позволено выходить наружу без конвоя, шофером при нем был сын самого шерифа. Римус управлял кухней, где готовили три раза в день для шестидесяти заключенных. На собственные деньги он закупал в бакалейной лавке мороженое и пироги в количестве достаточном, чтобы у всех арестантов было второе и третье. Он подружился с одиннадцатилетним мальчишкой-уголовником, болевшим свинкой; Римус натирал ему раздутую шею целебной мазью, попутно рассказывая байки о схватках с виски-пиратами. Однажды он даже поймал сбежавшего преступника, бросившись за ним в погоню по Маркет-стрит, и таки схватил и скрутил. “Хотя Римус грузный и небольшого роста, но бегает он как олень”, – отметил шериф. В другой раз он успел подхватить заключенного, который упал в обморок. Охранники уложили парня на матрас, а Римус взял инициативу в свои руки.

– Принесите камфору и нашатырь, – распорядился он. – Как можно быстрее.

Он сунул охраннику деньги, и тот помчался в ближайшую аптеку. Когда охранник вернулся, Римус капнул на ладони того и другого лекарства и принялся растирать лоб, постукивать по груди, разминать руки заключенного. Капли пота скатывались с его подбородка и шлепались на бесчувственное лицо парня. Римус сжимал, тер, стучал, почти в трансе, пока бедолага в конце концов не вздрогнул и не пришел в себя.

* * *

Но, несмотря на лучшие условия, Римус утопал в печали и унынии. Коннерс приносил ему все новые истории о коварстве и вероломстве бывшей. Несколькими неделями ранее Коннерс съездил в особняк на Прайс-Хилл проверить, как там автомобиль “пирс-эрроу”, который он намеревался вернуть во владение Римуса. Когда он стоял на Эрмоза-авеню, из-за угла с визгом вывернула машина и помчалась прямо на него, на полной скорости, с явным намерением сбить. Случайность, решил он, пока вечером ему не позвонила Имоджен.

– Еще один визит, – пригрозила она, – и ты погибнешь в аварии.

Завершая рассказ, Коннерс видел, как Римус переходит “от волнения к неконтролируемой ярости”, как он бросается на окна и двери комнаты для свиданий, мечется бильярдным шаром от стены к стене. Коннерс сумел утихомирить его, взывая к разуму: тюремный срок Римуса подходит к концу, а потом они вместе восстановят и заново отстроят то, что осталось от его жизни.

– Мне сообщили, – признался Римус, – что когда меня выпустят, меня за воротами будет ждать Додж.

* * *

24 апреля 1927 года к тюрьме Портсмута стекались репортеры, чтобы взять у Римуса как у заключенного последнее интервью. Он заявил, что счастлив окончательно вернуться в свой особняк и что у него нет определенных планов на будущее.

– Мне не стыдно посмотреть в глаза человеку и сказать, что я бутлегер, – заявил он, кладя куриную грудку на тарелку сокамерника. – Я никогда не причинял вреда ни мужчине, ни женщине, ни ребенку… Эти лицемеры в Вашингтоне – они голосуют за запрет и пьют крепкие напитки. Когда эти конгрессмены ратуют за исполнение запрета, их желудки пылают от полудюжины стопок виски… Моря виски выпиты в этом городе – и все благодаря Джорджу Римусу.

На вопросе, намерен ли он вернуться к бутлегерству, Римус отложил сервировочную ложку. Глядя прямо в глаза репортеру, он спросил:

– Думаете, я ненормальный?

Показания Джорджа Коннерса

В: Есть еще события, мистер Коннерс, о которых вы помните?

О: Я сказал Римусу, что примерно с час разговаривал с [адвокатом Имоджен в деле о разводе] судьей Диксоном насчет урегулирования дела в досудебном порядке. Я выложил карты на стол и прямо спросил, каков был ее финансовый вклад. Он сказал: “Думаю, у нее нет ни гроша”, а я ответил: “И даже меньше”.

Я рассказал Римусу, что мы с судьей Диксоном обсуждали этот вопрос больше часа и что судья Диксон пообещал мне, что свяжется с миссис Римус, которая находилась в городе в тот момент, и в течение недели он даст мне знать, как продвигается дело. Я рассказал, что спросил судью Диксона, считает ли он ее искренней, и тот ответил, что да.

Через пару недель Римус спросил, слышно ли что-то от судьи Диксона, и я сказал, что нет. Тогда Римус впал в ярость и сказал: “Я же говорил тебе, им нельзя верить, они и не собирались ничего решать – просто тянут время, тянут и откладывают дело, надеясь, что меня прикончат прежде, чем завершится бракоразводный процесс”. В течение трех дней после этого разговора он вновь впадал в неистовство на несколько часов подряд. Он сказал: “Если они думают, что могут обокрасть и разорить меня, то жестоко ошибаются”.

В: Вы подробно описали все события, о которых можете вспомнить?

О: Мистер Римус в тот момент, в бреду, рассказал, что он был в тринадцати или четырнадцати тюрьмах в Соединенных Штатах. Он перечислил их все и сказал: “И в каждой, где я побывал, они преследовали меня, травили меня и пытались выдворить из страны”, и что существовал заговор с целью его убийства, и с целью ограбления, и заговор по удержанию его в тюрьме. Его припадки тянулись целых три дня…

И не только мне он это говорил, он бросался к каждому, кого встречал на улице: “Что вы на это скажете?” Я говорил ему: “Не доставай людей, они не хотят об этом слышать”, а он злился и кричал: “Почему? Это же правда, так ведь?”

Нет пощады

Ровно в полночь двери тюрьмы захлопнулись у него за спиной с раскатистым, тревожным грохотом. Он надеялся, что слышит этот звук в последний раз. Коннерс, проворный и надежный, ждал у своего “бьюика”. Мужчины обнялись. Все наконец закончилось. Больше никаких арестов, судов, обвинений. Не нужно больше умолять Мейбл Уокер Виллебрандт уменьшить залог, или снять обвинения, или проявить милосердие. Он сказал правду, когда сообщил репортерам, что у него нет определенных планов, но некоторые мысли начинали обретать смутные очертания в его сознании. В будущем он намерен написать книгу о своем тюремном опыте и получить за нее аванс не меньше 250 000 долларов. Голливуд уже заинтересовался его историей. Он проведет лекционное турне под названием “Окупается ли преступление?” и признается, что ни захватывающие перспективы торговли незаконным алкоголем, ни деньги, которые он приносит, не стоят того, чтобы переживать такие паузы в своей жизни. “Я не прошу пощады и не даю пощады, – скажет он толпе. – Я предпочел бы прекратить существование, чем уступить хотя бы на йоту”.

Краткосрочные планы были попроще. Вернуться в свой особняк, выспаться в собственной постели. Вышвырнуть Имоджен из своих владений, если она все еще осмеливается занимать это пространство, и неважно, чье имя стоит в документах. Доказать необоснованность требований депортировать его из страны. Тратить почти все время и каждый оставшийся доллар на возвращение капитала и убедиться, что Имоджен осталась без единого пенни и без дюйма земли. Сотрудничать с властями, чтобы ее притесняли, терзали допросами, обложили штрафами и, возможно, даже арестовали. Не позволить ни ей, ни ее “гомику” взять над ним верх.

Это была восхитительная ночь: пятьдесят градусов[30], ясно, лунный свет вырезает узоры на темной воде Огайо. Рядом Коннерс, обсуждающий праздничный завтрак с общими друзьями, – все как в старые времена, и впереди много дней, наполненных возможностями. Четыре часа они не говорили ни о Додже, ни о предательстве Имоджен, ни о разводе, все еще тянущемся по судебным задворкам. Когда Коннерс свернул на Эрмоза-авеню, черное небо было по-прежнему усеяно звездами. Дом высился горой, его силуэт с плавно вздымающимися и опадающими линиями выглядел величественным даже в темноте. Приближаясь к дому, машина замедлила ход, и тут Римус заметил, что кое-чего не хватает – каменных львов, карауливших вход на протяжении семи лет. Они исчезли, сорваны с постаментов, словно и не стояли тут никогда.

Римус выскочил из машины и бросился к парадному входу. Дверь закрыта на висячий замок и утыкана торчащими длинными шипами. Обежав по периметру весь дом – мимо сторожки, теннисного корта, бейсбольной площадки для соседской ребятни, – он увидел, что все входы наглухо заколочены. Тогда, разбив окно, он забрался внутрь, не обращая внимания на торчащие осколки стекла.

Пропало все: заросли экзотических растений; портрет Джорджа Вашингтона; парные кресла от Поля Фолло[31], спинки которых простеганы в форме морских раковин. А где золотой рояль и редкие книги? Столовое серебро, где на каждом предмете затейливо выгравирована буква “Р”? Тонкий костяной фарфор, под который он клал тысячедолларовые купюры в подарок гостям? В бальном зале на третьем этаже кожаные диваны, стоявшие вдоль стен, выломаны из креплений. Мраморные статуэтки с каминных полок похищены. В массивных деревянных дверях, там, где сверкали квадратики витражей, зияют пустоты. Хрустальные люстры размером с лимузин вырваны из потолка. Колокольчик для прислуги больше никогда никого не позовет. Она не оставила даже своей фотографии на память ему – почтить или уничтожить.

Он бродил из одного разоренного помещения в другое и прикидывал, что осталось. Стол и газовая плита в кухне. Шестьдесят три пары ее туфель. Старая раскладушка и пара мужских туфель не его размера. Несколько серебряных приборов, брошенных назло ему, из сервиза, который он никогда раньше не видел, на каждом гравировка “Д”, то есть Додж.

Он поплелся к бассейну. Если прикрыть глаза, всплывает воспоминание: 31 декабря 1921-го, они с Имоджен собрали публику со всей страны отпраздновать наступление нового года и торжественно открыть “Термы Имоджен”. Она разрушила даже это – бассейн, который он выстроил в ее честь и назвал ее именем, ободрала до последнего украшения: опустевшие без греческих богов пьедесталы, дырки в земле от украденных ваз, стены в рубцах от сорванных серебряных светильников. Осталась лишь вода, он стоял сейчас над ней, и колеблющееся отражение смотрело на него, подергиваясь рябью и словно транслируя его ужас.

– Ну что ж, воду она оставила, – выкрикнул он. – Я могу нырнуть и искупаться.

В тот миг это показалось самым смешным заявлением в его жизни. Хохот, зародившийся где-то в глубине живота, вырвался наружу пронзительным воплем, взмыл ввысь, сотрясая воздух, и слетел вниз, сгустившись до рыданий. Римус рухнул на колени, слезы лились сквозь пальцы, он потерял сознание.

* * *

Коннерс поднял Римуса с пола и довел до машины. Он хотел увезти друга прочь от этого скелета дома. Запланированный завтрак придется отложить. Римусу нужно поспать и успокоиться, без лишних людей и вопросов. Он повез его в свой дом, в нескольких милях отсюда, позволив Римусу кричать и бесноваться, – вены у него на шее налились кровью, зрачки совсем пропали. Когда они подъехали, припадок миновал. Коннерс провел Римуса мимо комнат, где спали жена и дети, в дальнюю спальню и оставил его в одиночестве.

Коннерс предложил Римусу пожить у него сколько будет нужно. Он старался реанимировать друга, восстановить порядок в его мыслях. Помогал с неотложными задачами: заказать новую мебель в дом; пригласить переехать туда сестру Римуса Анну и ее мужа Габриэля Райерсона; уговорить сторожа Мюллера вернуться на службу. Он водил Римуса по кинозалам, любимое старое времяпрепровождение стало гораздо более захватывающим с недавним появлением “Витафона” – устройства, соединяющего звукозапись с проектором, синхронизируя изображение и звук. Но зачастую эти попытки развлечь друга проваливались. Через пятнадцать минут после начала сеанса Коннерс уже выволакивал Римуса из зала, на пике очередного припадка, с трудом хватающего ртом воздух. Иногда им приходилось посещать по три кинотеатра за вечер, чтобы хоть как-то досмотреть фильм.

Состояние Римуса ухудшалось после заката. Почти каждую ночь он будил Коннерса, возникая в дверях и бормоча про Имоджен и Доджа: “Я все время вижу их прямо перед собой”. Их призрачные фигуры мелькали в конце улицы, скрывались в подвижных тенях. Воспоминания об Имоджен превратились в призраки – Коннерс прекрасно знал, что его друг панически боится привидений, но никак не мог с помощью уговоров и доводов разума избавить его от этих воспоминаний, не мог просто взять и спрятать Имоджен подальше от подсознания Римуса. Они не знали, где сейчас Имоджен, но никогда она не была более реальна, чем ныне, отпечатавшись в каждой мысли Римуса.

Коннерс испробовал новый подход: достал колоду карт и играл с Римусом до рассвета. Прошло шесть недель с того обморока в особняке, и с тех пор, по его оценкам, друг ни разу не спал больше двух часов подряд. Около трех утра Римус бросал карты и заявлял, что пора прогуляться. Часами бродили они по улицам Цинциннати, прохаживались мимо роскошных усадеб на Прайс-Хилл, потом ехали в центр погулять еще немного, находя утешение и умиротворение в суете начинающегося утра. Очередь таксомоторов рокотала на Говернмент-сквер. Клиенты вываливались из подпольных семейных кабаков на Овер-Райн, где выпивку – через шланг из спальни на третьем этаже – разливал десятилетний сын хозяев. Долина реки Огайо была забита грубыми деревянными хибарами, воздух провонял рыбой и фабричным дымом, таким густым, застоявшимся и плотным, что, вдохнув, его можно было жевать. Они начинали с верхушки города и заканчивали его дном, откуда не было иного пути, как обратно вверх.

К середине июня Коннерс потерял терпение. Он снял для друга номер люкс в отеле “Синтон”, том самом, где Римус и Имоджен останавливались после своего медового месяца, – еще одно напоминание об утраченном. Половину времени Римус проводил в “Синтоне”, другую половину – у себя дома, блуждая по обширному парку, превратившемуся в своенравные заросли голых деревьев и увядших цветов. Он пытался спать в своей спальне, где, если верить экономке, прежде завтракал Додж. Но среди ночи просыпался и ложился на полу, накрывшись ковром. Он намекал, что и в предыдущие два года спал в среднем по три часа за ночь. Его сестра Анна изо всех сил старалась возродить ощущение домашнего уюта, она готовила завтрак и приносила Римусу утренние газеты.

Однажды на рассвете Римус позвонил Коннерсу, умоляя его прийти. Приехав, тот застал Римуса кружащим по двору и тыкающим тростью в каждый куст и в каждую тень. Рядом стоял растерянный Мюллер.

При виде Коннерса Римус вздохнул с облегчением. Кто-то “рыщет здесь с фонарями”, утверждал он, и сейчас он попытается их отыскать. Коннерс потихоньку потянул сторожа в сторонку.

– Вы кого-нибудь видели? – спросил он.

– Нет, никого, – покачал головой Мюллер.

Коннерс вернулся домой, но следующей ночью его вновь вызвали. Теперь Римус уверял, что на подъездную дорожку вырулила колонна машин, медленно сделала круг по двору и покинула поместье так же тихо, как появилась.

Это видение сторож подтвердил.

Встревоженный Коннерс четыре ночи оставался в особняке. Римус пересказывал то, что узнал от Мюллера: планомерное разорение дома; Додж, прячущийся за дверцей автомобиля; намерение Имоджен отправить его обратно в Германию. В эти четыре ночи странные автомобили не появлялись, но разглагольствования Римуса становились все цветистее. Его терзала мысль, что Додж завладел не только его женой, но и его одеждой, украшениями, всеми личными безделушками, которые он с таким тщанием собирал. “Я слышал, что Додж в Детройте носил мои бриллианты, – жаловался он. – Если я в ближайшее время не получу их обратно, будут большие неприятности”.

Он нанял частных детективов и дал им два задания: искать его деньги и идти по следу Имоджен и Доджа, город за городом. Если детективы встретят их, они должны немедленно позвонить Римусу, чтобы он лично застукал парочку вместе. Один детектив сообщил, что видел Доджа и Имоджен в отеле “Рузвельт” в Нью-Йорке, с ценными бумагами на тридцать тысяч. Не прошло и часа, как Римус запрыгнул в вагон поезда, чтобы, прибыв на место, выяснить, что любовники только что съехали. Другой сыщик посоветовал Римусу поспешить в Канаду: парочку, с бумагами на сто тысяч, засекли на границе. На этот раз Римус опоздал на полчаса. Он совершил множество поездок – в Нью-Йорк, Вашингтон, Детройт, Сент-Луис, Атланту, Чикаго, – и всюду они опережали его на шаг, лишая возможности получить доказательства и проломить череп коварному злодею. “Если встречу Доджа, – говорил он Коннерсу, – это будет сразу «прощай, Додж»”.

Его ярость из-за неудачных попыток застать любовников усугублялась при виде Имоджен, с самодовольной гнусной ухмылкой сидевшей напротив него за столом в кабинете адвоката. Слушания по разводу тянулись все лето и становились все абсурднее. Каждая неделя приносила с собой то новый, то встречный иск, то обвинения в неуважении к суду. Откладывания дела, проволочки, бесконечные показания и обвинения суда в “предвзятости и пристрастности”. Во время одного из таких обсуждений Римус поднял адвоката Имоджен из кресла и едва не вышвырнул в окно. После этой вспышки адвокаты Римуса отказались вести дело, и он объявил, что отныне будет представлять себя сам.

* * *

В конце августа Римусу позвонили из Бюро расследований. Агент по имени Том Уилкокс – к восторгу Римуса, – объяснил, что он занимается делом Доджа по личному указанию директора Дж. Эдгара Гувера. Насколько Римус понял из этого разговора, Уилкокс проверил некоторые важные факты и пришел к заключению: Доджа следует арестовать и предъявить ему обвинения за нарушения сухого закона, а также за “пособничество и подстрекательство к убийству за сумму в 15 000 долларов свидетеля со стороны государства” (то есть самого Римуса), за “неисполнение законных обязанностей” во время службы в качестве специального агента и, наконец, в соответствии с законом Манна, за безнравственное поведение из-за путешествий по стране с Имоджен. Уилкокс телеграфировал свои выводы Гуверу, но Виллебрандт вновь отказалась предпринимать какие-либо меры. Признавая, что Додж виновен в “непростительном поведении” и “поступках сомнительного свойства”, она утверждала, что его действия не являются основанием для уголовного преследования.

Римус обдумал новости. Он по-прежнему подозревал, что Виллебрандт была или даже до сих пор состоит в “отношениях” с Доджем, Римус называл это “скрытыми мотивами”. Бывший агент явно имел непристойное и неофициальное влияние на прокурора, в течение предыдущих двух лет подталкивая ее к нападкам на Римуса. Вот почему, думал Римус, Виллебрандт определила ему залог больше, чем остальным обвиняемым, вот почему она одного его заставила отбывать срок за препятствие правосудию и вот почему она до сих пор отказывается покарать Доджа.

Прежде чем повесить трубку, Уилкокс сообщил еще кое-что: Имоджен и Додж приступили к новому плану по устранению Римуса до начала бракоразводного процесса.

Римус немедленно вызвал Коннерса.

– Боже правый, Имоджен точно в отчаянии, – сказал он. – Пытаться убить меня даже до начала дела о разводе. Нам с тобой надо быть настороже, рано или поздно они до нас наверняка доберутся.

Коннерс смотрел, как Римус беснуется и мечется, потирает голову и размахивает руками. Внезапно он замер, обернулся к Коннерсу и произнес:

– Они никогда не поймают меня, если я доберусь до них первым.

Римус ринулся прямиком в буфетную, где он хранил тот самый револьвер с перламутровой рукоятью, который Коннерс выудил из сумочки Имоджен. С этого дня Римус постоянно носил оружие с собой.

Показания Уильяма Хефта

В: Каков род ваших занятий, мистер Хефт?

О: Я работал в сигарном киоске в “Синтоне”… Я был в номере у мистера Римуса, мы беседовали, и он встал напротив и сказал: “Боже мой, Хефт, мне только что сообщили, что меня собираются убить”. А я сказал ему: “Я бы не стал обращать внимание на такие вещи”, а он сказал: “Ты не понимаешь”.

Он отвернулся и ушел в ванную комнату, прижал ладони к лицу, потянул щеки вниз и сказал, глядя в зеркало: “Сколько это еще будет тянуться?” – и раскачивался так из стороны в сторону… Я хотел утешить его, но он просто стоял, спрятав лицо в ладонях, и говорил: “Не понимаю, как можно преследовать человека так долго и таким ужасным образом…” Глаза у него застыли, у него был такой взгляд, невидящий, как будто он смотрит сквозь вас.

В: А в начале разговора все было мило, абсолютно благостно, все было в порядке?

О: Да, сэр.

В: Вам не приходило в голову, мистер Хефт, что вас специально пригласили в номер Римуса и что эта сцена была разыграна специально для вас?

О: Нет, сэр.

Убийца

5 октября 1927 года, за день до бракоразводного процесса, Римус, открыв дверь своего номера в отеле “Синтон”, наткнулся на странного молодого человека: слегка за двадцать, с редеющими темными волосами и широкими мускулистыми плечами, туго обтянутыми пиджаком. Он назвался Гарри Трусдейлом и сказал, что им непременно нужно поговорить. Его наняли убить Римуса, сообщил он, но он пришел предупредить: жена хочет его смерти.

История началась еще в августе на собачьих бегах в Спрингдейле, штат Огайо. Трусдейл смотрел, как грейхаунды несутся по манежу, когда кто-то похлопал его по плечу. Обернувшись, он оказался лицом к лицу с незнакомцем, сиявшим улыбкой во весь рот, полный золотых зубов. Мужчина назвал себя “Джу Джон Маркус” – определенно это имя о чем-то говорило Римусу, ведь Маркус был его старым партнером по бутлегингу, одним из тех, кого страшно обозлили показания Римуса на процессе по винокурне “Джек Дэниэлс”.

– Я знаю, как можно заработать десять тысяч, – сказал Маркус Трусдейлу. – Прикончишь одного парня, получишь деньги.

Трусдейл ответил, что ему это интересно, и Маркус пообещал свести его с нужными людьми.

Четыре дня спустя, в Цинциннати, Маркус привел Трусдейла в отель “Алмс”, тот самый, где Римусу не удалось достичь даже намека на соглашение с Имоджен по поводу развода. Маркус потоптался перед закрытой дверью номера 708, а потом осторожно постучал.

Открыла Имоджен. Маркус представил Трусдейла, объяснил, что этот парень готов выполнить работу. Из соседней комнаты доносились приглушенный смех и звяканье стаканов, и, судя по жестам и движениям Имоджен, она хотела бы туда поскорее вернуться.

Она неторопливо оглядела Трусдейла от кепки до туфель и велела прийти на следующий день.

Он так и сделал, уже один, Имоджен на этот раз также была одна. Она вкратце изложила дело: Трусдейл получит десять тысяч, если убьет Джорджа Римуса, – половину выдаст ему она, а другую половину – кто-то другой.

– А кто этот другой? – поинтересовался Трусдейл.

– Франклин Додж, – сказала она и призналась, что “страшно зла” на бывшего мужа, так зла, что “хочет, чтобы кто-нибудь вышиб ему мозги или что угодно, но прикончил”.

– А какая вам польза, если это случится?

– Много пользы.

– То есть много тысяч?

– Точно, – согласилась она. – И еще больше.

Она выдала ему 250 долларов в качестве аванса на покрытие расходов и сказала, что остальное он получит, когда “грохнет” ее мужа.

* * *

Трусдейл принялся ходить по пятам за Римусом, изучать его расписание и привычки, запоминать, когда тот остается в одиночестве и оказывается беззащитен. Часто сидел в кресле слева от лифта, откуда была отлично видна дверь номера Римуса. Следил, как приходят и уходят гости, изучал поведение Римуса, наблюдал, как он порой нервно прохаживается к лифту и обратно, будто опасается слежки. Однажды, когда Римус оставил дверь номера приоткрытой – по ошибке или намеренно, Трусдейл так и не понял, – он прикидывал, не проскользнуть ли в номер и не прикончить ли Римуса.

Но не решился, опасаясь, что его могут застать на месте преступления.

Понаблюдав так за Римусом в течение двух недель, Трусдейл позвонил Имоджен из телефона-автомата аптеки “Доу” на Фонтейн-сквер. Она не стала разговаривать и велела прийти к ней в отель “Алмс”.

Дверь в ее номер оказалась открыта. На кровати лежал чемодан, набитый одеждой и косметикой.

– Я уезжаю, – сообщила она. – В Мичиган.

Она планировала отсутствовать как минимум неделю, и Трусдейл должен был выполнить задание как можно скорее: требовалось покончить с Римусом до начала бракоразводного процесса, до 6 октября. Он должен звонить в отель, проверять, не вернулась ли она, и вскоре они вновь встретятся.

После этого разговора Трусдейл отправился в Гамильтон[32], штат Огайо, где, как он выяснил, у Римуса было какое-то дело. Он видел, как Римус сел в лимузин и поехал в “Гранд-отель”, известный тем, что там нелегально подавали спиртное и предоставляли тайные комнаты для секретных переговоров.

Он позвонил в отель “Алмс”, узнал, что Имоджен вернулась. Жди там, приказала она и назначила встречу тем же вечером в Гамильтоне перед конторой Рентшлера[33], на углу 2-й и Хай-стрит. Ровно в полночь.

В назначенный час, встретясь с Имоджен, Трусдейл заметил на другой стороне улицы мужчину, высокого и широкоплечего, темный силуэт в лунном свете.

– Этот человек с вами? – спросил Трусдейл.

– Да. Это Франклин Додж. Тот самый, кто выдаст тебе пять тысяч долларов.

Имоджен и Трусдейл вошли в “Гранд-отель”, чтобы проверить, указано ли среди постояльцев имя Римуса или любое другое, вписанное его рукой. Однако ничего не нашли и решили подождать снаружи – в надежде, что увидят его.

Рядом с Доджем остановился синий автомобиль. Имоджен, извинившись, отошла, сунула голову в окошко автомобиля. А когда вернулась к Трусдейлу, в руках у нее был пистолет.

– Если он сейчас появится, – заявила она, – я сама пристрелю его.

Они сели на бетонный парапет и болтали довольно долго, поглядывая по сторонам и внимательно изучая каждого, кто приближался к дверям отеля. Трусдейлу неожиданно пришла в голову неприятная мысль: Имоджен вовсе не собирается ему платить. Она никогда не упоминала никаких имен, кроме Франклина Доджа, хотя напротив стоит автомобиль, полный людей, определенно осведомленных об их планах. Вообще-то надо признать очевидное: Имоджен ведет двойную игру и намерена либо пристрелить его, чтобы скрыть все следы, либо анонимно сдать его полиции как наемного убийцу. Он ведь не сумел осуществить задуманный ею план. Знал слишком много, а сделал слишком мало.

Во время разговора Трусдейл смотрел, как она поигрывает пистолетом, вертит его в руках, проводит пальцем по стволу. И испытал жаркий укол страха.

– Если я сейчас его увижу, – повторила Имоджен, – я его сама пристрелю.

Они сидели и ждали, но тщетно. Имоджен решила вернуться в Цинциннати с Доджем. Трусдейл должен был остаться, продолжать наблюдение и явиться в отель “Алмс” на следующий день.

Вместо этого Трусдейл явился в “Синтон” и рассказал Римусу о планах его жены.

Когда Трусдейл закончил, Римус вскочил с кресла. “Он прямо взбесился, – рассказывал позже Трусдейл. – Я не мог понять, что такое с этим человеком… Думал, он рехнулся, он стискивал руки, пот градом катился у него со лба, глаза выкатились, он носился по комнате, как будто собирался выпрыгнуть из окна”.

В тот момент Трусдейл засомневался, кто из Римусов более опасен – Имоджен или Джордж.

Показания Этель Бахман

В: Миссис Бахман, я намерен обратить ваше внимание на 5 октября. Где вы были в тот день?

О: Я была в отеле “Алмс”.

В: Вечером 5 октября миссис Римус выходила из номера?

О: Да, сэр, она вышла из отеля примерно в семь часов.

В: Она что-то говорила?

О: Уходя, она бросила, что отправляется по делу и завтра расскажет мне, что из этого дела вышло; и что для нее будет очень важно, если все получится.

В: Это ваш окончательный ответ, так?

О: Да, сэр, больше она ничего не сказала.

Кровь на пути наслаждений

В десять вечера, через несколько часов после того, как Гарри Трусдейл покинул его номер в “Синтоне”, Римус вызвал своего шофера Джорджа Клага и велел ехать к особняку на Прайс-Хилл. До самой подъездной дорожки Римус молчал, а выходя из машины, распорядился:

– Будь здесь к семи. Отвезешь меня в отель “Алмс”. Хочу увидеть жену и обсудить с ней дела.

Это была последняя возможность увидеться до встречи в суде, где они окончательно оформят развод.

Клаг кивнул, разворачивая автомобиль, и скрылся за углом 8-й улицы.

В доме Римус встретил Габриэля Райерсона, мужа своей сестры, сидевшего за кухонным столом.

– Выпьешь что-нибудь? – предложил тот.

– Завтра утром у меня ужасно много дел, – сказал Римус. – Хочу встать пораньше.

И отправился спать.

* * *

Когда утром Римус спустился в кухню, его уже ждали там Анна, Райерсон и Клаг. Все его чувства были обострены, он впитывал каждую деталь: шкворчание жидкого теста на сковороде, аромат кофе из кофеварки, привычные манеры сестры, ее быстрые, но чопорные движения, угрюмо поджатые губы. Газеты уже ждали его. Он просмотрел заголовки на первой полосе “Инквайрер”. Бейб Рут и Лу Гериг привели “Янки” к победе над “Пиратами” в первой игре бейсбольного первенства. Немецкий “инородец” обвинен в планировании убийства бывшего президента Вудро Вильсона во время Мировой войны. Луэлла Мелиус, примадонна Чикагской оперы, возмущена поведением “коротко стриженных пассажирок” океанского лайнера: “Я думала, что кое-что понимаю в искусстве привлекать мужчин, но, как оказалось, я просто неопытная девчонка”.

Анна поставила перед Римусом тарелку с оладьями.

– Доброе утро, Анна. Как ты?

– Отлично. А тебе предстоит важный день.

– Да, Анна.

Ели молча, тишину нарушало только позвякивание вилок и отчетливые звуки глотания. Анна не поднимала глаз от тарелки, как будто вид брата обжигал глаза. В голове теснились тревожные мысли и дурные предчувствия: что-то должно произойти – либо брат сделает что-то страшное, либо это сделают с ним.

* * *

В Цинциннати стояло бабье лето, солнце торжествующе сияло на безоблачном небе. Римус надел шоколадного цвета шелковый костюм и белую сорочку с галстуком-самовязом. Вместо привычного котелка выбрал мягкую фетровую шляпу с загнутыми полями. Как обычно, никакого нижнего белья. Синий “бьюик” уже ждал у дома. Римус ощущал, как складывается его массивное тело, устраиваясь на заднем сиденье. Он испытывал удовлетворение, когда его везли привычным маршрутом, с верхушки города прямо в его сердце.

К 7:30 они прибыли к отелю “Алмс” и припарковались на углу. Час пик, поток пешеходов струится мимо отеля, женщины в шляпках-клош и мужчины с крикливыми галстуками, все очень целеустремленные. Вдоль Виктори-аллеи снуют и сигналят автомобили, “форды” и “паккарды”, нагоняя и обгоняя друг друга. С заднего сиденья “бьюика” Римусу было отлично видно вход. Если ничего не предпринимать, через девяносто минут он будет разведен.

– Когда она выйдет, – велел он Клагу, – окликни ее. Я хочу с ней поговорить.

– Почему бы вам не зайти в отель? – предложил Клаг.

– Я хочу поговорить с ней на улице, – настаивал Римус.

Примерно в этот момент, признавался он, над головой у него возникло гало, вокруг замерцали звездочки и в голове зазвучал голос на странном языке, отдавая приказ, которому он должен подчиниться.

* * *

Вот и она, в черном шелковом платье и тюрбане в тон, хотя вроде не скорбела о кончине их брака. На сгибе локтя висит маленькая сумочка. Он фиксировал каждое движение шагающих ножек, замирая, глядел, как солнечный луч выхватывает ее образ. Рядом с ней шла Рут. Завтра у его падчерицы двадцатый день рождения. Отвратительно точная копия своей матери, и внешне, и эмоционально, она тоже не желала иметь с ним дела. Он удивился, увидев Рут, – ожидал Доджа и был разочарован его отсутствием.

Взгляд вернулся к Имоджен, которая улыбалась и даже смеялась. Гало послало сигнал: “Вот и ответ”.

Прежде чем Клаг успел выскочить из “бьюика” и окликнуть Имоджен, они с Рут скрылись в подошедшем такси.

– Гони за той машиной, – распорядился Римус.

Едва они отъехали, Имоджен обернулась и в окно такси увидела позади машину Римуса. “Это Римус”, – толкнула она Рут и не успела произнести второй слог его имени, как их автомобили оказались рядом, дверца к дверце, едва не столкнувшись.

– Гони вперед, – бросил Римус. – Я хочу поговорить с ней.

Клаг нажал на газ.

Шофер Имоджен проезжал мост, когда слева к нему приблизился синий “бьюик”. С заднего сиденья донеслась команда: “Гони быстрее”, и он не понял, отдала ее мать или дочь. Он подчинился, вырвался вперед и погнал, ныряя из ряда в ряд, уворачиваясь от пикапов и кабриолетов, постепенно набирая скорость.

* * *

Автомобиль Римуса не отставал. Римус различал абрис ее головы, изгиб плеча. Он представил себе револьвер в ее сумочке, пулю, приготовленную для него.

Гало светилось все ярче, звездочки мигали чаще – фейерверк, видимый только ему.

Шофер Имоджен еще раз попытался оторваться, женщины на заднем сиденье испуганно молчали. Он пересек Макмиллан-стрит и резко свернул к Эдем-парку, извилистая зеленая лента которого выходила к долине реки Огайо.

Римус почти нагнал их, оба автомобиля мчались к озеру Миррор, еще один последний рывок, и, проносясь мимо, он разглядел за стеклом ее лицо. Обогнав их, автомобиль Римуса резко свернул, перекрыв путь.

Он видел, как Имоджен выскочила из машины, элегантная даже сейчас, испытывая ужас. Следом за ней бросилась Рут, но Имоджен втолкнула ее обратно в салон, сказав: “Я боюсь”.

Римус открыл дверь и выбрался наружу.

Имоджен побежала по дорожке к беседке Спринг-хаус. Розовая нижняя юбка мелькала из-под подола платья. Римус медленно двинулся за ней, шаги его ускорялись, гало сияло. Неважно, как быстро она бежит, он все равно нагонит. Он уже слышал ее сбивающееся дыхание. Она на расстоянии вытянутой руки. Он потянулся и схватил ее за нежное запястье. Он держал крепко, она вырывалась и уворачивалась; издали могло показаться, что они танцуют. Она резко обернулась к нему и наконец замерла, вскинув голову и глядя на него в упор. Ее дыхание щекотало ему подбородок. Гладкая перламутровая рукоять холодила ладонь.

– Папочка, дорогой, я люблю тебя, – прошептала Имоджен. – Папочка, дорогой, не делай этого!

Новый незнакомый язык в его голове произнес: “Она, идущая тропой утех, должна и умереть в саду порочных наслаждений”.

Словно издалека он смотрел, как вопреки ее просьбам вдавливает ствол так глубоко в ее плоть, что сам едва слышит выстрел. Стайка птиц срывается с дерева и порхает над головой. Она приникает к нему и сползает вниз, оставляя тонкую полоску крови на его брюках.

Он чувствует, как что-то дергает его за локоть, рукав пиджака ползет вверх по руке, слышит тихие причитания позади. Полуобернувшись, видит Рут. Лицо словно сложилось в изысканное оригами, так похоже на капризное выражение лица ее матери. Она вцепляется в его лацкан и визжит: “Ты соображаешь, что натворил?”

Пока Рут пыталась удержать Римуса, ее мать поднялась на ноги и пустилась бежать, вскинув руки и обнажая зияющую рану.

Римус вырвался и ринулся за ней.

Показания Рут Римус

В: Ваш отец угрожал вашей матери?

О: Последние два года постоянно… Он сказал, что будет преследовать ее хоть до края света и добьется, чтобы она не получила ни гроша, а от ее репутации не осталось и клочка.

В: Он когда-либо угрожал убить ее?

О: Он часто говорил, что доберется до нее.

В: Но он не использовал слово “убить”?

О: Нет, сэр.

В: Вплоть до шестого числа вы не боялись выходить из отеля из-за его угроз?

О: Последние два года он постоянно угрожал, и мама всегда боялась за свою жизнь, и она, и я. Мы обе жутко боялись, но последние шесть месяцев это вроде уже надоело, она как бы привыкла к этому.

В: Утром в четверг вы планировали посетить офис судьи Диксона, а потом отправиться в суд на слушания по разводу?

О: Да, сэр.

В: Вы видели Римуса и его автомобиль?

О: Когда мы подъехали к мосту, мама сказала: “Это Римус”. Ее первой реакцией была радость; она рада была видеть его… Ее глаза засияли. Думаю, она решила, что он пришел, чтобы попытаться помириться.

Какое сегодня прекрасное утро

Из своего такси шофер Имоджен видел, как она спускается с холма, обхватив руками голову, а на животе ее расплывается кровавое пятно. Римус шел за ней широкими размеренными шагами, очень спокойной уверенной походкой. Сторонний наблюдатель назвал бы его “поразительно спокойным”. Левая рука все еще сжимала револьвер.

Рут обогнала Римуса, подхватила мать. Имоджен, видя приближающиеся машины, собралась с силами и закричала.

– Господи, помогите кто-нибудь, этот человек убивает меня! – Она размахивала руками. – В меня стреляли, помогите. Я ранена, серьезно ранена.

Длинная вереница автомобилей затормозила, водители застыли от ужаса и любопытства. Никто не двинулся с места, чтобы помочь ей. Никто не произнес ни слова.

Она дернула дверцу ближайшей машины, но водитель не впустил ее. Она попробовала открыть следующую машину. На этот раз водитель открыл дверь и сказал: “Залезайте”. У нее хватило сил только рухнуть на сиденье. Рут проскользнула за ней и пристроила мать, поддерживая под мышки.

– Поезжайте прямо, – взмолилась она. – Отвезите ее в больницу.

Мужчина колебался. Он слышал выстрел и видел, как над жертвой стоял человек с револьвером в руках. Он знал, что стрелок неподалеку, и не хотел встретиться с ним, когда в машине его жертва.

– Все в порядке, поезжайте, – торопила Рут. Она рыдала, задыхалась, почти выкрикивая слова. – Мы знаем, кто стрелял. Это мистер Римус.

– Не хочу я никуда ехать, – пробормотал мужчина. – Человек, который стрелял в эту женщину, только что свернул за угол – нет смысла преследовать его и, не дай бог, нарваться на новые неприятности.

Он развернулся и поехал в противоположном направлении. Рут, обхватив мать, рыдала у нее на плече.

Римус опустил взгляд и понял, что револьвера в руках больше нет. Его шофер Клаг куда-то пропал. Он задумчиво прошел мимо беседки, где минутой раньше упала Имоджен, обогнул озеро и оказался на Мартин-драйв. Вдоль тротуара росли цветы, уже увядающие, деревья начинали желтеть. Он ускорил шаги, переходя почти на трусцу, растерянно заметался по дорожке, как будто одновременно и спешил, и безнадежно заблудился.

Шофер проезжавшей мимо машины заметил Римуса, предположил, что тот опаздывает куда-то, и подъехал ближе.

– Вас подбросить? – предложил он.

– Да! – обрадовался Римус. – Я потерялся в этом парке. – Он уселся на заднее сиденье и сказал, что ему надо бы на вокзал Пенсильвания. – Какое прекрасное утро.

– Да, – согласился водитель.

– Куда вы едете?

– В Ньюпорт.

– Собираетесь встретиться с кем-нибудь?

Водитель, решив, что вопрос слишком странный, не стал отвечать. В зеркало заднего вида он заметил, что пассажир вертится и суетится, словно сражается с кем-то невидимым. Водитель решил, что здесь что-то нечисто, что этот человек “ненормальный”.

– Спасибо, что подвезли, – сказал Римус. – Какое прекрасное утро.

По пути в больницу мать все больше оседала у нее на руках. Платье обгорело там, где вошла пуля. Рут старалась не смотреть на рану, но она никогда не видела столько крови – ручейки стекали по серым чулкам матери, просачивались в лакированные кожаные туфли. Рут просила мать говорить что-нибудь, что угодно, просто дать знак, что она здесь, что она выживет.

– Я знаю, я умираю, – простонала Имоджен.

– Ну, мамочка, – притворно рассердилась Рут. – Вовсе нет.

– Да, – чуть тише проговорила Имоджен. – Разве Джордж не чудовище, как он мог так поступить?

Рут опять впала в истерику. Она вспомнила про завтрашний день, день ее рождения, и вечеринку, которую мать для нее устраивала.

– Я умираю, – повторила Имоджен и с трудом сосредоточила взгляд на дочери. – Будь хорошей девочкой, – прошептала она.

На вокзале Пенсильвания Римус выбрался из машины, но в здание вокзала не пошел. Он остановился у водительской дверцы, заглянул в окошко:

– Вы ведь не знаете, кто я такой.

– Нет, – озадаченно признался мужчина.

– Меня зовут Джордж Римус.

Водитель оторопел:

– Тот самый Римус, знаменитый бутлегер?

– Верно.

– Я про вас слыхал, – покачал головой мужчина. – Рад, что познакомился.

– Я застрелил человека в парке, – сказал Римус.

В голове у водителя щелкнуло, картинка сложилась. Это не настоящий Римус, подумал он, а самозванец, который “наслушался сплетен о деле Римуса и слетел с катушек”. Он пожелал странному незнакомцу хорошего дня и рванул с места, надеясь, что больше никогда о нем не услышит.

“Форд”, в котором везли Имоджен, остановился на светофоре на углу Локуст и Гилберт, где дежурил постовой Уильям Найт. Он услышал крик и увидел молодую женщину, высунувшуюся из окна автомобиля и жестами подзывавшую его.

– Мою мать застрелили! – рыдала она.

– Кто она?

– Миссис Римус.

Найт увидел женщину постарше, полулежащую на полу машины, голова на сиденье, ноги внизу в луже крови.

– Кто в вас стрелял?

Женщина нашла в себе силы ответить:

– Джордж Римус.

Имя было знакомо Найту.

– Ваш муж с Прайс-Хилл?

– Да.

Найт забрался в салон машины, сел рядом с водителем, и они поехали дальше. Обернувшись, постовой продолжал разговаривать с Имоджен, чтобы та не отключалась.

– Где это произошло?

– В Эдем-парке.

– Почему он в вас стрелял?

– Он следил за мной от отеля “Алмс”, – прошептала она.

Это был последний внятный ответ.

Они подрулили к больнице Бетесда. Найт отметил время: 8:20 утра. Он вынес Имоджен из машины, ее кровь тут же пропитала его форму, он потребовал коляску для перевозки в приемный покой. Рут метнулась в здание и вернулась с коляской. Лифтер поднял их на пятый этаж. По пути Найт осмотрел рану Имоджен, отметил рваную дыру в платье, опаленную порохом, – стреляли в упор. Имоджен беспокойно шевельнулась.

– Думаете, я умираю? – спросила она Найта.

– Нет, – заверил он. – По вашему виду не похоже.

– Спасите меня, – умоляла она, и дальше отрывочные слова “доктор”… “прошу”… “занят”.

Имоджен закрыла глаза. Найт молча ждал, что она сделает предсмертное заявление, которое можно будет использовать в суде, но эти слова не годились. Он спросил, хочет ли она сделать “заявление”, но к этому моменту жертва уже была не в состоянии отвечать на вопросы.

Бригада медсестер увезла ее. Рут побежала следом. Одна из сестер разрезала одежду на матери. Розовое белье вокруг раны обгорело. Сама рана была окружена темным кольцом обуглившейся плоти. Двери операционной закрылись, и Рут осталась ждать в коридоре.

Таксист, который вез Имоджен и Рут, приехал в больницу и привез сумочку Имоджен. Офицер Найт проверил содержимое: помада, пудра, деньги, два пузырька духов, книжка скидочных однодолларовых купонов на поездки на такси. Никакого оружия.

От вокзала Пенсильвания Римус вызвал такси и велел везти его в Центральное отделение полиции Цинциннати. Он прибыл туда в 8:30 утра. Дежурил офицер Фрэнк Макнил.

– Я только что застрелил свою жену и пришел сдаться, – заявил Римус. – Меня зовут Джордж Римус.

Макнил, не реагируя на имя, начал заполнять блокнот.

– Где это произошло?

– Где-то на подъезде к Эдем-парку.

– Что вы сделали с оружием?

– Потерял его в суматохе.

Римус принялся расхаживать по комнате. Дойдя до стены, он разворачивался на пятках и шагал обратно. Макнил попросил его стоять спокойно и отвечать на вопросы, но ходьба продолжалась.

– Сколько раз вы стреляли?

– Не знаю. Кажется, трижды. Револьвер заело.

– Что с ней стало? – Макнил методично записывал.

Не прекращая мерно расхаживать, Римус сказал в ответ:

– Впервые за два с половиной года я испытал умиротворение.

В 8:30, как раз когда Римус явился с повинной, Имоджен лежала на операционном столе и доктор Говард Фишбах приступил к работе. Он удалил остатки платья, нашел отверстие в корсете. Когда взгляду открылась обнаженная грудная клетка и живот, доктор увидел отверстие там, где пуля вошла в тело. Белье было пропитано кровью. Доктор оценил жизненно важные показатели и огласил заключение: “В сознании, но в состоянии шока, пульс, как ни удивительно, хорошего наполнения, кожные покровы бледные, возбуждение, болевой шок”. Сестра подготовила наркоз – закись азота, эфир и хлороформ, накапала смесь на сложенную в несколько раз марлю, лежащую на лице.

Доктор вскрыл брюшную полость. Нашел рану прямо под грудиной, пятнышки от сгоревшего пороха на кости. Двинулся дальше: перфорация передней и задней стенок желудка и левой доли печени; тяжелое повреждение селезенки; отверстие в нижней доле легкого, пуля застряла под кожей спины, между седьмым и восьмым ребром. Врач извлек пулю и поместил ее в стерильную емкость на хранение. Через дыру в желудке вывалилось содержимое, видно было каждый кусочек съеденного завтрака. Хирург удалил селезенку, чтобы остановить кровотечение, очистил брюшную полость от остатков пищи, поставил дренаж.

Спустя 75 минут с момента поступления в операционную доктор окончательно зашил рану. В 10:50 он констатировал смерть пациентки. Официальной причиной смерти стал шок и кровотечение из-за огнестрельной раны живота.

Чтобы не потерять пулю, доктор поместил ее в конверт, подписал и направил коронеру графства Гамильтон, вместе с телом Имоджен. Сотни зевак окружили здание больницы, надеясь хоть краем глаза глянуть на тело.

Едва получив печальную новость, Рут позвонила в Лэнсинг, штат Мичиган, и сообщила Франклину Доджу, что ее мать умерла. Потрясенная и ошарашенная, она давала интервью репортерам, столпившимся в коридоре больницы:

– Она боялась, что произойдет нечто подобное, – сказала Рут. – Римус вел себя как сумасшедший, дико бранился, тыкал в маму пистолетом.

Потом она вернулась в номер матери в отеле “Алмс”, где с ней произошел, по словам очевидца, “нервный срыв”.

Лейтенант Фрэнк Макнил приблизился к Римусу, расхаживающему уже по камере в полицейском участке. Одна рука, сжатая в кулак, мерно стучала по ладони другой.

– Ваша жена умерла, – сказал Макнил.

Римус застыл. Ясным спокойным голосом произнес:

– Очень хорошо. Благодарю вас.

– Хотите что-нибудь сказать? – спросил Макнил.

– А что тут скажешь? – отозвался Римус. Но, поразмыслив, добавил. – Такова цена, которую приходится платить за нарушение долга перед обществом.

Не прошло и часа, как Римус, в окружении четырех полицейских, сидел в машине, направлявшейся в Эдем-парк на место преступления. Час пик уже прошел, доехали быстро: с 9-й на Вайн-стрит, потом на 8-ю, через 8-ю и виадук на Гилберт, ко входу в парк. Они прошли через центр парка, восстанавливая весь путь, но Римус признался, что не может вспомнить подробностей.

– Если отвезете меня в отель, а оттуда обратно, – предложил он, – я попробую восстановить порядок действий.

Он был вежлив и предупредителен, как будто обсуждали не обстоятельства убийства, а деловые вопросы.

Они опять забрались в полицейскую машину, доехали до отеля “Алмс” и вошли в парк с Макмиллан-стрит, остановились в пятидесяти футах от беседки. Потом направились к югу, к берегу пруда. Римус вгляделся в ближайшую рощицу:

– Да, сюда, чуть дальше. – Еще через пятьдесят футов Римус остановился. – Вот здесь произошла схватка, – сказал он. – Здесь мы найдем оружие.

Он раздвигал кусты, ползал по траве, обшаривал землю под деревьями. Офицер Чарльз Фрик признал, что Римус помогал изо всех сил, но револьвер так и не нашли.

* * *

В Чикаго первая жена Римуса Лилиан отвечала на расспросы газетчиков. Несмотря на свое заявление о разводе, в котором она обвиняла бывшего мужа в “откровенной порочности” и различных формах физического насилия, сейчас она горячо выступила в его защиту.

– Она превратила его жизнь в кошмар, просто довела его, – заявила Лилиан. – Она сделала его нищим. Раз за разом угрожала его жизни. Да Джордж Римус и мухи не обидит.

Часть III

Неимоверная живучесть его иллюзий

Джордж Римус готовится к заседанию суда, 1927

Улыбка Чарли Тафта

Пока Римус гнался за своей женой Имоджен по Эдем-парку, прокурор округа Гамильтон Чарльз П. Тафт II – или просто Чарли, как его прозвали, – попрощался со своей женой Элеанор и поехал в центр города, в свой кабинет на четвертом этаже здания суда. Супруги только что провели месяц в семейном коттедже в Мюррей-Бэй в Квебеке, их любимом уголке со времен “позолоченного века”[34], – в значительной степени из-за труднодоступности места, протянувшегося вдоль северного берега реки Св. Лаврентия, в 50 милях к северу от северной оконечности Мэна.

Там они отпраздновали семидесятый день рождения отца Чарли – Уильяма Говарда Тафта, бывшего президента и нынешнего председателя Верховного суда Соединенных Штатов, – в компании с матерью Чарли, его братом и сестрой, их супругами и детьми. Они проводили дни безмятежно и расслабленно, купаясь в чистой прохладной воде, а вечера украшали элегантные танцы, заканчивавшиеся ровно к полуночи. Чарли устроил ежегодное праздничное чаепитие, которое почтили вниманием шестьдесят соседей, уплетавших сэндвичи, чай и кофе. “И никаких белых перчаток, – напомнил он. – Одеваемся по-летнему”. В тот день, 6 октября 1927 года, они с женой должны были отмечать десятую годовщину свадьбы, и эта поездка была их романтическим праздничным путешествием.

Мрачное выражение на лицах коллег выдернуло Чарли Тафта из сладких грез. Утром произошло жестокое убийство, сообщили ему. По пути на слушания по своему разводу бутлегер Джордж Римус застрелил в парке Эдем свою жену и сейчас находится под арестом в Центральном отделении полиции.

Чарли Тафту не требовалось дополнительных объяснений, чтобы оценить ситуацию. Дело Римуса станет самым главным в его прокурорской карьере.

Дожив до своих тридцати, Чарли Тафт всегда оставался в поле зрения общественности. Ему было всего два года от роду, когда его отец по распоряжению президента Уильяма Маккинли отплыл вместе с семьей в Манилу для создания гражданского правительства в ходе филиппино-американской войны. Восемь лет спустя, в возрасте одиннадцати лет, Чарли переехал в Белый дом, хорошо ему знакомый по играм с детьми отцовского предшественника Теодора Рузвельта. Они с Квентином Рузвельтом тогда организовали “банду Белого дома” числом семь человек и написали манифест: “Нарушать все правила конторы, встревать в жизни президентов и полицейских, одерживать победы, стремиться к почестям, терпеть наказания, ввязываясь в проделки, которые запросто могут попасть на страницы национальных газет”.

Одной из первых затей стало плевание шариками из жеваной бумаги в портрет Эндрю Джексона[35], за этот проступок Чарли заработал недельное изгнание из Белого дома. “Только представьте, каково бы мне было, – негодовал возмущенный Тедди Рузвельт, – если бы вы, хулиганье, бандиты, негодяи, плевались в мой портрет!” Когда семейство Тафт переехало в Белый дом, Чарли удостоился упоминания в “Нью-Йорк таймс” за организацию игры в салочки на крыше. Еще раз о нем написали, когда мальчика поймали с сумкой, полной взрывчатки, которую он намеревался пустить в ход Четвертого июля, – запас состоял из двух пучков петард и трех коробок “гигантских торпед”.

Склонность к проказам превосходило только обаяние Чарли. Даже отец не мог его приструнить. “Что касается Чарли, – писал президент супруге, – то он настолько очарователен даже в своем баловстве, что придется подождать, пока он дорастет до менее привлекательного возраста, прежде чем добиваться от него соблюдения правил дисциплины”. Жена разделяла эти чувства, хотя и находила неуемную энергию сына утомительной. “Он так непоседлив, словно у него в жилах течет ртуть, – жаловалась она. – Попытки поспеть за ним ужасно выматывают”. Когда Чарли повзрослел, его подвижность лишь возросла благодаря его физическим качествам: при 6 футах 2 дюймах роста и 190 фунтах веса он, от природы одаренный спортсмен, играл в футбол, бейсбол и баскетбол за команду Йеля. А рыбалка стала его страстью – на крыше его автомобиля всегда было привязано каноэ, и он даже завещал увековечить свое хобби на надгробном памятнике (с обратной стороны поместили изображение человека с удочкой и надпись “Ушел на рыбалку”).

Бывшего президента беспокоили рискованные привычки и взбалмошный характер сына, которые мешали ему сосредоточиться на одной цели. В придачу к насыщенной семейной жизни с Элеанор и детьми он вместе со своим братом Робертом создал влиятельную юридическую компанию “Тафт, Стеттиниус & Холлистер”, преподавал в воскресной школе при епископальной церкви и состоял в совете директоров множества организаций: Молодежной христианской ассоциации – Y. M. C. A., городского благотворительного фонда, детской больницы Цинциннати, пансиона для вдов и пенсионеров, ремесленной щколы для цветных. В 1924 году, озабоченный безудержной и глубоко укоренившейся политической коррупцией в Цинциннати, Чарли вступил в зарождающуюся “Ассоциацию Цинциннатус”, чьей целью было радикальное реформирование существующей системы, опиравшейся на мэра и городской совет. Свою первую речь Чарли Тафт произнес от имени Ассоциации. “Нет никакого особого «республиканского» или «демократического» способа мостить улицы, – провозглашал он. – Есть только либо честный и эффективный способ, либо нечестный и неэффективный”. Победила “Партия перемен”, и Чарли требовал, чтобы в городском совете появились представители разнообразного населения Цинциннати. Это, как подчеркивал он, “единственный путь гарантировать приемлемое представительство меньшинств, таких как чернокожие и женщины”.

Отец направил ему письмо, требуя придержать коней. Чарли в ответ выставил свою кандидатуру на пост прокурора округа Гамильтон. Победил он легко и занял должность в ноябре 1926 года; даже оппоненты вынуждены были признать его харизму. “Он улыбался мне, вместо того чтобы судиться”, – жаловался один из адвокатов. Давний политический противник назвал его “хорошим парнем, который говорит то, что думает”. Независимо от обстоятельств, невозможно было не любить Чарли Тафта. Склонный к самоиронии, миролюбивый и терпеливый, начисто лишенный претенциозности, он был настолько поглощен деятельностью по улучшению окружающего мира, что часто забывал о себе. “По большей части он одет модно и аккуратно, – заметил журналист. – Но летом он увлекается жаром судебных баталий, ни на миг не задумываясь, что льняной пиджак, в котором он появлялся накануне и еще днем раньше, к настоящему моменту просто потерял всякий вид”.

В свою краткую бытность прокурором Чарли успел разобрать два больших уголовных дела. Первое – убийство, где было трое обвиняемых, каждого из которых приговорили к пожизненному заключению. Сейчас он по уши увяз во втором процессе, против влиятельного бутлегера из Цинциннати Джорджа “Толстяка” Рассмана, обвиняемого в убийстве хозяина подпольного питейного заведения. Обвиняемый заявлял, что это была самооборона, но Тафт надеялся на обвинение в убийстве первой степени и смертный приговор, утверждая, что Рассман хладнокровно застрелил хозяина, а затем пинком сбросил его тело с лестницы.

До сих пор дело шло трудно и вызывало много шума – в значительной степени благодаря ловкости адвоката Рассмана, тридцатишестилетнего Чарльза Элстона. Сам в прошлом прокурор, Элстон предугадывал линию поведения и аргументы Тафта, прежде чем тот их высказывал, и был готов к дерзким и рискованным шагам. В одном из недавних процессов по делу об убийстве он защищал молодого человека, обвиняемого в том, что дважды выстрелил в грудь полицейскому. Элстон утверждал, что подсудимый является “умственно отсталым с детства” и в момент совершения убийства был невменяем.

Последнее вернуло мысли Тафта к текущему делу: он должен быть готов к тому, что Джордж Римус может сослаться на собственную невменяемость.

* * *

В 14:00 в камере Римуса появился посетитель. Он представился доктором У. С. Кенигом, окружным алиенистом, – термин происходил, вероятно, от французского прилагательного aliéné, “безумный”, а от него образовано существительное aliéniste, врач, который лечит умственные расстройства.

– Мистер Римус, – начал он, – меня прислал прокурор обследовать вас.

– Отлично, доктор, – согласился Римус. – Валяйте и проверяйте все что пожелаете… Я, со всех точек зрения, совершенно нормален.

Доктор поинтересовался, не меняя тона:

– Вы не будете ссылаться на невменяемость?

– Категорически нет, не буду.

Доктор Кениг расспросил Римуса о его прошлом и о браке. Всякий раз, когда в беседе должно было прозвучать слово “жена”, Римус заменял его эпитетом “гнилой комок плоти”. Она была “очень расчетливой и привлекательной” женщиной. Они собирались удалиться в какое-нибудь укромное местечко и жить счастливо, но когда он пребывал в заключении в Атланте, “этот гнилой комок плоти и ее гомик… разорили мой дом, обобрали меня до нитки и облапошили федеральное правительство”. Эти “гомик” и “гнилой комок плоти” вытащили все из его дома, кроме револьвера с перламутровой рукоятью, от которого она и приняла свою смерть. И сейчас он превратился из “Джорджа Римуса-миллионера в Джорджа Римуса-убийцу”.

Он произнес этот монолог, по наблюдению полицейского офицера, со “сдержанным волнением”.

– Вы сумасшедший? – напрямую спросил доктор Кениг.

– Безусловно, нет, – заверил Римус, но затем добавил: – Ни один человек не может быть абсолютно нормален и совершить то преступление, которое совершил я.

Надолго задержавшаяся в своем кабинете после того, как ее коллеги уже разошлись, Мейбл Уокер Виллебрандт зависла с ножницами в руках над стопкой газет.

Лето выдалось суматошным. Она баллотировалась на должность федерального судьи в Калифорнии, но президент Кулидж не спешил поддержать ее. “Он оторван от реальности в своих представлениях о женщинах, не прикрепленных к какому-либо мужчине”, – писала она и воображала, как могла бы “стать более человечной” в его глазах. Виллебрандт успешно выступила в Верховном суде на процессе “Соединенные Штаты против Салливана”, доказав, что Пятая поправка не защищает бутлегеров от уплаты налогов, и тем самым подготовила почву для дел об уклонении от уплаты налогов против самых известных гангстеров в стране, включая Аль Капоне. В очередном деле, которое она направила в Верховный суд, будет рассматриваться вопрос законности прослушивания частных телефонных разговоров. Учитывая ее собственное отношение к неприкосновенности частной жизни, Виллебрандт намеревалась взять самоотвод.

Вдобавок она была связана жестким графиком публичных выступлений и написания статей. В готовящейся к выходу публикации в “Смарт сет”, озаглавленной “Дайте женщинам шанс на победу”, она сравнивала подходы к воспитанию мальчиков и девочек.

Мальчик должен хорошо работать и развивать характер.

Девочка должна хорошо работать и развивать характер ПЛЮС —

Преодолеть скептическое отношение окружающих к ее способностям.

Пройти по туго натянутому канату бесполости, не утратив своего очарования.

Вести обезличенный бой с постоянными попытками отодвинуть ее в сторону.

Обречь себя на бескорыстную дополнительную работу и поиск возможностей в каждом, самом крошечном, открывающемся окошке.

Сделать суровый выбор между необходимостью отказаться от детей и семейной жизни ради профессионального успеха или все же иметь их наперекор растущим предубеждениям.

И наконец, сохранять радостный и оптимистичный взгляд на жизнь и ее исправление к лучшему, несмотря на все препятствия.

Но этой ночью она презрела все дела в своем календаре, рабочие и домашние. И читала одну за другой статьи о том, что натворил Джордж Римус. Выстрел стал кульминацией того процесса, что привела в движение именно она, внедрив Доджа в жизнь бутлегера и запустив непредсказуемую череду событий. И вот женщина мертва. А невинная девочка осталась сиротой.

Каждый заголовок, каждая цитата были страшнее предыдущих. РИМУС УБИЛ СУПРУГУ И ГОВОРИТ, ЧТО РАД ЭТОМУ. ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ РОМАН ЖЕНЫ РИМУСА С БЫВШИМ АГЕНТОМ МИНИСТЕРСТВА ЮСТИЦИИ СТАЛ ПРИЧИНОЙ УБИЙСТВА. РУТ РИМУС, КОТОРАЯ ПЫТАЛАСЬ СПАСТИ МАТЬ, УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ОТЧИМ ВЕЛ СЕБЯ КАК УМАЛИШЕННЫЙ. “Этот выстрел не стал для меня неожиданностью, – откровенничал бывший партнер Римуса. – Я ждал, что кого-то из них рано или поздно прикончат”. В статье, озаглавленной “Женщины в жизни Римуса”, называли семь женщин, которые сыграли роль в судьбе бутлегера: бывшая жена Лилиан, мать Мария, бухгалтер Бланш Уотсон, Рут, Ромола, Имоджен и сама Виллебрандт. “Миссис Виллебрандт очень влиятельная и одаренная женщина, и я, безусловно, должен это признать, – сказал Римус. – Определенно, последствия судебного преследования, которое она осуществила с таким успехом, оказали глубокое влияние на мою жизнь”.

Виллебрандт вырезала все заметки до единой и присовокупила их к досье Римуса, которое теперь занимало три толстые папки. Она могла представить себе тот основательный список претензий, которые имел к ней Римус, и подозревала, что ее имя непременно всплывет в ходе разбирательства. Если прокурору Чарли Тафту необходима ее помощь, она с радостью ответит на его обращение.

Мозг Римуса взорвался

Римусу достались персональные апартаменты на верхнем этаже тюрьмы округа Гамильтон, подальше от остальных заключенных. В пятикомнатном номере были спальня, персональная ванная, библиотека юридической литературы и кабинет, где нашлось место для книг, бюро, рабочего стола и пишущей машинки. Новому заключенному разрешалось принимать гостей без всяких ограничений.

Через несколько часов после убийства, как только новость появилась в вечерних газетах, шофер Джордж Клаг явился в полицию и заявил, что не имел понятия о намерениях Римуса. Следом пришел Джордж Коннерс, доставивший все необходимое: двадцать костюмов, шелковый халат, три пальто и разные бумаги – документы, фотокопии писем, рукописные заметки – из библиотеки Римуса. Римус сбросил коричневый костюм, перепачканный кровью Имоджен, переоделся в серый пиджак, шелковую сорочку, повязал черный галстук. Он сложил бумаги в небольшой металлический сундучок, который назвал “ящиком свободы”.

Наутро поездом из Чикаго приехала Ромола. Она простила отцу, что тот редко вспоминал о ней все эти годы, и всячески подчеркивала немногочисленные проявления его заботливости. Когда она была маленькой, отец купил ей револьвер, которым она впоследствии смогла отпугнуть взломщика. Он всегда щедро снабжал ее деньгами. И поддерживал ее мечты об актерской карьере, которую она начала в десять лет, сыграв Дороти Гейл в “Волшебнике из страны Оз”[36]. На эту роль ее выбрал сам Л. Фрэнк Баум, автор книги.

Влетев в отцовскую камеру, Ромола бросилась ему на шею и расцеловала.

– Я люблю своего отца больше всех на свете, – заявила она репортерам. – И буду биться за него до конца. Ему нужна любовь и нежная женская забота, и я обеспечу ему все это.

Римус тоже обратился к собравшимся.

– Я вижу здесь прессу во всем ее великолепии, – обвел он рукой толпу. – Вы, без сомнения, желаете увидеть наглядную демонстрацию. Что ж, любуйтесь. – С этими словами он подпрыгнул и щелкнул каблуками в воздухе.

Его манеры, по наблюдениям репортеров, напоминали скорее “государственного деятеля, обсуждающего вопросы общего характера, чем человека, обвиняемого в преступлении, за которое положена смертная казнь”. Он казался хладнокровным, уравновешенным, невозмутимым, готовым ответить на любой вопрос, сколь угодно личный. Его жена – “этот кусок гнилой плоти”, радостно уточнял он – пыталась извести его всеми способами. Она и Додж “разорили его”. Он заслуживает оправдания за содеянное – по сути, он “обязан был совершить это ради блага общества”.

Какой-то репортер помахал листом бумаги с заявлением Франклина Доджа, в котором бывший агент обвинял Римуса, что тот заплатил 8000 долларов за его убийство. Римус захохотал, длинно и пронзительно, и спросил в ответ:

– Зачем мне тратить восемь тысяч и специально нанимать человека, когда я мог купить патрон за несколько центов и сделать дело самостоятельно?

Еще один журналист поднял руку:

– Вы, несомненно, все спланировали. Мне кажется, что и пути отступления заранее предусмотрели.

Это был единственный вопрос, который вывел Римуса из себя, сорвав покров спокойствия и любезности.

– Ваша юность извиняет заданный вами вопрос, – произнес он, и каждое слово было пропитано гневом. – Почему я должен метаться по стране, как беглец от правосудия, как тот, за чью голову назначена награда? Если вы ясно осознаете, что вам нечего бояться, зачем вам бежать? Человек, который ощущает свой долг перед обществом, который не совершил ничего морально предосудительного, не будет бежать от последствий своих действий, но сделает ровно то, что сделал я, – придет с повинной.

Римус придерживался этой позиции и на следующий день, когда явился в муниципальный суд. Дружелюбие вернулось к нему, и он пожимал руки репортерам и зевакам, пока судья не вызвал его по имени.

– Здесь, – шагнул вперед Римус.

– Вы обвиняетесь в убийстве, – сказал судья. – Признаете ли вы себя виновным?

– Я невиновен, – ни секунды не колебался Римус.

– Вы готовы к суду?

– Да.

По пути из зала суда Римус задержался, чтобы ответить на вопросы репортеров, которых интересовало, будет ли он приглашать адвоката для защиты. В ответ он театральным жестом извлек из кармана две телеграммы: одну от У. У. О’Брайена, партнера Кларенса Дэрроу, другую от Хью Дж. Дейли, бывшего помощника федерального прокурора в Чикаго, – оба предлагали свои услуги по защите. Римус сказал, что он отклонил эти предложения. “Джорджа Римуса будет защищать Джордж Римус, – пояснил он. – Сейчас я Джордж Римус-адвокат, а не Джордж Римус-бутлегер”. На самом деле Римус следил за судом над “Толстяком” Рассманом и собирался нанять в качестве консультанта его адвоката Чарльза Элстона – в том случае, если тот победит Тафта и выиграет процесс.

В коридоре Римус язвительно высмеивал предположения Тафта, что защита будет строиться на признании его невменяемым.

– Неужели я выгляжу сумасшедшим? – вопрошал он. – Тому, кто считает меня безумным, стоит проверить собственное психическое здоровье. – Он выдержал паузу, обдумывая свои слова, и рассмеялся: – Звучит диковато, да? Сумасшедшие всегда считают психами других.

Все выходные Римус развлекал гостей в своих тюремных хоромах. Бланш Уотсон пришла сказать, что сообщила новости его сестре и ее мужу. Джон Роджерс, приятель-репортер из “Сент-Луис пост-диспатч”, тоже нанес визит и был потрясен сдержанностью Римуса. “Я никогда в жизни не видел его таким спокойным, как через три дня после убийства, – вспоминал он. – Он оказался совершенно другим человеком”. Если Римус и был сумасшедшим, как думал прежде Роджерс, его разум чудесным образом стремительно исцелился.

* * *

В понедельник 10 октября 1927 года присяжным потребовалось всего девяносто минут, чтобы оправдать Рассмана, и Римус попросил Элстона участвовать в его защите. Кроме дел об убийстве, Элстон специализировался на скандальных разводах и однажды отсудил для жены 100 000 долларов алиментов – вдвое больше, чем было предусмотрено брачным контрактом (помимо прочих прегрешений, муж обвинялся в том, что настоял, чтобы слуги ели с ними за одним столом, и при этом беседовал исключительно с ними).

– По настоятельной просьбе моих друзей я принял решение пригласить адвоката Элстона к сотрудничеству в данном процессе, – объявил Римус. – Римус сам справится с защитой себя, но мистер Элстон будет его помощником.

Они принялись разрабатывать стратегию. Первый пункт повестки: ответ на обвинения – “невиновен”. Но почему невиновен, по какой причине? Один из вариантов – это было “убийство при смягчающих обстоятельствах”.

Они могли предъявить список неопровержимых проступков Имоджен – похищение его денег и всех активов, измена с Доджем – и настаивать, что ее неблаговидное поведение оправдывает его поступок. Более того, ее поведение породило его реакцию – изначальная искра насилия разгорелась, и пламя охватило их жизни. Она была безнравственной женщиной, и потому Римус имел моральное право убить ее. Это был самый старый и самый распространенный прием защиты.

Второй вариант: временное помешательство, или, говоря юридическим языком, “транзиторная невменяемость”. Обоснование такое же, с использованием вероломства Имоджен как объяснения того, что именно спровоцировало ее гибель. Храни она верность мужу, у Римуса никогда не начались бы приступы, провалы в сознании, полностью разрушавшие рациональное мышление. Временное помешательство отлично объясняло и мерцающие звезды, и светящееся гало, преследовавшее его и нашептывавшее приказы убить.

Римус отлично помнил прецеденты, когда защита строилась на доказательстве временного помешательства. Впервые этот аргумент был успешно применен в деле Дэниэла Сиклса, будущего генерала Гражданской войны, который убил Филипа Бартона Ки II, сына Фрэнсиса Скотта Ки, автора “Звездного знамени”[37]. Зимой 1859 года Сиклс получил анонимное письмо, в котором сообщалось, что у его молодой жены Терезы роман с Ки. Поставленная перед фактом Тереза составила и подписала признание, сознаваясь в неверности с типично викторианской велеречивостью: “Я совершила то, что свойственно порочным женщинам”. На следующее утро Сиклс, запасшийся тремя пистолетами, трижды выстрелил в Ки, последний раз в упор.

В команду защитников Сиклса входил Эдвин Стентон, известный адвокат и будущий военный министр при Аврааме Линкольне. В ходе процесса Стентон изобрел мотив, прежде неопробованный американской системой правосудия, – дескать, рассудок обвиняемого был помрачен изменой жены, он убил Ки не хладнокровно и обдуманно, а в приступе “мимолетного умоисступления”. Присяжные совещались всего час и вынесли вердикт “невиновен”. Услышав это, Стентон легкомысленно сплясал джигу.

Не так давно, в 1907 году, эксцентричный питтсбургский миллионер Гарри К. Тау предстал перед судом за убийство прославленного нью-йоркского архитектора Стэнфорда Уайта. Подсудимый долгое время таил злобу на Уайта, убежденный, что это по его наговору был исключен из престижного манхэттенского мужского клуба. Неприязнь усугубил причудливый любовный треугольник: бессовестный распутник Стэнфорд Уайт настойчиво обхаживал пятнадцатилетнюю модель и танцовщицу Эвелин Несбит. На одном свидании он напоил ее шампанским и изнасиловал. Простив своего “ласкового вампира”, девушка продолжила отношения с ним.

Однако у Несбит имелся еще один пылкий поклонник – Тау, который не пропускал ни одного ее представления, осыпал подарками и возил на каникулы в Европу. Там, в роскошном парижском отеле, Несбит по секрету рассказала Тау о пережитом насилии. “Той долгой ночью [Уайт][38] становился для меня все чернее и чернее, с каждым произнесенным ею словом, – написал позднее Тау. – И это чувство усиливалось день за днем, месяц за месяцем”. Женившись на Несбит, Тау пестовал ненависть к Уайту. Наконец, во время концерта в Мэдисон-сквер-гарден, он подстерег Уайта и трижды выстрелил в него, воскликнув: “Это за то, что ты обесчестил мою жену!”

Адвокат Тау заявил, что его клиент пережил приступ безумия, – этот термин впервые прозвучал на громком процессе – и утверждал, что Тау “в течение трех лет страдал от расстройства мозга, кульминацией которого стало убийство”. Обвинитель презрительно фыркнул, выслушав это объяснение, и обратился к присяжным: “Если единственное препятствие, которое отделяет гражданина от его недруга, это приступ безумия, тогда пускай каждый из нас носит при себе оружие”. Первый состав присяжных не пришел к единому мнению, но второй заключил, что Тау “невиновен по причине невменяемости в момент совершения преступления”.

Но вовсе не Сиклс и Тау пришли на ум Римусу. В бытность свою адвокатом в Чикаго сам Римус использовал аргумент временного помешательства для защиты клиента, и сейчас он в мельчайших деталях припоминал обстоятельства того дела.

Ночью 16 октября 1913 года консьерж отеля “Шерман-Хаус” в Чикаго получил жалобу на шум в номере 1105. Вызванный детектив обнаружил, что дверь в номер открыта, а пол и стены залиты кровью. Мужчина, позже опознанный как Уильям Ченей Эллис, стоял у двери в ванную комнату. На кровати лежала женщина, лицо ее частично скрывал носовой платок, а горло было перерезано – рваная улыбка от уха до уха. Также были выявлены огнестрельные ранения, пули попали в голову и в сердце. Мужчина в ванной был одет в женское кимоно и сжимал в зубах сигару.

Эллис, богатый торговец кожей из Цинциннати, был женат на Элеанор, известной “светской львице”. Она приехала в Чикаго навестить родных, а Эллис, подозревавший жену в измене, отправился следом за ней. В полицейском управлении он сделал обстоятельное признание:

Я выстрелил, когда она лежала на кровати. Она не спала, но не видела мой револьвер. Первая пуля попала ей в грудь. Брызнула кровь, и, кажется, я сошел с ума. Она приподнялась и умоляла сохранить ей жизнь. А я превратился в дикое животное и стрелял вновь и вновь. Она повалилась и замерла неподвижно. Я орал на нее и в помешательстве разрубил перочинным ножом ее округлое белоснежное горло. И внезапно понял, что натворил. Я хотел умереть. Я выстрелил в себя и пытался перерезать себе горло. Когда я подумал, что покончил с этим, я лег рядом с ней и целовал ее стиснутые губы, пока жизнь покидала ее.

Когда Эллис нанял Римуса защищать его, адвокат уже поднаторел в физиологии и психологии сумасшествия. Он много и жадно читал, проглатывая любую книгу на стыке медицины и права и постепенно увлекся теориями Ричарда фон Крафт-Эбинга, всемирно известного австро-германского психиатра. В 1879 году тот опубликовал “Учебник безумия”, который был переведен на английский и вскоре стал культовой книгой американских медицинских и юридических специалистов. Отдельную главу Крафт-Эбинг посвятил “транзиторному помешательству”, описав симптомы и проявления этого состояния, которые Римус тщательно изучил.

– “Стремительное достижение пиковой фазы заболевания с крайне незначительными колебаниями интенсивности, внезапное и полное прекращение приступа с немедленным восстановлением прежнего психического состояния…”

– “Формами нарушения сознания при временном помешательстве могут быть состояния сонливости, сопора, ступора и полузабытья”.

– “Состояние в целом носит характерные черты интенсивного церебрального раздражения… пациент впадает в буйство и бред… Любая реакция в нервных речевых путях находит выражение в невнятном вое и воплях, лишь эпизодически в бессвязном потоке мыслей можно различить отрывочные слова и фразы”.

В марте 1914 года, после двухнедельного процесса, Римус выступил с пятичасовой заключительной речью. В ней он подробно изложил, как Эллис впал во временное помешательство, когда застрелил жену.

– Господа присяжные, – подвел он итог, – лучшее, что есть во мне, недостаточно хорошо для этой несчастной жертвы обстоятельств… Если бы я думал, что бедняга Эллис убил свою жену – очаровательную женщину и любящую мать его детей, – если бы я думал, что этот человек, которого вы видите перед собой, понимал, что творит, в тот миг, когда убивал несчастную женщину, я бы сказал вам: повесьте его. Да, разорвите его на части, четвертуйте. Но если вы не верите, что он был в здравом уме, – если вы считаете, как ясно продемонстрировала защита, что он был безумен, – тогда ваш долг как граждан оправдать его.

Прокурор пытался поставить под сомнение аргумент “временного помешательства”. Он заявил, что Римус смог бы убедить психиатров “поклясться, что и у Брута был «припадок» ровно перед тем, как он всадил кинжал под седьмое ребро своего старого друга Юлия Цезаря… Неужели возможно, чтобы человек в гневе убил свою жену, а потом двенадцать добрых мужчин сказали: «Что ж, бедолага, у тебя был припадок. Припадок закончился. Небо очистилось; и бог с ним, с преступлением»? Нет, не верю”.

Присяжные вернулись с обвинительным вердиктом, но смягченным компромиссом. Эллиса не отправили на электрический стул, как того требовал обвинитель. Он даже не проведет остаток дней в тюрьме, получив всего лишь пятнадцать лет. Как похвалялся перед прессой Римус, это означало, что на самом деле Эллис просидит лишь восемь с половиной лет и будет досрочно освобожден за хорошее поведение. Римус считал это победой.

Сейчас же, когда на карту была поставлена его собственная жизнь, он намеревался улучшить давний результат. “Как? Римус сумасшедший?” – потешался он над Элстоном, но именно такое решение было принято: он будет ссылаться на временное помешательство. Он перечислит все симптомы, которые проявились за последние два года, – буйство, бред, приступы агрессии, бессвязная речь – изложит историю своего безумия, предлагая присяжным прочувствовать крушение его разума.

Римус сменил тон в общении с прессой. Он отказался от дерзких выпадов, присмирел, теперь убийство представало чем-то вроде несчастья, которое произошло с ним в той же степени, что и с Имоджен.

Линию защиты он сформулировал в трех словах: “Мозг Римуса взорвался”.

* * *

Пока Римус договаривался с Элстоном, Тафт подобрал себе двух помощников. Карл Баслер, тридцати восьми лет, отпрыск одного из лучших семейств Цинциннати, успешно помогал Тафту во время процесса над “Толстяком” Рассманом. Уолтер К. Сиббальд, тридцати пяти лет, много лет был знаком с Римусом и даже представлял его в суде по делам о банкротстве, после того как Уильям Ченей Эллис отказался платить за услуги защитника.

Обвинители отыскивали доказательства преднамеренного убийства. Опросив давних врагов Римуса, они обнаружили мрачную и тяжкую улику: в 1923 году Римус, перевозя виски из Сент-Луиса в Цинциннати, возможно, убил шерифа в Индиане. Имоджен собиралась раскрыть детали этого преступления на своем бракоразводном процессе – как раз в то утро, когда была убита.

И еще кое-что изобличало мотивы Римуса. Адвокат Имоджен сообщил, что его клиентка отказалась подписать соглашение о разводе, потому что ей были известны подлинные размеры доходов Римуса – он был даже совладельцем бейсбольной команды “Цинциннати Редз”, – и эту информацию она также намеревалась обнародовать в зале суда. А Римус вообще не готовился к судебным слушаниям в тот день – вероятно, потому, что знал: развод никогда не состоится, он убьет ее.

Но с этими доводами обвинителям предстояло пройти сквозь трудный процесс – со множеством неясностей и психологических препятствий. И первое из них – статус Римуса как народного героя. Присяжных набирали из случайных людей, среди них наверняка могли оказаться немецкие иммигранты, ненавидевшие сухой закон и пившие спиртное “от Римуса”. У присяжных могли быть родственники и друзья среди тысяч людей, которые раньше работали на Римуса. Их дети могли играть в бейсбол на площадках в поместье Римуса, или заниматься плаванием в его бассейне, или толпиться за воротами его поместья, дожидаясь, пока он вырулит на своем лимузине и бросит по четвертаку в их протянутые ладошки.

Вдобавок еще и непростой вопрос с самой жертвой. Сухой закон пока проходил проверку в американском обществе, но такую же проверку проходил и вопрос о положении женщин. Многие мужчины по-прежнему вставали на дыбы при мысли, что их жены, матери и дочери теперь обладают правом голоса. Опасаясь, что на фоне развязных манер “эмансипе” мужчины “обабятся”, студенты мужского пола Университета Сиракуз организовали клуб, протестуя против “курения женщин, женщин в мужских ботинках и вторжения женщин в сферы, до настоящего времени сугубо мужские”. Даже те, кто одобрял “современных девушек”, могли счесть поведение Имоджен неподобающим – доказывающим, как оно и было на самом деле, что женщины способны на предательство так же, как и мужчины, и даже имеют наглость надеяться, что это сойдет им с рук.

* * *

Адвокаты разрабатывали стратегию защиты, а Коннерс продолжал поиски пропавшего имущества Римуса, размещая объявления в газетах по всей стране и в Канаде.

БАНКАМ, ДЕПОЗИТАРИЯМ, СОДЕРЖАТЕЛЯМ БАНКОВСКИХ ЯЧЕЕК, СЛУЖБАМ БЕЗОПАСНОСТИ И ИНВЕСТИЦИОННЫМ БРОКЕРАМ

Если какая-либо из вышеперечисленных структур в Соединенных Штатах и Канаде, особенно в провинциях Онтарио, Виннипег и Манитоба, располагает информацией о том, что Августа Имоджен Римус или она же под вымышленной фамилией Августа Имоджен Холмс, Августа Имоджен Браун, Августа Имоджен Грей, Августа Имоджен Кэмпбелл, Рут Холмс и Рут Римус, арендовала банковскую ячейку, открыла банковский счет и внесла ценности в качестве обеспечения залога, просьба уведомить об этом Джорджа Римуса, тюрьма округа Гамильтон, Цинциннати, штат Огайо.

Побывав в Лэнсинге, Коннерс поспешил к Римусу с победной новостью: он выяснил, что в этом городе Имоджен арендовала ячейку в отделении Американского государственного сберегательного банка. Некая дама “А. Г. Холмс” открывала ячейку в сентябре 1926 года и в последний раз наведывалась туда 13 августа текущего года. Дважды эта дама посещала банк вместе с Франклином Доджем, чья физиономия была знакома в Лэнсинге всем и каждому, поскольку это был его родной город. Коннерс показал менеджеру фотографию Имоджен Римус, и тот подтвердил, что Имоджен и “А. Г. Холмс” – одно и то же лицо.

Элстон, не мешкая, получил судебное предписание на вскрытие ячейки. Штат Мичиган, рассчитывая на солидный налог с возвращенного имущества Римуса, направил представителей проследить за этой процедурой. Додж заявил, что если Имоджен и завела какую-то ячейку в Лэнсинге, то он не имел понятия об этом и вообще встречался с ней только в обществе других людей – и никогда наедине. 26 октября Додж прибыл из Детройта в Лэнсинг одновременно с Элстоном и представителями банка, но тут же улизнул к себе домой, как только журналисты начали донимать его расспросами. Римус из тюрьмы комментировал события, заявив, что в банковской ячейке должна храниться сумма в 1 800 000 долларов в акциях, облигациях и сертификатах, “но одному Доджу известно, сколько там осталось”.

В присутствии Элстона, множества репортеров, государственных чиновников и представителей городских властей банковская служащая достала ключ из коробочки и подняла его повыше, демонстрируя всем. Чиновники одобрительно кивнули. Элстон вытянул шею. Журналисты занесли ручки над блокнотами. Служащая медленно вставила ключ в замок и повернула. Потом просунула руку в ячейку длиной в два фута и шириной в один[39], пошарила там влево-вправо, вперед-назад.

Когда она вытащила руку, та была пуста.

Отлично подвешенный язык

В последние дни перед процессом и обвинение, и защита спешили оформить документы дела. На встрече в Вашингтоне с присутствием Элстона и Баслера Элстон потребовал, чтобы Министерство юстиции “предоставило записи, которые, как говорят, содержат информацию о предполагаемых отношениях между Доджем и миссис Римус”. Если конкретно, Элстона интересовали материалы Томаса Уилкокса, специального агента, который занимался делом Доджа и не так давно предупредил Римуса об очередном посягательстве на его жизнь. Виллебрандт отклонила этот запрос, но предложила в качестве компромисса имена и адреса “лиц, которые могли бы обладать информацией, интересующей как государство, так и защиту”.

После встречи Баслер обратился к Дж. Эдгару Гуверу с куда более замысловатой просьбой. Если министерство намерено привлечь Доджа к ответственности, он надеется, что с этим подождут до окончания процесса по обвинению в убийстве. “Мы, разумеется, приложим все усилия, как и вы, – писал Баслер, – дабы не ставить в неловкое положение обвинение, если надлежащие действия против причастного лица могут быть предприняты и позже, а не только в настоящий момент”.

Гувер ответил уклончиво – не потому что намеревался ввести Баслера в заблуждение, а потому что и сам не знал, будет ли Виллебрандт отдавать Доджа под суд. “Мы оба занимаемся расследованием преступлений и наказанием за них, и, убежден, вы знаете, что наша позиция заключалась в том, чтобы сотрудничать по мере возможности”.

Настроенный отыскать уголовно наказуемый проступок, Гувер не переставал следить за Доджем. Он приказал спецагенту Уилкоксу “продолжать расследование до того, как будут сняты все вопросы” и затребовал имена всех информантов “по делу Римуса” и Доджа. Виллебрандт в свои поиски он не посвящал, как и не пересылал ей любопытную корреспонденцию от другого специального агента, действовавшего в Чикаго. “Я узнал из абсолютно надежного источника, – сообщал агент, – что некоторые газетные репортеры, особенно те, что представляют интересы Чикаго, отчаянно пытаются добиться какого-нибудь заявления, возможно от Джорджа Римуса, на основании которого они могли бы выстроить сюжет, связывающий бывшего агента Доджа с миссис Виллебрандт”.

Это донесение, помеченное как секретное, также легло в досье, собираемое на Доджа.

* * *

Репортеров, явившихся в его тюремные “апартаменты люкс”, Римус приветствовал вопросом: “Что будете пить? Скотч, бурбон или пиво?” Всего перечисленного у него имелось в изобилии, хотя сам он по-прежнему не пил. Пока гости потягивали спиртное, Римус пустился в бессвязный путаный монолог от третьего лица, уверяя, что тех, кто принял сухой закон, тоже надо бы судить, а присяжные должны осознавать лицемерие каждого из тех, кто обвиняет его.

Джордж Римус поставил на карту больше, чем кто-либо еще в этом деле. Джордж Римус и физически, и психически готовится к участию в деле. Джордж Римус больше не бутлегер. В суде появится адвокат Джордж Римус. Джордж Римус разбирается в законах… Репутация некоторых высокопоставленных персон пострадает, когда Джордж Римус поведает свою историю… Джордж Римус держал рот на замке. Он молчал про то, что исходило из самого Белого дома. Но сейчас Джордж Римус может говорить.

Он шагал от стены к стене, лицо его пылало, капли пота поблескивали на макушке.

– Что бы вы сказали, если бы я открыл вам, что… – и Римус произнес имя сенатора из Огайо, человека, которого знали все журналисты, но ни за что не назвали бы, – пил спиртное Джорджа Римуса? А еще один просил Римуса обеспечить его семейство алкоголем, необходимым для медицинских целей. Джордж Римус мог бы сам занять высокий политический пост, поскольку Джордж Римус имел непосредственное отношение к политике. Если Джордж Римус проиграет дело, Джордж Римус обратится в прах. Но не дрогнет. Если Джордж Римус победит, тюремные стены никогда больше не узрят его.

Когда журналисты поинтересовались его мнением насчет идеального состава жюри присяжных, он удивил их ответом:

– Я был бы счастлив, если бы меня судили двенадцать женщин… Нет на свете более жестокого и сурового судьи, чем женщина, осуждающая другую женщину, предавшую своего супруга.

* * *

Тафт, которого также преследовали газетчики, сгоряча пренебрег советом отца и выступил с комментарием относительно мотивов преступления Римуса: Имоджен знала, что ее муж замешан в убийстве шерифа в Индиане, и Римусу нужно было предотвратить публичное разоблачение. Римус из своей камеры назвал предположение “смехотворным”, и это определение поддержал прокурор штата Индиана, сообщивший, что ему ничего неизвестно о связи между Римусом и убитым шерифом. На самом деле в этом преступлении давно сознались двое бандитов, которые уже отбывали двадцатилетний срок в тюрьме в Коламбусе.

Тафт, поняв, что источник его подвел, решил не заикаться в суде об этом инциденте. Он все еще считал, что у обвинения достаточно доказательств преступных намерений Римуса и защита Римуса, как предсказывал его отец, будет уповать исключительно на эмоциональное сочувствие, которое неизбежно рассыплется под грузом фактов.

“Он часто говорит, что намерен доказать, будто страдал от умственного расстройства, – писал сыну Тафт-старший. – Я считаю, что он страдает исключительно от порочной атмосферы бутлегерства, от процедуры развода, от своей скандальной публичности и внимания прессы. В этом отношении он нормален, как человек, которому просто нечему больше радоваться. Язык у него хорошо подвешен, и тебе будет трудно помешать ему лгать о том, что он думал (якобы имея для этого основания) о планах его жены и ее вероятного любовника… Для тебя это реальная возможность извлечь практическую выгоду и шанс получить ценный опыт. Римус неизбежно создаст тебе хорошую рекламу, пока будет привлекать внимание к своей особе”.

Журналисты всей страны готовились к процессу Римуса, ни с чем подобным они точно никогда не сталкивались. Уилл Роджерс, любимый всеми актер и юморист, звезда эстрады, писал в своей знаменитой колонке в “Дейли телеграф”, перепечатанной в пяти сотнях газет для сорока миллионов читателей:

“Думаю, этого парня, Римуса, которого судят, следует считать героем. Он единственный в наше время мужчина, который сумел предвидеть будущее и пристрелил свою жену первым”.

Джентльмены из высшего общества

В понедельник 14 ноября 1927 года Римус готовился творить историю права, став первым человеком, который выступает в роли своего собственного адвоката, после того как заявил о своей невменяемости, – абсурд, порождавший вопросы и догадки авторов газетных колонок по всей стране. Если обвиняемый Джордж Римус сумасшедший, тогда почему адвокат Джордж Римус – не сумасшедший? Более того, если Джордж Римус-адвокат все же сумасшедший, почему он не заявил отвод самому себе в деле защиты Джорджа Римуса-обвиняемого? Джордж Римус-адвокат затевает разбирательство, в котором неизбежно будут нарушены процедурные нормы в отношении Джорджа Римуса-обвиняемого в части неподобающей помощи адвоката, – и, может, в этом и состоит план обоих Джорджей Римусов? Что же до заявления о временном помешательстве, возможно ли, чтобы Джордж Римус исцелился мгновенно, в тот самый момент, когда произвел роковой выстрел?

В сопровождении судебного пристава Римус прибыл в гражданский суд округа Гамильтон, в очках с черепаховой оправой, облаченный в синий костюм, крахмальную бежевую сорочку, черный галстук с жемчужиной, черные носки и туфли, определенно играя роль матерого адвоката, а не психически неуравновешенного обвиняемого. Накануне ему исполнился 51 год. Под мышкой он держал две книги – “Полный Уголовный кодекс штата Огайо” и “Медицинскую юриспруденцию” Уортона и Стайла, в другой руке нес свой “сундук свободы”, в нем лежали юридические справки, документы и открытка от Ромолы: “Дорогому Папе. Надеюсь, твой следующий день рождения будет гораздо счастливее”.

Улыбаясь, он замедлил шаг, приветствуя зрителей – домохозяек, врачей, коммерсантов, рабочих, – которые заняли очередь еще на рассвете, чтобы попасть на одно из 110 мест в зале суда.

– Жаль, что мы встречаемся в подобных обстоятельствах, – произнес Римус, протягивая руку. Помощники шерифа оттеснили девять сотен желавших ее пожать, сделав исключение для нескольких любопытствующих судей, не занятых в процессе, и адвокатов, жаждавших взглянуть на коллегу – безумного или ровно наоборот, – защищавшего самого себя по обвинению в убийстве. “Это невероятное зрелище, – писал репортер «Цинциннати инквайрер». – Толпы адвокатов, которых ни при каких обстоятельствах не заставишь появиться в зале суда, если не затронуты их личные интересы, явились послушать и увидеть этого грузного мужчину с сияющей лысой головой, который предстал в двойственной роли защитника и обвиняемого”.

В отдельном секторе расселись репортеры всех крупных изданий страны, а также представители различных немецкоязычных газет, стремившиеся хоть краем глаза увидеть König der Bootlegger (Короля бутлегеров). Опасаясь, что чрезмерное внимание прессы повлияет на ход процесса, судья Честер Р. Шук запретил использование в зале суда телеграфного оборудования, пишущих машинок, фотокамер на штативах и фотовспышек. Шук был избран на должность судьи всего год назад, это была его первая публичная должность, и он получил ее при полной поддержке и одобрении юридического сообщества Цинциннати. “Инквайрер” назвал его “отважным восходителем, которого не обескуражат невзгоды”, и он решительно намерен был с достоинством и благородством вести этот процесс, призванный стать вершиной его карьеры.

* * *

Римус занял место рядом со своим помощником Элстоном, разложил книги, поставил сундучок и потер руки, восстанавливая кровообращение. За столом справа сели Тафт, Баслер и Сиббальд, люди того сорта, кого Римус когда-то мечтал видеть на своих вечеринках, – наконец-то ему удалось обратить на себя их внимание. Позади судьи Шука на возвышении устроились три назначенных судом алиениста, которые должны были определить, действительно ли Римус был безумен в момент совершения убийства, и оценить текущее состояние его разума.

На Сикамор-стрит, соседней улице, меняли дорожное покрытие, зал суда наполнял лязг металла и скрежет гравия. Сто десять зрителей подались вперед, боясь упустить хоть слово.

– Вызовите присяжных, – распорядился судья Шук.

Одного за другим обвинение и защита выбирали будущих присяжных из семидесяти пяти мужчин и женщин. Закон штата Огайо предоставлял обвинению возможность отвести без указания причины четырех, а защите – шестнадцать присяжных, что определенно давало преимущество Римусу. Будут выбраны двенадцать присяжных и еще один дополнительный. Обе стороны единодушно отклонили нескольких кандидатов. Один мужчина уже был присяжным в текущем году. Другого сочли слишком старым. Несколько женщин сказали, что у них на попечении маленькие дети или больные члены семьи. Прочие не подошли из-за канцелярских ошибок в их повестках. Как только судья Шук зачитывал имя из списка, начинался настоящий допрос.

Баслер встал, пристально глядя в лицо фермера по имени Джон Траутман. Он желал выяснить, что известно присяжному о бутлегерском прошлом Римуса, о его партнерах, включая Джорджа Коннерса, который должен будет свидетельствовать в пользу друга.

– Вы знаете этого типа, Коннерса, которого прозвали шестеркой Римуса?

Римус вскочил с места:

– Он не шестерка, он мой секретарь!

Судья Шук поддержал протест.

– Со всем уважением, ваша честь, – ответил Баслер. – Мы не можем назвать этого типа Коннерса секретарем Римуса.

Римус резко сдернул очки и указал дужкой в сторону Баслера.

– Я протестую против того, чтобы мистера Коннерса именовали “этим типом Коннерсом”, – выкрикнул он. – Он такой же достойный джентльмен, как и мистер Баслер.

Баслер, не впечатленный возражениями Римуса, слегка перефразировал вопрос:

– Вам знаком этот тип Коннерс, который отбывал срок в Атланте одновременно с Римусом?

Римус описал левой рукой круг, словно заключая Баслера в мишень:

– Единственной целью подобного вопроса может быть только стремление создать предвзятое мнение у присяжного.

Судья Шук поддержал протест. Тем не менее Траутман ответил, заявив, что никогда не слышал о Коннерсе. Баслер, сочтя присяжного подходящим, передал его защите.

Римус взял слово.

– Тот факт, что я обвиняюсь в убийстве, – начал он, – и тот факт, что одновременно я сам выступаю в свою защиту, не создает у вас предубеждения против меня, обвиняемого?

Теперь возразил Баслер:

– Смешно думать, что умалишенный может задавать вопросы присяжным.

– Позиция защиты, – пояснил Элстон, – заключается в том, что обвиняемый был безумен лишь в момент совершения преступления.

– Защита утверждает, что обвиняемый сейчас безумен? – спросил судья Шук.

Элстон шагнул вперед и повысил голос:

– Защита утверждает, что Римус был безумен в тот момент; вопрос о его нынешнем состоянии должен быть решен в процессе рассмотрения доказательств по данному делу.

– Как суд может вынести решение по делу, если защита не сообщит о своем требовании? – возразил Шук. – Суду необходимо знать это сейчас.

– Не думаю, что у суда есть право требовать этого или требовать от меня ответа, – сказал Элстон. Римус черкнул несколько слов в блокноте. – Наша позиция – помешательство в момент совершения преступления, и присяжным не следует обсуждать его душевное здоровье во все прочее время.

Шук согласился с доводами Элстона и отклонил протест.

Римус встал и продолжил допрос Джона Траутмана. Тот факт, что его имя часто появлялось в газетах, создает у присяжного предубеждение?

Фермер озадаченно смотрел на Римуса.

– Иными словами, вы лично не имеете ничего против обвиняемого, мистер Траутман? Ваши семейные дела таковы, что чужие семейные проблемы не вызывают у вас неприязненных чувств?

Траутман ответил, что нет.

Римус одобрил присяжного, удовлетворенный ходом событий. Если жюри признает его сумасшедшим, в последующем слушании по этому поводу придется признать, что суд счел его достаточно вменяемым, чтобы опрашивать присяжных.

* * *

Каждое утро, в дождь и солнце, очередь около здания суда только росла. Репортеры рисовали портреты самых преданных зрителей: видавший виды рябой мужчина, который проворчал: “Вот те на, этот чертов Римус прижал-таки федеральное жулье”. Крупная дама в черном, прикусившая указательный палец на левой руке, так что кожа побелела. Старик, приложивший ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Римус, чувствуя, как растет число его сторонников, произносил слова подчеркнуто членораздельно, словно наставляя группу непоседливых учеников: “об-ви-няаа-е-мый”; “на-сии-ли-ее” и даже “Дэээ-ни-эээлс”, когда речь зашла о винокурне “Джек Дэниэлс”.

С каждым новым присяжным вопросы становились все острее, обе стороны стремились вытащить наружу все возможные предубежденности. Тафт сразу же отклонял каждого, кто выступал против смертной казни. Он интересовался, может ли на присяжного повлиять заявление о том, что человек по необходимости взял на себя исполнение закона. Одного он выпроводил, когда тот признался: “Я был в таком же положении. Моя жена тоже сбежала с моими деньгами”. Фермерша, разводившая цыплят, казалась неплохой кандидатурой, пока ее не спросили, не повлияет ли на ее мнение о Римусе его бутлегерское прошлое. “Я не верю в бизнес, и я против любого, кто им занимается, – брякнула она. – Но я могла бы его простить”.

Еще одному Тафт разъяснил процедуру определения вменяемости человека, подчеркнув три критерия: “Обладал обвиняемый свободой воли для формирования намерения к убийству? Способен он был в момент совершения преступления оценить, совершает верный или неверный поступок? Понимал в тот момент, что совершает грех против законов Божьих и человеческих?”

Римус заявил протест. Существует более двухсот тестов, определяющих вменяемость, сказал он, и использовать только три указанных абсолютно недостаточно. Если суд соблаговолит выслушать, он охотно расскажет о шестидесяти таких тестах, которые он сам использовал, защищая своего клиента Уильяма Ченея Эллиса в Чикаго.

Судья Шук протест отклонил. Очко в пользу Тафта.

К вечеру четверга были отобраны двенадцать присяжных – десять мужчин и две женщины, с разным прошлым и разного рода занятий: крутильщик сигар, пекарь, художник, коммивояжер, бакалейщик, торговец спиртным на пенсии, два фермера, два механика и две домохозяйки. В течение всего процесса они будут проживать в “Метрополь-отеле” без связи с внешним миром, получая газеты только после того, как судебный пристав вырежет оттуда все упоминания о Римусе. В пятницу, последний день отбора присяжных, обе стороны были готовы опросить оставшихся кандидатов, чтобы выбрать дополнительного члена жюри.

Судья Шук вызвал человека по списку, Римус обратился к присяжному.

– Меня лишили адвокатской лицензии в Иллинойсе после обвинения в нарушении сухого закона, – начал он. – Этот факт настроит вас против меня, если я буду выступать как свидетель?

– Нет, сэр.

Баслер заявил протест. Судья Шук велел присяжным выйти из зала, чтобы обвинитель мог обосновать свои возражения. У них есть доказательства, сообщил Баслер, что Коллегия адвокатов Чикаго в течение десяти лет стремилась лишить Римуса лицензии, а обвинение стало лишь удобным предлогом.

– Я протестую, с вашего позволения, – возразил Римус.

– Ну, присяжных здесь нет, – сказал судья.

Римус вскинул вверх сжатый кулак – этот его жест стал уже привычным за минувшую неделю.

– О нет, ваша честь. Вы дадите мне шанс быть выслушанным? Здесь присутствуют журналисты. Каждое слово, изреченное обвинением и обвиняемым, облетает всю страну и весь цивилизованный мир, с вашего позволения.

– Насколько мне известно, этот вопрос не обсуждался в прессе, – раздраженно буркнул Шук и, повернувшись к Тафту, попросил обвинение пояснить смысл протеста. Тафт повторил утверждение Баслера, что комитет по рассмотрению жалоб годами пытался лишить Римуса лицензии.

Римусу эти слова, прозвучавшие во второй раз – из уст Тафта, – отчего-то показались невыносимым оскорблением, которое он не мог смягчить улыбкой, ироничным поклоном или саркастической репликой. Он начал постепенно наливаться кровью, от основания шеи краснота поползла выше, охватывая кадык, затем щеки и все лицо, заливая проплешину на макушке, и под конец вся его голова запунцовела, как роза в цвету.

– Отличное заявление со стороны сына председателя Верховного суда! – выкрикнул Римус, и его левая рука завертелась, как пропеллер, разворачивая массивную фигуру – к Тафту, к зрителям, к репортерам, к судье Шуку, вновь к Тафту. – Он знает, что человека обвиняют в убийстве, и делает подобные заявления исключительно для того, чтобы вызвать к нему предубеждение, неизбежное из-за присутствия здесь представителей прессы.

Упомянутые представители торопливо строчили в своих блокнотах, фиксируя каждую деталь выступления Римуса: “Лицо багровое, слова разят, как удар шпаги… Разъяренный Римус, по-прежнему неукротимый Римус…”

Рука Римуса крутится все быстрее, описывая все более широкие круги. Слезы струятся по лицу. Голос срывается на фальцет.

– Он знает, что ни в одном органе правосудия подобного рода заявления не будут приняты без доказательств. – Римус рывком обернулся, оказавшись лицом к лицу с Тафтом. – Обвиняемый имел удовольствие в свое время выступать перед главой Верховного суда. (Намек на Тафта-отца.) Но как же жалки побеги этого прославленного древа.

Римус вертелся на месте и размахивал руками. Слезы брызгали в стороны при каждом повороте головы, как летят веером капли пота у боксера после пропущенного сильного удара. Голос взмывал ввысь и ломался под напором его страсти.

– Пять сотен судей и членов Чикагской коллегии добровольно явятся сюда в качестве свидетелей.

Он двинулся к Тафту, вращая рукой, этот жест должен был продемонстрировать его грозную силу и намерения.

“В слепой ярости, – строчили репортеры, – он себя не контролирует, его могучая шея и грузное тело мелко дрожат…”

Их разделял только стол. Римус, как молотом, грохнул по нему кулаком.

– Парень! – проревел он. – Встреть я тебя в коридоре, прибил бы на месте.

Тафт сидел спокойно и неподвижно, с невозмутимым видом.

На ноги вскочил Баслер.

– Отвали отсюда – или я тебе врежу! – рявкнул он Римусу.

– Да что ты! – Римус подступил ближе. – Ты не лучше прочих. Лакал мою выпивку не пинтами, а бочками.

Несколько приставов протиснулись между противниками, создавая живой барьер.

– Мистер Римус, – вмешался судья Шук, – я уже дважды предупреждал вас. И предупреждаю вновь: если подобное повторится, я приму меры по недопущению вас к процессу в качестве собственного адвоката.

– Да, благодарю вас, ваша честь, – уступил Римус и обернулся к столу для прессы: – Ну как? – И смахнул пот со лба. – Я произвел впечатление?

* * *

После одобрения кандидатуры дополнительного присяжного жюри приступило к исполнению официальных обязанностей: загрузилось в автобус с целью посетить два пункта, имеющих отношение к делу, – особняк Римуса и Эдем-парк. Репортеры увязались следом, образовав колонну из седанов и пикапов, которая направилась в верхнюю часть города. Припарковались вдоль Эрмоза-авеню, черные чугунные ворота главного входа в особняк Римуса оказались открытыми. Огромные залы пугали своей пустотой, ничем не напоминая о радостном прошлом.

Зато они наткнулись на Мари Римус, мать обвиняемого, крошечную седую женщину, которая на ломаном английском пригласила гостей последовать за ней.

– Я нужна сейчас мистеру Римусу, – сказала она, ни разу не назвав своего сына Джорджем. Она показала визитерам зал для карточных игр, бальный зал, столовую, спальню “мистера Римуса” (одинокая кровать, на стене фотография сына с матерью), повела за двери с вынутыми из них стеклами витражей, в бильярдную, где единственным предметом остался бильярдный стол красного дерева.

– Слишком тяжелый, она не смогла его утащить, – старушка похлопала ладонью по дереву, – иначе и его бы здесь не было.

Приставы завершили осмотр и выпроводили присяжных наружу. Мать Римуса пошла за ними. В этот вечер, как и всегда, старушка собиралась отнести сыну кастрюльку Hasenpfeffer, традиционного немецкого кроличьего рагу.

– Он был таким хорошим мальчиком, пока не женился на той женщине, – жаловалась она. – Бедный мальчик, он всегда так хотел иметь собственный дом, а все, что ему осталось, – вот это пустое место.

Присяжные направились в Эдем-парк, они шли по извилистой дорожке к беседке Спринг-хаус, где пожарные уже давно замыли следы крови.

Алиенист № 1

Помимо наблюдения над процессом, трое врачей, специалистов в области психиатрии, должны были провести физическое и психиатрическое обследование Римуса. У первого, доктора Дэвида Вольфштайна, было впечатляющее резюме: выпускник медицинского колледжа Огайо в 1889 году; заведующий психиатрическим отделением больницы Цинциннати; профессор психиатрии в Университете Цинциннати; член Американской неврологической ассоциации; три года стажировки в европейских клиниках нервных и психических заболеваний.

Еще до встречи с Римусом в тюрьме округа Гамильтон доктор Вольфштайн в общих чертах набросал направление их беседы. Он собирался изучить семейную историю Римуса, состояние его психики до и сразу после убийства, его способность к рассуждению и волеизъявлению, его отношение к закону, представление о правильном и неправильном. Доктор полагал, что “транзиторное маниакальное помешательство” – термин, который в последнее время утратил популярность, – точнее описывать как бред, обычно сопровождающий лихорадку или пневмонию. В подобном состоянии пациент может действовать как временно помешавшийся, и оно сопровождается возбуждением и потерей памяти.

На первый взгляд Римус производил впечатление успешного дельца, внимательного к своему гардеробу и внешности и “безукоризненно” чистоплотного. Римус приветствовал Вольфштайна как гостя, показал ему все пять комнат своих тюремных апартаментов, обратив внимание на библиотеку, запасы алкоголя и на помещение, где он боксировал с тенью посреди ночи. А потом устроил для доктора экскурсию по своей жизни, начав с родителей, немецких иммигрантов, бремени помощи семье, ночей на полу дядиной аптеки, отца-алкоголика. В школе он хорошо учился, не отставал от класса. Изучая фармакологию, возглавил студенческую забастовку против экзаменов, которые счел чрезмерно “суровыми”. Относительно ситуации с первым браком – полагал, что жена “была вправе” требовать развода. Он тепло говорил о Кларенсе Дэрроу как о наставнике в те времена, когда сам Римус был начинающим молодым адвокатом в Чикаго. Он тогда возглавлял команду по водному поло чикагского спортивного клуба и был активным членом Общества за отмену смертной казни. Но юриспруденция “подорвала его силы”, что отчасти стало причиной его ухода в бутлегерство.

– Не кажется ли вам, – поинтересовался доктор, – что такой бизнес был и огромным напряжением, и огромным риском?

– Пожалуй, что так, – согласился Римус, – но все же не настолько серьезной нагрузкой, как уголовные дела в суде.

Чуть подавшись вперед в кресле, доктор осведомился насчет сексуальной жизни обвиняемого.

– О… – Римуса отчего-то удивил вопрос. – Я такой же, как и все мужчины, но вовсе не такой дурной, как большинство из них. Я имел массу возможностей, но не пользовался ими. Любая женщина могла оказаться у моих ног, если бы я пожелал, но я не злоупотребил своей властью.

Вольфштайн отметил, что у Римуса, кажется, не наблюдается сексуальных отклонений или склонности к извращениям. Тем не менее он назначил анализы, чтобы определить, не страдает ли Римус психическими нарушениями, вызванными сифилисом. Манеру общения Римуса он счел “гармоничной”; обвиняемый смеялся, шутил и демонстрировал сарказм в нужные моменты. Доктор отметил, что хотя прежде, по слухам, Римус реагировал “как сумасшедший” на упоминание Франклина Доджа или Имоджен Римус, однако он десятки раз произнес эти имена без всякого аффекта. Доктор заключил, что в данный момент у Римуса “ясное, здравое, логичное мышление”.

– Когда примерно, – спросил он, – вы начали обдумывать идею убийства миссис Римус?

Римус поразмыслил над вопросом.

– Это началось со слухов о ее недостойном поведении вскоре после того, как меня перевели из тюрьмы в Атланте.

Если доктора и удивило признание в преступном намерении, то виду он не подал.

– А когда впервые угрожали миссис Римус?

– Когда вернулся домой в Прайс-Хилл, – сказал Римус, – и увидел, во что она превратила дом.

Он угрожал ей по телефону и точно помнит, что сказал: “Я достану тебя, даже если придется гнаться за тобой до Китая”.

Доктор записал “симптомы безумия или приближающегося помешательства” – регулярно возникающее гало, мерцающие звездочки.

– Когда вы приняли решение убить миссис Римус?

Когда узнал, что она намерена убить его первым, ответил Римус, “я услышал, она наняла громил в отеле «Синтон»”. Не обнаруживая ни малейшей потери памяти в связи с транзиторным помешательством, Римус в красках припомнил утро 6 октября. Он помнил тяжесть револьвера в руке и как эта тяжесть исчезла, когда он выстрелил и отбросил оружие. Никогда не забудет испуганный взгляд человека, который подвез его до вокзала.

– Вы понимали, что придется отвечать за содеянное? – спросил доктор.

Это был обдуманный, тщательно сформулированный вопрос, поскольку Римус заявлял, что он был “неуправляемо безумен” в момент убийства.

– Я знал, что мне придется ответить за это по закону, – сказал Римус.

Доктор кивнул; еще одно доказательство преднамеренного действия.

– Когда, по вашему мнению, вы вновь обрели разум?

– Через шесть, или восемь, или двенадцать часов после того, как все было кончено. Я почувствовал себя свободным, абсолютно свободным.

– Почему вы убили ее?

– Из принципа, я убил ее из принципа. Миссис Римус была женщиной такого сорта, которую следовало устранить ради блага общества.

И тут же, не переводя дыхания, Римус, как будто сообразив, к чему ведут расспросы доктора, повернул вспять. Он якобы решил ее убить только в тот момент, когда увидел ее “смеющейся и игривой” у выхода из отеля “Алмс”. Он цитировал работы Чезаре Ломброзо, итальянского криминолога, знатока криминальной науки.

– Психологи, – рассуждал Римус, – признают, что каждый человек, совершающий преступление, безумен.

Он отрицал, что совершил убийство обдуманно.

Доктор оценил внезапную перемену тона Римуса. Возможно, это тоже было частью спектакля.

– Моя защита основывается на признании временного маниакального помешательства, – напомнил Римус. – На этом основании я добился оправдания мистера Эллиса.

Преступные намерения

В первый день официального начала процесса зрители начали собираться раньше, чем обычно, и разом хлынули в двери суда. Предприимчивый барыга размахивал билетами с надписью “РИМУС СУД ПРОПУСК: Зал судебных заседаний округа Гамильтон, $1.25”. Шериф шуганул его прочь. За сидячие места случилась бешеная жесткая схватка, зал заполнился в считаные минуты, те, кому мест не хватило, теснились вдоль стен. Те, кого совсем не впустили в зал заседаний, образовали очередь в коридоре, рассчитывая, что кто-нибудь выйдет и освободится местечко. Никогда прежде здесь не собиралось столько людей, среди присутствующих – знаменитые адвокаты, жаждавшие услышать, как Римус будет произносить вступительную речь. Во время заседания дежурили пятеро дополнительно вызванных помощников шерифа, по двое позади столов обвинения и защиты, еще один прохаживался по залу. Римус вошел, сжимая под мышкой металлическую коробку, которую позволил осмотреть помощникам шерифа. Внутри они обнаружили лишь бумаги и лимон, разрезанный на две половинки.

Судья Шук объявил порядок заседания:

– Каждая сторона имеет в своем распоряжении два часа. Каждая сторона должна конкретно и предметно изложить свое дело. Без эмоциональных заявлений и без дискуссий. Это должно быть простое изложение фактов, которые могут быть подтверждены доказательствами.

Римус встал и, указывая толстым пальцем себе на горло, надтреснутым голосом произнес:

– Ваша честь, у меня очень…

Не успел он договорить, как судья Шук велел ему сесть на место. Обвиняемый вытащил блокнот и ручку и шумно принялся сосать лимон. Сиббальд, отодвинув стул, встал и обратился к жюри.

– Мы собрались здесь, чтобы предъявить обвинение в преднамеренном убийстве – и ни в чем ином, – начал он. – В этом Римуса поддерживали и подбадривали остальные члены его банды.

Элстон опротестовал формулировку “преднамеренное убийство”:

– Признается факт смерти вследствие неестественных причин, но не преднамеренное убийство. Преднамеренное убийство предполагает наличие определенных элементов, которые еще нужно доказать.

Судья Шук отклонил протест, но предоставил Элстону другую возможность: он примет доказательства защиты за последние два года – с 1925 года вплоть до дня смерти Имоджен.

Сиббальд продолжил говорить. В отведенные ему два часа он обосновал наличие преступного намерения, согласно которому Римус давно планировал убийство и заранее готовил линию защиты. Его сообщники, и в первую очередь бухгалтер Бланш Уотсон, совместно придумали множество уловок и хитростей, чтобы казалось, будто в преступлении виновен один лишь Римус.

– После того как мы продемонстрируем вам, – завершил Сиббальд, в последний раз пройдясь вдоль скамьи присяжных, – что обвиняемый хладнокровно и обдуманно, целенаправленно, намеренно и жестоко выстрелил в беззащитную женщину и убил ее, мы будем просить вынести вердикт, предполагающий максимальное наказание.

Как только Сиббальд вернулся на место, к жюри расслабленной походкой двинулся Элстон.

– Предполагалось, что в этом процессе со вступительной речью выступит сам обвиняемый, – пояснил он. – Но по причине серьезных проблем с голосом он попросил меня произнести речь вместо него.

Публика ответила ропотом разочарования.

– Мы рассчитываем продемонстрировать вам, дамы и господа, что в тот момент, когда Джордж Римус произвел выстрел, унесший жизнь Имоджен Римус, он не владел собой, не был нормальным здравомыслящим человеком, не был способен к умыслу, размышлению, предварительному обдумыванию и намерению убить.

Он сделал паузу. Стало слышно, как Римус с хлюпаньем высасывает сок из половинки лимона.

Элстон продолжал:

– Будут представлены доказательства, что до того, как сесть в тюрьму Атланты, он жил со своей женой Имоджен Римус; что отношения между ними были исключительно нежными и крепкими; что после его заключения под стражу эти отношения продолжали носить тот же характер, и миссис Римус даже приезжала в Атланту, чтобы часть времени проводить там рядом с мужем. Будут представлены доказательства, что их чувства были настолько сильны, что она, ползая на коленях, отмывала полы в его камере.

Судебный художник набросал портрет Римуса, впившегося в свой лимон. Элстон назвал главного злодея этой истории, агента Министерства юстиции Франклина Л. Доджа, и подлинное преступное намерение – результат сговора между ним и Имоджен. Этот сговор и стал причиной “психического состояния”, от которого Римус страдал в течение двух лет – вплоть до дня, когда произвел роковой выстрел. Этот заговор, зародившийся в Атланте, когда Римус находился за решеткой, включал в себя и доносы в иммиграционное ведомство, и кражу денег и ценностей (“даже канделябров и привинченных к стенам диванов”), и разнообразные планы его убийства.

– Я не стану излагать все подробности этого сговора, – сказал Элстон. – Могу лишь упомянуть некоторые самые яркие моменты. Мистер Римус обратил мое внимание на определенные факты.

Впервые за все утро Римус встал с места. Шерифы подобрались, ожидая схватки.

– Простите, – произнес он негромко и хрипло. – В протокол внесено, что я потерял голос?

– Все, что вы говорите, стенографируется, мистер Римус, – ответил судья Шук.

– Миссис Римус неоднократно заявляла, что намерена выйти замуж за Доджа, как только получит развод, – продолжал Элстон. – И эти факты обвиняемый прокручивал в голове тысячи раз на дню… И чем больше он думал о них, тем глубже они проникали в его разум, застревали там и терзали его.

К концу отведенных ему двух часов Элстон сказал, что убежден – присяжные сочтут обвиняемого невиновным по тем статьям, что ему вменяются.

– Благодарю вас, – закончил он и сел.

Задняя дверь чуть приоткрылась, впуская тонкий лучик солнечного света. Вошла Рут Римус, вся в черном, лишь стук ее каблучков нарушал воцарившуюся в зале тишину. Она прижимала к лицу носовой платок и сохраняла самообладание, пока не увидела отчима и не разразилась слезами. Римус заморгал и потянулся за платком, но так и не заплакал.

Алиенист № 2

Эрл Армитидж Бейбер, управляющий больницей Лонгвью в Цинциннати, специализировался на лечении “психических расстройств”. Помимо того, что наблюдал за Римусом во время процесса, он еще опрашивал его по четырем различным делам в окружной тюрьме Гамильтона. Бейбер с уважением относился к работам Крафт-Эбинга, которые сильно повлияли на Римуса, однако определение сумасшествия, данное этим психиатром, считал устаревшим. Сам Бейбер трактовал это состояние как “продолжительное отклонение от нормальной способности человека думать, действовать и чувствовать”. Впрочем, он признавал, что о сумасшествии в современной медицинской науке написано больше, чем о какой-либо иной болезни, и потому невозможно вместить столь сложное явление в несколько кратких слов. Из двадцати пяти определений безумия, данных различными врачами, ни одно не повторялось.

– Неужели вам неизвестно, что нельзя лишать человека жизни? – спросил доктор Римуса.

– Разумеется, известно.

– А что такое, по вашему мнению, убийство Доджа – это дурной поступок?

– С точки зрения морали – нет. С позиции закона – да.

– Как это понимать?

– Ну послушайте, у этого человека, вне всякого сомнения, тьма врагов. Он предал каждого, с кем имел дело, этот господин Додж.

Доктор осведомился, задумывался ли Римус о последствиях убийства жены.

Римус запнулся, взглянул прямо в лицо доктору и произнес:

– Мне все равно, обращусь я в прах или нет.

Провалы в памяти

В подтверждение своей теории о преступном намерении обвинение вызвало Эдварда Т. Диксона, адвоката Имоджен в деле о разводе. Он подтвердил, что вечером накануне гибели Имоджен приходила к нему в офис.

– Готовы ли были ваши свидетели явиться в суд на следующий день? – задал вопрос Сиббальд.

– Да.

– А вы были в суде в тот день?

– Нет, – ответил Диксон и добавил, что помчался в больницу, едва услышав о том, что случилось в парке.

Следующий вопрос Сиббальд тщательно обдумал. Ему требовалось подчеркнуть, что Римус никому не посылал повесток, – это означало, что он не планировал вызывать свидетелей, поскольку заранее знал, что никакого развода в суде не будет.

– Известно ли вам, что обвиняемый Джордж Римус посылал повестки…

– Протестую, – перебил Элстон.

Судья отклонил протест и обратился к Диксону, повторяя вопрос:

– Известно ли вам, что обвиняемый вызывал на судебное заседание свидетелей?

– Да.

– Он рассылал повестки? – перехватил инициативу Сиббальд.

– Могу я быть выслушан, – вмешался Римус, – прежде чем прозвучит ответ?

Его больное горло чудесным образом исцелилось, и лимон сменила жевательная резинка.

Шук отклонил протест, но Римуса это не остановило:

– В деле было много показаний, ваша честь, много показаний.

– Прошу суд обратить внимание, – перебил его Сиббальд, – мы в данном вопросе обсуждаем не наличие показаний. Мы говорим о повестках.

Существенное уточнение. Показания свидетелей Римус собирал в начале 1926 года (предположительно, до того, как решил убить жену), а в повестках должна была значиться дата судебного заседания по делу о разводе – дата убийства Имоджен.

– Ваша честь, – возразил Римус, – протоколы показывают, что показания были получены на основании повесток.

Сиббальд всполошился. Несмотря на попытки Римуса запутать присяжных, выдавая повестки и показания свидетелей за одно и то же, истина не должна пострадать: обвиняемый не готовился к слушаниям по разводу, потому что планировал убить жену.

– Ваша честь, вы предупредите присяжных, что они не должны принимать во внимание это заявление? – настаивал обвинитель.

Судья Шук уступил. Но планам обвинения все же был нанесен урон. Сиббальд передал свидетеля для перекрестного допроса.

* * *

Надежды обвинения доказать преднамеренность убийства были связаны с существенным риском: для этого предстояло вызывать в суд Джорджа Клага, шофера Римуса, подозреваемого в соучастии в преступлении, но выпущенного под залог в 10 000 долларов. Обвинение собиралось доказать, что после выстрела Римуса Клаг уехал в Ковингтон, штат Кентукки, чтобы обсудить дело с Бланш Уотсон.

– Как давно вы знакомы с обвиняемым Джорджем Римусом?

– Примерно с 1919-го или 1920-го.

– Как давно вы знакомы с Джорджем Коннерсом?

– Всю жизнь.

Сиббальд подступил ближе к свидетельской скамье, точно зная, откуда именно хочет задать вопрос:

– В котором часу вы проснулись в день накануне убийства?

– Около пяти часов вечера, – сказал Клаг. Он проспал почти весь день, потому что работал предыдущую ночь, парковал автомобили у загородного игорного клуба. Проснувшись, Клаг отправился в ближайшее кафе. Туда ему позвонил Коннерс и попросил встретить Римуса в его номере в отеле “Синтон”.

Сиббальд вскинул руку, останавливая свидетеля.

– Вы помните, что две недели назад в кабинете прокурора рассказывали нам, что вы вместе с ним встретились с Римусом в лобби отеля и сели в машину?

– Нет, этого не помню.

Сиббальд оглянулся на Тафта и Баслера. Он промолчал, хотя был взбешен этим ответом.

– Разве вы не говорили мне об этом? – повысил голос Баслер.

– Не припоминаю, – невозмутимо проговорил Клаг.

– Не помните, как сказали мне, что встретились с Коннерсом и взяли у него ключи от машины? – не отставал Сиббальд.

– Не уверен, что видел его там, – пожал плечами Клаг. – Но, кажется, говорил вам об этом, да.

– А помните, как говорили мне, что не поднимались в номер Римуса?

Здесь вмешался Элстон и заявил протест, поскольку обвинение устроило перекрестный допрос собственного свидетеля.

– Нас застали врасплох, – признал Сиббальд.

– Хорошо, – согласился судья Шук. – Можете следовать вашей линии.

Сиббальд предпринял новую попытку, спросив, как долго Клаг оставался в номере у Римуса в тот вечер.

– Не больше десяти минут. И я никого там не видел, кроме мистера Римуса.

Сиббальд с трудом сдерживал злость. Обвинение утверждало, что убийство было спланировано в этом номере в это самое время в присутствии четырех человек: Римуса, Коннерса, Бланш Уотсон и самого Клага.

– А вы помните, мистер Клаг, что в кабинете прокурора вы сказали, что в номере находилось несколько человек?

– Я не говорил ничего такого.

Сиббальд вздохнул:

– С кем вы обсуждали это дело после того, как разговаривали со мной?

– Ни с кем не обсуждал.

Следующий вопрос Сиббальд уже прокричал:

– Правильно я понимаю, мистер Клаг, что у вас в голове зияет провал относительно всего, что происходило в тот вечер до семи часов?

– Мы протестуем против подобной формулировки вопроса, ваша честь, – возмутился Римус.

Сиббальд не мог себя заставить смотреть на Римуса.

– Я признаю, ваша честь, что от этого свидетеля мы не получили ничего, кроме предположений и допущений.

– Мы протестуем против данного заявления, – подхватил Элстон. – Это в корне неверно.

– И мы просим, ваша честь, – добавил Римус, – чтобы данное заявление вычеркнули из протокола.

Допрос Клага длился еще пять часов, иссякнув лишь на следующий день. Тот продолжал стоять на своем – мол, все позабыл. Когда Сиббальд вслух зачитывал выдержки из показаний Клага Большому жюри, Клаг озадаченно мотал головой и утверждал, что не помнит, чтобы говорил что-то подобное. Он не вспомнил, что рассказывал обвинению о каких-то беседах, которые вел с Римусом. Настаивал, что не смотрел в зеркало заднего вида, как Римус стрелял в Имоджен. И вообще, насколько ему известно, в тот день в машине вообще не было револьвера.

Затем Сиббальд сосредоточился на поведении Клага после выстрела.

– Перед тем как вы поехали в автомобиле на Прайс-Хилл и перед тем как заглянуть к Джорджу Коннерсу, куда вы направились?

– Я поехал к Бланш Уотсон.

Ответ поразил Сиббальда – ни на одном из предыдущих допросов Клаг в этом не сознавался, – и он поспешно задал следующий вопрос, не снижая оборотов:

– Кто поехал вместе с вами?

Элстон поднял руку:

– Мы протестуем, ваша честь, если только обвинитель не намерен доказать, что Джордж Римус поехал вместе с ним.

– Ваша честь, – оправдался Сиббальд, – мы подходим вплотную к факту сокрытия связи всех остальных участников с данным делом.

– Могу я ответить, с позволения суда? – спросил Римус.

– Да, хочу услышать это от вас, – позволил судья Шук.

– Конкретное обвинение, которое здесь вменяется ответчику, это умышленное, злонамеренное и жестокое убийство пострадавшей, – начал Римус. Ничто в голосе не намекало на то, что говорит он о себе. – И это единственное предположение, которое должно быть доказано перед судом и присяжными. В обвинительном заключении не говорится о группе людей, вступивших в сговор с целью совершения данного действия. Единственное конкретное обвинение, предъявленное прокуратурой, насколько я помню, гласит, что 6 октября 1927 года Джордж Римус умышленно, злонамеренно и жестоко убил пострадавшую.

Голос Римуса окреп, и следующие слова прозвучали колокольным звоном, чистым и оглушительным.

– Неужели Джордж Римус, подсудимый, обвиняемый в убийстве, несет ответственность за действия свидетелей, присутствующих в этом зале заседаний, действия, произведенные после совершенного преступления, вменяемого ему? Ни разу в жизни, с позволения суда, я не слышал более абсурдного судебного преследования, чем учиненное этим обвинителем. Я почтительно указываю, что данные свидетельства целиком и полностью несущественны, неправомочны и не имеют никакого отношения к тем поступкам подсудимого, которые вменяются ему в вину.

Судья Шук принял неожиданное постановление: в ходе процесса обвинение должно продемонстрировать не только умысел совершения убийства, но и сокрытие любых фактов, имеющих отношение к преступлению. Еще один удар по обвинителям. До сих пор их доказательства не смогли продемонстрировать ни того ни другого.

Римус восстал и возгласил:

– Благодарю вас, ваша честь.

Судья велел сесть на место. Римус подчинился, нервно смеясь.

* * *

В тот вечер гостей у Римуса не случилось, но он выступил с заявлением ко Дню благодарения: “Благодарю! Да, миллион раз благодарю за мир в душе и разуме, за то, чего никакой вердикт не может меня лишить и что ныне, в день благодарности, является моим утешением”.

Алиенист № 3

Доктор Чарльз Э. Кили, консультант-психиатр в шести больницах Большого Цинциннати, наблюдал Римуса в суде и тюрьме в общей сложности в течение тридцати шести дней. В ходе первого осмотра Римус признался, что “убил бы Доджа, если бы получил возможность”. По мнению Кили, он демонстрировал стойкие криминальные наклонности и преступные намерения. А именно: заявления Римуса, что, будучи адвокатом, он никогда не стал бы представлять обвинение и действовал бы только на стороне обвиняемого. Он знал, что мог бы, используя свое политическое влияние, занять видный прокурорский пост, но эта возможность его никогда не привлекала.

Как и прочие коллеги, Кили попросил Римуса назвать момент, когда он принял решение убить жену. В первый раз Римус ответил, что это пришло ему в голову еще в тюрьме Атланты, когда он заподозрил неподобающие отношения между Имоджен и Доджем. Во второй раз он сказал, что принял решение, когда услышал, что она нанимает громилу, чтобы выследить и прикончить Римуса. В третий – что решение созрело, когда она садилась в такси, весело смеясь, будто чувствовала себя совершенно счастливой, – в сущности, по такой же схеме Римус отвечал и доктору Дэвиду Вольфштайну.

Кили продолжил гнуть свою линию, спросив, вышел ли Римус тем утром из дома с намерением прикончить кого-нибудь.

– В то утро мой разум был не совсем в порядке, – заявил Римус. – Какие-то люди, которых я не смог опознать, подъехали на автомобиле к моему дому в половине седьмого утра и спрашивали меня, а когда я оделся и спустился вниз, их уже след простыл. Но я знал, что они в отеле “Алмс”.

– Кого вы имеете в виду, говоря “они”?

– Доджа и мою жену, – ответил Римус. Он знал, что ранее два или три раза Имоджен и Додж завтракали в отеле “Алмс”. Римус поехал туда без всякого намерения убивать Доджа, хотя “такие соображения были у меня на уме”.

Кили кивал, делая пометки, подчеркивая наличие противоречий и неувязок. Джордж Римус одержим “чувством собственного превосходства”, “самовлюблен”, обладает “необузданным нравом” и “слишком опасная личность, чтобы оставаться на свободе”.

Ничто из перечисленного выше, по мнению Кили, не означало, что Джордж Римус безумен.

Архизаговорщик всех времен

Чтобы ускорить процесс, обвинение и защита согласились провести совещание в субботу, 26 ноября. В отсутствие жюри судья Шук объявил, что суд получил отчет психиатров, который он зачитает для протокола.

– “Основывая наше заключение на обследовании вышеупомянутого Джорджа Римуса и беседах с ним, – читал Шук, – включая наши наблюдения за ним в зале суда в ходе процесса вплоть до настоящего времени, мы полагаем, что Джордж Римус в настоящий момент находится в здравом уме и находился в здравом уме 6 октября 1927 года. Данное мнение, однако, предварительное и подлежит пересмотру в зависимости от дальнейшего развития событий в ходе судебного процесса”.

Тафт, ликуя, предложил передать заключение присяжным.

– Категорически не согласен, – возразил Элстон.

Шук поддержал его, сказав, что этого делать не следует, и попросил судебного пристава пригласить присяжных.

Римус встал со своего места и приблизился к скамье.

– Ваша честь, – дрожащим голосом обратился он, – могу я лишь, с позволения суда… Я действительно от всего сердца ценю благосклонность суда, проявленную здесь, равно как и отчет психиатров… – И промокнул слезы, пролившиеся впервые с начала процесса.

Но Элстон не угомонился. Рассчитывая укрепить тезис о том, что Римус в настоящий момент пребывает в здравом уме, – достаточно здравом, по крайней мере, чтобы осуществлять собственную защиту, – он ходатайствовал об удалении трех алиенистов с судейского возвышения.

– Я советуюсь с ними время от времени, – посетовал Шук. – Но если одна из сторон возражает против их присутствия здесь, разумеется, я попрошу их пересесть в другое место.

Элстон открыл было рот, но Римус вскинул руку, останавливая его. Он попросил Шука не обращать внимания на ходатайство Элстона и позволить “этим достойным специалистам” остаться на своих местах. Элстон выглядел раздосадованным, но из уважения к клиенту отозвал протест.

Лицо Римуса, по выражению одного из присутствовавших, “расплылось в улыбке”.

* * *

Защита начала с вызова А. Ли Боти, бывшего федерального прокурора, – первого чернокожего на этой должности. Во время службы он занимался делами о подкупе “сухих” агентов, добившись осуждения во всех случаях, кроме одного.

– Когда вы познакомились с мистером Римусом? – спросил Элстон.

Это было в конце 1924 года, ответил Боти, когда Римус отбыл в Атланту. В течение следующего года, когда Римусу было предъявлено обвинение в соучастии по делу о винокурне “Джек Дэниэлс”, Боти контролировал “процессы перемещения” – перевод Римуса из Атланты в Сент-Луис, дабы тот мог выступить государственным свидетелем. В ходе процесса по винокурне “Джек Дэниэлс” он встречался с Римусом примерно шесть раз.

– Мистер Боти, из ваших встреч с мистером Римусом и разговоров с ним вы составили мнение о его психической нормальности или ненормальности? – спросил Элстон.

– Да, – ответил Боти и добавил, что, по его мнению, в тот период Римус был не в своем уме.

– Могли бы вы рассказать нам, какое поведение, или заявления, или поступки побудили вас прийти к такому выводу?

– Он пришел в мой кабинет, – вспоминал Боти, – и напустился с обвинениями, которые абсолютно не соответствовали действительности. Он говорил бессвязно. Откровенно бредил.

– А что именно он сказал?

– Он сказал, что правительство… вступило в сговор с членами какой-то банды, для того чтобы разделаться с ним.

– Имелись в виду высокопоставленные служащие или нет?

– Один из них занимал очень высокий пост в Министерстве юстиции.

Смакуя диалог, Элстон выдержал паузу.

– Вы имеете в виду Франклина Л. Доджа, верно?

– Нет. Я говорю об очень высокопоставленном чиновнике Министерства юстиции, но Франклин Л. Додж тоже замешан в этом деле.

Тафт поднял руку:

– Мы думаем, если речь идет о правительственных чиновниках, их имена непременно должны быть отражены в протоколе.

Боти нахмурился и заерзал, обернувшись к Шуку.

– Господин судья, я отказываюсь назвать имя, потому что знаю, кто это, полностью доверяю этому человеку и не думаю, что его имя следует вмешивать в данное дело.

– Мистер Боти, – возразил судья, – суд требует, чтобы вы назвали имя.

– Миссис Мейбл Уокер Виллебрандт, – тихо проговорил Боти.

* * *

Защита вызвала Ричарда Э. Симмонса-младшего, адвоката Огайо-Кентуккийской ликеро-водочной компании, 53 процентами которой владел Римус. Во время совместной работы с Римусом Симмонс пришел к выводу о его психическом здоровье. Когда они обсуждали некоторые вопросы, уточнил он, “мышцы его напрягались, он растопыривал руки, а голос становился визгливым, пот выступал на лбу, и он принимался страшно жестикулировать”.

Симмонс припомнил один эпизод, свою последнюю встречу с Римусом летом того года. Обвиняемый сообщил, что желает создать трастовый фонд для своей дочери Ромолы. Симмонс подготовил договор, взял часть денег, которые Имоджен Римус не объявила своими, купил ценные бумаги и положил их в банковскую ячейку. Он пригласил Римуса, Бланш Уотсон и Ромолу к себе в офис, чтобы те дали расписку в получении денег.

– Вам уже исполнился двадцать один год? – задал Симмонс дежурный вопрос Ромоле.

– Да.

Но едва он протянул ей авторучку, Римус вскочил и взревел:

– Это прелестное невинное дитя никогда не поставит свое имя под документом, где упоминается имя Джорджа Римуса, которого каждый встречный заклеймил как архизаговорщика всех времен!

При этом Римус колотил себя в грудь с такой силой, что казалось, “будто он стучит в котел, будто у него там металл или стальная плита”, и он не унимался, стуча еще и еще, странно лязгая суставами пальцев по плоти. Продолжая колошматить себя по грудной клетке, Римус оглашал свои мнимые прегрешения: его обвинили в вооруженном нападении – а он в жизни не держал в руках оружия; его обвинили в алкоголизме – а он капли спиртного в рот не брал. И все это время он колотил себя, словно его тело было дверью или окном, препятствием, мешавшим ему выбраться наружу.

– Вы когда-либо затрагивали тему отношений его жены и Франклина Доджа?

Да, сказал Симмонс. За день до того, как они встретились оформить трастовый фонд Ромолы, Римус выглядел абсолютно здравомыслящим. Но непосредственно перед подписанием документа Симмонс сообщил Римусу, что недавно к нему в контору заходила Имоджен. Она узнала, что федеральное правительство подало иск на компанию за неуплату налогов на 200 000 долларов, и известила Симмонса, что они с Доджем обратились в Вашингтон, в Департамент государственных сборов, и просили наложить арест на все доходы компании. Затем она обратилась в суд по семейным делам в Цинциннати и получила судебный запрет, не позволяющий получать средства с процентов Римуса никому, кроме нее самой.

Услышав это, вскочил уже Тафт.

– Погодите, – возмутился он, – мы требуем вычеркнуть из протокола все показания, касающиеся бесед с миссис Римус и действий и поведения кого-либо, кроме Джорджа Римуса.

Судья Шук отпустил жюри из зала, пока выносил свое решение: защита предоставила убедительные свидетельства того, что Джордж Римус страдал от “расстройства рассудка”, а потому может продолжить, чтобы показать причину этого состояния. Любая информация, полученная Римусом, которая могла способствовать расстройству его психики, будет принята к рассмотрению, даже если она неверна.

Тафт обмяк в кресле. Отныне нет запретных тем в обсуждении поведения Имоджен. В глазах присяжных она превратится из жертвы в подсудимую – без возможности ответить на обвинения, выдвинутые против нее.

* * *

Втайне от Тафта его отец со все большим беспокойством следил за ходом и характером судебного процесса. “Я чрезвычайно заинтересован в победе Чарли над Римусом, – писал он другу. – Римус – одиозный тип с отвратительной репутацией, грубо попирающий правосудие, но кичащийся своим знанием законов… Надеюсь, его спесь обнажит истинную сущность его личности и присяжные не клюнут на байки о его сумасшествии”.

Дежавю на Прайс-Хилл

В тот самый день, когда имя Виллебрандт прозвучало в суде, она получила телеграмму от прокурора Чарли Тафта с просьбой о помощи. “У Римуса тут свидетель, – писал Тафт. – Человек по имени Маршалл, который, кажется, связан с окружной прокуратурой Аляски. Мы полагаем, что это тот человек, который выступал обвинителем по делу винокурни “Джек Дэниэлс” в Индианаполисе. В любом случае мы хотели бы иметь копию письма, в котором Маршалл рекомендовал условно-досрочно освободить Римуса”.

Виллебрандт подшила телеграмму Тафта в пухнувшую день ото дня папку с газетными вырезками о Римусе. В заголовках мелькали имена многих ее коллег: Джон Маршалл, ее партнер по делу “Джек Дэниэлс”, проехал 4000 миль ради убийцы; Римус угрожал “ославить” имена давно покойных Джесса Смита и Уоррена Гардинга; Франклина Доджа защита вызвала в качестве свидетеля, чтобы получить от него документы, похищенные из дома Римуса. Виллебрандт обнаружила, что Дж. Эдгар Гувер продолжает собирать сведения о Додже, и положила этому конец; он сможет возобновить расследование, если уж так хочет, после завершения суда. Еще один бывший помощник окружного прокурора, Аллен Карри из Сент-Луиса, был вызван этим утром на свидетельскую скамью, дабы поведать новые байки о якобы сумасшествии Римуса.

Она ответит на запрос Тафта, но сначала надо было сделать кое-что еще.

* * *

– Меня зовут Аллен Карри, – представился свидетель. Он служил помощником окружного прокурора по округу Восточный Миссури в течение четырех лет.

– Вам знаком обвиняемый Джордж Римус?

– Я видел его однажды. Сразу перед вынесением обвинения в Индианаполисе по делу о винокурне “Джек Дэниэлс”.

По его указанию Римус явился к нему в кабинет для подготовки допроса перед Большим жюри, но, едва заслышав имя Франклина Доджа, начал бесноваться.

Пока Элстон продолжал опрашивать свидетеля, к столу обвинения подошел судебный пристав и тихонько похлопал Тафта по плечу. Его секретарь просил сообщить о важном телефонном звонке. Извинившись, Тафт поспешил в свой кабинет на четвертом этаже. На линии ждала Виллебрандт. Она рассчитывала поговорить с Тафтом до того, как Карри займет место свидетеля.

– Вы знакомы с Карри? – удивился Тафт.

– Более чем.

Тафт вернулся в зал суда, когда Элстон заканчивал допрос.

– Какое мнение у вас сложилось? – спросил Элстон. – Он вменяем или невменяем?

– По моему мнению, он был абсолютно невменяем.

Элстон уступил место стороне обвинения. Тафт, наклонившись к уху Баслера, шепотом вкратце передал содержание звонка Виллебрандт.

– Вы можете сообщить нам, почему послали за ним? – встав, задал вопрос Баслер.

– Я послал за ним, потому что рассчитывал еще раз представить дело большому жюри, и Виллебрандт, из Генеральной прокуратуры, решила…

– Вы имеете в виду миссис Виллебрандт? – уточнил Баслер.

– Миссис Виллебрандт из Генеральной прокуратуры думала иначе, – пояснил Карри, – она хотела, чтобы дело рассматривалось в Индианаполисе, а не в Сент-Луисе.

– А теперь, мистер Карри, – Баслер шагнул к свидетелю, – не будете ли вы любезны объяснить суду и присяжным причину, по которой вы оставили государственную службу? Вы ушли в отставку по собственному желанию?

– Нет, сэр.

– Это было требование, – медленно протянул Баслер, – миссис Виллебрандт, которую вы назвали Виллебрандт несколько минут назад?

– Нет, сэр. Миссис Виллебрандт…

– Потому что вы были замешаны в нарушении закона Манна и уволены…

– Нет, сэр…

– …за должностное преступление?

– Нет, сэр.

Элстон заявил протест, но Баслер сумел-таки опорочить свидетеля.

* * *

Один за другим свидетели защиты выходили к присяге, описывали странное поведение Римуса, и образ начал вырисовываться. И его обморок при виде разоренного дома в апреле, когда он вышел на свободу, отбыв срок, был не первым такого рода эпизодом.

Джордж Коннерс припомнил события 1925 года, вскоре после того, как Римус вышел из тюрьмы Атланты. Имоджен получила судебное предписание, запрещавшее Римусу входить в дом. Римус попросил Коннерса свозить его туда, взглянуть хоть краем глаза, и по пути у него случился приступ прямо в машине.

– Он схватил меня сзади, а я был за рулем, – рассказывал Коннерс. – И я врезался в бордюр и остановился.

Он вспомнил, что сказал Римус, слово в слово: “Господи боже! Как она может не пускать меня в мой собственный дом?.. Я знаю, нельзя выписать предписание, запрещающее человеку войти к себе домой, а это мой дом, и я пойду туда прямо сейчас”.

Римус выскочил из машины и ринулся через дорогу. Коннерс бросился за ним, грузная фигура друга то исчезала из виду, то вновь появлялась, когда тот перепрыгивал через газоны и клумбы. Силой и уговорами Коннерс остановил Римуса и отвез в отель.

– Я оставался с ним всю ночь, – подтвердил свидетель. – И в ту ночь в отеле он был полностью безумен.

Когда судебный запрет истек, продолжал Коннерс, они с Римусом опять поехали к особняку.

– Мы попытались войти внутрь, но все двери были заперты, окна заколочены, мы попросили ключи у сторожа, а он сказал, что ключей у него нет. Мистер Римус разбил стекло, я влез через окно, открыл дверь и впустил его, и когда он увидел, во что превратился дом…

Сиббальд, посовещавшись с Тафтом и Баслером, встал и уточнил:

– Можно узнать, когда это произошло?

– Назовите дату, мистер Коннерс, – попросил судья Шук.

– Примерно между 17-м и 22-м, – ответил Коннерс и потом уточнил, что год был 1925-й. Он продолжил рассказ: – Мебель была упакована, и картины, и все прочее тоже подготовлено к вывозу, и вообще все вытащено из дома, кроме нескольких предметов обстановки, которые стояли в пристройке, оставшейся Римусу.

Они поднялись в спальню Римуса, и там тоже было голо, осталась одна раскладушка, без одеяла и подушки. Римус стоял, смотрел на пустое разоренное жилище, а потом рухнул, просто упал без чувств прямо на деревянный пол. Коннерс опустился на колени и хлопал его по щекам, приводя в сознание.

– Я хотел вызвать врача, но мистер Римус довольно быстро пришел в себя, поднялся, и мы позвали сторожа, и он сердито бранил сторожа, почему тот допустил подобное. А тот сказал, что ничего не мог с ней поделать.

Тут, по воспоминаниям Коннерса, Римус встал на дыбы и набросился на сторожа. “Какого дьявола ты не мог!” – орал он, норовя ухватить сторожа за грудки. Коннерс втиснулся между ними, и Римус угомонился, весь обмяк, и они подтащили его к раскладушке.

– Он впал в ступор. В меланхолию. Смотрел куда-то в пространство. Даже не узнавал меня, когда я входил в комнату.

Римус, по словам Коннерса, поднимал на него невидящий взгляд и тихо спрашивал: “Что вам угодно?” Свидетель вспоминал, как он отвечал: “Я Коннерс, ты меня не помнишь?” “А”, – односложно отзывался Римус и снова ложился с застывшими открытыми глазами.

Часом позже, все еще на свидетельском месте, Коннерс рассказал о похожем инциденте двумя годами позже, в апреле 1927 года, когда он забрал Римуса в полночь у ворот Портсмутской тюрьмы.

– Мы приехали в Цинциннати около четырех утра. И он первым делом захотел к себе домой. И мы опять не могли войти, двери были заперты, окна заколочены и так далее… Все двери были утыканы длинными шипами, а дом был опустошен начисто. Мебель вывезена, книжные шкафы отодраны от стен и вывезены вместе с книгами… Единственное, что осталось, кажется, это кровать и пара мужских туфель, не принадлежавших Римусу. В тот момент мистер Римус полностью утратил контроль над собой… Он находился в горячечном бреду пару дней. Он метался и периодически впадал в буйство.

– Мистер Коннерс, – сказал Элстон, – на основании тех фактов, о которых вы нам сообщили, вы составили мнение о психическом состоянии подсудимого Джорджа Римуса, он сумасшедший или нет?

– Да, сэр. Я пришел к мнению, что иногда он бывает сумасшедшим.

Судью Шука ответ не удовлетворил:

– Вас спросили, мистер Римус был сумасшедшим или нет, и вы должны ответить да или нет. Он был сумасшедшим или нормальным?

– Сумасшедшим, – сдался Коннерс.

* * *

Тафт сверился со своими записями. Сторожа Уильяма Мюллера защита уже допрашивала насчет возвращения его босса из тюрьмы. И вот он вновь занял место свидетеля. Предыдущие показания Мюллера в основном соответствовали рассказу Коннерса, но с одним существенным расхождением: Коннерс сказал, что Римус скандалил с Мюллером по поводу состояния особняка в 1925-м, в то время как Мюллер утверждал, что это произошло в 1927-м. Это был шанс Тафта привлечь внимание к противоречиям и предположить, что рассказы в лучшем случае недостоверны, в худшем – сфабрикованы.

– Когда именно Римус проник в дом через разбитое окно? – задал вопрос Тафт.

– В конце апреля, в 1926-м.

Теперь уже и сторож путался в показаниях.

– То есть конец апреля, – уточнил Тафт. – Это был 27-й год, да?

– 27-й, да, сэр, – согласился Мюллер.

Тафт надеялся сбивать его с толку и дальше.

– И он не забирался в дом в сентябре 1925 года, разбив одно из окон?

– Я не знал, что он разбил окно.

– Вас там не было в это время? – Тафт подталкивал Мюллера в ловушку, чтобы опровергнуть показания Коннерса.

– Был, сэр.

– И вы знали, что вся мебель была вывезена из дома, за исключением нескольких предметов, да?

– Да, сэр.

Еще одно противоречие: в предыдущих показаниях сторож засвидетельствовал, что Имоджен и Додж обчистили дом в 1926-м, когда Римус отбывал срок в Трое. Он подробно вспомнил сцену, когда Додж прятался за автомобилем и опускал жалюзи.

– И Римус прошел по всему дому, верно? И увидел, что дом покинут, тогда, в сентябре 1925-го? – спросил Тафт.

– Да, сэр.

– Произошли какие-либо эксцессы, когда он проходил по дому?

– Нет, сэр.

– Никаких вообще? Вспышки гнева, припадки?

– Нет, сэр.

Тафт был удовлетворен. Он рассчитывал, что жюри усомнится в правдивости рассказов Коннерса и Мюллера и сохранит скептический настрой, выслушивая будущие показания.

* * *

Свидетельское место занял Бентон Оппенгеймер, адвокат Римуса в деле о разводе.

– Когда вы познакомились с Джорджем Римусом? – начал Элстон.

– В начале сентября 1925 года. – И дальше Оппенгеймер рассказал о визите в дом Римуса вскоре после его освобождения из Атланты. – Приехав туда, мы обнаружили, что дом практически разграблен, исчезли вся мебель и украшения, а одежда мистера Римуса была свалена в кучу на заднем крыльце… Он вел себя как человек, совершенно не владеющий собой. Он бродил по дому из комнаты в комнату, заламывал руки, восклицая в изумлении, как это с ним обошлись подобным образом – вывезли его личные вещи, его мебель. Обошел весь дом, заглянул в каждый угол… Выглядел он как человек в состоянии полного физического упадка.

Элстон кивнул:

– Скажите, на основании наблюдений за обвиняемым в течение того времени, что вы находились рядом, пришли ли вы к заключению о его психическом состоянии?

– Я пришел к заключению, что он сумасшедший.

* * *

Свидетель Кларенс Л. Оуэнс, профессиональный поручитель. В сентябре 1925 года он подписал залог за Римуса на 50 000 долларов в Сент-Луисе.

– Я вытащил его, – рассказал Оуэнс. – И он велел мне приехать в Цинциннати, там он мне заплатит, так что через пару дней я явился в Цинциннати и встретился с ним в отеле “Синтон”, спросил насчет денег, а он принялся бушевать, мол, его жена сбежала со всеми его деньгами.

Оуэнс вернулся в Сент-Луис, а два дня спустя Римус телеграммой вызвал его обратно.

– Ну, я приехал к нему, это опять был отель “Синтон”, а он повез меня к себе домой, – вспоминал Оуэнс. – Тогда он сказал, что денег у него нет и сейчас он покажет мне почему, и вот мы приехали к его дому, и там было пусто, и он прямо взбесился… Он ходил по дому, совершенно пустому дому, и разговаривал сам с собой.

– Итак, – спросил Элстон, – к какому выводу вы пришли, наблюдая это его поведение? Он нормальный или сумасшедший?

– Я пришел к выводу, что он сумасшедший.

Пол Я. Андерсон, вашингтонский корреспондент “Сент-Луис пост-диспатч”. В 1925 году он вместе с Джоном Роджерсом работал над серией статей о бутлегерской империи Римуса. Они беседовали с Римусом в декабре, во время процесса по делу о винокурне “Джек Дэниэлс” в Индианаполисе.

– Работая над статьями, как часто вы встречались с мистером Римусом?

– Я встретился с ним утром у Джона Коннерса и отвез его к нему домой, мы там пообедали и провели часть дня. Роджерс был с нами. Когда мы туда приехали, там было очень пусто, пустые полы и почти никакой мебели. И Римус сказал: “Я должен извиниться, что принимаю вас в подобных условиях, но моя жена обчистила дом”.

Римус провел репортеров по особняку, по всем комнатам. “Андерсон, – произнес он, – все свои деньги я вложил в обустройство этого прекрасного места… А когда меня не было, она наложила лапу на мой бизнес и на всю мебель. Вывезла все и колесит по стране с этим паразитом, живет в роскошных отелях, спит с этим гомиком и транжирит мои деньги”.

Андерсон припомнил, что Римус сделал потом: “Он взбеленился, с топотом метался по гостиной, рвал на себе волосы и признался: «Это сводит меня с ума. Ни одному человеку не доводилось переживать то, что пришлось пережить мне»… А то прохаживался некоторое время и тогда становился мрачным и напыщенным, как архиепископ. А потом подскакивал, как будто ему в штаны попала оса, и носился по комнате сломя голову”.

– На основании того, что видели, вы пришли к какому-то выводу?

– Да, я пришел к выводу, что он исключительно умен и рассуждает вполне здраво, ясно и трезво обо всем, за исключением одного вопроса. И в этом вопросе он полный псих.

* * *

На свидетельском месте Мануэль Розенберг, газетный иллюстратор из “Цинциннати пост”, который за шесть лет изучил “каждую черточку” Джорджа Римуса.

– Бывали ли вы в его доме? – спросил Элстон.

– Когда он вернулся из Портсмута, – вспомнил Розенберг. – Я был там на следующий день… Он пришел в редакцию вместе с Коннерсом и предложил мне взглянуть, в каком состоянии его дом.

– Сейчас я просил бы вас описать суду и присяжным, в каком состоянии был сам мистер Римус, когда он вошел в дом вместе с вами, – попросил Элстон.

– Ну, он был в бешенстве… Пытался попасть в дом и не мог, дверь была заперта, и окна тоже. Он страшно распалился, пришел сторож, и мы все втроем помогли ему пролезть в окно. У него был какой-то инструмент, и он взломал окно, и мы пропихнули его внутрь, а он открыл двери изнутри и впустил нас… Входя в очередную пустую комнату, он начинал напевать, странно так напевать, вроде как причитал, орал и пел одновременно.

– У вас сложилось впечатление о его нормальности или ненормальности?

– В тот момент я не особенно задумывался об этом, но помню насчет отношения мистера Римуса к Франклину Доджу, тут он точно был не в себе. Он слетал с катушек всякий раз, как об этом заходила речь.

* * *

Обвинение сочло показания этих свидетелей дежавю (déjà vu), они были так близки по характеру и перечисленным событиям, словно свидетели следовали одному сценарию: пять экскурсий по опустевшему особняку в 1925-м и три – в 1927-м, и все они – за исключением версии Мюллера от 1925 года – сопровождались “припадками”, завершавшимися вспышками ярости, буйством, вырыванием волос, беготней, заламыванием рук, остекленевшими глазами, побагровевшим лицом и потоками бессвязного бреда. Некоторые из этих экскурсий происходили в соседние дни, то есть Римусу, вероятно, приходилось всякий раз обставлять дело так, будто он видит свой дом в первый раз: взламывать окна и двери, которые уже были открыты; нанимать слесаря для участия в этом представлении; имитировать удивление и отчаяние в каждой ограбленной комнате. Если свидетели следовали сценарию, то написал его сам Римус. Это ведь доказательство продуманности его действий, не так ли? Всякий раз, приглашая гостей засвидетельствовать печальное состояние дома, не предполагал ли он, что позднее, в зале суда, они припомнят его “безумие”?

Тафт, Баслер и Сиббальд вместе допрашивали свидетелей, задавая вопросы с откровенным скепсисом. Разве Коннерс не знал, что Римус подготовил мебель к перевозке в 1924 году перед отъездом в Атланту? И то, что часть обстановки была помещена на хранение, а остальное распродано, чтобы оплатить счета? Разве Коннерс не видел в газетах за 1924 год объявлений об аукционе в особняке Римуса? Неужели Андерсону не показалась странной такая реакция Римуса через четыре месяца после освобождения из Атланты? Более того, неужели никому не кажется неправдоподобным, что Римус, который уже два года прекрасно знает, что его дом пуст, даже в 1927-м продолжает реагировать на это дикими выходками и нервными припадками? Неужели Розенберг не понял, что этот визит был откровенной постановкой для прессы? Разве Римус не рассказал Оппенгеймеру, что он уже бывал в особняке и прекрасно осведомлен о его состоянии?

– Я не знал, что он бывал там после своего возвращения, – ответил Оппенгеймер.

– Как же так, – парировал Баслер. – Разве Римус не рассказал вам, как обошел весь дом в присутствии журналистов, газетного иллюстратора и других людей и как ему пришлось влезать туда через окно, еще до вашего визита?

– Мы протестуем, – заявил Элстон. – Это не те показания. Данные показания относятся ко второму возвращению из портсмутской тюрьмы. Мистер Баслер все путает.

Баслер уставился на Элстона. Он был сконфужен и выбит из колеи. Адвокат защиты отлично знал, что Оппенгеймер говорит о визите 1925 года, а не 1927-го. Оппенгеймер сам это сказал.

– Полагаю, я ничего не путаю, – вскипая, проговорил Баслер.

Но это уже не было важно. Свидетели не знали, не могли вспомнить или никогда не задумывались о том, что странное поведение Римуса (на их взгляд, очевидно доказывающее, что человек жестоко обижен) могло быть просто спектаклем, который он устраивал всякий раз, когда ему это было выгодно.

На каждый уточняющий вопрос обвинения Римус “иронически фыркал” – по словам репортера, так громко, что судья Шук вынес ему предупреждение.

С самого начала слушаний Рут Римус сидела среди зрителей. Ей прекрасно виден был стол с вещественными доказательствами, где не хватало револьвера с перламутровой рукоятью, но лежала одежда, которая была на ее матери в то утро, – черное платье, розовая комбинация и туфли – бесформенной кучей и в пятнах крови. И каждый день она старалась не смотреть туда, вместо этого глядя на обвинителей, на психиатров и на своего отчима. И сейчас она тоже следила за Римусом и после очередной его иронической усмешки расхохоталась даже громче, чем он.

* * *

Несколько дней спустя, 3 декабря, Рут выпустила заявление. Начиналось оно так: “Каждый день в зале суда он улыбается своим выдрессированным свидетелям. Многие уже говорят: «Убийство сойдет Римусу с рук». Он часто говорил нам с мамой, что сможет выйти сухим из воды при любых обстоятельствах”.

Солнце в Скорпионе

Свидетель назвал свое имя: Гарри Трусдейл.

– Вам знаком Джордж Римус, обвиняемый по данному делу? – начал Элстон.

Присяжные разглядывали мужчину на скамье свидетелей – розовощекий здоровяк, слегка за тридцать – и предвкушали очередную байку об экскурсиях с Римусом по пустому особняку. Вместо этого тихим и бесстрастным голосом Трусдейл начал рассказывать, как Имоджен Римус предложила ему 10 000 долларов за убийство мужа.

– Сначала я хотел застрелить его прямо в его номере, – сказал он. – Но там вечно толклось много народу, люди приходили и уходили, постоянно какие-то посетители…

Трусдейл умолк, и Римус заполнил паузу глубоким звучным всхлипом. Голос его, как звук бас-гитары, низким протяжным дребезжанием накрыл весь зал. Сотни голов обернулись в его сторону, и всхлип обратился в слова.

– Нельзя ли прервать заседание на минутку, ваша честь? – взмолился Римус.

Судья Шук поспешно отпустил жюри. Римус сначала обмяк в кресле, потом вдруг рухнул вперед, уткнувшись лбом в ладони. Плечи его тряслись. Вновь зазвучал глухой утробный стон. Присяжные цепочкой потянулись из зала, оглядываясь на Римуса, многие плакали или утирали слезы. Ромола, сидевшая рядом с отцом, обняла его за шею и зарыдала вместе с ним. Несколько помощников шерифа бросились к Римусу и встали вокруг, загораживая его. Общими усилиями подняли его на ноги. Пошатываясь, Римус проковылял мимо судейской кафедры.

– Простите, ваша честь, – еле выдавил он, оборачиваясь к судье Шуку. – Я не сдержался.

Еще шаг, и еще, приставы поддерживали его со всех сторон, когда внезапно, как вспоминал один из репортеров, “из горла его вырвался жуткий вопль, полузадушенный вой с характерной гнусавой интонацией, который пронесся по залу, встряхнув публику, и без того уже испуганно-встревоженную”. Придушенный вой продолжал звучать, пока Римус не скрылся за дверью, ведущей в кабинет судьи. Ромола поспешила за ним, все еще всхлипывая, а за ней – три психиатра, судебные приставы и репортеры, не желавшие упустить ни секунды этого спектакля.

Даже из-за закрытой двери дикие звуки, издаваемые Римусом, просачивались в зал суда. Рыдания его дочери не только не стихали, но стали еще пронзительнее, а тут еще сестра Римуса, сидевшая среди публики, добавила свои протяжные завывания, и все три голоса выводили душераздирающую мелодию. “Очевидцам было ясно, – отмечали газетчики, – что жизненная трагедия из тех, что редко можно увидеть в зале суда, разворачивается у них на глазах”.

В приемной судьи Шука Римус забился в припадке и рухнул на кушетку. Приставы суетились, удерживая его руки и ноги. Пронзительный вой не умолкал, бесстыдный и нескончаемый. Ромола, взяв себя в руки, утешала и успокаивала отца. Судебный пристав, подхватив ее под локоть, повел в коридор. Римус вырвался и уткнулся лицом в кушетку. Подтянув колени к подбородку, обхватив себя за икры, он раскачивался туда-сюда и завывал: “Будет этому конец? О, это никогда не кончится!”

Приставы попытались еще раз привести его в чувство, ухватили за руки, но Римус рванулся с такой силой, что запонки отлетели вместе с оторванными манжетами. Вновь свернувшись в позу эмбриона, он верещал одно лишь слово: “Затравила!” Это длилось минут пятнадцать; присяжные в своей комнате слышали все до последнего звука.

Римуса по требованию психиатров увели в его камеру и уложили в кровать. Доктора остались с ним, наблюдая и периодически задавая вопросы: помнит ли он, как его зовут, где он находится, что происходит вокруг? Спустя пятнадцать минут они вынесли решение, что Римус не в состоянии сейчас вернуться в зал суда, и судья Шук перенес заседание на вторую половину дня. Медсестра раздела Римуса, приложила лед к его голове и грелки к ногам. И Римуса оставили отдыхать.

В два часа дня Элстон и психиатр заглянули к Римусу. Он по-прежнему находился во взвинченном состоянии. Лицо дергалось. Единственное членораздельное слово, которое он мог произнести, – “затравила”. Элстон вернулся в зал суда и сообщил, что Римус не в состоянии продолжить участие в процессе. Судья Шук вернул в зал присяжных, все еще дожидавшихся в своей комнате, и сообщил, что “обвиняемый не способен явиться в суд”.

Еще через полчаса, после осмотра вторым психиатром, врачи вынесли письменное заключение: “Мы считаем, что мистер Джордж Римус оправился от своего утреннего эмоционального потрясения и в три часа дня был спокоен и вполне мирно отдыхал”.

* * *

Пока Римус приходил в себя, все, кто стали свидетелями этого эпизода, обсуждали его искренность. Элстон, естественно, утверждал, что у Римуса случился настоящий припадок, – если бы он планировал подобное, то не стал бы просить судью объявить перерыв, а продолжил бы разыгрывать сцену. И он ведь держал себя в руках вплоть до того момента, пока не оказался в приемной судьи, вне поля зрения (хотя и не слуха) присяжных? Разве не все заметили, как Римус, борясь с собственной истерикой, не позволил репортеру себя фотографировать и вообще просил фотографа уйти прочь? Разве это похоже на поведение человека, ищущего публичности? Более того, продолжал Элстон, Гарри Трусдейл рассказал правду о том, как Имоджен нанимала его в качестве убийцы; но даже если это не так, важно лишь, что Римус ему поверил.

Тафт напомнил: у Римуса богатый опыт театральных выходок в суде – в Чикаго его прозвали “рыдающий нытик Римус” – и заявил, что и эта сцена была тщательно спланирована, как и все прочее в его жизни. Защита привезла Трусдейла в Цинциннати, где свидетель мог спокойно посовещаться с Римусом в его апартаментах. Обвиняемый и его дочь Ромола (начинающая актриса, следует отметить) прекрасно знали, о чем Трусдейл намерен сообщить суду. И вообще вся эта сцена, по мнению Тафта, была насквозь фальшива.

Гадания о судьбе Римуса стали главным национальным развлечением, а когда прозвучали новости о срыве судебного заседания, пересуды вспыхнули с новой силой. За обеденными столами, на трибунах ипподромов и стадионов, за чаем в чопорных гостиных женских клубов и за замаскированными дверями тайных питейных заведений – везде и все задавались вопросами и предрекали исход дела. Хотя изначально три психиатра объявили Римуса вменяемым – и в момент убийства, и во время суда, – возможно, теперь они изменят свое мнение? И если это произойдет, судья Шук прекратит процесс и направит Римуса в гражданский суд, где обвиняемый сможет вновь изменить манеру поведения на разумную и образцово сдержанную, тем самым убедив суд в своей вменяемости. А поскольку дважды привлекать к ответственности за одно и то же преступление нельзя, Римуса никогда не смогут осудить за убийство жены. Он вернется в мир свободным человеком и начнет новую жизнь, как будто в ней никогда и не было никакой Имоджен Римус.

В Нью-Йорке члены Астрологической гильдии собрались в отеле “Макальпин”, дабы предсказать будущее Римуса. Изучив положение планет и звезд, они пришли к выводу, что Римус не будет приговорен к смертной казни за свое преступление, но и на волю его не выпустят; он будет помещен в тюрьму или в сумасшедший дом. Его гороскоп предсказывал, что он погибнет от своей собственной руки, использовав либо яд, либо газ. Хотя астрологи выражали уверенность в своих прогнозах и профессионализме, они допускали одну оговорку: в их распоряжении была лишь дата рождения Римуса, но не точное время, а из-за погрешности всего в несколько минут все выводы могут оказаться бесполезными.

Крайне эмоциональный, отчасти неуравновешенный

Наутро после припадка Римуса из Чикаго прибыли его последние свидетели, и среди них адвокат и бизнесмен Гарри Прицкер, семейству которого предстояло стать политически влиятельной династией[40], и старый партнер Римуса адвокат Кларенс Дэрроу, ныне известный на весь мир благодаря защите Скоупса в “Обезьяньем процессе” и участием в суде над детоубийцами Натаном Леопольдом и Ричардом Лёбом. Дэрроу навестил Римуса в камере, сказав репортерам, что он приехал не помогать Римусу с защитой, а желая подтвердить его добрую репутацию. Увидев Дэрроу, Римус прослезился и заключил коллегу в медвежьи объятия.

– Друг мой, как это чудесно с вашей стороны, чудесно! – воскликнул Римус. – Я перед вами в неоплатном долгу.

По просьбе Римуса приставы отвели его в зал суда на несколько минут раньше. Когда судья Шук поднялся на свое возвышение, Римус вскочил с места.

– Ваша честь, – обратился он, – я хотел бы принести извинения вам и жюри, – тут он обернулся к присяжным, прижимая руку к сердцу, – за мое недостойное поведение вчера.

Шук проигнорировал эту выходку. Он устал от всего этого: грызни между адвокатами, кривляний Римуса, этого цирка для зрителей и прессы. Несколько дней назад Шук, пробираясь сквозь кучку журналистов, повернулся к представителю “Цинциннати пост” и сказал:

– Я бы прямо сейчас уступил вам свое место за десять центов.

* * *

Когда Кларенс Дэрроу занял место свидетеля, судебные художники принялись делать эскизы, набрасывая штрихами покатые плечи и замусоленные подтяжки, клинышек челки, свисавшей над бровью, острые скулы, вырисовывавшиеся под дубленой кожей.

– Где вы проживаете, мистер Дэрроу? – спросил Элстон.

– В Чикаго, – прозвучал мягкий рокочущий баритон.

– Как давно вы являетесь адвокатом?

– В следующем апреле будет пятьдесят лет, – ответил Дэрроу и добавил, что впервые встретил Римуса, когда тот тоже был практикующим адвокатом в Чикаго. Он давно не виделся с Римусом, лет десять-двенадцать.

– Можете ответить на вопрос, имел ли он репутацию мирного и спокойного человека в тот период, что вы были знакомы?

– Думаю, что могу.

– И какова была его репутация?

– Прекрасная.

Тафт резко встал:

– Мы протестуем. Это мнение свидетеля, сформировавшееся не менее десяти лет назад, не относится к делу о выстреле в Эдем-парке.

Судья отклонил протест и оставил ответ Дэрроу в силе.

Приободрившись, Элстон продолжил задавать вопросы в том же ключе.

– Можете ли вы сказать, какова была его репутация в тот период, когда вы знали его как законопослушного гражданина?

– Никогда не слышал, чтобы она подвергалась сомнению. Я сказал бы, что она была хорошей.

– Можете ли вы сказать, какова была его репутация в тот период, когда вы знали его как практикующего адвоката?

– Никогда не слышал, чтобы она подвергалась сомнению, – скрестил руки на груди Дэрроу.

– Протестуем, ваша честь, – вновь заявил Тафт. – Непонятно, какое отношение репутация обвиняемого как адвоката имеет к стрельбе в Эдем-парке.

Римус вскинул руку, в которой был зажат белый носовой платок.

– Могу я сказать? – слегка дрожащим голосом спросил он.

– Прошу, – вздохнул судья Шук.

– Ваша честь, – начал Римус, – во вступительном слове представители обвинения утверждали, что Римус был посредственным адвокатом. Они настаивали на этом, но вот перед нами, с позволения суда, свидетели, которые знакомы с обвиняемым многие годы, всю жизнь. Его жизнь поставлена на карту, уважаемый суд, жизнь обвиняемого. И вот, хотя у мистера Дэрроу много важнейших дел в этом цивилизованном мире…

Тафт заявил протест; Шук отклонил.

Римус, казалось, был на грани нового припадка. Одной рукой он тер глаза, другую, с зажатым в ней платком, вскидывал в воздух.

– Мистер Дэрроу, – хрипло каркнул он. – Я искренне благодарю вас, ученейшего из мужей двадцатого столетия, и как же я горжусь, что такой великий гуманист пожертвовал своим временем, дабы предстать перед судом и присяжными. – Взгляд Римуса метался между Дэрроу, судьей, присяжными, он успел посмотреть в глаза каждому, кто должен был решать его судьбу.

Настал черед Тафта.

– Вы когда-нибудь слышали, как он выступал перед присяжными? – спросил Тафт, мотнув головой в сторону Римуса.

– Я никогда не слышал его. – Дэрроу чуть наклонился вперед и поглаживал поручни, словно стирая с них пыль.

– Разве вам не известно, – Тафт не оставлял обвиняющего тона, – что его называли “рыдающим нытиком Римусом”?

Дэрроу задумчиво водил пальцами по поручням.

– Я знал, что он очень эмоциональный парень, отчасти неуравновешенный.

– И все же вы утверждаете, что у мистера Римуса была репутация хорошего адвоката?

– Да.

– Заявляя это, знаете ли вы, что с 1912 и вплоть до 1919 года мистера Римуса неоднократно вызывали в конфликтную комиссию Ассоциации юристов Чикаго?

– Мне это неизвестно.

– Разве вы не знаете, – повысил тон Тафт, – что в 1920 году в Чикаго Римусу было предъявлено обвинение в намерении нарушить сухой закон и обвинение еще ожидает рассмотрения этого дела?

Он имел в виду ту облаву, что случилась незадолго до отъезда Римуса и Имоджен в Цинциннати. Агенты обнаружили, что пятнадцать баррелей виски были вывезены по подложным документам со склада “Транспортной компании Сибли”, и проследили их путь до Римуса. Федеральные власти отказались от преследования Римуса, когда он уклонился от слушаний и покинул город.

– Я бы не связывал предъявление обвинения и репутацию “мирного и спокойного” человека, – ответил Дэрроу.

– Но вы по-прежнему считаете его законопослушным гражданином? – нажимал Тафт.

Взгляд Дэрроу устремился к окну. С Мейн-стрит доносились приглушенные звуки проезжающих автомобилей и гудение клаксонов. Помолчав немного, он обернулся к Тафту и тихо проговорил:

– Я знаю немало законопослушных граждан, которые покупают алкоголь.

* * *

Через шесть недель судебных слушаний, после допроса свидетелей, показания которых заполнили более пяти тысяч страниц, стороны были готовы выступить с заключительной речью. Но прежде судья Шук сделал заявление: психиатры представили окончательный отчет. Он распорядился, чтобы присяжным было позволено прочитать только краткую выдержку, разъяснявшую, как психиатры провели “всестороннее” обследование Римуса и “единогласно признали его вменяемым в момент совершения преступления”. Неадекватное поведение Римуса в зале суда их не убедило.

Невзирая на возражения Элстона, Тафту позволили допросить психиатров перед присяжными, тем самым значительная часть отчета попала в судебный протокол. Хотя Римус якобы должен был реагировать “психически неадекватно” на простое упоминание имен Франклина Доджа и Имоджен, доктора отметили, что, будучи произнесенными не менее сотни раз, оба имени не оказали никакого влияния на Римуса. В то время как действительно в некоторых случаях “лицо мистера Римуса краснело, движения ускорялись и в его замечаниях сквозил гнев”, и эти реакции вполне соответствовали обсуждаемым темам. Что же касается самого недавнего эпизода, то, по общему мнению врачей, это ни в коей мере “не связано с невменяемым состоянием”.

Пока звучали эти показания, Римус, ослепительно улыбаясь, смотрел на присяжных, многие улыбались ему в ответ. Он встал для перекрестного допроса доктора Бейбера, упиваясь абсурдностью ситуации: человек, вплоть до последнего времени заявлявший, что он сумасшедший, допрашивает специалиста по психическим болезням.

– Считается ли выстрел, убивающий человека, психическим отклонением? – спросил Римус.

– Это зависит от обстоятельств, – ответил психиатр. – Отклонение, проявляющееся в тот момент, может быть патологическим.

– Юлий Цезарь был сумасшедшим? – спросил Римус.

Тафт возразил, напомнив, что в Древнем Риме не существовало понятия “душевнобольной”.

Римус изменил вопрос:

– А Нерон был сумасшедшим, доктор? Разве это не исторический факт – когда Нерон сжег Рим, римляне восстали и объявили его сумасшедшим?

Доктор покачал головой:

– Я не помню ни одного из этих событий.

* * *

Стороны ушли на перерыв. Каждой стороне полагалось четыре часа на заключительное слово, но поскольку от времени дневной сессии осталось только два с половиной часа, судья Шук решил поделить между сторонами время: сначала будут говорить Тафт и Элстон, а Римус сможет обратиться к присяжным утром в понедельник.

Тафт говорил гладко и сдержанно, смягчая суровость своих слов:

– Есть только один способ обезопасить общество от таких людей, как Римус, – Римус должен умереть.

И если они не отправят Римуса на электрический стул, тот “вернется на улицы и убьет еще раз”.

Факты этого дела ясны. Римус хладнокровно убил свою жену утром 6 октября по единственной причине: Имоджен Римус слишком много знала о том, где был и что делал Джордж Римус. На слушаниях по разводу тем утром она намеревалась раскрыть размеры и местонахождение всех его активов, предоставив возможность федеральным властям наложить арест на его имущество и получить налоги.

– В итоге Джорджа Римуса ожидало разоблачение, и, дабы избежать его, он убил ее… заставил ее замолчать единственным известным ему способом.

После этого обвинитель заговорил о Франклине Додже, в настоящий момент изолированном в неизвестном отеле в Цинциннати в ожидании вызова в суд.

– Что ж, вот бедолага, – продолжал Тафт. – Он теперь самый знаменитый соответчик в Соединенных Штатах, а возможно, и во всем мире. Римус, этот искатель славы, определенно подфартил ему. А разве он не жаждет славы, этот Римус? Что может быть лучше истории про жену короля бутлегеров, связавшуюся с асом-расследователем?

Тафт вскинул руки, словно демонстрируя, что не может вообразить ничего подобного.

– Он не осмелился дать показания, – язвительно ухмыльнулся он, глядя на Римуса. – Он боялся того, как может обойтись с ним государство. О, он будет обращаться к вам. Возможно, будет грозить кулаком. А может, встанет на колени. Я знаю, он непременно расплачется. Но он не осмелился дать показания.

Тафт прошелся перед жюри, давая им время осмыслить его слова.

– У Джорджа Римуса огромное самомнение. Он долго не мог поверить, что у его жены хватит духу отказаться действовать по его указке. Но она взбунтовалась против его жестокости, не пожелала вести жизнь жены уголовника. Она хотела избавиться от всего этого… Римусу пришлось замкнуть ее уста. Он убил ее.

Тафт вернулся за свой стол. Настал черед Элстона. Его выступление было кратким, по сути являясь вступлением к речи Римуса, которая прозвучит в понедельник.

– Мистер Тафт немало рассказал вам о том, что сделал Римус и как миссис Римус в итоге была вынуждена бежать от него из-за той жизни, которую он вел. Но, дамы и господа присяжные, не забывайте, что когда Римус приехал в Цинциннати, чтобы стать бутлегером, его жена приехала вместе с ним и что она получала свою долю от доходов мужа.

Он помолчал, вглядываясь в глаза каждому из присяжных, и указал пальцем на своего клиента:

– Тут утверждали – и это доказано, – что подсудимый сказал жене, что последует за ней до Китая, если она не вернет то, что принадлежит ему. Что ж, дамы и господа, если Имоджен Римус поступила с Джорджем Римусом так, как она поступила, Китай – это еще недостаточно далеко.

* * *

За пределами зала суда округа Гамильтон, в Цинциннати и не только, люди, следившие за процессом Римуса, готовились к празднованию Рождества и Нового года. Ромола Римус купила миниатюрную елочку, которую нарядит и поставит рядом со столом отца в зале заседаний. Рут Римус поехала в Милуоки на похороны своего биологического отца, скончавшегося от третичного сифилиса.

Франклин Додж, заточенный в своем отеле, планировал уехать домой в Мичиган и выступил с заявлением для прессы. “Я получил повестку девятнадцать дней назад. Повестка была направлена защитой. Я не могу понять, почему, не раз высказываясь о моем поведении, они не вызвали меня? Они же знали, что я без колебаний скажу правду кому угодно, где угодно и когда угодно”.

Имея в виду Римуса, Виллебрандт лоббировала ужесточение сухого закона, настаивая, что “крупных бутлегеров” следует приговаривать к пяти годам заключения или штрафу в 10 000 долларов или к тому и другому. Рождество она проведет дома, сбежав в Лос-Анджелес от вашингтонских сплетен, будто бы она намерена подать в отставку.

В субботу вечером, 17 декабря, Римус пригласил для частной беседы одного из своих любимых репортеров – Джеймса Килгаллена из “Интернэшнл ньюс сервис”. Готовя заключительное слово в суде, он хотел услышать совет журналиста. В назначенный час прожужжал интерком.

– Заходите, – сказал в трубку Римус.

Килгаллен застал хозяина в непривычно серьезном расположении духа.

– В зале суда у меня словно бы наступает раздвоение личности, – признался Римус. – Защищая себя, я забываю, что физически я и есть Джордж Римус. Я отстраняюсь от него.

Он рассказал Килгаллену, что намерен сам выступить с заключительным словом, и попросил посоветовать “хороший заход” для речи.

Килгаллен задумался. Наденьте серый костюм вместо черного, сразу посоветовал он. И поскольку предстоит выступать перед “рождественским жюри”, почему бы не прицепить на лацкан веточку остролиста? А в качестве эффектного начала предложил следующее: “Дамы и господа, перед вами стоит Римус-адвокат”, а потом театральным жестом указать на свой стул и продолжить: “А здесь, на этом пустом стуле, сидит Римус-обвиняемый”. Подчеркивая мысль, что существует несколько разных Римусов: Римус, предприимчивый и успешный бизнесмен; Римус, обманутый муж; Римус, адвокат; Римус, человек, сражающийся за свою жизнь.

– Отлично! – воскликнул Римус.

Килгаллен собрался было уходить, но вдруг на плечо его легла рука.

– Представьте, что вы сидите в тюрьме, – произнес Римус. – Месяц за месяцем томитесь за решеткой, зная, что женщина, которой вы отдали всю свою жизнь, всю душу, сейчас в объятиях другого мужчины. Вас это не свело бы с ума? Разве нет?

* * *

Уильям Говард Тафт следил за процессом пристально и с растущей тревогой.

– Думаю, Чарли ведет тяжкий бой, – признавался он своему сыну Роберту. – И я не буду разочарован, если он проиграет, но я рад, что он сражается. Если когда-либо имел место случай, ставящий под сомнение порядочность и самоуважение общественности Цинциннати в свете ее отношения к торговле алкоголем, то это именно он и есть. Римусу, похоже, сочувствуют, потому что он бутлегер в этом пьющем сообществе. Я считаю его очень дурным человеком, в высшей степени бессовестным и беспринципным, наглым и самовлюбленным… Это же переходит всяческие границы: усадить на свидетельскую скамью уголовника Кларенса Дэрроу, чтобы тот подтверждал чью-либо добрую репутацию, – это просто дурная шутка.

Но бывшего президента тревожили гораздо более серьезные опасения. Друг позвонил ему и сообщил, что по информации, исходящей “от одного гангстера в Сент-Луисе”, Римус намерен убить его сына.

“Я боюсь за Чарли, – признавался Тафт-старший в письме своей дочери Хелен. – Я написал Чарли, предупредил его, посоветовал, чтобы парни, которые находятся рядом с ним, приставы и остальные, были начеку, чтобы Римусу не удалось протащить оружие. Он очень дурной человек, и с ним следует постоянно держаться настороже. Я ничего не говорил твоей матери, потому что не хочу ее волновать, но в нынешние времена, по всей видимости, убийство человека не представляется делом чрезвычайной важности”.

Американское правосудие

Наконец в понедельник 19 декабря настала очередь Римуса. Он решил, что готов. Он понимал, что необычное зрелище обвиняемого в убийстве, защищающего свою жизнь, и особенно его артистический талант привлекут внимание всего мира; сотни людей, стремившихся услышать его, несмотря на холод, выстроились вдоль Мейн-стрит. Они ожидали блестящего представления, безупречных юридических аргументов, приправленных страстью и поэтическими отступлениями. Шерифы помахивали дубинками, отгоняя толпу от дверей.

Римус внял совету Килгаллена и надел светло-серый пиджак, приколов на лацкан веточку остролиста. В зале заседаний было невыносимо жарко; вся эта публика в шерстяных пальто, шапках и перчатках, тесно прижавшаяся плечом к плечу, дышала, раскрыв рты, – и прямо в его сторону. Хочешь не хочешь, выступление потребует от него физических сил, и он разгорячится еще больше, его рождественский костюм потемнеет от пота. Часы пробили полдень, пора. Римус вспомнил второй совет Килгаллена, насчет первых слов и жестов, и бросился в бой.

– Здесь перед вами стоит Римус-адвокат. – Он взмахнул рукой, словно объявляя о начале шоу. – Там, на стуле, – жест в сторону места, где он сидел на протяжении всего процесса, – сидит Римус-подсудимый, обвиняемый в убийстве.

Драматизм момента несколько подпортил толстяк-шериф, примостившийся на том самом стуле.

– Высокий суд, дамы и господа присяжные. Идет шестая неделя, как мы все собираемся здесь, участвуя в процессе, за которым пристально наблюдают глаза всей цивилизованной части нации и, если угодно, всего цивилизованного мира… Я как обвиняемый хотел бы поблагодарить вас, ваша честь, за объективность и взвешенность, с которыми вы осуществляете правосудие в рамках ваших профессиональных обязанностей, и вас, дамы и господа присяжные, кто вынужден быть вдали от дома и дорогих вам людей. – Он кивнул в сторону стола обвинения, вежливо продолжая: – Я хочу выразить одобрение за ваши справедливость и внимание, которые вы продемонстрировали, выслушивая речи мистера Тафта, и речи мистера Баслера, и даже Сиббальда… и, с вашего позволения, если я немного увлекаюсь, вы должны меня простить.

Он скользил вдоль скамеек присяжных, подбираясь как можно ближе к людям, сидящим за барьером. Ему нужно столь многое втиснуть в отведенное ему время. Список важных фраз, вопросов, которые необходимо поднять, перебивали друг друга в его голове.

– Что означает “невменяемый”? – вопрошал он. – В обычных обстоятельствах вы руководствуетесь здравым смыслом, всю свою жизнь, с младенческого возраста, но в то же время испытываете эмоции, которые можно зарегистрировать внутри черепной коробки, в клетках мозга, и все эти ваши эмоции вызывают аномальное состояние сознания, приходят в конфликт со здравым смыслом. И в ситуации, которую никак нельзя назвать нормальной, человек тоже становится ненормальным, и именно в этом состоянии он совершает преступление.

Тафт заявил протест, Шук поддержал.

Пара минут была упущена из-за терминологической перепалки. Римус заговорил быстрее.

Журналисты, знавшие Римуса много лет, были поражены его очевидной растерянностью, отчаянием, сквозившим в каждом слове. Его мысль блуждала от одного риторического утверждения к другому. Он упомянул “безвременную смерть пострадавшей”. Если и существовал умысел на убийство этой пострадавшей, то лишь в “зачаточном состоянии” в ночь накануне убийства. Что касается Доджа:

– Неужели у вас, господа, есть какие-либо вопросы, кроме одного: каким образом этот паразит, используя власти Соединенных Штатов, с которыми был связан долгие годы, будучи – лицемер! – асом-расследователем Бюро по запрету, оказался замешан в этом? И когда вы задумаетесь, господа, что почтенный Чарльз П. Тафт-второй, сын бывшего президента нашей прекрасной страны, сын председателя нашего Верховного суда… как мы знаем из протокола, сын главы Верховного суда ездит по стране с этим социальным прокаженным, общественным паразитом, этим асом из Бюро…

Еще один протест от Тафта, поддержанный судьей.

– Этот социальный прокаженный…

Еще один протест от Тафта (поддержан судьей), и далее разворачивается дискуссия, занявшая семь страниц в протоколе заседания. Еще больше времени потеряно, внимание все больше отвлекается, атака захлебывается. Римус вернулся к теме умысла, припомнил жену партнера, выступавшую свидетельницей защиты, и каким-то образом вдруг переключился на тему женской добродетели:

– И когда я видел очаровательную миссис Брюк на месте свидетеля, и она рассказывала о том, что знала, в такой нежной манере, такая прекрасная в своей чистой женственности… С позволения суда, я хочу сказать, когда женщина красива, добра, благородна и величественна, разве есть что-то на свете прекраснее настоящей женщины? Полагаю, нет.

Он говорил торопливо, сопровождая речь суматошными жестами, движениями, сменами настроения. “Он орал и что-то тихо бормотал, – вспоминали газетчики. – Скакал, бегал туда-сюда перед присяжными. Хлопал себя по бедрам, вскидывал в воздух левый кулак. Умолял, просительно сжимая ладони, и бешено размахивал руками. Семенил и гордо шествовал. А временами складывался почти пополам”.

После очередного дефиле перед коллегией присяжных Римус, кажется, пришел в себя, вспомнил, зачем он здесь, и заговорил о том, как Имоджен продала винокурню “Флейшман”, пока он сидел в тюрьме.

– То, чем рвалась завладеть несчастная пострадавшая на пару с этим чудовищным паразитом в человеческом обличье, который проник своей мерзостью даже в гущу здесь собравшихся, – хочу вам сказать, что деньги, деньги за “Флейшман”, были использованы для выплаты подоходного налога…

Представители обвинения все это время тянули руки, протестуя, но Римус не унимался, и в конце концов они шумно возмутились. Протест был удовлетворен.

Римус попытался еще раз:

– После многих лет заключения, нужды и лишений… История криминалистики не знает случая, чтобы обвиняемый в нарушении закона побывал в девяти различных пенитенциарных учреждениях и тюрьмах…

Он повернулся лицом к столу обвинения, ярко-красная волна поползла по его шее, тон в тон с цветком остролиста на лацкане.

– А потом обвинение, с его авторитарными бесцеремонными методами, имеет дерзость заявлять вам, дамы и господа присяжные, что вышеуказанный обвиняемый – подлец. Бывает ли утверждение абсурднее. Взгляните внимательно на мистера Баслера, изучите его, и вы увидите, чей облик, чье лицо, чья внешность отражают искренность, а чья – лицемерие, если угодно. Римуса осудили по обвинению в продаже хорошего алкоголя…

Протест; удовлетворен.

Во время паузы Римус вспомнил, что защищает себя по обвинению в убийстве.

– Неужели вы думаете, что если бы обвиняемый замыслил это деяние 6 октября 1927 года, он прихватил бы с собой Джорджа Клага в качестве шофера? Да ни за что на свете, но почему обвиняемый все же так поступил? Потому что свидетельства ясно показывают: когда вышеупомянутый обвиняемый вышел из автомобиля, Джордж Клаг поехал дальше, оставив обвиняемого в одиночестве на шоссе. И что там произошло, что именно случилось, как было совершено преступление, Клаг не знает и никогда не сможет узнать, основываясь на своих пяти чувствах.

Он опять обращался к присяжным, краснота спала, Римус завел речь о своем детстве.

– Обвиняемый начинал с пяти долларов в месяц за работу в аптеке и пробился наверх, хотя, может, и в скверном окружении, но не все из нас рождаются с золотой ложкой во рту, – тут он обернулся к столу обвинения и возвысил голос, – как мистер Чарльз П. Тафт-второй…

Протест Тафта; удовлетворен.

Посмотрев на часы, Римус понял, что у него осталось всего 28 минут. В оставшееся время он стремился выстроить и сформулировать свои доводы. Его разум работал подобно конвейерной ленте, мысли проносились на все увеличивающейся скорости, нужные сразу улетали дальше, не поймать. Он упомянул свидетелей, съехавшихся со всех концов “цивилизованной страны” для его защиты (“преклонив колени, я должен выразить свою бесконечную благодарность”), репортеров, опубликовавших “около трех тысяч статей по всему миру”, оправдал свое бутлегерское прошлое (“если вышеуказанный обвиняемый уйдет в небытие, он станет мучеником, пострадавшим за ваше неотъемлемое право”), сговор между его женой и Франклином Доджем (“пострадавшая вместе с этим моральным извращенцем, этим общественным паразитом, колесила по стране на автомобилях, которые были куплены на деньги обвиняемого”)…

Судья Шук прервал речь:

– Ваше время истекло, мистер Римус, но я позволяю вам говорить до 15:30.

– Благодарю вас, ваша честь.

Но Римус по-прежнему с трудом сохранял связность повествования. Вся большая семья Имоджен “пользовалась благосклонностью обвиняемого”, и потому они могли разворовывать его имущество. Сам он, обвиняемый Джордж Римус, в своей жизни жертвовал как принципами ради коммерческой выгоды, так и коммерческой выгодой ради принципов. Вероятно припомнив грандиозную новогоднюю вечеринку в канун 1921 года, вечер, когда он напрасно прождал визита верхушки общества Цинциннати, он обратился к Тафту:

– Таковы принципы, которым обвиняемый следовал всю свою жизнь, и я хочу, чтобы вы, Чарльз Тафт-второй, поняли, что если бы обвиняемый был вашим соседом, то он бы не скомпрометировал государственного обвинителя.

– У вас осталось пять минут, – предупредил судья Шук.

Римус повернулся к присяжным и исторг финальный призыв, обращаясь к дюжине мужчин и женщин, как будто кроме них здесь никого больше не было:

– Пускай каждый из вас вернется домой с чувством удовлетворения. Я, обвиняемый, не ищу сочувствия, ни в каком виде, ни в какой форме; если вы, друзья, чувствуете, что по долгу службы, как члены жюри присяжных, вы, кто имеет власть даже бо́льшую, чем президент Соединенных Штатов, должны признать виновным или невиновным этого человека, если вы чувствуете, что он должен быть казнен электрическим током, исполняйте свой долг не колеблясь; а сам обвиняемый не дрогнет.

Он сделал несколько медленных шагов, заглядывая в глаза присяжным. Была весьма высокая вероятность, что в золотую пору “Круга” друзья, родственники и соседи этих присяжных работали на Римуса и получали неплохие деньги. Они знали немецких пивоваров, которые вынуждены были закрыть свои предприятия, и были свидетелями преследований немецких граждан. Они понимали Римуса, а он – их, на том языке, на котором Чарли Тафт никогда не говорил.

– Обвиняемый стоит перед вами, защищая свою честь и священную неприкосновенность своего дома. Обвиняемого судят именно за это, и если это убийство, покарайте его… Большинство из нас пережило суровые лишения, и когда вы удалитесь выносить вердикт, помните, что самое святое, самое прекрасное и самое ценное, что есть у всех нас, это наша семья, наши потомки, наш дом. Я благодарю вас и желаю вам счастливого Рождества.

Поклонившись, он вернулся за свой стол. Общее чувство разочарования охватило собравшихся. Зрители озадаченно переглядывались. Куда подевался тот рыдающий, стонущий Римус, которого с таким нетерпением ожидали? Где же потасовка с Тафтом, вмешательство шерифов? Вопли, падения в обморок, припадки столь эффектные, что пришлось бы останавливать заседание? Римус подписался на две различные роли, которые в итоге не сумел сыграть. “Лишь в самом конце почти двухчасового выступления вопящий, подпрыгивающий, расхаживающий туда-сюда Римус сумел хоть как-то связать отрывочные фразы в некую последовательную мысль”. Репортер “Цинциннати инквайрер” жестко резюмировал, что Римус “сел в лужу”.

* * *

Несмотря на сумбурное выступление Римуса, Тафт занял оборонительную позицию, требуя, чтобы судья Шук отказался от предложения прямого вердикта “невиновен”, который позволит Римусу избежать и тюрьмы, и сумасшедшего дома. Поскольку Римус сознался в убийстве жены и заявил о своей невменяемости, настаивал Тафт, следовательно, он должен быть либо признан сумасшедшим, либо понести более тяжелое наказание. Судья согласился с этим мнением, постановив, что Римус может быть признан невиновным только по причине невменяемости.

20 декабря судья Шук представил обвинения присяжным и предложил пять возможных вариантов вердикта: “убийство первой степени без смягчающих обстоятельств” (электрический стул), “убийство первой степени при смягчающих обстоятельствах” (пожизненное заключение без права помилования), “убийство второй степени” (пожизненное заключение с правом помилования), “непредумышленное убийство” (тюремное заключение на срок от одного года до двадцати лет), “невиновен по причине невменяемости”. На этот последний случай Шук огласил рекомендации, отчасти напоминающие угрозу:

– В поддержку возможного оправдания по причине невменяемости суд позволил предоставить огромное количество доказательств о сообщениях, переданных ответчику Джорджу Римусу, независимо от их истинности или ложности, безотносительно их источника, единственно с целью подтверждения их действия на его психику и разум… В данном случае нет никакого оправдания стрельбе и убийству Имоджен Римус обвиняемым Джорджем Римусом, независимо от того, сколько вреда было, если вообще было, причинено ему пострадавшей или другими людьми, если только подобные пагубные действия не отразились на состоянии разума, приведя к безумию, что, предположительно, имело место 6 октября 1927 года. Более того, закон не оправдывает гражданина, посягнувшего на жизнь другого на том основании, что последний мог являться безнравственной личностью.

Дело передано жюри в 12:59. Если они не вынесут вердикт к 13:15, наступит перерыв на ланч, и затем они вернутся к обсуждению в 14:45. Адвокаты, пресса и зрители тоже могут разойтись на ланч. Римус в сопровождении Ромолы вернулся в свою камеру.

Десять мужчин и две женщины удалились в комнату для совещаний. Один из присяжных нес пять бюллетеней для вынесения вердикта. Вердикт, которого хотел он сам, лежал в самом низу, и он переложил его наверх, чтобы видели его коллеги.

Через десять минут присяжные приняли решение прерваться на ланч, хотя уже пришли к заключению.

* * *

В 14:54, через девятнадцать минут после возвращения, старшина присяжных постучал в дверь комнаты совещаний. Поскольку никто не ожидал столь быстрого вынесения вердикта, зал был почти пуст, и следующий час шерифы вылавливали адвокатов на улицах и вели Римуса из его апартаментов. Взволнованные зрители протискивались через задние двери, пока все места не были заняты, а потом выстроились вдоль стен, в проходах, не обращая внимания на нормы и правила. Судья Шук взошел на кафедру. Ромола прижалась к отцу.

– Присяжные вынесли вердикт? – вопросил судья Шук.

– Да, ваша честь, – торжественно ответил старшина присяжных.

Римус прикусил дужку своих черепаховых очков. Он побледнел, а лицо стало абсолютно бесстрастным.

– Передайте ваш вердикт секретарю суда, – приказал Шук.

Старшина протянул запечатанный конверт секретарю, который решительно надорвал его и развернул вложенный листок. Публика подалась вперед.

– Мы, жюри присяжных по представленному нам делу, считаем подсудимого невиновным в убийстве, в котором он обвиняется, исключительно по причине его невменяемости.

Мгновение тишины, а затем хаос, крики, свист и гром аплодисментов. Приставы, надрываясь, орали: “Тихо! Тихо!” Толпа ринулась к Римусу, протягивая руки, словно стремясь урвать кусочек его дурной репутации, влекомые его гротескным неуловимым очарованием. Он встал, пошатываясь, как будто, услышав вердикт – хотя именно такой формулировки и жаждал, – оказался в глубине души раздосадован.

– Вот оно, американское правосудие, – выдавил Римус.

Приставы окружили его и, ухватив за руки, повели сквозь бурлящую толпу.

– Благодарю вас, благодарю! – крикнул Римус через плечо. Поклонники ринулись следом. Рождественская елка Ромолы опрокинулась и свалилась на пол.

– Сядьте на место, сядьте! – Приставы и шерифы расчищали путь.

Когда Римус уже выходил в коридор, над всем этим шумным переполохом разнесся его странный, похожий на причитанье смех:

– Ха, ха, ха, хе, хе, хе.

Ха, ха, ха, хе, хе, хе.

Ха, ха, ха, хе, хе, хе.

Голос Римуса, взлетевший до самой высокой октавы, едва не срывался в истерику. Пять сотен почитателей в коридоре – большинство из них женщины – взяли его в тесное кольцо, выкрикивая поздравления прямо в ухо, и вот уже звучит целый хор: “Невиновен – ура! Невиновен – ура!” Римус разрыдался, зычный разнузданный вой сопровождался потоком слез. “Не виновен – ура!” Речевка просочилась и в зал суда. Судья Шук закрылся в своем кабинете. Зрители бросились было к Элстону, второму лакомому кусочку после Римуса. Хорошенькая юная девица, вынырнув прямо перед ним, без предупреждения набросилась на адвоката с поцелуями. “Понятия не имею, кто это такая”, – признался позже Элстон. К нему подскочила сестра Римуса Анна Райерсон и, тряся его руку, повторяла: “Слава богу!” Оставшийся незамеченным Тафт выскользнул из зала и скрылся в своем кабинете наверху. Когда репортеры все же отыскали его, он назвал вердикт “величайшей юридической ошибкой”.

Уильям Говард Тафт-старший срочно поделился новостью с младшим братом Горацием.

“Итак, то, чего мы ожидали, все же произошло в случае с Римусом, – написал он, отчаянно переживая за своего сына. – Бедный мальчик, он сражался изо всех сил, такая борьба может сломить чей угодно дух. Сейчас он попытается упечь Римуса в сумасшедший дом и, надеюсь, сумеет добиться этого, хотя при таком бредовом безобразии ни в чем нельзя быть уверенным”.

На другом конце страны, в Лос-Анджелесе, Виллебрандт готовилась подшить в дело Римуса свежую стопку газетных вырезок.

* * *

Не меньше пятидесяти человек, среди них присяжные и множество молоденьких девушек, провожали Римуса до его тюремных апартаментов. Присяжный Роберт Хосфорд даже обратился с речью к толпе, признавшись, что они готовы были полностью оправдать Римуса, будь такая возможность.

– Знаете, как мы постановили там, в комнате для совещаний? – радостно поведал он. – Давайте выйдем и вручим Римусу рождественский подарок. Подарим ему счастливое Рождество; пускай это будет не последнее его Рождество.

Присяжная Рут Кросс шагнула вперед и продолжила, глядя на Римуса:

– Когда вскрылись доказательства, я начала жалеть Римуса и ненавидеть помощников обвинителя. Думаю, Римус был не в себе, когда убил ее. В любом случае, я считаю, что Римус был прав, совершая то, что совершил.

– Почему вы так решили? – спросил какой-то репортер.

– Мы поняли, что с Римусом поступили крайне несправедливо, ему пришлось вынести столько страданий, это почти не в человеческих силах, – пояснил Хосфорд. – Одним из факторов, повлиявших на наше решение, было то, что Римус уже отсидел в девяти разных тюрьмах за нарушение сухого закона – по одному и тому же обвинению.

Извинившись перед Элстоном за то, что был “самым непослушным клиентом”, Римус вручил собравшимся журналистам заявление, написанное второпях, но гораздо более внятное, чем его заключительная речь.

“Благодарение Господу за вердикт, который снимает величайшее бремя, что когда-либо выносил человек, – гласил текст. – Присяжным, суду, обвинителям, шерифам и служащим тюрьмы я выражаю глубочайшую признательность за все, что они сделали. Одному Богу известно, что творится в моей душе в настоящий момент. Остаток жизни я посвящу тому, чтобы сократить ущерб под названием Национальный закон о запрете, нанесенный основам нашего законодательства. Не будь сухого закона, наполняющего кошельки класса, который ищет лишь одного и занимается лишь одним – взяточничеством, не было бы и деяний, за которые присяжные из равных мне по положению людей должны были меня оправдывать”.

Дадли Николс, знаменитый репортер “Нью-Йорк уорлд”, сравнивал эту сцену с финалом новой пьесы “Чикаго”, где двое убийц благодарят американский народ за поддержку – заслуженную вовсе не их невиновностью, но лишь умением развлечь.

Римус позировал фотографам, избрав жизнерадостную манеру поведения политика, играющего на публику в ходе избирательной кампании. Вот он пожимает руку Хосфорду, очаровательной темноглазой Рут Кросс, втиснувшейся между ними, лицо ее запрокинуто к Римусу. Они встали бок о бок, переплетя руки, под вспышками фотокамер. К ним подскочила Ромола, обнимая присяжных как старых друзей. Римус решил, что одних фотографий недостаточно, и присяжные получили еще по экземпляру песен Ромолы, с автографом. И если они были так добры, что оправдали его, может, не откажутся выпить стаканчик-другой из его личных запасов? “В жизни не видел ничего более дикого и мерзкого, – вспоминал один из ветеранов журналистики, освещавший десятки процессов по всей стране. – Неужели все здесь происходит именно так?”

* * *

Воодушевленное идеей и дальше защищать Римуса, жюри вручило судье Шуку официальное ходатайство, требуя “немедленно освободить” подсудимого, чтобы тот мог провести Рождество со своей матерью и семьей. Шук позволил себе не скрывать крайней степени своего негодования и отвращения.

– Это ходатайство – самое неприемлемое, оскорбительное, наглое и возмутительное явление в практике суда, – взбеленился он. И потребовал извинений от каждого члена жюри персонально.

Пускай присяжным и не удалось произвести впечатления на судью Шука, зато управляющий местным бурлеском счел, что в свете софитов они будут блистательны. Он предложил каждому “бродвейские заработки” за неделю выступлений и собирался даже обратиться к самому Римусу: бутлегер мог заработать 2500 долларов в неделю “за одно только появление среди инженю и субреток”.

Представление получило рабочее название “Двенадцать добрых людей и Истина во Временном Помешательстве 1927-го”.

Показания Джорджа Римуса в суде по делам о наследстве

В: Вы испытывали какие-то чувства к умершей жене, убив ее?

О: Ни малейших.

В: Ни раскаяния, ни угрызений совести?

О: Ну, меня печалит ее незавидная участь, жаль, что она связалась с этим паразитом.

В: Вы верите в вечную жизнь?

О: Я верю в эволюцию.

В: Верите ли вы в существование души после смерти и возможность воздаяния и наказания за то, что совершили в земной жизни?

О: Это зависит от того, что вы называете душой. Я думаю, в эфире существуют невидимые волны и электроны, а то, что мы называем Богом, – крайне спорный вопрос.

В: Мы хотели бы подробнее обсудить вопрос воздаяния, наказания и будущей жизни. Вы знаете, что на свете живет огромное количество людей, кому в этой жизни не досталось абсолютно ничего, и, если существует абсолютная справедливость, у них есть все основания получить награду в будущей жизни. Вы верите в нечто подобное?

О: Да, мне очень нравится эта теория.

В: Тогда получается, миссис Римус покинула этот мир, не подготовившись к следующему, не правда ли? И у нее определенно не было возможности уладить свои дела после того, как вы застрелили ее, поскольку она утратила сознание?

О: Да, я именно так это понимаю.

В: Вы никогда не задумывались о состоянии ее души – если вы верите в бытие души после смерти – и попала ли она на небеса?

О: Мой ответ таков: женщина – хотя я не должен употреблять здесь слово “женщина” – личность настолько порочная, настолько падшая, как она, утратила все черты женственности. И что бы там ни произошло в будущем, в потустороннем мире, если речь о ней, это не может быть достаточно дурным или достаточно хорошим. Вы понимаете, о чем я?

В: Вы любили ее когда-нибудь?

О: О да, вне всякого сомнения.

Несчастная женщина

28 декабря, после показаний Римуса в суде по наследственным делам, пятеро психиатров – включая двоих, что присутствовали на процессе, – объявили его вменяемым, но опасным для общества. По их мнению, Римус был “комедиант, актер, но довольно бездарный актер”, который готов изобразить все что пожелает, используя подходящие к случаю жесты и эмоции. Он “слишком опасен, чтобы оставаться на свободе”, в силу своей самовлюбленности, неукротимого темперамента и склонности к разнообразным теориям заговора. Он “психопат… безнравственный тип, без всякого представления о морали, эмоционально неустойчивый, подверженный внезапным вспышкам гнева, эгоцентричный до патологической степени”.

Тем не менее судья Уильям Лейдерс согласился лишь с половиной выводов, постановив: хотя Римус, безусловно, опасная фигура, чтобы оставаться на свободе, но вместе с тем он сумасшедший. Он приговорил его к пребыванию в Государственной психиатрической больнице для уголовных преступников в Лиме[41] “вплоть до того момента, пока к нему не вернется здравый рассудок”. И добавил, что бремя доказательства психического здоровья ложится на Римуса: чтобы выйти на свободу, он должен будет убедить суд, что на момент рассмотрения его состояния он полностью здоров.

Репортеры застали Римуса в его апартаментах за ланчем. Представитель “Нью-Йорк таймс” вручил ему решение судьи и заключение психиатров. Римус мимоходом бросил взгляд на бумаги, между очередным кусочком еды и глотком кофе.

– Ну и что это такое, а? – хмыкнул он. – Ну, мы, конечно, подадим апелляцию. Это самое забавное решение в моем опыте – смешная шутка, фарс.

Репортеры, склонив головы над блокнотами, судорожно записывали.

– Психиатрам лучше бы проверить свои мозги, – продолжал Римус. – Этот отчет показывает, что они откровенные лжесвидетели. В суде они говорят одно, а спустя несколько дней заявляются в другой суд и там утверждают совершенно иное. Это мнение настолько смехотворно, настолько нелепо, что приводит в восхищение, прямо как девятое чудо света.

Когда же Элстон подал апелляцию, газеты всей страны предрекали решение. “Римус решил извлечь выгоду, признав себя невменяемым, – писала «Индианаполис стар», – и должен быть готов к последствиям”. “Огайо стар джорнал” соглашалась: “Когда человек необузданного и мстительного нрава тщательно разрабатывает планы и осуществляет убийство, использует дьявольскую хитрость, объявляя себя умалишенным, и не несет на этом основании никакой ответственности за содеянное, кажется совершенно разумным и целесообразным поверить выводам присяжных относительно его психического состояния и изолировать его”. “Лейбор адвокат” из Цинциннати высказывала сомнения в профессиональной безупречности психиатров: “Самое отвратительное в этом судебном фарсе с Римусом – «алиенисты», выступающие в интересах обвинителей. Их заключения доказывают, что алиенист всегда на стороне того, кто ему платит. Несколько дней назад эти три «доктора» под присягой показали, что Римус здоров; но сейчас, помогая государству выбраться из юридического казуса, они добавляют «но опасен». Если бы всех здоровых, но опасных людей помещали в психушки, нам пришлось бы построить великое множество подобных заведений”.

“Чикаго трибьюн” ставила вопрос под другим углом: “А что же Додж? Миссис Джордж Римус мертва. Джордж Римус, застреливший ее, помещен в сумасшедший дом… Две стороны этого треугольника устранены, одна в результате преступления, другая – по закону. Неужели Доджу нечего вменить, никакой юридической ответственности, и только потому, что он федеральный агент?”

Дж. Эдгар Гувер тоже желал получить ответ на этот вопрос. В обход Виллебрандт он обратился к ее коллеге, помощнику генерального прокурора О. Р. Лурингу. “Теперь, когда суд над Римусом завершен, я был бы признателен, если бы Вы уведомили, желаете ли Вы, чтобы Бюро продолжило расследование дела Доджа”. Луринг ответил, отметив три возможных мотива, по которым Министерство юстиции могло бы преследовать Доджа: предполагаемое нарушение им закона Манна; продажа сертификатов Римуса и соучастие в так называемом сговоре с целью убийства Римуса.

Луринг рассмотрел один за другим каждый сценарий: “Что касается первого направления, мне кажется, что любые дальнейшие расследования с данной точки зрения едва ли целесообразны в свете того факта, что предполагаемая жертва, миссис Римус, уже мертва. Что до второго, относительно сертификатов, этот эпизод, кажется, уже рассматривала помощник генерального прокурора Виллебрандт и пришла к заключению, что нарушения Закона о запрете в нем не содержалось”. Но вот третий пункт, по мнению Луринга, вполне перспективен: угроза правительственному свидетелю – это федеральное преступление, и поскольку Римус сотрудничал с правительством в тот момент, когда Додж замышлял убийство, Министерство юстиции может получить основания для рассмотрения дела в суде. “Однако, как и в деле с нарушением Закона о запрете, – подытожил Луринг, – мне думается, вопрос дальнейшего расследования зависит от того, будет ли оно одобрено отделом помощника генерального прокурора Виллебрандт”.

Смирившись, Гувер отправил Виллебрандт официальное письмо, сообщая, что лишь она одна может принять решение, привлекать ли к ответственности Доджа за попытку убийства государственного свидетеля.

Виллебрандт твердо стояла на своем, несмотря на откровенную угрозу. Предъявив обвинения своему опальному “асу среди детективов”, она, по сути, отдаст под суд себя саму. О том, дала ли она официальный ответ, история умалчивает. Но в бумагах Гувера нашлась накорябанная от руки записка: “Нет необходимости”.

* * *

6 января 1928 года, ровно через три месяца после того, как Римус убил Имоджен в парке Эдем, Элстон в сопровождении двух шерифов прибыл в тюрьму, чтобы доставить Римуса в психиатрическую больницу в Лиме. Римусу, помещенному под наблюдение, все же будет предоставлена определенная свобода – например, он сможет выходить из камеры. В свое первое воскресенье в сумасшедшем доме Римус записался в церковный хор. Новая команда психиатров – троих из них нанял Римус – проводила пространные собеседования, зондируя каждую грань психики пациента.

На последней неделе февраля Римус и Сиббальд встретились в апелляционном суде Лимы – впервые после окончания процесса об убийстве.

– Меня удивляет ваша позиция, – обратился Римус к прокурору. – В течение сорока двух изнурительных дней на суде по убийству в Цинциннати вы упорно настаивали на моей вменяемости. Но через двадцать четыре часа после того, как присяжные вынесли вердикт, хорошо вам известный, перед лицом суда по наследственным делам вы утверждали, что я безумен. И вот вы вновь здесь, опротестовываете мое заявление о том, что я здоров.

Один за другим нанятые Римусом психиатры предоставляли благоприятные для него результаты наблюдений. Гало, о котором говорил Римус, было скорее “следствием спутанности сознания из-за тревоги”, чем галлюцинацией или иллюзией. Он был не безумен, но лишь подвержен “ярости и страсти к насилию” в силу чрезвычайных обстоятельств. Хотя френология – система оценки личности путем измерения головы и черт лица – уже вышла из употребления, доктора обмерили и интерпретировали череп Римуса. Его обладатель оказался логичным, рассудительным и “вменяемым вне всяких сомнений”. Ничто в очертаниях его черепной коробки не указывало на психические отклонения. Его выступающий лоб, слегка нависающий над бровями, свидетельствовал о недюжинном интеллекте. У него была “голова могучего мыслителя”.

Врачи предоставили собственные заключения относительно обстоятельств гибели Имоджен. Любой мужчина в подобной ситуации, столкнувшись с таким предательством и утратой, был бы способен на убийство. Невероятно, насколько могут “сбить с пути” нормальный разум столь резкие и радикальные перемены. Женщину, например, могут вывести из душевного равновесия беременность или менопауза, для мужчины такими факторами станут оскорбление, болезнь и душевный кризис – особенно такой долгий и тяжкий, который пришлось пережить Римусу.

Но даже в этом случае Римус “многому научился за последние несколько лет” и, “возможно, хорошенько подумает”, если вдруг вновь испытает побуждение к убийству. Римус впервые признал, что убийство Имоджен было “неправильным с моральной и юридической точки зрения”, хотя и выразил свое сожаление в “очень жизнерадостной” манере. Он даже взрастил в себе равнодушное отношение к Франклину Доджу.

– Мне пятьдесят лет, – говорил он психиатрам. – Мне осталось жить лет двадцать. Нужно уладить еще несколько судебных тяжб, когда выйду отсюда, а потом я хочу покоя. А что касается мистера Доджа или кого-либо еще, прошлое давно минуло.

Кроме того, он был уверен, что правительство Соединенных Штатов “позаботится о Додже” и избавит Римуса от хлопот.

Доктор Кеннет Л. Вебер, психиатр, не находившийся на жалованье у Римуса, составил более взвешенное – и неприятное – мнение. Он считал, что Римус находится в состоянии гиперактивности и эйфории, со склонностью к параноидальному бреду и “маниакальным идеям”. Все в нем было “большим”: его тело, его интеллект, его планы, его эго, его ложь, его изобретательность, его воображение, его речь. Там, где на вопрос можно было ответить парой слов, Римусу требовалось полчаса, чтобы завершить высказывание.

У него имелось невероятное количество чудачеств, включая неприятие нижнего белья. “Само по себе это не значит ничего особенного, – подтверждал Вебер, – но вкупе с прочими фактами имеет определенное значение”. Римус эмоционально неустойчив, ему чужды нормальные эмоциональные реакции, он не способен выказывать обычное человеческое горе или раскаяние. Он прожил безнравственную, начисто лишенную этических принципов жизнь. Преступление “не вызывает у него отвращения”. Доктор Вебер пришел к выводу, что Римус невменяем и опасен, склонен к убийству и должен остаться в лечебнице для дальнейшего наблюдения.

* * *

20 марта, выслушав заключения психиатров, Апелляционный суд округа Аллен постановил, что заявитель не безумен, и распорядился выпустить его из больницы в Лиме. Когда Римусу сообщили вердикт, он всхлипнул и стиснул адвоката в объятиях. “Это чудесно, – сказал он. – Я знал, что они мне поверят”. Чарли Тафт, все еще взбешенный поражением в зале суда, утверждал, что “борьба за то, чтобы Римус оставался за решеткой, еще не окончена”. Он обратился с прошением к властям Лимы отказать Римусу в выходе под залог, пока прокурор округа Аллен подаст иск в Верховный суд Огайо.

Но схватка быстро выдохлась. Двое из трех судей Апелляционного суда обосновали свое решение и осудили первоначальный вердикт за создание данного юридического казуса. “Возможно, вердикт присяжных на процессе в Цинциннати, – объявили они, – оправдавший заявителя на единственном основании его невменяемости в момент совершения преступления, был судебной ошибкой. Мы откровенно заявляем, что если его психическое состояние в момент совершения преступления было таким же, как то, что он продемонстрировал перед нами, вердикт был вопиющим и достойным осуждения произволом судебной администрации, который заслуживает всяческого порицания”.

* * *

28 июня Верховный суд Огайо утвердил решение Апелляционного суда четырьмя голосами против трех и постановил выпустить Римуса. Узнав новость, Римус, исполненный благодарности к бывшей жене за добрые отзывы о нем перед журналистами, отправил Ромоле телеграмму в Чикаго: “Я еду в Цинциннати к своим друзьям… Свяжись с мамой и сообщи ей, что я встречусь с ней через несколько дней. Скажи, что я чувствую себя великолепно. С любовью, папа”.

Когда в 19:35 поезд прибыл на Центральный вокзал Цинциннати, его встречали журналисты.

– Я очень, очень счастлив вернуться домой, где у меня тысячи друзей, – торжественно провозгласил Римус. – Я вернусь в свой дом и останусь в городе, где люди были так добры ко мне.

Коннерс и Элстон отвезли его в особняк на Эрмоза-авеню, Римус попал туда впервые с того утра, как убил жену.

Римус нервно блуждал по своим тридцати комнатам – дух, бродящий по руинам. Ни император, ни его замок, созданный с такой страстью и целеустремленностью, не уцелели. В потолках по-прежнему зияли дыры там, где из них были вырваны люстры; бесценный автограф Джорджа Вашингтона пропал; библиотека разграблена и бесполезна; барочная мебель рассеяна по стране и украшает жизнь чужих людей. Он никогда больше не проведет гостей по своему дому, как делал до рокового выстрела, театрально разглагольствуя, перечисляя нанесенные ему обиды, срываясь в истерику и выдирая себе волосы. До 1934 года, пока особняк не был разрушен, он очень редко приглашал туда друзей. Но когда все же приглашал, всегда заканчивал экскурсию возле бассейна.

Сооружение его обошлось тогда, в 1920-м, в 175 000 долларов, рассказывал Римус. Это гораздо больше, чем есть у него сейчас, и он строил его, все время думая об Имоджен.

– Несчастная женщина, бывало, пробовала воду изящной ножкой, – вспоминал он, заглядывая через бортик. – А потом ныряла туда и плескалась… Она была как русалка…

Мысль угасала незавершенной, и впервые в жизни Римус не мог найти слов.

Молот для ангелов

В апреле 1930 года, во время традиционных поисков пасхальных яиц в Эдем-парке, маленький мальчик, обшаривавший траву около оранжерей, нашел в зарослях странный предмет: ржавый револьвер 32 калибра, с перламутровой рукоятью. Находку передали капитану Джону Макнамаре, шефу парковой полиции, который понял, что это и есть оружие Джорджа Римуса, застрелившего здесь жену осенним утром 1927 года. Найти самого Римуса, чтобы он дал объяснения, не удалось.

* * *

Федеральное правительство действительно позаботилось о Франклине Додже, но вовсе не так, как рассчитывал Римус. В ноябре 1930 года большое жюри в Саванне, штат Джорджия, предъявило Доджу обвинение по семи эпизодам лжесвидетельства, обнаруженным в его показаниях на суде по делу местных бутлегеров. Обвинение гласило, что показания Доджа противоречили отчетам, которые он отправлял Виллебрандт, занимаясь расследованием деятельности бутлегеров семью годами ранее.

Додж признал себя виновным по всем семи эпизодам и был приговорен к тридцати месяцам тюремного заключения. Он отбывал срок в федеральной тюрьме Атланты, том самом заведении, где впервые встретился с Джорджем и Имоджен Римус. Выйдя на свободу весной 1933 года, Додж вернулся домой в Лэнсинг, штат Мичиган, и был принят на службу старшим клерком в отдел кредитов аудиторской компании. Газеты отметили занятное совпадение: генеральный аудитор, который предложил Доджу эту должность, в тот момент занимал громадное роскошное поместье семейства Додж. Назначение Доджа, писала одна из мичиганских газет, “в высшей степени тревожно” и “буквально ошеломило публику”. Однако босс Доджа в беседе с журналистом заявил, что тот идеальный кандидат на эту должность, поскольку у него совсем нет друзей.

Остаток жизни Додж прожил в Мичигане, вне поля зрения общественности, в 1950-м тихо женился на женщине по имени Рут Рэндалл. Скончался 26 ноября 1968 года, в возрасте 77 лет.

* * *

До самого конца своей службы в Министерстве юстиции Мейбл Уокер Виллебрандт приходилось терпеть регулярные напоминания о ее связи с Римусом и Доджем. Стряпчий из Филадельфии интересовался, почему Доджу “заткнули рот, приструнили и вообще не позволили” дать показания на процессе Римуса. Политик из Мобайла, штат Алабама, назвал Римуса “отребьем Америки” и выразил надежду, что его таки депортируют в Германию. Неизвестная дама из Прайс-Хилл в Цинциннати поведала о подслушанном ею диалоге между двумя адвокатами: “Ну, вам же известно, Римусу сошло с рук убийство, не забывайте! Правительство и депортировать его не сможет, та еще птица – чересчур ловок”. А еще она слышала, будто бы Римус вернулся в бутлегерский бизнес. “Миссис Виллебрандт, – молила в письме анонимная просительница, – если найдется у Вас по-настоящему надежный человек, которого невозможно купить за деньги, Вы могли бы отправить его проверить эти слухи… и могли бы или вновь упечь Римуса за решетку, или, еще лучше, выслать его совсем из нашей страны. Это было бы самым замечательным Вашим свершением как женщины”.

Но Виллебрандт вместо этого в строжайшей секретности планировала серию стремительных облав на нью-йоркские ночные клубы и подпольные кабаки. Полторы сотни агентов со всей страны, созванные в Нью-Йорк, посещали заведения под видом завсегдатаев, собирая доказательства. 29 июня 1928 года, за несколько часов до первой облавы, “Отряд Мейбл” собрался в штаб-квартире Бюро на Парк-авеню 1. Костюмы были тщательно подобраны: искушенные ньюйоркцы прекрасно знали, что в любом ночном клубе самый скромный посетитель в потрепанном костюме – как правило, правительственный агент. Виллебрандт предприняла все меры, чтобы владельцы ночных заведений не узнали о ее планах. Агентов не выпускали из штаб-квартиры, место облавы им объявили в последний момент. Виллебрандт приказала даже отключить телефонные линии. Облава началась сразу после полуночи. По итогам ее было предъявлено обвинение 108 владельцам заведений, включая Тексас Гуинан[42], прославившуюся фирменным приветствием “Здорово, пьянчуги!”.

Время начала облавы совпало с моментом выдвижения Эла Смита в качестве кандидата от демократов на выборах 1928 года. Демократы обвинили Виллебрандт, которая обещала агитировать за республиканского ставленника Герберта Гувера, в использовании служебного положения в политических целях. Раздраженная обвинениями и обеспокоенная тем, что скандальные газетные заголовки могут отразиться на исходе предъявленных обвинений, она тем не менее сдержала слово: разъезжала по стране с выступлениями в пользу Гувера, склоняя на свою сторону женские объединения и христианские собрания грозными предупреждениями о том, что станет с Америкой, если на выборах победит Смит.

На церковном собрании в Нэшвилле, штат Теннесси, ее представили как “женщину, с которой обошлись самым несправедливым и жестоким образом”. Она убедила свою методистскую аудиторию голосовать против Смита не потому что тот католик, но потому что он угрожает сухому закону. “Губернатор Смит, – клеймила она, – намерен обрядить Штаты в белые переднички и заставить всех пойти в бармены”.

Виллебрандт ни словом не обмолвилась о религиозных воззрениях Смита, тем более не осудила их, но кандидат расценил ее речь как личное оскорбление – как часть “войны сплетен”, будто он получал указания из Рима. Он наградил Виллебрандт прозвищем, которое та сразу же отвергла, – “Порция[43] сухого закона”, – тем самым выразив свои чувства, к огромному удовольствию общественности. Журнал “Тайм” тут же встал на его сторону, заявив, что Виллебрандт “сама навлекла на себя обвинения демократов в религиозной нетерпимости”.

Газетчики раскопали новости о ее разводе 1924 года, спровоцировав самых ярых сторонников Смита написать в Министерство юстиции. На рабочий стол Виллебрандт легло письмо от некоего бизнесмена из Нью-Йорка: “Судя по истории Вашей жизни, изложенной в прессе, Вы кажетесь одной из тех женщин, сердце которой, подобно биржевому телеграфу, реагирует только на деньги и славу”. Дальше шли такие же язвительные разглагольствования, подвергавшие сомнению ее нравственность и репутацию и предсказывавшие, что она непременно попадет в ад.

Объявив, что ей уделяется “немного чересчур” внимания, Виллебрандт провела ночь, разъезжая по улицам Вашингтона на заднем сиденье автомобиля своей подруги, свернувшись в клубочек и рыдая. Когда Герберт Гувер победил, пресса несколько сменила тон; репортер “Кольер” заявил, что “ни одна женщина прежде не оказывала столько влияния на президентскую кампанию, как она”.

Виллебрандт развенчала слухи о своей грядущей отставке, втайне надеясь, что Гувер вознаградит ее преданность, назначив на должность генерального прокурора. И вот однажды февральским вечером 1929 года он позвонил ей домой.

– Кто у телефона? – вместо приветствия произнес Гувер. Он извинился, что не явился к ней лично, и затем сразу перешел к делу: – Я просто хотел сообщить, что новый генеральный прокурор – ваш друг. – И Гувер выложил напрямую, что его выбор пал на генерального поверенного Уильяма Д. Митчелла, нейтрально относившегося к сухому закону. – Я говорю это, потому что, возможно, когда вы познакомитесь, вам так не покажется, но так оно и есть, и мы хотели бы, чтобы вы остались… хотя бы на некоторое время. Это будет лучшим вариантом для вас.

Виллебрандт была потрясена. И поделилась с родителями этой смертельной обидой. “Мне было невероятно больно от того, что он вот так обошелся со мной… С его стороны было бы простой вежливостью пригласить меня к себе домой и сказать все глаза в глаза. Полагаю, это доказывает то, чего я всегда боялась и о чем давным-давно говорили мои инстинкты, – что по большому счету он не чувствует женщин равными себе и не ведет себя с ними так же, как с мужчинами”.

Она подала в отставку из Министерства юстиции 15 июня 1929 года, гордясь своим послужным списком. С 1922-го по 1928-й через ее руки прошло более 160 000 дел, так или иначе связанных с сухим законом. Из них 278 дел она лично представляла в Верховном суде, четвертое место среди всех членов коллегии. “Ее изящная точеная фигура стала там привычным украшением”, – как писали в “Американ меркури”. Спустя месяц она опубликовала книгу “Изнанка сухого закона”, в которой подробно описала успехи и (куда более многочисленные) неудачи самого непопулярного в стране законодательного акта. “Никакой политический, экономический или нравственный вопрос не занимал и не разделял американцев в такой степени, как проблема запрета алкоголя, – писала она в предисловии, – за исключением проблемы рабства”. Ее проза, перемежающая политический анализ с собственными жизненными наблюдениями, была окрашена в гневные тона.

Виллебрандт писала о “тошнотворных фактах”, сопровождавших получение разрешений на торговлю алкоголем, о “психологических травмах”, нанесенных невежественными политиками, о “дурной славе” продажных агентов и о “безрассудстве” отрицания того факта, что “мокрые” победили в этой войне. Последний факт был ее болезненным личным поражением – не потому что она так уж верила в этот закон, но потому что терпеть не могла проигрывать. Она пришла к следующему выводу: чтобы сухой закон был применен успешно, потребовался бы более тщательный и всесторонний отбор агентов и чиновников, особенно женщин, работающих над его осуществлением.

Она занялась частной практикой, открыв конторы в Вашингтоне и Лос-Анджелесе на паях со своим старым поклонником Фредом Горовитцем (чей отель “Шато Мармон” наконец-то открылся, и всю мебель и ткани для его интерьеров подбирала сама Виллебрандт). Одним из ее первых клиентов стала компания “Фрут Индастриз Лимитед”, которая совместно с калифорнийскими виноградарями использовала лазейку в законе Волстеда, чтобы производить столовое вино. Она сумела расширить их рынок сбыта, за что старые союзники по сухому закону назвали ее предательницей. “Я не обсуждаю с прессой свою частную практику”, – ответила она репортерам. Ее беспокоили не журналисты, а Аль Капоне, который пытался заключить сделку с конкурирующей компанией и создать свой рынок в Чикаго и Бруклине.

Ее бизнес благополучно развивался. Представляя Авиационную корпорацию, она выиграла два важных дела в зарождающейся области законов о воздухоплавании. Продвигая идею развития гражданской авиации, получила лицензию пилота и подружилась с женщинами-авиаторами Амелией Эрхарт[44] и Жаклин Кокран[45]. Ее деятельность привлекла внимание киномагната Луи Б. Майера, который нанял ее для урегулирования вопросов с федеральными законами и налогами для своей кинокомпании “Метро-Голдвин-Майер”. Следом потянулась звездная клиентура, в числе которых были кинозвезды Джин Харлоу и Кларк Гейбл и режиссер Фрэнк Капра. Когда Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности обвинила некоторых знаменитостей в сочувствии коммунистам, Виллебрандт от имени Гильдии режиссеров составила письмо, начинавшееся словами: “Официальные расследования политических убеждений отдельных лиц нарушают священное право, гарантированное гражданину в этой свободной стране”.

Виллебрандт не смогла окончательно преодолеть искушение политикой, выступив в поддержку Дуайта Д. Эйзенхауэра в 1952 году, но ее лояльность Республиканской партии подверглась испытанию в 1960-м, когда кандидатом в президенты от этой партии был выдвинут Ричард Никсон. “Тебе известна моя симпатия к аутсайдерам, – писала она подруге. – И я, всю свою жизнь убежденная республиканка, вдруг чувствую, как в глубине души все более и более склоняюсь к Кеннеди. Как ты, полагаю, знаешь, мне не нравится Никсон; я ему не доверяю. Думаю, Кеннеди повезло с таким соперником, как Никсон”. В тот год ее здоровье и слух ухудшились. Она переосмысливала свою жизнь и принятые решения, писала покаянные письма дочери Дороти. “Я поняла, как много раз и как серьезно подводила тебя… Хочу, чтобы ты знала, что каждое воспоминание о тебе драгоценно – отрадно и желанно моему сердцу, словно редкие золотые нити, вплетенные в годы, напрасно потраченные на юридическую возню и прочие давно потускневшие мелочи”. Она выиграла свое последнее дело в 1962 году относительно поместья в Сент-Луисе стоимостью 22 миллиона долларов. И признавалась подруге, что судья был “довольно ловок”.

Ее и без того неважный слух неуклонно слабел. Операция не только не помогла, но и негативно повлияла на вестибулярный аппарат. Походка стала шаткой, она стала часто падать. На коктейльных вечеринках Виллебрандт цеплялась за руку спутника и страшно оскорблялась, если начинали судачить, что она напилась. Однажды вечером она упала в кустах за домом одного режиссера. А в другой раз ее опрокинуло сильным порывом ветра и она сломала запястье. Дома, пытаясь снять платье, она потеряла равновесие и “полетела, как гимнаст на трапеции, вверх пятками, зацепилась ногами по пути за что-то и – бум!”. И только через неделю поняла, что сломала шесть ребер.

В 1962 году у нее диагностировали эмфизему легких. Она сократила количество выкуриваемых сигарет до “сравнительно умеренной нормы”, закрыла офис, продала дом в Западном Голливуде и переехала в маленькую квартиру. В кои-то веки, в возрасте 72 лет, она наслаждалась ничегонеделанием, рассказывая подруге, что ей “не о чем больше заботиться. По состоянию ума я сейчас идеальный бездельник, валяющийся на пляже, дремлющий на солнышке, которому важно только, чтобы его не беспокоили и никто не заслонял ему солнце!!!”

Она умерла в апреле 1963 года, предварительно упаковав и надписав подарки друзьям и родным. Среди множества речей, отдававших дань ее достижениям, один из ее друзей, будущий федеральный судья Джон Дж. Сирика – который десятилетие спустя станет председателем на Уотергейтском процессе, – произнес: “Будь на Мейбл брюки, она стала бы президентом”.

* * *

После поражения на процессе Римуса Чарли Тафт написал оправдательную статью для “Уорлд уорк”, озаглавленную “И это называется правосудие!”, в которой объяснял проигрыш двумя причинами: стремлением общества следовать неписаным законам и позицией граждан немецкого происхождения, живущих в Цинциннати. “Они таят в своих душах неприязнь к сухому закону, для них это условность, а не доктрина. Этим людям Римус представляется гениальным соплеменником, который великодушно снабжал их хорошим виски”. Тафт оптимистично выражал надежду, что “данное дело обязательно принесет пользу, если уроки, преподанные им, будут усвоены обществом и нашими законодателями”.

По крайней мере, в этом Тафт оказался прав. В ответ на вердикт, вынесенный Римусу, Национальный комитет по вопросам преступности, возглавляемый бывшим военным министром Ньютоном Д. Бейкером, созвал специальную комиссию для изучения проблемы признания невменяемости судом присяжных. Комиссия под руководством Этель Рузвельт Дерби, дочери бывшего президента Теодора Рузвельта, выпустила отчет, резко критикующий современную практику: “Абсолютно нелепо доверять сложный вопрос определения психической состоятельности обвиняемого дюжине профанов, заведомо неспособных разобраться в этом вопросе на основании собственных знаний или опыта, что столь очевидно было продемонстрировано в недавнем деле Джорджа Римуса в Цинциннати”. Комиссия рекомендовала, чтобы впредь вменяемость подсудимого определяли незаинтересованные медицинские специалисты, а не присяжные.

Тафт не сумел остаться на второй срок в должности окружного прокурора. На следующие десять лет он отошел от политики, но затем был избран в Городской совет Цинциннати, где прослужил три срока. На заседаниях он украдкой слушал трансляции с матчей команды “Цинциннати Редз”, пряча наушник под волосами. С 1955 по 1957 год он был мэром города, причем настолько любимым публикой, что заслужил прозвище “Мистер Цинциннати”.

Умер он 24 июня 1983 года, дожив до 85 лет. В воспоминаниях о деле Тафта и Римуса журналист “Цинциннати инквайрер” писал, что Тафт вовсе не недооценивал Римуса, как многие думали, потому что тогда, в 1927 году, судили вовсе не Римуса, нет. “На скамье подсудимых оказался сам сухой закон”, – говорилось в статье.

* * *

В августе 1929 года Рут Римус подала ходатайство в суд по наследственным делам с просьбой аннулировать факт удочерения и вернуть ей прежнее имя Рут Холмс. В своем заявлении она упоминала об убийстве матери в невнятных юридических выражениях: “заявительница также сообщает суду, что по причине обстоятельств, сопровождавших кончину упомянутой Августы Имоджен Римус, она полагает, что в ее интересах, чтобы удочерение было отменено и признано ничтожным”. И добавила едкое замечание относительно Римуса: “ни заявительница, ни упомянутый Джордж Римус не признали факт удочерения заявительницы и никоим образом не соблюдали статуса родителя и ребенка”. Ходатайство было удовлетворено в октябре 1929-го, через два года после смерти ее матери.

Сохранилась фотография Рут того времени: она сидит в густой траве, держит на руках собачку, а по бокам от нее два брата от второго брака ее отца. Легкомысленный завиток русых волос чуть прикрывает правый глаз. Хотя бы в тот день она точно улыбалась.

Рут вышла замуж в 1930-м и в течение десяти лет родила двоих сыновей. В 1947 году она была госпитализирована в Милуоки и перенесла операцию по удалению матки. После этого ей сделали переливание крови, назначенное другой пациентке с тем же именем, что привело к роковому исходу. Она скончалась тем же вечером в возрасте 39 лет.

* * *

Ромола Римус продолжила карьеру актрисы и певицы, извлекая пользу из скандальной славы своего отца. Автомобильная компания “Паккард” использовала ее имя в рекламе, возглашая: “Эта знаменитая певица привыкла к лучшему во всем”. Кабаре в Детройте “Ориоль Террас” представляло ее как “Девушку, которая не отступилась от отца”. К осени 1928 года она устала от бесконечных расспросов о родителе, заявив репортерам и поклонникам, что старается забыть прошлое.

Став старше, она рассказывала о своем детстве в Чикаго, но никогда не упоминала имени отца. В колонке, которую Ромола вела в “Трибьюн”, она припомнила эпизод, когда ей было двенадцать. Солнечным весенним днем она шла по Мичиган-авеню рядом со своим папой, “знаменитым адвокатом по уголовным делам”, у которого всегда находилось время прогуляться со своей “любимой девочкой”. Она унаследовала его любовь к чтению, и они вместе прочли вслух множество биографий Авраама Линкольна. В тот день они встретили высокого строгого джентльмена, который остановился поприветствовать ее папу. “Позвольте представить мою маленькую дочь, мистер Линкольн, – сказал Римус. – Она восхищается вашим отцом Авраамом Линкольном”. И Роберт Тодд Линкольн пожал ей руку.

Подписывалась она фамилией мужа – Ромола Данлеп.

Когда она умерла в феврале 1987 года, вспоминали ее как первую исполнительницу роли Дороти в киноверсии “Волшебника из страны Оз” и как солистку церковного хора. Она жила в пригороде Чикаго в обществе кошки, черепахи, попугайчика и дюжины альбомов, набитых вырезками из газет. Прямых наследников она не оставила, а в завещании указала, что возраст ее раскрывать не следует.

* * *

Римус продолжал попытки вернуть утраченные деньги и имущество, разыскивая обломки прежней жизни. Эти хлопоты заполняли его дни. Он направил прошение в суд по наследственным делам Чикаго, предъявив претензии на всю собственность Имоджен, которая составляла 1589 долларов 46 центов в автомобильном агентстве за автомобиль “пирс-эрроу”, который она продала. Римус утверждал, что автомобиль принадлежит ему и, следовательно, деньги тоже его. В 1929 году он добился, чтобы два чикагских банка открыли банковские ячейки, принадлежавшие Имоджен, в которых, как он рассчитывал, хранились деньги и драгоценности на сумму 1 800 000 долларов. В одной ячейке оказалось пятнадцать бутылок спиртного, в другой – шесть.

Он стал частым посетителем Гражданского суда округа Гамильтон, затевая тяжбы против бывших партнеров-бутлегеров. Суммы исков существенно разнились и порой составляли сущие гроши. Только в октябре 1931 года он трижды являлся в суд, чтобы взыскать 3000 долларов, 150 000 и 245 918 долларов 40 центов. Несколько лет спустя он все еще пытался судиться, предъявив иск на 196 700 долларов хозяину ипподрома, которого пристрелили на улице в Чикаго за связи с Аль Капоне. В сентябре 1934 года он продал свой особняк мисс Элис Делеганти, которая сочла здание непригодным для жизни и приказала снести. Владение Римуса было обременено залогом в 34 000 долларов и оценено в 60 000 – жалкие восемь процентов от стоимости его перестройки в далеком 1920 году. Единственным успехом Римуса стало возвращение ценностей, которые, как он утверждал, спрятало семейство Имоджен, в том числе драгоценного автографа Джорджа Вашингтона.

Хотя федеральное правительство прекратило процедуру депортации Римуса, некоторое время он еще оставался в поле зрения властей. Благодаря делу “Соединенные Штаты против Салливана”, выигранному Виллебрандт в Верховном суде в 1927 году, доходы, полученные бутлегерами, отныне облагались налогом. За неделю до того, как Аль Капоне признали виновным в неуплате налогов, помощник генерального прокурора Гавет Мау начал процесс против Римуса в федеральном суде, рассчитывая получить десятитысячный штраф, который бутлегер так и не выплатил после своего приговора в 1922 году, равно как и 158 255 долларов неуплаченных налогов с продаж спиртного. Римус заявил, что у него нет таких денег; между тем его бывший бухгалтер Бланш Уотсон помогла скрыть все деньги, что у него оставались.

В 1941 году он женился на Уотсон, они переехали в Ковингтон, штат Кентукки, – на другом берегу реки, прямо напротив Цинциннати, – где Римус жил в тишине и намеренной безвестности на Гринап-стрит. Время от времени он путешествовал, репортеры замечали его на скачках, а прежние партнеры – в разных городах, где он когда-то вел дела, заключал сделки и подкупал чиновников. “Не рассказывайте никому, что я здесь, – умолял он. – Никому не говорите, что видели меня. Я не хочу привлекать к себе внимание, поймите”. Как-то в Вашингтоне один из бывших приятелей заметил в коридоре здания Конгресса пузатого мужчину с портфелем в руках.

– Джордж, – окликнул он, – погоди… Джордж, постой!

Но Римус поспешил прочь, не оглядываясь.

В августе 1950 года с ним случился удар во время тренировки в спортклубе Цинциннати. Два года спустя, в возрасте 79 лет, он скончался от кровоизлияния в мозг в пансионе, где жил под присмотром медсестры. Некролог в “Цинциннати таймс стар” был озаглавлен “Умер еще один Гэтсби”.

Его похоронили на семейном участке Уотсонов, на кладбище Риверсайд в Фэлмауте, штат Кентукки, могила разительно отличалась надгробием от прочих вокруг. Над ней склонилась статуя женщины, на плечах которой два ангела, – по слухам, одна из немногих уцелевших скульптур из его особняка. Как-то утром вскоре после похорон Римуса смотрители кладбища обнаружили, что ангелов кто-то варварски расколотил – крылья, разбитые в крошку, валялись у основания надгробия.

Согласно легенде, перед этим кто-то написал Бланш Уотсон, что, учитывая прошлое ее мужа, Римус не заслужил, чтобы ангелы охраняли его покой. По причинам, известным ей одной, Уотсон явилась на кладбище с молотком в руках и несколькими беспощадными ударами лишила ангелов крыльев.

* * *

По другой легенде, призрак Имоджен Римус является в Эдем-парк, бродит вдоль берега озера Миррор и всегда останавливается возле беседки Спринг-хаус, где одним давним осенним утром она поняла, что вот-вот умрет. На ней все та же черная парижская шляпка и шелковое платье, но без пятен крови и грязи. Она по большей части молчит, глядя в зеркало пруда, ничем не мешая суете окружающего мира. Но порой ночами – и всегда ночами – она бежит, спотыкаясь и рыдая, словно все еще слышит позади его шаги и чувствует приближающееся горячее дыхание.

Благодарности

Первым моим желанием по завершении книги было вскочить на стол, станцевать и выпить коктейль (не все сразу), а потом – поблагодарить всех и каждого, кто был со мной рядом и/или помогал на протяжении этого долгого пути. Самое увлекательное занятие, после путешествия во времени, это писать истории, и я не могла бы проделать это удивительное и завораживающее путешествие в 1920-е без поддержки и великодушного терпения множества людей.

Главный среди них мой редактор Эмма Берри, которая унаследовала эту книгу, но стремительно и вдохновенно восприняла ее как свою собственную. Ее внимательный взгляд и мудрые рекомендации сделали книгу (включая название) несравненно лучше. Мне посчастливилось насладиться ее образованностью, рассудительностью, самоотверженностью, чувством юмора, присущей всем Скорпионам энергией и восхитительными беседами за вином и вкусными тапас (за нашу будущую книгу!).

Мне невероятно повезло с мощной и талантливой командой адвокатов в Уголовном суде: это Дэвид Дрейк, Джиллиан Блейк, Энсли Роснер, Елена Джиавалди, Кэролайн Каннингем, Стив Мессина и преданные торговые агенты, которые отважно сражались с виски-пиратами, чтобы моя работа нашла читателя. И я бесконечно благодарна моим выдающимся рекламным агентам Дайане Мессина и Лизе Эриксон, которые неустанно разрабатывали стратегии, расписание, распространяли информацию, одновременно привнося в этот процесс чувство несказанного умиротворения, – задача не из легких. Бурбон (и пирожные с бурбоном) всегда будет преследовать меня. Особая благодарность Доменике Алиото, которая первой распознала потенциал этой истории, оставалась верным другом и активно поддерживала всю дорогу.

Я в неизбывном долгу перед каждым книготорговцем и библиотекарем, который сказал доброе слово о “Призраках парка Эдем” и вложил книгу в руки читателей. Без них я потеряла бы работу.

На протяжении тринадцати лет Саймон Липскер был энергичным и бесстрашным агентом, задушевным другом, бесценным партнером, суровым боссом, правдорубом и жутко раздражающим победителем во всех пари (и я точно поставлю на него в следующем раунде). Мне повезло, что он на моей стороне.

Благодаря великому множеству людей годы моих исследований стали радостными и плодотворными. Алан Марч из Исторического общества Дели поделился своими энциклопедическими знаниями о Цинциннати и накормил лучшим чили в моей жизни. Дайан Герам Осборн поведала захватывающие повести о своем предке Джонни Гераме, одном из “парней” Джорджа Римуса. Джойс Майер из Исторического общества & Музея Прайс-Хилл позволил мне перелопатить многочисленные тома газетных вырезок о Римусе и ящики всяких памятных вещиц. Шэрон Калдер рассказала про своих родственников Августу Имоджен Браун и Рут Ределл Холмс-Уильямс и об их жизни с Римусом. Карен Нидлс и на этот раз стала моим шерпой в Национальном архиве, помогая отыскать колоссальные запасы нужных материалов. Джеймс Дейли поделился коллекцией фотографий Римуса. Майк Велт подсказал, в каком направлении вести поиск дополнительных изображений. Майкл Вандер-Хайден из юридической библиотеки Йельского университета предоставил мне огромный, высочайшего разрешения сканер. Целую неделю, от рассвета до заката, я копировала все пять с половиной тысяч страниц стенограмм процесса и смаковала каждый миг. Кэйти Ранем просмотрела бесчисленное количество выцветших газет, статей и писем. Ричард Томас познакомил меня с выдающимися людьми Цинциннати и тонкостями употребления виски. А Мэтью Дж. Бойлен из нью-йоркской Публичной библиотеки – бог каталогов и вообще дар небес.

Я не выжила бы в этой сфере без сообщества писателей, читателей и друзей, которые неустанно предлагали советы, поддержку и место за барной стойкой. Неполный список, в алфавитном порядке: Брук Берри, Тони Бьянкозино, Дайана Бирман, Вики Бишофф, Сюзанна Каэлан, Ада, Калхун, Сьюзан Чиккароне, Дэн Конауэй, Джозеф Д’Агнез, Дженнифер Фейлс, Бэт Франс, Эмма Гармэн, Кристин Глисон, Мэтью Гудмэн, Сара Груен, Томас Хесс, Мередит Хиндли, Кевин Хоган, Джошилин Джексон, Дениз Кирнан, Гилберт Кинг, Рик Коган, Гэри Крист, Эрик Ларсон, Элисон Ло, Элиза Людвиг, Кейт Мюррей, Ким Мишель Ричардсон, Рене Розен, Джон и Эйлин Сабатина, Марк Сабатина, Анна Шахнер, Ракель Штайр, Эми Сон, Маргарет Талбот, выдающиеся женщины-журналистки (их слишком много, чтобы перечислить всех) и моя бесценная Никуда-От-Них-Не-Сбежишь команда: Джейсон, Лора, Мэри и Мелиса.

Чак Калер всегда поддерживал мои экспедиции в прошлое и был моим лучшим спутником во всех путешествиях.

А больше всего благодарю вас – за то, что прочитали.

Библиография

Архивные документы

The State of Ohio vs. George Remus: Records and Arguments. Yale University Law Library, New Haven, Connecticut.

George Remus Collection. Delhi Historical Society, Cincinnati, Ohio.

George Remus Collection. Price Hill Historical Society & Museum, Cincinnati, Ohio.

Investigation of Hon. Harry M. Daugherty, Formerly Attorney General of the United States, Hearings before the Select Committee on Investigation of the Attorney General. United States Senate, 68th Congress, 1924.

Memorial Tributes to J. Edgar Hoover in the Congress of the United States. 93rd Congress, 2nd Session, Washington, D.C.: U.S. Government Printing Office, 1974.

Taft, William Howard. Papers, 1915–1953 (WHTP). Manuscript Division, Library of Congress, Washington, D.C.

Willebrandt, Mabel Walker. Papers (MWWP). Manuscript Division, Library of Congress, Washington, D.C.

Department of Justice, Mail and Files Division, 23—1907. National Archives and Records Administration (NARA), College Park, Maryland.

Department of Justice, Mail and Files Division, 226220—226225. NARA, College Park, Maryland.

Department of Justice, Mail and Files Division, 29—1220. NARA, College Park, Maryland.

Department of Justice, Division of Records, 23–42—28. NARA, College Park, Maryland.

Department of Justice, Tax Division, file 5—645 to 5—647. NARA, College Park, Maryland.

Department of Justice, Federal Bureau of Investigation/Department of Justice file on Franklin Dodge. FOI/PA# 1346338, NARA, College Park, Maryland.

Records of the Immigration and Naturalization Service, Subject and Policy Files, 1893–1957, RG 85, file 55438—947 to 55438—968. NARA, College Park, Maryland.

Книги, периодические издания и диссертации

Ackerman, Kenneth. Young J. Edgar: Hoover, the Red Scare, and the Assault on Civil Liberties. Cambridge, MA: Da Capo Press, 2008.

Allen, Frederick Lewis. Only Yesterday: An Informal History of the 1920s. New York and London: Harper and Brothers, 1931.

Anthony, Carl Sferrazza. Florence Harding: The First Lady, the Jazz Age, and the Death of America’s Most Scandalous President. New York: William Morrow, 1999.

–. Nellie Taft: The Unconventional First Lady of the Ragtime Era. New York: William Morrow, 2005.

Asbury, Herbert. The Great Illusion: An Informal History of Prohibition. New York: Dover Publications, 2018.

Blocker, Jack S., Jr. “Did Prohibition Really Work? Alcohol Prohibition as a Public Health Innovation”. American Journal of Public Health, vol. 96, no. 2, February 2006.

Brown, Dorothy M. Mabel Walker Willebrandt: A Story of Power, Loyalty, and the Law. Knoxville: University of Tennessee Press, 1984.

Caraway, Robin. Newport: The Sin City Years. Charleston, SC: Arcadia Publishing, 2010.

Coe, Alexis. “By Reason of Insanity”. Lapham’s Quarterly, May 21, 2015.

Cook, Philip J. Paying the Tab. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011.

Cook, William A. King of the Bootleggers: A Biography of George Remus. Jefferson, NC: McFarland & Co., 2008.

Daugherty, Harry M., and Thomas Dixon. The Inside Story of the Harding Tragedy. New York: Churchill, 1932.

Drowne, Kathleen Morgan, and Patrick Huber. The 1920s. Westport, CT: Greenwood Press, 2004.

Gentry, Curt. J. Edgar Hoover: The Man and the Secrets. New York: W. W. Norton & Company, 2001.

Grace, Kevin. Cincinnati Revealed. Charleston, SC: Arcadia Publishing, 2002.

Hanson, Neil. Monk Eastman: The Gangster Who Became a War Hero. New York: Alfred A. Knopf, 2010.

Hartog, Hendrik. Man and Wife in America: A History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002.

Haynes, Roy Asa. Prohibition Inside Out. New York: Doubleday, 1923.

Hotchkiss, Julie, and Joyce Meyer. Remembering Remus in Price Hill. Cincinnati, OH: Edgecliff Press in partnership with the Price Hill Historical Society and Museum, 2011.

Keeling, Arlene. Nursing and the Privilege of Prescription: 1893–2000. Columbus: Ohio State University Press, 2007.

Keyes, Frances Parkinson. “Homes of Outstanding American Women”. Better Homes and Gardens, March 1928.

Kobler, John. Ardent Spirits: The Rise and Fall of Prohibition. New York: Da Capo Press, 1993.

Krafft-Ebing, Richard von. Text-Book of Insanity. Philadelphia: F. A. Davis, 1905.

Lerner, Michael A. Dry Manhattan: Prohibition in New York City. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Long, Lois. “And Those Were Tables for Two”. New Yorker, February 17, 1940.

Martin, John S. “Mrs. Firebrand”. New Yorker, February 16, 1929.

McCartney, Laton. The Teapot Dome Scandal. New York: Random House Trade Paperbacks, 2009.

McCullough, David. John Adams. New York: Simon & Schuster, 2008.

McGirr, Lisa. The War on Alcohol: Prohibition and the Rise of the American State. New York: W. W. Norton & Company, 2016.

McKay, Bob. “The Bootlegger”. Cincinnati Magazine, December 1978.

McKay, Milton. “Insanity: Another Legal Fiction”. The Outlook, February 6, 1929.

Means, Gaston, and Max Dixon Thacker. The Strange Death of President Harding. New York: Gold Label Books, 1930.

Mee, Charles L., Jr. The Ohio Gang: The World of Warren G. Harding. New York: M. Evans & Company, 2014.

Mellin, William, and Meyer Berger. “I Was a Wire Tapper”. Saturday Evening Post, September 10, 1949.

Mencken, H. L. “Five Years of Prohibition”. American Mercury, December 1924.

Metcalfe, Philip. Whispering Wires: The Tragic Tale of an American Bootlegger. Portland, OR: Inkwater Press, 2007.

Miller, Nathan. New World Coming. Cambridge, MA: Da Capo Press, 2004.

Miller, Zane L., and Edward Bruce Tucker. Changing Plans for America’s Cities: Cincinnati’s Over-the-Rhine and Twentieth Century Urbanism. Columbus: Ohio State University Press, 1998.

Murphy, Walter F. Wiretapping on Trial: A Case Study in the Judicial Process. New York: Random House, 1967.

Nesbit, Evelyn, and Deborah Dorian Paul. Tragic Beauty: The Lost 1914 Memoirs of Evelyn Nesbit. Morrisville, NC: Lulu, 2006.

Okrent, Daniel. Last Call: The Rise and Fall of Prohibition. New York: Scribner, 2010.

Peretti, Burton William. Nightclub City: Politics and Amusement in Manhattan. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2007.

Potter, Gary W., and Thomas Barker. Wicked Newport: Kentucky’s Sin City. Charleston, SC: History Press, 2008.

Rogers, Will. Daily Telegrams, Vol. 1: The Coolidge Years, 1926–1929. Stillwater: Oklahoma State University Press, 1978.

Rolfes, Steven J., and Kent Jones. Historic Downtown Cincinnati. Charleston, SC: Arcadia Publishing, 2001.

Rosenberg, Albert, and Cindy Armstrong. The American Gladiators: Taft Versus Remus. Hemet, CA: Aimwell Press, 1995.

Ross, Ishbel. An American Family: The Tafts, 1678–1964. Cleveland: World Publishing Co., 1964.

Scott, Harry Fletcher. Language and Its Growth. Chicago: Scott, Foresman and Co., 1935.

Sexton, Robert Fenimore. “Kentucky Politics and Society: 1919–1932”. PhD dissertation, University of Washington, 1970.

Sinclair, Andrew. The Era of Excess. New York: Faber & Faber, 1962.

Singer, Allen J. Stepping Out in Cincinnati. Mount Pleasant, SC: Arcadia Publishing, 2005.

Smith, Ron, and Mary O. Boyle. Prohibition in Atlanta. Charleston, SC: American Palate, 2015.

Solberg, Carl. Riding High: America in the Cold War. New York: Mason & Lipscomb, 1973.

Spinelli, Lawrence. Dry Diplomacy: The United States, Great Britain, and Prohibition. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2008.

Stone, John K. “George Remus: King of the Bootleggers”. Master’s thesis, Xavier University, April 1989.

Suess, Jeff. Lost Cincinnati. Mount Pleasant, SC: Arcadia Publishing, 2015.

Taft, Charles P. II. “So This Is Justice”. World Work, May 1928.

Wead, Doug. All the Presidents’ Children: Triumph and Tragedy in the Lives of America’s First Families. New York: Atria Books, 2004.

Weekley, Ernest. More Words Ancient and Modern. Freeport, NY: Books for Libraries Press, 1971.

Weiner, Tim. Enemies: A History of the FBI. New York: Random House, 2012.

Willebrandt, Mabel Walker. The Inside of Prohibition. Indianapolis: Bobbs-Merrill Co., 1929.

–. “First Impressions”. Good Housekeeping, May 1928.

–. “Give Women a Fighting Chance!” Smart Set, February 1930.

Williams, David. “The Bureau of Investigation and Its Critics, 1919–1921: The Origins of Federal Political Surveillance”. Journal of American History, vol. 68, December 1981.

Willis, James A. The Big Book of Ohio Ghost Stories. Mechanicsburg, PA: Stackpole Books, 2013.

Zeitz, Joshua. Flapper: A Madcap Story of Sex, Style, Celebrity and the Women Who Made America Modern. New York: Three Rivers Press, 2006.

Zimmerman, Elena Irish. Atlanta in Vintage Postcards: Volume 1. Mount Pleasant, SC: Arcadia Publishing, 1999.

Примечания

1

Пер. С. Ильина.

2

Пер. М. Лозинского.

3

Безалкогольный газированный напиток, обычно на основе экстракта из корня сассафраса или из свеклы. – Здесь и далее примеч. перев.

4

Пункт приема иммигрантов в Нью-Йорке в устье Гудзона.

5

167 см и 92 кг.

6

Неформальное название Национального закона о запрете (National Prohibition Act), запрещавшего производство, перевозку и продажу алкогольных напитков в США с 28 октября 1919 по 5 декабря 1933 г.

7

Прозвище Цинциннати.

8

1 галлон равен 3,785 литра.

9

Американский проповедник, публицист и ученый XVIII века.

10

Район в Чикаго.

11

Американский политик и государственный деятель, трижды баллотировался на пост президента США.

12

Знаменитый американский юрист, один из руководителей Американского союза гражданских свобод, на «Обезьяньем процессе» защищал Джона Скоупса. Принципиальный противник смертной казни.

13

Речь о так называемом «Обезьяньем процессе», на котором судили учителя Джона Скоупса, обвиненного в преподавании теории эволюции, «которая отвергает историю Божественного сотворения человека, которой нас учит Библия, и учит вместо этого, что человек произошел от животных низшего порядка». На стороне обвинения выступал У. Дж. Брайан.

14

Подразделение Министерства юстиции, контролирующее исполнение приговоров и решений федеральных судов, занимающееся розыском, арестом и надзором за содержанием федеральных преступников, борьбой с терроризмом и массовыми беспорядками.

15

Ипподром в Луисвилле, крупнейшем городе штата Кентукки.

16

Гвоздь программы, коронный номер (фр.).

17

Компания «Руквуд» из Цинциннати – крупнейший производитель декоративной керамики в 1920-е.

18

Прошедшей (фр.).

19

Закуски (фр.).

20

Грандиозный политический скандал с участием крупного бизнеса в 1920 г. Президент Гардинг передал нефтяные резервы Военно-морского флота в распоряжение Министерства внутренних дел, после чего министр Альберт Фолл тайно отдал эти резервы в лизинг крупным нефтяным корпорациям.

21

Омар Хайям. Рубаи (пер. Германа Плисецкого).

22

Около 24 кг.

23

Сорняк, неотъемлемая часть ландшафта американского Юга.

24

Американское судопроизводство включает несколько стадий. После ареста подозреваемому в совершении преступления в присутствии судьи предъявляют обвинение. Если обвиняемый не признает свою вину, судья назначает дату заседания Большого жюри присяжных (23 человека), которое решает, есть ли основания для судебного процесса. Далее происходит собственно судебное разбирательство. По итогам судебного процесса 12 присяжных выносят вердикт о виновности или невиновности подсудимого по каждому из пунктов обвинения. В соответствии с решением присяжных судья выносит приговор и определяет меру наказания.

25

1 баррель равен 159 литрам.

26

Речь о звездах немого кино, американских актрисах Лилиан Дайане Гиш (1893–1993) и Кларе Гордон Боу (1894–1965).

27

Пятая поправка к Конституции США, в частности, гарантирует, что лицо, обвиняемое в совершении преступления, не должно принуждаться свидетельствовать против себя.

28

Шепотом (ит.).

29

Отсылка к библейскому персонажу, который солгал Святому Духу и упал замертво на месте.

30

10 °С.

31

Поль Фолло (1877–1941) – французский дизайнер, один из законодателей стиля ар-деко.

32

Пригород Цинциннати.

33

Историческое восьмиэтажное здание в Гамильтоне, долгое время бывшее самым высоким в городе.

34

Последняя четверть XIX века в США.

35

Эндрю Джексон (1767–1845) – седьмой президент США, один из основателей Демократической партии.

36

Имеется в виду мультимедийная постановка 1908 года с участием самого Л. Фрэнка Баума.

37

Государственный гимн США.

38

Игра слов, основанная на фамилии White – белый (англ.).

39

1 фут равен 30,8 см.

40

Известный предприниматель и юрист. Прицкеры стали одним из богатейших семейств Америки, создателями отельной империи Hyatt.

41

Государственная психиатрическая больница для уголовных преступников (Lima State Hospital for the Criminally Insane) в городе Лима, штат Огайо. Закрыта в 2004 году.

42

Американская актриса, продюсер и предприниматель, владелица множества подпольных клубов.

43

Порция (ум. в 42 или 43 г. до н. э.) – жена Марка Юния Брута. Прославилась мужественным поведением.

44

Первая женщина-пилот, перелетевшая Атлантический океан. Известная писательница, боровшаяся за права женщин.

45

Одна из пионеров американской авиации, обладательница множества рекордов, первая женщина-пилот, преодолевшая звуковой барьер.

Content

Карен Эбботт
Призраки парка Эдем

Примечание автора

Пролог: возмездие. 1927

Часть I Гонимый и погоня

На длинном поводке

Показания Мари Римус

“Круг”

У жизни не много любимчиков

Показания А. У. Брокуэй

Папочка

Отряд Мейбл

Показания Карлоса Клеппера

Дом человека – его крепость

Вырвать сердце у Вашингтона

Показания Эмануэля Кесслера

Жуткий, жуткий крик

Показания Эммета Керджина

Необычайно длинный средний палец

Динамит

Показания Генри Спилкера

Припадки

Показания Джорджа Л. Винклера

Поборницы чистоты

Ас расследований

Показания Фриды Шнайдер

Непревзойденные рвение и напор

Показания Олив Вебер Лонг

Чрезвычайное происшествие в номере 902

Катализатор

Показания Оскара Эрни Мелвина

Часть II Беспечные люди

Стрела из поднебесья

Показания Орин Вебер

Больше не миссис Римус

Этот социальный извращенец, этот социальный прокаженный, этот социальный паразит

Показания Джона С. Бергера

Как с гуся вода

Револьвер с перламутровой рукоятью

Показания Джулии Ф. Браун

Призрак на пороге

Показания Имоджен Римус

Не дайте ему застать вас врасплох

Показания Джорджа Коннерса

Нет пощады

Показания Уильяма Хефта

Убийца

Показания Этель Бахман

Кровь на пути наслаждений

Показания Рут Римус

Какое сегодня прекрасное утро

Часть III Неимоверная живучесть его иллюзий

Улыбка Чарли Тафта

Мозг Римуса взорвался

Отлично подвешенный язык

Джентльмены из высшего общества

Алиенист № 1

Преступные намерения

Алиенист № 2

Провалы в памяти

Алиенист № 3

Архизаговорщик всех времен

Дежавю на Прайс-Хилл

Солнце в Скорпионе

Крайне эмоциональный, отчасти неуравновешенный

Американское правосудие

Показания Джорджа Римуса в суде по делам о наследстве

Несчастная женщина

Молот для ангелов

Благодарности

Библиография

Примечания