Филиппа Джордж

Откровения акушерки. Тайны родильного отделения

ПОД РЕДАКЦИЕЙ АНАСТАСИИ ПЕВЦОВОЙ,

врача акушера-гинеколога, перинатального психолога

АВТОР – акушерка из Великобритании, которая предпочла скрыть свое настоящее имя

Philippa George

The Secret Midwife

Text copyright © The Secret Midwife and Katy Weitz 2020 Originally published in the English language in the UK by John Blake Publishing, an imprint of Bonnier Books UK Limited.

© А.П. Шустова, перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Я посвящаю эту книгу вашему соседу и человеку, который живет в доме номер 34. Ну, вы знаете, тому парню с громкой «Хондой». Вашему парикмахеру, боссу, друзьям и семье. Я посвящаю ее вашей любимой знаменитости, мужу или жене, матери и отцу, флористу, газетчику и незнакомцу, который только что прошел мимо вашего дома десять минут назад, выгуливая собаку.

Я посвящаю ее вашим детям, их учителям и рабочим в школе, устанавливающим новую лампочку над доской во втором «Б» классе. Я посвящаю ее пилотам авиакомпании, которые доставили вас на недельный отпуск на Ибицу в 2001 году, администратору отеля и девушке из Эксетера, что в первый день на солнце лежала напротив у бассейна и не сводила глаз с вашего парня.

Но в первую очередь я посвящаю ее вам.

Видите ли, все эти люди родились – каждый из них, мы все родились. И благодаря чуду жизни люди будут продолжать рождаться до тех пор, пока не перестанет светить солнце и не высохнут океаны. Так что без них и без вас работы тысяч акушерок, и моей в том числе, просто не существовало бы.

Поэтому, пожалуйста, примите эту книгу как благодарность за то, что вы подарили мне лучшую профессию в мире.

События, ситуации и люди, описанные в книге, реальны. Для конфиденциальности и защиты личности мне пришлось кое-что отредактировать. Я изменила отличительные характеристики и аспекты жизни некоторых персонажей, департаментов и трастов[1] Национальной службы здравоохранения (НСЗ), с которыми я вступала в контакт за последние восемнадцать лет. Мне также приходилось защищать себя.

Однако не сомневайтесь – на страницах моей книги содержится правдивый рассказ о работе акушеркой в Национальной службе здравоохранения Англии в ряде ее трастов на протяжении всей моей карьеры на сегодняшний день. Вот что на самом деле происходит за закрытыми шторами и запертыми дверями родильных домов по всей стране. История о том, как быть современной акушеркой. Каково это – быть мной.

Благодарности

Спасибо моему удивительному мужу. Независимо от того, что мы пережили, как мрачны стали мои дни или как я начала меняться, ты никогда не переставал любить меня. Без тебя эта книга никогда бы не увидела свет. Я люблю тебя.

Спасибо моему талантливому соавтору Кэти Вайц за ее способность не только писать и слушать, но и собирать кусочки головоломки – мои воспоминания, а затем превращать их во что-то действительно особенное.

Мой агент Эндрю Лоуни тоже заслуживает упоминания на этой странице. Итак, Эндрю, я благодарю тебя и желаю всего наилучшего.

Спасибо моему редактору Элли Карр и остальным сотрудникам издательства John Blake and Bonnier Books UK. Без их интереса и любви к моей истории этой книги просто не существовало бы. Спасибо, спасибо, спасибо.

И наконец, но отнюдь не в последнюю очередь, я хочу поблагодарить тайну Вселенной за то, что она дала нам любовь, смех и вино. Жизнь научила меня, что, пока у вас есть хотя бы две вещи из этого списка, вы можете справиться с чем угодно.

Вступление

Я вхожу в палату, женщина на кровати бросает на меня тяжелый взгляд.

– Ну вы не можете быть акушеркой, – раздраженно огрызается она.

– Нет, я акушерка, – отвечаю я с улыбкой. – Приятно познакомиться. Мое имя Филиппа, но вы можете звать меня Пиппа.

– Пиппа? Вы уже достаточно взрослая, чтобы быть акушеркой? – с подозрением переспрашивает пациентка.

Хорошо, глубокий вдох. Будет немного сложно.

– Да, конечно, – отвечаю я и беру записи около койки, чтобы быстро посмотреть анамнез. Это первый ребенок Эмили, ее шейка матки расширена на 4 см, и все, по-видимому, продвигается весьма успешно. До сих пор все шло хорошо, только я не очень-то понравилась пациентке. Я улыбаюсь женщине, как мне кажется, самой обаятельной улыбкой из своего арсенала.

– Сколько вам лет? Держу пари, у вас даже своих детей нет. Как вы можете понять, что я переживаю?

– Может, я и молода, но уже приняла миллион родов, так что не волнуйтесь, вы в надежных руках. Вы будете в порядке. Доверьтесь мне.

Проблема в том, что мне двадцать лет, а Эмили боится. Это абсолютно понятно. Принимать роды нелегко, но я спокойна, расслабленна и веду себя профессионально. Я не в силах изменить свой возраст. Все, что я могу сделать, – это попытаться переубедить женщину. Она еще не знает, на что я способна, но я полна решимости изменить ее мнение.

Я акушерка, и мне 20 лет. Прими я хоть миллион родов до этого, большинство рожениц все равно не будут мне доверять.

Дон, муж Эмили, сидит у ее кровати, нервно сжимая бутылку с водой. Я представляюсь, и он одаривает меня теплой улыбкой. Теперь я начинаю измерять давление у Эмили, и она резко спрашивает:

– Что это?

– Тонометр. Я только измерю ваше артериальное давление.

– Зачем?

– Просто хочу убедиться, что все хорошо и давление нормальное – не слишком высокое, не слишком низкое.

– Зачем?

– Ну, если у вас слишком высокое артериальное давление, это может повлиять на роды. Давление немного поднимается во время родов, поэтому мы ожидаем, что оно будет выше, но не чрезмерно, иначе может возрасти нагрузка на сердце и почки. Но вы в полном порядке, так что не беспокойтесь.

Фу-х! Это похоже на полицейский допрос.

– Значит, это ваш первый ребенок? Вы уже приготовили детскую комнату? – спрашиваю я, быстро меняя тему разговора и проверяя, как бьется сердце плода.

Эмили вздыхает и отворачивается от меня.

– Да, это наш первенец. Мы почти закончили с домом, но, боже мой, было невероятно тяжело!

– Можешь повторить это еще раз, – усмехается Дон.

– Видите ли, мы купили чудесный старый дом в июне прошлого года. Красивый участок, дом моей мечты, потрясающий вид, там полно места для собак – у нас три лабрадора, – но ремонт требует слишком много работы, понимаете?

Я киваю и улыбаюсь. Они, очевидно, очень состоятельны – я никогда не смогла бы позволить себе огромный дом за городом и трех собак. Но хорошо, что Эмили говорит, пока я слежу за сердцебиением ребенка. Это также оставляет ей меньше шансов огрызаться на меня и дает мне немного времени, чтобы лучше узнать пациентку и ее интересы. Женщина оживленно рассказывает о домашних хлопотах, и я улыбаюсь самой заинтересованной улыбкой, но, честно говоря, кривая на ЭКГ выглядит не очень хорошо. Нам обычно нравится видеть красивую равномерную, но неровную линию – вроде горного хребта без пробелов или больших провалов. У ребенка Эмили кривая гораздо более выражена, чем обычно. Это не совсем патология, но уже выходит за пределы нормальных параметров.

Пока нет нужды упоминать об отклонении. Я не хочу беспокоить пациентку. Женщина и без того изрядно встревожена, и моя задача – сделать так, чтобы она чувствовала себя спокойно и комфортно, а не усугублять тревогу. Эмили закрывает глаза и стискивает зубы – начинается схватка.

– Руку! Руку! – она пыхтит, и Дон протягивает руку, чтобы жена ее сжала. Эмили хватает энтонокс[2], и я замечаю, что до сих пор пациентка пользовалась только им, и это замечательно. Значит, женщина хорошо справляется с болью – какое облегчение! Потому что с такими показателями сердечного ритма я, конечно, не дала бы ей ничего сильнее.

– Правильно, сделайте глубокий вдох, – шепчу я. – Вы очень хорошо справляетесь, Эмили.

На несколько секунд в комнате воцаряется тишина, Эмили морщит лицо и пытается справиться с волной боли, накатывающей на нее. Отдаленный вопль в коридоре напоминает мне, что сегодня в отделении еще четыре роженицы. Я смотрю на секундную стрелку карманных часов, чтобы установить продолжительность схваток, затем вижу, как все тело пациентки сжимается, когда боль проходит, и, кажется, не делая вдоха, она снова начинает говорить.

– Но строители не могли приступить к работе до сентября прошлого года, а потом у нас возникли трудности с планировкой и, о, просто бесконечные проблемы. Мы не могли достать правильное зеркальное стекло для нижних окон. А потом, когда такие появились, оказалось, что они не того размера… Бла-бла-бла… Итак, наша спальня закончена, детская тоже, но у нас нет кухни, и лестницу все еще не поставили.

Когда принимаешь роды, любое действие нужно оценивать с двух сторон: не навредит ли оно роженице и не испугает ли оно ее.

– Нет лестницы? Как же вы тогда поднимаетесь и спускаетесь?

– По приставной лестнице.

– По приставной лестнице? Как вы собираетесь управляться с ребенком, когда у вас только приставная лестница? – говорю я, смеясь, хотя и немного встревоженно.

– О, мы справимся, – отмахивается Эмили. – Я просто в бешенстве из-за задержек, но, впрочем, чего я ожидала, когда купила амбар семнадцатого века в этой глухомани?

– А еще эта крыша, – добавляет Дон.

– А еще и крыша, – повторяет Эмили. – Можете себе представить? Чертова крыша!

Они оба качают головами от нелепости крыши своего дома. Я не спрашиваю. Мне не нужно знать, что не так с крышей, прямо сейчас. Отсутствие нормальной лестницы меня немного беспокоит, но Эмили кажется решительной дамой – как раз из тех людей, которые с удовольствием поднимаются и спускаются по приставной лестнице с крошечным младенцем на руках.

Я все еще недовольна следом КТГ[3], поэтому вызываю координатора родильного отделения, чтобы он взглянул на монитор.

– Это Анджела, – я представляю коллегу своей пациентке. – Она собирается взглянуть на КТГ.

– Зачем? Что-то не так?

– Все в порядке. Просто нам нужно убедиться, что у ребенка нет никаких проблем, и КТГ скажет нам об этом.

Очень трудно не переступить тонкую черту, когда вызываешь второго врача. Вы не желаете беспокоить беременную женщину, но в то же время хотите, чтобы она чувствовала, что получает наилучший возможный уход. В конце концов, мы команда, и, если возникает какая-то проблема, мы полагаемся друг на друга. Это не чрезвычайная ситуация, но мне важно, чтобы Анджела была в курсе. К счастью, она такой профессионал, что выражает только положительные эмоции.

Ее карибский акцент словно мед для ушей взволнованных будущих родителей:

– Ну а теперь давайте посмотрим, что там? Как поживаете, мамочка? Вы хорошо себя чувствуете? А как папа? Вы счастливы? У вас есть все, что нужно? Отлично. Я просто хочу взглянуть на сердцебиение ребенка. Хорошо?

У Эмили уже есть измерительный сенсор на животе, который прикреплен к ее талии эластичным поясом, и Анджела сразу смотрит на сердцебиение плода на мониторе.

– Хм-м. Да, пока все в порядке, – говорит Анджела. – Вам совершенно не о чем беспокоиться. Давайте продолжим следить за вашим состоянием, и я скоро вернусь, чтобы посмотреть, как у вас дела.

В течение следующих двух часов схватки усиливаются и становятся интенсивнее, а шейка матки Эмили теперь расширена до шести сантиметров. Расширение происходит медленно, и женщина становится все более требовательной с каждым часом.

– Принесите мне воды! Мне нужна вода! – в какой-то момент взрывается она.

Я смотрю на Дона, который глядит прямо на меня. Я? Она со мной разговаривает! Так что я принесу немного воды, пока Дон потирает ей спину. Эмили морщится от боли, а растирания, похоже, не помогают.

Если женщина рожает вместе с партнером, я всегда стараюсь вовлечь его в процесс.

– О нет! Только не здесь. Убери от меня свои чертовы руки! – лает она на мужа.

– Вас беспокоит боль в пояснице? – тихо спрашиваю я.

– Да, – стонет пациентка.

– Я посмотрю, что можно сделать, – я делаю горячий компресс из мокрых полотенец и прикладываю его к пояснице Эмили. Она вздыхает с облегчением.

– О, так гораздо лучше. Спасибо, Пиппа.

Я жестом приглашаю Дона подойти и провести полотенцем по ее спине. Считаю, что всегда полезно вовлечь партнера и дать ему возможность почувствовать себя частью этого опыта.

– Как только они остынут, дайте мне знать, и я принесу новые, – говорю я.

– А нельзя ли мне еще что-нибудь от боли? – спрашивает Эмили.

– Но, Эмили, вы так хорошо справляетесь с энтоноксом. Вам на самом деле это не нужно.

– Нужно. Нужно. Мне чертовски нужно!

– Учитывая, что сердцебиение ребенка нуждается в тщательном контроле, вероятно, будет лучше, если я не буду давать вам диаморфин[4]. Я могу подтвердить это в присутствии врача, если хотите, но, поверьте мне, для вас обоих будет лучше, если вы просто будете дышать энтоноксом.

Эмили смотрит на меня скептически. Она до сих пор не уверена на все сто процентов, что я подхожу для работы акушеркой. И хотя женщина не просит позвать доктора, я знаю, что это, вероятно, единственный способ успокоить ее. К счастью, врач приходит почти сразу, что несколько необычно.

– Эмили, это доктор Хадид.

Доктор Хадид – превосходный врач, и я всегда чувствую поддержку, когда она рядом.

Вдобавок ко всему она отлично общается с пациентами – тепло и уважительно, – что сразу же успокаивает всех будущих мам. Доктор Хадид быстро пролистывает записи и осматривает Эмили – шейка матки теперь расширена почти на восемь сантиметров, – затем проверяет все предыдущие КТГ. Все это время она не переставая болтает с пациенткой о собаках!

– Три собаки дома! Да еще и большие! Лабрадоры довольно энергичны, не так ли? – бормочет доктор Хадид, окидывая опытным взглядом карты. – Держу пари, вам приходится часто выводить их на прогулку.

– Нет, вы удивитесь, – выдыхает Эмили. – Но им нужна только одна длинная прогулка в день. Но это… Это было действительно полезно во время беременности. Я люблю ходить пешком, и, представляете, собаки определенно знали, что я беременна, не так ли, Дон?

– Они перестали на тебя прыгать, – вставляет тот.

– Вот именно. Они вообще не прыгали на меня в последнем триместре. А по ночам Борис и Хьюго лежали рядом на диване, уткнувшись носами в мой живот. Верно ведь, Дон?

Если роженица достаточно хорошо справляется с болью самостоятельно, врачи не будут давать ей обезболивающее.

Доктор Хадид вежливо смеется. Она не любит собак. На самом деле она вообще не очень любит животных. Я знаю это, потому что она не проявляет никакого интереса всякий раз, когда кто-то показывает фотографии своего нового питомца.

– Что ж, очень хорошо. Все выглядит отлично, – доктор Хадид завершает осмотр. – На данном этапе я бы не рекомендовала принимать диаморфин. Похоже, вы замечательно справляетесь с болью, Эмили, и вы в прекрасных руках здесь, с Пиппой. Я уверена, вы уже убедились, Пиппа – первоклассная акушерка, которая точно знает, что делает. Сердцебиение ребенка в порядке. Малыш в безопасности. Мы будем продолжать внимательно следить за всем, но я не думаю, что вам нужно более сильное обезболивающее прямо сейчас, так как его прием может еще заметнее повлиять на сердечный ритм. Эпидуральная анестезия[5] всегда остается доступным вариантом, если анестезиолог находится рядом.

Эмили спокойно кивает, но говорит, что не хочет делать эпидуральную анестезию.

Я вижу, как у пациентки начинается еще одна схватка.

– Конечно, но, если что-то изменится, я всегда смогу вернуться, – успокаивает пару доктор Хадид, но Эмили опять тяжело дышит, закрывает глаза и готовится терпеть схватку. Я благодарю доктора Хадид, и она уходит, а пациентка снова морщит лицо, когда ее охватывает боль.

Проходит еще час, и мы с Эмили весело болтаем между схватками. Я постепенно начинаю завоевывать ее расположение, но это не мешает ей подвергать сомнению все, что я делаю, или командовать мной, если уж на то пошло. Во время разговора я выясняю, что Эмили – финансовый директор крупной юридической фирмы, а Дон работает адвокатом, специализирующимся на правах собственности. Так что они оба очень успешные люди в своей сфере. Наверное, пара больше привыкла к офисной обстановке, чем к больничной.

Способ Эмили справиться с ожиданием – попытаться взять все под контроль, устраивая мне допрос с пристрастием, в то время как Дон счастлив уступить инициативу. Они познакомились всего два года назад через друзей, и Эмили, которой сейчас тридцать семь, очень хотела сразу же завести семью. Им повезло, что ей удалось забеременеть так быстро, говорит женщина, поскольку она принимала оральные контрацептивы почти двадцать лет. Я смотрю на часы – прошло уже пять часов, и, хотя Эмили скоро родит, это ни в коем случае не быстрые роды, поэтому я решаю, что пришло время ускорить процесс.

– Эмили? Слушайте, вы так хорошо справляетесь. Ребенок действительно скоро появится. Компресс из полотенца поможет снять боль в пояснице, но, чтобы вы продвинулись немного дальше, мы поднимем вас с кровати и вы походите.

– Что? Нет. Зачем мне вставать? – возражает Эмили, как всегда.

Я знаю, что она устала, но именно поэтому мы должны помочь ей, и лучший способ ускорить роды – поставить пациентку на ноги.

Если долго принимать оральные гормональные контрацептивы, вряд ли получится быстро забеременеть после отмены.

– Нам необходимо заставить вас двигаться, чтобы ребенок появился. Дон? Вы не хотите мне помочь? Ну же!

До сих пор все, что я делала, встречалось перекрестными допросами и сопротивлением, но я акушерка и знаю, что делаю. Я уважительно и вежливо, но совершенно решительно помогаю Эмили подняться с кровати и встать на ноги. Женщина постоянно упирается, но я не отступаю и с улыбкой продолжаю настаивать, что так лучше всего можно ускорить ее роды.

– Да ладно вам, Дон.

Я советую ему взять жену под одну руку, а сама беру ее под другую, и мы осторожно водим Эмили по палате. Ей не требуется много времени, чтобы прогнать нас обоих и начать двигаться самостоятельно, медленно, но неуклонно. Покачиваясь из стороны в сторону, она ковыляет и морщится от следующей схватки.

– У-у-уф! – женщина останавливается и потягивается, почти присев на корточки. Хороший знак.

– Вы хотите тужиться, Эмили? – спрашиваю я. – Вы хотите потужиться?

– Я… Я думаю, да, – ее голос напрягается.

– Очень хорошо, – улыбаюсь я. – Будем надеяться, это означает, что ребенок готов появиться на свет. Почему бы вам не перебраться сюда, к краю кровати, тогда вы сможете держаться за нее, когда захотите тужиться? – на этот раз она делает то, что я предлагаю, без единого возражения.

Эмили подходит ко мне, и я вижу в ее глазах знакомую смесь трепета и доверия. Чем дальше она продвигается, тем дальше уходит в царство неведомого. Теперь она посреди неизведанных вод, и все барьеры разрушены. Это ее первые роды, и женщина теряется в том, что происходит, поэтому должна целиком довериться мне как проводнику. И я знаю, что делаю. Приняв роды много раз, в этот чрезвычайно важный момент я спокойна, уверена в себе и веду себя профессионально. Я вижу, что теперь у Эмили появляется желание тужиться, и призываю ее оставаться на ногах, поскольку гравитация помогает в разрешении родов.

– Послушайте меня, Эмили. Сейчас вам придется сильно тужиться, – объясняю я пациентке, когда она садится на корточки у кровати. Быстрым взглядом я оцениваю происходящее. – Уже близко! – говорю я нараспев. – Ребенок скоро родится. Я вижу только голову. Вы так хорошо справляетесь, Эмили. Продолжайте тужиться.

На мой взгляд, все дети прекрасны: крошечные, но идеальные человеческие существа.

Дон сейчас стоит рядом с Эмили и повторяет за мной, подбадривая ее.

– Она видит головку, – возбужденно подхватывает он. – Малыш скоро появится. Продолжай тужиться.

Я улыбаюсь про себя. Для мужа пациентки это тоже ново, и он не уверен, какую роль должен играть во всем процессе, поэтому делает то, что считает нужным, – следует моему примеру.

Теперь я стою на коленях позади Эмили, и она изо всех сил тужится. Прошло уже шесть часов, женщина устала, но сейчас нельзя останавливаться. Мы с Доном непрерывно подбадриваем ее:

– Продолжай толкать. Тужься! Давайте вытащим этого ребенка! Вот так. Вот так, Эмили. Он уже близко… Уже сейчас.

Эмили производит на свет идеального малыша, вот так, сидя на корточках в ногах кровати. Такой эмоциональный момент! Я помогаю Дону перерезать пуповину и смотрю на маленького мальчика: он прекрасен, просто неотразим! Но на мой взгляд, все дети прекрасны: крошечные, но идеальные человеческие существа. Если бы это зависело от меня, я бы их всех забрала домой. Я быстро растираю малыша полотенцем и передаю его измученной матери. Она сияет от гордости и удивления, как будто не может до конца поверить, что младенец настоящий.

Этот взгляд! Первый контакт матери с ребенком так драгоценен, что я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Они были вместе уже девять месяцев, но только сейчас состоялась их первая настоящая встреча, когда формируется мгновенная и нерушимая связь.

– О, только посмотрите! – шепчет Эмили в маленький сверток. Глаза Дона блестят от слез. Я поднимаюсь с пола, где стояла на коленях, и вижу, что мои колготки залиты кровью. Потом поменяю.

Я выхожу из комнаты, радуясь за Эмили и Дона, что помогла им благополучно родить ребенка, но также счастлива, что мне удалось завоевать доверие своей пациентки. Вначале она была настроена крайне скептично, но я сделала все, что было в моих силах, чтобы женщина чувствовала: ее уважают и слушают. Да, мне всего двадцать, а Эмили почти вдвое старше меня, но здесь родильное отделение и моя работа, и я точно знаю, что делаю.

В течение следующих двух дней, пока Эмили находилась в послеродовом отделении, я несколько раз заглядывала к ней, чтобы убедиться, что все в порядке. Они назвали своего сына Эдвардом Захарией Льюисом, что кажется очень громким именем для такого маленького человечка, но я уверена, ребенок будет ему соответствовать. В конце концов, он должен выстоять против стаи лабрадоров! Я рада видеть, что с малышом все хорошо и Эмили, кажется, поправляется. У нее все еще много вопросов: «Это нормально? Он достаточно спит? Может, нужно еще одно одеяло?» Я по возможности стараюсь на все ответить. В конце концов, она новоиспеченная мама – в первый раз никто из нас не знает, что делать.

На следующий вечер Эмили и Дон с Эдвардом на руках подходят ко мне, готовясь покинуть больницу.

– Это вам, – шепчет женщина, вкладывая мне в руку конверт.

Я быстро кладу его в карман халата, так как иду в операционную, чтобы помочь с кесаревым сечением. Позже, после полуночи, когда кончается смена, открываю письмо:

Дорогая Пиппа,

Спасибо вам за все, что вы сделали для нас, и за то, что помогли нашему маленькому мальчику благополучно родиться на свет. Простите, что была так груба, когда вы только появились в палате. Я не могла и мечтать о том, чтобы кто-то другой вошел к нам в тот момент.

Вы приняли роды с большой осторожностью и опытом, и я считаю, что вы – фантастическая акушерка. Я так благодарна, что вы помогли родиться Эдварду. Даже миллиона «спасибо» не будет достаточно.

С наилучшими пожеланиями,

Эмили

Пятнадцать лет спустя я все еще храню это письмо. Время от времени, по прошествии многих лет, я брала его, чтобы прочитать снова, и каждый раз оно давало мне уверенность в том, что я правильно выбрала профессию. Надеюсь, сегодня я все та же акушерка. Я беру ручку и начинаю писать: «Меня зовут Филиппа Джордж, и я акушерка, только сегодня я ею не являюсь…»

1. На самом дне

Я с шестнадцати лет знала, что хочу быть акушеркой, с того самого момента, как меня отправили от школы на шестидневный ознакомительный курс акушерства в местную учебную больницу. До этого события вы бы и за миллион лет не догадались о моей будущей профессии.

Я была обыкновенной артистичной девушкой, которая преуспевала в кружках рукоделия, рисования, драмы, кулинарии и вообще во всем, что предполагало творчество. К сожалению, мои таланты не распространялись на математику, английский или естественные науки. А еще мне нравилось гулять с друзьями, возможно, даже чересчур. Вы бы тогда могли взглянуть на меня и с уверенностью сказать, что наука определенно не была моей сильной стороной. На самом деле, если бы мы изучали запретные поцелуи в шею, то я бы выучила все уроки на отлично!

Стать акушеркой может кто угодно. До прихода в профессию я, например, вообще не интересовалась медициной.

К счастью, у меня была отличная компания друзей, и они присматривали за мной дикими ночами в местном клубе. Но лучше всего было то, что отец всегда отвозил меня домой на своем такси в конце вечера. Папа уволился из полиции несколько лет до того, но оставался очень заботливым отцом, и всякий раз, когда у нас планировались такие походы, он настаивал на том, чтобы забрать меня в конце вечера. Независимо от того, сколько было времени – полночь, час, два ночи, – папа ждал меня. Может быть, это как-то связано с тем, что я была единственным ребенком, или, возможно, он просто видел слишком много ужасных вещей, пока работал полицейским. В любом случае отец всегда был рядом и умудрялся игнорировать тот факт, что я иногда возвращалась сильно пьяной.

– Лучше сразу ложись спать, – говорил он мне, если это было слишком очевидно, имея в виду: «Не дай маме увидеть тебя в таком состоянии!» Дома хозяйкой была мама, и никто из нас с ней не спорил: ее слово было законом, и она пришла бы в ярость, узнав, что я напилась в стельку.

На самом деле мне повезло. Я выросла в доброй, любящей и гармоничной семье и очень уважала обоих родителей. К тому времени, когда мне исполнилось семнадцать лет, я наслаждалась независимостью и уезжала на выходные с друзьями. Я, конечно, не думала о карьере акушерки, пока учитель не предложил мне пройти ознакомительный курс. До этого момента я даже никогда не держала ребенка!

Тем не менее мне всегда было немного любопытно узнать, каково это – работать в здравоохранении. Мама была медиком, и часть ее работы состояла в том, чтобы помогать в операционной. Истории, которые она рассказывала мне о запекшейся крови и кошмарах, происходивших во время операции, были захватывающими – настоящий фильм ужасов. Но прежде я никогда даже не заходила в больницу и абсолютно ничего не знала о беременности и родах, кроме того, что мама убила бы меня, если бы это случилось со мной!

Ознакомительный курс был разделен на три основные части: мы провели два дня в университете, изучая теорию; затем пару дней на приемах с дежурными акушерками помогали беременным женщинам и навещали новоиспеченных матерей дома, а потом еще два дня присутствовали в послеродовом отделении. Университетские занятия подарили мне облегчение. Особенно не отличаясь успехами в учебе, я обрадовалась, что материал не был слишком трудным для восприятия. Мы узнали о процессе родов и кое-что из акушерского жаргона, пугающего и интригующего одновременно. Затем я присоединилась к акушерке в терапевтическом отделении, чтобы ухаживать за беременными.

До работы акушеркой мне было интересно послушать истории мамы о крови и прочих ужасах операционной.

Женщины приходили на осмотр, некоторые с немного округлыми животиками – с ними они совсем не выглядели беременными. Другие ковыляли, как утки, неся перед собой большой выпуклый живот. Мы обсуждали их самочувствие и то, какие советы акушерка может дать, чтобы помочь женщинам. Также акушерка проводила различные обследования, измеряла артериальное давление и объем живота, чтобы убедиться в нормальном развитии плода. Наконец, она использовала маленькое портативное устройство под названием Sonicade[6], чтобы слушать сердцебиение ребенка. Это всегда был особенный момент. Происходило ли все впервые, или беременная слышала это много раз прежде – лицо каждой женщины преображалось от радости, когда она различала сильный глухой стук маленького сердечка внутри нее.

Дело в том, что большинство беременных женщин понятия не имеют, что на самом деле происходит в их теле. Они знают, что ребенок растет, но в глубине души всегда есть беспокойство, что что-то может быть не так. Напряжение исчезает, только если у будущей матери есть реальные доказательства, что с ребенком все в порядке, поэтому, когда она слышит сердцебиение плода, ее переполняет облегчение. Хмурые взгляды сменяются искренними, естественными улыбками, и настроение у всех в комнате поднимается словно по щелчку. Было так здорово ощущать себя частью этого, что я вдруг обнаружила, что постоянно улыбаюсь от восторга. Когда патронажная акушерка пальпировала пациентке живот, чтобы понять, как лежит ребенок, она заставила и меня тоже положить туда руки. Что за ощущение! Я сама едва вышла из детства, и было радостно почувствовать очертания маленького существа, растущего внутри женщины. Ни у кого из моих друзей или близких родственников не было детей, поэтому я никогда раньше не проводила время с беременными. Я с удивлением наблюдала другую сторону жизни, о которой абсолютно ничего не знала.

Большинство современных беременных женщин понятия не имеют, что происходит в их теле.

Еще одна часть работы дежурных акушерок – посещение женщин на дому после родов. Встречаясь с новоиспеченными мамами и слушая их рассказы о том, через что они прошли, я была очарована. Что может быть более ценным, чем наблюдать за первыми вздохами ребенка, объятиями, улыбкой? Женщины полностью доверяют акушеркам. Вот мы, незнакомцы из самых разных слоев общества, внезапно оказываемся вместе в самый интимный, особенный и часто пугающий момент жизни женщины. Связь формируется мгновенно. Я еще никогда не присутствовала при рождении ребенка, но отчаянно хотела увидеть этот процесс и быть человеком, который помог принести новую жизнь в наш мир.

Наконец, мы провели два дня в послеродовом отделении, помогая женщинам, которые только что родили. Каждое мгновение становилось настоящим открытием, озарением из-за невероятного процесса родов. И благодаря великодушию акушерок и женщин, за которыми они ухаживали, у нас было много возможностей помочь и сблизиться с молодыми мамами. На самом деле в одном случае даже слишком близко.

На второе утро я следила за акушеркой, которая должна была удалить катетер у пациентки, перенесшей кесарево сечение. Дама была очень мила и сказала, что счастлива быть под моим наблюдением. Поэтому я внимательно следила за тем, как акушерка выкачала мочу из катетера, а затем вынула его. Но, видимо, она не выкачала ее полностью. И, возможно, из-за увлеченности я стояла слишком близко. Когда трубка вышла, она была немного натянута. А затем, секунду спустя, как в замедленной съемке, отскочила назад и ударила меня по лицу. Фу-у-у! Чья-то моча была у меня на лице! Я мгновенно раскраснелась, и в ушах зазвенело. Желудок перевернулся, и в этот момент я действительно думала, что упаду в обморок.

Близкий контакт с телесными жидкостями – неотъемлемая часть работы акушеркой. И брезгливым здесь не место.

– Мне нужно выйти, – пробормотала я, прежде чем ринуться в туалет поскорее смыть все, что на меня попало.

Медленно, с покрасневшим от тщательного мытья лицом, я села на унитаз, положила голову на колени и попыталась взять себя в руки. Я просидела там добрых пятнадцать минут, в ушах все еще звенело, мысли метались: «Я не могу. Я не могу этого сделать. Это отвратительно». Но после того как первая волна тошноты и паники прошла и я достаточно успокоилась, чтобы встать, появилось желание немедленно вернуться к акушерке, к которой я была приставлена. Я не хотела ничего пропустить. Сейчас я смеюсь, вспоминая тот случай: как меня возмутила крошечная капелька мочи! С тех пор я пришла к пониманию, что близкое соприкосновение со всеми видами телесных жидкостей – неотъемлемая часть работы медика, и это меня ничуть не беспокоит.

Потребовалось всего шесть дней, чтобы убедить меня в желании стать акушеркой. И к концу недели я поняла, что нашла свое призвание. Это мое будущее! Я настолько преисполнилась решимости следовать своему предназначению, что сразу после окончания ознакомительного курса зашла в местный книжный магазин и скупила все книги о беременности, какие только смогла найти. Не книги по акушерству и гинекологии, а пособия для беременных женщин. Что за дурачество! Но мне было все равно. Я тут же втянулась в чтение и впитывала со страниц каждое слово, лежа в своей спальне, пока компакт-диски Селин Дион ревели из стерео. Я знала, что акушерство мне подходит, и попыталась достичь своей цели. Вернувшись к учебе, я еле сдала дополнительные экзамены по программе средней школы. Я подала заявку через организацию, координирующую прием в вузы, на место в следующем потоке дипломного курса акушерства в университете, находившемся примерно в часе езды от моего дома. Я была весьма взволнованна, когда смогла пройти собеседование в сентябре – как раз к началу учебного семестра.

Твердо решив стать акушеркой, я скупила все пособия для беременных в ближайшем книжном. Тогда мне это казалось логичным.

Я явилась на собеседование в своей самой дорогой и опрятной одежде, ужасно нервничая. Там я познакомилась с двумя другими кандидатками, обе были намного старше меня. Одной было за тридцать, а другой – чуть за сорок (и, как ни странно, эти женщины теперь работают в моем фонде траста НСЗ). Несмотря на разницу в возрасте между мной и двумя женщинами и мою нервозность, я была достаточно уверена, что собеседование прошло успешно. Я ответила на все вопросы интервьюера, продемонстрировав энтузиазм и недавно приобретенные знания. Но в декабре пришло письмо, в котором говорилось, что мое заявление отклонили.

Я была опустошена. Это же мое призвание, моя судьба! Как, черт возьми, я теперь смогу стать акушеркой? Я позвонила в университет, чтобы узнать, что же пошло не так. Интервьюер быстро взял трубку.

– Пиппа, вы очень хорошо показали себя на собеседовании, – сказала она извиняющимся тоном. – Но боюсь, кандидаты оцениваются по балльной системе, а остальные просто набрали больше очков, чем вы, вероятно, из-за их возраста и жизненного опыта, – мне тогда было всего семнадцать лет, и это стало большим разочарованием. – Не сдавайтесь, – ободряюще продолжала она, – вы поступите. Мне просто жаль, что на этот раз не получилось, но, пожалуйста, подайте заявку снова в следующем году, и мы будем иметь вас в виду.

Женщина-интервьюер общалась со мной вполне вежливо, но я чувствовала себя совершенно безнадежно. Что же мне теперь делать? Я впала в отчаяние. Мне не требовался диплом о полном среднем образовании, который нужен для поступления в вузы, и я настолько убедила себя в желании работать акушеркой, что знала: я должна найти другой способ получить эту профессию. Поэтому я приняла решение бросить школу и пойти на подготовительный курс здравоохранения и социальной помощи в местном колледже.

Первое время обучения в колледже было настоящей пыткой. После школьных занятий оно мне показались полнейшим хаосом.

Это было ужасно – худшая ошибка в моей жизни, – и я ненавидела свое решение каждую минуту. Мне был противен сам колледж и учеба, там я просто ненавидела все. В отличие от школы день в колледже был совершенно неструктурированным, и, поскольку никого не знала, я чувствовала себя потерянной и ужасно одинокой. Наступила середина января, и к концу первой недели я была совершенно подавлена. Негативные мысли крутились в голове повторяющейся строкой: «Моя мечта никогда не исполнится. Я никогда не буду акушеркой. С таким же успехом я могу сдаться прямо сейчас». Потом позвонил школьный директор. Он хотел знать, почему я бросила учебу. Я разрыдалась в трубку.

– Я знаю, что хочу стать акушеркой, – объяснила я, – но мне не удалось поступить, куда я хотела. А теперь я хожу на эти подготовительные курсы, и они просто мне не подходят. Не представляю, что мне делать. Я знаю, где я хочу быть, но просто не понимаю, как туда попасть!

– Ладно, Пиппа, возвращайся в школу и получи аттестат, – сказал он. – Держись. Честное слово, все будет хорошо. Затем в следующем году просто повторно подашь заявку на курс акушерства.

Его совет стал толчком к действию, который был так мне нужен, и я благодарно приняла план Б. Да, директор прав, всегда был следующий год. Итак, я вернулась в школу на новой неделе и с того места, где остановилась, продолжила изучать биологию, психологию и здравоохранение. По крайней мере, теперь у меня был план, как осуществить мечту.

В следующем месяце мне позвонили из университета. Одна из успешных претенденток выбыла. Не хочу ли я занять ее место? Если да, то смогу ли я начать через две недели? Ура! Что за американские горки! За три месяца я перешла от глубокого отчаяния к абсолютной радости, а через две недели должна была приступить к обучению акушерству. Наконец я очутилась на правильном пути.

На курсе, где я обучалась акушерству, я оказалась самой младшей – остальным было больше 30 лет, а одной женщине даже за 50.

В первый день в университете я так нервничала, что меня буквально трясло. Как-никак, был только март, так что большинство моих друзей все еще учились в школе, завершая среднее образование. Я была единственной, кто рано поступил в университет, и понятия не имела, чего ожидать. К счастью, все студенты-акушеры на курсе оказались милыми и невероятно дружелюбными. Всего нас набралось двадцать человек, и я была самой младшей. Нэнси, с которой я ездила на машине, было за пятьдесят, а остальным студентам – за тридцать или сорок. Была только одна девушка, близкая мне по возрасту, ей было двадцать пять. Я определенно казалась ребенком на их фоне, но это, видимо, не имело значения. Мы быстро сблизились и стали сплоченной командой, помогая друг другу при необходимости.

Дипломный курс подразумевал две части: практическую и теоретическую. Первые восемь недель мы все изучали теорию в университете. Написание эссе – не мой конек, и каждый раз, когда нам поручали такое задание, я ощущала себя неуверенно. Но как только мы оказывались рядом с пациентами, знакомясь с практической стороной профессии, я чувствовала себя в своей стихии. Места для практических занятий делятся на три части: родильное, послеродовое и дородовое отделения, а также дома́ новоиспеченных матерей. Мы также проводили какое-то время и в других отделениях больницы, чтобы улучшить общие сестринские навыки.

Поначалу мы в основном работали в приемном покое, где принимали беременных женщин. Так что только через восемь месяцев после начала обучения я впервые посетила само родильное отделение. Я никогда не видела настоящих родов и все еще была очень наивна. Там в самую первую смену меня определили к наставнице по имени Беверли. Но в середине утра мы разошлись, и я стала бродить по отделению, ища ее, как заблудившийся ягненок.

– Вы не видели Беверли? – спрашивала я разных членов команды.

– Попробуй поискать ее там, – посоветовал один из них, указав на закрытую дверь.

Я вошла в палату и увидела на кровати женщину, державшую маленький сверток. В комнате было тихо и спокойно, и ребенок, казалось, лежал у нее на руках, слегка прижатый к коленям.

– Ах, слава богу! – произнесла она ровным и спокойным голосом, увидев меня. – Я уже целую вечность звоню. Не могли бы вы положить ребенка обратно в холодильник, пожалуйста?

– Простите, не могли бы вы повторить это еще раз? – сказала я, думая, что ослышалась.

– Не могли бы вы положить моего ребенка обратно в холодильник? – повторила женщина.

Мое сердце остановилось. Она произнесла фразу так небрежно, будто это была самая обычная просьба в мире. Холодильник? Зачем мне класть туда ребенка?!

В первый же час работы акушеркой я впервые увидела мертвого человека – и это был первый же новорожденный, которого я держала на руках.

И тут я увидела, что скрывается под маленьким одеялом, которое она обнимала, – очень тихий, бледный ребенок. Явно мертвый. Я дрожащими руками взяла у нее прохладный сверток, и она почувствовала мое замешательство.

– Он в комнате в конце коридора, – объяснила женщина.

Я пробормотала что-то невнятное и вышла с мертворожденным младенцем на руках. Холод потряс меня.

– Эм, что мне делать? – спросила я первого встречного.

Акушерка уловила панику в моем срывающемся голосе и взяла инициативу на себя, положив ребенка обратно в длинный металлический холодильник в маленькой боковой комнате в конце коридора. Я даже не представляла себе, что такое место существует – комната с длинной холодильной камерой и полками, достаточно большими, чтобы на них можно было складывать маленькие свертки. Под ней были ящики с детскими вещами – шляпками, платьицами, жилетками и одеялами, – и все это, как я теперь поняла, предназначалось для тех малышей, которые так и не сделали первый вдох.

Я больше ничего не хотела видеть. Я побежала, чувствуя, как кровь стучит в ушах, и спряталась в туалете, рыдая. Я никогда раньше не держала на руках ребенка и вдобавок никогда не видела мертвого человека. Но вот я здесь, идет мой первый день, и все это успело случиться до 9 утра! Я просто не была готова к виду крошечного бледного тельца с шелушащейся кожей, с венами, видимыми сквозь полупрозрачную кожу маленького личика, и глазами, все еще слипшимися. Смогу ли я с этим справиться? В первый день я долго размышляла, действительно ли мне подходит акушерство.

Когда я наконец нашла Беверли, мне пришлось объяснить свое отсутствие. Наверное, шмыганье носом и опухшие красные глаза говорили сами за себя.

– О нет! – Беверли выглядела удрученной. – Не надо было тебя туда посылать. Мне так жаль, Пиппа, я должна была быть с тобой. Просто меня срочно вызвали. Прости. Ты в порядке?

– Я немного в шоке, – призналась я.

– Знаю, знаю. Ты не должна была оказаться в таком положении, но не позволяй произошедшему сбить тебя с толку. Да, это правда, некоторые дети не выживают, но мы должны справляться с потрясениями. Горе, потеря, утрата – все это часть работы, которую мы здесь делаем. Но со временем к плохому привыкаешь, хотя это ни в коем случае не норма. Обещаю, что все исправлю. Пойдем, я начну с того, что угощу тебя чаем.

Беверли была верна своему слову. Она хорошо опекала меня после того случая и позаботилась о том, чтобы обучение в больнице было запоминающимся. Шел мой первый день в родильном отделении, и меня швырнуло на самое дно. Как оказалось, в акушерстве многое случается в первый раз…

2. Реальная практика

Невозможно забыть первого ребенка, которому вы помогли родиться. Я думала, что смогу отойти на задний план, но у Беверли была другая идея. Шейка матки роженицы полностью раскрылась, и женщина тужилась в течение сорока минут, прежде чем показалась головка малыша.

– Да, сейчас самое подходящее время, – сказала Бев. – Иди сюда, Пиппа, и положи руки на голову этого ребенка.

– Что? Ты уверена? – я даже не видела, как рождаются дети. – Только дай мне сначала посмотреть, – взмолилась я, чувствуя, как в груди поднимается паника.

– Нет, давай сделаем это. Ну же! Просто положи свои руки на мои.

Эта беременность протекала хорошо, то есть мы находились в родильной палате низкого риска. Мерцали волшебные огоньки, на заднем плане тихо играла музыка, а в воздухе витал запах ароматических масел. С мамой все было в порядке: она сидела на низкой кушетке, прислонившись спиной к своему партнеру, и пока никаких осложнений не было.

– Давайте, тужьтесь! – подсказала Беверли.

Я сделала глубокий вдох и медленно двинулась вперед, затем положила руки на голову ребенка. Он был теплым и скользким, мягким и в то же время твердым, как спелый фрукт. Я никогда не ощущала ничего подобного.

– Молодец, – похвалила Бев. – Просто почувствуй давление.

Женщина с силой тужилась, схватив за руки своего партнера, постепенно ребенок начал появляться. Беверли все это время держала меня за руки, рассказывая о процессе продвижения ребенка, о повороте головы и о том, какое давление нужно приложить, пока маленький мальчик не выскользнул наружу и мы не услышали его первые удивительные крики. Я чувствовала, что тоже плачу. Это было ошеломляюще. До сих пор никогда не видела, как рождаются дети, и вот я помогаю начать новую жизнь на Земле.

Чтобы стать настоящей акушеркой, мне предстояло принять 40 родов.

– Вы уже выбрали имя? – спросила я родителей немного погодя, пока взвешивали их новорожденного сына.

– Джек Дэниел, – мама хитро улыбнулась папе. – Потому что именно этот виски мы пили в ночь, когда он был зачат. Его зовут Джек Дэниел Джонс.

Я не могла перестать хихикать. Теперь я точно никогда не забуду своего первого ребенка. Я вышла из палаты, с трудом веря в то, что только что сделала, но еще и с гордостью – ощущая себя уже полноценной частью команды. Все тело гудело и покалывало от адреналина. Я не могла сдержаться, на глазах выступили слезы. Слезы счастья.

– С тобой все в порядке? – Беверли успокаивающе положила руку мне на плечо.

– Да. Я… Это просто… Ух ты! Боже, было потрясающе.

– Да, это так, действительно, – она рассмеялась.

Мне все еще не верилось, что я помогала ей при родах. Я пережила самое большое удовольствие в своей жизни. А это означало, что я на шаг приблизилась к тому, чтобы стать настоящей акушеркой. Осталось всего тридцать девять родов, прежде чем я смогу получить специальность.

* * *

Беверли была отличным наставником. Она поощряла мои остановки на каждом сложном моменте, чтобы я все поняла, подталкивала меня делать то, чего я боялась, и помогала преодолеть любые трудности. Я не всегда была счастливой и уверенной в себе акушеркой, как сейчас, и родильное отделение не являлось моим вторым домом с самого начала. Во-первых, это была странная, чужеродная среда, где повсюду сновали очень важные врачи и акушеры и разговаривали друг с другом на языке, который я не всегда понимала. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы применить знания, полученные в университете, к практической стороне ухода за женщинами в родильном отделении.

Вливаться в медицинский коллектив оказалось сложно, но в итоге я поняла, что акушерство – это командная работа, и все здесь друг другу помогают.

И я должна была обрести уверенность в том, что смогу держать себя в руках, когда заговорю с врачами и другими старшими членами команды. Поначалу они казались невероятно грозными, но Беверли не позволяла мне прятаться за ее многолетним опытом. Она поворачивалась ко мне всякий раз, когда врачи задавали вопрос, побуждая меня высказывать свои мысли. Таким образом, мне пришлось выбраться из скорлупы, и в течение следующих нескольких месяцев я помогала наставнице с десятками других родов. Изо дня в день мы сталкивались с ситуациями, дававшими мне новый опыт, навыки и умение справляться с различными осложнениями. Лучше всего я усвоила то, что акушерство – командная работа. Всегда было интересно помочь женщине родить, но, когда что-то шло не по плану, вся команда находилась рядом, чтобы помочь. Мои коллеги были обучены и опытны: каждый знал, что делает, и вся бригада работала как хорошо отлаженный механизм. Я научилась доверять профессионалам, окружающим меня, и заняла свое место в команде.

Хотя я каждый раз старалась изо всех сил, происходили и взлеты, и падения. И был один или два случая, когда я не вполне оправдала свои ожидания. Я училась уже шесть месяцев и работала в ночную смену, когда меня вызвали в операционную, чтобы я впервые посмотрела на кесарево сечение. Я читала книги о данной процедуре, поэтому думала, что знаю, чего ожидать. Но в тот раз я впервые оказалась в операционной: ничто не способно полностью подготовить вас к тому, чтобы увидеть все это вблизи. После того, как я намылась, мне сказали, где встать, чтобы я хорошо видела все происходящее, но дали строгие указания касательно того, что я могу трогать, а что – нет. У каждого члена операционной бригады была своя задача, и все они работали быстро и тихо, озвучивая показания и подбадривая будущих родителей во время операции. Передо мной стояла одна цель – просто наблюдать. Так я и сделала.

До первого кесарева сечения в своей практике я не задумывалась, как работают мышцы и насколько они сильны: врачам приходилось применять грубую силу, чтобы вынуть ребенка.

Я видела, как анестезиолог осторожно делает спинальную анестезию[7]. Затем женщину уложили на операционный стол и вставили мочевой катетер. Это было важно, так как тело пациентки онемеет ниже пояса, и женщина не сможет встать, чтобы после операции сходить в туалет. Ординатор и врач-ассистент[8] начали пальпировать живот, проверяя, где выполнить первый разрез. Затем они приступили к операции и рассекли живот длинным глубоким надрезом. Казалось, что он проходил от одного бедра до другого, хотя составлял, вероятно, всего десять-пятнадцать сантиметров. Это был только первый слой кожи. Затем они сделали еще один надрез по слою желтого жира, который обнажил толстые мышцы живота. После ординатор и консультант положили руки по обе стороны от ярко-красных сухожилий и начали разводить их в стороны, растягивая мышцы. Я была ошарашена. До этого момента я никогда по-настоящему не задумывалась о том, как двигаются мышцы. Оказалось, что, чтобы добраться до плода, нужно применить грубую силу. Конечно, пациентка ничего не чувствует. Но по тому, как врачи напрягались и откидывались назад, было видно, что им пришлось приложить немало усилий, чтобы раздвинуть мышцы и освободить место для ребенка. Зрелище захватывающее и ужасное одновременно: я смотрела на женщину, которую буквально выворачивают наизнанку. В этот момент я услышала звон в ушах.

Когда мышцы растянули достаточно далеко друг от друга, я увидела большой розовый мешок – матку. Она была очень светлого цвета, и на ней проступали маленькие сосуды, бегущие вверх и вниз. В голове у меня все плыло, как будто она была набита ватой. Затем ординатор сделал небольшой надрез в матке, высвобождая жидкость, и медсестра инструментом, похожим на насадку для пылесоса, начала высасывать воды вокруг ребенка. Свистящий, сосущий звук заполнил операционную, пока жидкость исчезала в толстой трубе. Затем ординатор погрузил руки в матку, и оттуда появилась головка малыша.

Я только успела заметить, как дальше вытаскивают тело ребенка, и осознала, что начинаю терять равновесие. Под ногами словно открылся люк: я падала и ничего не могла с этим поделать. Через несколько секунд силы покинули мое тело, и я рухнула на пол. Я почувствовала, что кто-то стоит рядом, – меня усадили к стене.

Почему-то дети любят рождаться именно ночью, поэтому работа в ночную смену оказалась для моего обучения очень продуктивной.

В голове странно пульсировало, и все чувства смешались. Я не полностью потеряла сознание: могла видеть, что творится вокруг, но почти ничего не слышала – все происходило будто в вакууме. Кто-то протянул мне стакан с водой, и я сидела там, на полу в операционной, потягивая воду, в то время как эта женщина впервые встретилась со своим ребенком. Нельзя было почувствовать себя в более дурацком положении, даже если попытаться! Врачи зашивали пациентку, и все просто переступали через меня, игнорируя тот факт, что одна из их студенток-акушерок лежала на полу. У меня закружилась голова, и я почувствовала такую дрожь, что не была уверена, смогу ли встать. К счастью, как только женщину выкатили из операционной, две любезные медсестры подняли меня на ноги и отвели в комнату для персонала. Там меня угостили горячими тостами с маслом и сладким чаем с молоком, пока ко мне не вернулись силы. Прошло еще минут десять, и я почувствовала себя гораздо лучше. И тут, о боже, меня охватил стыд!

– Мне так неловко, – простонала я.

– Не беспокойся об этом, – сказала одна из медсестер, снисходительно улыбаясь. – Во всяком случае, ты не первая. Не поверишь, сколько у нас было обмороков в этой операционной.

– Правда?

– Врачи-ассистенты выходят и падают в коридоре почти каждую вторую неделю. Это нормально. Ты привыкнешь, не волнуйся.

Так и случилось. Я ко многому привыкла. Каждый день я упорно трудилась, чтобы применить на практике то, чему научилась в университете. И к середине второго курса я уже приняла сорок родов, что было магическим числом, необходимым для получения специальности. Работа в ночную смену помогла: дети обычно рождаются именно в это время, так что мне удалось довольно быстро добиться поставленной цели. Но не имело значения, скольким младенцам я помогла появиться на свет, эта душераздирающая радость, когда я становилась свидетелем рождения новой жизни, ошеломляла меня каждый раз. Сначала Беверли была со мной постоянно, стояла за спиной, поддерживала и давала обратную связь один на один, настаивала, чтобы я делала перерывы, даже если у нее самой не получалось отдохнуть. Она присматривала за мной, напоминая, что я должна поесть и попить. Но чем дальше я углублялась в обучение, тем чаще мне приходилось делать все самостоятельно и принимать роды без ее помощи.

Рождение ребенка – это настоящее чудо. Даже полностью промокнув в амниотической жидкости и первородном кале, я думаю именно об этом.

К началу второго года, если роды проходили без осложнений, Беверли оставляла меня совершенно одну и только время от времени заглядывала – убедиться, что все в порядке. Однажды я помогала женщине, шейка матки которой была полностью расширена. Она стояла на четвереньках, склонившись над кроватью и тужась. Я уже приготовила набор для родов. Он состоял из мягкого детского одеяла, стерильной простыни, двух металлических щипцов Спенсера Уэллса, пары пластиковых зажимов, ножниц для эпизиотомии[9], ножниц для пуповины, коврика для беременных, пяти тампонов (все с рентгеновской нитью[10]), почкообразный лоток (для плаценты) и небольшую миску, используемую для последующего мытья или сбора мочи, если нам нужно ввести катетер.

Я стояла у нее за спиной в перчатках, готовая принять ребенка. Я видела, что сейчас все начнется, но не знала, чего ждать. Может быть, это голова? Я наклонилась ниже, чтобы лучше видеть, но все, что могла рассмотреть, – большой плодный пузырь, приближающийся, как гигантский белый воздушный шар. Где же голова ребенка? Я придвинулась ближе, чтобы выяснить, не следует ли она за плодным пузырем. Хм-м… Нет, ничего. Я подошла еще ближе. Плод продвигается? Где же он? Теперь я была всего в нескольких сантиметрах от роженицы, и вдруг пузырь лопнул прямо на меня. Я промокла с ног до головы.

О боже. О нет.

Я закрыла глаза. Густая, липкая жидкость стекала вниз, мое лицо было целиком в меконии – какашках младенца! Я чувствовала, как грязно-зеленая жижа стекает с головы и пропитывает одежду. Фу-у-у! Она была у меня даже во рту! В этот момент открылась дверь, и вошла Беверли.

– О боже! – воскликнула она, увидев меня, и зажала рот рукой, чтобы подавить смешок. – Только посмотри на себя!

– Э… Помоги, пожалуйста? – взвизгнула я.

– Ну, Пиппа, – Бев уже смеялась в открытую. – Давай приведем тебя в порядок.

Она схватила стопку бумажных полотенец и вытерла мне лицо. Потом стянула с меня перчатки и фартук и подала мне новые.

– Ох! – роженица издала напряженный стон.

Я знала, что женщина тужится, так что каждая минута была на счету. Я снова натянула перчатки и присела на корточки: нельзя было оставлять ее, она же рожала! И действительно, через несколько минут прекрасная малышка появилась на свет, и я поймала ее, все еще покрытая слизью и липким первородным калом.

Момент рождения ребенка всегда вызывает эйфорию, и в этот раз все произошло так быстро, что мама и ее партнер оказались застигнуты врасплох. Они плакали от счастья, и я тоже, охваченная радостью, буквально плыла по воздуху, когда выходила из палаты. Я понеслась по коридору к сестринскому посту, мокрые волосы все еще прилипали к голове, а на одежде оставались пятна слизи, но на лице сверкала улыбка до ушей. Две акушерки на посту медсестер одновременно вскрикнули, увидев меня.

– Черт побери! Что с тобой случилось? – спросила одна из них.

– О да. Я совсем забыла об этом. Я насквозь промокла в амниотической жидкости[11].

– Пиппа, тебе надо вымыть голову, – сказала Беверли, подходя ко мне сзади. – Ты не можешь так ходить.

Наши дамы теперь никогда не забудут подобного потрясения. Поэтому я быстро приняла душ, собрала волосы в конский хвост, переоделась в чистый халат и побежала обратно в палату, готовая продолжить смену.

* * *

Справедливости ради надо сказать, что за три года обучения я сильно повзрослела. Я поступила на курсы наивной и неопытной семнадцатилетней девчонкой, но к двадцати уже была другим человеком. Я успела повидать в жизни гораздо больше и теперь знала, как справляться с любыми чрезвычайными ситуациями. Мне помогло не только родильное отделение. Время, проведенное в больнице на приемах, также стало настоящим откровением.

В акушерстве мне нравится работа с людьми и непредсказуемость каждого дня и каждых родов.

В рамках курса мы должны были провести несколько недель в разных отделениях, чтобы улучшить основные сестринские навыки. В первый раз меня назначили в отделение неотложной помощи, куда люди попадают после того, как их осмотрели, и где ждут госпитализации. Там мне пришлось столкнуться со всевозможными критическими ситуациями: с пожилыми людьми, которые падали с лестниц, с передозировками, острыми болями в животе, переломами костей, алкоголиками, жертвами инсульта, больными слабоумием. На самом деле такими были все пациенты, ожидавшие, когда освободится койка. При всех этих болезнях и непредвиденных сложностях мы должны были выполнять общую сестринскую работу, такую как измерение артериального давления, взятие крови, наблюдение за показателями, установка катетеров, введение лекарств. И мне это нравилось. Не обязательно сама работа. Мне нравились люди и непредсказуемость рабочего дня.

Одна женщина, Эстелла, стабильно попадала туда каждую субботнюю ночь, выпив антифриза. Я бы не назвала это серьезными попытками самоубийства – скорее криками о помощи. Она была молодой девушкой, подростком, и у нее в семье была явно непростая ситуация. Так вот, оказывается, что противоядием от употребления антифриза является водка. Поэтому всякий раз, когда Эстелла появлялась в отделении неотложной помощи, нам приходилось вскрывать бутылку водки и либо давать ей чистый напиток в небольших дозах, либо смешивать с апельсиновым соком. Каждые два часа я должна была приносить ей порцию спиртного, пока к четырем утра в воскресенье она не становилась как маринованная редиска.

– Чувствую себя немного нелепо, давая ей напиваться, – призналась я другой медсестре.

– М-м-м… – отозвалась она. – Почти так же, как если бы она делала это нарочно, чтобы законно напиться?

– Не думаю. Для подростка она идет на крайние меры, чтобы получить немного алкоголя, в то время как, вероятно, могла бы просто купить несколько бутылок в ближайшем магазине.

– Да, но здесь она получает алкоголь бесплатно. Ну я просто говорю. Эстелла ведь появляется здесь каждые выходные, и всегда происходит одно и то же. Можно подумать, что если бы она действительно хотела покончить с собой, то уже придумала бы другой способ.

Противоядием от выпитого антифриза является водка. Можно давать ее пациенту чистой, а можно и смешанной с апельсиновым соком.

Я бы не позволила себе быть такой циничной. Я много раз видела, как эту бедную девушку откачивали в отделении интенсивной терапии, и знала, что она находится под присмотром бригады психиатрической помощи. Что бы ни заставляло ее пить антифриз, это был настоящий кризис. У нее диагностировали расстройство личности – и бедняжке не помогали родные. Однажды ночью девушка так расстроилась, что спрыгнула с постели и упала вниз головой.

В тот вечер я водила ее на рентген черепа, и мы проговорили до самого утра. Я чувствовала себя одновременно и психотерапевтом, и медсестрой, и барменом.

– Я учусь на акушерку, – сказала я, наливая Эстелле еще одну порцию водки.

– У меня никогда не будет детей, – пробормотала она, качая головой. – Я не настолько здорова, чтобы когда-либо родить ребенка.

Я часто думала об Эстелле на протяжении многих лет, задаваясь вопросом, как она справлялась с тем мрачным периодом в подростковом возрасте. И вот однажды, лет пять назад, я узнала ее имя в отчете по смене. Она родила накануне вечером. Я пошла в палату, чтобы увидеть ее, и, несмотря на роды, она выглядела невероятно здоровой – вовсе не тощим проблемным подростком, которого я помогала лечить много лет назад.

– Узнаешь меня? Мы уже встречались, – поприветствовала я ее. – Ты сказала мне, что у тебя никогда не будет ребенка, и вот ты здесь!

– О боже мой! Я тебя не помню. Мне очень жаль.

– Меня это не удивляет. Большую часть времени ты была пьяна. В любом случае, рада тебя увидеть.

До этого момента я вела относительно спокойную жизнь. Мои родители были трудолюбивыми людьми, которые защищали меня от самых неприятных аспектов взрослого мира. Если и случались кризисы в семье или среди друзей, мне об этом не говорили. Но в отделении неотложной помощи я видела людей на грани жизни и смерти, и это открыло мне глаза, ничего подобного я никогда раньше не испытывала.

Во время обучения мне пришлось поработать в неотложном отделении, что произвело на меня сильнейшее впечатление – это было близкое знакомство с неприятной изнанкой мира.

Например, один молодой парень двадцати лет, по имени Адам, принял слишком много обезболивающих, его привезли отец и брат, которые были сами не свои. Адам был без сознания и нуждался в промывании желудка. Пока мы все готовили, отец вышел покурить. Именно тогда брат пациента доверился мне.

– У него игромания, – прошептал он. – Папа ничего об этом не знает. Адам слишком стыдится сказать ему правду. А еще он пристрастился к кокаину. Это двойная жизнь. Для папы он голубоглазый мальчик, который не может сделать ничего плохого, но именно таким Адам и хочет показываться отцу. Он в беде. У него огромные карточные долги. Вот почему брат это сделал: он просто не видел другого выхода.

Мне было так жаль их всех. Я надеялась, что после столь отчаянных действий Адам сможет найти способ быть честным с отцом и попросить о помощи.

* * *

В общей сложности я провела четыре недели в отделении неотложной помощи, затем шесть недель в гинекологическом, пару дней в пульмонологическом[12] отделении, а затем неделю с командой, которая занимается лечением диабета. В начале третьего курса меня отправили обратно в родильное отделение для завершения обучения.

– Ну и как все прошло? – спросила Беверли. – Ненавидела каждую минуту, проведенную в других отделениях, да?

– Боже, нет! Мне понравилось. Причем везде! – восторженно рассказывала я.

– Что ж, это меняет дело. Большинство моих учеников считают, что практика – настоящая обуза, уводящая их от родильного отделения и детей.

– Но не я. Мне все показалось очень интересным. Честное слово, Беверли, ты никогда не поверишь, что я видела!

Я была рада вернуться в родильное отделение, но здесь все стало намного сложнее.

3. Истинные узлы и роллы с беконом

Джессика была на тридцать шестой неделе беременности. Она шла на рядовой прием к акушерке в свою клинику, а получила тревожную новость о том, что не удается расслышать сердцебиение плода. Охваченную паникой, ее немедленно отправили в больницу для ультразвукового исследования. Там подтвердили – пока Джессика лежала одна в темной комнате, а гель все еще остывал на животе женщины, – сердцебиения нет. Ребенок был мертв. Как будто это было недостаточно ужасно, Джессике тут же объяснили, что нужно записаться на процедуру, называемую индукцией[13], чтобы она могла родить естественным путем.

Это был первый раз, когда мне поручили ухаживать за женщиной, рожающей мертвого ребенка, и, должна признаться, я была напугана. Шел уже третий год обучения. Хотя я приобрела большой опыт, когда принимала роды живых и здоровых детей, я никогда не поддерживала роженицу, зная, что ее ребенок не будет жить. До сих пор меня ограждали от этой части работы. В первый год мы учились принимать нормально протекающие роды. На втором курсе мы познакомились с осложнениями и вмешательствами, такими как использование щипцов. Но это все равно касалось нормальных родов. Сейчас же шел третий год, и меня просили разобраться с некоторыми более сложными ситуациями, с которыми может столкнуться акушерка.

Не всегда предстоящие роды связаны с приятными переживаниями. Некоторым женщинам приходится рожать уже мертвых детей, зная об этом заранее.

Джессика и ее муж Адам появились в отделении в начале моей ночной смены и, как и следовало ожидать, были очень расстроены. После заключительного обследования Джессики – того, которое подтвердило ужасную новость о внутриутробной смерти плода, – ей дали мифепристон, препарат, который блокирует гормоны беременности и часто используется при абортах. Затем Джессика и Адам должны были вернуться на сутки домой, прежде чем прийти за другим препаратом под названием мизопростол, который стимулирует роды.

Я сделала все возможное, чтобы по мере сил улучшить ситуацию, но все равно чувствовала их боль. Это было далеко не то радостное событие, к которому Джессика готовилась, вынашивая ребенка, – ей предстояла ужасная и болезненная процедура. Женщина и ее муж были опустошены. И естественно, мне было их невероятно жаль. В конце концов, я всего лишь человек, и у меня есть эмоции. Но я должна была оставаться профессионалом настолько, насколько могла: у меня был только один шанс выполнить все правильно. Что бы я ни сделала, они запомнят эту ночь на всю оставшуюся жизнь.

Поначалу Джессика молчала, казалось, полностью погруженная в боль и смятение, и только время от времени обнимала Адама и тихо плакала. Затем, через пару часов, она начала открываться мне. Мы не сразу заговорили о ребенке: похоже, ей не хотелось говорить о самом страшном. Вместо этого мы обсуждали фильмы, музыку, телешоу. Мы говорили о работе: Джессика работала в строительной компании, хотя на самом деле была учительницей. У нас шли разговоры обо всем, лишь бы отвлечься от того, через что ей пришлось пройти. Иногда, только иногда она замолкала и заливалась слезами. Затем в палате воцарялась печальная тишина, пока женщина пыталась восстановить силы.

Через несколько часов Джессика призналась мне:

– Думаю, хуже всего то, что я не знала. Это был просто обычный день, я думала о том, какой ужин приготовить вечером, и заканчивала картину в детской. А ведь ребенка уже не было в живых. Как я могла не знать?

– Полагаю, ничего не изменилось, – ответила я. – Ваше тело не знает, что случилось с ребенком. Вы все еще беременны, так что оно производит все соответствующие гормоны. И это могло случиться очень быстро, прямо перед самым приемом.

– Я думала, он двигался прошлой ночью. Я действительно так думала. Если малыш лежал тихо некоторое время, я всегда замечала. Днем он почти не двигался, но ночью, когда я лежала с поднятыми ногами, он начинал извиваться и пинать меня. Вот только последние две недели он почти не брыкался.

– Это нормально, – успокоила я женщину. – Ребенок так сильно вырос за последние несколько недель, что ему как бы не хватало места.

– Знаю, знаю. Так говорилось во всех книгах, так что я перестала ожидать, что к концу дня почувствую сильный толчок. Я перестала прислушиваться к нему. Это было ошибкой, правда?

– Не вините себя, – сказала я.

– Когда это случилось? – спросила Джессика. – Я просто хотела бы знать. И почему? Я на восьмом с половиной месяце беременности. Почему он жил так долго, чтобы умереть сейчас?

Даже мертворожденные дети – это все равно чудо жизни. Они прекрасны, как и все крошечные создания, приходящие в этот мир.

Она разрыдалась, и тогда я обняла ее и прижала к себе. Это было единственное утешение, о котором я подумала и которое в тот момент могла предложить. Слезы стояли и у меня на глазах. Джессика мучилась, пораженная горем, болью, смятением и чувством вины одновременно. Мне, безусловно, и близко было не представить ее состояние. Но я точно знала, что Джессике нужен кто-то, кто обнимет ее и скажет, что это не ее вина.

Через час я предложила пациентке немного поспать. Все шло хорошо, но ей понадобятся силы, когда дело дойдет до родов. Единственная проблема заключалась в том, что Джессика пила антибиотики: у нее была повышенная температура во время обращения в больницу – первый признак инфекции. Поэтому ей немедленно дали препараты в качестве меры предосторожности. Мне нужно было ходить к пациентке каждый час, чтобы вводить их через канюлю.

Джессика слегка дремала на кровати, когда я в полночь осторожно открыла дверь.

– О, вот она опять! – усмехнулся Адам, закатывая глаза, когда я на цыпочках вошла в палату. Он был хорошим человеком и изо всех сил старался поднять настроение жены в это мрачное время.

– Вы просто не можете держаться в стороне, – добавил он. – Она заснула всего пять минут назад.

– Я вас разбудила? Мне очень жаль, Джессика, – сказала я, – но я должна дать вам антибиотики.

– Нет, все в порядке, – вздохнула женщина. – Вообще-то я не сплю. Просто дремлю.

Постепенно в течение ночи я узнавала все больше и больше о Джессике и Адаме, и между нами сформировалась сильная связь. Возможно, это была худшая ночь в их жизни, и самое меньшее, что я могла сделать, – просто быть рядом с ними. До самого утра мы говорили об их жизни, надеждах и стремлениях.

Позже Джессика прошептала в темноте:

– Можно вас кое о чем спросить?

Адам спал в кресле рядом с кроватью. Я записывала показатели пациентки.

– Конечно.

– А как он будет выглядеть? Ну, будет ли он нормальным?

Несмотря на то что я никогда раньше не присутствовала при появлении мертворожденных, я видела довольно много таких младенцев в отделении, поэтому постаралась по возможности успокоить ее:

– Да, младенец будет нормальным. Он все равно остается вашим ребенком. Малыш был в порядке на всех УЗИ, ведь правда? Он отлично выглядел тогда и будет прекрасен, когда родится. Он все еще будет теплым. В конце концов младенец замерзнет, но вы можете держать его и проводить с ним столько времени, сколько захотите. Все будет в порядке. Единственная разница будет в том, что он не жив.

– О, я не уверена, что смогу взять его на руки, – Джессика казалась встревоженной.

– Ну, сейчас вам не нужно принимать никаких решений, – сказала я. – Посмотрим, что вы почувствуете, когда придет время.

Она боялась увидеть, как будет выглядеть ребенок. В конце концов, это естественно – бояться неизвестного, и я тоже испытывала трепет, но в глубине души знала, что младенец будет нормальным.

В четыре часа утра состояние Джессики изменилось, и она начала ощущать давление. В этот момент в палату вошла Беверли, и я немного отступила назад. Все-таки я в первый раз присутствовала на таких родах, а у Беверли был опыт. Я наблюдала, как она помогала принять мальчика Джессики, потому что никогда раньше не видела ничего подобного, и должна признаться, чувствовала беспокойство. Но ребенок появился довольно быстро, что было настоящим благословением. И он был прекрасен: от крошечных глаз до мягко сморщенного рта он выглядел совершенным, как спящий младенец. Пуповина вышла за ним, и тогда мы увидели узел.

– Это истинный узел, – тихо произнесла Беверли. – Вот что случилось с вашим сыном. Пока он двигался внутри матки, пуповина завязалась узлом и туго натянулась, перекрыв кровоснабжение. Ни вы, ни кто-либо другой не смогли бы ничего сделать. Знаю, сейчас это не утешает, но случившегося было не изменить.

В нашей больнице мать мертворожденного ребенка может находиться с ним столько, сколько ей нужно для принятия судьбы и успокоения.

Беверли передала мальчика мне, и в этот момент все мои страхи растаяли. Я заметила, что он обмяк и казался тяжелее живого младенца. Его руки и ноги были безжизненны, а глаза закрыты. Но в остальном младенец был само совершенство. Еще один прекрасный ребенок. Я немного подержала мальчика, пока Джессика и Адам плакали вместе. Я тоже рыдала – из-за бедного ребенка, которого только что держала на руках, и родителей, которые любили его. Мы горевали вместе. Потом я отдала Джессике сына, и она осторожно, медленно обняла его.

– О, он такой милый! – тихо воскликнула она в изумлении. – Взгляни, Адам. Посмотри, как он прекрасен.

Адам не мог вымолвить ни слова. Я догадалась, что в этот момент в его голове неистово роились мысли. Миллион возможностей для мальчика, в которого их сын вырос бы, для мужчины, которым стал бы, и для счастья, которое он мог принести. И теперь Адама переполняла невыносимая печаль из-за этого прекрасного безжизненного ребенка на руках у жены.

Они назвали его Томасом, и в течение трех дней после родов Джессика оставалась в больнице, проводя с ребенком столько времени, сколько могла. Для нее было очень важно выяснить причину смерти и знать, что это было просто невезение и ничто не могло помешать несчастливой случайности. Возможно, жесткая правда немного облегчила принятие произошедшего. Мы присматривали за парой все это время: вместе купали младенца и одевали, сделали книгу памяти с его крошечными отпечатками рук и ног и поместили в нее прядь волос, а также десятки фотографий. Они также сохранили больничную бирку ребенка, которая была на его лодыжке, таблицу с весом и ростом, свидетельство о рождении, а также копию книги молитв от нашего капеллана. Мы говорили с Джессикой, когда она обращалась к нам, но оставляли ее наедине с Томасом, когда она, казалось, хотела провести время только с ним. И хотя это было ужасно грустно, виделось что-то умиротворяющее в том, чтобы дать скорбящей матери время и место, чтобы оплакать ребенка.

Через три дня ей все еще не хотелось уезжать.

– Знаю, что я должна, но не хочу, – призналась мне Джессика.

Возвращение из роддома без ребенка, наверное, самое мучительное в переживании его потери. В больнице он хотя бы реален – дома остаются лишь воспоминания.

Я могла понять – здесь, в больничной палате, Томас был реальным. Настоящим ребенком, которого она могла бы обнимать и трогать в любое время. Вернуться домой означало оставить его позади, окончательно разорвать ту связь, которую она формировала со своим маленьким мальчиком почти девять месяцев. Ехать домой означало планировать похороны. Вернуться означало войти в свежевыкрашенную детскую и увидеть аккуратно сложенную одежду и кроватку, которая навсегда останется пустой. Возвращение домой было последней каплей.

Через несколько недель я пришла в отделение в начале смены и увидела, что вся стойка регистрации уставлена вином, шоколадом, цветами и сладостями.

– Что все это значит? – рассмеялась я. – Мы открываем сувенирный магазин?

– Это от Адама, – ответила Джен, координатор родильного отделения. – Помнишь семью, в которой был мертворожденный ребенок, ты еще за ними присматривала? Отец принес все это сюда. Смотри, на большинстве подарков есть имена, для тебя тут довольно много всего.

Я не могла поверить в подобную щедрость. Адам купил нам всем подарки, каждый с индивидуальной биркой. Там было несколько бутылок вина, а также огромная коробка конфет и красивые цветы для меня. Сообщение на подарочной открытке было простым, но искренним: «Мы так благодарны за все, что вы для нас сделали. С любовью, Джесс, Адам и Томас».

Трагедии с потерей ребенка переживают не только сами матери и отцы. Акушерки тоже люди и не могут не чувствовать всю их скорбь.

Помимо индивидуальных подарков, пара оставила и общие: множество коробок с печеньем и гигантских банок со сладостями. Это было совершенно излишне, но заставило меня почувствовать себя лучше. Потому что, хотя эти родители и понесли сокрушительную потерю, они были явно довольны заботой, которой мы их окружили. Я спросила администратора, можно ли позвонить им. Обычно это не разрешалось, но тут мы сделали исключение.

– Вы действительно не должны были присылать столько подарков, но спасибо вам за все, особенно за отзыв о нашей работе. Для меня это очень много значит, – поблагодарила я.

* * *

В последующие годы Джессика и Адам поддерживали связь с нашим отделением. Они провели большую работу по сбору средств для улучшения ухода за больными. И я рада, что они вернулись через два года, чтобы снова родить – на этот раз красивого здорового маленького мальчика. Была чужая смена, когда Джессика рожала, но я смогла ухаживать за ней после родов и помогать с грудным вскармливанием. Это было значимо для нас обеих. Я не знала, что у нее был еще один ребенок, пока однажды не встретила ее мужа в магазине Tesco пару лет спустя.

– Вы Адам, не так ли? – воскликнула я, увидев его. Он едва узнал меня, и я объяснила, что помогла принимать роды Томаса. – А это кто? – я указала на крошечного младенца в коляске.

– Это Генри, – сказал он, улыбаясь. – Наш ребенок!

– Еще один мальчик? – рассмеялась я.

– Да, еще один мальчик!

* * *

На третьем году обучения круг нашей ответственности значительно расширился, как в родильном отделении, так и в клинике. Это была большая учебная больница, и утром мы посещали все женские консультации, а после обеда вместе с акушеркой навещали рожениц, чтобы убедиться, что с ними все в порядке. На третьем курсе мы также присутствовали на домашних родах, обычно как вторые акушерки, хотя однажды меня вызвали в качестве главной[14].

Сперва все шло не по плану, начиная с того, что я даже не могла найти нужный адрес. Мне требовалось отыскать недавно построенный дом, а спутниковый навигатор не получил еще новых данных, так что он не видел ни одну из дорог. Это выглядело так, как будто я ехала по огромному пустому пространству. Я бросила машину и пошла пешком, спрашивая по пути всех, не знают ли они, где эта дорога. В конце концов я набрела на нужный тупик, и бородатый здоровяк по имени Грэм пригласил меня в прекрасный новый дом. Он провел меня в гостиную, куда через застекленную створчатую дверь проникал свет из сада; посередине комнаты находился довольно маленький и неглубокий родильный бассейн, в котором сидела его жена Ники.

Даже когда все идет наперекосяк, акушеркам нельзя подавать виду. Ведь паника и стресс роженицы и партнера могут еще сильнее усугубить ситуацию.

– О, вы пришли. Слава богу! – пропыхтела женщина. – Нормально добрались?

– Да, вполне, – солгала я, не желая, чтобы у них сложилось неверное впечатление.

Я быстро проверила состояние Ники и удостоверилась, что роды идут как нужно. Время от времени у нее появлялось желание тужиться. Но женщина казалась достаточно счастливой и хорошо справлялась в бассейне, поэтому мы согласились, что она должна оставаться там столько, сколько захочет. На всякий случай каждые пятнадцать минут я заставляла ее вставать, чтобы с помощью устройства Sonicade можно было послушать сердцебиение ребенка и убедиться, что с ним все в порядке. Попутно я внимательно следила за температурой воды в бассейне и болтала с Грэмом, который, казалось, был очень доволен предстоящим появлением первенца.

– Она знала, что хочет рожать дома, – сказал он, ухмыляясь. – Мы переехали сюда три недели назад, повсюду новенькие ковры, а она хочет родить в чертовом бассейне!

Первый час проблем не было, но чуть позже, когда я балансировала на краю бассейна, засекая время на часах, то, должно быть, немного отвлеклась, потому что секунду спустя Sonicade закачался и упал в воду.

О нет! Он же не водонепроницаемый!

Я быстро выудила его, но, как и боялась, экран был пуст. Я потрясла его пару раз, прежде чем спросить Грэма, не найдется ли у него парочки батареек АА. Он достал несколько штук из задней панели пульта от телевизора, но это было бесполезно: прибору пришел конец.

– Мне бы еще одну такую штуку сюда, – сказала я.

Я порылась в акушерской сумке, но там удалось обнаружить только безнадежно устаревшее устройство Pinard, которое похоже на металлический рожок для прослушивания сердцебиения ребенка. На одном конце есть круг, куда вы кладете ухо, а широкая сторона на другом конце помещается на живот роженицы. Но нужна полная тишина, чтобы услышать сердцебиение плода, и это устройство не приспособлено для использования во время родов в бассейне. Я почти тонула, пытаясь услышать сердцебиение ребенка! Поэтому мне пришлось позвонить дежурной акушерке и попросить ее помочь, а также принести с собой новый Sonicade.

– Думаю, тебе лучше прийти сейчас, Маргарет, – предостерегла я. – У этой дамы уже начались роды.

Конечно, Ники и Грэму я не показывала, что что-то не так. Они, должно быть, думали, что это совершенно нормально для студентки-акушерки постоянно окунать голову в бассейн, наполовину промокнув в процессе, но на самом деле просто не было никакого другого способа услышать сердцебиение с Pinard. Беда была в том, что у Маргарет не было Sonicade и ей пришлось вернуться в больницу, чтобы получить прибор. Потом, как и я, она не могла найти правильную дорогу.

Время шло, и Ники начала тужиться. От того факта, что ребенок, маленькая девочка, вот-вот появится на свет, никуда не деться. Я должна была сделать все возможное без подходящего набора – или второй акушерки, если уж на то пошло! «Не надо паниковать, – твердила я себе. – Все в порядке…»

Я улыбалась и подбадривала Ники и Грэма, создавая впечатление, что все под контролем. Но в голове у меня был полный беспорядок! За последний час я совсем не слушала сердцебиение плода, потому что сломался Sonicade. А ведь это самое напряженное время для ребенка, потому что именно тогда головка сжимается и сдавливается.

Во время родов в бассейне ребенок не может утонуть, оказавшись в воде. Ведь он и так все время находился в жидкости!

С ребенком все будет в порядке? Что же мне делать? Позвонить в «скорую» и отвезти Ники в больницу? А от Маргарет ничего не слышно! Я просто собираюсь сделать это…

– Все отлично, – сказала я, улыбаясь Ники. – У вас просто отлично получается. Я вижу головку. А теперь еще один сильный толчок!

Когда появилась Маргарет, размахивая новым Sonicade, было уже слишком поздно.

– Вот она! – закричала я.

В этот момент малышка выскользнула в бассейн, и я подхватила ее на руки. Она была в прекрасном состоянии, и это стало огромным облегчением, потому что я не понимала, что с ней происходит. Некоторые люди беспокоятся о родах в бассейне, так как думают, что новорожденный может утонуть, но этого не случится, потому что никаких изменений для ребенка не происходит. Ребенок уже находится в жидкости в утробе матери, поэтому, путешествуя из воды в воду, он не делает первого вздоха, пока его не вытащат. Вы просто выуживаете его – маленький носик дергается, рот открывается, и ребенок заходится криком, впервые наполняя крошечные легкие воздухом.

Маленькая девочка издала первый икающий крик. Ники была в восторге. Роды получились именно такими, как она хотела: тихими, домашними и интимными. Она вылезла из бассейна, завернулась в махровый халат и села на новый диван, баюкая новорожденного ребенка и улыбаясь от уха до уха. Потом она кивнула Грэму:

– Хорошо, думаю, пришло время для чая и роллов с беконом. Да?

Грэм приготовил нам всем перекусить, и мы сидели в их уютной гостиной. А лучи послеполуденного солнца струились сквозь большие окна, пока Ники кормила грудью ребенка, роняя крошки на его идеальную маленькую головку. Это было замечательно.

* * *

Конечно, все может пойти не так, как надо. Нужно быть готовым к неожиданностям во время родов. Должна признать, что даже при том, что я могу сохранять спокойствие в чрезвычайных ситуациях, были моменты, когда я чувствовала себя кроликом, застигнутым светом приближающихся фар. В последний год обучения мне поручили присматривать за прекрасной женщиной по имени Тэсс. Это были первые роды с низким риском, и она хорошо справлялась только с энтоноксом в течение нескольких часов. Но затем, в переходной стадии, боль начала овладевать ею. Пациентка умоляла дать ей еще немного обезболивающего и, хотя категорически возражала против эпидуральной анестезии, была счастлива сделать укол диаморфина. После того как Тэсс дали обезболивающее, она расслабилась, и я позволила ей немного вздремнуть, прежде чем придет время переместиться в родильную палату. Тэсс лежала на кровати с закрытыми глазами и спала, как мне показалось, бормоча что-то невнятное. Мы вкатили ее через двойные двери в палату, но теперь ей самой нужно было слезть с каталки и лечь на койку, и я сказала:

– Давайте переместим вас на эту кровать.

Ничего. Я повторила:

– Тэсс? Ну же, просыпайтесь. Просыпайтесь, просыпайтесь! Ну же, Тэсс, давайте! Тэсс? Тэсс?

Ничего. Женщина совершенно не реагировала.

Роженицы никогда не спят крепко – это просто невозможно из-за ярких телесных ощущений.

Теперь партнер попытался разбудить Тэсс – он тряс ее за плечо и почти кричал ей в ухо, но она не отвечала. Я начала паниковать и быстро проверила показатели: артериальное давление, сердце, дыхательные пути – все было в порядке, что странно. Диаморфин угнетает дыхательный центр, поэтому, если бы происходящее было реакцией на препарат, можно было предположить, что он повлиял на дыхание пациентки, но все было в норме. Вот только мы не смогли ее разбудить. Это определенно было ненормально, потому что роженицы не спят глубоко: это просто невозможно, когда тело выталкивает что-то размером с арбуз через чрезвычайно чувствительное отверстие размером с лимон. Обычно подобное будит довольно резко! Тэсс явно не спала, она была без сознания. Я вышла из палаты в оцепенении и объявила людям в коридоре:

– Кажется, наша пациентка без сознания.

О чем я только думала! Я должна была нажать кнопку экстренного вызова. Она существовала как раз для таких случаев. Но я была так занята, стараясь сохранять спокойствие и не слишком остро реагировать, что не смогла сделать единственную вещь, которая бы настроила команду правильным образом. Из-за путаницы с показателями я не была полностью уверена, что это была чрезвычайная ситуация. К счастью, мое маленькое объявление возымело нужный эффект.

– Без сознания? – спросила акушерка за столом.

– Да, – ответила я. – Я… э… думаю, это реакция на диаморфин.

Вся команда бросилась на помощь. Они быстро ввели наркан, препарат, который блокирует диаморфин, и это очень быстро привело пациентку в чувство. Тэсс сразу же проснулась и огляделась вокруг, почти как в фильме «Криминальное чтиво», где Ума Турман получает порцию адреналина и пугается всех людей в комнате. Мы перенесли ее на другую кровать, но теперь, когда эффект диаморфина был отменен нарканом, она не получала никакого облегчения боли, и, поскольку матка все еще сокращалась, женщина попала в сущий ад. Мы пытались объяснить ей, что случилось, но она была вне себя:

– О боже, с ребенком все в порядке? Все нормально? – постоянно спрашивала она.

Ее успокоили. И поскольку диаморфин больше не действовал, Тэсс согласилась на эпидуральную анестезию, как только легла.

Когда принимаешь роды, выходить из палаты за помощью опасно, поэтому там всегда есть кнопка экстренного вызова.

В конце концов у пациентки начались роды через естественные родовые пути, и с этого момента все пошло хорошо, но я была так потрясена случившимся, что часто ходила к ней после родов убедиться, что все в порядке. Я чувствовала вину и ответственность за нее – так или иначе, именно я сделала укол диаморфина, – и на какое-то время это подорвало мою уверенность в себе. Но Бев сказала, что я не должна позволять плохому влиять на меня: «Ты учишься на ошибках, узнаешь что-то новое и двигаешься дальше».

Во время заслушивания отчетов мы говорили о том, что могли бы сделать по-другому, и обсуждая случай Тэсс, коллеги сказали: «В следующий раз просто нажми кнопку экстренного звонка, а не выходи из палаты». Черт!

Как ни странно, вскоре после инцидента я увидела Тэсс в супермаркете. Было приятно снова столкнуться с ней, и женщина казалась здоровой.

– Как вы? Как ребенок? – поинтересовалась я.

Мы немного поболтали, а потом договорились встретиться за чашечкой кофе. Мы отлично поладили и с тех пор встречались по вечерам в пабе, ходили в гости друг к другу. В общем, тогда мы подружились! Когда она снова забеременела, я согласилась лично принять ее второго ребенка. Она позвонила мне однажды в девять утра, когда я укладывала в машину последние вещи для поездки.

– Пиппа, у меня начались схватки! – пропыхтела она.

– Тэсс, я еду в Центральный парк! – ответила я.

Ну что ж. Планы изменились. Мы отложили поездку в Центральный парк на несколько часов, пока я помогала Тэсс во время вторых родов, и это было здорово. Мы придумали специальное кодовое слово, которое означало, что боль была слишком сильной и Тэсс хотела эпидуральную анестезию. Поэтому, когда она сказала «лапша», я поняла, что она говорит серьезно. Подруга родила через пять минут после того, как анестезия подействовала.

– Тебе это было не нужно, – говорю я ей все время.

Тэсс сейчас тридцать пять, и два года назад она начала посещать акушерские курсы.

– Ты вдохновила меня, – призналась она. – Я хочу делать то же, что и ты.

Это самый большой комплимент, который мне когда-либо делали. Тэсс сейчас учится на последнем курсе и в сентябре получит специальность, и, честно говоря, не могу представить лучшего человека для нашей профессии.

* * *

К концу третьего, то есть последнего года обучения наша группа из двадцати человек сократилась до тринадцати. Это показывает, насколько трудным был курс, ведь так много из нас не смогло дойти до конца. Я была самой младшей, и, хотя происходящее часто меня удивляло и даже потрясало, а временами возникали колебания в выборе, я изо всех сил старалась добраться до финиша. В первый же день, когда я натянула ярко-синий костюм, надела пояс и застегнула богато украшенную серебряную пряжку, меня переполнила гордость. Посмотрев на себя в зеркало, я увидела совсем другого человека, не желторотого подростка с широко раскрытыми глазами, только что поступившего на курсы. Я стала уверенной, более твердой, настойчивой и, хотя временами сомневалась в себе, теперь имела достаточно ресурсов и подготовки, чтобы справиться практически с чем угодно. Спасибо блестящей наставнице, которая поддерживала меня, и моей удивительной семье, никогда не позволявшей сдаваться.

Теперь я встала на ноги. Я – акушерка! Но конечно же, нельзя увидеть и узнать все за три года. Есть некоторые ситуации, к которым никакое количество тренировок не может подготовить…

4. Ожидать неожиданного

– У меня есть кое-что для тебя, Пиппа, – сказала Лора во время передачи смены. – Вторые роды с низким риском. Мама прибыла два часа назад, кажется, все идет хорошо.

Шла первая неделя после получения специальности, и я была благодарна Лоре за то, что она дала мне работу с низким риском, вполне заурядную. Шейка матки Аманды уже была расширена на 4 см, когда я взяла на себя заботу о ней в отделении для неосложненных родов. Там у нас имелось минимальное медицинское оборудование, гирлянды, ароматические свечи, множество подушек, диванов и кресел. В общем, приятная атмосфера. Партнер, Кейн, был с Амандой, в то время как мать женщины находилась дома с ее четырехлетней дочерью. Пациентка, судя по всему, хорошо справлялась с болью. В первый раз у нее были самопроизвольные роды через естественные родовые пути, так что мы ожидали того же и сейчас.

– Я слышал, что вторые часто проходят быстрее первых. Надо быть готовым! – пошутил Кейн.

– Такое часто случается, – согласилась я. – У меня было несколько пациенток, которые рожали второго или третьего ребенка в течение нескольких минут.

– И вы ловите младенцев каждый раз?

– Большую часть времени, – ответила я, улыбаясь в ответ.

Схватки – это стресс не только для роженицы, но и для ребенка. Замедленное сердцебиение плода во время них может говорить об опасности.

События развивались довольно быстро, и атмосфера в комнате была веселой и непринужденной. Аманда справлялась только с энтоноксом, и в течение часа шейка матки полностью раскрылась, а женщина почувствовала желание тужиться, что она и сделала. Я не собиралась рисковать: держала поднос и готова была ловить ребенка. Но минуты шли, а ребенка все не было – казалось, как бы Аманда ни старалась, он не появится. Я попыталась наклониться, чтобы посмотреть, и, хотя могла почти видеть головку, она не двигалась. Ребенок оставался на месте. Аманда очень старалась, но ничего не получалось.

– Почему ребенок не выходит? – удивилась я. – Может быть, нужно изменить его положение?

Мы перевели Аманду в палату, где было больше оборудования, и поставили монитор, чтобы получить данные о сердцебиении ребенка. На этом этапе мы обычно ожидаем увидеть хорошую устойчивую линию, но я была совсем не довольна КТГ. Мы обнаружили ускорение ритма, где линия идет вверх, и замедление, где линия опускается ниже базового уровня. Второе показывало, что сердцебиение ребенка замедлялось во время схваток. После этого ритм снова восстанавливался, но замедление меня беспокоило. Оказалось, что ребенок находился в бедственном положении, и нужно было что-то делать.

– Я собираюсь позвать доктора, чтобы он осмотрел вас, – сказала я Аманде.

Я позвонила ординатору. (В любом отделении больницы есть разные врачи, и это может немного сбить с толку, если вы не знаете жаргона, но просто хотите объяснить… В те дни, когда еще не проводилась «модернизация медицинской специальности», названия должностей указывали на различные уровни стажа и опыта. Структура была такова: на первой ступени находился врач-ассистент, который является младшим специалистом; ординатор был выше по старшинству, а над всеми – консультант. Поскольку консультант – самый старший, он делает обход отделения утром, а затем часто находится на консультации или операции во второй половине дня. В ночное время он работает «по требованию», то есть не обязательно находится в больнице, но должен присутствовать в случае серьезной чрезвычайной ситуации. В наши дни все названия изменились, так что вы больше не врач-ассистент, а Ф2. Это серьезно сбивает с толку, поэтому мы все еще думаем в терминах старых классификаций.)

Ординатор, осматривая Аманду, решил использовать вакуум-экстрактор. Его осторожно приложили к голове ребенка, и он попытался вытащить его, но это ему не удалось. Затем он взял щипцы. Они похожи на гигантские щипцы для салата, которыми врач хватает голову ребенка, чтобы вытащить ее. Ординатор взялся за них и хорошенько потянул, потом попробовал еще раз. Правило такое: три рывка – максимум. Поэтому врач попытался в последний раз в надежде, что сейчас получится, но ребенок не сдвинулся с места.

– Ладно, Аманда, сейчас мы отвезем вас в операционную, потому что, возможно, понадобится сделать кесарево сечение, – сказала я ей, пока Кейну выдавали халат и пару перчаток. Важно было продолжать разговор с обоими партнерами, чтобы они знали, что происходит.

– С ним все нормально? – с тревогой спросила Аманда, когда я взяла ее за руку. – С ребенком все в порядке?

– Да, он в порядке, но мы должны вытащить плод как можно скорее, и нам нужно убедиться, что это будет самый безопасный способ для вас обоих.

Часто плод в утробе матери располагается неудобно для родов. Но врачи всегда стараются по возможности избежать операции.

Она кивнула, полностью доверяя нам, и я остро почувствовала ответственность за пациентку. Теперь ее везли прямо в операционную, и было принято решение вызвать консультанта. В этот момент Аманда все еще была в полном сознании, но не получала обезболивающего. Поэтому, как только женщина оказалась в операционной, мы сделали ей спинальную анестезию, так что у нее все онемело ниже груди. Когда появился консультант, мы все испытали огромное облегчение – это был профессор Эндрюс, заведующий кафедрой. У профессора с его хирургической командой была мантра: «Если я сделаю это, то и вы сможете», поэтому он никогда не избегал дежурств и не перекладывал свои обязанности на младших консультантов. Он принадлежал к редкому типу людей. Весь персонал и пациенты любили его.

Профессор представился Аманде и Кейну и, когда с любезностями было покончено, осмотрел роженицу и решил в последний раз попробовать щипцы перед операцией – правда, только один раз, так как ординатор уже пытался. Использование щипцов означает применение значительного давления к голове ребенка, которое не наносит вред в долгосрочной перспективе, но может привести к серьезным порезам и ушибам. Щипцы снова не помогли, так что оставалось только сделать экстренное кесарево сечение. Пока что все нормально. Большинство кесаревых сечений планируются заранее, но экстренные происходят постоянно и по разным причинам. Довольно часто неудобное положение ребенка в утробе или тазовое предлежание плода[15] может сделать роды через естественные родовые пути очень трудными, но врачи изо всех сил стараются избежать операции, пытаясь вытащить ребенка с помощью вакуум-экстрактора или щипцов. Это все вопрос срочности. Если ребенок должен выйти сразу, мы незамедлительно перейдем к операции, но кесарево сечение – обычно последнее средство, поскольку сопряжено с риском.

Как только мы проинструктировали Аманду и ее партнера, рассказав им, что происходит, пара с готовностью приняла решение профессора. Единственное, чего они хотели, – чтобы ребенок был в порядке, и полностью доверяли врачам. К слову, на то были веские причины. В конце концов, теперь рядом с ними находились все медики отделения: профессор, ординатор и врач-ассистент, а также целая команда специалистов. Профессор начал делать надрез, и через несколько минут оттуда появился маленький мальчик Аманды, живой и невредимый. Как только Эндрюс поднял его, я поняла, в чем заключалась проблема: он был огромен! Очень большой ребенок весом в 4,6 килограмма. Вот почему он не смог спуститься по родовому каналу. У него обнаружилось несколько порезов и синяков от использования щипцов, но ничего необычного, и счастливые родители были рады, что их сын в порядке.

Завершив процедуру, профессор Эндрюс покинул операционную, поручив ординатору и ассистенту закрыть участок разреза, а затем откачать оставшуюся кровь из влагалища. Другими словами, шить и убирать за ним. Тем временем я взяла на себя заботу о маленьком сыне пациентки. Я как раз проводила последнюю проверку, когда у Аманды началось сильное кровотечение. И я имею в виду настолько интенсивное, как будто кто-то включил кран. Глаза всех присутствующих в операционной расширились от страха, когда мощный поток хлынул из нее, каскадом падая с койки на пол, окрашивая все на своем пути в багрово-красный. Команда бросилась на помощь, и можно было почти физически ощутить панику, когда ординатор пытался справиться с огромным количеством крови, ручьем полившимся из Аманды.

В больницах очень жесткая иерархия, и младший персонал не должен перечить врачам. Но иногда только от этого и зависит жизнь пациента.

Откуда она взялась? Как можно остановить столь сильное кровотечение? Женщина истекала кровью после кесарева сечения, видимо, из матки, но все типичные методы остановки кровотечения, похоже, не работали. Ординатор и ассистент теперь говорили друг с другом тихим, но настойчивым тоном.

Ассистент:

– Думаю, нам следует перезвонить профессору.

Ординатор:

– Мне не нужно, чтобы ты думал. Нужно, чтобы ты помог найти участок, который кровоточит, и зажать его.

Ассистент:

– Я ничего не вижу, это настоящее наводнение.

Ординатор (снова поворачиваясь к анестезиологу):

– Можно ввести еще свертывающих препаратов?

Ассистент:

– Я просто ничего не вижу… Это же чертов потоп!

Ординатор:

– Отсос, пожалуйста, еще отсос, и мы должны увидеть этот участок, приготовься зажать.

Ассистент:

– Зажать что? Здесь нечего зажимать! Нам нужно, чтобы профессор вернулся!

Ассистент:

– Мы справимся сами – это просто кровотечение. ЕЩЕ ОТСОС! Сестра, мы можем еще раз проверить, что плацента вышла?

Было семь часов вечера, и я должна была сдать смену, чтобы заступила следующая акушерка, но я не могла просто уйти и оставить Аманду в таком состоянии. Ординатор снял швы, чтобы посмотреть, что происходит, но определить причину кровотечения так и не удалось. К тому времени партнера Аманды уже вывели из операционной вместе с ребенком. Женщине дали общий наркоз, когда у нее началось кровотечение. Я стояла там, готовая уйти, но прежде чем это сделать, я заговорила.

– Мне позвать на помощь? – спросила я у ординатора.

– Сейчас все в порядке, – пробормотал он, не поднимая глаз. – Мы со всем разберемся.

Происходящее выглядело не очень хорошо, и не похоже, что он справлялся с ситуацией. Я сделала шаг назад к двери и увидела сцену, как в замедленной съемке: Аманда лежала на операционном столе, живот распорот, простыни и хирурги промокли в крови. Единственное, что они сейчас могли сделать, – оставить ребенка без мамы.

«Правильно, – подумала я. – Мне все равно, что он говорит, – ему нужна помощь». Если на кону стояла гордость врача-мужчины против жизни пациентки, то выбор был очевиден. Я вышла из операционной и направилась прямо к телефону. Я набрала номер, откашлялась и громко и отчетливо произнесла: «Нужна помощь в четвертой операционной. Не могли бы вы позвонить акушерскому консультанту профессору Эндрюсу?» Не имело значения, что я являлась самой младшей акушеркой в больнице, всего лишь неделю назад получившей специальность. Мне было все равно, что я дрожала, думая об угрозе увольнения за неисполнение инструкции врача. Что действительно было важно, так это то, что Аманде требовалась помощь, причем немедленно. Любой мог в этом убедиться! В глубине души я знала, что независимо от последствий моя совесть будет чиста. Затем я направилась обратно в операционную, чтобы помочь. Аманде успели влить шесть литров крови, когда в дверь ворвался консультант.

– Почему меня сразу не вызвали? – взревел он.

К тому времени пациентке уже переливали кровь, но не могли вводить ее достаточно быстро, прежде чем она снова выйдет. Все начали нервничать. Существовала реальная опасность, что, если мы не сможем остановить кровотечение, Аманда умрет от кровопотери. Профессор Эндрюс сосредоточенно нахмурился, пытаясь понять, откуда идет кровь. Он решил вставить еще один баллон Бакри, похожий на большой мешок, который можно надуть внутри матки, чтобы остановить кровотечение, но это ничего не изменило. У консультанта не оставалось иного выхода, чтобы спасти жизнь этой женщины.

Профессор Эндрюс посмотрел на хирургическую бригаду и резко сказал:

– Я собираюсь все вырезать. У кого-нибудь есть возражения?

Иногда во время родов в матке открывается кровотечение, которое невозможно локализовать. Тогда выход остается один – полностью удалить орган.

В помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь ритмичными гудками и низким воем машин, поддерживающих жизнь пациентки. Я не совсем поняла, что он имел в виду, но очень скоро до меня дошло. Профессор попросил новый скальпель, затем удлинил и без того чудовищный разрез на животе Аманды примерно до тридцати сантиметров. Женщина выглядела так, словно ее распилили пополам. Эндрюс работал быстро и точно, все еще борясь с багровым потоком, продолжавшим изливаться из безжизненного тела. Закончив полную гистерэктомию (удаление матки) и убедившись, что кровотечение остановилось, он зашил внутренние органы, резко выпрямился, снял маску и тяжело вздохнул. До этого момента все словно затаили дыхание и теперь наконец снова могли свободно дышать. Непосредственная опасность миновала.

– Ладно, пойду покурю, – мрачно сказал он. – Я вернусь, чтобы закончить.

Он вышел на улицу покурить, вернулся, надел чистые перчатки и продолжал работать, пока состояние Аманды не стабилизировалось настолько, что ее можно было отвезти в отделение интенсивной терапии. К этому моменту она провела в операционной почти пять часов.

Я вышла из операционной в каком-то оцепенении, но, когда вернулась домой, меня начало трясти. И тут я разрыдалась. Я не могла поверить, как быстро все вышло из-под контроля. Только что все было прекрасно, а в следующее мгновение мы столкнулись с полномасштабной чрезвычайной ситуацией. В ту ночь я лежала на кровати и плакала, просто позволяя слезам катиться по щекам. Я оставалась спокойной на протяжении всего кризиса, но, стоило мне оказаться дома, как естественные реакции шока и страха, которые мне удалось держать под контролем, выплеснулись наружу. Я слишком сильно испугалась, что Аманда умрет. Пациентка провела в отделении интенсивной терапии следующие четыре дня, и я каждый день навещала ее, чтобы удостовериться в ее выздоровлении. Я сама была в состоянии шока в первые дни после произошедшего. Мой разум лихорадочно работал от беспокойства, и я начала сомневаться в своих действиях и способностях.

Роды – прекрасное, но вместе с тем совершенно непредсказуемое событие. В любой момент все может пойти не так.

Может быть, я что-то сделала неправильно? Или, наоборот, не сделала? Не слишком ли я самонадеянна? Смогла бы я предотвратить превращение ситуации в кризис, если бы поступила как-то иначе? Что, если бы я раньше поняла, что ребенок слишком большой? Эти вопросы мучили меня еще несколько недель.

Но на заслушивании отчетов Лора похвалила мою работу. Она поздравила меня с тем, что у меня хватило смелости предупредить профессора и не чувствовать угрозы со стороны врачей, когда я думала, что что-то идет не так. Это позволило мне почувствовать себя немного лучше – по крайней мере, у меня правильные инстинкты. Даже если это была ложная тревога, по мнению Лоры, я сделала правильный выбор. И после этого я могла спать спокойно, зная, что сделала все возможное, чтобы обеспечить безопасность Аманды.

* * *

Чем больше я работала акушеркой, тем больше полагалась на интуицию. И я научилась «читать» людей, видеть, что скрывается за их бравадой, определять, когда они колеблются, и действовать соответствующе. Потому что, даже если человек говорит одно, его поведение может рассказать о совершенно другом. Благодаря подобным ситуациям я обрела уверенность в себе и с течением времени становилась все более решительной. Тем не менее одна вещь не перестала меня раздражать и являлась тем, что я не совсем понимала в самом начале, – эмоции, которые придется вложить в дело. Я понятия не имела, сколько сил мне придется потратить на работу акушеркой. Невозможно пройти через столь яркие переживания, чтобы они вас не затронули. Каждые две недели случалась какая-нибудь новая драма, и я приходила домой и ревела навзрыд. Мне просто нужно было избавиться от гнетущих чувств. А бывали времена, когда я заканчивала смену в тот момент, когда пациентка собиралась рожать. И вместо того чтобы сосредоточиться на своей жизни, я зацикливалась на этой женщине, звоня в отделение посреди ночи, чтобы узнать, благополучно ли все прошло.

Невозможно выполнять работу просто как рутину – все эмоции окружающих проходят через тебя, оставляя неизгладимый след.

Это точно не работа с девяти до пяти. Наслаждение наблюдать лицо матери, когда она впервые видит своего ребенка, невозможно передать словами. Лучшая часть моей работы – вручать женщине ее малыша и смотреть на их лица, когда они встречаются друг с другом в первый раз. Какая честь быть рядом, разделяя этот особый момент! Но роды – дело трудное, и здесь тоже есть свои опасности. Вы учитесь держать удар и понимаете, что в жизни бывает всякое.

5. Маме виднее?

Я довольно быстро привыкла ко множеству различных аспектов работы. Например, стала опытным фотографом, умудряющимся схватить камеру в самый нужный момент, чтобы запечатлеть волшебное первое объятие родителей с их новорожденным ребенком. Я научилась избегать щипков или ударов женщин, испытывающих боль, хотя мои методы не всегда срабатывали и однажды меня даже укусили. Не могу сказать, что я была сильно этому рада.

– Эй! Кусайте своего мужа! – приказала я. – Тогда мы сможем отправить его в отделение неотложной помощи.

И я привыкла отвечать на миллион вопросов встревоженных родителей, которые рыскали в интернете и умудрялись находить самые непонятные осложнения, имеющие, как они считали, к ним отношение. Я не возражала, это было частью работы. Особенно внимательно я подхожу к ответам на вопросы: волноваться совершенно нормально, а теперь из-за обилия и доступности информации у всех нас появилась еще тысяча-другая причин для беспокойства. И хотя обычно я была рада, когда мне бросали профессиональный вызов, это было не всегда уместно. В самом деле, произошел один случай в мои ранние годы акушерства, когда пациентка действительно думала, что знает все лучше врачей, и ее поведение просто выводило меня из себя.

Воды, отошедшие перед родами, могут много сказать о том, не происходит ли с ребенком чего-то опасного.

Диана прибыла в больницу довольно скоро после того, как у нее отошли воды, и с самого начала у меня возникли опасения. Воды были вязкими, зелеными от мекония и почти такими же густыми, как гороховый суп. Это означало, что там плавало много фекалий ребенка, и это не было хорошим сигналом. Младенцы обычно какают в амниотический мешок, только когда находятся в состоянии стресса. Меконий, попав ребенку в легкие, может вызвать инфекцию. Первое, что нам нужно было сделать, – выяснить, каково состояние ребенка, и для этого мне требовалось следить за сердцебиением плода. Но у Дианы были другие планы.

– Я против, чтобы кто-нибудь слушал сердцебиение мое ребенка, – твердо возразила она. – Я просто хочу родить сама, без постороннего вмешательства.

– Но мне лишь нужно проверить, что с вашим ребенком все в порядке, – объяснила я. – Судя по отошедшим водам, он может быть в опасности. Я хочу послушать сердцебиение плода.

– Нет.

– Но в данный момент ребенку угрожает инфекция. Я действительно хотела бы послушать его сердцебиение.

– Нет. Я чувствую своего ребенка. С ним все в порядке.

Муж Дианы, Майк, сидел рядом с супругой и грыз ногти. Судя по его пальцам, в последнее время он часто этим занимался.

Он молчал все это время. Потом, когда я готовила палату, мужчина тихо прошептал жене:

– Ди, тебе не кажется, что мы должны просто дать им проверить?

– НЕТ! – крикнула она в ответ с такой силой, что я подпрыгнула. – Я же сказала, если ты не можешь поддержать мои решения, значит, тебе здесь не место. Мы же договорились, помнишь? Мы хотели естественные роды.

– Да, да, именно так, – Майк съежился в пластиковом кресле. – Но если акушерка говорит, что так безопаснее, тогда…

– Мне не нужен монитор, ясно? Так что хватит, – отрезала Диана.

Хм-м… Придется попробовать другой подход.

В течение следующего часа я собрала всех старших членов команды, которых смогла найти в отделении. Лора попробовала уговорить Диану. Затем настала очередь врача-ассистента, потом я загнала ординатора в угол, и он изо всех сил пытался убедить пациентку позволить нам послушать сердцебиение ребенка. И наконец я применила секретное оружие – Анджелу. Если сладкоречивая Анджела не сможет уговорить эту даму, то я не знаю, кто сможет.

– Видите ли, моя дорогая, – объяснила Анджела, – у вас все хорошо, но у малыша могут быть проблемы, и мы должны ему помочь. Мы знаем, что это не ваш первоначальный план, но безопасность прежде всего, да?

– Я скажу вам то же, что и всем остальным, – фыркнула Диана. – Мне не нужен монитор. Я не хочу никакого вмешательства. Если я говорю, что с ребенком все в порядке, значит, так и есть. Так почему же на меня все насели?

– Хорошо, моя дорогая, хорошо. Я вас поняла, – успокоила ее Анджела и, бросив на меня быстрый взгляд, выскользнула из палаты.

И что теперь? Я была в полном отчаянии!

– Я не могу этого сделать, – сказала я Лоре двадцать минут спустя. – Я больше не могу принимать роды у этой женщины. Я не могу нести ответственность за ее ребенка. Это слишком серьезно. Если он умрет, произошедшее останется на моей совести, но она не позволит мне сделать ничего, чтобы помочь!

– Ты должна продолжать в том же духе, Пиппа, – ответила Лора. – Что бы ни случилось, мы все записываем, так что будет зафиксировано, что ты пыталась использовать монитор.

– Пыталась? Я сражалась с этой женщиной часами! Она слишком упрямая. Просто не знаю, откуда взялась глупая идея, что она знает все лучше врачей. У нас есть медицинское образование, и мы говорим, что ребенок в опасности. Какое она имеет право подвергать малыша такому риску? Это так эгоистично… и жестоко!

К этому времени я уже кипела от злости и вытирала слезы.

Некоторые роженицы считают, что знают лучше акушерок, как рожать, даже если делают это впервые. Не нужно и говорить, какой опасности они подвергают себя и ребенка.

– Ты прекрасно справляешься, Пиппа, – подбодрила Лора, успокаивающе положив руку мне на плечо. – Но ты не можешь насильно подключить пациентку к монитору. Она должна отвечать за свои поступки. Ты можешь только попытаться убедить ее. Я знаю, что ты можешь это сделать. Подожди минутку, успокойся и возвращайся в палату. Я все понимаю. Действительно понимаю. Но мы все должны пройти через это. Просто сделай все, что в твоих силах.

Так я и поступила. Я поддерживала Диану во время схваток, и, как и в случае с монитором, она отказалась от обезболивания.

– Ау-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у! – закричала она, когда схватки начали набирать скорость и интенсивность.

Это был совсем не «хороший» крик. Во время следующей схватки я уже наклонилась, чтобы наложить ей на спину компресс из полотенца, когда почувствовал, как рука Дианы схватила меня за шею, а длинные ногти глубоко впились в кожу.

– Ай! – теперь настала моя очередь закричать.

Я поднесла руку к шее. Кровь! Она так сильно вонзила свои длиннющие когти мне в шею, что у меня потекла кровь.

– В этом нет необходимости, Диана, – сердито огрызнулась я. – Для этого у нас есть обезболивающее.

– О, простите, простите, простите, – задыхаясь, произнесла она. – Я не знала, что это вы.

– Просто держите руки при себе, пожалуйста! – многозначительно добавила я.

Шли часы, а Диана все еще отказывалась позволить нам посмотреть сердцебиение ребенка. Я не могла понять, как нормальный человек, не имеющий ни медицинской специальности, ни образования, может думать, что знает лучше, чем целое отделение экспертов. Это сбивало с толку. Она совсем не походила на хиппи, а была просто необычайно упряма.

Женщина утверждала, что, поскольку это было ее тело, она лучше, чем кто-либо другой, знала, через что проходит. Ее партнер Майк почти ничего не говорил. Я предположила, что, если бы он был уверен в себе, мы могли бы сразу же поставить монитор, но Диана вела себя очень властно. Несмотря на то что женщина имела довольно маленький рост, она была свирепой и полностью подавляла мужа. Но я не сдавалась: как и сказала Лора, я продолжала уговаривать пациентку, потому что знала, что это единственный способ помочь ребенку Дианы. И наконец благодаря сочетанию ее усталости от схваток и моих уговоров я измотала ее. Через четыре часа после того, как она вошла в палату, Диана позволила мне послушать сердцебиение ребенка.

О боже мой! Я вся похолодела, когда взглянула на линию на мониторе. Никогда в жизни я не видела такого ужасного ЭКГ. Сердцебиение было лихорадочным, кривая постоянно скакала вверх и вниз. Ребенок находился в критическом состоянии. Я сразу же вызвала ординатора, доктора Пеллитц, и она тоже встревожилась от того, что увидела.

Роженица сознательно отказывалась от помощи врачей, не осознавая реального риска для ребенка. Мне хотелось кричать на нее, но я могла только мягко уговаривать.

– Ребенок в критическом состоянии, – спокойно и серьезно объяснила она Диане и Майку. – Это может быть очень опасно для него и означать, что малыш не получает достаточно кислорода. Если мы быстро не вытащим его, недостаток кислорода может привести к повреждению мозга или даже смерти, поэтому я предлагаю немедленно принять роды в операционной. Мы могли бы попробовать щипцы, а если это не сработает, перейти к кесареву сечению.

Поскольку Диана не позволила нам осмотреть ее, мы понятия не имели, как далеко продвинулись роды. Поэтому не могли решить, как безопаснее всего принять роды. Все, что мы знали, – малышу нужно было выйти, и как можно скорее!

– Нет. Ни за что, – задыхаясь, сказала Диана. – Я ничего такого не потерплю.

– Но мы очень беспокоимся о вашем ребенке.

– Никакого вмешательства. Нет!

Последовало долгое молчание, доктор Пеллитц отвернулась от Дианы и обратила внимание на Майка. Он держал жену за руку и смотрел на нее, избегая встречаться взглядом с врачом. Но ординатор продолжала вопросительно смотреть на него, даже когда Диана закричала во время очередной схватки.

– НЕТ, МАЙК. Я ЖЕ СКАЗАЛА, НИКАКИХ ВМЕШАТЕЛЬСТВ! – заорала пациентка.

Наконец Майк вздохнул и покачал головой.

– Она же сказала, – он безнадежно пожал плечами. – Я не могу ее заставить.

– Что ж, это ваш выбор как родителей, – ответила доктор Пеллитц. – Но моя работа заключается в том, чтобы помочь вам благополучно родить ребенка, и если я не смогу этого сделать, то должна предупредить вас о возможных последствиях. Мне очень жаль, но все крайне серьезно.

Мне хотелось кричать. Хотелось схватить эту глупую женщину за плечи и хорошенько встряхнуть. Мы пытаемся спасти ребенка, тупая дура! От ее высокомерия захватывало дух, но мы ничего не могли поделать. Диане потребовался еще час, чтобы родить, и к тому времени, когда маленькая девочка появилась на свет, у нас было пять членов команды, готовых к реанимации. К счастью, ребенок дышал с того момента, как родился, хотя и был бледен и окрашен в зеленоватый оттенок из-за мекония.

Когда мы сняли показания, то обнаружили, что у девочки очень низкий уровень рН. Это означало, что ребенок был лишен кислорода в течение довольно длительного времени и страдал от гипоксии. Оставалась высокая вероятность, что у младенца навсегда поврежден мозг.

– Вот видите! С ней все хорошо. Она в порядке! – воскликнула Диана, протягивая руки, чтобы обнять свою маленькую дочь.

– Она не в порядке, – строго ответил доктор. – У нее гипоксия и, возможно, поврежден мозг. Мы должны немедленно отправить ребенка на охлаждение, чтобы сохранить мозговую активность.

– Но я не хочу… – начала было возражать Диана.

– Теперь это решать не вам! – вмешалась доктор Пеллитц, еле сдерживая гнев. – Теперь это решение неонатальной, реанимационной и педиатрической бригады. Они должны и будут делать то, что лучше всего отвечает интересам их пациента. Итак, позвольте мне выразиться предельно ясно, согласны вы или нет: ребенок переводится на охлаждение в очень слабой надежде, что мы сможем восстановить некоторую мозговую активность.

Доктор Пеллитц быстро повернулась, поблагодарила нас всех и вышла из палаты, бормоча что-то себе под нос.

После каждых родов я должна оформлять документы, и это занимает не менее двух часов. Поэтому каждый новый пациент за смену – это еще и плюс два часа помимо самих родов.

Моя смена подходила к концу, и я больше ничего не слышала. Ребенка увезли на каталке, и я отправилась оформлять документы, что занимает около двух часов на каждую пациентку. Я заботилась о Диане изо всех сил, но едва могла смотреть на нее. Инцидент вымотал меня до предела. Если бы я провела еще немного времени в обществе этой женщины, не знаю, что бы я сделала с ней. На мой взгляд, она была на сто процентов ответственна за то, что причинила вред ребенку.

Я знала, что сердцебиение ребенка нестабильно, как только увидела густые, грязные воды. И все же, когда проблема окончательно подтвердилась, пациентка все еще не слушала врача. Если бы мы вытащили младенца в течение часа или двух после ее прибытия, он, скорее всего, был бы совершенно здоров. Вместо этого Диана и Майк столкнулись с неопределенным будущим ухода за ребенком с поврежденным мозгом. Мне было жаль не их, а бедного невинного малыша, которому они причинили вред. Маленькую девочку отправили в другую больницу, где имелось соответствующее оборудование для продвинутого охлаждения, но у меня не хватило духу последовать за ней. Мне было невыносимо слышать, чем закончится их история, потому что, на мой взгляд, все могло быть совсем по-другому.

Дело в том, что матери не всегда понимают, что происходит, и некоторые активно вредят своим детям еще до их рождения. Я привыкла иметь дело с роженицами, которые пили, употребляли наркотики либо делали и то и другое. Многие из них были честными, и признались бы, если бы употребляли. В большинстве случаев женщины не могли скрыть нездоровых пристрастий, потому что уже стояли на учете в социальных службах, и все было зафиксировано в их записях. Если пациентки находились под наблюдением, мы имели доступ к результатам анализов на наркотики, которые показывали, употребляли ли они их во время беременности. Но другие не признавались из страха, что у них отберут ребенка. Хотя все равно можно было сказать наверняка. Чрезмерное употребление алкоголя во время беременности способно привести к фетальному алкогольному синдрому (ФАС), который ясно виден с момента рождения ребенка. Глаза расположены дальше друг от друга, и у таких детей обычно тонкие губы, маленькая голова и сглаженный желобок между верхней губой и носом. При рождении у них недостаточный вес. Если мы подозреваем, что младенец страдает ФАС, сразу же направляем семью в социальные службы. Но в большинстве случаев родители уже известны там и находятся под наблюдением консультантов.

Мне попадались роженицы, находящиеся в состоянии наркотического опьянения. Между тем любое подобное вещество опасно для ребенка и может его убить.

Употребление кокаина во время беременности становится все более распространенным, и, конечно, наркотик оказывает негативное влияние. Воздействие кокаина может привести к тому, что отслойка плаценты произойдет до рождения ребенка, лишив его кислорода и кровоснабжения. Даже марихуана не безвредна. Некоторые женщины все еще курят ее, даже когда рожают. Они уходят из палаты и возвращаются сонными и с красными глазами. Мы знаем, что пациентки под кайфом, но они всё отрицают. Марихуана может повлиять на сердечный ритм ребенка, ускорить его, это состояние известно как тахикардия. А что касается более тяжелых наркотиков, то нет ничего более душераздирающего, чем видеть, как новорожденный ребенок уходит из жизни. Их ужасные, пронзительные крики, эхом разносящиеся по коридорам, ни с чем не спутаешь.

К нам доставили одну двадцатитрехлетнюю героиновую наркоманку, у которой на тридцать первой неделе развилось осложнение беременности, и мы поместили ее в палату для наблюдения. Я дежурила в ночную смену и, обойдя всех пациенток, заметила, что Джули пропала.

– А где Джули Лайонс? – спрашивала я коллег.

Никто ее не видел, и, похоже, женщины не было ни в одной из палат. Я серьезно беспокоилась: Джули определенно являлась нестабильной личностью, и мы были обязаны присматривать за ней, пока она находилась под нашей опекой.

– Похоже, она сбежала, – вздохнула Джен, ординатор родильного отделения в тот вечер.

– Что же нам делать? – спросила я.

– Что ж, попробуем дать ей час или около того, посмотрим, появится ли. И если не вернется к полуночи, мы позвоним в службу спасения, чтобы сообщить об этом происшествии. Возможно, придется вызвать полицию.

В 23:50 Джули вернулась в палату – вернее, прокралась. Полагаю, она думала, что мы ничего не заметим.

– Джули! – крикнула я в коридоре, заметив, что она пытается незаметно проскользнуть в палату.

– О да, привет, – протянула та. – Э… Как вас зовут?

– Пиппа. Помните?

– Хм-м-м.

Джули вышла из палаты в нормальном состоянии, но вернулась совершенно не в себе: глаза остекленели, она двигалась очень медленно, а речь была невнятной.

– Где вы были, Джули? – небрежно спросила я.

– О, там… Снаружи… Прост болтала с друзьями, – сказала она, полузакрыв глаза.

– Вы что-нибудь принимали? – поинтересовалась я.

– Нет, – пациентка медленно помотала головой и слегка покачнулась в такт движению.

– Вы уверены?

– Да. Прост хотела принять ванну. Все в нрме?

– Да, хорошо, Джули. Скоро увидимся.

Я обсудила ситуацию с Джен, которая сказала, что мы должны присматривать за пациенткой. Поэтому позволила Джули принять ванну, пока сама присматривала за женщиной на ранней стадии родов в другой палате. Затем, в 00:15, я пошла проверить Джули и постучала в дверь ванной. Никакого ответа. Я подергала ручку. Заперто! Ой-ой. Это плохо. Я пошла за Джен, она принесла свой мастер-ключ и быстро отперла дверь, и тут мы увидели настоящую кровавую бойню.

Это было похоже на сцену из фильма Квентина Тарантино: Джули лежала в ванне без сознания, и только нос ее торчал над водой темно-малинового цвета. Окурки сигарет плавали в воде рядом с обмякшим телом, и бритва свободно болталась в ее пальцах на внешней стороне ванны.

Боже мой! Что происходит? Она мертва?

Иногда врачи вынуждены защищать детей от их же матерей. Причем не всегда матери не понимают, что вредят.

Какое-то мгновение я пыталась осознать случившееся, а потом увидела порезы на животе девушки. Она полосовала себя лезвием по брюшной полости в странной попытке самостоятельно сделать кесарево сечение. Мы с Джен бросились вперед и рывком подхватили Джули за руки, вытаскивая из воды. Я нажала на кнопку экстренного вызова, и вся команда ввалилась в ванную.

– Джули! Джули! Вы не спите? – крикнула я, когда коллега положил полотенце на порезы и сжал их, пытаясь остановить кровотечение.

Тем временем Джен убедилась, что у женщины чистые дыхательные пути, и поддерживала ей голову. Четвертая акушерка проверила показатели, а пятая позвонила ординатору. Как только Джули начала приходить в себя и ее состояние стабилизировалось, мы положили ее на реанимационную койку и стали ждать врачей. Мы работали тихо, но быстро, чтобы позаботиться о самых тяжелых травмах. В такие моменты все сводится к тому, чтобы сохранять бесстрастное выражение лица и оставаться спокойным и собранным. Даже в самых опасных чрезвычайных ситуациях вы работаете как сплоченная команда, зная, что все специалисты, которые должны быть там, уже на месте, и только потом, дома, позволяете себе плакать. Позже мы выяснили, что порезы у Джули были недостаточно глубокими, чтобы добраться до матки, но это был пугающий опыт. И врачи вызвали команду по психическому здоровью матери, чтобы осмотреть ее на следующий день в палате, прежде чем перевести женщину в психиатрическое отделение для профессиональной помощи. У Джули явно было неспокойное прошлое, и она страдала. Я надеялась, что теперь она получит поддержку, в которой так отчаянно нуждалась.

По сей день я не знаю, что заставило Джули совершить столь ужасные поступки, и понимаю, что в здравом уме она бы никогда не сделала ничего подобного. Но нельзя игнорировать тот факт, что иногда мы вынуждены защищать детей даже от матерей, которые их вынашивают. Звучит безумно, не так ли? Большинство женщин не представляют, как можно причинить вред своему же ребенку, и инстинктивно защищают его, даже нерожденного. Но из каждого правила есть исключения. И независимо от того, происходит ли это из-за неразумности, как у Дианы, или из-за тревоги, как у Джули, я убедилась на личном опыте: матери не всегда знают, что лучше для их ребенка.

6. Хамелеоны

Мы, как хамелеоны, приспосабливаемся к тем семьям, за которыми ухаживаем. Если я захожу в родильную палату и обнаруживаю, что мать обзывается и матерится, я немного менее сдержанна в своих словах и поведении. Но если в семье не ругаются, то я всегда стараюсь выражаться литературно и профессионально. Тем не менее есть одна вещь, которая остается неизменной: я – защитник матери. Я должна убедиться, что ее потребности и желания услышаны, что она чувствует себя информированной и контролирует то, что с ней происходит. В конце концов, это ее тело, ее роды, ее ребенок – и некоторые женщины представляли этот день годами. Конечно, все непостоянно, и роды никогда не идут по плану, но важно, чтобы мы постарались подарить каждой женщине тот опыт, который она хочет. В конце концов, у меня есть только один шанс сделать все правильно. Я – голос матери, даже когда ей слишком больно, чтобы говорить. И если это означает борьбу за эпидуральную анестезию, я сделаю ей эту чертову эпидуральную анестезию! Не секрет, что некоторые анестезиологи могут быть немного упрямыми.

– Какие по счету эти роды? – допрашивают они меня, когда я осмелюсь обратиться с просьбой. – На сколько сантиметров расширена шейка матки? Роды продвигаются быстро?

Акушерки – это не просто медики, они еще и немного психологи. Нужно подстраиваться под каждую семью, под каждую роженицу, чтобы создать максимально доверительную атмосферу.

Я отмахиваюсь от их вопросов:

– Это не имеет значения. Ей нужна эпидуральная анестезия. Так что, пожалуйста, приходите и сделайте ее.

– Ну, к тому времени, как я туда доберусь, она уже может родить.

– Это правда, и если это так, то все отлично. А может, и нет. Так что приходите!

Я всегда прошу о чем-то с улыбкой, но моя приятная внешность только скрывает стальную внутреннюю решимость. Я никогда не отступаю.

Для каждой женщины, которая рожает в нашем отделении, существует свой набор соображений и рисков, которые нужно взвесить, что побуждает к обсуждению случая со всей командой. Роды в бассейне часто могут быть предметом разногласий между акушерками и врачами. Для того чтобы женщина могла войти в бассейн, роды должны быть с низким риском, без осложняющих факторов, а шейка матки расширена на четыре-пять сантиметров. Но если есть факторы риска – например, повышенный индекс массы тела (ИМТ), большой предполагаемый вес плода или предыдущее кесарево сечение, – тогда лечащий врач может возразить. В зависимости от того, как женщина справляется, я могу попытаться убедить доктора позволить родителям получить опыт, которого они так сильно желают.

– Давайте пока оставим пациентку и посмотрим, как она справится, – предлагаю я. – В конце концов, у беременности до сих пор был довольно низкий уровень риска, КТГ женщины в норме, сердцебиение плода в норме, и она в состоянии войти в бассейн и выйти из него.

Консультанты и врачи уважают мнение акушерок: часто именно мы – голос роженицы, особенно когда ей слишком больно, чтобы говорить.

Я довольно часто добиваюсь своего. Это вопрос доверия между профессионалами в отделении. Консультанты и врачи уважают мнение акушерок – они знают, что мы способны хорошо ухаживать за пациентками, поэтому доверяют нам без сомнения. Даже если шейка матки расширена всего на пару сантиметров и женщина не готова рожать, она может не захотеть возвращаться домой, поэтому я использую бассейн, чтобы успокоить и расслабить ее. Моя мантра: применяй все, что работает! Если вы хотите сидеть на мяче для родов, прекрасно. Если хочется пройтись по коридору, отлично. Если предпочитаете находиться в бассейне, это устраивает и нас.

Все дело в тщательном контроле. Если мы будем внимательно следить за пациентками, то точно будем знать, как идут роды. В первые два года работы акушеркой я столкнулась с несколькими женщинами, которые сказали мне, что они хотят роды через естественные родовые пути после кесарева сечения. Я не видела в подобной просьбе никакой проблемы, но врачи не всегда проявляли такое рвение. Мне казалось, что до тех пор, пока нет других факторов риска, эти женщины имеют право по крайней мере попробовать родить естественным путем.

– Я просто хочу попытаться сама родить его, – призналась мне одна женщина. – С прошлым ребенком не получилось.

– Не получилось? Что это значит?

– Мне нужно было сделать кесарево сечение, а я этого не хотела.

– Да, но необходимость операции не значит, что это вы не справились.

– О, в самом деле! – усмехнулась она.

Я просмотрела записи о ее первом ребенке, и на каждой странице встречалась ужасная фраза: «Не было никакого прогресса». У меня упало сердце. Ненавижу эти слова. Я никогда не использую их сама, но это все еще самая распространенная формулировка врачей и акушерок, чтобы описать роды, которые не развиваются с ожидаемой скоростью. Я пишу: «Шейка матки не раскрылась больше 3 см» или «не расширилась больше 4 см». Язык очень важен. Женщины подхватывают слова, которые мы используем, и негативный опыт остается с ними на протяжении всей беременности и родов, заставляя чувствовать, что их осуждают.

Акушерки должны следить не только за состоянием роженицы и атмосферой, но и за собственными словами, ведь они могут сильно повлиять на восприятие ситуации женщиной.

«У меня не получилось». Это так жестоко – делать несправедливый акцент на матери, когда правда в том, что роды полностью выходят из-под ее контроля. Рождение ребенка – физический процесс, а не моральное суждение. Язык, который мы используем, влияет на то, как матери чувствуют себя с самого начала. И говорить женщинам, что у них «не получается», еще до того, как они начали рожать, кажется мне очень неправильным. По меньшей мере женщины должны знать, как часто делают кесарево сечение.

В нашей больнице мы проводим как минимум две запланированные (то есть заранее подготовленные) операции в день плюс несколько экстренных. И это не очень много! В некоторых, более загруженных, больницах их может быть до восьми-десяти в сутки. Кесарево сечение не является признаком неудачи. Это чисто медицинская процедура, чтобы обеспечить безопасное рождение ребенка. И независимо от того, принимается ли решение за несколько недель или в тот же день, это одно и то же. Слова имеют значение. Например, я никогда не обращаюсь к женщинам «пациентка». С чего бы это? Беременные не больны – они вынашивают ребенка, что совершенно естественно. Обычно я называю женщин, за которыми ухаживаю, по имени или «дама», но никогда не использую при них термин «пациентка».

Помимо прочего успех родов зависит от экспертов: медики обязаны сделать все, что в их силах, чтобы роды продвигались. Но мне порой кажется, что советы не помогают родить ребенка. Когда женщинам ставят капельницу с окситоцином, нередко врачи советуют им лечь на кровать. Но это сильно ограничивает, и мы знаем, что лежание не всегда помогает в разрешении родов. Поэтому мы заставляем пациенток вставать и ходить по палате, даже если они перемещаются с капельницей в одной руке.

Любая больница следует общепринятым алгоритмам и стандартам, но все равно подход к разным критическим ситуациям может различаться.

К счастью, мне удалось попасть в больницу, где команда родильного отделения работает очень слаженно, а у акушерок отличные отношения с врачами. Они доверяют нашему мнению и позволяют брать на себя инициативу. Нам нравится наблюдать за пациентками и пробовать различные техники, прежде чем прибегать к вспомогательным процедурам. Ситуация не везде одинакова. В некоторых больницах все подчинено желаниям врачей. Они не любят ждать, поэтому, если что-то вызывает беспокойство, просто вытаскивают ребенка. Следовательно, в ряде больниц частота кесарева сечения выше, чем в других.

Конечно, мы следуем рекомендациям NICE[16], но культура принятия родов различается в разных учреждениях. Даже состав команды в конкретный день может повлиять на результат – в конце концов, каждая акушерка особенная, и у всех врачей разные суждения. Некоторые медики настаивают на стимуляции родовой деятельности с помощью капельницы с окситоцином, если считают, что женщина слишком долго рожает. В зависимости от доктора я могу убедить команду дать пациентке еще несколько часов, чтобы позволить телу попытаться обойтись без искусственной стимуляции. Эти несколько лишних часов могут стать решающими для родов. Речь идет о том, чтобы дать женщине время и не торопить ее.

Сколько бы мы ни консультировались и ни просили врачей зайти к нам, бывают случаи, когда им просто лучше держаться подальше. В течение первых двух лет работы в трасте НСЗ я взаимодействовала с врачом, который был печально известен плохими манерами при общении с пациентами. Доктор Мэтьюз вовсе не хотела показаться грубой, просто таков был ее способ коммуникации. Одна женщина не была уверена в необходимости инъекции диаморфина и не могла решить, нужно ли ей обезболивание. В этот момент ворвалась доктор Мэтьюз:

– Ну, делать укол, или мне просто снова уйти? Это ваш выбор.

Пациентка молча смотрела на нее в замешательстве, не зная, как реагировать на выдвинутый ультиматум. А потом доктор Мэтьюз ушла.

– Мне очень жаль, – я стала просить прощения.

– Она всегда такая или только из-за меня?

– О нет, не беспокойтесь. Она со всеми так.

И все же нет никакого оправдания подобному поведению. Через десять минут доктор Мэтьюз в очередной раз появилась в дверях.

– Вы уже готовы? – пролаяла она.

При этом мы с пациенткой переглянулись и обе расхохотались.

– Как вы ее терпите? – спросила она после того, как доктор Мэтьюз ушла.

– Помогает чувство юмора, – ответила я.

Слава богу, женщина не расстроилась.

Впрочем, я не всегда видела смешную сторону в резких манерах доктора Мэтьюз. Однажды я наблюдала, как она буквально приказывала женщине во время родов с применением щипцов, и это было ужасно и унизительно.

– Поднимите ноги, – рявкала она на бедную роженицу. – Нет! Только не так. А вот так. Руку сюда, вот так… Нет, не так, – она обращалась с ней хуже, чем с животным.

– Кхм, – покашляла я. – Пожалуйста, доктор, мы можем не браться за все сразу?

У врачей в роддомах на самом деле очень много работы, и из-за этого они могут быть несдержанными. А улаживать конфликты приходится акушеркам.

Доктору Мэтьюз мое вмешательство не понравилось, но она поняла, что я имею в виду, и после того, как я прервала ее, сбавила обороты и добавила «пожалуйста» и «спасибо», которые странно было от нее слышать. Но вообще она не очень-то любила утруждать себя вежливостью или светскими тонкостями. Думаю, по мнению доктора Мэтьюз, только медицинский аспект имел значение, а социальные навыки не были необходимы для этой работы. Но я также научилась общаться с доктором Мэтьюз, используя твердый, но беззаботный тон, чтобы донести свою точку зрения, не выражая агрессии.

Одна дама считала доктора Мэтьюз настолько злой, что приказала мне «держать эту сволочь подальше». Поэтому я должна была убедиться, что она больше не войдет в палату. Это было нелегко. Пациентка тужилась довольно долго, а доктор Мэтьюз продолжала болтаться снаружи.

– Тебе нужна помощь? – кричала она из-за двери каждые полчаса. – Ей нужно обезболивающее?

– Нет, спасибо. У нас все хорошо.

– Можно мне войти?

– Нет, извини. Палата закрыта.

– Ты должна держать меня в курсе, – фыркнула она.

– Все в порядке. Поверь мне! – добродушно крикнула я. – Мы дадим знать, если возникнут какие-то проблемы.

Но через пару лет доктор Мэтьюз нашла себе место получше в другой больнице, и я не могу сказать, что была ужасно разочарована, когда она объявила об уходе. Она была хорошим врачом, но, когда имеешь дело с людьми в такое щекотливое время, думаю, нужно использовать целый ряд навыков, чтобы добиться наилучшего результата.

* * *

Разные люди хотят разных вещей, и иногда есть культурные соображения, которые необходимо учитывать. Ирландские «путешественники»[17] – одна из таких групп, у которых часто совершенно особый набор правил и ожиданий, когда речь заходит о родах. Во-первых, независимо от того, сколько они путешествуют или куда направляются, многие предпочтут возвращаться в одну и ту же больницу каждый раз, когда рожают. Я заметила это очень рано, когда начала узнавать имена женщин, снова и снова появлявшихся в нашем отделении.

– Рози Мэлли, не так ли? Я узнаю вас. Разве вы не рожали здесь три года назад? – спросила я одну даму.

– О да, – гордо ответила Рози. – У меня здесь все дети родились.

В роддом могут обратиться люди разных культур и национальностей. Акушерка должна уметь подстроиться под каждого, чтобы создать атмосферу, благоприятную для родов.

Шельта воспринимают все по-своему. Все родственницы женского пола сопровождают роженицу в родильную палату, в то время как мужчины остаются снаружи, просто справляясь о новостях. Но они никогда не задерживаются надолго, а мотаются туда-сюда весь день. Тот, кто находится на дежурстве во время рождения «путешественника», хорошо тренирует руки, потому что мужчины вечно шмыгают к больнице и обратно и нужно поприветствовать их всех. Тем временем в родильном отделении становится очень многолюдно и шумно, потому что все бабушки, тети, сестры и дочери болтают, ссорятся и высказывают свое мнение. Это как большая семейная прогулка. Обычно наше подразделение допускает только двух партнеров по родам, но мы должны сделать исключение для сообщества «путешественников», потому что они просто не согласятся делать ничего по-другому. Иногда это означает, что я повышаю голос: «Ладно, прекратите сейчас же. Перестаньте болтать, пожалуйста! Все замолчите, потому что ей действительно нужно меня выслушать!» Однажды у нас была одна «путешественница», у которой схватки начались раньше, чем ожидалось. Несмотря на регистрацию в другой больнице, женщина находилась в этом районе, когда у нее отошли воды, поэтому ее доставили в наше отделение в сопровождении всей толпы соплеменников. Восемь фургонов были припаркованы на обочине перед больницей! Это было то еще зрелище, и они стояли там в течение трех дней, вызвав небольшую ссору с руководством. Но они были очень милой семьей. И как всегда, мужчины вели себя крайне почтительно. Мужчины-«путешественники» относятся к нам так хорошо, что это похоже на манеры из прошлой эпохи. Они называют нас сестрами и каждый раз, когда появляются, осыпают цветами и шоколадом.

– Вот, пожалуйста, сестра. У меня есть кое-что для вас. Это за то, что вы проделали такую грандиозную работу.

– О, вы очень добры. Спасибо.

– Нет, спасибо вам, сестра!

– Можете звать меня Пиппа.

– Не нужно, сестра.

В ранние годы я несколько раз совершала обходы домов, и у меня был один район, который включал постоянную стоянку караванов для семей шельта. На огороженном участке стояло около двенадцати фургонов, и, несмотря на все, что я, как мне казалось, знала – или предубеждения некоторых людей – об этом сообществе, посещение домов ирландских цыган стало для меня настоящим открытием. Каждый из них предстал абсолютно идеальным. Все было безукоризненно, словно входишь в новый дом. Даже дети выглядели превосходно! И они по-доброму разговаривают и так хорошо воспитаны. Это определенно изменило мое мнение о сообществе «путешественников» и о том, как я вообще отношусь к людям.

* * *

Через несколько лет я уже постоянно находилась в родильном отделении больницы. Как правило, работе на приемах или обходах я предпочитала радостное возбуждение от ежедневных родов. И хотя мне нравилось ухаживать за беременными женщинами и навещать новых мам, меня всегда тянуло обратно в больницу. Я постоянно училась на работе, и не только в плане медицины. Я быстро обнаружила, что ко всем культурам нужно относиться по-разному. Очень важно, чтобы все матери чувствовали себя максимально комфортно во время родов. Поэтому, например, когда я имею дело с правоверной мусульманкой, то слежу за тем, чтобы она была полностью покрыта. Они часто рожают в парандже, только приподнимая подол, когда приходит время тужиться.

С точки зрения медицины даже простой интимный пирсинг – это калечащая операция.

Для некоторых мусульманских семей важно искупать ребенка как можно раньше, чтобы читать молитвы, шепча слова на ухо младенцу вскоре после его рождения. Совет NICE заключается в том, чтобы не купать ребенка в течение первых пяти дней, так как сыровидная смазка (vernix caseosa)[18] – белое маслянистое покрытие на коже новорожденного малыша – является естественным увлажняющим средством и должна впитываться. Рекомендации утверждают, что, смывая смазку, мы рискуем подвергнуть ребенка внешним раздражителям или таким состояниям, как экзема. Но для мусульманских семей купание младенца является частью религиозного ритуала. У одной матери было экстренное кесарево сечение во время первых родов, и ребенок оставался в неонатальном отделении в течение первых трех недель. Его не купали, а это означало, что семья не могла молиться, пока ему не исполнится три недели. Что касается второго ребенка женщины, то она должна была прийти на индукцию (стимуляцию родов), и муж был рядом с ней, когда они спросили меня, разрешат ли им сразу же вымыть малыша.

– Конечно, вы можете его искупать, – ответила я. – Это ваш ребенок. Мы можем лишь дать рекомендации, и я не буду мешать вам мыть младенца.

Родители были так благодарны, и я почувствовала, что в данном случае было важно вернуть им чувство контроля. В рекомендациях NICE прописан пункт, касающийся купания новорожденных, но в то же время мы должны учитывать различные пожелания.

Одна из самых сложных областей – это калечащие операции на женских гениталиях. Я столкнулась только с несколькими подобными случаями в своей практике. Они всегда трудны, потому что от наружных половых органов женщины остается только небольшое отверстие, вследствие чего довольно часто влагалище сильно рвется во время родов. Даже интимный пирсинг классифицируется как калечащая операция, но об этом не нужно сообщать в полицию. Все остальные случаи калечащих операций на женских гениталиях, или женского обрезания, как это называлось раньше[19], являются незаконными в Великобритании. Они классифицируются как жестокое обращение с детьми, поскольку в основном проводятся у девочек в возрасте до пятнадцати лет – другими словами, до наступления половой зрелости. Мы не узнаём об этом, пока женщине не приходит время родить. Тогда беременная, скорее всего, доверится дежурной акушерке, но физический опыт при этом не всегда одинаков. В некоторых случаях женские половые органы все еще присутствуют, они только лишь сшиты вместе. Но на самой крайней стадии увечья отнимают все: половые губы, клитор – гениталии целиком. Все, что остается, – это гладкая область и очень маленькое влагалищное отверстие. Мне ужасно жаль таких женщин, потому что я знаю, что операция была навязана им, когда они были еще детьми. У них не было выбора, и в результате женщины не получают никакого удовольствия от секса, в чем, я полагаю, и заключается вся суть. Это кажется особенно жестоким.

Некоторые люди ставят свои религиозные убеждения выше медицинской необходимости. Ситуация осложняется, когда речь идет о беременной женщине и ответственности еще и за ребенка.

В случаях с калечащими операциями врачи предпочитают брать на себя инициативу, потому что роженице труднее вытолкнуть ребенка, и она часто нуждается в медицинском вмешательстве. Однако если врачи – мужчины, могут возникнуть проблемы с мужьями. Мы действительно стараемся удовлетворить разные потребности, но что поделать, если нет женщин-врачей, дежурящих в конкретный день. Иногда нам приходится быть очень строгими и говорить отцу, что либо он позволяет доктору делать свою работу, либо ему нужно уйти. Порой просто сходишь с ума, когда сталкиваешься с людьми, которые ставят веру выше медицинской необходимости. Временами я просто хочу закричать на них: «Если вы не позволите доктору помочь, в следующий раз, когда вы увидите его, он объявит о смерти вашего ребенка!» Но я почти уверена, что такое не подпадает под советы НСЗ или рекомендации NICE.

Даже если в роддом попадает женщина, не говорящая на моем языке, я могу общаться с ней на уровне эмоций, интуитивно.

Если влагалище жертвы калечащей операции рвется во время родов, что весьма вероятно, то нашим врачам запрещено зашивать его обратно так, как было до этого. Оно должно быть восстановлено, как и нормальное влагалище. Даже если мы знаем, что женщина, скорее всего, отправится в другое место, где ее зашьют обратно, как изначально. Это душераздирающее чувство, и я никогда не пойму, как кто-то может поверить, что бог желает, чтобы женщины были изуродованы и покрыты шрамами таким образом. Но мы не высказываем никаких замечаний или суждений в больничной палате. Что бы ни случилось, мы остаемся уважительными и профессиональными во всем. Конечно, есть много случаев, когда мы также имеем дело с женщинами, которые не могут общаться с нами из-за языкового барьера. В этих обстоятельствах мы можем привлечь переводчика, но правда в том, что язык не всегда необходим. Я обнаружила, что в моей работе можно общаться друг с другом на уровне эмоций. Вам не нужны слова, чтобы выразить боль, страх, радость или отчаяние. Чувства видны по глазам женщины. Я могу сказать ей «тужься», и она знает, что это значит, даже если не понимает незнакомого слова.

Вне зависимости от ситуации я всегда стараюсь изо всех сил помочь каждой женщине, которая попадает в наше отделение, потому что, в конце концов, даже если между нами есть различия, я верю, что похожего все же больше. Мы все – люди, испытываем одни и те же эмоции и заслуживаем равного уважения. Так что да, внешне я могу быть «хамелеоном», но внутри меня бьется самое сострадательное сердце.

7. Лови!

– Это была дискотека на роликах, – объясняла Джейн, секретарша за стойкой, показывая фотографии с девичника в прошлую субботу.

К сожалению, я пропустила его из-за работы, но так как у нас в отделении наступил спокойный момент, появился шанс быстро наверстать упущенное. «Спокойствие» – вот какое слово мы используем. Мы никогда не говорим «тишина», потому что это проклятие.

– Итак, после нескольких рюмок, – продолжала Джейн, – я не могла удержаться на ногах! Я больше времени проводила на заднице, чем каталась на роликах.

Она перестала прокручивать фотографии и остановилась на той, где была распростерта на полу, ноги в воздухе, фата невесты сбилась набок. Джейн выглядела явно потрепанной и смеялась до упаду.

– Это потрясающе! – я хихикнула. – Держу пари, что у тебя уже есть несколько синяков.

– Несколько? Я подумывала о том, чтобы лечь в отделение неотложной помощи на следующее утро! У меня есть один на левом бедре, который, клянусь, размером с…

В этот момент двойные двери с грохотом распахнулись, и в комнату ворвался довольно испуганный студент-медик.

– Роды… э-э-э… а-а-а… Я думаю, что кто-то рожает там снаружи. Ей может понадобиться помощь, – пробормотал он.

– Где? – спросила я.

– Э… В коридоре. Она рожает ребенка в коридоре.

Так и знала, что все было слишком спокойно. Я нажала кнопку экстренного вызова, крикнула: «Роды в коридоре!» – и бросилась на помощь. Я выбежала как раз вовремя, чтобы увидеть мужчину, пытающегося вытащить свою жену из лифта, где она стояла на четвереньках, явно на поздней стадии родов. Еще несколько акушерок последовали за мной. Все мы понимали, что не было никакого способа сдвинуть ее с места.

Некоторые дети появляются на свет неожиданно, даже если к их рождению долго готовятся: парковки, торговые центры, туалеты – их «любимые» места.

– Да, она рожает, – объявила я собравшимся в коридоре зрителям. – Освободите место, оставьте эту леди в покое, пожалуйста.

Один из моих коллег стоял у лифта и не давал никому войти или выйти, в то время как другой охранял лестницу. Остальная часть команды образовала защитный человеческий барьер вокруг женщины, чтобы сохранять ее достоинство. Я наклонилась к ней:

– Как вас зовут, милая?

– Лиз, – выдохнула она.

– Ладно, Лиз. Мы все здесь, мы все акушерки, и никто другой не может заглянуть внутрь. Похоже, у вас сейчас родится ребенок, так что нам придется снять с вас штаны. Хорошо?

Она молча кивнула, ее лицо исказилось от боли, и женщина тяжело опустилась на пол. Я сорвала с нее брюки и трусы, и слава богу, что я сделала это! Голова ребенка уже наполовину высунулась наружу, и прямо мне на руки почти сразу же выскользнул младенец целиком.

– Вот он, Лиз! – ахнула я. – Ваш ребенок уже родился. Это мальчик, милый маленький мальчик.

И тут мужчина рядом со мной прошептал:

– Это мой сын! Мой сын! – Потом он начал смеяться и плакать одновременно: – Я не могу в это поверить. Я не могу… Спасибо. Спасибо.

Я положила ребенка прямо на грудь матери, пока команда привезла каталку, чтобы доставить ее из коридора в родильное отделение. После того как вся сцена закончилась, никто из нас не мог перестать улыбаться. Вот как это бывает в родильном отделении: спокойствие – в одну минуту, сумасшествие – в следующую.

Некоторые дети просто рождаются сами, и независимо от того, как хорошо вы планируете все и готовитесь, они появляются в самых неожиданных местах: на автостоянках, дома, в торговых центрах или туалетах. Туалеты – удивительно распространенное место для родов, потому что сидение на корточках – это хорошая позиция для того, чтобы тужиться. И сидя там, в туалете, некоторые дамы просто не могут выйти. Большую часть времени мы ловим детей – только однажды мне пришлось выуживать ребенка из унитаза. У женщины была проведена индукция, и роды протекали очень быстро. Ребенок буквально плюхнулся вниз, и я вытащила его, хорошенько растерла – знаменитым старомодным полотенцем НСЗ и положила прямо на маму. Ничего страшного!

Как-то раз во время родов я попросила пациентку присесть на унитаз, чтобы взять у нее пробу мочи, когда она была на поздней стадии родов, поставив под нее банку для анализов.

– Я пытаюсь, но не могу помочиться, – сказала она через некоторое время, даже не осознавая, что тужится.

«Хм-м-м… Это работает, и она хорошо справляется с болью, – подумала я. – Подержу ее здесь еще немного».

– Ничего страшного, – сказала я. – Посидите тут несколько минут, и мы посмотрим, что из этого выйдет.

Я вернулась через пять минут, и женщина покачала головой:

– Нет, ничего. Я пытаюсь, но все равно не могу.

Роды в туалете – более распространенное явление, чем представляется. Не случайно старомодные родильные стульчики выглядели точь-в-точь как унитазы.

Пациентка была явно в порядке, сидя там, а ее партнер находился перед ней, держа роженицу за руку.

– Ладно, давайте подождем еще пять минут, – предложила я и снова оставила ее одну. Женщина пробыла там добрых пятнадцать минут, и каждый раз, входя, я видела, что ее желание тужиться становится все сильнее и сильнее. В последний раз я сказала:

– Я останусь с вами. Вам здесь хорошо?

Мне не нужно было ничего говорить или подбадривать ее. Роженица тужилась, даже не осознавая этого.

– Вот что я вам скажу: если вы немного встанете, я посмотрю, что происходит, – посоветовала я.

Теперь она встала.

– Я вижу ребенка! – закричала я.

– Что? НЕТ!

– Да! Он приближается.

– Здесь? Сейчас?

– Да, просто оставайся здесь. Все в порядке.

Это был ее первый ребенок, но тело знало, что делает. Женщина прошла путь от расширения шейки матки на 4 см – то, что мы называем активной фазой родов – до переходной, пока не была готова тужиться, и все это в течение всего пары коротких часов. Она оставалась на унитазе, и в момент родов я просунула руку под нее, чтобы поймать ребенка. Ни один из родителей не мог поверить, что все прошло так легко, и женщина даже не осознавала, что рожает, пока не появился ребенок.

– Не могу поверить, что родила в туалете! – призналась она мне потом.

– В этом нет ничего необычного, – улыбнулась я.

На самом деле роды в туалете – гораздо более распространенное явление, чем многие думают. В конце концов, это имеет смысл. Гравитация на вашей стороне, вы находитесь в нужном положении, чтобы прижать ноги к полу, и в середине есть отверстие, чтобы вы не были стеснены снизу. Довольно часто я заставляла женщин идти в туалет только для того, чтобы обнаружить, что они не могут выйти оттуда.

– Он идет! Он идет! – кричат пациентки из ванной, и мне приходится быстро нырять туда и запихивать полотенце или подушку в унитаз. Не случайно старомодные родильные стульчики выглядели точь-в-точь как унитазы. Когда-то у нас в отделении был такой, но его запретили использовать после того, как он треснул. Это не имело значения: унитаз помогал лучше всего в любом случае.

Вскоре после инцидента с ребенком в коридоре я ухаживала за женщиной, ожидавшей близнецов, роды которых были вызваны искусственно. Она довольно быстро прошла через различные фазы, пока шейка матки не раскрылась на десять сантиметров, полностью расширившись, и мы решили переместить ее в родильное отделение. Женщина очень хорошо справлялась с болью, ограничиваясь энтоноксом и становясь очень тихой всякий раз, когда начинались схватки, поэтому я проводила ее в родильную палату, прежде чем быстро сбегать в туалет. Прошло уже несколько часов с тех пор, как я в последний раз опорожняла мочевой пузырь, так что я была в отчаянии. А потом, когда я сидела на унитазе, раздался вызов. «Не может быть! – подумала я. – Вдруг это…» Я спрыгнула с унитаза прямо в середине процесса, выбежала наружу и, конечно же, аварийный вызов мигал над дверью палаты моей пациентки с близнецами. Я ворвалась туда и обнаружила, что одна из голов уже высунулась наружу и торчала из-под ее трусов. К счастью, одна из акушерок пришла раньше меня, сорвала с женщины белье, и на свет появились два прекрасных малыша. Именно так.

Может показаться, что акушерки только и делают, что забавляются с милыми младенцами. Однако в основном я только и делаю, что бегаю за разными вещами для рожениц.

От шока у меня перехватило дыхание. Как это случилось? Обычно у нас все было наготове: поднос, капельницы, полотенца и инструменты – все разложено и готово до того, как женщина родит. Но на приготовления буквально не было времени. Некоторые дети просто появляются независимо от того, где вы находитесь в этот момент или есть ли акушерка где-нибудь поблизости.

Неважно, происходят ли роды в туалете, на парковке или на кровати, это один и тот же естественный процесс, только в непривычном месте. А для меня самое лучшее – это немного пообниматься с новорожденным ребенком. Мне все равно, что говорят некоторые люди, я думаю, что все дети прекрасны. Именно младенчество делает их такими совершенными, и не так уж часто нам удается их подержать. Множество людей думают, что мы, акушерки, только и делаем круглыми днями, что пьем чай, едим торты и обнимаем детей, – но мы вовсе не так часто обнимаемся с младенцами. Совсем не так много, как хотелось бы. Большую часть времени моя задача состоит в том, чтобы носиться вокруг, как безголовый цыпленок, доставая разные вещи. Я вечно бегаю по комнатам, приношу лекарства или капельницы и зову докторов. В конечном счете я думаю: самое меньшее, что мы заслуживаем, – это объятия с новорожденным!

* * *

К двадцати двум годам я была счастлива и уверена в своей работе, наслаждаясь каждой минутой, проведенной в отделении. Я чувствовала, что нахожусь на правильном пути: каждый день я изучала новые техники, улучшая свои навыки и получая опыт, который сделал меня лучшей акушеркой. Да, я нашла удовлетворение в работе. Жаль только, что не могу сказать того же о своих романтических отношениях. Мы с Робом познакомились, когда нам было по шестнадцать и мы оба еще учились в школе. Хотя мы были очень близки, я бы не назвала это страстной любовью. Роб всегда поддерживал мою мечту стать акушеркой, но за семь лет я изменилась. Я уже не была той робкой девушкой, которую он встретил, когда мы были подростками, и он тоже не был прежним. Роб работал в IT-отделе крупной страховой компании, но не испытывал жгучей любви к работе. Он был достаточно доволен ею, чтобы просто приходить и уходить. Теперь наши отношения стали рутиной. Каждый вечер Роб появлялся у меня дома, где мама готовила чай, а потом сидел на диване и смотрел телевизор до девяти вечера, прежде чем поцеловать меня в щеку и вернуться к себе.

Я махала ему рукой у двери, а потом шла в паб, чтобы встретиться с друзьями. Каждый вечер одно и то же. Это был замкнутый круг, хотя я никогда бы не призналась в этом даже себе, не говоря уже о ком-то еще. Нет, для внешнего мира мы были так же счастливы, как и всегда. И причина, по которой я не могла смотреть правде в глаза, заключалась в том, что мы с Робом были помолвлены. Год назад он сделал мне предложение, и я, как дура, согласилась. До сих пор не знаю почему. Наверное, думала, что это было дело решенное, и считала, что любила его в то время. Я, конечно, не хотела ранить чувства Роба, и мне никогда не приходило в голову отказать. Это было чем-то из разряда того, что ты должен сделать. Мои родители сошлись еще совсем молодыми и все это время были женаты. Я просто предположила, что такая же судьба ждет и меня.

Однажды вечером, тусуясь с друзьями в баре Queen’s Head, я столкнулась со старым приятелем Уиллом. Мы знали друг друга через общих друзей и всякий раз, когда встречались в пабе, хорошо проводили время вместе. Он был веселым и умным и, как и я, состоял в длительных отношениях. Я только что встала с маминого дивана – это был еще один скучный вечер с Робом – и шутила, развлекая Уилла подробностями моей захватывающей личной жизни.

Бывает, что представляешь себе свое будущее и замечаешь, что там нет некоторых людей. Тогда и приходит понимание: а может, они и сейчас тебе не нужны?

– Честное слово, мы как Дениз и Дэйв из «Семейки Ройл»[20]! – рассмеялась я. – Мы просто сидим на диване. Когда-нибудь у нас будет собственный диван, и я начну готовить вкусности, если только мы не продолжим встречаться у меня ради маминого чая. У нее же есть сорокадюймовый телевизор!

– Ты серьезно? – Уилл скептически посмотрел на меня. – А по мне, ты не похожа на Дениз Ройл. Она настоящая ленивая корова. Ты совсем не такая. Видимо, вы с Робом не подходите друг другу.

– Возможно… – вздохнула я в стакан с водкой, лаймом и содовой.

– Тогда заканчивай.

– Что?

– Просто порви с ним.

– Все не так просто.

– Да, все именно так. Если он тебе не подходит, то ты должна поставить себя на первое место. Какой смысл быть с мужчиной, если он надоедает тебе до слез?

– Но мы же помолвлены.

– Ну и что? Ты действительно собираешься выйти замуж за этого человека? Какой смысл? Если ты не любишь его, просто разорви отношения. В конце концов, если выйдешь за Роба замуж и будешь обижаться на него всю оставшуюся жизнь, только сделаешь его несчастным.

– Господи, да ведь правда! Я никогда не думала об этом в таком ключе.

В тот вечер я вернулась домой и попыталась представить свое будущее. Я думала о местах, которые хотела бы посетить, о профессиональных амбициях, а также о желании завести семью в один прекрасный день. И тогда я поняла: в моем будущем нет Роба. Он был достаточно милым, но в нем не находилось страсти и энергии. Мне нравилось гулять, встречаться с людьми, пробовать что-то новое, но Роб был вполне доволен спокойным времяпрепровождением. И я не хотела провести остаток жизни, идя на компромисс. Уилл дал мне «пинок», в котором я нуждалась. Когда я наконец набралась храбрости и разорвала помолвку, Роб был потрясен и расстроен, но хуже всего это восприняла моя мать. Она была опустошена.

– Ты уверена? – спрашивала она снова и снова. – Я думала, вы так счастливы вместе.

– О, мама! Я просто хорошо умею держать лицо. Я уже целую вечность не была счастлива с Робом.

– Но у нас было так много хороших праздников вместе…

Это правда. Мы много раз ездили в путешествия с моей семьей. Но, возможно, это являлось частью проблемы – все устроилось так удобно: Роб был мне больше братом, чем любовником.

– Послушай, мам, просто забудь об этом. Я не собираюсь выходить за него замуж. Черт возьми! И вообще, на чьей ты стороне?

– На твоей. Разумеется, на твоей. Но мне его просто жалко.

А я никогда не чувствовала себя лучше. Как будто с плеч свалился неподъемный груз. Я даже не осознавала, что начала бояться вечерних визитов Роба. Я знала, что поступила правильно, и, как сказал Уилл, когда дело дошло до расставания, все было довольно просто. В конце концов, мы не жили вместе и не продвинулись в свадебных планах. У нас произошла одна из тех смехотворно долгих помолвок, когда планируют пожениться за много лет до самой свадьбы. Думая о наших отношениях, я задавалась вопросом, не откладывала ли я свадьбу потому, что в глубине души знала, что не хочу выходить за Роба замуж. Я была еще молода. И он все еще жил дома с родителями, как и я.

Удивительно, как некоторые люди влияют на твою жизнь. С одними ты словно увязаешь в болоте, а с другими живешь на полную катушку.

Теперь, освободившись от рутины, я каждый вечер ходила гулять, встречалась с разными друзьями и наслаждалась холостяцкой жизнью. В течение следующих нескольких месяцев я отпустила волосы, гуляла с подругами, флиртовала и максимально использовала новообретенную свободу. Полгода спустя я снова была в Queen’s Head, когда столкнулась с Уиллом. Он сказал, что почти не появлялся здесь, потому что был в разъездах, путешествуя по работе в качестве старшего осветителя в кино. Мы разговорились, и он рассказал мне обо всех европейских городах, в которых побывал. Это было захватывающе – слушать о разных местах. Тем временем я поведала ему, как последовала его совету и порвала с Робом.

– Ах да, ослепительный Роберт. Ну и что? Это был правильный шаг?

– О боже, о-о-о-очень правильный!

– И как он воспринял разрыв?

– С ним все в порядке, но мама никогда мне этого не простит!

Он засмеялся, и я улыбнулась в ответ. Впервые я увидела, что Уилл очень привлекателен. Забавно, я никогда раньше не думала о нем в таком роде. То есть да, он мне нравился как друг, но до сих пор я не воспринимала его как мужчину.

– А ты не собираешься угостить меня выпивкой? – кокетливо предложила я.

– Разве не ты собиралась купить мне пинту? – возразил он.

Какая наглость!

– Вот что я тебе скажу, – сказал Уилл. – Будем платить по очереди.

По очереди? Что все это значит? По крайней мере у него хватило порядочности заплатить в первый раз, и после этого мы болтали весь вечер, поочередно возвращаясь к барной стойке.

– Ну, теперь ты свободная женщина, хочешь снова встретиться и пойти на свидание? – спросил он в конце вечера.

– Ты с кем-то встречаешься, да? – спросила я.

– Нет. Мы расстались. Она не подходила мне.

Вот как все началось. Уилл был совершенно не похож на тех, с кем я встречалась раньше. Он был общительным и предприимчивым, полная противоположность моему бывшему, и у него всегда что-то происходило: он реставрировал старую мебель и классические мотоциклы, любил дизайн и искусство. Встречаться с ним было интересно. Он возил меня в маленьком винтажном автомобиле со складным верхом в старые деревенские пабы в глуши, где эль подавали в кувшинах рядом с настоящим открытым огнем. Здесь были домашние пироги со свининой, неряшливые собаки, мужчины в плоских шапочках и сырные тарелки размером с обеденные подносы. Он звонил мне, говорил, чтобы я собрала сумку на ночь, и увозил меня в шикарные отели, чтобы вкусно поесть и потрясающе провести ночь. Уилл был старомодным джентльменом. Он любил настоящий эль, пивные фестивали, хорошее вино, старый виски и добрую компанию. Может прозвучать скучно, но это не так, и, когда мы начали встречаться, он обращался со мной как с принцессой. Мы просто отлично проводили время. За всю жизнь я ни с кем так не смеялась. Нас объединяла любовь к путешествиям, интерес к окружающему миру и одинаковое чувство юмора. Я никогда не думала, что находиться рядом с кем-то может быть так весело. И самое лучшее, что я чувствовала себя собой, когда была с ним. Единственным человеком, который не радовался моему новому роману, оставалась мама.

– Немного рановато, разве нет? – нахмурилась она, когда я сказала ей, что встречаюсь с Уиллом.

– Что ты имеешь в виду? Прошло шесть месяцев с тех пор, как я рассталась с Робом.

– Да, но тебе нужно время, чтобы прийти в себя.

– Нет, не нужно. Это я порвала с ним.

– Ну что ж, тебе виднее, – саркастически бросила мама.

Это расстроило меня. Уилл не сделал ничего плохого, и я тоже, и все же она будто вылила на меня большое ведро холодной воды. Как будто она считала, что я не заслуживаю счастья после того, как разорвала помолвку и причинила боль Робу. Она была еще более недовольна, когда я объявила, что мы с Уиллом едем в мини-путешествие вместе, всего через месяц после первого свидания.

– Не могу поверить, что ты едешь в отпуск с человеком, которого только что встретила, – возмутилась она. – А тебе не кажется, что следует подождать, пока не узнаешь его получше?

– Зачем? Я уже очень хорошо его знаю. Мы ведь не просто встретились. Мы дружим уже много лет.

– Ну, тогда подумай о Робе. Тебе не кажется, что для него будет унизительно узнать, что ты уже связалась с кем-то другим и теперь отправляешься в Венецию?

– В Вену.

– Какая разница.

– Не понимаю, почему он вообще должен что-то говорить на этот счет, мама? В смысле почему ты думаешь, что он вообще узнает. М-м-м?

Меня раздражала необходимость постоянно оправдываться перед ней, но думаю, что мама уже привыкла к мысли, что я буду с Робом. Возможно, она чувствовала себя виноватой в том, что он потерял нас, свою вторую семью, и грустила, что наша маленькая компания, существовавшая последние пять лет, исчезла. И так как я все чаще бывала не дома, возможно, она ощущала, что потеряла и меня. Но я не могла позволить себе все время беспокоиться о ее чувствах – я была по уши влюблена!

Через девять месяцев после начала нашего романа я обнаружила, что беременна. Это был настоящий шок. Я принимала противозачаточные все это время, но пропустила пару дней, когда мы уехали на одну или две ночи. В то время я, честно говоря, не думала, что это будет иметь значение, но должна была предусмотреть подобное. Теперь я с недоверием смотрела на белую палочку, на которой отчетливо выделялись две синие линии. Конечно, я всегда хотела детей, но сейчас? Мы с Уиллом были вместе меньше года.

Не слишком ли рано? Что он подумает? Как отреагирует? В голове роились вопросы, когда я решила поговорить с ним на следующий день. Единственное, что я знала наверняка: мама не будет счастлива.

8. Только не без моего ребенка

На следующее утро на работе нас всех вызвали на совещание с социальной службой. Это было довольно необычно. Достаточно часто женщины, поступавшие в отделение, так или иначе были связаны с социальными службами, но нас редко инструктировали лично. Обычно мы читаем предупреждения соцработников в записях о беременности и родах, но нет ничего более важного, чем встреча по такому поводу.

– Ладно, успокойтесь, дамы, – предупредила нас Джен. – Мне нужно ваше полное внимание, пожалуйста.

Она подождала тишины, прежде чем продолжить:

– Сегодня к нам на индукцию прибудет пациентка, она уже несколько дней как должна была родить. Социальные службы хотели бы проинформировать вас о ней, поскольку существует очень специфический набор обстоятельств, связанных с ее случаем, и каждая акушерка в отделении должна быть осведомлена о ситуации. Остальное объяснит Кэрол.

Она села, а Кэрол, специалист по защите детей из социальной службы, встала и обратилась к нам. Она объяснила, что эта женщина, Чарли, скоро приедет, и в настоящее время уже выписан охранный ордер и ребенка хотят немедленного поместить под защиту.

– Позвольте мне немного рассказать вам об этом деле, – сказала Кэрол. – Муж Чарли был осужден в прошлом году за многочисленные преступления, связанные с жестоким обращением с детьми и созданием порнографических изображений и видеозаписей с ними в течение ряда лет. Он превратил комнату дома в фотостудию и был одним из нескольких членов группы создателей детской порнографии, которая действовала не только в этом районе, но и по всей стране. Полиция смогла установить личности и арестовать нескольких членов группы, все они сейчас находятся за решеткой и осуждены за сексуальное насилие над детьми.

Иногда государство имеет право не отдавать новорожденного ребенка его же матери. Так бывает, если родители связаны с каким-нибудь уголовным делом.

– Чарли на протяжении всего судебного процесса утверждала, что понятия не имела о преступлениях, совершенных ее мужем в их общем доме, – продолжала Кэрол. – Женщина говорит, что не знала о съемках детей в студии. Муж тоже уверял, что она невиновна. Хотя полиция не была убеждена в этом, никаких доказательств ее причастности найти не смогли. Следовательно, Чарли никогда не обвинялась в каких-либо преступлениях. Прежде чем ее мужа осудили, супруги развелись. Чарли бросила его, и все. Конец истории. Возможно, на этом наши отношения с ней и закончились бы, но в прошлом году женщина завязала роман с лучшим другом мужа, Арчи.

Кэрол вздохнула и продолжила:

– Полиция знает об Арчи с самого первого дня. И хотя в ходе расследования было задано несколько вопросов о нем, Королевская прокурорская служба сочла, что нет достаточных доказательств, чтобы выдвинуть против него какие-либо обвинения. А теперь… Ну, Чарли беременна от этого мужчины, и мы сильно обеспокоены по поводу безопасности ребенка. Учитывая серьезный характер преступлений, связанных с данными людьми, мы обратились в суд с просьбой о полной опеке, а пока, как только Чарли родит, о срочной защите. Чарли и Арчи, однако, в настоящее время выступают против судебного решения. Дело будет слушаться в суде, как только родится ребенок и все будет должным образом организовано. Мы обсудили случай со старшим руководством, и я думаю, что будет лучше, если Чарли поместят как можно ближе к сестринскому посту, чтобы внимательно следить за ней. Любые ваши наблюдения могут иметь отношение к последующему решению, поэтому жизненно важно, чтобы за женщиной приглядывали круглосуточно. Ладно, есть вопросы?

Я подняла руку.

– Значит, она не была осуждена ни за какое преступление, как и отец?

– Совершенно верно, но мы провели полную оценку риска, связанного с безопасностью ребенка, и считаем, что существуют серьезные причины для беспокойства, достаточные для того, чтобы взять его под нашу полную опеку.

– Значит, вы считаете, что этот парень, Арчи, как-то связан с детской порнографией? Или Чарли? Или они оба это делали, и вы просто не можете доказать? Так?

– Я этого не говорила, – резко ответила она и перешла к следующему вопросу.

«Нет, но это было именно то, что вы подразумевали».

После окончания встречи нам всем не терпелось узнать больше. Ситуация была странная, и, хотя мы каждый месяц видели детей, которых забирали у матерей социальные службы, это был далеко не заурядный случай. И уж конечно, бороться за опеку в суде не являлось нормой для матерей. Если женщина состоит на учете у социальных служб, она к моменту родов обычно уже хорошо представляет себе, что не сможет взять ребенка домой. Для лишения родительских прав может быть множество причин, включая жестокое обращение и пренебрежение, хотя на сегодняшний день наиболее распространенная проблема – наркотическая зависимость или алкоголизм. Таких женщин проверяют на протяжении всей беременности, и, если анализы покажут, что они употребляли, ребенка забирают в приемную семью прямо из больницы. В подобных случаях социальные службы стараются как можно чаще отдавать младенца родственнику, хотя это не всегда получается.

Я всегда ненавидела ситуации, когда ребенка забирают у только что родившей женщины органы опеки. Ужасно видеть, как мать уходит из палаты одна.

Каждый случай был особенным. Я видела, как некоторых младенцев забирали у женщин за, казалось бы, совсем незначительные проступки, хотя те явно изо всех сил старались исправиться. А другим разрешалось оставить ребенка под контролем соцслужбы, когда в их деле был целый список нарушений. Полагаю, что мы не всегда знали всю подноготную, а видели только заключительные стадии, но каждый раз я ненавидела такие ситуации. Ужасно было смотреть, как мать выходит из палаты без ребенка. Мы всегда давали женщинам много времени побыть наедине с детьми в последние трудные часы. Я не любила присутствовать при этом. Это были драгоценные, очень личные моменты, которые не предназначены для глаз посторонних.

В отличие от того, что показывают по телевизору, здесь почти не происходило никаких драм: громких взрывов негодования, криков или буйных матерей, которых утаскивают здоровенные охранники. Нет, расставания были печальными, грустными событиями. Большинство мам мирились с решением и тихо уходили, не говоря ни слова. К моменту прощания с ребенком они уже достигали определенного уровня принятия и понимания. Женщин проверяли на протяжении всей беременности, и если было доказано, что они не справились, это был результат, о котором их осведомляли. Именно этого события они и ожидали, так что теперь не было смысла сопротивляться. Родная мать оставляла ребенка на наше попечение, и мы заботились о нем, пока социальные службы не приводили приемную. Было душераздирающе оставлять маленького ребенка одного в палате. Всегда хотелось забрать его домой.

Чарли прибыла незадолго до полудня. Она казалась нормальной во всех отношениях. Женщина под тридцать, темно-каштановые волосы собраны в высокий хвост, в мешковатых спортивных штанах и большой футболке с надписью «Ребенок на борту». В том, как она выглядела, не обнаруживалось ничего необычного: она не была грубой; у нее не было татуировок или пирсинга; она не была странной и никак не отличалась от других. Чарли была такой же, как мы, – обыкновенной. Ее партнер Арчи находился рядом во время процедуры индукции (стимуляции родов), и пара выглядела как все будущие родители: счастливые, нервные и приятно взволнованные одновременно. Только в данном случае был еще один момент предвкушения исхода родов: разрешат ли им оставить ребенка?

Их адвокат пришел ближе к вечеру и присутствовал при родах. Он объяснил, что, как только ребенок родится, им будет выдан чрезвычайный ограничительный ордер[21] и назначена дата слушания, чтобы получить полную опеку над ним. Мне стало жаль Чарли. Женщина казалась милой, и это был ее первый ребенок. Если она не сделала ничего плохого и ее партнер тоже, то это казалось ужасным наказанием для них обоих. У Чарли начались схватки, как только закончилась моя смена.

Я вышла из больницы и сразу же отправилась к Уиллу, в дом его бабушки, где он в то время жил. Я очень нервничала, беспокоясь о том, как он отреагирует на новость о моей беременности. Я не могла сдержаться, а просто выпалила все и почувствовала облегчение, когда он немедленно расплылся в широкой улыбке.

– Ты что, шутишь? – спросил Уилл.

– Нет, – рассмеялась я. – Это правда. Ты рад?

– О да! Ну конечно же! – сказал он. – Ты же знаешь, я всегда хотел детей.

– Знаю, но не слишком ли рано?

– Не думаю. Я считаю, что мы должны рискнуть. А ты как думаешь?

Меня захлестнуло облегчение. Я знала, что мы подходим друг другу, и было так приятно слышать, что Уилл чувствовал то же самое.

– Да, я тоже так думаю. Давай сделаем это.

* * *

На следующий день я была на месте в 6:45, готовая к приему смены в 7 утра в боковой комнате отделения. Как обычно, там находились два врача-ассистента, шесть акушерок и пара студенток. Пришел ночной ординатор и пробежался по списку пациенток, которые были у нас в отделении, подробно описывая, кто родил, а кому это только предстояло. Чарли произвела на свет маленькую девочку за одну ночь, у нее были самопроизвольные роды через естественные родовые пути, и мать с ребенком чувствовали себя хорошо. Ординатор подробно рассказал обо всех остальных в отделении и назначил нам разных женщин, а также предположил, кого еще мы ожидаем увидеть позже в тот же день. Мне досталась Чарли. Смена врачей должна была произойти через час после нас, поэтому я использовала свободное время, чтобы посетить пациентку и поговорить с акушеркой, дежурившей в предыдущую смену, чтобы составить более детальный план ухода. Чарли кормила из бутылочки свою маленькую девочку, когда я зашла к ней в палату.

Социальные службы отобрали у женщины ребенка, просто потому что она имела связь с незаконопослушными мужчинами. Ведь подобное говорит о ее несознательности.

– О, она великолепна! – улыбнулась я. – Как вы себя чувствуете?

– Устала, – сказала Чарли. – Устала и счастлива. И боюсь, что потеряю ее.

Я села на стул рядом с ней. Моя работа заключалась не только в том, чтобы заботиться о физических потребностях пациентки. Важно было построить отношения, завоевать доверие, а для этого мне нужно было знать ее точку зрения.

– Расскажите мне обо всем, – попросила я. – Я видела записи социальной службы, но хочу услышать вашу версию событий. Расскажите мне, что происходит.

– Они думают, что я не смогу заботиться о ней из-за того, что случилось с моим бывшим мужем, – вздохнула Чарли. – Полиция пыталась доказать, что я замешана в этом деле, но доказательств не было, потому что я невиновна. Я понятия не имела, что происходит. То, что он сделал с теми детьми, ужасно – меня от одной мысли тошнит, – но я не имею к происходившему никакого отношения. И все же меня наказывают. Это несправедливо.

Женщина казалась сердитой, и я думала, что если она говорит правду, то действия социальных служб могут показаться очень жестокими. Официально она не сделала ничего плохого, и все же Чарли судили за то, что сделал ее бывший муж. Это было равносильно обвинению в соучастии.

Чарли оставалась в отделении несколько дней, добиваясь опеки через суд. Каждый день мы проводили полный осмотр ее и ребенка, и пациентка бродила по палате, доставая бутылочки и рассказывая нам о ходе дела. Я очень сочувствовала ее положению. Социальные службы сказали, что если бы Арчи не был вовлечен, то все могло бы быть по-другому, но они не дали никаких гарантий отмены предписания, если она его бросит. Они утверждали, что ее выбор мужчин доказывает, что женщине не хватает здравого смысла и она не может быть уверена в том, что в состоянии защитить ребенка. Чарли, однако, была непреклонна в том, что они оба невиновны и с ними обошлись несправедливо только из-за действий ее мужа. Она сказала, что Арчи как отец имеет полное право участвовать в заботе об их ребенке. Каждый день Чарли приходилось посещать суд, и, хотя ей было тяжело оставлять малыша в палате, я видела решимость в глазах женщины – это была непреклонность матери, которая сделает все для своего малыша. «Неужели она действительно способна подвергнуть ребенка опасности?» – удивлялась я. С другой стороны, все остальные дети пострадали прямо у нее под носом, так способна ли она защитить хоть своего ребенка?

В палате роддома женщины могут выглядеть совершенно нормально. Но кто знает, что будет происходить дома? Поэтому у самых неблагонадежных матерей забирают детей.

По моим наблюдениям, в палате Чарли была отличной матерью, прекрасно заботилась о дочери, ухаживала за ней, когда та плакала, кормила ее, укладывала спать и меняла подгузники. И она казалась такой счастливой рядом с ребенком. Это вызвало у меня столько вопросов. Разве Чарли не имеет права жить дальше и создать новую семью? Было ли в ее истории что-то еще, чего я не знала? Это шло вразрез со всеми моими естественными инстинктами – разлучать женщину с ребенком, особенно когда они были так тесно связаны. Но все же наблюдать за пациенткой в больнице – совсем не то же самое, что видеть ее в повседневной жизни. Кто знает, что может случиться, если ей позволят забрать ребенка домой? Но как это отразится на Чарли, если ей откажут в возможности создать семью? От всего от этого у меня закружилась голова! Предстояло принять важнейшее, судьбоносное решение для всех участников процесса, и я ни капельки не завидовала судье.

В последний день суда Чарли вернулась в отделение в подавленном состоянии. Стало ясно, что она проиграла дело. Это был ужасный день: она все время плакала, не желая уходить, рассказывая нам, как тяжело думать о том, что она оставит свою маленькую девочку в больнице и никогда не вернется.

– А что она подумает обо мне, когда вырастет и узнает все о своей настоящей маме? Она подумает, что я ее бросила! – плакала Чарли.

– Нет, нет, – успокаивала я пациентку. – Она бы так не подумала, особенно после всего, что вы сделали, чтобы остаться с ней.

– Но как она узнает? Кто ей скажет?

Мы дали ей время и возможность уединиться с дочерью, в чем она так нуждалась, чтобы сделать эти последние несколько часов вместе особенными для них, но время было не на стороне Чарли, и вскоре ей пришлось уйти. Глаза женщины были так полны печали, что я едва могла смотреть на нее.

– Я никогда не сдамся, – сказала она, дрожа от волнения. – Я никогда не перестану бороться за нее. Никогда.

– Я знаю, Чарли, я знаю, – ответила я, сдерживая слезы.

– Я верну ее. Обязательно. Я верну ее.

Чарли остановилась и посмотрела на меня:

– Спасибо, Пиппа. Спасибо, что не осуждаете меня.

Мы обнялись, и я прошептала:

– Берегите себя.

Она кивнула, а затем тихо взяла Арчи за руку, и они вместе ушли. В углу палаты тихо спала ее малышка. И может быть, на меня повлияло решение суда, мужество, которое мать проявила в борьбе за ребенка, или моя собственная беременность, но я страдала из-за потери Чарли.

* * *

Мы стараемся не судить женщин и девушек, которые входят в двери отделения. Это не наша работа. Наша задача состоит в том, чтобы сделать их переход к материнству как можно более плавным и придать уверенность, чтобы они смогли заботиться о новорожденном. Это не всегда просто. Иногда они приходят к нам, даже не осознавая, что вот-вот родят. Очень часто девушки-подростки – двенадцати, тринадцати, четырнадцати лет – попадают в больницу, даже не подозревая, что беременны. Они появляются в отделении неотложной помощи с болями в животе, утверждая, что не знают, что на девятом месяце. Иногда вы им верите, а иногда нет.

Сами врачи и акушерки стараются не судить рожениц и матерей, что бы о них ни говорили социальные службы. Для нас они в первую очередь пациенты.

Все очевидно, когда у некоторых девочек большой живот, который они прятали под многослойной одеждой на несколько размеров больше. Но если они совсем юны и в хорошей физической форме, у девушек может вообще не быть заметных животов. В большинстве случаев нам приходится информировать социальные службы, потому что в конце концов рождение такого ребенка – это свидетельство преступления. Затем кто-то из социальных служб приезжает в больницу, и этой девочке не разрешают уйти с ребенком, пока у них не будет плана ухода, чтобы решить, способна ли она заботиться о малыше. Будут ли ей помогать? Поддержит ли ее семья?

Мы играем решающую роль в этой оценке: девушки говорят с нами, и к нам поступает много информации, которой мы делимся с социальными службами. Мы должны наблюдать за тем, как роженицы справляются в первые часы или дни с уходом за ребенком. Привязывается ли мама к нему? Получает ли она необходимую поддержку? Есть ли у нее дом, куда она вернется? Хотя мы видим много молодых девушек в нашей клинике, я постоянно поражаюсь их способностям справляться с тяготами родов. Они просто делают это! Как будто позволяют телу взять верх и рожают без особых усилий.

Многие семьи тоже легко справляются с такой новостью. Одна шестнадцатилетняя девушка пришла с болями в животе, и нам пришлось сообщить ей и семье, что у нее начались схватки. Родители понятия не имели, что их дочь беременна, и, следовательно, у них ничего не было приготовлено дома. Но после того, как девочка родила, мама сразу же отправилась в магазин MotherCare[22] и вернулась через час со всем необходимым для ребенка: автокреслом, подгузниками, пижамами, бутылочками, стерилизатором и всем прочим! А потом они все побежали домой с ребенком, как будто это была самая естественная вещь в мире – что, конечно же, так и было.

Я живу и работаю в неблагополучном районе, мы уже привыкли видеть восемнадцатилетних, приходящих в больницу с третьей или четвертой беременностью.

Мы не всегда должны информировать органы власти. Я живу и работаю в довольно неблагополучном районе, поэтому у нас высокий уровень подростковой беременности. Тут нормально, когда пятнадцатилетняя девочка приходит в больницу и рожает ребенка. И пока все происходит по обоюдному согласию, ситуация не дает повода для беспокойства. Конечно, совсем другое дело, если девочкам двенадцать или тринадцать лет, но мы уже привыкли видеть восемнадцатилетних, приходящих в больницу с третьей или четвертой беременностью. Это стало образом жизни для некоторых людей, который передается из поколения в поколение. Довольно часто мать подростка тоже рожала детей в ранней молодости, и мы встречаем множество бабушек в возрасте чуть за тридцать.

Однажды к нам поступила женщина, которая стала бабушкой в возрасте двадцати шести лет. Я никогда не встречалась с ней лично, но все в отделении обсуждали ее случай, потому что это определенно было необычно. И что бы вы ни думали о социальных службах, такие организации играют решающую роль в помощи молодым семьям, когда у них нет других средств поддержки.

Например, если у женщины нет места, куда бы она могла вернуться, социальные службы Британии помещают ее в отделение матери и ребенка, пока не смогут найти им дом. Соцслужбы помогают людям, когда они больше всего нуждаются в помощи.

Однако нельзя отрицать, что для некоторых людей общение с социальными работниками не приносит ничего хорошего, и иногда это приводит к решительным действиям. У одной женщины, бывшей много лет назад наркоманкой, отняли двоих детей. Мы даже не знали, что она снова беременна, пока в полночь нам не поступил срочный вызов и нас не попросили прислать акушерку на участок на окраине города.

– Что? Не могли бы вы повторить еще раз? – спросила я по телефону у диспетчера скорой помощи.

– У нас тут женщина в палатке, на участке рядом с объездной дорогой, сразу за городом. Она рожает и находится в тяжелом состоянии. Вы можете прислать акушерку?

– Да, конечно, – ответила я, когда Хелен, одна из самых старших членов команды, накинула пальто, и я объяснила ей, куда ехать.

– Удачи! – одними губами произнесла я.

Хелен показала мне большой палец и выбежала. Позже она посвятила меня в детали. Женщина, бывшая героиновая наркоманка, скрывала беременность, чтобы сохранить ребенка, – ни обследований, ни дородового ухода, ничего. Ее план состоял в том, чтобы родить тайно и держать ребенка подальше от медицинских работников, пока она не уедет из своего района. Но в тот момент, когда у нее начались схватки, она поняла, что не сможет справиться в одиночку. Женщина запаниковала и набрала 999[23], и это было правильным решением, потому что, придя на помощь, Хелен обнаружила, что женщина рожает двойню!

– И вот я стою на четвереньках, наполовину внутри, наполовину снаружи этой чертовой крошечной палатки, жонглирую младенцами в каждой руке, пытаясь согреть их, пока выходит плацента, – сказала она.

Я восхищалась Хелен, она была настоящим профессионалом.

– Забудь о Беаре Гриллсе[24], это было экстремальное акушерство, – сказала она, вздыхая.

– Хм. Родить любой ценой? Думаю, это может стать настоящим хитом, – задумчиво произнесла я.

– Я первая об этом подумала!

9. Рожденный слишком рано

– У меня был ребенок, и он умер, – медленно и отчетливо произнесла женщина.

Я сидела в приемной, заполняя какие-то бумаги, когда вошла молодая женщина с пластиковым пакетом в руках в сопровождении пожилой и хрупкой на вид дамы. Девушка выглядела лет на двадцать пять, в массивных кроссовках, без макияжа, с сальными каштановыми волосами, в беспорядке распущенными по плечам. Пожилая дама с озабоченным выражением лица рядом с ней была одета в синий макинтош. Обе казались вполне нормальными, но что-то в медленном монотонном голосе молодой женщины и в том, как ее глаза были устремлены в пол, говорило мне, что у нее, вероятно, была какая-то медицинская проблема. И то, что она сказала, прозвучало просто странно.

Однажды в больницу пришла женщина с мертвым ребенком в пакете. Она просто приехала на автобусе.

– Простите, что вы имеете в виду? – переспросила я девушку.

– Я принесла его с собой, – с этими словами она подняла изрядно потертый пакет из супермаркета и швырнула его на стол. Было что-то в форме и весе содержимого сумки, что мгновенно пробрало меня до костей. Боже милостивый, надеюсь, это не то, о чем я думаю!

– Эм-м, а что у вас в сумке? – осторожно спросила я, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди.

– Ребенок, – просто сказала она, и пожилая дама рядом с ней печально кивнула и пробормотала: «Ребенок».

Я обменялась взглядом с Хелен, которая сидела за столом рядом со мной.

– А я и не знала… – начала было девушка, глядя на стол. – Но потом я была в туалете, и он просто вышел. И я увидела, что это ребенок, но он не двигался, не плакал, ничего такого, и бабушка сказала, что нам лучше пойти в больницу. Мы вытащили его из туалета и положили в сумку, а потом сели в автобус номер сорок три, а потом нам пришлось пересесть на другой автобус – кажется, на двадцать седьмой… Да, номер двадцать семь. Вот так мы и попали сюда. Но я не знаю, почему появился ребенок… Я просто не знаю.

– Все в порядке, милая, – успокоила бабушка, погладив внучку по руке, ее пальцы с никотиновыми пятнами резко контрастировали с ярко-синим пальто.

– Вы не знаете, почему у вас родился ребенок? – спросила я, пытаясь осмыслить эту невероятную ситуацию.

– Я не знаю, почему так случилось, у меня никогда ни с кем не было секса. Я девственница.

Услышав это, Хелен глубоко вздохнула, и ее брови взлетели вверх. Черт возьми!

– Так, раз уж вы родили ребенка, нам лучше убедиться, что с вами все в порядке, – сказала я. – Как вас зовут?

– Салли. Салли Энн Хьюз, мне двадцать восемь, – очень медленно произнесла она. – У меня нарушение обучаемости.

Она произнесла последние два слова очень медленно, осторожно, чтобы не запнуться, но без намека на неловкость или смущение. Она явно привыкла рассказывать людям о своих проблемах.

– Да, у нее проблемы с обучением, – повторила бабушка. – И она живет со мной.

– Так вот, я не все понимаю, – продолжала Салли.

– Но она знает, что у нее был ребенок, – вставила бабушка.

– Я хочу сказать, что понимаю очень многое. Я работаю в магазине Sue Ryder, – продолжала Салли.

– Вот именно, – бабушка снова кивнула, и Салли заключила:

– Но не все. Некоторые вещи я не понимаю. У меня неприятности?

Повисла пауза, когда обе женщины посмотрели на меня.

– Все в порядке, Салли, – ответила я, улыбаясь. – У вас нет никаких неприятностей, милая, так что не волнуйтесь. Ваша бабушка была права, что привезла вас сюда. Эта больница – лучшее место для вас и вашего ребенка, и мы будем заботиться о вас. А теперь эта девушка по имени Хелен отведет вас в одну из палат, чтобы быстро осмотреть вас и убедиться, что все в порядке. А я останусь здесь и присмотрю за ребенком, хорошо?

Я держала на ладонях миниатюрную копию доношенного младенца – с милыми ручками и ножками. Ужасно, что медицина называет таких детей «поздний выкидыш».

Девушка кивнула, и Хелен увела ее, а я осторожно взяла сумку со стойки. Я нашла тихую комнату и осторожно положила пакет на тележку. Я надела хирургические перчатки и, вытащив ножницы, начала медленно и ритмично разрезать старый пластиковый пакет, с каждым щелчком приближаясь к его мрачному содержимому. Внутри лежало холодное, неподвижное, безжизненное тело мальчика, которому на вид было около двадцати четырех недель. Обеими руками я подхватила его крошечное гибкое тело, положила на полотенце и начала снимать мерки.

И все это время у меня кружилась голова. Я с трудом могла поверить, что младенца привезли сюда на двух автобусах в пластиковом пакете. Как эти две женщины сидели там с сумкой на полу рядом с ними? Рядом с другими пассажирами! Это просто нереально. Ребенок был достаточно мал, чтобы поместиться в ладонях, когда я держала его обеими руками. Его глаза были закрыты, а холодная красная кожа была прозрачной и блестящей. В остальном он выглядел нормальным – как миниатюрная копия доношенного ребенка.

Я позвонила педиатру, который подтвердил, что у Салли случился поздний выкидыш. Это меня потрясло. Я ненавидела называть хорошо развитого ребенка «поздним выкидышем» – холодное клиническое описание. В конце концов, если бы все произошло на пару недель позже, мы бы назвали ребенка мертворожденным. На самом деле ему, возможно, было больше двадцати четырех недель – мы не могли выяснить точный возраст, потому что Салли не знала, что беременна, так что у нее не было никаких осмотров и она не посещала врача.

Девушка сказала, что ребенок родился без признаков жизни, и все же не было никакой ясной причины, по которой мы могли бы понять, почему ребенок умер, мы могли опираться только на ее слова. Все оставалось загадкой. Тем временем Хелен обнаружила, что пуповина лопнула внутри Салли, поэтому пришлось доставать плаценту, сделав пациентке инъекцию окситоцина в ногу, зажав лопнувший конец пуповины и применяя мягкое вытяжение. Во время процедуры у Салли шло немного больше крови, чем нужно, поэтому мы решили оставить ее под наблюдением и позвонить в социальную службу. Из всего, что она нам рассказала, у нас набралось много причин для беспокойства.

Молодая женщина с когнитивными нарушениями не знала, что была беременна, пока не случился выкидыш.

– Я просто не знаю, как у меня может быть ребенок, – повторяла Салли, когда я навестила ее в палате. Она все еще находилась в состоянии шока – ни в малейшей степени не эмоционального, просто была растерянной и недоверчивой. Я придвинула стул к ее кровати и спросила, что она имеет в виду.

– Я никогда не занималась с ним сексом, – ответила девушка. – Я же сказала, я – девственница.

– С кем? – я осторожно прощупывала почву.

– С Джоном, моим парнем. Я встретила его в магазине, в магазине Sue Ryder.

Процесс продвигался медленно, но я постепенно добралась до сути странной истории Салли. Она объяснила, что два дня в неделю работает волонтером в местном благотворительном магазине, и Джон был постоянным клиентом, который, казалось, уделял ей особое внимание. Когда он пригласил ее на свидание, Салли с готовностью согласилась, хотя и заметила, что в свои пятьдесят пять лет он был намного старше ее.

– Все было так мило, – сказала девушка. – Он водил меня в кафе в парке, в кинотеатр и в торговый центр Гала-Бинго. Мне нравится Бинго.

Салли призналась, что Джон пару раз заходил в гости, но они только целовались и «занимались другими сексуальными вещами». Но она была абсолютно непреклонна: они никогда не спали вместе. Все это было очень непонятно. На мой взгляд, находились только три возможных объяснения. Во-первых, Салли не знала, что такое секс на самом деле. Во-вторых, она согласилась на секс, а затем забыла или выбросила этот инцидент из головы. Или, в‑третьих, более зловещее объяснение состояло в том, что она говорила правду, а Джон накачал ее наркотиками и изнасиловал. В любом случае Салли оставалась уязвимым человеком в очень сложной ситуации.

– Вы все еще встречаетесь с Джоном? – спросила я. – Он все еще ваш парень?

– Нет! – яростно ответила она. – Только не это! Он мне больше не нравится. Он ненормальный.

Теперь все приняло еще более мрачный оборот. Салли замолчала и больше ничего не говорила, но ее бабушка объяснила, что за день до выкидыша Джон был разоблачен группой бдительных охотников за педофилами. Они создали фальшивый профиль двенадцатилетней девочки, с которой Джон общался в онлайн-чате. Договорились встретиться, но когда Джон пошел на встречу с «ней» в местный парк, группа столкнулась с ним, снимая все на камеру и транслируя в прямом эфире в социальных сетях. Запись передали полиции, позже Джона арестовали и обвинили в домогательстве к несовершеннолетней. Это полицейские позвонили Салли и сообщили ей об аресте Джона. По словам бабушки, девушка тогда потеряла голову, плакала, кричала и очень расстроилась. Через несколько часов у нее началось кровотечение. Это заставило меня задуматься, не вызван ли выкидыш физическим шоком от разоблачения Джона. Мы передали имевшуюся информацию в социальную службу, которая приехала навестить Салли и ее бабушку в больнице, а позже в тот же день прибыла полиция, чтобы взять показания.

Я одела ребенка Салли и положила его в холодильную кроватку в углу палаты. Поначалу пациентка не очень-то интересовалась им, как будто его там и не было. Но время от времени ее взгляд устремлялся на кроватку, любопытство брало верх, и Салли спрашивала, нельзя ли взглянуть на младенца.

– Конечно, можно, – отвечала я. – Он же ваш ребенок.

Девушка сказала, что, поскольку не знала о беременности, ей не было грустно, что ребенок умер.

Она торжественно кивала, вставала с кровати и подходила к кроватке и стояла там несколько минут, просто глядя вниз, хмурясь и кусая ногти. Было похоже, что девушка никак не могла поверить, что это ее дитя. Потом Салли возвращалась и молча садилась на кровать. Через час она снова спрашивала: «Можно мне взглянуть на него?»

На следующий день акушерка, специализирующаяся на работе с родителями, потерявшими ребенка, пошла поговорить с Салли и ее бабушкой о консультациях. Салли ответила, что все понимает, но не хочет обращаться к психологу, поблагодарила и сказала, что, поскольку она не знала о беременности, ей не было грустно, что ребенок умер. Я полагаю, что даже через день или два все это казалось ей слишком нереальным, чтобы она могла принять случившееся. По словам пациентки, она буквально пережила непорочное зачатие. Вместе Салли и ее бабушка решили устроить кремацию в больнице – самые простые похороны. Кроме того, они были бесплатными, и единственное, за что требовалось платить, – цветы, если они были нужны, чего Салли не хотела. Она также не пожелала дать имя ребенку, поэтому больница выдала картонный гроб, украшенный одним словом: «Младенец». Через два дня девушка и ее бабушка уехали из больницы, а Салли твердо решила никогда больше не встречаться с пожилыми мужчинами.

* * *

Хотя этот случай был одним из самых странных, с которыми я когда-либо сталкивалась, выкидыши слишком часто встречаются в работе акушерки. Дело в том, что каждая четвертая беременность заканчивается выкидышем, так что это то, с чем мы привыкли иметь дело. И к сожалению, некоторые из них происходят очень поздно, но до двадцати четырех недель мы ничего не можем сделать. Рекомендации и политика НСЗ, NICE, Королевского колледжа акушеров и гинекологов (RCOG) и Британской медицинской ассоциации (BMA) в настоящее время утверждают, что, если ребенок рождается преждевременно, он просто слишком мал, чтобы пытаться реанимировать его. Хотя на момент написания книги данный вопрос все еще рассматривают, такие дети не считаются «жизнеспособными». Не во всех странах ситуация обстоит так же: мы часто слышим истории из-за границы о младенцах, рожденных в возрасте двадцати одной или двадцати двух недель, но у нас есть свои рекомендации и элементарно нет места для маневра. Это душераздирающе, и я была в палате, когда ребенок родился чуть раньше двадцати четырех недель, и семья умоляла педиатра сделать что-нибудь. Но врачи даже не пытаются реанимировать младенца в таком возрасте и должны сказать очень твердо: «Нам очень жаль, мы ничего не можем сделать».

Иногда врачи делают не то, что могут, а лишь то, на что имеют право. Этика, политика и законы сталкиваются с могуществом медицины.

Вы в состоянии себе представить, как это тяжело для семьи? Я вижу отчаяние в их глазах и понимаю, правда понимаю. Я бы вела себя так же. Но в конце концов родители ребенка всегда уважают педиатров. Несмотря на боль, они доверяют суждению медицинских работников. Но грань между жизнью и смертью иногда так тонка, что почти тает. И тогда возникает настоящая путаница в том, что значит словосочетание «жизнеспособный ребенок».

Как-то раз я пришла на смену, и мне поручили пациентку, у которой воды отошли в двадцать недель. Если воды отходят так рано, ребенок определенно не доживет до срока, так что технически это классифицируется как поздний выкидыш.

Элеонора находилась дома с самого обеда, у нее были боли и спазмы, но к тому времени, когда я вошла в отделение, ее уже доставили в больницу.

В 19:45 шейка матки уже полностью расширилась. Через полчаса пациентка родила, и мы ожидали увидеть мертворожденного ребенка. Однако, к моему удивлению, ребенок родился живым. Он двигался, и у него билось сердце.

– Ваш ребенок шевелится, – удивленно сказала я Элеоноре. – Он жив. Хотите подержать его?

– Нет, я не могу, – она казалась испуганной.

– Но это же ваш ребенок.

– Нет… Нет!

Женщина даже не взглянула на младенца, не говоря уже о том, чтобы обнять. Что я могла поделать? Я осторожно завернула ребенка в полотенце, нажала кнопку вызова, чтобы позвать на помощь, и, когда вошла моя коллега Сэм, попросила ее приглядеть за мамой. Потом я сидела в пустой комнате и держала малыша на руках, пока он медленно не затих; его крошечное тельце было слишком идеально для этого мира.

Для некоторых недоношенных детей мы ничего не можем сделать, даже если они рождаются живыми. Единственное, что я могу им дать, – свое тепло в их первые и последние минуты жизни.

На двадцатинедельном сроке мы не могли предложить ребенку никаких средств реанимации: наши аппараты просто не предназначены для таких маленьких детей, – но воля к жизни сильна. И этот ребенок упорно боролся, чтобы забраться так далеко – родиться, дышать, просто продолжать жить, – и я не могла бросить его умирать в одиночку. Я чувствовала, что самое меньшее, чего он заслуживает, – это познать тепло другого человеческого существа. Я не была матерью этого ребенка, но в его первые и последние минуты на Земле мне нужно было дать ему любовь, поэтому я обняла его. И постепенно его дыхание становилось все слабее и слабее, пока не прервалось – мягко и тихо. Я смотрела на прекрасного неподвижного ребенка, прижавшегося ко мне, словно передавая утешение от моей души к его, и слезы без предупреждения потекли по моему лицу. Я просто сидела, корчась от сдавленных рыданий, целовала свой палец, а потом прикладывала его ко лбу младенца и горько плакала.

* * *

Кое-что случилось всего несколько дней назад. Утром у меня начались спазмы и небольшое кровотечение, поэтому я отправилась в больницу на обследование.

– Все нормально, все нормально, – успокоил меня врач. – Мне кажется, вы на пятой или шестой неделе. Так?

– Нет, я думала, что уже больше, – ответила я. – Где-то девятая неделя.

– Нет, не может быть, – ответил врач. – Размеры были бы гораздо крупнее. Мы проверили кровь, и уровень гормонов определенно был бы выше, если бы это была девятая неделя. Нет, я почти уверен, что вы находитесь на пятой-шестой неделе. Может быть, вы перепутали даты.

– Хм-м-м… Может быть, – нахмурилась я неуверенно.

Я убеждена, что высчитала правильные даты. Это довольно очевидно, когда у тебя овуляция, и, хотя мы не планировали беременность, я была уверена, что мой срок – девять недель. В тот же вечер я вернулась в дом Уилла. Мы только что внесли залог за наш первый дом и теперь проводили ночи, изучая каталоги и веб-сайты, выбирая кровати, диваны и шторы. Но по мере того как тянулся вечер, спазмы в животе становились все сильнее и сильнее, и боль распространилась на спину. Кровотечение тоже становилось все сильнее. В одиннадцать часов вечера я пошла в туалет, и вот тогда-то у меня вышла пара сгустков крови. У меня упало сердце. Это был выкидыш.

– Его больше нет, – печально сказала я Уиллу, когда вышла из ванной. – Ребенок. Я думаю, он умер.

Он подошел ко мне и обнял, и я горько заплакала в его объятиях. Почему? Почему я потеряла ребенка? Хотя мне было известно, что каждая четвертая беременность заканчивается выкидышем, я не могла не чувствовать себя обманутой. Я акушерка, боже, да это же моя профессия! Я помогла сотням детей родиться и сотням женщин родить. Разве я тоже не заслуживаю ребенка?

Я ничего не могла с собой поделать. Несмотря на то что это не была запланированная беременность, узнав, что жду ребенка, я начала представлять себе малыша и нашу совместную жизнь. До сих пор я никогда не была беременна, и меня захватили мысли о потенциальных возможностях. Теперь я задавалась вопросом, смогу ли я когда-нибудь выносить ребенка. Следующий день я ходила злая на весь мир, и назойливый ужасный вопрос все крутился и крутился у меня в голове: «Почему я?»

Каждая четвертая беременность заканчивается выкидышем. Но даже зная это, так сложно принять, когда такое случается с тобой.

Выкидыш произошел так рано, что мы еще не успели никому сказать о беременности, и теперь я обнаружила, что мне не с кем поговорить о случившемся. Беда была в том, что Уилл тоже мало говорил. Наше несчастье приводило его в бешенство, но он просто вел себя так, как будто ничего не случилось. Думаю, он боялся расстроить меня, но его молчание было более болезненным, чем все остальное. Разве он не расстроился? Неужели ему все равно? Постепенно гнев угас, и рациональность снова взяла верх. Я обсудила выкидыш с акушером и начала понимать, что признаки были с самого начала. Я была убеждена, что вычислила правильные даты, и это означало, что плод, вероятно, не развивался должным образом, и могло объяснить, почему уровень гормонов оставался таким низким. Мне пришлось смириться с тем, что той беременности просто не суждено было продлиться.

* * *

Я положила мертвого ребенка обратно в кроватку и оставила его в комнате одного. Сначала меня озадачило, что Элеонора отказалась взять младенца, но чем больше я думала об этом, тем больше понимала, что ее удерживал страх. Она боялась что-либо почувствовать к ребенку, потому что знала, что он не выживет. Страх любви к умирающему малышу был слишком велик. Но они всё еще дети, в конце концов, все до единого. И для меня они все идеальны. Позже я пошла к Элеоноре, и она попросила показать ее маленького мальчика.

Я принесла ребенка, и, только увидев младенца, она протянула к нему руки. Это трогательный и умилительный момент – присутствовать при воссоединении матери и сына, увидеть, как весь надуманный страх тает, сменяясь любовью, печалью и сожалением.

– Мы хотели назвать его Киран, – тихо произнесла женщина, проводя пальцем по носу и губкам ребенка.

– Красивое имя, – сказала я. – Оно ему подходит.

– Мне очень жаль. Мне так жаль, – всхлипнула Элеонора, обнимая сына.

– Он был не один, – тихо ответила я. – Я была с ним все это время.

Преодолев страх, Элеонора была готова справиться с горем потери ребенка. Но я понимала, почему она закрылась. Думаю, что именно так многие люди реагируют на сложные эмоции – они замыкаются в себе.

Я боролась с подавленной реакцией Уилла на мой выкидыш. Он, казалось, жил, как будто ничего не случилось. А я оплакивала потерю всех мечтаний и ожиданий, связанных с нашим ребенком и с той жизнью, которую мы могли бы разделить вместе. Однажды вечером мы пошли в паб, чтобы встретиться с друзьями. И когда вернулись домой, я была в полном раздрае: пьяной, злой, в слезах. Уилл попытался подбодрить меня, отпустив несколько шуток, но я была не в настроении, чтобы смеяться.

Нужно немало мужества, чтобы взять на руки своего ребенка, зная, что он вот-вот умрет. Кажется, что боль от потери возрастет многократно.

Наконец я взорвалась:

– Прекрати шутить! Мне грустно, Уилл. Мне грустно из-за выкидыша, и это нормально. Это нормально – грустить. Тебе не нужно пытаться меня развеселить. Что ненормально, так это притворяться, будто все случившееся не имеет никакого значения.

– Я не притворяюсь, – огрызнулся он.

– Да неужели? Так что, тебе плевать? Ты действительно думаешь, что это не важно? Полагаю, это означает, что ты никогда по-настоящему не хотел ребенка.

На мгновение Уилл выглядел ошеломленным, как будто я дала ему пощечину. Из-за моих слов у него в глазах заблестели слезы.

Все люди боятся боли, но иногда, пытаясь от нее защититься, мы строим стены, закрывающие нас и от всего хорошего.

– Хотел! Не говори так. Никогда, твою мать, так не говори! Я действительно хотел этого ребенка. И до сих пор хочу… – и он рухнул, соскользнув по стене на пол.

В конце концов я сорвала с него маску безразличия. Я подошла к тому месту, где он сидел, обхватив голову руками и всхлипывая. Я села рядом с Уиллом, положила голову ему на плечо, и мы вместе заплакали.

Забавно, какие стены мы строим, чтобы защитить себя от боли. Иногда они полезны, но часто служат только для того, чтобы изолировать нас от настоящих эмоций и помешать жить полной жизнью. Мы все время закрываемся разными способами. Я видела, как женщина отказалась держать своего ребенка: страх мешал ей чувствовать. Иногда я задавалась вопросом, не так ли все было и для моей мамы. Я знала, что в глубине души она хотела радоваться за меня, но в течение стольких лет она являлась главным человеком, на советы, любовь и поддержку которого я рассчитывала. Мама постоянно напоминала мне, что она всегда заботилась только о моих интересах. Теперь я отправилась во взрослый мир: влюбилась, купила дом, езжу в путешествия, – приняла все эти важные решения без нее. И она боялась, что без ее руководства и поддержки я оступлюсь и сделаю неправильный выбор. Страх помешал матери разделить мое счастье. Но я наслаждалась жизнью – и даже если я совершала ошибки, они были моими. Я всегда буду нуждаться в маме, но была более чем готова двигаться вперед на своих условиях.

10. Вода, вода повсюду!

Не знаю, кто чувствовал себя более неловко: женщина, стоящая на четвереньках на каталке, или я, присевшая позади, засунув руку глубоко ей во влагалище, когда мы вместе мчались по коридору. На самом деле в тот момент не имело значения, что мы обе чувствовали. Важно было как можно быстрее попасть в операционную, не вынимая руки. Это могло бы показаться странным любому случайному наблюдателю, заметившему нас, когда мы катились по коридору, но на кону действительно стояла жизнь.

– БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ПОЖАЛУЙСТА! – крикнул один из четырех членов команды, двое из которых быстро неслись по инерции от каталки, а двое других бежали рядом. – Осторожней!

До этого момента, еще минут пять назад, роды протекали вполне нормально. Это был второй ребенок Эби, и ей назначили индукцию. После того как пациентке удалили акушерский пессарий[25], я разорвала околоплодный пузырь, чтобы усилить схватки. И тут я увидела ее – пуповину! Пуповина – это не то, что хочется увидеть, прежде чем пациентка родит. Подобное обычно случается только у женщин с полигидрамнионом (причудливый медицинский термин для ситуации, когда буквально у роженицы «слишком много вод», еще можно сказать «многоводие»). Обычно мы обнаруживаем эту проблему на обследовании, но Эби не наблюдалась у врача с двадцатой недели, поэтому патологию не заметили. Если бы мы знали о многоводии, то провели бы искусственный разрыв плодного пузыря – мы проводим такую процедуру, чтобы околоплодные воды у беременной женщины отошли в присутствии врачей.

Если во время родов вы сначала видите пуповину, а ребенка еще нет, все очень плохо. Выходя вслед за ней, ребенок может ее пережать и перекрыть себе кровоснабжение.

Избыток вод означает, что у ребенка слишком много места для движения в утробе и он может оказаться в разных странных положениях. Таким образом, когда околоплодный пузырь разрывается, это может привести к «выпадению пуповины», то есть к ситуации, когда она движется вниз по родовому каналу и выходит первой. Это плохо. Очень плохо. Потому что, если она выпала, голова ребенка будет опускаться следом, раздавливая пуповину и потенциально перекрывая кровоснабжение, из-за чего он может лишиться кислорода. Это очень опасное осложнение. Вот почему, если мы знаем, что у женщины многоводие, то стараемся пристально наблюдать за ней и доставляем в больницу как можно быстрее. И если в какой-то момент мы видим пуповину во время родов, то знаем, что пациентке нужно немедленное кесарево сечение (если только роды не неизбежны). А пока наша главная задача – держать голову ребенка подальше от пуповины.

Я только что разорвала околоплодный пузырь Эби, длинная петля упала вниз, и мое сердце подпрыгнуло. Эби лежала плашмя на кровати, а моя рука тут же вонзилась внутрь ее, чтобы освободить голову ребенка от пуповины. Я попросила мужа пациентки нажать кнопку экстренного вызова. Моя рука лежала на голове ребенка, отталкивая ее назад, чтобы снять давление. В таком положении я и должна была оставаться, пока консультант благополучно не достанет младенца.

– Вы в порядке? – крикнула я Эби.

– Да, конечно… Что происходит?

– У вас выпадение пуповины, – объяснила я. – Пуповина появилась первой, так что теперь мне важно держать руку на голове ребенка, чтобы убедиться, что не будет перекрыто кровоснабжение. Нам придется ехать прямо в операционную на кесарево сечение, чтобы благополучно вытащить ребенка. Хорошо?

– Ладно, ладно… – Эби казалась спокойной и сдержанной. – Только бы ребенок был в порядке.

– Вот именно. Мы сделаем все возможное, чтобы ребенок был в безопасности, Эби.

Я забралась на кровать, и нас обеих перевернули на четвереньки (ну, я была на трех конечностях). Мы вместе покатились в операционную, пока моя рука крепко держала шейку матки Эби. Команда работала быстро, закрыв нас хирургическими шторами, пока анестезиолог вводил спинальную анестезию. Теперь Эби лежала на спине, перед ней находилась ширма, а я, покрытая горячей испариной, сидела на краю кровати, наклонившись вперед. Когда на меня направили свет, я почувствовала, что влажные пятна под мышками стали больше, а на лбу выступили капельки пота. Окруженная шторами и лампами, я почувствовала приближение приступа клаустрофобии и подумала, что могу упасть в обморок.

– Шейла! – прошептал я санитарке, стоявшей рядом со мной. – П-с-с-с… Шейла!

– Пиппа? Это ты? – она не могла видеть меня из-за штор, но узнала мой голос.

– Да. Смотри, я тут таю. Не могла бы ты сделать мне одолжение, пожалуйста? Возьми одну из мисок и помаши ею надо мной.

На мгновение воцарилось молчание, а потом из-за занавески показалось лицо Шейлы.

– Все вертится не вокруг тебя, Пиппа, – с усмешкой заметила она и снова задвинула шторы.

Во время выпадения пуповины я должна была держать ребенка внутри матки, пока хирург делает кесарево сечение. Там, внутри, мы с ребенком могли бы пожать друг другу руки!

Это было так неожиданно, что мне захотелось рассмеяться, но сейчас было не время и не место! Явно не обращая внимания на мое тяжелое положение, Шейла продолжала помогать консультанту, и через несколько минут я почувствовала, как он осторожно снял мою руку с головы ребенка. Слава Богу! Младенец казался совершенно здоровым, и я испытала облегчение, когда смогла вернуть себе руку. Это было первое выпадение пуповины, при котором я присутствовала, и все выглядело по меньшей мере странно. Там, внутри, мы с ребенком могли бы пожать друг другу руки!

Воды действительно могут застать врасплох. Я была второй акушеркой у одной женщины, у которой отошли воды, когда она стояла у окна своей палаты. Ну, я никогда в жизни не видела столько околоплодных вод! Это было похоже на прорыв плотины, и вся комната была затоплена. В то же время из нее выскользнул ребенок. Хелен вскочила как раз вовремя, чтобы подхватить его, а потом поскользнулась и «проплыла» через всю комнату, пытаясь благополучно вернуть женщину и ребенка обратно в кровать. Я схватила младенца как раз в тот момент, когда подумала, что Хелен может шмякнуться вверх тормашками. Это было единственное, что мы могли сделать, чтобы удержаться на ногах.

– Надо было мне взять с собой купальник! – сказала я, скользя по полу.

Мы все смеялись и шутили, но на самом деле это было похоже на хлюпанье в мелком пруду. После нам с Хелен пришлось переодеться, так как мы промокли с головы до ног.

Мы попадаем во всевозможные забавные положения, принимая роды. Я оказывалась на полу, в бассейне, сидела на корточках, на кровати – назовите любое место, я точно была там. И мы часто оказываемся покрытыми водами, кровью, мочой и меконием. Обычно это довольно безобидно, и вопрос только в том, чтобы запрыгнуть в душ, смыть с себя все и переодеться в чистую форму, но не всегда бывает так. Есть несколько редких случаев, когда мы подвергаемся реальной опасности. Однажды я выступала в роли второй акушерки в момент родов, и, пока первая занималась матерью и ребенком, моя работа заключалась в том, чтобы помочь отцу перерезать пуповину.

Во время родов акушерка может оказаться в любом положении, которое вы только можете себе вообразить. И в любом месте!

Обычно это действительно приятная работа и отличный способ для отца принять участие. Я зажала пуповину с обоих концов и показала ему, где резать. Мужчина сделал надрез пуповинными ножницами и сразу же попал в сосуд, кровь из которого брызнула мне в лицо. Она текла по лицу, шее и рукам, но хуже всего было то, что кровь попала мне в глаза. Я попыталась открыть их, но увидела только темно-малиновую пелену.

– Хелен, я не могу открыть глаза, – сказала я тихо и спокойно, хотя была в ужасе. – Извини, но мне надо выйти.

– Хорошо, – ответила она, чувствуя мою растущую тревогу. – Давай я помогу тебе выйти отсюда. – Она взяла меня за плечи и осторожно вывела за дверь, мои глаза все еще были крепко закрыты.

– Не волнуйтесь, – пропела я семье, уходя. – Такое случается. Теперь мне пора уходить!

Я не хотела, чтобы они считали себя виноватыми в том, что случилось: это была не их вина.

Выйдя в коридор, я крикнула:

– Помогите, пожалуйста! Мне нужна помощь!

Я понятия не имела, кто там находится, потому что глаза были закрыты, но через несколько секунд услышала голос рядом и почувствовала успокаивающую руку на плече.

– Пиппа? Ты в порядке? Что случилось? – я узнала испанский акцент Мэри, одной из наших хирургических сестер.

– У меня перед носом лопнула пуповина, – ответила я.

– Ладно, давай тебя отмоем, а потом посмотрим, что делать дальше.

Мэри отвела меня в ванную для персонала, где умыла мне лицо и промыла глаза.

– Думаю, тебе лучше пойти прямо в отделение неотложной помощи, – посоветовала она, смывая кровь с моих глаз. Зрение постепенно вернулось.

Мэри была права – технически это было классифицировано как «острая травма». Любая острая травма, когда кожа повреждена острым предметом, например иглой от шприца, требует немедленного анализа на ВИЧ и другие заболевания, передающиеся через кровь.

В итоге я пошла в отделение неотложной помощи. Я не слишком волновалась, потому что до этого просматривала больничные записи той роженицы и знала, что у нее был отрицательный тест на ВИЧ. Мои шансы заразиться были очень малы. Но потом начали закрадываться вопросы и сомнения. Она прошла тест девять месяцев назад, когда только забеременела. Кто знает, что она могла делать с тех пор?

Я старалась оставаться спокойной и мыслить рационально, думая о наиболее вероятном исходе, поскольку медсестра из отделения неотложной помощи уже взяла кровь на анализ. Но мне совсем не помогло, когда меня отправили к практикующему специалисту по гигиене труда.

– Вы подвержены риску заражения ВИЧ, гепатитом В, гепатитом С, сифилисом, малярией, бруцеллезом и вирусами, вызывающими геморрагическую лихорадку[26], – она развернула список, как будто демонстрировала мне свой еженедельный список покупок в супермаркете. – Как вам известно, в подобных случаях всегда приходится проявлять осторожность. Первый тест на ВИЧ придет в течение недели, но затем у вас будет второй через три месяца и третий еще три месяца спустя. Тем временем мы настоятельно рекомендуем вам не заниматься незащищенным сексом со своим партнером, просто на случай, что есть небольшой шанс, что вы заразились ВИЧ. Но не волнуйтесь – у нас есть много презервативов, которыми мы можем вас снабдить.

Даже если шанс заразиться ВИЧ при случайном уколе иглой крайне мал, переживания столь же сильны, как и при 100 %-ной вероятности.

Господи. До этого момента я была довольно уравновешенной, но отнюдь не оптимистичной, так что краткая речь хирургической сестры возымела противоположный эффект. Вывалившись из ее кабинета с пакетом презервативов в руке, я была на взводе. Хорошо, что Уилл и я на время прекратили попытки завести детей, пока разбирались с новым домом[27].

К тому времени мы были вместе уже восемнадцать месяцев, и, хотя события развивались стремительно, все казалось правильным. Все становилось на свои места. В тот день, когда мы получили ключи от нового дома, Уилл и я были так взволнованны, что бродили из комнаты в комнату в оцепенении, говоря друг другу: «Это наш дом. Он действительно наш!» Кровать, диваны, стол и стулья должны были доставить позже на той же неделе, но мы не могли ждать еще один день, чтобы начать жить в новом доме. Мы «разбили лагерь» в гостиной: поставили небольшую раскладушку и спали на ней первое время. Это было настоящее блаженство. Впервые у нас появилось собственное пространство, и мы могли приходить и уходить, когда заблагорассудится. Мы отпраздновали радостное событие тем, что завели собаку!

И все же мамино неодобрение не давало мне покоя. Когда я рассказала ей о нашем щенке, лабрадуделе – помесь лабрадора и пуделя, – она казалась равнодушной: «Я уверена, что ты знаешь, что делаешь, милая. Это твоя жизнь».

Такое отношение смутило меня. Мама всегда была моей лучшей подругой, и я просто не могла понять это презрение и негатив, которые она испытывала ко мне. Когда я передала наш разговор Уиллу, он сел и задумался.

– Может быть, она чувствует себя обделенной, – предположил он. – Судя по тому, что она тебе говорит, она обижена на меня.

– Не говори глупостей! – усмехнулась я. – С чего бы это?

– Подумай, с Робом твоя мама действительно дружила. Он бывал у тебя дома каждый вечер, и она готовила для него, как будто он был ее сыном. Вот почему тебе было так трудно расстаться с ним. Роб являлся частью семьи. Теперь мы вместе и принимаем важные решения без нее. Как будто она потеряла свою маленькую девочку.

Возможно, Уилл был прав.

* * *

Мне уже исполнилось двадцать пять, и я все время набиралась опыта и уверенности в себе. Чем дольше вы работаете в акушерстве, тем больше сталкиваетесь с различными состояниями и осложнениями. Например, я заметила, что весной, когда появляются нарциссы, мы наблюдаем огромный приток женщин с преэклампсией[28]. И хотя преэклампсия не является редкостью, это все еще очень опасное состояние, поэтому мы должны проверить всех пациенток на наличие симптомов высокого артериального давления, отеков и белка в моче. Если у женщины диагностирована преэклампсия, ей назначают антигипертензивные препараты для снижения артериального давления и поддержания его на стабильном уровне. Но мы должны постоянно оценивать ситуацию, чтобы понять, нужно ли искусственно вызывать роды. Высокое артериальное давление очень опасно для ребенка и способно привести к отслойке плаценты от стенки матки. Если это случается резко, ребенок может погибнуть от начавшегося кровотечения[29] и недостатка кислорода, потому что плацента, отслоившись, не будет выполнять свою функцию. Поэтому любая женщина с преэклампсией попадает в дородовое отделение, чтобы мы могли проверять артериальное давление каждые четыре часа.

Высокое артериальное давление опасно не только для самой матери, но и для плода: может произойти отслойка плаценты.

Если мы не справимся, преэклампсия перерастет в эклампсию. Вот тогда-то мать и начинает терять сознание, и нам нужно немедленно вызвать роды. Никто точно не знает, что вызывает эклампсию[30], но считается, что патология как-то связана с аномальными кровеносными сосудами, образующимися в плаценте. Затем, когда ребенок рождается, все проходит. Но это потенциально опасно для жизни, и такое состояние может развиться у любой. У моей близкой подруги преэклампсия развилась на двадцать пятой неделе, а роды начались на тридцатой. И во время второй беременности осложнение началось на двадцать восьмой неделе, и ребенок родился на тридцать третьей. Ей пришлось дать сульфат магния[31], чтобы она не теряла сознание. Но как только это случилось, врачи должны были достать ребенка в течение сорока восьми часов, потому что такое состояние крайне опасно для беременной и, как следствие, для плода.

Даже обычная инфекция мочевыводящих путей может привести к смерти плода.

Другое осложнение, на которое медики должны обратить внимание, – это холестаз, увеличение уровня желчных кислот в крови[32]. Он вызывает у женщины кожный зуд на руках, ногах и животе. Холестаз – также потенциально опасное для жизни состояние, потому что кислоты в крови могут вызвать остановку сердца ребенка, что приведет к мертворождению. Таким образом, у пациенток, страдающих холестазом, обычно вызывают роды на сроке тридцати восьми недель, если они еще не начались естественным путем. Мы должны быть очень осторожны, потому что даже самые невинные нарушения способны привести к крайне серьезным последствиям во время беременности. Простая инфекция мочевыводящих путей, например, может вызвать преждевременные роды, как я вскоре обнаружила.

* * *

Только через восемь месяцев после того, как мы переехали в новый дом, я начала чувствовать себя странно. Грудь болела, и, хотя я не могла точно определить почему, я чувствовала себя не в своей тарелке. Когда месячные не пришли в срок, я решила сделать тест на беременность, но он оказался отрицательным. «Ну ладно, – подумала я. – Должно быть, ложная тревога». Неделю спустя мы с Уиллом отправились на вечеринку по случаю дня рождения друга и немного выпили, но на следующий день у меня кружилась и раскалывалась голова и не переставало тошнить.

– Это больше, чем просто похмелье, – сказала я Уиллу. – Думаю, тебе лучше пойти в аптеку и купить мне тест на беременность.

Уилл не собирался рисковать – он вернулся с целой охапкой различных тестов.

– Мне нужен был только один! – рассмеялась я.

– Если ты собираешься сделать все правильно… – сказал он.

Я помочилась на несколько разных, и мы нервно ждали результатов. У меня не хватило духу посмотреть, поэтому, когда прошло целых две минуты, я велела Уиллу сходить в ванную и узнать результат. Через несколько секунд он вернулся с сияющим от радости лицом.

– Две красные полоски. Положительный! – торжествующе закричал он, размахивая одним из тестов на беременность.

Затем он поднял еще один: «Точно!» И третий, и четвертый дали тот же результат. Ну, на этот раз не было абсолютно никаких сомнений – я определенно снова была беременна.

11. Доверие

– Пожалуйста, возвращайтесь в кровать, Джемма, – попросила я как можно ласковее.

– Не могу. Я просто не могу. У меня адская боль! – завопила Джемма, скорчившись в углу, одна рука на стене, другая на животе.

Я подошла к ней и опустилась рядом на колени, положив руку ей на плечо.

– Но если вы ляжете на кровать, мы сможем следить за ребенком, – мягко объяснила я.

– Ух-х-х-х-х, – выдохнула она, закрывая глаза от боли.

Я уверена, что женщина больше не слышала меня, потому что мука лишила ее этой возможности. Прямо сейчас Джемма была полностью сосредоточена на борьбе с ужасной болью внутри. Мы с Сэм обменялись встревоженными взглядами. Джемма поступила в тот же день с инфекцией мочеполовых путей. Она была всего на тридцать четвертой неделе беременности, но на этой стадии инфекция может привести к преждевременным родам. Поэтому мы начали давать пациентке антибиотики и держали под наблюдением. День шел к концу, и Джемма начала жаловаться на боли, она была уверена, что начались схватки, и теперь у нее появились все признаки родов.

Мы с Сэм тихонько выскользнули из палаты. Официально Джемма в тот день находилась под ее опекой, но она позвала меня, чтобы попытаться убедить пациентку остаться на кровати. Это была очень сложная ситуация.

– Если она не хочет, чтобы мы поставили монитор, мы должны попросить ординатора осмотреть ее, – сказала Сэм со вздохом. За последние два часа она говорила мне это уже в четвертый раз. Проблема заключалась в том, что мы уже неоднократно просили ординатора прийти, но та отказывалась. В последний раз, когда я снова спросила, она взорвалась: «Пиппа, я уже осмотрела эту женщину, и она не рожает».

– Да, я знаю. Но мы думаем, что ситуация могла измениться с тех пор, как ты видела ее в последний раз.

– Не так быстро. Послушай, я очень занята. Позже, ладно?

Я вернулась к Сэм, и по выражению моего лица она поняла, что меня отослали ни с чем.

– Я уверена, что у нее схватки, – пробормотала Сэм.

В Британии акушерка имеет право осматривать пациентку, только если ребенок доношенный. Иначе это дело для врачей.

Все осложнялось тем, что нам не разрешили осмотреть Джемму, чтобы узнать наверняка. В руководящих принципах НСЗ говорится, что ребенок должен быть доношенным, то есть на сроке более тридцати семи недель, для того, чтобы акушерка имела право осмотреть пациентку. Учитывая, что Джемма была всего на тридцать четвертой неделе, ей требовалось полное обследование у врача. Это приводило меня в бешенство. Каждая из нас, акушерок, могла бы за несколько секунд определить, рожает ли Джемма, просто потрогав пальцем шейку матки. Я, вероятно, более квалифицированна в этом вопросе, чем большинство врачей! Мы привыкли судить о расширении только по обследованию шейки матки. Конечно, оценка может немного различаться в зависимости от того, кто проводит обследование, но не слишком сильно. Может быть, на сантиметр. Обычно, когда приходит женщина с полным сроком беременности, мы осматриваем ее, контролируем, как далеко она продвинулась. И если все говорит о том, что пациентка рожает, мы проводим с ней некоторое время, наблюдая за частотой и силой схваток и тем, насколько хорошо она справляется. Мы узнаем, какое обезболивающее женщина уже приняла дома, и делаем вывод, нужно ли осматривать ее. Но если кто-то поступает к нам с неполным сроком, как Джемма, мы не сразу проводим обследование, потому что пальцы могут стимулировать шейку матки, заставляя ее расширяться и вызывая роды. Ординатор видела Джемму, когда та только поступила, но за последние четыре часа она ни разу не осмотрела пациентку, и теперь Сэм и дежурная медсестра начали беспокоиться. Они позвали меня, когда женщина отсоединила датчики.

– Я просто не знаю, что делать, – прошептала Сэм, когда мы стояли за дверью. – Мне кажется, у нее схватки, правда. Мы должны попытаться поставить монитор обратно.

В этот момент дверь открылась, и показалось красное потное лицо Джеммы.

– Я иду покурить, – пропыхтела она.

– Джемма, я не думаю, что это хорошая идея, – сказала Сэм.

– Мне нужна чертова сигарета! – огрызнулась Джемма. – Мне очень больно, понимаешь? Ты ничего не можешь мне дать, а мне нужно что-то, чтобы снять напряжение.

– Но если вы останетесь на мониторе…

– К черту все! Сделай мне эпидуральную анестезию, и я останусь в кровати до конца ночи! Но если ты не даешь мне ничего от боли, я не могу просто лежать в агонии. Мне больно. Понимаешь?

Джемма оттолкнула нас своей внушительной фигурой и заковыляла по коридору. Мы с Сэм беспомощно наблюдали за происходящим, и я услышала настоящее отчаяние в голосе коллеги, когда она прошептала: «Что же мне делать?»

Мы ничего не могли предпринять, чтобы остановить Джемму, – и ничего не могли дать ей от боли, потому что официально роды еще не начались. Пациентка приняла рекомендованную дозу парацетамола, и все. У нее не было времени на ароматерапевтические масла, и она избегала горячей ванны. Мы не могли предложить Джемме больше, потому что, по словам ординатора, она еще не рожала.

– Так, – Джен наблюдала за всей сценой с поста медсестры. – Сэм, ты вернешься к ординатору и попросишь ее прийти еще раз.

– Опять?

– Да. И снова, и снова, пока она, черт возьми, не придет!

* * *

Это была изнурительная ночь. Джемма носилась взад и вперед как заведенная. И всякий раз, когда Сэм просила ординатора проверить пациентку, получала резкий отказ. Похоже, та была занята – сначала кесаревым сечением, а потом родами с применением щипцов. И хотя я понимала, что на первом месте стоят конкретные чрезвычайные ситуации, все же начала чувствовать, что такое поведение врача отдает скорее упрямством, чем подлинным ответом на медицинский запрос. Ординатор уперлась и решила, что не собирается встречаться с Джеммой.

Рождаясь, ребенок должен сделать первый вдох. Если он не может, врачи «вдувают» в него воздух сами.

Наконец в одиннадцать часов вечера она освободилась. К тому времени Джемма была вне себя, крича от безумной боли. Она совершенно утратила самоконтроль: то вставала с постели, то снимала одежду, то входила в отделение, то выходила, чтобы покурить. Партнер и мать Джеммы делали все возможное, чтобы успокоить ее, но это была невыполнимая задача. Мы просто не могли держать ее подключенной к монитору. А когда Джемму все-таки уложили на кровать, было непросто расслышать сердцебиение плода, потому что она была крупной женщиной с повышенным индексом массы тела (ИМТ).

Большую часть ночи мне приходилось заниматься другой пациенткой, но время от времени я натыкалась на Сэм в коридоре, которая выглядела все более напряженной. Не успела я опомниться, как Джемму уже катили по коридору в родильное отделение, а Сэм крикнула мне:

– Семь сантиметров! Шейка матки расширена на семь сантиметров!

Я вернулась в палату другой пациентки, но через десять минут услышала экстренный вызов. Я выбежала и увидела, что лампочка мигает над палатой Джеммы. Еще несколько человек откликнулись на вызов, и мы вместе ввалились внутрь. Казалось, женщина вот-вот родит прямо на руки Сэм, но выражение ее лица говорило само за себя. Джемма была бледна и напугана.

– Во время переноса сердцебиение плода прекратилось, – объяснила ординатор. – Кто-нибудь, дайте мне сканер для определения частоты сердечных сокращений плода в брюшной полости.

Прошло всего несколько минут, прежде чем Джемма родила ребенка, и маленькую девочку сразу же передали мне и педиатрам для реанимации. Она была бледной и вялой. Мы начали с того, что пять раз надули ее легкие, пытаясь поднять грудную клетку и наполнить их кислородом. Но грудная клетка не поднималась, поэтому мы изменили расположение головы так, чтобы открыть дыхательные пути. Затем начали делать компрессию грудной клетки.

– Скажите время, пожалуйста, – попросил педиатр.

– Ребенок родился в двадцать три пятьдесят семь.

– Хорошо, сколько времени прошло?

– Две минуты, таймер включен.

– Можешь еще раз послушать, как бьется сердце, пожалуйста?

– Сердцебиение меньше ста.

– Открой неонатальную реанимационную тележку, чтобы мы могли провести реанимацию.

Теперь Сэм стояла на коленях рядом с Джеммой, помогая пациентке извлечь плаценту и изо всех сил стараясь успокоить ее.

– Теперь она у педиатров, – тихо пояснила Сэм. – Врачи делают все, что в их силах.

– С ней все в порядке? – спросила Джемма со слезами на глазах. – Я не слышу, как она плачет. Почему она не плачет? С ней все нормально?

Мы старались спасти ребенка сорок пять душераздирающих минут. Это было ужасно – все время, делая массаж сердца, я слышала позади рыдания Джеммы. Но реанимация была бесполезна. У малышки не билось сердце, она не шевелилась и не дышала. Признаков жизни не появлялось, и в конце концов консультант назвал время смерти.

Я вышла из палаты, и меня тут же охватило отчаяние. Ты стараешься изо всех сил, но иногда этого недостаточно. Я прислонилась спиной к стене и зарыдала, медсестра обняла меня, и мы заплакали вместе. Затем сдались врач-ассистент и педиатрический консультант. На самом деле каждый член нашей команды плакал о ребенке, которого мы не смогли спасти. Ну, все, кроме одного – ординатор не проронила ни слезинки и вообще не выказала никаких эмоций, не было ни единого признака раскаяния или сожаления.

Не имеет значения, сколько раз испытываешь подобное потрясение, я никогда не смогу привыкнуть к потере ребенка. И все мы, вовлеченные в эти трагические роды, испытали ту же ужасную беспомощность и отчаяние от того, что не смогли спасти девочку. Почему? Почему ребенок умер? Могли ли мы предотвратить несчастье? Конечно, наши чувства были ничем по сравнению с горем матери, но все равно мы глубоко переживали потерю. В тот вечер я вернулась домой и снова разрыдалась.

Не имеет значения, сколько раз женщина пережила выкидыш – к такому нельзя привыкнуть и быть морально готовым.

К тому времени я была уже на пятом месяце, и все шло не очень хорошо. Как и во время первой беременности, постоянно случались кровотечения, и это заставляло меня в страхе ожидать самого худшего. Мама обо всем знала. В этот раз я решила сразу же рассказать ей о беременности. Вспомнив, как мне было одиноко после выкидыша, я поняла, что, если опять все пойдет не так, как надо, мне понадобится ее поддержка. Я должна была догадаться, что мама не слишком обрадуется такой новости. Вместо того чтобы поздравить меня, она просто медленно кивнула, прежде чем прозвучала нотка осторожности.

– Это действительно то, чего вы хотите? – спросила мама, нахмурив брови и наклонив голову в одну сторону. – Ты не так уж давно знаешь Уилла. Ребенок – это серьезно. Вы будете связаны друг с другом на всю жизнь.

– Конечно, это то, чего я хочу, мам, – настаивала я, смеясь. – Мы оба хотим иметь семью. Мы действительно счастливы. Мне просто нужно, чтобы ты тоже это увидела.

– Хм-м-м… Посмотрим.

– Мама, родится твой внук. Нравится тебе Уилл или нет, одобряешь ты его или нет, но я была бы очень рада, если бы ты приняла этот факт.

Она коротко кивнула и вышла из комнаты. Я вздохнула. Почему ей было так трудно принять мой выбор?

Но чем дольше длилась беременность, тем больше мама смирялась с мыслью о внуке. Я пригласила ее на двенадцатинедельное обследование, и она пришла, и на следующее тоже. Каждый раз УЗИ показывало, что все нормально, и на этот раз уровень гормонов был в норме. Тем не менее кровотечения продолжались, и я не могла расслабиться и наслаждаться беременностью, потому что в глубине души просто приготовилась к выкидышу. Однажды я сидела на кровати, разговаривая с роженицей, и вдруг почувствовала, как внутри меня, внизу, что-то лопнуло. Когда я встала, кровь уже просочилась сквозь белье, униформу и простыни. Я была в ужасе и пошла прямо по коридору в приемное отделение на осмотр.

Врачи провели осмотр с помощью зеркала, но не смогли обнаружить точной причины кровотечения – все было нормально, плацента не отслоилась, и нельзя было сказать, почему пошла кровь. Несмотря на это, меня решили держать под наблюдением в течение следующих двенадцати часов, просто на случай, если кровотечение случится снова. Я превратилась из коллеги в пациента ровно за десять минут. Полагаю, что бывают моменты, когда полезно работать в родильном отделении!

Я пыталась, но не могла игнорировать кровотечения. Из-за них я остерегалась слишком привязываться к ребенку, растущему внутри меня, просто на случай, если не доношу его. Мысленно я ставила перед собой краткосрочную цель: если я доношу до двенадцати недель, все будет хорошо. Но потом, по прошествии этого срока, я обнаружила, что все еще не могу расслабиться, и поставила себе следующую цель – доходить до шестнадцати недель. Когда наступит шестнадцатая неделя, я расслаблюсь и буду наслаждаться процессом. И все же, когда момент наступил, все повторилось снова. Так продолжалось на протяжении всей беременности.

Когда переживаешь несколько выкидышей, появляется страх привязаться к ребенку во время новой беременности. Но он и мешает принять реальность.

Через неделю после того, как у Джеммы умер ребенок, я ушла с работы. У меня было еще одно кровотечение, и доктор посоветовал мне как можно больше отдыхать. К счастью, команда действительно выступала за то, чтобы дать мне свободное время, в котором я нуждалась. Полагаю, с учетом того, что мы работали в родильном отделении, это было самое меньшее, что они могли сделать, но из-за такого решения довольно часто мне приходилось находиться вне отделения. Я работала неделю, а потом неделю отдыхала, и так до конца срока, но я совсем не привыкла сидеть без дела так долго. Уилл очень хотел, чтобы я притормозила. Каждый раз, когда я вставала, чтобы умыться или убрать тарелки, он кричал мне:

– Сядь и расслабься!

– Это не так просто, – дулась я. – Я люблю чем-то заниматься. Мне не нравится весь день валяться без дела.

– Некоторые женщины готовы умереть за возможность все время бездельничать, имея партнера, который сам убирается и готовит.

– Не думаю, если бы они увидели, как ты убираешься.

– Ты что, жалуешься?

– Ты же знаешь, чтобы помыть тарелки, нужна горячая вода и жидкость для мытья посуды.

– Ах ты, нахалка!

Именно так мы с Уиллом и относились друг к другу, постоянно шутя и подтрунивая. Никто из нас не любил ссориться – это было не в нашем характере.

* * *

В одну из тех недель, что я проводила на дежурстве в больнице, мы с Сэм работали в ночную смену, и она рассказала мне о ситуации с Джеммой.

– Она подала жалобу, – сказала Сэм. – Я ее не виню. Ведь если бы ординатор проверила женщину раньше, мы могли бы что-то сделать. Но мы потратили впустую столько времени – даже часов, – когда Джемме можно было дать обезболивающее и держать ее на мониторе.

Сэм была рассержена и разочарована тем, что произошло во время родов Джеммы, но она была уверена, что последующее расследование выявит недостатки старшей команды. В конце концов, слова «прошу провести проверку ординатора» были нацарапаны на всех записях Джеммы.

– Как ты думаешь, ей грозит дисциплинарное взыскание? – спросила я Сэм.

– Очень на это надеюсь. Боже упаси, чтобы подобное случилось с другой женщиной. Если мы не усвоим урок на этот раз, то все повторится снова.

Командная работа родильного отделения строится на доверии. Поэтому вера в свое дело рушится мгновенно, когда коллега предает тебя.

Спустя полгода расследование завершилось и, как и ожидалось, больницу обвинили в халатности. Но вместо того, чтобы возложить вину на ординатора, они каким-то образом умудрились обвинить акушерок! Команда старших руководителей заявила, что мы недостаточно старались, чтобы привлечь ординатора. Я была потрясена таким выводом. В записях значилось, что мы сделали все, что было в наших силах, чтобы привести врача в палату. Там все было написано черным по белому – и все же каким-то образом вина легла на нас. Я была поражена тем, что ординатор ухитрился увильнуть от ответственности за неявку на вызов. Сэм плакала от злости, когда мы читали больничный отчет.

– Просто нож в спину, – сказала она. – Как они могли сделать это? Как же так?

Руководство больницы нас предало. В тот момент, когда мы ожидали, что старший персонал скажет правду, все свалили на нас. Увидев отчет, я была очень сильно потрясена. На мой взгляд, вся работа нашего отделения держалась на доверии. Роженицы доверяли нам, и точно так же мы верили, что коллеги будут рядом, когда мы в них нуждаемся. А если нет, то им придется признать свои ошибки. Произошедшее подействовало, как ушат холодной воды. Впервые я ощутила, что доверие между нами и руководством рушится, и из-за этого я почувствовала себя уязвимой и незащищенной.

12. Дыши…

Что это было? Я выскочила из ванны. Мне показалось, что внутри меня что-то лопнуло. Я вытерлась, стараясь избавиться от запаха шалфея, затем обернула полотенце вокруг гигантского живота и вразвалку вышла на лестничную площадку. Было 17:30, и, хотя с назначенного срока прошла всего пара дней, я отчаянно хотела, чтобы моя маленькая девочка поскорее родилась. Я находилась в декретном отпуске уже две недели, и теперь, когда детская комната была покрашена и мы купили все необходимое для первых месяцев, я с нетерпением ждала встречи с дочерью. Мы узнали, что ждем девочку, после второго обследования. Врач провел УЗ-датчиком по моему животу, и я сразу поняла, что это так. Я послала Уиллу взволнованный взгляд, и врач сказал:

– Вы уже знаете пол, не так ли?

– Это же девочка! – взвизгнула я. – У нас будет маленькая девочка!

Как акушерка, я не разрешаю пациенткам добавлять много аромамасла в ванну. Как беременная женщина, я просто взяла и вылила полфлакона.

Весь день я испытывала слабые боли и раздражение, но ничего похожего на схватки, поэтому решила попробовать все те вещи, которые советуют делать, чтобы вызвать роды. Утром я вывела нашего пса Бисквита на долгую прогулку и пила малиновый чай, хотя он вышел из моды. Уилл захотел приготовить нам острое карри к чаю, а я тем временем решила принять ванну с аромамаслом мускатного шалфея, которое, как считается, вызывает схватки. В родильном отделении мы никогда не рекомендуем использовать больше нескольких капель на ванну, но я сомневалась, что это количество возымеет какое-то действие, поэтому в момент чистого безумия вылила в воду половину бутылочки.

– Уилл! – крикнула я с верху лестницы. Он на кухне готовил ужин. – Уилл! – снова позвала я. – Уи… О! – огромный поток хлынул из меня на ковер. – Боже мой, о боже мой! Уилл! – закричала я.

– Что? Что такое? – он появился у подножия лестницы.

– Думаю, у меня отошли воды, смотри! Воды отошли.

– Черт побери! – Уилл увидел, что я стою посреди быстро расползающегося мокрого пятна.

В то же мгновение я почувствовала, как в животе нарастает огромная волна боли, которая с каждой секундой становилась все сильнее и сильнее. Я была совершенно ошеломлена силой схватки и скорчилась пополам. Слишком много мускатного шалфея. Я использовала слишком много мускатного шалфея! Когда схватка прошла, Уилл проводил меня вниз и отвел в гостиную, но еще через тридцать секунд на меня обрушилась следующая схватка.

– О боже мой!.. О боже мой… Господи, – я тяжело дышала, совершенно ошеломленная интенсивностью боли.

Схватки теперь повторялись каждые две минуты. Я думала, что они должны развиваться медленно, в течение нескольких часов. Я прошла путь от отсутствия схваток до безумной боли ровно за тридцать секунд!

– Достань ЧЭНС[33], Уилл! О… ой… а-а-а-а-а… слишком много мускатного шалфея.

Уилл помчался за прибором, по пути распахивая все окна в доме, пытаясь избавиться от назойливого запаха аромамасла. «Как женщины с этим справляются?» – думала я, внезапно испытав благоговейный трепет перед каждой роженицей, которой я помогала. Это, конечно, не должно быть так больно!

Уилл вернулся через минуту с портативным устройством и пристегнул его к моей спине. Мы включили аппарат – он должен помочь справиться с болью, испуская небольшие электрические токи, но потребовалась всего одна схватка, чтобы убедить меня, что он не поможет.

– О, это бесполезно! Я не могу, – взорвалась я, срывая со спины подушечки, и, схватив телефонную трубку, позвонила в родильное отделение. Ответила Бев.

– Началось, и уже слишком сильно, – сказала я ей. – Я не могу. Сейчас приеду.

* * *

В отделении меня встретили Бев, Сэм и Хелен – моя вторая семья! Их присутствие сразу же успокоило меня. Бев настояла на том, что будет моей акушеркой при родах. Думаю, она бы билась со стаей разъяренных бабуинов за эту возможность. И когда мы болтали об этом за чашкой чая в комнате для персонала несколько месяцев назад, я намеренно вела себя уклончиво.

– Я не планирую ничего конкретного, – сказала я. – Я видела слишком много неудачных планов по рождению ребенка. Мы просто должны посмотреть, что произойдет… Принимать все как есть.

– Да, но если бы у тебя был выбор?

– Ну, если бы у меня был выбор, я бы не возражала против рождения ребенка в бассейне.

Теперь же я умоляла ее сделать эпидуральную анестезию.

– А что случилось с родами в бассейне? – спросила Бев, и озорная улыбка заиграла на ее губах. Чертова Беверли. Какой же я была глупой, сказав ей, чего хочу!

– Нет, нет, забудь о родах в бассейне. Никакого бассейна. Я акушерка и знаю, что мне нужна чертова эпидуральная анестезия, причем срочно, – простонала я. – Чертов шалфей, чертов пенис Уилла… А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, пожалуйста! Умоляю, сделай мне эпидуральную анестезию!

– Ну что ж, давай сначала обследуем тебя, а потом посмотрим, как продвигаются роды.

Но когда Бев провела осмотр, то обнаружила, что шейка матки расширена всего на 2 сантиметра. Только 2 сантиметра? Я была вне себя. Как я смогу это вытерпеть?

– И судя по шовным линиям на голове ребенка, девочка лежит затылком назад, – продолжала она. – Значит, это может занять некоторое время. Почему бы тебе не поехать домой и не вернуться позже?

О нет. Спиной к спине. Это означало, что спина ребенка прижата к моей, и он смотрит вверх. Обычно голова обращена вниз, и это самый простой способ родить из-за размеров черепа плода. Если ребенок лежит спиной к спине, его все равно придется повернуть на 180 градусов перед родами.

Вот тогда я и запаниковала. Первый ребенок? Положение спиной к спине? Я попаду в операционную – это я знаю точно.

Меньше знаешь – легче рожаешь. Как акушерка, я знала, какие ужасы могли ожидать меня во время родов, и паниковала как никто из моих пациенток.

– Боже, нет. Я не поеду домой. В конце концов я окажусь в операционной, да? Боже мой! Серьезно, Бев, я акушерка и знаю, что не должно быть так больно.

– Нет, должно.

– Ой, заткнись! Пожалуйста, пожалуйста, просто сделай мне эпидуральную анестезию.

– Вот что я тебе скажу, давай начнем с диаморфина, ладно?

– Да, что угодно! Но только быстрее!

Она вернулась через несколько минут с инъекцией, и все мое тело наполнилось облегчением, когда препарат наконец подействовал, сняв боль от схваток достаточно, чтобы я немного расслабилась. Уилл тем временем развлекался, играя со стереосистемой в палате. Он прослушал все эмбиентные[34] диски – стрекотание сверчков, звуки тропического леса, пение птиц и шум волн на пляже, – а теперь переключился на морских млекопитающих.

– Немедленно выключи эту гребаную песню китов, – рявкнула я. – Я слушаю это дерьмо каждый день!

– Ну и что же ты хочешь делать? – кротко спросил Уилл.

– Даже не знаю. Почему бы тебе не включить фильм на ноутбуке? Что-то легкое и приятное.

Он начал просматривать наш аккаунт в Netflix.

– А как насчет «Списка Шиндлера»[35]? – невозмутимо спросил он.

– Ха-ха, – саркастически отозвалась я.

Мой парень думает, что он чертов комик!

Следующие два часа я дремала, пока Уилл смотрел «Комедийное шоу Майкла Макинтайра» на ноутбуке, примостившемся на передвижном столике рядом с кроватью. Время от времени меня будили схватки или я приходила в себя от смеха Уилла. Между тем я была убеждена, что мы все еще находимся в середине разговора, который начали двадцать минут назад.

– Тогда мы перенесем комод на кухню… – сонно бормотала я.

– А? Что такое? – отзывался Уилл, не отрывая глаз от экрана.

– Вместе с гостиной… мы покрасим ее в серый цвет. И мы передвинем ящики, – бессвязно протянула я, прежде чем закрыть глаза и снова заснуть. Так продолжалось еще два часа, пока Бев не вернулась и не осмотрела меня снова.

– Четыре сантиметра, – объявила она. – Дело продвигается.

– Пожалуйста, пожалуйста, опустите меня в бассейн сейчас же, – взмолилась я, чувствуя, что действие диаморфина начинает ослабевать.

– Еще рановато, – нерешительно сказала Беверли.

– О, пожалуйста, Бев! Мне нужно попасть туда прямо сейчас. Действительно нужно.

– Но еще слишком рано, дорогая.

– Ладно, тогда сделай мне еще одну инъекцию диаморфина.

Что-нибудь… Мне нужно хоть что-то!

Бев помотала головой:

– Ты не хуже меня знаешь, что если я сделаю тебе еще укол, то ты не сможешь рожать в бассейне.

– Мне все равно. Я не хочу рожать в чертовом бассейне. Я просто хочу, чтобы боль прошла.

– Я скажу тебе, что мы сделаем. Мы отведем тебя в комнату с бассейном, хорошо?

– Ладно, ладно, – выдохнула я, слишком сосредоточенная на боли, чтобы спорить.

– А пока почему бы тебе не перекусить? – предложила Бев. – Нам нужно поддерживать твои силы.

Я отправила Уилла в «Бургер Кинг», потому что мне очень хотелось куриных наггетсов и клубничного молочного коктейля. Но в тот момент, когда он вернулся с едой, запах вызвал у меня тошноту. Однако уже через десять минут я жадно запихивала все это в рот.

– Ты в полном раздрае, – ухмыльнулся он.

– Нет, это не так.

– Честно говоря, ты ничего не соображаешь. Это довольно забавно, правда. Чертовски круто, что мне никогда не придется рожать. Я сейчас действительно рад, что у меня нет вагины! Кстати, твоя мама здесь, я заметил ее в приемной. Ты хочешь ее видеть?

– Да, приведи ее сюда.

Моя мама! Мне нужна моя мама. Я отчаянно хочу увидеть маму. Придя, она крепко обняла меня и тут же отчитала.

– Не знаю, зачем ты приняла диаморфин, – проворчала она неодобрительно.

О, ради всего святого! Я не могу находиться рядом с тобой, если ты собираешься вести себя вот так.

– Да, но в любом случае тебе пора уходить, мама. Я иду в бассейн.

– Но я же только что пришла!

– Да, но сейчас я иду в другую палату, так что ступай.

К этому времени действие обезболивающих полностью прекратилось, и я вернулась в исходное состояние, согнувшись пополам от боли, не имея ни малейшего представления о том, что говорю или делаю. Боль полностью поглотила меня и все мои чувства. Я думала, что рано утром мне придется отправиться в операционную, так что лучше всего, если мама сейчас же уйдет домой. Ей понадобятся силы позже.

– Пойдем, – сказала Бев. – Давай отведем тебя к бассейну.

Боль во время схваток в какой-то момент захлестнула меня, как цунами, и я просто перестала понимать, что делаю и что происходит.

За то время, что мне потребовалось на переход из одной комнаты в другую, я полностью потеряла связь с реальностью.

– Мне нужен душ! – закричала я и сбросила с себя всю одежду на виду у всех в коридоре.

– Привет, Шейла! – помахала я Шейле, которая пробежала мимо и весело помахала мне в ответ: «Привет, Пиппа, милая».

Я зашла в душ и через несколько секунд вышла.

– Энтонокс! – крикнула я Уиллу. Он протянул мне баллон, и я сделала три длинных, глубоких вдоха.

– Нет, это не помогает, – пожаловалась я.

Теперь я наклонилась над краем бассейна, который был мне по пояс, и умоляла Уилла потереть мне спину. Но в тот момент, когда он прикоснулся ко мне, я закричала:

– А-а-а! Отстань! Не трогай меня!

Боль была такой сильной, что я полностью погрузилась в нее. Словно меня захлестнуло цунами невыносимой муки, охватившее разум и эмоции настолько, что я уже не могла сказать, что делаю. В какой-то момент я кричала: «Мой клитор! Мой клитор!» Потом я стояла там с переносным баллоном в руке, склонившись над бассейном, совершенно голая, вдыхая энтонокс при каждой схватке. И вот тогда все стало серьезно.

– Пиппа, что ты делаешь? – спросил Уилл.

– Ничего, – пробормотала я. – Мне просто нужен газ.

– Нет, серьезно, Пиппа. Что ты делаешь?

– Что ты имеешь в виду?

Внезапно до меня дошло, о чем он говорит, – я почувствовала, что тужусь.

– О нет. Мне кажется, я тужусь! Нельзя, еще слишком рано. Мне просто нужна эпидуральная анестезия.

Уилл нажал на кнопку звонка, и Джен ворвалась в комнату как раз в тот момент, когда начались очередные схватки.

– Ты в порядке, Пиппа? Пиппа! Что ты делаешь?

– Я тужусь!

– Позволь мне взглянуть, – Джен встала на колени и наклонилась, чтобы проверить, потом резко выпрямилась. – Ладно, давай наполним бассейн! – скомандовала она.

Джен включила воду, и Бев вбежала как раз вовремя, чтобы увидеть, как я залезаю в бассейн – глубина была всего несколько дюймов, но мне было все равно.

– Позвони моей маме, – прошептала я Уиллу. – Я хочу, чтобы она вернулась сюда.

– Ты уверена?

– Да, да, – сказала я и улыбнулась.

Я знала, что ребенок скоро родится, и, несмотря на все, что произошло между нами, она все еще была моей мамой, и я хотела, чтобы она была рядом. Вода продолжала течь, и теперь я чувствовала, что тужусь как следует. Уилл взял меня за руку, а Бев с благоговением наблюдала за тем, как хорошо я справляюсь, и лишь изредка проверяла сердцебиение ребенка. Мама вернулась в палату, а в 23:11 родилась моя маленькая девочка, и я положила ее прямо на грудь.

– С ней все в порядке? – спросила я Бев, стоявшую у меня за спиной.

– Да, она очень красивая, – она улыбнулась мне сквозь слезы. Глаза Уилла тоже были на мокром месте.

– Ты сделала это, – тихо сказал он. – Молодец.

– Я сделала это! – плакала я.

Мы назвали ее Бетти, и она была просто чудо. Я была так благодарна Бев: она знала, чего я хочу, и позаботилась о том, чтобы я это получила, сколько бы я ни просила эпидуральную анестезию.

– Это был настоящий кошмар! – смеялся потом Уилл, когда рассказывал о пяти часах родов. – И я ни за что на свете не пропустил бы такое.

Мой опыт родов подарил мне совершенно новое уважение к женщинам, которые прибывали в отделение, и к боли, которую они испытывали. Теперь я знала, что они имели в виду, когда говорили мне, что словно находятся в агонии. К счастью, Бетти сразу же прильнула к моей груди, и через двадцать четыре часа нам разрешили отправиться домой. Мне с самого начала нравилось быть мамой. Несмотря на бессонницу, мы с Бетти будто находились в прекрасном маленьком пузыре и с радостью остались бы там, если бы она не заболела.

Роды на самом деле меняют женщину. После них я ощутила уважение к своим пациенткам на совершенно новом уровне.

Это произошло через десять дней после родов, и Уилл просто увез ее в коляске на несколько часов, чтобы дать мне немного отдохнуть. Когда они вернулись, с Бетти явно было что-то не так. У нее был отсутствующий взгляд, как будто она смотрела прямо сквозь меня. Потом, когда я приложила ее к груди, Бетти отказалась есть.

– Что-то не так, – сказала я Уиллу, но никак не могла понять, что именно.

Я продолжала наблюдать за ней, но все вернулось в норму. Единственное, малышка не хотела есть. Я несколько раз звонила в отделение, но меня успокаивали: «С ней все в порядке, Пиппа. Если она спит, позаботься о себе, поспи сама». Только я не была уверена в этом. Я знала, как трудно оценить состояние младенца по телефону, не видя его, и что-то не давало мне покоя. Они правы? С ней все в порядке? Может быть, если бы они смотрели на Бетти, то увидели бы то же, что и я.

Всю ночь я переживала за Бетти, раздумывая, стоит ли отвезти ее в больницу. Затем, примерно в час, я попробовала кормить ее молоком из бутылочки. К этому моменту дочь не ела уже девять часов, и я не хотела, чтобы уровень сахара в крови упал слишком сильно. В этот момент малышка перестала дышать и побледнела в моих объятиях. Она совершенно не реагировала.

Нет времени паниковать. В этот момент в дело вступила акушерская подготовка. Я действовала автоматически: схватила полотенце и начала растирать дочь, пытаясь оживить ее крошечное тело. Она снова начала дышать и порозовела. Но я не собиралась рисковать – нам нужно было немедленно попасть в больницу. Уилл вызвал «скорую», но она добралась до нас только через двадцать минут.

Бетти снова перестала дышать до приезда скорой помощи, и на этот раз полотенце подействовало не сразу, поэтому мне пришлось надавливать на ее крошечную грудь, чтобы она дышала, и делать искусственное дыхание. После нескольких сжатий я приложила ухо к ее груди, чтобы услышать сердцебиение. Мне нужен был стетоскоп, но у меня дома не было никакого оборудования. Тем временем Уилл звонил по телефону 999, умоляя врачей поторопиться.

– Ну же! Пожалуйста, пришлите кого-нибудь прямо сейчас! Ради бога, где же они? – закричал он.

Когда много лет принимаешь роды и разрешаешь море опасных ситуаций, нет места панике во время собственных проблем – ты просто решаешь их на автомате.

Наконец, спустя какое-то время, которое казалось вечностью, приехала скорая помощь, и Бетти отправили в больницу на машине с мигалками. Она еще дважды переставала дышать в карете скорой помощи, прежде чем мы приехали, а затем ее срочно доставили в неонатальное отделение. До этого момента я оставалась спокойной и собранной, просто справляясь со всем так же, как и с любой чрезвычайной ситуацией в отделении. Но когда педиатрическая бригада забрала дочь у меня, положила на маленькую реанимационную тележку, обследовала деловитыми руками, которые прикрепляли ее к змеящимся проводам и трубкам, меня вдруг осенило. Там лежит наш ребенок! И это был самый ужасный опыт в моей жизни. Меня начало сильно трясти, а потом я рухнула в слезах.

– Мы чуть не потеряли ее! – ахнула я, и мое тело затрясло от судорожных рыданий. Я была вне себя, не в силах перестать плакать. – Я знала, что что-то было не так. Почему я не прислушалась к своим инстинктам? Мы должны были привезти ее в больницу раньше.

– Ты спасла ей жизнь! – Уилл удивленно покачал головой. – Не кори себя, Пип. Ты все сделала правильно.

В неонатальном отделении Бетти подключили к бесчисленному множеству аппаратов и провели серию тестов, включая люмбальную пункцию[36], чтобы выявить инфекции спинного и головного мозга. Это было ужасно. Уилл не мог даже смотреть, но я держала ее все время, пока шла процедура. Я просто не могла отвести взгляд. И хотя я и раньше держала младенцев во время люмбальной пункции, ничто не сравнится с их оглушительным криком, когда огромная игла впервые вводится в позвоночник. Слышать вопль своего ребенка еще ужаснее. Я была эмоционально истощена и без конца заливалась слезами. В итоге врачи обнаружили у Бетти инфекцию, шумы в сердце и вирус одновременно – ее бедное маленькое тельце просто не могло справиться и отключилось. Малышка выглядела такой беспомощной, лежа там, в клубке проводов, трубок и капельниц, пока врачи пытались стабилизировать ее состояние. Я была просто безмерно благодарна, что моя дочь была в больнице, где я работала: педиатрический персонал и врачи здесь работали замечательные. Я не могла винить их ни секунду.

* * *

Как только состояние Бетти стабилизировалось, я позвонила родителям и рассказала о случившемся; они помчались в больницу, чтобы увидеть нас. Только на следующий день, когда мама присматривала за Бетти, я улучила минутку, чтобы заскочить в родильное отделение и рассказать коллегам о том, что произошло ночью. Сначала они едва узнали меня: в моих волосах царил хаос, я ужасно хотела спать и все еще была одета в пижаму с прошлой ночи. Увидев, в каком состоянии я нахожусь, они обняли меня и успокаивали, пока я изливала душу, описывая ужасные ночные события. С этого момента коллеги по очереди приходили в неонатальное отделение навестить нас.

В общем, в больнице мы провели неделю, и я ни на минуту не отходила от Бетти. Я дремала в кресле-качалке у ее кроватки, наблюдая и убеждаясь, что все в порядке. Бетти, пытаясь бороться с инфекцией, как правило, очень плохо спала. Уилл работал по пятнадцать часов за смену, перекусывал что-нибудь на ходу, приходил к нам, потом возвращался домой и проделывал все то же снова на следующий день. Это было время испытаний для всех нас.

– Пойдем, дорогая, тебе нужно что-нибудь поесть, – настаивала продавщица сэндвичей, периодически заглядывавшая к нам в палату.

– Нет, честно, я в порядке, – зевнула я, вытягивая ноги.

Позади была еще одна тяжелая ночь. Мне было так трудно спать в этом чертовом кресле, но ни на секунду не пришло в голову пойти домой.

– Ты кормишь, моя дорогая, тебе нужно набраться сил.

– Да, хорошо, – улыбнулась я, выбирая из тележки рулет с тунцом и огурцами.

Наверное, все новоиспеченные мамы пытаются все делать «правильно», быть идеальными. В то время как представления о правильности могут быть совершенно неверными.

Поскольку Бетти была не в состоянии брать грудь, я сцеживала молоко, чтобы дать его из бутылочки. Я продолжала пытаться, но каждый раз, когда прикладывала дочь к груди, уровень кислорода у нее в крови падал. Она просто не могла пить и дышать одновременно.

Когда нас наконец отпустили домой, я продолжала сцеживать молоко, потому что Бетти теперь пила только из бутылочки. Это было тяжело. В какой-то момент у меня развился очень сильный мастит[37] из-за закупорки молочного протока, и я испытывала страшную боль. Но я справилась. Как и многие новоиспеченные мамы, я была полна решимости делать все «правильно». И в моем сознании это означало давать дочери грудное молоко, даже если она не пила его из груди. Не могу сказать, что мне нравилось быть привязанной к молокоотсосу по несколько часов подряд – это заставляло меня чувствовать себя коровой, – но я все равно настаивала на своем решении.

– Тебе не кажется, что уже хватит? – спросил Уилл однажды, пока я прикладывала к больной, распухшей груди пакет замороженного горошка. Я все еще принимала антибиотики от мастита.

– Так будет лучше для Бетти, – настаивала я.

– Неужели? – скептически отозвался он. – В первые несколько недель в молоке есть все эти питательные вещества и прочее, но теперь, когда малышке пять месяцев, она будет абсолютно здорова, питаясь смесью. Ты уверена, что делаешь это для нее, а не для себя?

– Конечно, для нее! – с негодованием парировала я.

Я знала, что Уилл заботился исключительно о моих интересах, но была полна решимости сделать все возможное для Бетти, даже если это убьет меня!

Я все еще сцеживала молоко, когда вернулась на работу через год после родов. По мере приближения знаменательного дня я все больше и больше беспокоилась о возвращении в отделение после столь долгого перерыва. Смогу ли я вспомнить все то, что делала автоматически год назад? Так много всего произошло. За тот год, что я отсутствовала, минула целая жизнь. Была ли я готова вернуться? И больше всего меня беспокоило, как я буду жить вдали от Бетти в течение четырнадцати часов подряд?

Мне нравилось быть мамой, а дочь являлась для меня целым миром. За год, проведенный вместе, мы стали неразлучны, и я просто обожала находиться рядом с ней круглосуточно, наблюдая, как малышка растет и превращается в самостоятельную забавную личность. Бетти была восхитительна, и я хорошо справлялась с материнскими обязанностями, заботясь о всех потребностях дочери, убираясь, готовя еду и качая малышку. Как я смогу так долго находиться вдали от нее? Как вообще вписать работу в нашу новую семейную жизнь? С каждым днем тревога становилась все сильнее.

13. Изменения

– Это что еще такое? – я указала на объявление в комнате отдыха для персонала, которое появилось во время моего декретного отпуска.

Анджела закатила глаза: «Знаю. Безумие, да?»

Табличка гласила, что акушеркам теперь запрещено приносить в отделение чай, кофе и любые горячие напитки. Нам разрешалось взять с собой воду в герметичной бутылке, и все. Очевидно, чай стал теперь своего рода угрозой безопасности! Команда менеджеров даже установила «гидратационную станцию» – по сути, большой кулер для воды – в комнате для персонала, из которой мы могли наполнять бутылки, но рядом с ней висел целый список того, что можно и чего нельзя делать. Я начала зачитывать его с таблички: «Не разгуливать с напитком. Бутылки с водой не следует брать в клинику. Не мойте чашку в клинике и не используйте станцию гидратации в качестве места для собраний».

– А? Это значит, что нам нельзя разговаривать друг с другом у кулера?

– Да, да, – Анджела покачала головой.

– А что делать, если мы хотим поговорить?

Просто невероятно. Теперь нам было категорически запрещено болтать друг с другом у «гидратационной станции». Разве они не слышали выражение «обсуждения у питьевого фонтанчика»[38]? Это известное место на работе, где люди общаются. Но еще хуже было то, что в конце красовалась невыносимо снисходительная надпись: «Не забывайте ставить потребности пациента выше своих собственных!»

Я вздохнула и снова села. За те двенадцать месяцев, что я провела в декретном отпуске, многое изменилось: к нам пришла новая команда менеджеров, и стены комнаты для персонала теперь были увешаны различными табличками – перечнями того, что можно и чего нельзя делать, напоминаниями о «хорошем обращении» и некоторыми совершенно новыми инструкциями.

– Неужели они действительно хотят, чтобы мы часами ухаживали за роженицами, не выпив даже чашки чая? – спросила я Анджелу.

– Менеджеры считают, что такое поведение выглядит непрофессионально, – рассмеялась Анджела. – Как будто нашим пациенткам есть до этого дело!

– Итак, давай разберемся, – сказала я. – Они говорят, что можно пить воду из бутылки, но пить из кружки – это непрофессионально?

– Вот именно! В чем же разница? Не то чтобы у нас было время выйти из палаты, чтобы приготовить чашку чая или кофе, так что в основном они говорят нам, что мы больше не можем пить.

– Менеджеры ничего не знают о нашей работе!

– Я бы не обращала на это особого внимания, Пиппа, – Анджела заговорщически наклонилась вперед. – Я просто спрашиваю пациентку, не возражает ли она, если я выпью чашечку чая, и потом все равно приношу чай. Как я всегда говорю: новые лица, все та же старая чепуха.

В нашей больнице есть медработники, а есть управленцы. Как и все подобные сотрудники, они совершенно оторваны от происходящего на местах.

Я должна сказать, что меня ожидало не самое легкое возвращение на работу после декретного отпуска с Бетти. Я понимала, что больничный траст в последние несколько лет испытывал все большее финансовое давление, но не знала, что это серьезно повлияет на больницу, пока не появилась новая команда менеджеров восьмой группы. Обычно мы никогда не контактировали с ней.

Мы называли этих управленцев «синерубашечниками» из-за цвета униформы, а их офисы располагались в другом месте на территории больницы. Мы общались только с менеджерами родильного отделения – седьмой группой, – которые организовывали смены. Восьмая группа контролировала бюджеты и штатное расписание, и мы их почти не видели. Время от времени они присылали нам электронные письма с напоминаниями, чтобы держать нас в узде, например, чтобы мы не ели в отделении. Если кого-то застигали за жеванием на работе, медработника ждало немедленное дисциплинарное взыскание, хотя перекусы в отделении не доставляли проблем ночью, когда все из восьмой группы расходились по домам.

Теперь новая команда менеджеров ввела целый комплекс мер по экономии средств. Одна из них состояла в том, чтобы изменить метод регистрации момента, когда мы приходим в отделение и уходим из него. В прошлом каждая акушерка фиксировала время, проводя пропуском по двери. Таким образом руководство могло вести точный учет того, сколько сверхурочных часов мы отработали, и платить нам соответственно. Но от данного метода отказались, и теперь каждого из нас должен был записать кто-то из 7-й группы или вышестоящего руководства, когда мы уходили. И это прекрасно работало, если вы находились в больнице в обычное время, но, если бы я осталась работать сверхурочно, до поздней ночи, менеджер мог бы уйти раньше меня. В таком случае некому будет засчитать дополнительные часы. Поэтому, естественно, количество зафиксированных и полученных работниками сверхурочных снизилось. Конечно, данные цифры не отражали количество сверхурочных, которое мы фактически отработали, а просто свидетельствовали о том, что что-то не было записано. Полчаса там, час здесь… Все складывается.

В какой-то момент нехватка персонала в нашей больнице стала нормой.

Поскольку больница вступила в пору оптимизации, нам больше не разрешалось платить приглашенным сотрудникам из агентства за смену, когда не хватало персонала. А если сотрудники по какой-либо причине оставляли должность, то их позиции оставались незанятыми в течение нескольких месяцев из-за отсутствия финансирования. Это означало, что нехватка персонала стала нормой. В первый же день после декретного отпуска меня позвали на кесарево сечение у пациентки с тройней. Я была поражена. Меня целый год не было в отделении. Я совершенно отвыкла от практики, и у меня даже не было возможности изучить все новые рекомендации. Я надеялась, что в первую же неделю смогу вернуться к нормальной жизни с помощью нескольких простых родов. И все же здесь я помогала в очень редком и рискованном случае кесарева сечения с тройней на сроке тридцати трех недель.

– Ты уверена, что хочешь, чтобы я была там? – спросила я у Луизы, координатора родильного отделения. – Я не была в операционной уже год.

– У меня действительно нет выбора, – ответила она. – В буквальном смысле больше никого нет.

Нужно было собрать как можно больше сотрудников, просто на случай, если все три ребенка нуждаются в реанимации, так что у меня не оставалось никакого выхода. К счастью, все шло по плану, крошечные детки родились здоровыми, и их отправили в неонатальное отделение. Я испытала облегчение, но первый день после возвращения был трудным: мне не пришлось поплавать на мелководье, меня швырнуло обратно на глубину.

Было множество других новых правил и рекомендаций, с которыми я должна была быстро ознакомиться, но больше всего меня поразило отношение сменившегося руководства к тому, что я сцеживала молоко для Бетти. Я планировала держать ее на грудном вскармливании в течение первых полутора лет, но эта идея не получила поддержки со стороны управленческой команды отделения. Все проблемы проистекали из того, что у нас постоянно не хватало персонала.

– Луиза, ты можешь найти кого-нибудь, чтобы прикрыть меня? – попросила у координатора родильного отделения через пять часов после начала смены.

– Зачем? – поинтересовалась она.

– Мне нужно сцедить молоко.

– Э… Тебе обязательно делать это сейчас?

– Да! Мне больно. Серьезно, мне нужно это сделать. Мои груди так набухли от молока, что стали почти твердыми.

– Ну… Могу я отпустить тебя через полчаса? – рассеянно спросила она.

– Нет. Ну же, Луиза, мне нужно сцедить сейчас, или я залью молоком эту прекрасную роженицу! – я пыталась обратить все в шутку, но внутри у меня все кипело. Мы же акушерки, ради всего святого! Почему же мне так трудно кормить грудью?

Наш роддом горой стоял за грудное вскармливание. При этом мне каждый раз приходилось унижаться, выпрашивая 20-минутный перерыв для сцеживания молока.

Это был не единственный раз. На самом деле мне становилось все труднее сцеживать молоко на работе, потому что команда менеджеров заставляла меня чувствовать огромное неудобство даже за то, что я спрашивала. Я просто хотела лучшего для моего ребенка, и у меня было полное право каждые шесть часов делать двадцатиминутный перерыв, чтобы сцедить молоко. Но по тому, как они реагировали, можно было подумать, что я только что попросила переспать с их мужьями!

– Неужели? Сейчас? – переспрашивали менеджеры, маниакально листая свои папки, чтобы понять, есть ли у них свободные руки, готовые взять на себя мои обязанности.

– Да, сейчас, – отвечала я, чувствуя себя виноватой за то, что бросаю их в беде, но также испытывая физический дискомфорт от чрезмерно переполненной груди.

Почему это всегда было так трудно? Мы активно продвигаем подход «грудное вскармливание – это лучше всего», и все же мне не давали времени это делать. Я знала, что, в сущности, координаторы ни в чем не виноваты: из-за нехватки персонала они сами находились под большим давлением и всегда старались изо всех сил.

– Может быть, мне отдуваться за тебя самой? – часто отвечал кто-нибудь из них. Координаторы не должны были прикрывать нас, но в те дни не имелось никакой альтернативы. И мне, конечно, приходилось просить их дважды за двенадцатичасовую смену.

– Опять? Так скоро?

– Ну, либо так, либо я сама заскочу домой, чтобы покормить ее. Выбирайте! – я мило улыбалась, но в душе была искренне расстроена тем, что меня снова заставили чувствовать себя виноватой из-за того, что должно являться естественным правом.

Я не осуждала их, седьмую группу, – это была не их вина, что нам не хватало рук. Кто же в этом виноват? Мне хотелось обвинить восьмую группу, которая, казалось, была совершенно против идеи должным образом прикрыть меня на время, необходимое для сцеживания, но какое финансовое давление они испытывали? Кто бы ни был в ответе за происходящее, печальная ирония, что родильное отделение было неподходящей средой для кормящей матери, не ускользнула от меня.

В нашей больнице была менеджер, которая однажды отчитала меня за «неправильные» носки на работе.

Одной из координаторов-«синерубашечников» была особенно резкая женщина по имени Лина, которая уже отчитала меня за то, что я надела не те носки, и даже однажды остановила меня в коридоре, чтобы сказать: «О, я слышала, ты больше не сцеживаешь, Пиппа. Тогда все в порядке», – и зашагала прочь. Если бы она остановилась достаточно надолго, чтобы дождаться ответа, то услышала бы, как я сказала: «Нет, я все еще сцеживаю». Но тогда ее не особенно интересовал мой ответ.

Из-за подобного отношения я чувствовала себя отвратительно. Через два месяца после возвращения на работу, когда Бетти было четырнадцать месяцев, я призналась Уиллу, что вряд ли смогу продолжать кормить грудью.

– В наши дни и так трудно получить перерыв, не говоря уже о том, чтобы урвать двадцать минут, пока я буду сцеживать, – сказала я ему. – Меня просто заставляют чувствовать себя ужасно из-за этого.

– Все в порядке, – успокоил меня Уилл. – Ты проделала потрясающую работу. Ты сделала все возможное для кормления, Пип, и давай посмотрим правде в глаза, тебе было нелегко с маститом. Так что не беспокойся.

– Знаю. Я просто жалею, что перестала кормить грудью не по собственному желанию.

В общем, мне действительно не на что было жаловаться. Я была рада снова оказаться на работе, среди друзей и коллег, занимаясь любимым делом. Конечно, произошли перемены, но ничего такого, с чем я не могла бы справиться. И как и прежде, не было двух одинаковых дней.

* * *

Однажды ясным сентябрьским утром полиция привезла индианку на позднем сроке беременности. Она казалась хорошо воспитанной и вежливой, но невероятно испуганной, ее взгляд метался к двери всякий раз, когда девушка слышала, как она открывается. Полицейские объяснили, что привезли Парван из Бирмингема, так как она охранялась по программе защиты свидетелей. Парван была родом из Индии, но в прошлом году вышла замуж за индийца из Великобритании на официальной церемонии бракосочетания. Она даже не видела мужа до того, как улетела жить к нему и его родственникам в Бирмингем. Не успела она приехать, как мечты о счастливой семейной жизни рухнули у нее на глазах. Муж был груб, а его семья была суровой и жестокой. С самого начала они держали Парван пленницей в своем доме. Ее никогда не выпускали на улицу, морили голодом и не позволяли ей общаться с друзьями и семьей. Когда у нее развился гестационный диабет[39], они были вынуждены отвезти ее в клинику, и тогда перепуганная Парван рассказала акушеркам, что ее держат в плену.

Удивительно, но даже в наше время, в развитых странах, люди могут просто взять и лишить свободы другого человека.

Женщину допросила полиция, и впоследствии семья мужа Парван была арестована и обвинена в незаконном лишении свободы. Невероятно, но как только мужа отпустили под залог, он сразу же отправился в больницу и стал угрожать Парван. Это произошло прямо на глазах у персонала больницы, так что теперь полиция не могла рисковать. Девушку немедленно вывезли из этого района и поместили в охраняемый дом в нашем городе. Затем, через несколько часов после прибытия в безопасное место, она позвонила в экстренную службу, убедившись, что отошли воды, и женщину доставили в наше отделение.

Однако во время осмотра Парван мы обнаружили, что воды еще не отошли, это было очень хорошо, так как она находилась всего на тридцать седьмой неделе беременности. Но мы решили, что из-за диабета будет безопаснее держать ее в отделении до полного срока. Такой вариант, по-видимому, устраивал Парван, которая была очень напугана, и явно обрадовалась тому, что ее не отправили обратно в охраняемую квартиру. Я думаю, что она хотела комфорта и безопасного общения с другими людьми. И все же Парван так нервничала, что боялась спать при выключенном свете. Полиция выдала ей новое удостоверение личности, и мы получили строгие инструкции не пускать в палату никого, кто мог быть связан с семьей ее мужа. Мы должны были немедленно связаться с полицией, если кто-нибудь войдет и назовет старое имя Парван. Даже полицейские, приходившие в отделение, должны были сказать нам специальное кодовое слово, чтобы получить доступ к пациентке.

Поначалу Парван была такой робкой, что совсем не хотела с нами разговаривать. Мы даже не знали, говорит ли девушка по-английски, потому что она была слишком напугана, чтобы подать голос. Но постепенно она научилась доверять нам и в тихие ночи в палате открывалась акушеркам. Парван рассказала, что она родом из хорошей семьи в Индии и работала бухгалтером, прежде чем выйти замуж и переехать в Великобританию. Предполагалось, что это будет прекрасная возможность начать новую жизнь, но семья мужа с самого начала плохо к ней относилась. Они заперли Парван в комнате, кормили максимум раз в день, а по ночам ее регулярно насиловал муж. Ее держали взаперти, без доступа к телефону или компьютеру.

– Время от времени они разрешали мне спускаться вниз, – сказала Парван с мягким индийским акцентом. – Но они предупредили, что я должна сидеть на маленькой скамейке, не двигаться и не разговаривать. И если я не буду подчиняться их правилам, семья будет бить меня.

– Кто? Кто вас бил? – спросила я.

– Все они, – просто ответила Парван. – Муж, его мать, отец и даже шурин. Они не позволяли мне звонить моей семье в Индию и, когда я забеременела, сказали, что, если это будет девочка, то они убьют нас обеих, а если мальчик, они заберут ребенка и убьют меня. Я была в ужасе. Я не знала, что делать.

В наш продвинутый век сложно представить, как можно оказаться в рабстве. Но даже в Великобритании от этого никто не застрахован.

– В доме были какие-нибудь посетители?

– Иногда по выходным одна семья навещала их, но, если мне разрешали спускаться, я просто сидела на скамейке и даже не смотрела им в глаза. Что я могла поделать? Если бы я сказала что-нибудь той семье, родственники мужа просто избили бы меня. Я хотела убежать, но не знала, где нахожусь и как получить помощь. Я не знала ни названия улиц, ни как туда добраться. Особенно во время беременности… Я не могла просто убежать и жить на улице. Только когда они отвели меня к врачу, я нашла способ попросить о помощи.

Парван беспокоилась, что ее мужа выпустили под залог, но полиция пыталась убедить девушку, что у него нет никакой информации о ее местонахождении, – и все же никакие заверения не успокаивали женщину.

– У нас есть камеры слежения, – сказала я ей, указывая на маленькие черные ящики в углах комнаты. – Все двери заперты, и здесь всегда есть секретарь в приемной.

– Да, да… Но вы не знаете этих людей.

– Они действительно могут убить вас?

– Конечно, – ответила Парван без колебаний. – Это вопрос чести. Если я дам показания против них в суде, репутация их семьи будет уничтожена.

За следующие три недели мы все сблизились с Парван. Она была прелестной женщиной – такой доброй и нежной, – и нам было очень жаль, что она не знает ни души в чужом городе. Это было странно, но в тот момент мы, акушерки, стали для нее самыми близкими людьми на свете.

За неделю до родов мы устроили ей вечеринку в честь рождения ребенка, купив все необходимое для новорожденного. В конце концов, когда Парван попала к нам, у нее была только одежда, в которой она поступила в больницу. Итак, после сбора денег мы купили одежду, подгузники, бутылочки, жилетки и другие мелочи и сложили все в огромную детскую корзину. Когда мы вручили Парван подарки, она так разволновалась, что едва могла говорить.

– Я потрясена вашей добротой, – призналась она, улыбаясь сквозь слезы. – После пережитой жестокости это так много значит. Вы вернули мне веру в то, что в мире есть хорошие люди. Вы все – хорошие люди. Спасибо!

В безопасной атмосфере родильного отделения Парван расцвела и стала другом для всех нас. Иногда она брала ноутбук у одного из координаторов и звонила по скайпу своей семье в Индии, рассказывая им все о нас и о том, как хорошо о ней заботятся. Когда ее маленькая девочка появилась на свет после кесарева сечения, мы все были рядом с ней, и в конце концов ей разрешили забрать ребенка обратно в охраняемую квартиру. Когда Парван покинула отделение, был очень печальный день. Она сделала много фотографий на память, «чтобы однажды я могла показать дочери людей, которые заботились о нас в трудную минуту».

Акушерки как никто знают о проблеме домашнего насилия. Их специально учат обращать внимание даже на незначительные его признаки.

Брат Парван должен был прилететь из Индии, чтобы помочь с малышкой, и я очень надеялась, что он позаботится о них обеих. Парван покинула нас с улыбкой и оптимистично сказала, что, несмотря на пережитое, ей очень нравится жить в Великобритании и она с нетерпением ждет возможности построить здесь новую жизнь для себя и дочери. После этого мы больше ничего не слышали об этой девушке, но я все еще часто о ней вспоминаю. Думаю о том, какой храброй была Парван, когда встретилась лицом к лицу с жестоким мужем и его семьей, и о том, как много у нее было надежд на будущее.

* * *

Как акушерки, мы полностью осведомлены о проблемах, связанных с домашним насилием, и каждый год получаем обновленную информацию о защите в таких случаях. Нас учат обращать внимание на признаки домашнего насилия и контролирующего, принудительного поведения. Например, на то, что мужчина всегда говорит за свою партнершу, или испуганные взгляды женщин, на настороженную реакцию их мужа или парня. Затем, если у нас возникают подозрения, мы пытаемся поговорить с пациенткой наедине, чтобы узнать, все ли в порядке. Иногда жертвы открываются, иногда нет. Но даже если женщины признают, что их партнер склонен к насилию, захотят ли они как-то решить проблему – совсем другой вопрос. Это может быть очень неприятно, но мы делаем то, что в наших силах. Мы вправе только дать пациенткам совет, передать соответствующие контактные данные и предоставить действовать самим.

Спустя год, как я вернулась на работу после рождения Бетти, я снова очутилась в самом центре событий. И хотя материнство не изменило меня как акушерку, я испытывала гораздо больше сочувствия к женщинам, страдающим от боли, и хотела принести им облегчение. Я также стремилась помочь с поддержкой грудного вскармливания, учитывая, как трудно мне было кормить, когда Бетти заболела. Между тем Уилл и я совмещали уход за ребенком с работой: я работала три двенадцатичасовые смены в неделю, чтобы присматривать за ней в выходные. Уилл умудрялся выкроить день на неделе, и моя мама тоже помогала. Затем, начиная с восемнадцати месяцев, Бетти отдавали в ясли на один целый день и на полдня остальную неделю, а мои родители время от времени отвозили и забирали ее.

Как бы мне этого ни хотелось, я больше не могла жить на работе. Став матерью, я больше не могла трудиться сверхурочно после окончания смены, как раньше. Конечно, я все еще старалась отдать все свои силы, чтобы помочь каждой роженице, которая поступала к нам, но Бетти тоже нуждалась во мне. А наличие собственной семьи означало приоритетность ее потребностей. Тем не менее есть некоторые переживания, которыми вы делитесь с семьей пациентки и которые связывают вас вместе таким образом, что выходят далеко за рамки «профессиональных» отношений. И хотя вы дорожите драгоценными выходными, бывают моменты, когда вы добровольно отказываетесь от них, потому что знаете, что это правильно. К сожалению, чаще всего они предназначены для похорон.

14. Довольствоваться малым

Я заметила прекрасные нарциссы по дороге на работу в то утро и не смогла устоять: они выглядели такими яркими и вдохновляющими. Наступил март, и в течение двух предыдущих дней я присматривала за прекрасной однополой парой лет тридцати – Джейд и Марион. Джейд была оплодотворена донором спермы и находилась на тридцать седьмой неделе. Они ждали девочку, когда обычное УЗИ показало, что их ребенок умер. Не в силах справиться с мыслью о естественных родах, Джейд выбрала кесарево сечение, я и моя студентка-акушерка Кэти ухаживали за семьей во время этого трагического события. Они были самыми прекрасными людьми, которых я когда-либо встречала, и, хотя последние сорок восемь часов были, вероятно, худшими в их жизни, они справились с этим стоически и с избытком юмора. Теперь, после начала смены, я отправилась в специальную палату для родителей, потерявших ребенка, где находились Джейд и Марион.

– Доброе утро, – сказала я, постучав и осторожно открыв дверь. – Я вам кое-что принесла.

Я протянула букет желтых цветов.

– О, это для нас? – Джейд улыбнулась мне с кровати.

– Да, просто чтобы немного оживить обстановку.

– Как мило! Спасибо. Уверена, что можно найти кружку, чтобы поставить их в воду.

– Я поищу.

Марион принесла из кухни кружку и наполнила ее водой.

– Как у нас дела сегодня утром? – спросила я.

– Неплохо, – Джейд улыбнулась, потирая бритую голову. – То лучше, то хуже.

Так было с этой парой все время: в одну минуту они плакали, а в следующую смеялись до упаду над какой-нибудь глупостью. Эмоции в их палате царили необузданные и дикие, но всегда теплые и созвучные друг другу. Я восхищалась мужеством женщин: нелегко быть настолько честным со своими чувствами. Не все пары справляются так хорошо. Когда родилась их маленькая Энни, Джейд и Марион были переполнены любовью и не могли перестать обнимать ее. Все вокруг было залито слезами, но наступали и моменты подлинного счастья. Обеим матерям ножки Энни показались огромными.

– У нее ласты вместо ног, – настаивала Марион.

– Наша девочка – маленькая принцесса, – улыбалась Джейд. – Посмотри, какие они огромные! Вся в тебя!

Вскрытие одного человека может сильно помочь еще живым, однако невозможно заставить мать отдать на вскрытие ее новорожденного.

На пуповине не обнаружилось узла, и все анализы крови Энни были в норме, так что у нас не было четкого представления о том, почему ребенок умер в утробе матери. Но Джейд и Марион были непреклонны: они не хотели вскрытия. Для них Энни была совершенством, и они не хотели, чтобы с ней «возились». Ее смерть стала просто необъяснимой трагедией, и они решили оставить все как есть. Она лежала в холодильной кроватке с ними в палате. И обе женщины ценили то краткое время, что могли разделить с ней, и приглашали всех членов семьи войти и обнять малышку.

– Эм-м, Пиппа, мы должны спросить вас кое о чем, – начала Джейд. Марион вернулась и села на кровать рядом с ней, и они инстинктивно взялись за руки.

– Мы хотели бы пригласить вас на похороны, – сказала Марион. – Во вторник будет неделя со дня смерти. Мы понимаем, что так не принято…

– О да, конечно, я приду, – быстро ответила я. – Обязательно. А сейчас я пойду посмотрю расписание и постараюсь выкроить время.

Я тут же помчалась проверить свой график, не сомневаясь, что поеду на похороны Энни. Как-никак я была одной из немногих, кто проводил с ней время, и знала, как много значило для Джейд и Марион мое присутствие там.

За многие годы работы акушеркой я уже побывала на десятках похорон младенцев, хотя о таком, конечно, не рассказывают во время обучения. Да и зачем? Официально посещение похорон не входит в мои обязанности. Поэтому, когда меня пригласили на первые похороны ребенка через несколько месяцев после получения специальности, я сомневалась поначалу, стоит ли идти. Было ли это правильно? Пересекает ли подобный поступок грань между профессиональным и чрезмерно личным? Я не могла решить, что делать. Врачи не ходят на похороны детей. Они не ходят на похороны, и точка. Если бы врач только что констатировал смерть девяностолетней женщины, он бы и не подумал идти на ее похороны. Но с акушерством все по-другому. Возможно, вы один из немногих, кто держал этого ребенка на руках или видел его живым. Вы могли бы создать прочную связь с семьей. Мне не потребовалось много времени, чтобы принять решение – я знала, что хочу выразить соболезнования семье и быть свидетелем жизни и смерти их ребенка. Я присутствовала на тех первых похоронах и после бывала на всех, на которые получала приглашения.

Врачи не ходят на похороны своих пациентов, и это нормально. Но как акушерка я побывала уже на десятках похорон младенцев – это совершенно другое.

В настоящее время я посещаю четыре или пять детских похорон в год, но меня всегда трогает, когда я вижу, как приносят крошечный гробик, иногда не больше обувной коробки, часто украшенный маргаритками, бабочками или плюшевыми мишками, нарисованными старшими братьями и сестрами. Всегда думаю, что это будут небольшие, интимные церемонии, но так часто меня удивляли переполненные крематории только со стоячими местами. Столько любви к жизни, которую никто не успел узнать. Вместе мы оплакиваем ребенка, который мог бы родиться. Мне всегда интересно, что происходит потом. Как справляется семья? Они потратили столько времени, готовясь к рождению ребенка: покупали одежду, коляску, планировали детскую, выбирали имя – а потом ничего. Я всегда думаю, что это самое трудное время. В первый раз родители возвращаются домой после похорон, заглядывают в детскую и видят пустую кроватку.

Мы с Кэти вместе ходили на похороны Энни. Моя подопечная была студенткой, она впервые столкнулась с мертворожденным ребенком в своей практике, и этот опыт очень сильно повлиял на нее. Раньше она засчитывала количество мальчиков и девочек, которым помогла родиться, кладя розовые и синие пуговицы в банку. Но для Энни она пришила крошечные крылышки к розовой пуговице и написала ее имя на маленькой петельке снизу. Когда Кэти принесла эту банку, чтобы показать Джейд и Марион, они были тронуты до слез. Мы вчетвером очень сблизились за те три дня, что они провели в палате для скорбящих семей. И мы с Кэти изо всех сил старались подарить двум женщинам лучший опыт, который они могли получить, учитывая обстоятельства. Ходили вместе попить кофе, приносили им цветы, маленькие подарки и помогли паре сделать слепки отпечатков ступней Энни, чтобы они навсегда запомнили ее «огромные ласты»! Совсем маленькие жесты, но такие значимые. Мы ничего не могли сделать, чтобы изменить ужасный факт, но старались изо всех сил облегчить боль от утраты.

Они устроили прекрасную церемонию похорон. Там звучали стихи, песни и чтения, и Марион даже написала сказку об их принцессе, дочери Благородных Королев, которая «родилась спящей». Мы с Кэти даже упоминались в этой истории как королевские матроны. Сказка заканчивалась эмоционально: «… несмотря на то, что принцесса родилась спящей, нежная улыбка на ее губах говорила королевам, что ее сны были счастливыми». Это было так чутко, мило и совершенно душераздирающе, что, когда Марион прочитала свою историю вслух, мы все прослезились. Марион и Джейд попросили приглашенных принести на похороны по мягкой игрушке, чтобы держать ее во время церемонии, и теперь я крепко прижимала жирафа Бетти к груди, долго и прерывисто вздыхая. Крематорий был заполнен до отказа, и я с удивлением обнаружила, что пришли целых шесть сотрудников больницы: четыре акушерки, фельдшер и Шейла. Некоторые семьи именно таковы: они оставляют след во многих сердцах. Когда я огляделась вокруг, сидя там и выражая вместе с коллегами сочувствие семье и друзьям, это еще раз напомнило мне, что акушерка выполняет свой долг не только в стенах больницы, но и в обществе – с семьями, которые мы встречаем по пути.

В нашем обществе не принято говорить о мертворожденных младенцах. Но они навсегда остаются в сердцах своих матерей – крошечные и совершенные.

Конечно, я была в восторге, когда год спустя Джейд и Марион заскочили поделиться отличной новостью: они только что прошли двенадцатинедельное обследование! Женщины стали частыми гостями в больнице с момента рождения Энни, как члены нашей группы для скорбящих родителей, но в течение этого времени они также пытались завести еще одного ребенка с помощью донорства спермы, и теперь Марион забеременела. К счастью, беременность протекала гладко, хотя ближе к концу женщины появлялись в отделении с различными проблемами. Неудивительно, что это было тревожное время, и пара нуждалась в поддержке. Боясь повторения истории, у Марион вызвали роды после тридцати семи недель, и у них родилась прекрасная маленькая Элис. Было так радостно видеть, что эта чудесная семья благословлена еще одной девочкой, и с самого начала Энни присутствовала в жизни Элис. Джейд и Марион положили пепел первой дочери в мягкую игрушку и отдали Элис, чтобы они всегда могли быть «вместе». Таким образом, рождение Элис также стало актом памяти Энни.

– Она была нашей дочерью, такой же, как и Элис, – настаивала Джейд. – Мы никогда не сможем забыть ее. Энни всегда будет частью нашей семьи.

Сегодня все акушерки в отделении, которые знают Джейд и Марион, поддерживают с ними теплые отношения. Полагаю, что мы являемся важной частью их семейной истории, потому что были одними из немногих людей, которые встречались с Энни. Мы были частью «мира Энни», и больничный священник так привязался к Джейд и Марион, что купил Элис серебряный браслет в подарок на крестины.

В обществе склонны забывать о мертворожденных младенцах, тех, кто не смог выжить, но они всегда присутствуют в сердцах своих матерей и отцов. Их никогда не забывают, даже если внешнему миру кажется, что ушедших детей не существует. Я помогла родиться сотням здоровых младенцев в городе, где живу, и всегда говорю «привет» счастливым мамочкам, если вижу их на улице. Но если я встречаю женщину, чей ребенок не выжил, то обязательно останавливаюсь, чтобы поговорить с ней. Я помню ее ребенка, даже если все остальные забыли. Помню, что произошло в палате в тот момент между жизнью и смертью, надеждой и отчаянием, радостью и болью. Это не так сложно – просто признать жизнь их ребенка, и для большинства людей тот факт, что вы готовы разделить их горе, значит очень много. Однако не все одинаково реагируют на потерю ребенка. Для некоторых боль слишком сильна, и то, что они не могут принять, превращается в гнев.

* * *

Вскоре после того, как у Джейд и Марион родилась Элис, мне поручили женщину по имени Салли, которая в восемнадцать лет забеременела первым ребенком. Она была на тридцать девятой неделе и однажды воскресным утром поступила к нам на самой ранней стадии родов, жалуясь, что не может справиться с болью дома. Шейка матки Салли расширилась всего на два сантиметра, поэтому мы дали ей немного диаморфина, чтобы сдержать сильную боль, и поместили девушку и ее парня Райли в палату для отдыха. Салли продержалась около четырех часов, но вскоре снова начала умолять об обезболивающем, упрашивая сделать ей эпидуральную анестезию. Поскольку пациентка не достигла состояния, которое мы называем регулярной родовой деятельностью, то не могли провести ей эту процедуру. Вопрос был сложный. Я вызвала ординатора для консультации.

– Схватки все еще довольно нерегулярны, – объяснила я, – но они явно сильнее, чем она может выдержать. Мы водили пациентку в бассейн, кормили, пробовали отвлечь аромамаслами, но она все равно говорит, что ей очень больно. Что ты думаешь?

– Долгая латентная фаза, не так ли? – сказал ординатор, просматривая записи Салли. – Я предлагаю сделать так, чтобы воды отошли, может, это сдвинет дело с мертвой точки. А тем временем дать женщине еще немного обезболивающего.

Я сделала еще одну инъекцию диаморфина и в семь часов вечера передала смену ночному персоналу, передав и инструкцию врача.

Даже если все показатели во время беременности остаются нормальными до конца, никто не может сказать, что роды пройдут идеально.

Заступив на смену в семь вечера следующего дня, я была потрясена и расстроена, когда мне сказали, что ребенок Салли оказался мертворожденным. Я внимательно слушала, как координатор родильного отделения объяснял, что воды отошли довольно рано – в тот момент не было никаких признаков того, что что-то не так. Монитор показывал, что сердцебиение ребенка в порядке, Салли начали вводить окситоцин и сделали эпидуральную анестезию. Ближе к вечеру шейка матки роженицы полностью раскрылась, и девушка начала тужиться, но безрезультатно. Тем не менее все показатели были в норме, и ее отвезли в операционную для родов с применением щипцов. Но после родов у ребенка отсутствовало сердцебиение, и он не смог сделать ни единого вдоха. Была проведена полная реанимация, ребенка интубировали[40], но в 18:30 его объявили мертвым. На этом этапе медицинская бригада понятия не имела, почему младенец умер.

– Пиппа, ты же знаешь эту женщину, – сказала Джен. – Я думаю, будет лучше, если ты присмотришь за ней.

Я торжественно кивнула. Бедная Салли – она так долго трудилась. Я навестила ее сразу после заступления на смену. Когда я вошла в палату, женщина держала на руках маленького мальчика. Салли выглядела бледной, потрясенной и неожиданно очень-очень молодой.

– Мне невероятно жаль, Салли, – сказала я.

– Все в порядке, – машинально ответила она. Пациентка все еще была в шоке – в конце концов, роды завершились всего час назад.

До этого момента все было нормально. Отец, Райли, протиснулся мимо меня к двери и, уходя, пробормотал: «Пойду покурю».

– Он прекрасен, – сказала я, присаживаясь на кровать рядом с Салли и пристально глядя на неподвижного, безжизненного ребенка у нее на руках. В комнате повисла тяжелая тишина. Затем…

– Я… Я просто… Не могу в это поверить, – пробормотала она. – А что я скажу людям? Как мне рассказать об этом семье? Не могли бы вы позвонить им за меня? Пожалуйста.

Ее слова застали меня врасплох. Никто никогда не просил меня о подобном.

– Я могу, Салли, – неохотно начала я. – Но вам не кажется, что лучше рассказать все самой?

– Не могу. Я просто не могу. Хочу, чтобы они встретились с младенцем, но я не могу сообщить им.

Внезапно меня осенило, что она сама была еще совсем ребенком – подростком – и не знала, как справиться с такой ситуацией. Я согласилась позвонить матери Салли, которая сразу же взяла трубку, явно ожидая хороших новостей.

– Меня зовут Пиппа, – медленно произнесла я, чувствуя, как колотится сердце. – Я акушерка, ухаживаю за вашей дочерью. Салли попросила меня позвонить вам, потому что, к сожалению, ребенок умер, но она хочет, чтобы вы приехали в больницу. Она хочет, чтобы вы познакомились с ребенком.

Последовал резкий вдох, за которым последовало:

– Что вы имеете в виду? О чем вы?!

– Как я уже сказала, ребенок умер.

– О чем вы говорите? Что, черт возьми, вы говорите? УМЕР? КАК ОН МОГ УМЕРЕТЬ? КАК ЖЕ ТАК?

Мать Салли была в ярости. Я не знала, что ответить, поэтому сказала:

– Ваша дочь просит вас приехать. Это все, что я могу сейчас сказать.

Когда я повесила трубку, сердце бешено стучало в груди, и я почувствовала, как в животе сжимается комок страха.

Семья прибыла в отделение через полчаса, и все были в гневе, в абсолютной ярости. Я отчаянно пыталась успокоить их ради Салли, но казалось, что бы я ни говорила, это только еще больше усугубляло ситуацию. Родственников было восемь: мать, бабушка, отец и несколько тетушек и дядюшек – и все они одновременно засыпали меня вопросами.

– Что случилось?

– Зачем надо было использовать щипцы?

– Почему ей позволили так долго рожать самостоятельно?

– Почему никто ничего не сделал раньше?

– Могу передать вам только то, что мне сообщили, – отвечала я, стараясь говорить мягко. – На самом деле я не присутствовала при родах.

– Ну и кто же там был? – мать потребовала разъяснений. – Кто может дать нам чертовы ответы?

– Я позову врача, чтобы он пришел и поговорил с вами, – сказала я и бросилась на поиски ординатора, который принимал роды в операционной. Но когда я добралась до комнаты персонала, то обнаружила доктора Хадипа на диване, его утешал другой врач. Хадип был опустошен.

– Не могли бы вы пойти и поговорить с семьей Салли? Они запрашивают дополнительную информацию.

– Даже не знаю. Я просто не знаю, что случилось. Я не знаю… Принял ли я правильное решение? Не могу. Просто не могу, – он покачал головой и отвернулся.

– Семья нуждается в ответах, – настаивала я. – Кто-то должен с ними поговорить.

– Ночной ординатор, – пробормотал доктор. – Я сообщу ей, и она сможет поговорить с ними.

Ребенок моей пациентки умер, и врачи не могли объяснить почему. Я простая акушерка, но ее родные именно меня называли убийцей.

Итак, после того, как доктора Хадипа сменил ночной ординатор, она спустилась в отделение и объяснила семье все, что знала. Мне было жаль Салли: она нуждалась в отдыхе и поддержке, но семья заставляла девушку нервничать. Они все еще не успокоились и продолжали требовать ответов. В поисках поддержки я заручилась помощью педиатра, который был в операционной во время родов Салли, чтобы он смог рассказать, что он знал о случившемся. К сожалению, все говорили одно и то же: на данном этапе мы понятия не имели, почему умер ребенок, и следующим шагом было точное расследование того, что произошло.

– Мы можем провести анализ крови, – объясняла я. – Пошлем плаценту на анализы, сделаем вскрытие. Мы предпримем все необходимые шаги, чтобы получить ответы, которых вы заслуживаете. Понимаю, что вы расстроены и злитесь, но на самом деле мне больше нечего сказать на данный момент.

Они все смотрели на меня с отвращением, стоя вокруг кровати посреди палаты, окружая Салли – их дочь, племянницу и внучку – как будто для защиты, но таким образом, что это казалось очень пугающим. Каждый из них смотрел на меня в поисках ответа, и они очень злились, что я не могла его дать. Тем не менее вопросы продолжали поступать. Что бы я ни говорила, этого было недостаточно. Да, я являлась официальным лицом больницы, но больше ничем не могла помочь. Я продолжала объяснять, что фактически не присутствовала во время родов. В конце концов Джен сказала им, что я больше не могу отвечать на вопросы, и рано утром нам удалось уговорить их уйти, чтобы дать Салли немного отдохнуть. После всех допросов я была совершенно опустошена.

Конечно, семья незамедлительно подала официальную жалобу. И я была поражена, когда прочитала, что Салли восприняла мои слова «мне невероятно жаль», которые я сказала, войдя в палату, как извинение за то, что мы сделали что-то не так. А я просто выразила сожаление о том, что пациентка понесла такую потерю. В то же время больница провела собственное расследование, предполагая, что коронеру[41] потребуется дополнительная информация, чтобы установить причину смерти. Больничные адвокаты допросили меня, так как семья утверждала, что Салли ничего не ела весь воскресный день. К счастью, в моих записях было зафиксировано, что она съела пару тостов. Но расследование, конечно, тянулось долго, а я тем временем жила своей жизнью.

После необъяснимой смерти ребенка моей пациентки мне было страшно выйти на улицу, потому что ее родные ненавидели и преследовали меня.

Примерно через два месяца после того, как ребенок Салли умер, я гуляла с Бетти и мамой. Мы как раз вышли из супермаркета, купив несколько угощений к чаю, и с Бетти в коляске возвращались к маме домой. Но, остановившись на светофоре, я заметила семью Салли, стоящую на другой стороне дороги. Они злобно смотрели на меня, что-то бормотали и показывали в мою сторону. Внезапно Райли закричал:

– ТЫ УБИЙЦА!

Я повернулась к маме и как можно тише прошептала:

– Мама, мама, они говорят обо мне! Это та женщина, которая потеряла ребенка.

Теперь Райли орал с другой стороны улицы:

– ТЫ УБИЛА МОЕГО РЕБЕНКА!

И двое других тоже кричали:

– УБИЙЦА!

– Что же нам делать? – я начала паниковать.

Мы были одни на улице, вдали от охраны больничного отделения. Я чувствовала себя очень уязвимой. Что они сделают со мной, если окажутся на этой стороне дороги? Нападут ли они на меня? А как же Бетти?

– Ну же! – мама взяла меня за руку и быстро повела прочь от светофора.

Мы стремительно шагали в другом направлении, идя домой длинной дорогой, но я постоянно оглядывалась, проверяя, не преследуют ли они нас. Сердце качало кровь со скоростью миллион миль в час, в ушах звенело. Я чувствовала, что вот-вот упаду в обморок. Я хотела убежать, но не могла, потому что в коляске сидела Бетти. Что, если они последуют за нами домой? Что же нам делать? Я вся тряслась, когда мы наконец добрались до маминого дома, и, только плотно закрыв дверь, я, рыдая, упала в ее объятия.

– Никогда в жизни мне не было так страшно, – призналась я. – Думала, они собираются напасть на нас. Что же мне делать?

– Ты должна рассказать об этом менеджерам. Эти люди не могут так себя вести! Кричать на улице, пугать тебя. Это неправильно.

Заступив на смену на следующий день, я сразу же попросила о личной встрече с одним из «синерубашечников». Это была Лина, та самая, что отчитала меня насчет носков.

– Они назвали меня убийцей в присутствии моей матери и дочери, – сказала я. – Я думала, они собираются напасть на меня. Это было ужасно. Я беспокоюсь, что семья Салли знает, где мы живем, и боюсь даже выходить из дома.

Лина резко кивнула.

– Ну, теперь все закончилось. В следующий раз, когда что-то подобное случится, звони в полицию.

– Ну да, но…

– Это действительно то, что ты должна сделать.

– О, ладно.

– А еще что-нибудь было?

– Э-э, нет.

И все. Я вышла из кабинета, чувствуя себя так же ужасно, как и когда пришла. Возможно, даже хуже, потому что теперь я знала, что у меня нет поддержки со стороны руководства. Я была постоянно начеку в течение следующих нескольких недель, выглядывая в окно, прежде чем выйти из дома, стараясь не ходить в людные места и оставаясь бдительной всю ночь напролет. Я боялась, что эта семья собирается выбить нам окна. К счастью, ничего не случилось, и я в конце концов перестала жить в страхе.

* * *

Показания коронера по поводу ребенка Салли были заслушаны через год после его смерти, и, к несчастью для нее, расследование оказалось безрезультатным. Несмотря на то что семья утверждала, будто виной всему была медицинская халатность, коронер обнаружил, что нет четких доказательств того, что вызвало смерть ребенка, и настаивал на вердикте, оставляющем вопрос открытым. Двух акушерок, присутствовавших при родах, вызвали для дачи показаний в суде, но отпустили раньше, поскольку были опасения за их безопасность из-за угроз со стороны семьи. По-видимому, адвокат семьи потребовал объяснений, почему я не давала показаний в суде. Но им объяснили, что на самом деле я не присутствовала при родах, поэтому мои показания были бесполезны. Я была рада, что мне не придется снова идти в суд или встречаться с семьей бывшей пациентки: инцидент и так слишком потряс меня. Но я сочувствовала Салли: она так и не узнала, почему ее ребенок не выжил.

Через пару лет Салли снова забеременела и родила здоровую девочку, появившуюся на свет в другой больнице. Еще один счастливый конец. Хотя я уверена, что она была в восторге от того, что у нее будет ребенок, знала, что ничто не сможет унять боль первой потери. Я никогда не забывала Салли или ее семью, и всякий раз, увидев в нашей системе пациента с той же фамилией, боялась, что это кто-то из них. Люди реагируют по-разному на боль от потери ребенка. Я понимаю, что гнев – естественная часть скорби, и хотела бы, чтобы эти люди получили ответы, которые искали. Но не было никакого оправдания ужасным оскорблениям и отвратительным угрозам, направленным на меня и других акушерок. Пугать меня на улице, когда со мной была маленькая дочь, совершенно жестоко. Я впервые столкнулась с настоящим гневом, направленным на меня, но куда чаще я думала о том, что больница совсем меня не поддержала. Где руководство было, когда я больше всего в нем нуждалась?

15. Сэм

Сэм заболела от стресса, и мне было грустно за нее, но в то же время я злилась. То, что с ней сделали, несправедливо. Это просто неправильно. Я вошла в комнату отдыха, и там, на белой доске, красовалась покровительственная записка для персонала: «Пожалуйста, помните, что вы не имеете права использовать ультразвуковой сканер, если не прошли дополнительную подготовку» – с ламинированной копией рекомендаций, прикрепленной снизу.

– Вот ублюдки! – воскликнула я и в приступе гнева начисто вытерла доску.

– Осторожнее, – предупредила Анджела. – Ты же не хочешь, чтобы они поймали тебя за тем, как ты портишь всю их прекрасную работу.

– Мне все равно, – кипятилась я. – Это ужасно. Мы все знаем, на кого нацелено их объявление, и нехорошо вешать его на стену, чтобы унизить ее перед всеми. Тебе не кажется, что она уже достаточно натерпелась?

– Я согласна с тобой, дорогая, – ответила Анджела и покачала головой. – Сэм не заслуживает такого обращения.

– Нет. Она просто отличная акушерка, и все это совершенно несправедливо.

Все началось три недели назад, когда Сэм поручили присматривать за женщиной по имени Клэр, которая была на двадцать шестой неделе беременности. Это был тот случай, который мы бы назвали преждевременными родами, но воды отошли, и было похоже, что у нее начались схватки. Конечно, для любого недоношенного ребенка риск во время родов выше, чем если бы беременность развилась до полного срока. Доношенный ребенок лучше справляется со стрессом родов, а его легкие приспособлены к самостоятельному дыханию. Поэтому Сэм обратилась за помощью к врачам. К сожалению, ординатор был занят на родах с применением щипцов, а консультант находился в главной операционной, так что ни один из них не мог присутствовать.

Поначалу Клэр чувствовала себя вполне нормально, но по мере того, как роды продвигались, она поняла, что не может справиться самостоятельно, и хотела облегчить боль. Ситуация приближалась к критической стадии, но ни один из докторов еще не освободился. Сэм знала, что первое, что доктор пожелает увидеть, – это ультразвуковое исследование, чтобы обнаружить предлежание, но вокруг не было никого, кто мог бы сделать УЗИ. Сэм запаниковала – что же делать? Она понимала, что женщина вот-вот родит, и ей нужно было знать, в каком положении находится ребенок. Поэтому акушерка сама вкатила ультразвуковой сканер и провела обследование, обнаружив тазовое предлежание, то есть роды были еще более рискованными, поскольку ребенок выйдет ногами вперед. К тому времени Клэр уже хотелось тужиться. В качестве последней отчаянной попытки Сэм еще раз попросила, чтобы кто-то из врачей пришел. Но оба доктора в отделении все еще были заняты другими женщинами. И она была вынуждена в одиночку принимать эти рискованные роды.

Во время родов все что угодно может пойти не так. Даже шейка матки может внезапно сомкнуться на шее младенца и погубить его.

Младенец уже выходил вперед ногами, когда ординатор вошла в палату. Но затем, прежде чем его полностью вынули, шейка матки роженицы сомкнулась вокруг шеи младенца. Недоношенный ребенок настолько мал, что может проскользнуть через шейку матки, даже если она расширена не полностью. В данном случае шейка явно растянулась ровно настолько, чтобы тело ребенка вышло, но снова съежилась, прежде чем показалась его голова. Доктор и Сэм перепробовали все, чтобы вытащить ребенка, но у них просто не получалось. В конце концов врач попытался разрезать шейку матки, но к тому времени, когда ребенка удалось извлечь, он уже был мертв. Естественно, семья пребывала в отчаянии, но с самого начала обвинительный перст решительно направили в сторону Сэм. «Синерубашечники» сказали семье, что акушерка не имеет права пользоваться сканером и, если бы она этого не сделала, ребенок был бы жив.

Сэм затащили в кабинет Лины и велели собирать вещи, потому что ее уволят из-за принятых ею решений. Сэм была так расстроена, что ей пришлось покинуть отделение в середине смены. Конечно, проведут расследование, и Сэм теоретически невиновна, пока ее вина не будет доказана. Но, судя по поведению «синерубашечников», случай был очевидный – акушерку сделали козлом отпущения.

Мы с Сэм были хорошими друзьями и особенно сблизились за последние пару лет, так как наши дети были одного возраста и мы вместе посещали детские центры. Мы много раз говорили о ее положении. Я приходила в ужас от того, как с ней обращались. Теперь семья пациентки каким-то образом отыскала Сэм в Facebook и отправляла ей мерзкие сообщения.

– Я просто не понимаю, – сказала я однажды вечером, когда мы вместе дежурили. – Даже несмотря на то, что ты не должна была использовать сканер, это не имело абсолютно никакого значения для исхода родов. Единственное, что могло бы изменить ситуацию, если бы тебе удалось заставить врача осмотреть ее раньше.

– Знаю! – ответила она. – Этот ребенок должен был родиться, но рядом не было никого, кто мог бы помочь. В отделении находилось очень мало персонала, и координатор оказывал помощь в двух других чрезвычайных ситуациях одновременно. Что именно я должна делать, когда окажусь в таком положении, а никто из старших не может помочь? В любом случае ребенок умер не из-за сканирования.

В течение следующих двух недель положение Сэм только ухудшилось. Семья Клэр присоединилась к нашей больничной группе скорбящих родителей, и моей подруге сказали, что эти люди преследуют другую семью, чтобы получить домашний адрес Сэм.

Она объяснила:

– Я дала свой адрес прекрасной семье, пережившей тяжелую утрату, когда распечатала для них несколько фотографий на домашнем принтере. Больничный принтер в то время был сломан.

Я кивнула и закатила глаза. Неработающие принтеры были настоящим проклятием для нас.

– Ну, как бы то ни было, Клэр каким-то образом пронюхала о том, что у той милой семьи есть мой домашний адрес, и теперь все время выпытывает его.

– Ты сказала «синерубашечникам»?

– Конечно. Они ответили, что ничего не могут сделать.

– О, ради всего святого!

– Просто теперь я больше не чувствую себя в безопасности в собственном доме. Я все время беспокоюсь, что они когда-нибудь появятся. И что будет с ребенком… – Сэм положила руку на свой живот, словно защищая его. – Все это становится слишком страшно.

Я точно знала, что она имела в виду. Всего полгода назад я пережила то же самое с семьей Салли. И посмотрите, какую поддержку мне тогда оказала больница! Но Сэм волновалась все больше и больше, и это не было хорошо для ее беременности. В конце концов она позвонила мне однажды вечером, чтобы сказать, что я теперь не увижу ее в отделении, так как она на больничном из-за стресса.

Акушеры переживают, возможно, не меньше родителей за судьбы детей, которым помогают появиться на свет. Иногда это может стоить психического здоровья.

Сэм не звонила мне еще пять месяцев. Она не отвечала на телефонные звонки и сообщения, но, конечно, мы говорили о ней на работе все это время. Когда у Сэм родилась девочка, мы послали цветы и открытку, но так ничего и не услышали от нее. Это было неприятно – мы были сплоченной группой и всегда держались друг друга в трудные времена. Уход Сэм означал потерю члена нашей маленькой семьи, и мы волновались и беспокоились о том, как она справляется. Однажды в комнате для персонала я громко спросила, вернется ли она когда-нибудь в отделение.

– Думаю, все зависит от того, чем закончится расследование, – ответила Бев.

– Хватит с вас сплетен! – предостерег один из «синерубашечников».

– Это не сплетни, – возразила я. – Она наш друг, и мы беспокоимся о ней.

– Ну, это звучит как сплетня, и такие пересуды нисколько не помогут вашей подруге.

– Вздор! Если мы будем говорить о подобных вещах открыто, возможно, сможем улучшить нашу работу.

Я была так зла. Они хотели замять все случившееся, замести сор под ковер. Но руководство – которое горой должно было стоять за Сэм с самого начала – разрушало безупречную карьеру блестящей акушерки. И как ни странно, мне не хотелось молчать об этом.

Наконец, через восемь месяцев после того, как у Сэм начались проблемы, я получила от нее сообщение, которое заставило меня улыбнуться:

– Поиграем в парке? Хочешь познакомиться с Руби?

Я быстро усадила Бетти в коляску, а когда добралась до кафе рядом с игровым парком, то с облегчением увидела, что Сэм выглядит здоровее и счастливее, чем когда-либо. В коляске рядом с ней лежала великолепная четырехмесячная девочка – Руби!

– Могу я подержать ее? – взволнованно спросила я.

– Ну конечно! – Сэм улыбнулась, а я сунула руки в коляску и вытащила маленький сверток.

От девочки исходил чудесный теплый бисквитный запах грудных младенцев, она была хорошенькой и привлекательно пухленькой. Я наслаждалась, обнимая ее, а Сэм смотрела на меня и явно была без ума от своей дочки. Теперь Бетти и старший сын Сэм, Барни, – им обоим было по три года – направились прямиком к скалодрому, а мы взяли кофе и уселись снаружи, наблюдая за ними.

– Ну, как поживаешь? – начала я.

– Уже лучше, спасибо. Мне очень жаль, что я не выходила на связь, но это было действительно трудное время. Ты слышала о расследовании?

– Да! Никаких признаков халатности. Тебя оправдали.

– Меня оправдали, – повторила она с глухим смешком. – После всего этого меня оправдали! Траст обнаружил, что, хотя я и пользовалась сканером, что было не совсем правильно, это никак не повлияло на исход родов.

– Вот же неожиданность!

Мою коллегу несправедливо обвинили в трагедии с новорожденным, и семья пациентки начала ее преследовать и травить в соцсетях.

– Ну, для нас-то нет, а семья – да. Перед тем как я ушла на больничный, они бомбардировали меня сообщениями в Facebook каждый день. Я попыталась заблокировать их, но они писали мне по электронной почте, так что пришлось сменить адрес. Между тем я была в полном раздрае! Боялась потерять работу, изо всех сил старалась выглядеть храброй, но все время волновалась. Я чувствовала, что за мной наблюдают, что руководство дышит мне в затылок, просто ждет, когда я совершу еще один промах, дав повод отстранить меня. Начальство хотело, чтобы я написала заявление об уходе. Мне казалось, что обо мне постоянно говорят, и я стала страдать паранойей на работе. Вот тогда-то доктор и отправил меня на больничный из-за стресса. А потом я сидела дома, на большом сроке беременности, все время оцепеневшая, боясь, что семья пациентки выследит меня, боясь потерять работу, и перестала спать. Я плохо питалась, все время плакала, просто все сильнее и сильнее нервничала, и вот тогда у меня начались галлюцинации. Меня поместили в психиатрическое отделение.

– Что?! Нет!

– В то время это было, наверное, самое лучшее место для меня. Пребывание там дало мне небольшую передышку, потому что я ужасно волновалась дома. Мне выписали антидепрессанты и назначили консультации, и лечение тоже помогло. Я пробыла там пару недель, прежде чем вернулась домой, и к тому времени уже связалась с профсоюзом. Ребята оттуда были великолепны. Они сказали мне, что поведение Лины совершенно неприемлемо. Ей никогда не следовало говорить мне, что я потеряю работу, а семье – утверждать, что ребенок умер из-за меня. Профсоюз взялся за мое дело, и это значительно упростило все. Знаешь, если бы Дэн один остался с работой, потеря моей разрушила бы наше финансовое благополучие. Не думаю, что мы смогли бы справиться.

– О боже, Сэм, мне так жаль.

– Спасибо. Да, было тяжело.

Мы молча смотрели, как дети раскачиваются на качелях. Я пыталась обдумать все услышанное. Я не могла поверить, что мою подругу довели до нервного срыва. А теперь она сидит на антидепрессантах? Это звучало как какой-то бред.

– Я возвращаюсь, ты же знаешь, – сказала Сэм, улыбаясь. – Да, я тоже не могу поверить, что так «жажду» мучений, но, честно говоря, мне нужно работать. По крайней мере, у меня есть работа, к которой я могу вернуться.

* * *

Сэм вернулась в отделение через два месяца, но с самого начала было ясно, что ее травма оставила свой след. Она была осторожной, робкой, постоянно вызывала врачей по поводу мелких проблем, с которыми могла бы справиться самостоятельно до инцидента со сканером. Сэм была самой уверенной акушеркой среди нас – теперь она постоянно спрашивала всех, что нужно делать. Мне было грустно видеть, как сильно она изменилась. Она призналась мне, что увеличила дозу антидепрессантов и у нее есть запас успокоительных таблеток, которые она будет принимать всякий раз, когда почувствует, что накатывает тревога. В ходе расследования постановили, что никаких дальнейших действий в отношении больницы или отдельных практикующих специалистов предпринимать не будут. И все же я не могла забыть, как руководство обращалось с Сэм. Она заслужила компенсацию за все, через что ей пришлось пройти, – по крайней мере, извинения. Но нет, ничего не последовало. Несмотря на всю боль и страдания, которые причинила моей подруге Лина, ей никогда не делали выговоров и никогда не предлагали извиниться. Для меня было удивительно, что она могла просто разрушить жизнь Сэм без всяких последствий. Я ничего не могла с собой поделать и действительно начинала питать неприязнь к руководству больницы.

С каждым новым трагическим случаем, в которых несправедливо обвиняли акушерок, все больше росла пропасть между медработниками и управляющими.

Не поймите меня неправильно: мне все еще нравилось быть акушеркой, и наша команда была фантастической. Работа не всегда была легкой, но мы справлялись вместе – смеялись, плакали, ели пиццу, – и всякий раз, когда кто-то нуждался в помощи, мы поддерживали друг друга. Не только акушерки – врачи, младший медперсонал, работники по поддержке грудного вскармливания, ординаторы, анестезиологи. Мы были командой, и, когда все получалось, все шло хорошо. Но было ясно, что между акушерками и менеджерами-управленцами росло чувство отчуждения. Главной проблемой, казалось, было физическое расстояние между офисами менеджеров и отделением. Они почти никогда не появлялись в отделении, так что у нас не сформировалось никаких отношений ни с кем из них. Приходя, они не связывались с нами – только с координаторами. Теперь все делалось по электронной почте. Если появлялись новые рекомендации или изменения в политике больницы, нам присылали электронное письмо с вложением. Было очень мало возможностей дать какую-либо обратную связь, но в то же время менеджеры не стеснялись передавать критику от пациентов.

Каждое решение, по-видимому, было связано с деньгами. Впервые в моей профессиональной жизни пришлось закрыть отделение для новых пациентов. Это произошло всего лишь на шесть часов, но я была в шоке, когда нам сказали, что мы больше не можем никого госпитализировать для «безопасности пациентов».

– Если бы у нас работало побольше чертовых акушерок и поменьше менеджеров, все было бы в порядке, – сказала я однажды Хелен.

Закрывать отделение было так неприятно – во‑первых, это означало, что акушерка должна сидеть у телефона, чтобы перенаправить рожениц в другие больницы. Уже одно это занимало практикующего специалиста.

– Знаешь, у нас сегодня только три акушерки, – объявила Хелен, жуя сэндвич с куриным салатом.

– Конечно, все мы страдаем от болезней и стресса из-за постоянной нехватки персонала и переутомления. Я работаю уже восемь часов, и это мой первый перерыв.

В этот самый момент в комнату вошла менеджер. Я была шокирована – обычно их никогда не видели в отделении. Неужели она заблудилась? Она явно услышала мою последнюю реплику, потому что бросила на меня негодующий взгляд. Жгучий румянец растекся по мне от шеи до самых ушей. Я смутилась, но в то же время подумала: «Хорошо!» Обычно менеджеры ничего подобного не слышат. Они никогда не спрашивают нас, что мы думаем. Может быть, им уже пора услышать правду.

Система здравоохранения – очень сложная и несовершенная машина. Приходится делать все больше работы за меньшие сроки и деньги.

А правда заключалась в том, что мы испытывали всевозрастающее напряжение, чтобы делать все больше и больше за все меньшие сроки и деньги. На тот момент в государственном секторе заморозили платежи из-за финансового кризиса, поэтому мы должны еще больше растягивать свои зарплаты, в то время как инфляция продолжала расти. И всякий раз, когда возникала проблема, выяснялось, что мы, акушерки, всегда были первыми, кого обвиняли. Я никогда не слышала, чтобы врачу делали выговор за неявку на вызов (и до сих пор такого не было!), это мы можем получить нагоняй за то, что не попросили достаточно раз, чтобы доктор пришел. Просто смешно! Однажды я позвонила консультанту, который работал по требованию, потому что у нас был случай брадикардии – когда сердцебиение ребенка замедляется, и необходимо время, чтобы снова его восстановить. В таких ситуациях нужно принять очень непростое решение – сделать женщине кесарево сечение или дать ей возможность родить ребенка естественным путем. Ординатор не знал, как поступить, и нуждался в совете старшего члена команды, поэтому я позвонила консультанту.

– Извини, я не могу прийти, – ответил он. – Я на официальном приеме. Но не волнуйся, я все предусмотрел. Позволь дать тебе номер моего коллеги. Сегодня она меня подменит.

Ради всего святого, врач должен был приехать, если понадобится нам. Это означало, что, где бы он ни был – на официальном приеме, на ярмарке или на собственной чертовой свадьбе, – он должен был явиться без вопросов. Потребовалось еще два часа, чтобы связаться с его коллегой, и к тому времени нам уже удалось извлечь ребенка в целости и сохранности. Но это было рискованно, и я боялась подумать, что случилось бы, если бы мы столкнулись с серьезной проблемой. Считаю, что тогда консультант нарушил свой врачебный долг. Он должен был оставить официальный прием и приехать в больницу. Вот что значит работать «по требованию».

Вообще говоря, мы не так уж часто видим консультантов. Они приходят утром на обход, затем исчезают, и все полагаются на ординатора или врача-ассистента. Но у них есть пейджеры, так что мы можем позвонить консультантам, если они нам понадобятся. Ночью некоторые могут прийти на срочный вызов, но большинство – нет. Я должна сказать, что в основном у нас очень хорошие отношения с консультантами, и они всегда готовы дать совет, если мы в нем нуждаемся. Но если что-то идет не так, они очень быстро перекладывают вину на нас.

Из-за нехватки персонала в больнице не хватает старших врачей, и акушеркам приходится самостоятельно справляться со сложными ситуациями.

Однажды я присутствовала при родах с помощью щипцов, и ребенок застрял в области таза. Строгое правило использования щипцов – «максимум три попытки», но я видела, как ординатор сделал пять рывков, чтобы попытаться вытащить младенца. После третьего Джен спросила:

– Как ты думаешь, может быть, нужно сделать кесарево сечение?

– Нет, он сейчас выйдет, этот ребенок сейчас выйдет, – настаивал ординатор.

А потом он попробовал еще раз. Врачи имеют многолетний опыт и чрезвычайно умны, так что вы не подвергаете сомнению их методы больше одного раза, но видеть это было ужасно. Мы с Джен встревоженно переглянулись.

– Мы делаем кесарево сечение? – спросила она снова, на этот раз гораздо настойчивее.

Но потом ординатор сделал еще один мощный рывок, и вот тогда девочка вышла – но, о боже, она выглядела ужасно! После пяти рывков бедняжка была вся в порезах и синяках. Для меня это был явный случай врачебной халатности. Почему ординатор попытался достать ребенка щипцами, когда он был еще так высоко? Он мог бы сделать кесарево сечение. Но, конечно, никто ничего не сказал, женщина приняла своего ребенка таким, каким он появился (потому что не знала ничего другого), и никаких последствий для доктора не наступило. Думаю, ординаторы просто не являются расходным материалом, в отличие от акушерок.

Не поймите меня превратно: я отлично ладила со всеми врачами в отделении. Я уважаю их, и мы согласованно работаем в команде, но редко слышно, чтобы их отчитывали или наказывали. Опыт Сэм показал мне, что мы не можем рассчитывать на поддержку больницы. Потому что если в нашей клинике власть была у одной части персонала, то ответственность и вина возлагалась на другую. Всегда было очевидно, что если что-то пойдет не так, то первыми обвинят тех, кто находится на нижней ступеньке иерархии. Потому что последствия обвинений вышестоящих сотрудников были куда более серьезными и потенциально разрушительными для больничного траста.

16. Можешь просто?.

– Зал украшен остролистом, фа-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла[42], – пела я Бев за столом в приемной. – Этот праздник долго длится, фа-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Наступил сочельник, и я была вне себя от восторга. Завтра я проведу первое Рождество с Бетти, и теперь, когда ей исполнилось четыре года, она наконец поняла, из-за чего весь сыр-бор. Наконец-то! Мне казалось, что я ждала этого момента годами. Я любила Рождество и все, что связано с ним. Праздничная еда, елка, подарки – о, особенно подарки! Я начала покупать рождественские презенты еще в сентябре и собрала огромную кучу свертков под огромной елкой.

– Тебе не кажется, что уже достаточно? – спросил Уилл однажды вечером, когда поймал меня за тем, что я подсовываю очередную стопку подарков для Бетти под ветви, увешанные блестящими украшениями.

– О, это всего лишь несколько маленьких вещиц, – ответила тогда я. – Просто чтобы положить в чулки[43].

Вспомнив этот разговор, я обхватила себя руками, представив, как дочь разворачивает утром свои подарки. Я посмотрела на часы: 02:45. Сейчас Бетти, наверное, лежит в постели, свернувшись калачиком, и видит сны о Санта-Клаусе и его волшебных оленях. Чуть раньше в тот же день мы с ней разбросали в саду «оленью еду» для Дэшера, Дэнсера, Прэнсера, Виксена и Рудольфа[44]. Это было восхитительно – она вернулась домой из детского сада с блестящей упаковкой мюсли, завернутой в красно-белую бумагу, и с ламинированной карточкой: «Просто посыпь газон ночью. Луна заставит его ярко сверкать. Когда олени Санта-Клауса прилетят, это приведет их к вашему дому».

Иногда перед Рождеством акушерки наряжаются в сезонные украшения, чтобы порадовать пациенток и создать праздничное настроение.

Теперь крошечный пятачок травы перед домом был весь в блестках, кусочках изюма и овса, но я не обращала внимания – Бетти любила разбрасывать их повсюду, полностью очарованная идеей кормить летающих оленей. В припадке полнейшего безумия мой милый (и очень храбрый) Уилл даже предложил приготовить рождественский ужин для всей семьи: его и моих родителей. Я представила, как он сидит на кухне и трудится над длинным списком дел, который сам же составил: чистит картошку, режет брюссельскую капусту и фарширует индейку. Все, без сомнения, сдобрено содержимым большого стакана какого-то холодного спиртного в его руке. При этой мысли мне стало тепло и радостно.

Я поправила маленькие красные заколки с оленем Рудольфом в волосах. В последние пару недель мы все начали носить сезонные украшения. Не думаю, что кто-то из нас самолично зашел бы столь далеко, чтобы выглядеть по-рождественски празднично, это скорее было жестом солидарности с Кэти, моей студенткой-акушеркой. Лина устроила ей разнос за то, что та носила симпатичный ободок с оленьими рогами.

– Это… – презрительно процедила она, указывая на украшение Кэти, – не подходит для работы. Сними его. Сейчас же!

Это было ужасно и унизительно для бедной Кэти, которая всего лишь хотела немного развеселить наших пациенток на Рождество. Что в этом плохого? Лина вела себя как ничтожество, настоящий Скрудж[45].

На следующий день все остальные явились в отделение, щеголяя рождественскими серьгами и украшениями для волос, чтобы продемонстрировать Лине, что мы думаем о том, что «подходит для работы». Мы пустились во все тяжкие, скупая колпаки Санта-Клауса, блестящие повязки на голову, серьги с изображением рождественского пудинга и ожерелья в виде снеговиков. Они ни в малейшей степени не могли бы сойти за что-то утонченное, но были забавными и веселыми и поднимали настроение. Лучше всего было то, что Лине они нисколько не нравились, но у нее не было сил дать нам отпор, потому что мы все были старше Кэти. Типичный хулиган, подумала я: задирает только тех, кого считает слишком слабыми.

По крайней мере сегодня ее не было – нет, в этот вечер дежурила прекрасная группа акушерок, и каждая женщина была переполнена рождественским весельем. Я то и дело устраивала песнопения, и все, кто был рядом, обычно присоединялись ко мне. Инстинктивно я снова взглянула на часы: 02:52 утра. Еще четыре часа и восемь минут, и я смогу вернуться домой! В предыдущие годы я добровольно дежурила в рождественскую смену, потому что за это хорошо платили. И я была бы счастлива подарить свободное время своим коллегам, у которых были дети. Но я чувствовала, что этот год был другим. Настало время, когда я могла положить начало особым семейным воспоминаниям.

Мне нравилось дежурить в рождественские смены: так я могла подарить свободное время коллегам, у которых были дети.

Мама наконец-то смирилась с тем, что мои отношения с Уиллом – это навсегда. И мои родители были потрясающими бабушкой и дедушкой для нашей дочери. А я хорошо ладила с родителями Уилла, которые также являлись замечательными бабушкой и дедушкой для Бетти. И теперь я с нетерпением предвкушала Рождество в кругу семьи. Нас ждали праздничный ужин, семейные игры и битва за то, кто будет мыть посуду.

Я собрала бумаги и вернулась в палату, где ухаживала за очаровательной женщиной. Это были ее третьи роды, и пациентка очень хорошо справлялась с болью, ограничиваясь энтоноксом. Похоже, у женщины все шло хорошо, так что я просто оставила ее в покое. Муж был замечательным – отлично поддерживал супругу и прислушивался к ее потребностям, так что они почти не нуждались во мне. Прошло всего полчаса, и родился прекрасный мальчик, так что это были легкие роды. Отец ребенка перерезал пуповину, и мама пустила несколько счастливых слезинок.

– Он наш рождественский подарок! – сказала женщина, улыбаясь сквозь слезы. – Между ним и его братом семь лет разницы. Я даже не знала, что беременна, до четвертого месяца. Честно говоря, мы никогда не думали, что у нас будет трое детей.

– Не говоря уже о рожденном на Рождество, – добавил муж. – Думаю, что другие дети получат на это Рождество больше, чем рассчитывали.

– А Эйдану разве не нужна была Xbox? – мама засмеялась.

– Он не получит Xbox, – сказал папа, баюкая новорожденного. – Во всяком случае, брат – это лучше, чем игровая приставка.

– Хм-м-м… Я не уверена, что Эйдан согласится с тобой, – смеясь, возразила женщина.

Я дала им по чашке чая и тосту и вышла из палаты, чтобы заняться бумагами. Было пять утра – как раз достаточно времени, чтобы закончить всю административную работу до конца смены.

Я сидела в комнате для персонала, заполняя онлайн-формы, создавая новый номер НСЗ, карту физического развития, регистрируя рождение и начиная вести послеродовые заметки, когда Люси, ночной координатор, просунула голову в дверь.

– Ах, Пиппа! – воскликнула она.

– Привет, Люси, – я на мгновение оторвалась от бумаг.

– Ты как раз тот человек, которого я хотела видеть, – она усмехнулась, подходя ко мне.

– О, неужели?

«Ой-ой. Мне не нравится, как это звучит».

– Да. Не могла бы ты просто зайти к одной женщине? Это будет нетрудно. Возможно, нам придется сделать кесарево, и мне понадобится лишняя пара рук.

Я снова посмотрела на часы.

– Это не займет много времени, я уверена, – поспешила добавить Люси. – Она на тридцать четвертой неделе, но у нее есть признаки инфекции, сердцебиение ребенка достаточно ровное, но немного слабое. Думаю, что ее собираются увезти в операционную довольно скоро, и мне просто нужна другая акушерка. Так ты поможешь?

– Да, конечно, – ответила я, ухмыляясь.

Я знала, что в пять утра на Рождество не будет много свободных акушерок, а кроме того, у меня еще оставалось два часа до окончания смены.

У меня была коллега, одно присутствие которой на родах успокаивало – такой она была опытной акушеркой.

Когда я добралась до палаты и была полностью проинструктирована, консультант намывался, а Анну готовили к операции. Она была в сознании и разговаривала со своим мужем Питом. Несмотря на естественную тревогу, они оба были вполне спокойны, и мужчина держал жену за руку, пока ее везли в операционную. Я не удивилась – их главной акушеркой была очень опытная пожилая дама по имени Джилл. Одно ее присутствие успокаивало, и я знала, что они получат первоклассный уход.

Консультант и ординатор вместе делали кесарево сечение. В мгновение ока девочка появилась на свет, и все вздохнули с облегчением, увидев, что она совершенно здорова. Мы сняли мерки, завернули в полотенце, и я уже собиралась передать ее Анне, когда у пациентки пошла кровь. Это был один из тех случаев, когда все вокруг стало темно-бордовым в считаные мгновения. Кровь лилась со стола и растекалась по полу.

– Иди к отцу, – пробормотал консультант, и я свернула, меняя направление, чтобы немедленно передать ребенка Питу, а не Анне. – У нее кровотечение.

Бригада среагировала быстро, вызвав соответствующих специалистов, неотложную акушерскую помощь, забрав кровь из банка крови и оценив кровопотерю.

– Мы должны вызвать отца прямо сейчас, пожалуйста, – настаивал консультант.

– Давление семьдесят на сорок, нестабильное, – доложил анестезиолог. – Пульс сто двадцать и учащается, насыщение кислородом хорошее, окситоцин не действует. Начинаем вводить профол[46]. Отойдите от головы, пожалуйста, чтобы я мог интубировать.

– Кто-нибудь, предупредите банк крови, – сказал консультант.

– Необходимо соблюдать протокол крупных кровотечений. Люди, отойдите от головы, пожалуйста! – теперь анестезиолог вставил трубку в дыхательные пути. – Интубация и вентиляция завершены, мизопростол[47] и антикоагулянты введены, переливание крови в норме. Она вся ваша.

Мы все знали, что это серьезно. Анне дали общий наркоз, а Пита увели в родильное отделение, пока консультант, доктор Фаргуд, пытался взять кровотечение под контроль. Он уже закончил операцию и наложил швы на брюшную полость, а теперь пытался локализовать вагинальное кровотечение, ища любую травму, которую нужно было зашить, и требовал больше окситоцина и антикоагулянтов, чтобы справиться с кровотечением. Я проверила плаценту[48], чтобы исключить любые возможные ее остатки в полости матки, которые могут вызвать кровотечение, в то время как анестезиолог взял больше образцов крови на анализ факторов свертывания. К тому времени, как кровотечение остановилось, Анна потеряла восемь литров крови.

Остановить кровотечение в матке можно с помощью специального баллона: он вставляется внутрь органа и надувается, сдавливая раны.

Доктор Фаргуд установил пациентке баллон Бакри, который наполняется водой, чтобы надавить на внутреннюю стенку матки для остановки кровотечения. Анну перевели в отделение интенсивной терапии. Мы вышли из операционной только в шесть утра, и все были потрясены тем, что только что произошло. Меня ждали еще два часа бумажной работы от предыдущих родов, прежде чем я смогла бы уйти домой.

«Вот тебе и закончила вовремя», – подумала я.

Я проклинала Люси. Вот тебе и «не займет много времени»! На этот раз я забралась за стойку администратора, чтобы закончить с письменными отчетами, а доктор Фаргуд рядом со мной занялся своими. Мы тихо работали бок о бок, пока в рождественское утро не взошло солнце. В 07:30 звонок телефона заставил нас обоих подпрыгнуть. Я взяла трубку.

– Привет, это Пэм из интенсивной терапии. Ваша пациентка с кесаревым сечением потеряла еще два с половиной литра крови. Нам придется отвезти ее обратно в операционную.

Я прикрыла трубку рукой и обратилась к доктору Фаргуду:

– Анна потеряла еще два с половиной литра.

Он жестом показал мне, чтобы я передала ему телефон, и ответил:

– Хорошо, везите ее обратно в операционную. Я буду ждать там. Сейчас приду.

Потом он вернул мне трубку и помчался по коридору.

– А муж там? – спросила Пэм.

– Нет, он ушел домой, чтобы позаботиться о других детях, – сказала я.

– Ну, может, тебе стоит позвонить ему и попросить приехать сюда? Честно говоря, все выглядит не слишком хорошо. Пока мы разговариваем, женщину везут в главную операционную, и если мы не сможем стабилизировать ее и остановить кровотечение, что ж… у нас заканчиваются варианты.

– Ладно. Я позвоню ему прямо сейчас.

Я положила трубку, и до меня вдруг дошло, в чем дело. Жизнь Анны висела на волоске. Она могла умереть в любой момент, и я должна была сообщить это ее мужу. Мелодия звонка на другом конце провода громко звенела у меня в ушах. Пока я ждала, когда Питер возьмет трубку, мое сердце билось быстрее с каждым гудком. После нескольких секунд раздался щелчок, и в трубке прозвучал его голос:

– Алло?

– Питер, это Пиппа Джордж, одна из акушерок в больнице.

– О, привет. Все в порядке?

Я слышала радостные крики детей, разворачивающих подарки на заднем плане. Питер теперь кричал: «Дети! Дети! Тс-с-с-с. Потише. Это звонят из больницы». Потом он обратился ко мне:

– Извините, Пиппа, они так взволнованы, так что из-за Рождества и нового ребенка это просто сумасшедший дом! В любом случае чем я могу вам помочь?

– Питер, Анна потеряла еще больше крови в отделении интенсивной терапии, поэтому ее сейчас же везут обратно в операционную. Мы думаем… – мой голос начал дрожать. – Мы считаем, что вам лучше вернуться в больницу, так как мы очень обеспокоены.

На мгновение воцарилась гробовая тишина, за которой последовало тихое:

– Спасибо.

В трубке щелкнуло, и телефон зазвонил снова. К этому времени Люси уже была рядом со мной.

– Пиппа, дневной персонал уже здесь. Твоя смена закончилась полтора часа назад. Ты можешь идти домой.

– Э… Да, хорошо. Это насчет Анны: она вернулась в операционную из интенсивной терапии. Ты позвонишь мне, если услышишь новости? Дашь мне знать? – спросила я тихим голосом.

– Да, конечно. А теперь отправляйся домой. Сегодня же Рождество!

* * *

Не помню, как ехала домой в то утро. Только что я завела мотор на стоянке у больницы, а в следующую минуту уже выруливала на нашу подъездную дорожку. Должно быть, я пребывала в состоянии шока. Звонок Питеру был одним из худших моментов в моей жизни. Говорить отцу, который всего несколько минут назад наслаждался Рождеством с детьми, что он может потерять жену, было ужасно. И даже сейчас я не знала, жива ли Анна. Я находилась в полном оцепенении. Ничто не казалось реальным. Уилл уже был наверху с Бетти, они оба кипели от энергии и возбуждения, и, что удивительно, ему удалось уговорить дочь не разворачивать подарки без меня. Но я едва могла говорить.

– Ты в порядке? – спросил он одними губами, пока Бетти прыгала на диване, сжимая в руке большой продолговатый сверток и выпрашивая у меня разрешение открыть подарок.

– Пожалуйста, можно открыть? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – умоляла она.

– Потом расскажу, – ответила я одними губами. – Давай, – сказала я, улыбаясь Бетти. – Ты можешь открыть его.

Даже первое Рождество в семейном кругу, так тщательно планируемое, было сорвано работой: я не могла выбросить из головы трагедию своей пациентки.

Не помню, что происходило дальше. Я хотела бы сказать, что первое семейное рождественское утро было таким же волшебным, каким я себе его представляла, но не могу вспомнить ничего. Я отсутствовала. Возможно, я разговаривала, улыбалась и шутила, играя с Бетти, но на самом деле я просто делала вид, что ничего не произошло.

Самым четким воспоминанием о том дне, о том первом семейном Рождестве, которое я так старательно планировала, было то, как я лежала на кровати наверху и безудержно рыдала. Я просто не могла перестать думать об Анне и Питере. Как я могу наслаждаться праздником, зная, что они переживают? Мои родители приехали к нам, семья Уилла тоже. Все кружились вокруг Бетти, и мне удалось слиться с фоном, я была не в состоянии наслаждаться весельем вокруг. Уилл приготовил потрясающий обед, который я могла только ткнуть вилкой, а после мне удалось лечь и поспать несколько часов. В шесть вечера, когда я проснулась, Уилл сказал, что я пропустила звонок из больницы. Я сразу же перезвонила туда. Сэм была на смене и сообщила мне новости.

В общей сложности Анна потеряла шестнадцать литров крови, что примерно в три раза больше, чем есть у нас в организме. Врачи не могли достаточно быстро вливать кровь, прежде чем она снова вытечет наружу. Около полудня пациентку наконец стабилизировали, а затем на вертолете доставили в большую больницу, где ей предстояла эмболизация (процедура, при которой прижигают главные сосуды матки, чтобы остановить дальнейшее кровотечение). Ситуация все еще оставалась рискованной, но женщина по крайней мере была жива и стабильна. Уилл обнял меня, когда я положила трубку.

– Прости, – рыдала я в его объятиях. – Все прошло не так, как должно было.

– Все в порядке, не волнуйся, – прошептал он, гладя меня по волосам. – Бетти ничего не заметила. У нее был чудесный день.

– Правда? – у меня опять потекли слезы.

– Да. Ты выбрала отличные подарки. Они ей очень понравились. Конечно, дочь думает, что их все принес Санта, так что ты не получишь никакой благодарности, но эй, в этом ведь и есть все волшебство, верно?

– Ты чудо, спасибо, – усмехнулась я.

Если бы не Уилл, все Рождество развалилось бы на части.

– Я сжег картошку и испортил сковородку, – сказал он.

– А я и не заметила, – засмеялась я.

– Вот за это я тебя и люблю.

17. Все проблемы в голове

Почему всегда именно женщины с боязнью уколов нуждаются в большинстве инъекций? После многих лет работы акушеркой я должна сказать болезненную правду. Если у вас есть страх перед уколами – или трипанофобия, его официальное название, – вы, скорее всего, в итоге будете как подушка для булавок! Именно таким людям всегда нужны анализы крови, дополнительные лекарства и обезболивание. И я знаю, что это злорадство, но нахожу забавным, когда ко мне приходит пациентка, покрытая экстравагантными татуировками и заявляет, что не выносит иголок.

– Что? Со всеми этими прекрасными произведениями искусства? – говорю я с улыбкой.

Существует еще токофобия, боязнь самих родов, что уже совсем странно. Большинство женщин испытывают определенный трепет и беспокойство по этому поводу. В конце концов, мало существует вещей сложнее, чем пытаться вытолкнуть ребенка из влагалища. Но настоящая фобия родов совершенно парализует. В подобных случаях женщине обычно делают кесарево сечение, если только роды у нее еще не начались. Во втором случае мы успокаиваем пациентку с помощью различных дыхательных техник, ароматерапии, музыки и вообще стараемся вести себя как можно более обнадеживающе.

Стереотипы о материнстве приводят к тому, что молодые мамы удивляются собственным эмоциям после родов или их отсутствию.

Психическое благополучие женщины очень важно, особенно после рождения ребенка. У каждой – различный набор обстоятельств, ведущих к родам, например, семейное положение, отношения с партнером, проблемы с психическим здоровьем в анамнезе и лежащий в их основе стресс, который после рождения ребенка может проявляться серьезным образом, вплоть до психоза. Роды – один из самых напряженных процессов, через которые проходит как тело, так и ум. И вполне естественно, что некоторые матери сначала чувствуют себя отстраненными. Те, кто пережил серьезную физическую травму, не всегда испытывают мгновенный прилив любви к ребенку в течение первых двадцати четырех часов. Им требуется некоторое время, чтобы преодолеть физический и ментальный аспект родов, что совершенно нормально и понятно. Конечно, женщины корят себя, потому что ожидают, что их сразу же переполнит любовь, вместо которой они испытывают боль, истощение и шок. Возможно, в современном обществе у нас есть идеализированное представление о том, каким должно быть материнство. Стереотипы приводят к тому, что молодые матери удивляются своим собственным эмоциям – или, скорее, их отсутствию.

– Когда же я почувствую этот всепоглощающий поток любви, о котором все говорят? – довольно часто спрашивают меня пациентки.

Отстраненность встречается гораздо чаще, чем многие думают, поэтому мы всегда поощряем укрепление связи новоиспеченной мамы с ребенком, предоставляя ей возможность проводить с ним время, держать его на руках и обнимать.

Особенно сложная ситуация с детьми, рожденными жертвами изнасилования. Из-за обстоятельств того, как младенцы были зачаты, мы знаем, что их мамы могут испытывать смешанные чувства по отношению к детям. И все же в одном деле об изнасиловании, с которым я столкнулась, проблемы с ребенком были не у матери, а у ее семьи. История Кайлы была поистине шокирующей. Последнее, что помнила эта молодая двадцатилетняя женщина, – возвращение домой после вечеринки с друзьями. Затем она проснулась в переулке, одежда кое-как висела на ней, и она чувствовала, что что-то произошло, но не была уверена, потому что ничего не помнила. К счастью, у нее хватило духа, чтобы сразу же отправиться в больницу, где подтвердили факт изнасилования и вызвали полицию. По видеозаписи с камер, сделанной в тот вечер в центре города, сразу же опознали подозреваемого, и вскоре он был арестован и обвинен.

– Я никогда не думала, что оставлять беременность – хорошая идея, – честно сказала мать Кайлы в родильном отделении. – Этот ребенок станет ежедневным напоминанием о том, что произошло. Думаю, было бы лучше сделать аборт…

– Мой ребенок невиновен, – перебила ее Кайла. – И если из того, что произошло, может выйти что-то хорошее, то думаю, что это замечательно.

Ее мать замолчала и бросила на меня взгляд, который говорил: «Вот видите!»

– Кроме того, он сейчас в тюрьме и никогда не будет иметь с моим ребенком ничего общего, как заверили меня в социальной службе, – продолжала Кайла.

До сих пор она очень хорошо справлялась с родами, и я могла сказать, что у нее сильный характер.

– Ну что ж, она приняла решение, – вздохнула мать. – Слишком поздно что-то менять. Все, что мы можем сделать, – это поддержать Кайлу и оказать ей необходимую помощь.

У меня была пациентка, которая после родов даже не смотрела на ребенка, не заботилась о его нуждах и не спала сама. Для некоторых роды – это сильное потрясение.

Девушка не состояла в отношениях, так что мама была ее партнером по родам, и ей понадобится поддержка всей семьи в течение следующих нескольких месяцев. К счастью, роды прошли довольно легко, и как только девочка появилась на свет, смешанные чувства в комнате сменились радостью и восторгом. Кайла, казалось, была без ума от ребенка с самого начала. Я просто надеялась, что, когда первоначальная эйфория пройдет и Кайла окажется дома со своей маленькой дочерью, ее чувства останутся прежними.

* * *

Редко можно встретить серьезный случай послеродового психоза, однако время от времени это происходит. У нас была одна пациентка, которая даже не смотрела на ребенка, она просто продолжала бормотать себе что-то под нос, сидя на краю кровати, качаясь и потирая колени. Это все, что женщина делала ночь напролет. Она почти не спала и никак не заботилась о нуждах младенца. Утром мы пригласили психиатрическую бригаду, которая подтвердила, что у пациентки проблемы с реализацией материнского поведения. Поэтому специалисты составили план: когда пациентку выпишут из больницы, она сразу же отправится в одно из психиатрических отделений матери и ребенка. Весьма необычно видеть, что такое может случиться прямо после родов. Как правило, послеродовая депрессия (ПД) проявляется не сразу. Большинство случаев развивается после того, как женщины покидают родильное отделение, так что я нечасто вижу подобное. Если у пациентки в анамнезе уже есть ПД, то обычно заранее разрабатывается план ухода. Основные проблемы психического здоровья пациентки обычно известны еще до беременности или выявляются акушеркой клиники. В некоторых, крайних, случаях мы наблюдаем у женщин поведение, которое никто не классифицировал бы как нормальное. И в таких ситуациях действия матери не поддаются логическому объяснению. Работа акушерки заканчивается в тот момент, когда рождается ребенок, и врачи клиники, а если понадобится, и психиатрическая бригада берутся за дело, так что фактически мы в дальнейшем не отвечаем за женщин, столкнувшихся с ПД. Я часто думаю о таких пациентках и просто надеюсь, что они в порядке.

Однажды меня вызвали на сестринский пост после того, как Джен ответила на звонок в приемной.

– Нам может понадобиться дополнительная поддержка, – сказала она собравшейся команде. – «Скорая помощь» уже едет, везет молодую женщину, которая только что родила и у которой открылось вагинальное кровотечение.

Из кареты скорой помощи, поддерживавшей связь с полицией, мне рассказали, что пациентку зовут Ольга и она работает на фабрике по упаковке пищевых продуктов. Сегодня около 10:30 ее коллега, одна из заводских рабочих, пошла в туалет. Там она услышала необычные звуки, доносящиеся из кабинки. Она пошла посмотреть и обнаружила доношенного ребенка, лежащего в унитазе. Конечно, женщина вытащила младенца и сразу же подняла тревогу. Впоследствии выяснилось, что мать обнаружили на рабочем месте, она истекала кровью, это было видно через джинсы.

На допросе в полиции Ольга заявила, что не знала о беременности, пока не родился ребенок, и, похоже, находилась в состоянии шока. Ребенок стабилен, его везут на вертолете скорой помощи в отделение интенсивной терапии для новорожденных, но Ольга едет к нам. Насколько нам стало известно после быстрой проверки в системе, она не записалась ни к одной акушерке и не подтвердила беременность у врача.

Как правило, послеродовая депрессия проявляется не сразу, и поначалу все может казаться прекрасно. В этом ее коварство.

Пациентка прибыла в отделение через пятнадцать минут – она была миниатюрной, крошечной, худенькой, и на вид ей вряд ли было больше двадцати. Она выглядела очень молодо, на мой взгляд. И я могла себе представить, что даже если бы Ольга знала о беременности, то легко могла бы скрыть живот под мешковатой одеждой. Хотя женщина только что родила, вы вообще не подумали бы, что она была беременна. А еще Ольга походила на оленя, ослепленного фарами. Девушка выглядела испуганной, когда мы проводили ее в отдельный кабинет, чтобы врач мог провести осмотр и проверить, осталась ли внутри плацента, и попытаться оценить потерю крови. После этого мы поместили пациентку в палату. По данным неонатального отделения, у ребенка, мальчика, обнаружили инфекцию, но в остальном он казался здоровым. Мне поручили присматривать за Ольгой, и, присоединившись к ней в палате, я сделала все возможное, чтобы ее успокоить.

– Здравствуйте, Ольга. Меня зовут Пиппа. Я акушерка и буду присматривать за вами сегодня. Как вы себя чувствуете?

Девушка пожала плечами. Она все еще была испугана и отказывалась смотреть мне в глаза.

– Здесь написано, что вы родом из Польши, – продолжала я. – Мы искали вас в нашей системе, но ничего не нашли. У вас есть врач здесь, в Великобритании?

– Нет никакого доктора.

– Значит, вы не обращались к врачу по поводу беременности? Не делали никаких анализов крови? УЗИ? Ничего?

– Я ничего не знала о ребенке, – тихо сказала она. – Это был шок.

– Ладно, ладно, милая, все в порядке. Вот что я вам скажу: почему бы мне не угостить вас чашечкой хорошего чая или кофе с печеньем. И вы бы могли рассказать мне, что случилось?

Повисла долгая пауза, глаза Ольги были полны слез, она вздохнула и посмотрела в потолок:

– Я шла на работу и вдруг почувствовала сильную боль в животе, поэтому пошла в туалет, а потом… ух… было очень больно. И кровь. А потом, я не понимаю как, но ребенок вышел. Я не знаю… Я не знаю. После этого мне стало страшно. Я не знаю, что делать. Я должна была вернуться на работу, иначе мне не заплатят или даже уволят, и я вернулась на свое место. Но потом кровь пошла опять. Много крови, а затем приехали полиция и скорая помощь, и меня отвезли в больницу. И это все.

– Ладно. Вы замужем? У вас есть парень, Ольга? – спросила я. – Есть ли партнер, с которым мы должны связаться по поводу родов?

– Нет никакого парня, – прошептала она.

– Ольга, вы не знаете, кто отец?

Девушка покачала головой. Она по-прежнему не смотрела мне в глаза.

– Я живу в большом доме, – объяснила она. – В доме много, очень много польских рабочих. Много мужчин. Я… Я не знаю, кто отец… – она замолчала и больше ничего не добавила.

Девушка казалась пристыженной, и я подумала, действительно ли ей двадцать три года, как написано в медкарте, или гораздо меньше. Я просмотрела отчет полиции: в туалетной кабинке, где был найден ребенок, обнаружили пару ножниц.

– Ножницы? – спросила я. – А для чего вы их использовали?

– Во мне была пуповина. Я разрезала ими пуповину.

Она использовала ножницы, чтобы перерезать пуповину? Ого.

– У меня неприятности? – тихо спросила она в свою очередь. – Меня посадят в тюрьму?

Я была ошеломлена: Ольга не спросила, в порядке ли ее ребенок. Казалось, пациентку совершенно не интересовала жизнь, которую она буквально чуть не спустила в унитаз. Нет, единственное, что ее волновало, – как не попасть в беду. Я не знала, что ответить.

– Почему бы вам не отдохнуть? – предложила я. – Я думаю, что полиция скоро снова захочет поговорить с вами о том, что произошло. Вам просто придется сказать им правду.

Одна женщина так боялась увольнения, что родила ребенка во время смены прямо в унитаз и там его и оставила.

Возможно, она была в шоке. Может быть, девушка временно потеряла рассудок из-за психологической травмы от родов, что заставляло ее ставить во главу угла работу, а не жизнь ребенка. Но для меня подобное было непостижимо. Неужели она действительно жила и работала в условиях ГУЛАГа, где боялась пропустить время смены, пока рожает? Фабрика, на которой работала Ольга, не была оплотом прав рабочих – и все же я никак не могла с этим смириться. Ольгу арестовали, но в конце концов полиция отказалась выдвигать обвинения. И к счастью, ребенок, переживший столь ужасное начало жизни, был помещен под опеку местных властей, чтобы потом отправиться на постоянное усыновление. Это было выбором Ольги.

Но что-то беспокоило меня в этом деле. Меня действительно заинтересовала история Ольги. Я знаю, что люди совершают странные поступки в шоковом состоянии. Но, увидев ребенка, девушка не закричала и не позвала на помощь, она просто опустила крышку унитаза и ушла. Если бы она не знала, что беременна, разве появление младенца не заставило бы ее закричать? Поднять тревогу? Позвать на помощь? Но она не сделала ничего из этого. Ольга взяла ножницы, перерезала пуповину, оставила ребенка в унитазе и ушла. Может быть, девушка временно сошла с ума или обстоятельства ее жизни были настолько отчаянными, что она не могла даже представить себе появление на свет новорожденного? Я просто не могла этого понять.

* * *

Но действительно выбил меня из колеи случай с сепсисом. Я помогала женщине по имени Дебора во время естественных родов. Это был ее первый ребенок, девочка, и, казалось, все прошло абсолютно нормально, поэтому пациентку выписали. Однако через две недели ее снова положили в палату – дрожащую, с высокой температурой. Очевидно, у Деборы была какая-то инфекция, возможно, вызванная частью плаценты, оставшейся внутри. Она сказала, что из нее вышло несколько кусков, поэтому врачи отвезли женщину в операционную для ручного отделения оставшихся частей плаценты, чтобы убедиться, что внутри больше ничего не осталось. Это позволит матке правильно сокращаться.

Я ухаживала за Деборой, забрав ее из операционной, и снимала показатели каждые пять минут. Но с самого начала цифры скакали туда-сюда. Артериальное давление поднималось и падало, температура колебалась от высокой к низкой, а пульс становился все быстрее и быстрее. После пятнадцати минут наблюдений за этой неразберихой я снова вызвала анестезиолога.

– Что происходит? – спросила я.

– О черт, у нее сепсис! – воскликнул анестезиолог.

Он сразу же нажал кнопку экстренного вызова и, когда персонал начал собираться в палате, быстро заговорил:

– Так, у пациентки сепсис. Мне нужны несколько рук, чтобы помочь поставить капельницу, вливать физиологический раствор и начать давать антибиотики.

Но прежде чем он успел закончить фразу, глаза Деборы расширились, и она резко выпрямилась, восклицая:

– КТО ТЫ? ЧТО ТЕБЕ НАДО?

– Дебора, это доктор Абай, анестезиолог, который…

– ОТВАЛИ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! А ТЫ КТО ТАКОЙ? КТО ЭТИ ЛЮДИ? ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

Партнер Деборы, Люк, тоже был в палате, держа на руках их двухнедельную дочь. Он встал, чтобы попытаться успокоить жену.

– Дебора! Они пытаются помочь. Это доктор Абай. А это Пиппа. Ты помнишь ее? Она наша акушерка. Они пытаются тебе помочь. Пожалуйста, успокойся.

У одной пациентки после родов начался септический шок, из-за которого она думала, что в больнице ей хотят причинить вред.

Но это было бесполезно. У Деборы начался септический шок: она бредила, и внезапное появление незнакомых лиц встревожило ее еще больше. Она не знала, где находится и кто мы такие. Теперь глаза пациентки были полны страха. Ее попытались схватить за руки, чтобы ввести физраствор и антибиотики, но женщина оттолкнула медиков и, разодрав кожу, вырвала катетеры. В бреду пациентка не могла понять, что мы пытаемся помочь ей. Она пришла в ужас, думая, что мы нападаем на нее, и начала отбиваться. Дебора попыталась слезть с кровати, но ей сделали спинальную анестезию, и она онемела ниже пояса.

– Держите ее! – крикнул ординатор, и шесть человек тут же схватили женщину за руки и плечи. Ее ноги были обездвижены. Если бы пациентке удалось встать с кровати, она бы просто упала на пол.

– НЕ-Е-Е-ЕТ! – Дебора взревела, как раненый зверь.

Все бросились на помощь. Я записывала всех, кто был в комнате, что происходило и кто вводил какие лекарства, в то время как акушерская бригада решала, как лучше с ней поступить. Тем временем Дебора полностью вышла из-под контроля.

– ВЫ УБЛЮДКИ! СЛЕЗЬТЕ С МЕНЯ! ОТВАЛИТЕ! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! А-А-А-А! – вопила она, вырываясь из рук медиков.

Ситуация очень неприятная и сложная, полный хаос. Единственным вариантом было оставаться спокойными и сосредоточенными. Я должна была фиксировать мельчайшие подробности происходящего, зная, что, если упущу хоть один важный факт, это может стоить женщине жизни.

– Первый литр тазоцина[49].

– Второй литр уже готов. Показатели по-прежнему нестабильны.

– Давление падает, температура повышается.

– Потеря крови умеренная, не чрезмерная, сгустков нет.

– Может кто-нибудь сообщить в реанимацию и попросить их о помощи, пожалуйста? Ее нужно перевести в отделение интенсивной терапии.

Было трудно держать все это под контролем, потому что много людей делали кучу разных вещей одновременно, чтобы стабилизировать состояние пациентки, но, к счастью, команда работала, как отлаженный механизм. Дебора боролась с нами, как дикая тигрица, но в итоге мы все-таки поставили ей капельницу, она успокоилась и получила антибиотики.

– Я прост… не… нннннггг… – ее речь замедлилась и стала невнятной, и пациентка плюхнулась обратно на кровать. Потребовалось еще сорок пять минут, прежде чем мы смогли стабилизировать Дебору должным образом, а затем ее доставили в отделение интенсивной терапии для дальнейшего лечения. Хуже всего было то, что мы все вышли из палаты, шатаясь, как контуженные солдаты. Честно говоря, я никогда в жизни не видела ничего подобного.

Люди боятся боли во время родов и физических травм, однако психические могут оказаться куда опаснее.

В течение следующих двух дней я постоянно звонила в отделение интенсивной терапии, справляясь о Деборе, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Медленно, но верно она приходила в себя. Тем временем команда попыталась проанализировать случившееся. По словам консультанта, если бы после родов осталась инфицированная ткань, то ручное отделение плаценты могло бы на самом деле ухудшить ситуацию в случае, если инфицированные клетки попали в кровоток. Через два дня, когда болезнь отступила, Дебора вернулась в наше отделение, и я с облегчением обнаружила, что она снова стала нормальной. Я вошла к ней в палату, и женщина вежливо улыбнулась мне.

– Как вы себя чувствуете, Дебора? – спросила я.

– Хм-м… Хорошо, кажется, – в ее взгляде явно сквозила пустота: пациентка меня не узнала.

– Вы знаете, кто я? – спросила я.

– Мне очень жаль. Вы кажетесь мне знакомой, но я действительно не знаю почему.

– Меня зовут Пиппа. Пиппа Джордж. Вы правда меня не помните? Я принимала у вас роды две недели назад.

– Да, просто у меня была инфекция, и я толком ничего не помню о родах.

– Я знаю, – мягко ответила я. – Я была там. Вы пытались укусить меня за лицо.

Хотя бред Деборы имел явную физическую причину, мы всегда должны быть осведомлены о проблемах психического здоровья, связанных с рождением ребенка. В конце концов, это, вероятно, самое напряженное время в жизни женщины. Люди часто думают о физической травме, связанной с процессом родов, но на самом деле психическая травма может быть столь же опасной. Мы склонны забывать, что роды – это посягательство на личность и статус женщины. Так многое поставлено под угрозу: личная жизнь, достоинство и даже судьба как автономной личности, совершающей свой собственный выбор. Так нельзя сказать обо всех – для некоторых этот процесс чудесен, у них остается потрясающий опыт и исключительно хорошие воспоминания о рождении ребенка. Но у других женщин с того момента, как они начинают рожать, все прежние представления о собственной личности улетучиваются. И после такого потрясения появляется ребенок, о котором нужно заботиться, который абсолютно зависим от матери. Это может быть жестоким испытанием. Неудивительно, что в родовом отделении мы должны внимательно следить за психическим здоровьем пациенток. Эмоциональное благополучие женщины является важной составляющей рождения ребенка, и мы не можем позволить себе принимать его как должное.

18. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих?

Я забочусь не только о будущих матерях, но иногда и об отцах. Однажды новоиспеченный отец потерял сознание, рухнув прямо на меня. Я присматривала за Майей в родильном бассейне, а ее партнер Джулиан осторожно перевесился через борт. Она еще раньше предупредила меня, что Джулиан «немного брезглив», и мужчина кивнул в знак согласия.

– Не проблема, – я улыбнулась им обоим. – Джулиан, почему бы вам не сесть позади жены, и тогда вы сможете видеть только ее и ребенка, когда он родится? Больше вы ничего не увидите.

Они оба очень хорошо справились во время родов, и он крепко держал жену за руку, не давая Майе погружаться под воду всякий раз, когда она отпускала край бассейна. Пациентка прекрасно родила ребенка сама, а потом прижала младенца к груди. Я сидела позади нее, наблюдая за процессом, когда вдруг почувствовала тяжесть на плече – Джулиан, обмякший и потерявший сознание, соскользнул с края бассейна. Я осторожно положила его на пол и пошла за водой, пока моя студентка разбиралась с Майей.

Женщины испражняются во время родов, хоть об этом и не принято говорить. И это происходит чаще, чем вы думаете.

Роды в бассейне – мои любимые. Люди представляют себе самые разные вещи, но больничный родильный бассейн похож на очень глубокую ванну. Как только он наполняется, роженица может сидеть вертикально в теплой воде большую часть родов, и часто это позволяет ей лучше справляться с болью и ограничиться только приемом энтонокса по необходимости. Обычно такие роды хорошо проходят. И здесь я открою маленький секрет: в девяти случаях из десяти женщина испражняется во время родов. На самом деле это вообще не должно быть тайной. Ведь процесс естественный и предсказуемый: в конце концов, любое сильное давление делает дефекацию неизбежной. И все же из множества явлений, происходящих во время родов, это единственная вещь, которая смущает всех женщин без исключения. К счастью, у меня есть специальное маленькое сито как раз для таких целей.

– О нет! Я что, обкакалась? – может спросить встревоженная женщина.

– Нет, нет, – вру я, сгребая маленькие коричневые поплавки за ее спиной.

– Вы уверены? Я чувствую запах фекалий.

– Нет, ничего страшного. А теперь продолжайте тужиться!

К концу я обычно промокаю с головы до ног, с волос капает вода. Или щеголяю с двумя большими круглыми пятнами на униформе, из-за того, что наклонилась вперед и окунула грудь в воду (не очень опрятный вид). Зато после этого у нас есть здоровый новорожденный ребенок! Но все может пойти наперекосяк. Дело не только в партнерах. В моей практике попадались женщины, которые падали в обморок в бассейне, почти истекали кровью до смерти и все такое!

Пару лет назад у меня была пациентка, которая прекрасно родила, но потом, когда женщина подтянула ребенка к себе, пуповина оборвалась во влагалище, в бассейне. Но поскольку это произошло под водой, никто ничего не заметил. Все, что я могла видеть, это что в бассейне кровь, и я предположила, что кровотечение открылось у матери. Только когда ребенок начал бледнеть и дергаться, я поняла, что что-то не так. И тут же увидела, что пуповина порвалась и у ребенка идет кровь. Как только мы зажали пуповину, малышка мгновенно ожила, но осталась очень бледной. У младенцев не так много крови, чтобы терять ее, и я злилась на себя за то, что не распознала проблему сразу. Педиатр осмотрел девочку, но, к счастью, уровень железа у нее был в норме, и после нескольких дней пребывания в неонатальном отделении и наблюдения за уровнем железа ей не потребовалось переливание крови.

Роды в воде предполагают командную работу, чтобы постараться вытащить маму и ребенка из бассейна как можно быстрее и безопаснее. Затем вы остаетесь с водой, полной последа, крови, фекалий и всевозможных телесных жидкостей. Это выбор женщин, где и как они избавляются от плаценты. По моему опыту, женщины в основном позволяют ей выйти естественным образом в бассейне, несколько раз изменив положение тела и приложив немного усилий. Так что не сомневайтесь – после родов бассейн выглядит не очень симпатично.

Как правило, при родах в воде я предпочитаю держаться подальше и позволять матери делать все самостоятельно. Я вмешиваюсь только в том случае, если возникают осложнения. Дело в том, что вы никогда не можете точно предсказать, что произойдет на очередных родах. Сегодня все может пройти легко, а на следующей неделе вам придется присутствовать на родах с помощью щипцов, будет много слез, кровотечение, плечевая дистоция плода – все! Плечевая дистоция – не то, что хочется видеть, особенно в бассейне. Это осложнение родов, при котором голова ребенка выходит нормально, но плечо упирается в лобковую кость матери, и младенец застревает. И у вас есть максимум семь минут, чтобы ребенок вышел до того, как ситуация осложнится, так что часы тикают. Есть несколько вещей, которые вы можете сделать, – и, поверьте мне, я делала все это, в том числе и сама залезала в бассейн. Но удачный маневр состоит в том, чтобы заставить роженицу поставить одну ногу на край бассейна. Иногда достаточно просто поднять ногу, чтобы освободить поврежденное плечо ребенка. Затем, как только младенец появляется на свет, я превращаюсь из акушерки в экстраординарного фотографа! Это немного похоже на быстрое переодевание Супермена в телефонной будке – только чуть менее драматично. Я стягиваю окровавленные перчатки, хватаю телефон пациентки, кричу «улыбочку», а затем делаю драгоценную первую фотографию только что родившегося ребенка с его слегка ошеломленными и радостными родителями. К счастью, мне удалось избежать падения дорогих айфонов в бассейн (до сих пор!), хотя довольно много моих ручек ушло под воду. Младенцы меняются так быстро, особенно в первые несколько дней после рождения, поэтому очень важно зафиксировать исключительный момент, когда они появляются на свет.

– Улыбочку! Снято! Улыбочку! Снято!

У одной моей пациентки был партнер, который во время родов просто сидел в углу палаты и читал книгу.

Потом еще одно быстрое переодевание, перчатки снова надеты – как раз вовремя, чтобы достать плаценту. Мы иногда получаем просьбы от партнеров снимать роды, но в нашей больнице существует политика «без съемок», которую я могу понять. Предположим, видео попадет не в те руки или кто-то выложит его в Сеть, не получив согласия женщины. На мой взгляд, у данного правила есть конкретные основания, но это вовсе не означает, что некоторые акушерки не будут его нарушать. Все зависит от того, какая перед вами семья.

Как правило, мужчины, которые приходят в наше отделение, довольно хорошие партнеры по родам. Многие обычно посещают несколько дородовых занятий или даже курс NCT (Natural Сhildbirth Trust)[50], поэтому они знают, чего ожидать. И даже если мужчины не особенно задействованы в процессе, большинство из них стремятся каким-то образом участвовать. Редко можно встретить отца, который ударяет лицом в грязь, но такие моменты случаются. В мои ранние годы, когда я еще училась, был один партнер, который просто сидел в углу родильной палаты и читал книгу, полностью игнорируя жену, которая пыталась протолкнуть их ребенка через влагалище. Меня такое поведение мужчины приводило в бешенство. Я продолжала смотреть на Бев, приподняв брови, как бы спрашивая: «Этот парень серьезно?!» В конце концов моя наставница подошла прямо к нему и буквально вырвала книгу из его рук.

– Вы действительно должны сейчас поддержать свою жену, – сказала она сурово, положив книгу так, чтобы он не мог до нее дотянуться.

Это не очень помогло. После вмешательства Бев мужчина просто сидел, держа жену за руку и глядя в сторону, как будто наблюдал за самой скучной вещью в мире. Было лучше, когда он читал книгу. Ради всего святого, мы приносили в этот мир новую жизнь! Я просто не понимала его безразличия. «Почему он вообще здесь?» – удивилась я. И как, черт возьми, женщина это терпит? Я бы отправила его собирать вещи.

Партнер одной пациентки был на вечеринке, когда начались роды, и, приехав, ворвался к жене, словно футбольный фанат на встречу любимой команде.

Иногда в отделении появляются пьяные партнеры, хотя и не всегда намеренно. Один будущий отец отправился в город с приятелями на мальчишник, когда у его жены неожиданно начались схватки. Он ввалился в палату, веселый, громкий и в хорошем настроении. Это было довольно забавно с нашей точки зрения – мужчина был похож на футбольного фаната, приветствующего с трибун свою любимую команду.

– Да, давай, Мел! – восторженно вопил он. – Ты можешь это сделать! Ну же, девочка!

Но Мел поведение мужа не позабавило. На самом деле она была очень обижена.

– Заткнись, Фин, – огрызнулась она. – Ты пьян.

– Прост… Оказываю тебе некоторую фатальную поддержку[51], – пробормотал тот невнятно.

– Ты имеешь в виду моральную поддержку, – вздохнула она.

– Да, ее… Моральную поддержку.

– Ну, не надо, – сказала Мел, – это раздражает.

К концу родов стало понятно, что слово «фатальная» было правильным. Я думаю, Мел хотела его убить.

На мой взгляд, заботиться об отце так же важно, как и о роженице. В конце концов, для них все это тоже ново, и они нуждаются в утешении и поддержке. Иногда даже больше, чем женщины. Мне нравятся телефонные звонки, когда в голосах мужчин слышится паника.

– А-а-а-а. Все начинается. Это все немного чересчур, так что мы едем.

– Ладно, просто успокойтесь. Расскажите мне, что происходит… Насколько частые схватки?

Я пытаюсь заставить их расслабиться, сделать несколько глубоких вдохов и вовлечь в небольшой разговор.

– А вы как поживаете? С вами все в порядке? Послушайте, все, что происходит, – это нормально. Думаю, вам нужно немного передохнуть. Сделайте себе чашку чая и своей жене тоже.

Заботиться об отцах в роддоме не менее важно, чем о матерях. Их всегда надо держать в курсе всего и позволять в этом участвовать.

Пап важно немного успокоить. Это также и их опыт, хотя они не рожают. Хочется, чтобы у мужчин все было хорошо и чтобы они не ужасались происходящему в родильной палате, поэтому я должна повторять: «это нормально», «все в порядке», «не волнуйтесь». В конце концов, мои слова звучат как заезженная пластинка, но пока их достаточно, чтобы успокоить мужчин, это не имеет значения.

Даже если я нахожусь в родильном отделении и все идет не совсем по плану, то я решаю чрезвычайную ситуацию и одновременно поддерживаю зрительный контакт с партнером, произнося слова: «Все в порядке. Я поговорю с вами немного позже».

Важно постоянно держать мужчин в курсе событий. Если мы едем в операционную, я даю им халат, чтобы они переоделись в туалете, а потом мне нравится что-нибудь поручать партнерам, чтобы они могли помочь. Так они чувствуют себя полезными. Я подзываю их и показываю на монитор: «Не окажете ли вы мне действительно большую услугу и не последите ли за показателями?»

Оказавшись в операционной, мужчины сидят в изголовье кровати роженицы, и их единственная роль – присматривать за матерью. На самом деле это может оказаться непросто, потому что мужчины должны выглядеть спокойными и расслабленными, а чувствовать могут прямо противоположное.

Сидя за столом медсестер и заполняя все бумаги, связанные с родами в бассейне, на которых присутствовал «падающий в обморок отец», я приняла панический звонок от мужчины, чья жена рожала дома. Патронажная акушерка еще не приехала, а роды развивались слишком быстро, чтобы доставить женщину в больницу, так что партнеру роженицы, Джейсону, пришлось все делать самому. К тому времени как он дозвонился мне, мужчина уже абсолютно вышел из себя.

– Я что-то вижу, оно приближается, приближается, – бормотал он в трубку.

– Хорошо, Джейсон, – сказала я, надеясь, что выбрала свой самый ободряющий тон. – Сейчас самое главное – сохранять спокойствие, потому что ваша жена хочет, чтобы вы были в курсе всего происходящего. Не волнуйтесь, я останусь на связи. Меня зовут Пиппа. Где сейчас ваша жена?

– Надя стоит в центре зала и явно тужится.

– Хорошо. Это прекрасно. Все в порядке.

– Я не знаю, что случилось с нашей дежурной акушеркой, Пиппа. Мы звонили ей полчаса назад, но она еще не пришла. Мы думали, что она уже будет здесь.

– Не волнуйтесь. Вы справитесь, Джейсон. Мы сделаем это вместе. Теперь первое, что нужно сделать, – это пойти и взять чистые полотенца. – На линии воцарилась тишина, Джейсон умчался исполнять поручение. Один из коллег вызвал «скорую», пока я ждала, когда Джейсон снова выйдет на связь. Прошло около минуты…

– Ладно, я принес полотенца, – сказал он, задыхаясь.

– Хорошо. Просто держите их поближе, так как они нам понадобятся, чтобы обтереть ребенка позже. Скажите мне, что вы видите?

– Я вижу его головку. У него есть волосы! Я вижу их.

– Хорошо, Джейсон, вы молодец. Просто сделайте несколько вдохов. Как там Надя?

– Сейчас скажу. Ты в порядке, любимая? Да, она кивает. С ней все в порядке.

Затем снова ожидание в тишине.

– Включите громкую связь, чтобы я поняла, что происходит.

Теперь я слышу, как его жена продолжает тужиться, а схватки повторяются каждую минуту. Сильные схватки длятся одну минуту.

– Хорошо, Джейсон, мы послали «скорую», и скоро приедет патронажная акушерка. Входная дверь не заперта, чтобы они могли войти?

Пришлось подождать, пока Джейсон ходил, чтобы отпереть входную дверь. Наконец он воскликнул:

– Ребенок родился! Она родилась! Это девочка! Я стал отцом! Я теперь папа!

Сама того не сознавая, я затаила дыхание, ожидая первого крика. Ждать, ждать… просто ждать. Но я ничего не слышала, поэтому сказала:

– Джейсон, возьмите девочку и вытрите ее. Это поможет.

Наконец раздался крик, громкий и сильный. Слава богу! Я сморгнула слезы, услышав, как Джейсон и Надя оба смеются и плачут.

– Джейсон? Вы слышите меня, Джейсон? Положите девочку на грудь Нади, – скомандовала я. В этот момент я услышала хорошо узнаваемый нарастающий вой сирены скорой помощи.

– Они здесь! – крикнул Джейсон, смеясь и плача одновременно. – Черт возьми, приятель, ты опоздал, – поприветствовал он фельдшера. – Она уже родилась! У меня родилась девочка, мужик, маленькая идеальная девочка!

– Хорошо, Джейсон. Вы блестяще справились – вы оба. Поздравляю вас. Теперь мне придется попрощаться и оставить вас на попечение фельдшера.

– Спасибо, Пиппа.

– Всегда пожалуйста, – ответила я, сдерживая слезы радости.

А потом я повесила трубку. Интересно, привезут ли их в отделение? Это всегда было удивительно – встретить пару, с которой разговаривала во время домашних родов. Но за несколько часов до конца смены я так и не увидела Джейсона, Надю и их новорожденную дочку. Это был хороший знак – значит, дома все нормально.

Когда ты работаешь в медицине, даже незначительные ситуации могут иметь роковые последствия.

В тот день все сводилось к телефонным звонкам. Около шести вечера, за час до окончания смены, мне позвонил мужчина по имени Тони, у которого рожала жена Гейнор. Это был второй раз, когда Тони звонил в отделение во время моей смены. Теперь я разговаривала с Гейнор по телефону. Я просмотрела предыдущие записи с последнего звонка: схватки были каждые семь минут продолжительностью тридцать секунд, воды не отошли. Данный им совет: принять парацетамол и горячую ванну, попытаться успокоиться, перезвонить, когда схватки участятся.

– Привет, Гейнор, меня зовут Пиппа. Как у вас дела?

– Мне больно. Схватки теперь каждые пять минут, воды все еще не отошли, это нормально?

– Это совершенно нормально. Как вы справляетесь со схватками? Вы принимали парацетамол и теплую ванну? Ваш партнер рядом?

– Да, я делала все, что мне говорили. Сейчас все нормально. Попробую вернуться в ванну: это помогало.

– Ладно, Гейнор, побудьте еще немного дома, но, если что-то изменится или схватки станут более регулярными, перезвоните. У вас есть наш номер телефона. Просто не забывайте пить много жидкости и продолжайте есть часто и понемногу.

Вот и все. Разговор закончился, поэтому я быстро сделала заметки на листе, прежде чем снова снять трубку: кто-то постоянно звонил. Потом пришло время сдавать смену, и мой рабочий день закончился. Возвращаясь домой в утреннем потоке машин, я думала о Джейсоне и Наде. Звонок от Тони совершенно вылетел у меня из головы. Я и не подозревала, какое значение в моей жизни будут иметь эти два звонка от Гейнор и Тони через полгода.

19

Напрашиваясь на неприятности

– Мы хотим луковые бхаджи?[52] – крикнул Уилл, заказывая по телефону субботний ужин.

У нас обоих выдалась тяжелая неделя, и мы вознаградили себя доставкой на дом индийской еды. С тех пор как появилась Бетти, мы перестали быть тусовщиками, как в молодости. Большинство субботних вечеров проводили дома с едой навынос и несколькими эпизодами «Нарко»[53] на Netflix, свернувшись калачиком на диване, пока один из нас или оба не отключались. Это никогда не занимало много времени. Обычно в субботу к десяти вечера я уже была в пижаме.

Луковые бхаджи? Мой желудок сжался от воспоминаний.

– Боже, нет! – ответила я.

Когда-то я их любила, но теперь уже несколько недель не могла даже смотреть на бхаджи после очень неудачных родов, которые на всю жизнь отвратили меня от пикантных индийских закусок.

Некоторых людей тошнит от боли. Это не очень удобно, когда приходится рожать.

У Ниши была четвертая беременность, и она рожала уже пару часов, но, похоже, роды развивались не слишком быстро.

– Хотите кусочек тоста? – предложила я. – Может, бутерброд?

Еда может дать прилив энергии и ускорить роды, поэтому мы всегда поощряем пациенток есть на ранних стадиях. Ниша сморщила нос. Ей явно не понравился кусок тоста.

– Инду! – обратилась женщина к своей сестре, выступавшей ее партнершей по родам. – Можешь принести мне что-нибудь, пожалуйста? Ты же знаешь, что мне нравится.

Полчаса спустя Инду вернулась с салатом и парой луковых бхаджи, которые Ниша с энтузиазмом проглотила. Еда сделала свое дело – прогресс был налицо, и через двадцать пять минут пациентка стала тужиться. Так вот, не все это знают, но некоторых людей тошнит от боли. Когда Ниша начала тужиться, боль протолкнула всю еду обратно, и роженицу начало рвать – рвота с луковыми бхаджи! О боже, этот запах был ужасен. Обычно у меня стальной желудок и я могу справиться с самыми отвратительными видами и запахами. Но должна признать, что полупереваренные луковые бхаджи были, вероятно, самой отвратительной вещью, которую я нюхала за всю жизнь. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы сдержать собственные позывы рвоты! Я поклялась больше никогда в жизни не прикасаться к луковым бхаджи[54].

Рекомендации в акушерстве – штука непостоянная: вчера все пеленали младенцев, а теперь, оказывается, это может их убить.

Бетти уже лежала в постели, а мы с Уиллом наверстывали упущенное, делясь друг с другом последними новостями с работы за двумя большими бокалами красного вина. Поскольку мы оба совмещали работу с уходом за ребенком, было трудно найти время и энергию, чтобы действительно сесть, посмотреть друг другу в глаза и поговорить должным образом. В эти дни я иногда задавалась вопросом, как на самом деле выглядит Уилл! Мне и так трудно было хорошо справляться и с работой, и с материнскими обязанностями, не говоря уже о том, чтобы с обожанием смотреть на мужчину, которого я выбрала спутником жизни. Во-первых, в отделении появилась целая куча новых рекомендаций, с которыми нужно было разобраться, и теперь я вводила Уилла в курс последних изменений. В акушерстве рекомендации, кажется, меняются каждый месяц. Сначала вы пеленаете, затем говорят, «пеленание может убить», так что это исключено. Бортики и бамперы для кроваток, которые когда-то были в моде, теперь изгоняются куда подальше. Младенцев нельзя укладывать на животик, но запрещено и оставлять новорожденных на спине слишком долго, иначе их череп может сплющиться. И так далее, и тому подобное. Невероятное количество правил! Неудивительно, что новоиспеченные мамы испытывают стресс.

С Бетти я намного опережала большинство молодых матерей в том, что касается «знаний о детях», хотя это был мой первый ребенок. И с самого начала я обнаружила, что правила не всегда соответствуют действительности. Например, Бетти любила спать на животе! Бывали ночи, когда она просто не могла успокоиться, если только не лежала на животе. В конце концов я просто позволяла ей заснуть на мне, потому что, во‑первых: я решила, что это, вероятно, самый безопасный способ позволить ей спать так. И второе: мне самой нужно было немного поспать, чтобы утром чувствовать себя полноценным человеком.

Последние рекомендации советовали нам не зажимать пуповину в течение добрых пяти минут после родов, пока вся кровь не перейдет из нее к ребенку. Когда я только получила специальность, нам советовали перерезать пуповину сразу же после рождения ребенка – в течение минуты или двух. Зажимы на месте, пуповина перерезана. Сделано. Теперь же руководство советовало подождать, пока пуповина перестанет пульсировать, иначе ребенок может недополучить большой процент от своего объема крови, что подвергнет его риску развития анемии. Отсроченное пережатие пуповины повышает уровень железа в крови младенца и увеличивает количество стволовых клеток, что стимулирует рост и иммунную систему.

Лично я считаю это хорошей идеей. Со времени инцидента в бассейне, когда пуповина лопнула и ребенок чуть не истек кровью, было проведено довольно много медицинских исследований по данной теме. Когда младенец рождается, плацента все еще работает и пульсирует, выталкивая кровь в ребенка, – это действительно можно почувствовать. Но как только из нее вытекает вся кровь, пуповина замирает и становится прозрачной. В полной пуповине вы можете видеть, что вены налиты кровью, но, когда в сосудах ничего не остается, этого больше не заметно. Тогда плацента отделяется. Подсчитано, что тридцать процентов объема крови плода удерживается внутри плаценты. Поэтому лучшее время перерезать пуповину – когда она естественным образом истощится. Так что позволить ребенку получить полный объем крови, пульсирующей в пуповине, – отличная идея.

Когда ребенок рождается, часть его крови еще остается в плаценте, примерно 30 %. Поэтому нельзя перерезать пуповину сразу.

Больничные рекомендации, кажется, меняются так же часто, как тенденции среди новоиспеченных родителей. Раньше часто собирали стволовые клетки, такая процедура была очень популярна, когда я только получила специальность, но я не видела ее уже много лет. Иногда также всплывает и сбор плаценты. Это все еще спорный вопрос, но некоторые люди считают, что плацента очень питательна – по-видимому, богата железом – и может предотвратить наступление послеродовой депрессии. Я слышала несколько действительно странных историй о людях, устраивающих плацентарные вечеринки и делающих пироги или паэльи[55] из плаценты! Но самый необычный способ использовать плаценту, с которым я столкнулась лично, показала мне пара хиппи, за которой я ухаживала. Они были очень милыми, но крайне серьезно относились к вопросу применения плаценты. Женщина осталась в больнице, восстанавливаясь от послеродового кровотечения, а ее партнер забрал плаценту домой. Затем каждое утро он приходил в палату со стаканом от блендера и коктейлем в нем, который, как он объяснил, был фруктовым и с добавлением плаценты. И она выпила их все. Фу-у-у… От одной мысли сводит живот! Я не смогла бы съесть свою плаценту. Просто дайте мне таблетку от железодефицитной анемии[56], и покончим с этим… Но каждому свое.

Некоторые матери делают из плаценты даже пироги и паэльи! Причем в медицине нет каких-либо доказательств их пользы.

Новый тренд заключается в том, чтобы отправить плаценту в сублимационную сушку[57], измельчить и спрессовать в маленькие таблетки. Сублимированные таблетки из плаценты! Их сделала одна из наших медсестер: компания предоставила ей контейнер, в который она поместила плаценту, а потом сделала из нее капсулы. Но было несколько тревожных историй об инкапсуляции: вы уверены, что человек, который изготовил для вас препарат, получил соответствующее образование? Правильно ли биоматериал хранился и обезвоживался? Откуда вы знаете, что в капсулах ваша собственная плацента? В одном случае роженица и ребенок подхватили бактериальную инфекцию, потому что мать принимала плацентарные таблетки. На самом деле я не видела большого количества научных исследований, доказывающих утверждения, что потребление плаценты полезно для здоровья. И некоторые практикующие врачи предостерегают, что плацента может являться источником потенциальной инфекции. Но подобное действительно привлекает некоторых, и никогда не знаешь, какие планы могут быть у людей, поэтому я всегда спрашиваю после рождения ребенка: «Вы хотите сохранить плаценту, или я могу выбросить ее?»

В тот вечер, однако, главным, о чем я думала, было последнее событие в продолжающемся деле Тони и Гейнор. Полгода назад женщина рожала второго ребенка. Она уже долгое время рожала дома, и мы быстро поговорили по телефону, прежде чем она появилась в отделении. Я на тот момент почти не помнила наш разговор с Гейнор, а когда она и ее муж Тони приехали в больницу, я уже ушла на целый день, так что мы фактически не пересекались. Это был печальный случай. Гейнор не очень сильно продвинулась, так что ординатор решил провести роды с помощью вакуум-экстрактора в операционной.

Все прошло гладко, но ребенок родился без признаков жизни, и никакая реанимация не могла его вернуть. Естественно, семья потребовала ответов, и вскрытие показало тенториальный разрыв в головном мозге, что означало, что ребенок не имел шансов выжить. Но когда же это случилось? Это был решающий вопрос. Если разрыв произошел естественным образом, то врач ни при чем. Но если травму нанесли, применив вакуум-экстрактор во время родов, то больница несла ответственность за случившееся.

Сначала я не слишком задумывалась об этом случае – в конце концов, я не находилась в отделении во время родов и даже никогда не видела Гейнор или Тони. За ними присматривала акушерка по имени Фиона, и, естественно, мы говорили о произошедшем, но, на мой взгляд, я просто не имела отношения к инциденту. Единственный контакт, который состоялся у меня с семьей, был во время двух телефонных разговоров, прежде чем пара приехала в отделение. Но в пятницу мне позвонили на мобильный.

– На этой неделе мне звонила адвокат Тони и Гейнор, – объяснила я Уиллу. – Она сказала мне, что правозащитник разговаривает абсолютно со всеми, кто имел контакт с семьей в преддверии родов.

– И как все прошло?

– Ну, поначалу я не волновалась. Как я уже объяснила, меня не было рядом, когда Гейнор рожала, и я даже никогда не встречалась с этой женщиной, поэтому не думала, что мои показания имеют отношение к делу. Но все же адвокат разорвала меня в клочья. Она сказала, что документы, которые я заполняла, были «дрянными», «небрежными» и «неадекватными», и это действительно шокировало меня. Я спросила, как она пришла к такому выводу, и она ответила, что я не поставила дату и время на одном из листков. И из-за моего «небрежного ведения записей» я могу быть ответственна за смерть ребенка.

– Что? Это же просто смешно.

– Знаю, знаю. Но все же из-за ее нападок я сомневаюсь в себе. С тех пор я просмотрела свои записи. Я знаю, что мой совет женщине был правильным. Безупречным. В том, что я ей сказала, не было ничего плохого. И думаю, что адвокат согласился, что пациентка вообще не последовала моим указаниям. Дело в том, что, записывая ее номер телефона и адрес, я не успела указать время на листке.

Медики чаще многих нуждаются в защите адвокатов, однако в нашей больнице мы были лишены поддержки юристов.

Итак, когда Гейнор позвонила во второй раз, я снова дала ей рекомендации. Но поскольку на первом листе не было записано время, адвокат говорит, что мы не можем знать, сколько времени прошло между двумя звонками. Она сказала, что у нее могли быть постоянные роды в течение длительного времени, и я ничего не предприняла по этому поводу. Я не сказала женщине приехать в больницу, и юрист говорит, что смерть ребенка может быть на моей совести.

Уилл с минуту молчал, переваривая все, что я ему рассказала.

– А что ответили в больнице? – спросил он, кусая ногти.

– Меня ждала дырка от бублика! – усмехнулась я. – Я хотела поговорить с одним из менеджеров, но они не очень заинтересованы. Они просто отмахиваются, что это часть разбирательства, и если я не сделала ничего плохого, то мне не о чем беспокоиться.

В общем, как обычно. Из больницы не было никаких вестей, указаний или поддержки. Фиона уже дважды чуть с ума не сошла от стресса из-за расследования. Ее муж, корпоративный юрист, пришел в ужас от того, что ни у кого из медперсонала не было подготовки для подобных случаев. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Мы даже не разговаривали с больничным адвокатом.

– Теперь я сомневаюсь в своих действиях, – продолжала я. – Если бы я сказала Гейнор приехать раньше, изменилось бы что-то? Закончилось бы все по-другому?

– Но твой совет был разумным, верно? – спросил Уилл.

– Да, я так думаю.

– Ну тогда все в порядке. Не беспокойся. Адвокат просто пытается запугать тебя, чтобы ты сказала какую-нибудь глупость. За это им и платят. Они думают, что, если загонят тебя в угол, ты признаешься или что-то в этом роде, но на самом деле как ты можешь быть ответственна за смерть ребенка?

Этот вопрос я задавала себе в течение следующих нескольких недель. Может быть, я все-таки каким-то образом виновата в смерти ребенка? Что, если бы пациентку привезли раньше? Родился бы ребенок быстрее? Я что-то пропустила? Правильно ли я все зафиксировала или что-то напутала в записях?

Раньше считалось, что американцы готовы жаловаться и подавать в суд на все подряд. Но сегодняшние англичане явно не отстают.

Сомнения закрадывались в мой разум, и я задавалась вопросом, действительно ли я была серьезно виновата. Если да, то что будет делать больница? Могу ли я потерять работу? Эти мысли не давали мне спать по ночам, и в ранние часы все худшие сценарии прокручивались у меня в голове. Меня признают виновной в халатности. Я потеряю работу. Неужели меня посадят в тюрьму? Значение этой единственной неудачи с записями разрослось и приобрело гигантский масштаб.

– О, вы все время пишете! – заявил мне муж одной пациентки через неделю после звонка адвоката. – Что вы там написали? «Предложила бутерброд с сыром»! Серьезно? Зачем вам это записывать?

– Поверьте мне, это важно, – сказала я. – В прошлом меня обвиняли в том, что я не кормлю людей.

– Ха! Идиоты! Мы бы этого не сделали, – настаивал он.

Я приподняла одну бровь. Никогда не знаешь, что случится дальше и как пройдут роды – или, впоследствии, как отреагирует семья. В наши дни англичане вечно на что-то жалуются, так что иметь точную и подробную запись того, что вы сказали и сделали, абсолютно необходимо. Люди многое забывают, особенно в стрессовых ситуациях. Никогда не знаешь, когда провал в памяти приведет в суд!

К счастью, я обычно была слишком занята, чтобы беспокоиться о разбирательстве по делу Гейнор и Тони во время смены. В отделении всегда было чем заняться, и, как обычно, у нас не хватало персонала. Однажды ночью на «скорой» привезли рожающую мать-одиночку вместе с пятью детьми. У нас нет строгой политики в отношении детей в родильном отделении, потому что если женщина рожает дома, то ее дети в любом случае будут с ней. Лично я полностью за то, чтобы пускать подростков в родильное отделение, потому что так можно отвратить их от незащищенного и случайного секса и рождения незапланированных детей, а это значительно облегчит нашу работу!

Но есть разница между одним или двумя спокойными детьми под надзором и пятью озорными хулиганами без присмотра в возрасте от трех до девяти лет. Они кричали, шутили, дрались и щипали друг друга и вообще создали полный хаос в родильном отделении.

– Это глупо, – пожаловалась Габи, одна из акушерок на посту медсестер. – Мы не чертовы няньки.

– Ну и что же ей с ними делать? – возразила я. – Женщина не может оставить их дома одних на произвол судьбы.

– У меня есть идея, – сказала Джен. – Двенадцатая палата свободна, там большая двуспальная кровать и диван-кровать. Давайте отведем детей туда и посмотрим, устроятся ли они там на ночь.

Габи все еще ворчала, что это не ее работа, когда мы проводили детей в двенадцатую палату, включили телевизор, накормили их бутербродами и фруктами, принесли игрушки из педиатрического отделения и попытались уложить спать.

– Так будет лучше, – сказала я ей, когда мы закрыли дверь, заверяя всех, что придем и заберем их, когда родится ребенок. – По крайней мере, их маме теперь не о чем волноваться. И пока малышня ведет себя спокойно, почему бы нам не присмотреть за ними? Ведь поддержка роженицы – это часть работы.

* * *

Тянулись месяцы, а решение по «делу о тенториальном разрыве» так и не было принято. Тем временем Фиона неоднократно заявляла, что не может справиться со стрессом и просто не хочет больше работать. Каким-то образом Джен удалось убедить ее остаться в больнице, но это было нелегко. Однажды утром меня вызвала к себе адвокат больничного траста. Я выпалила, что не смогла записать время на листе и как волновалась из-за своей оплошности. Я рассказала ей о накопившихся страхах и о том, что адвокат семьи фактически обвинила меня в том, что я ответственна за смерть ребенка. Больничный адвокат заверила меня, что дата и время не являлись причиной смерти, и указала, что третий телефонный звонок Гейнор в больницу поступил всего через несколько часов после первого.

– Итак, вы видите, что она была дома во время родов несколько часов, – заключила она.

Адвокат предупредила, что все фигуранты дела ожидают вызова в коронерский суд на слушание, которое должно состояться в течение двух дней в середине марта: с четырнадцатого по шестнадцатое марта, если быть точным.

– Но мы уезжаем двенадцатого, – воскликнула я. – Это же прямо посреди нашего отпуска!

Мы с Уиллом забронировали отель на неделю на острове Тенерифе, это был наш первый семейный отдых с Бетти за границей.

– Извините, Пиппа, но вам придется все отменить, – сказала она. – В данный момент высока вероятность, что вас вызовут для дачи показаний.

– Высока вероятность?

– Ну, конечно, мы не узнаем наверняка, пока не придет время. Может быть, всего за день или около того.

Я отправилась домой, чтобы сообщить Уиллу плохие новости. Он знал, что я ничего не могу поделать, но все же дал волю гневу, злясь на больницу за то, что она поставила меня в такое положение без предварительного уведомления. Уилл сказал, что понимает, как это важно для меня, но в тот момент мне казалось, что моя работа важнее, чем он, Бетти или наша жизнь. Это было всепоглощающее чувство, которое начало влиять на нашу семейную жизнь. Уилл – моя опора, человек, который успокаивал меня, когда я возвращалась домой, – наконец сломался.

Руководству нашей больницы настолько плевать на сотрудников, что меня до конца не хотели исключать из дела, к которому я вообще не имела отношения.

Мы решили переждать и надеялись, что меня отпустят в преддверии дня слушания. Но за сутки до того, как мы должны были вылететь, я все еще не получила никаких вестей, поэтому мы неохотно решили отменить отпуск. Не было никаких сомнений, что нельзя не явиться в суд. Я знала, что последствия будут серьезными – судья может выписать ордер на мой арест, и я потеряю работу. Как-то так. Наш первый семейный отпуск был испорчен. Мы даже не были застрахованы, потому что судебное слушание классифицировалось как уже существующая проблема, а не случайное событие.

В итоге за день до заседания мне объявили, что на самом деле мне не нужно будет появляться в суде. К тому времени, конечно, было уже слишком поздно, и мы упустили шанс уехать.

Через три дня после этого коронер огласил вердикт. Халатность не была доказана. Облегчение тут же сменилось гневом. Все треволнения напрасны! Разбирательство обрекло меня на ненужный стресс, и нам пришлось отменить наш первый зарубежный отпуск за много лет, и все потому, что я не записала время на одном листке бумаги. Это было безумие, полнейшее безумие. Меня должны были исключить из дела с самого начала, но из-за того факта, что больница либо не могла, либо не хотела защищать своих сотрудников, я почувствовала себя более уязвимой, чем когда-либо. Я все больше и больше убеждалась, что больничный траст заботится не о защите персонала, а только о своей репутации. Все мы, акушерки, участвовавшие в расследовании инцидента, остались без поддержки, без помощи адвокатов, представлявших больницу. Мое доверие и уверенность в руководстве пострадали еще больше за этот печальный период. Если мы не можем рассчитывать на поддержку начальства, когда на нас нападают, возможно, нам нужны собственные защитники.

Но это, однако, было бы чрезвычайно дорогим вариантом. Судебные разбирательства устраивались все чаще и чаще, поскольку несчастные семьи ищут решение своих проблем через суды. Так что мы оказались на линии огня без помощи, обучения и поддержки. Это было все равно что идти в бой с закрытыми глазами и связанными за спиной руками. Я бы предпочла присматривать за армией непослушных детей, чем проходить через еще одно судебное разбирательство. Между тем сокращения продолжились, оставив нас без нужного числа персонала в самые тяжкие времена. Обычно в нашем крыле одновременно работали двенадцать акушерок, обслуживающих родильное, послеродовое и дородовое отделения. Теперь же в большинстве случаев работали максимум восемь. Казалось, мои беды далеки от завершения.

20. Давление

Как только я вышла из боковой палаты, где принимала роды, координатор родильного отделения Эмили отвела меня в сторону и попросила зайти в другую палату, потому что там находилась женщина, готовая родить. У меня упало сердце. Я хотела сказать «нет». Мне действительно нужно было закончить гору бумажной работы по последним родам и окружить новоиспеченную мать заботой в течение ближайших двух часов.

– А больше никого нет? – спросила я, но уже видела безнадежность в ее глазах.

– Ты же знаешь, Пиппа, я бы и не просила тебя об этом, – сказала она извиняющимся тоном. – Знаю, что ты только что из родильной палаты, но больше никого нет. Извини.

– Ладно, ладно, дай мне минутку. Мне нужно переодеться, и я хочу убедиться, что специалист по грудному вскармливанию зайдет к моей пациентке, как только освободится.

Я очень страдала из-за того, что не могла уделять достаточно внимания своим пациенткам. Им ведь нужен не только надзор.

Обычно я помогаю с первым кормлением, но в данном случае этого сделать не получится. С женщиной все будет в порядке? Будет ли сотрудник службы поддержки свободен, чтобы быстро прийти на помощь? В голове проносились самые худшие сценарии, пока я неслась в ванную для персонала, чтобы переодеться из пропитанной кровью формы в свежий халат. Роженица нуждалась в медицинской помощи в крайне важное для них с малышом время, но в отделении просто не хватало акушерок, чтобы оказать ее. Это отсутствие профессионального внимания становилось для меня постоянной проблемой и причиной ежедневного беспокойства.

Сегодня из-за болезней, стресса и нехватки кадров у нас осталось всего семь акушерок. Из них две находились в переполненном послеродовом отделении, где было 32 женщины. И если принять во внимание младенцев, то общее количество пациентов составит шестьдесят четыре только в одном блоке! Затем пять акушерок были распределены в родильное отделение, полное рожениц, то есть двенадцать женщин в палатах и две в бассейнах – и все они нуждаются в уходе. Кроме того, есть еще сортировка пациентов, которая похожа на отделение интенсивной терапии для беременных. И нам удалось собрать семь акушерок, потому что мы вызвали двух дежурных акушерок, то есть наша служба домашних родов в настоящее время приостановила свою деятельность.

Один педиатр на целых пять отделений – норма для выходных в нашей больнице.

Днем в отделении всегда было тяжелее, потому что людям хотелось домой. На меня постоянно давили новые родители: «Можно нам домой? Теперь можно идти домой? Чего же я жду?» Каждая женщина в послеродовом отделении отчаянно хочет поскорее уйти. Но мне приходилось объяснять, что работа медиков заключается не только в том, чтобы успешно принять роды. Мы должны завершить все необходимые обследования ребенка, прежде чем выписать, а также заполнить целую гору документов. Педиатры проводили свои анализы, должны были приходить врачи, проверяющие слух, а затем наступала очередь для визитов физиотерапевтов к тем пациенткам, у которых были кесарево сечение или разрыв. Проверка, проводимая каждым специалистом, занимает время, и иногда приходится ждать врача достаточно долго. В выходные дни, например, присутствует только один педиатр, который обслуживает родильное, педиатрическое, послеродовое, неонатальное отделения и интенсивную терапию. Всего один специалист занимается пятью отделениями. Затем, если возникает чрезвычайная ситуация, из-за которой педиатра могут вызвать из родильного отделения, родителям приходится ждать еще дольше, чтобы увидеть своих детей. Большинство обследований может сделать на дому патронажная акушерка, но если у ребенка или матери есть подозрение на инфекцию, то педиатр сам должен провести анализы, прежде чем они покинут отделение.

У медиков, проверяющих слух, тоже может быть очередь из тридцати двух женщин, поэтому им требуется время, чтобы обойти всех. А акушерки должны обследовать матерей и детей и предлагать помощь с грудным вскармливанием. Я всегда любила этим заниматься, но из-за большой нехватки акушерок эту обязанность все чаще выполняли специалисты по грудному вскармливанию. И за последние два месяца нам пришлось закрыть отделение не менее трех раз, что не понравилось нашей управленческой команде, потому что траст штрафовали каждый раз, когда подразделение закрывалось. Как ни странно, у нас никогда не было недостатка менеджеров – только акушерок…

Через десять минут после первых родов я переоделась и пошла в другую палату, где пациентка по имени Мэгги собиралась родить. К счастью, я знала ее. Мэгги работала ассистенткой учителя в школе Бетти, а также была суррогатной матерью. Это был уже второй ребенок, которого она рожала одной семье. Мэгги была очаровательна – одна из тех поистине особенных людей в мире. У нее уже было трое собственных детей, прежде чем она решилась сделать замечательный подарок другой семье, и ее многочисленные роды, к счастью, прошли без происшествий.

– Привет, Мэгги, как дела? – поздоровалась я, быстро просматривая ее записи. Пока все хорошо.

– О, не так уж плохо, – выдохнула Мэгги. – Пятая беременность! Можно подумать, я к этому уже привыкла!

– Она прекрасно справляется, – сказала Софи, генетическая мать новорожденного.

Софи и Генри были милой парой – я познакомилась с ними, когда Мэгги впервые стала их суррогатной матерью. Они много лет пытались родить ребенка естественным путем, а также прошли через несколько циклов ЭКО[58], прежде чем у Софи обнаружились проблемы с маткой, которые означали, что она никогда не сможет выносить плод. Четыре года назад оплодотворенная яйцеклетка была имплантирована Мэгги, и она успешно родила супругам дочь. Теперь они точно так же ждали маленького мальчика.

В нашей больнице всегда был недостаток акушерок и никогда – менеджеров.

До самого недавнего времени траст НСЗ не считал суррогатное материнство отдельным видом материнства и не было никаких политических ориентиров для акушерок. Без каких-либо указаний мы просто должны были прибегать к здравому смыслу и состраданию, чтобы ориентироваться в таких ситуациях. Даже сейчас законодательство Великобритании почти не учитывает этот вопрос. Хотя услуга суррогатного материнства законна, соглашения о ней не регулируются законодательно. Поэтому, если суррогатная мать передумает, у биологических родителей нет никакой правовой защиты. Закон также гласит, что суррогатная мать сохраняет полную опеку до тех пор, пока ребенок не будет законно усыновлен или не будет выдано распоряжение об ответственности родителей[59]. Практически это означает, что ребенок должен вернуться домой с суррогатной матерью – мы не можем позволить биологическим родителям забрать малыша без нее.

Я просмотрела план родов Мэгги – он был довольно подробным, но не учитывал некоторые детали, поэтому я спросила ее:

– Не хотите ли сначала подержать младенца или передадим ребенка прямо Софи и Генри?

Я вспомнила, как мы это сделали в первый раз: Мэгги положила девочку себе на грудь, а потом передала ее Софи. В то время пациентка считала это важным аспектом суррогатного материнства: она хотела быть той, кто отдаст ребенка новым родителям. Но теперь Мэгги нахмурилась и покачала головой.

– Нет. Нет, я думаю, что на этот раз его нужно передать прямо родителям, – сказала она. – Не буду врать, мне было очень тяжело в прошлый раз – держать ее, а потом отдать. Это было неправильно.

– Ладно, – отозвалась я. – Ну, мы устроили для Софи и Генри комнату по соседству, так что, как только мальчик родится, перенесем его в ту палату, а я останусь здесь с тобой и подожду, пока выйдет плацента. Вы согласны, Мэгги?

– Да, все так, – ответила женщина.

Я уже сталкивалась с несколькими случаями суррогатного материнства. В последние годы это стало более распространенным явлением, и у нас было несколько случаев, когда роженицы вынашивали детей для гомосексуальных пар. Я восхищаюсь такими женщинами, как Мэгги, которые могут подвергнуть себя и свое тело суровым испытаниям беременности и родов, чтобы подарить ребенка людям, не способным зачать. Конечно, некоторым родить ребенка легче, чем другим, но независимо от того, кто вы, беременность сказывается на физическом здоровье, и я часто задаюсь вопросом о психологических последствиях. В Великобритании суррогатным матерям не разрешается запрашивать деньги за свои услуги, допускаются только «разумные расходы». Мы не спрашиваем о суммах, но я думаю, что они исчисляются тысячами, чтобы сделать эту жертву стоящей. Проводив Софи и Генри в соседнюю комнату, я спросила Мэгги, как прошла беременность на этот раз.

– Неплохо. Ребенок все время брыкался. Не давал мне спать по ночам, пинал под ребра.

– Могу я задать вопрос? – осторожно спросила я.

– Конечно.

– Это трудно? Ну, чувствовать все движения, зная, что не оставите ребенка?

– Нет, не совсем, потому что я знаю, что ребенок не мой. Я знаю это с самого начала, поэтому не думаю о нем как о своем. И все же я рада, что у нас отдельная палата. Я счастлива родить – это большая честь, без сомнения, – но я всего лишь человек. Думаю, что мне было бы трудно смотреть, как они держат малыша сразу после рождения. Пока я восстанавливаюсь, мне бы не хотелось видеть их вместе.

Нередко бывает, когда за смену выдается шанс посетить туалет лишь раз в 16 часов.

Мэгги потребовалось всего три часа, чтобы родить маленького мальчика, а затем моя студентка-акушерка передала ребенка семье, пока я доставала плаценту. Позже я пошла навестить Софи и Генри, и их счастье оказалось заразительным. Я понимала, почему Мэгги сделала такой выбор. Она воплотила их мечты в реальность – после стольких страданий и разочарований у пары были двое прекрасных детей, семья, о которой они всегда мечтали. Это были двое самых желанных детей, которых я когда-либо видела. Всего через двадцать четыре часа они все вместе покинут больницу, поскольку правила не позволяли Софи и Генри забрать маленького мальчика без Мэгги, его законного опекуна. Но сейчас у меня было еще два часа бумажной работы, а значит, я вернусь домой поздно – снова! К тому времени, как мне в конце концов удалось доползти до дома, голова кружилась от обезвоживания, и я уже несколько часов толком не ела. Но первое, что я сделала, как всегда, по возвращении, – направилась прямиком в туалет.

Черт возьми – я не могла слезть с унитаза. Это был настоящий водопад! Внезапно меня осенило, что я не опустошала мочевой пузырь уже шестнадцать часов. Мне не представилось ни единого шанса сделать это. Бетти влетела в ванную.

– Мамочка! Мамочка! Мамочка! – взволнованно закричала она.

– О, дай мне минутку! – огрызнулась я, когда она попыталась обхватить руками мои колени, чтобы обнять меня. Я оттолкнула ее.

– Эй! – возмутился Уилл. – Бетти просто рада тебя видеть, вот и все. Она не видела тебя весь день.

– Я сижу на унитазе, если ты не заметил! – возразила я.

Но потом я увидела удрученное личико Бетти и тут же пожалела о вспышке раздражения. В конце концов, дочери было всего шесть лет. Она ничего не понимала.

– О, милая, прости меня.

Почему я такая злая? Это на меня не похоже. Я упала на кровать, измученная и отчаянно нуждавшаяся в отдыхе. Но сон, как обычно, ускользнул от меня. Глаза упрямо оставались открытыми, а в голове прокручивались все события дня: все ли я сделала верно? Написала ли я правильные заметки? Хорошо ли ухаживала за пациентками после родов?

В те дни все казалось таким хаотичным, что невозможно было наблюдать женщину от рождения ребенка до выписки и убедиться, что она прошла нужные обследования и получила необходимые уход и помощь. Я чувствовала себя одним из тех вращающихся на шестах цирковых жонглеров с дюжиной тарелок. Стоит только на секунду оторвать взгляд от одной из них, и тогда – катастрофа! Электронные часы на прикроватной тумбочке медленно отсчитывали утреннее время: 03:15, 04:22, 05:19. В какой-то момент я провалилась в сон и проспала пару часов, но на следующее утро, когда Бетти вбежала в спальню, я чувствовала себя разбитой и нездоровой, как будто с похмелья.

– О боже, мне чертовски плохо, – простонала я Уиллу.

Я уже пару недель лечила простуду, и сейчас нос был полностью заложен, а горло болело.

– Ты не очень хорошо выглядишь, – подтвердил он.

– Я плохо спала, а теперь, э-э-э, совсем замерзла.

– Почему бы тебе не взять отгул по болезни?

– Не говори глупостей.

– Нет, серьезно, – настаивал он.

– Ты знаешь ответ на свой вопрос, Уилл. Если я возьму еще один выходной по болезни до января, меня переведут на вторую стадию.

Суррогатное материнство – настоящий подвиг. Ведь роды и беременность непредсказуемы, ты рискуешь буквально всем.

В нашем больничном трасте был строгий протокол. Если вы взяли до двух дней отпуска по болезни в течение полугода, то официально были на первой стадии протокола. Еще немного, и вы автоматически попадете на вторую. Тогда вас вызовут на «встречу для оценки возможностей» с вашим менеджером и HR-специалистом, чтобы решить, действительно ли вы способны работать дальше. Другими словами, если вы были действительно больны, то ваша работа находилась под угрозой. В связи с этим мы все боялись брать больничные. В августе у меня уже было два отгула из-за бронхита, так что теперь я уже числилась на первой стадии.

Я боялась потерять работу, оформив еще один отгул. Я рассмотрела идею взять день внеочередного ежегодного отпуска, чтобы восстановиться, но поняла, что на этой неделе у нас уже был ужасный дефицит персонала. И если я уйду в срочном порядке, мой отдых обернется кошмаром для остальной команды. Итак, я с трудом встала с постели, натянула униформу и поехала на работу.

В середине утра, когда я на четвереньках принимала роды, у меня текло из носа, и я попросила студентку-акушерку помочь. Очень тихо я прошептала ей:

– Элисон, пожалуйста, вытри мне нос. Я не хочу, чтобы этот ребенок был покрыт соплями в момент появления на свет!

Элисон помчалась в ванную за туалетной бумагой, вернулась и даже вытерла мне нос, чтобы спасти ребенка, входящего в незнакомый мир, от моей мокроты! После принятых родов я рухнула в комнате для персонала, чувствуя себя совершенно разбитой. Я просто надеялась, что сегодня не будет никаких серьезных осложнений, потому что уже выбилась из сил.

– Ты сегодня неважно выглядишь, – заметила Хелен, увидев меня, сгорбившуюся в углу.

– Заболела, – прохрипела я.

– Тогда иди домой.

– Нет, не могу. В прошлом месяце я взяла два выходных. Еще один день, и меня переведут на вторую стадию.

Когда моя смена подошла к концу, я чувствовала себя совершенно выжатой, глаза слезились, нос был заложен. Строгий протокол в отношении болезни, хотя и был создан для того, чтобы мы не получали ненужных выходных, также препятствовал тому, чтобы персонал брал весьма необходимые отгулы. В конце концов, мы люди и работаем в среде, где распространены болезни, клопы и инфекции, – вполне естественно, что мы иногда заболеваем. И наказание за болезнь только еще больше распространяет «эпидемию стресса», которая захлестывает больничные отделения. Я абсолютно уверена, что меньше сотрудников страдало бы от тревоги и депрессии, если бы они не были так обеспокоены тем, что берут один или два дня отгула из-за настоящей болезни. Если НСЗ признает, что медицинские сотрудники иногда заболевают, то, возможно, они действительно будут держаться за них дольше.

Конечно, Хелен все поняла. Мы обе знали акушерок и медсестер, которых «отпустили» после встречи по оценке возможностей.

– Да, и, честно говоря, я действительно не хочу потерять тебя сегодня, – задумчиво произнесла она. – Ты слышала о передозировке?

– Нет. А что случилось?

– Ошибка с лекарствами. Две акушерки, только что получившие специальность, выдавали пациентам лекарства прошлой ночью, и рядом не было никого из старших, так как координатору отделения пришлось помогать с родами. Девочки должны были дать препарат ребенку, родившемуся с подозрением на инфекцию, и вместо 0,5 мг они дали ему 5 мг.

В большинстве случаев роды можно принять в одиночку. Вот только ты никогда не знаешь наверняка, такой ли это случай сейчас.

– О нет!

– Да. К счастью, я проверила их записи во время передачи смены и заметила ошибку – ребенок сразу же отправился в неонатальное отделение. Думаю, что он в порядке, ничего серьезного, но обе акушерки действительно потрясены.

– Боже, это могло привести к серьезным последствиям.

– Все и было серьезно, но именно подобное и происходит, когда у нас не хватает персонала, нет старших членов команды, которые бы осуществляли надзор, и на месте остаются только новенькие. Мне их очень жаль. Это не вина акушерок, но я не сомневаюсь, что «синерубашечники» зададут им настоящую трепку.

Хелен была права: без достаточного количества старших сотрудников ошибки становились все более распространенным явлением. Довольно часто мы вызываем вторую акушерку на роды, просто на случай если понадобится запасная пара рук, например, если ребенок будет нуждаться в реанимации. Но недавно я нажала на кнопку вызова, и никто не появился. В большинстве случаев вы можете принять роды самостоятельно без каких-либо проблем. Но никогда не знаешь, что может случиться. В том-то и дело, что роды непредсказуемы и очень хочется иметь лишнюю пару рук на всякий случай. В прошлом нам не разрешали часто вызывать внештатных сотрудников, потому что это обходилось очень дорого, но за последние несколько месяцев от данного правила отказались. Теперь мы постоянно звонили им, потому что у нас просто не хватало персонала, чтобы управлять отделением. Наем сторонних сотрудников немного улучшал ситуацию, но все равно порой наступали моменты, когда было бы лучше иметь под рукой штатных акушерок. Потому что оставался ряд процедур, которые внештатным сотрудникам выполнять не разрешалось, к примеру, проверка лекарств, внутривенные вливания и эпидуральные инъекции. А однажды внештатный врач-ассистент фактически поставил под угрозу здоровье одной пациентки.

После родов матка должна сокращаться, чтобы остановить кровотечение. Но иногда тело настолько устает, что этого не происходит.

Это произошло после довольно простых родов. Ребенок лежал на груди у матери, и я как раз вынимала плаценту, когда у женщины началось кровотечение. Кровь хлынула из нее, стекая вниз по кровати и быстро образуя большую лужу на полу. Все произошло мгновенно. Пациентка потеряла добрый литр за несколько секунд, поэтому я сразу же положила руку ей на живот. Такие симптомы обычно сигнализируют о маточном кровотечении. После родов матка превращается в большую открытую рану, и способ тела остановить кровотечение заключается в том, чтобы матка сжалась. Но иногда, если тело слишком много трудилось, оно просто не делает этого – тогда матка расслабляется и перестает сокращаться. Итак, требуется компрессия – мы с силой надавливаем на живот женщины в попытке держать матку сжатой и остановить кровь. Я нажала кнопку экстренного вызова. Обычно, когда она срабатывает, собирается вся команда – по крайней мере десять человек. Но на этот раз у нас явилась сотрудница агентства по поддержке здравоохранения, которая была в палате раньше, во время родов. Она прибежала одной из первых и спросила:

– Что случилось?

– У нее идет кровь! – ответила я.

И по какой-то причине, до сих пор мне непонятной, медработница не смогла оценить серьезность ситуации. Она просто повернулась на каблуках, вышла обратно и объявила остальной команде, стоявшей позади нее:

– Здесь нет чрезвычайной ситуации. Это ложная тревога.

Я услышала, как она произнесла эти слова, и мне показалось, что все вдруг замедлилось. Помню панику в глазах другой акушерки, которая пришла вместе с врачом-ассистентом. Я покачала головой, и она тут же развернулась и выбежала вслед за той женщиной.

– НЕТ. НЕТ. НЕТ! Это не ложная тревога. Возвращайтесь обратно. Вернитесь! У пациентки сильное кровотечение. Вернитесь сюда!

Акушерке пришлось снова собрать всех, чтобы вернуть в палату, и, слава богу, она тут же пришла назад, в противном случае у нас могли бы быть серьезные неприятности. Когда дело доходит до кровотечения, каждая секунда на счету.

Затем в палату ворвался ординатор, натянул перчатки и начал выполнять бимануальную компрессию матки. Для этого врач один кулак вводит в матку, а другую руку кладет сверху на живот, чтобы таким образом сжать ее с обеих сторон для остановки кровотечения, пока мы не сможем ввести пациентке необходимые лекарства, чтобы помочь матке сократиться.

– Сорок единиц окситоцина! – закричал он. – Восемьсот миллиграммов мизопростола!

При серьезной кровопотере иногда можно использовать вытекшую кровь повторно, отфильтровав ее.

И мы все принялись за работу, вводя препараты, чтобы остановить кровотечение и стимулировать маточные сокращения. Это заняло некоторое время, но в конце концов кровь остановилась, правда, к тому моменту женщина потеряла целых два литра. Кажется, что цифра не так велика, но столько крови выглядит как целое море и представляет собой страшное зрелище. Я видела большие кровопотери, шестнадцать литров в операционной, но там жидкости попадают в хирургический отсасыватель или мы проводим аутотрансфузию: собираем вытекшую кровь, фильтруем ее, помещаем в пакет и затем переливаем обратно пациентке. Два литра – это пугающий объем крови, когда она скапливается на полу.

* * *

Каким-то образом я пережила тот день без других серьезных инцидентов, но у меня накопилось так много пациенток, о которых нужно было заботиться, так много всего, о чем надо было думать, что я ушла домой с ужасной головной болью. Слишком много моментов, которые нужно учитывать. Чересчур много тарелок в воздухе. Как же я могла заботиться обо всех этих женщинах, когда сама нуждалась в помощи? Было бы здорово, если бы восьмая группа иногда помогала. Раздача лекарств занимает сорок пять минут, и мы должны выдавать их трижды в день. Так что даже если восьмая группа просто помогла бы с выдачей препаратов, это освободило бы для нас заметное количество времени, чтобы мы могли заботиться о пациентках должным образом.

И снова я ехала домой словно в тумане, мой разум был таким переполненным и измотанным, что у меня не оставалось сил для Бетти или Уилла.

– Я иду спать, – буркнула я Уиллу, едва переступив порог.

– Но я приготовил ужин… – попытался возразить он, когда я поднималась по лестнице.

– Я поем позже. Извини… Мне нужно поспать.

– Мамочка! – позвала Бетти.

– Не сейчас, Бетти… Не сейчас…

21. Звук падающих тарелок

Что со мной не так? Сердце бешено колотилось, желудок скрутило в узел, и я едва могла дышать. Я была прикована к сиденью, не в силах пошевелиться, не в состоянии выбраться из машины. Черт. Что происходит?

Было холодное туманное утро в начале ноября 2018 года, и я поехала на работу, как обычно, на смену в семь утра. Но выключив двигатель на больничной парковке, я почувствовала, как в груди нарастает паника. Я пыталась заставить себя повернуть ручку двери и выйти, но не смогла. Я просто была не в силах пошевелиться. Дыхание стало прерывистым и неглубоким. Меня парализовало. Я не в силах этого сделать. Я просто больше не могу. Я посмотрела на родильное отделение, где мне предстояло провести двенадцать часов, и все, что я чувствовала, – это непреодолимый страх. Я не знала, что делать, – я впервые ощущала что-то подобное. Дрожа, я достала из сумки мобильный телефон и набрала мамин номер.

– Привет, любимая, с тобой все в порядке? – ее знакомый голос придал мне уверенности.

– Мам, я на парковке на работе и просто… Я не хочу туда идти.

– Почему? Что это значит?

– Я чувствую, что сделаю что-то не так. Как будто произойдет несчастный случай.

– Ах, милая, ты слишком много работала. Так что не ходи в больницу. Возьми отгул по болезни. Просто береги себя, Пиппа. Тебе нужен перерыв.

– Я не могу взять выходной, мама. Я уже на первом этапе. Если возьму еще один выходной до января, нужно будет идти на встречу по обсуждению возможностей.

– Тогда сделай глубокий вдох и сосредоточься на работе. Все будет хорошо. Это просто неудачный момент. Давай – глубокий вдох. Ты в порядке, дорогая. Правда. С тобой все хорошо.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Мама была права. У меня просто был неудачный момент. Через минуту я буду в порядке. Она повесила трубку, и я сделала еще пару глубоких вдохов, пока паника не прошла. Мне удалось выйти из машины и дойти до отделения. «Просто сосредоточься на работе», – твердила я себе. Именно так я и пыталась сделать.

Но с того момента, как я пришла в отделение, напряжение подавило меня. Я хотела хорошо выполнять свою работу, чтобы каждая женщина, с которой я работала, получала надлежащий уход. Но, поскольку у нас снова не хватало персонала, это было невозможно. Выходя из одной палаты, где пациентка только что родила, я сразу переходила в другую, и спешка приводила к тому, что ум постоянно «раздваивался». А что будет с той пациенткой? Она будет в порядке, когда я займусь другой? Кто может сказать, что у нее не начнется кровотечение, пока я буду принимать роды у другой женщины? Она что-нибудь ела или пила? А она получит помощь с грудным вскармливанием? Тарелки в воздухе, тарелки в воздухе – все кружится, кружится, кружится. Конечно, так больше продолжаться не может… И все равно работа накапливалась.

– Пиппа, ты можешь просто посмотреть на эту пациентку?

– Пиппа, ты не могла бы заглянуть в палату номер двенадцать?

– Пиппа, ты выдашь всем лекарства?

В другой раз я бы нашла способ удовлетворить все просьбы старших членов команды, но сегодня был не самый удачный день.

– РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО, НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ ВИДИШЬ, ЧТО Я ЗАНЯТА! – рявкнула я на Лору, когда она подошла ко мне в третий раз за утро.

– Ты же знаешь, обычно я не прошу… – заикалась она.

– Нет, ты просишь. Ты все время что-то просишь. Я уже наблюдаю за тремя пациентками. Попроси кого-нибудь другого!

А потом я помчалась по коридору, чтобы помочь одной из рожениц, которая собиралась войти в бассейн. Оказавшись в палате с семьей, я, конечно же, заулыбалась. Мы, акушерки, очень хорошо умеем делать вид, что все в порядке, даже если на горизонте уже маячит катастрофа. Никто бы не догадался, что тут вообще что-то не так. Я улыбалась, смеялась и шутила с родными, проводила осмотры, записывала наблюдения и отвечала на все их вопросы. Но внутри меня все кипело: как она посмела?! Почему Лора думает, что может свалить все на меня? Каждый день одно и то же. Она знает, что у меня уже есть три пациентки – нечестно взваливать на меня еще больше обязанностей!

Акушерки просто обязаны уметь держать лицо даже в самой ужасной ситуации. Ведь из-за паники пациента она может стать еще ужаснее.

Два часа спустя я стояла как вкопанная в коридоре, держа в руках стопку полотенец и гадая, для кого они предназначены и в какой палате я должна находиться. Я никак не могла собраться с мыслями. «Ну же, Пиппа. Давай! Возьми себя в руки». Но все мысли путались, по какой-то причине в голове все смешалось, и ответа не последовало. У меня есть эти полотенца – но для кого они? Должно быть, я стояла там, хмуро уставившись в пол, прежде чем почувствовала на плече чью-то теплую руку.

– Пиппа? Ты в порядке, Пиппа? – мягко спросила Хелен.

Это была соломинка, которая сломала спину верблюду. Я разразилась потоком слез.

– Я больше не могу, – всхлипнула я. – Я просто… Я не справляюсь. Это уже слишком.

Хелен увела меня из коридора в комнату для персонала, усадила на диван и протянула салфетки, а я все плакала и плакала. Внутри меня словно прорвало плотину.

– Пиппа, это на тебя не похоже, – сказала она. – Тебе нужно немедленно показаться врачу.

Она была права. Я никогда не огрызалась на коллегу так, как сегодня. Я всегда была счастливым, улыбчивым человеком. Независимо от того, как много на меня наваливалось, я никогда не была груба с кем-либо. Я не справлялась и больше не могла этого скрывать. Хроническая нехватка персонала, переутомление, постоянный стресс из-за жалоб, отсутствие перерывов, бессонные ночи, постоянные задержки после смены – все это накопилось.

Прозвенел вызов, и у меня упало сердце.

– Это одна из моих пациенток, – вздохнула я. – Я должна…

– Нет, не двигайся, – отрезала Хелен. – Я пойду. Позвони своему врачу и запишись на прием. Так больше продолжаться не может.

Я снова опустилась на диван, благодарная ей за помощь.

– Ты уверена? – спросила я.

– Да, запишись на прием прямо сейчас.

Я сделала так, как велела Хелен: позвонила терапевту и сумела договориться о встрече с ней на девять утра на следующий день. Одно только осознание того, что у меня назначен прием, придавало мне сил, чтобы дотянуть до конца дня. И я каким-то образом пережила ту смену, отчаянно пытаясь держать себя в руках, хотя чувствовала почти все время, что голова вот-вот взорвется. В конце смены я подошла к координатору отделения.

– Мне очень жаль, Лора, что я вышла из себя сегодня утром, – сказала я. – Сейчас я плохо себя чувствую. Я неважно спала, не знаю, просто на меня слишком много навалилось.

– Все в порядке, Пиппа, я понимаю. Сейчас мы все чувствуем то же самое. Не помогает и то, что у нас хроническая нехватка персонала. Я просто хочу, чтобы у нас был один день, хотя бы один день, когда достаточно акушерок.

– Знаю, знаю.

– Это уже выходит за рамки шутки.

Шутки? Я думала об этом, выходя из отделения, садясь в машину и направляясь домой. Шутки? Я не могла припомнить, когда в последний раз смеялась – настоящим безудержным смехом. Я не могла вспомнить, когда в последний раз находила что-то хоть отдаленно смешное.

На следующий день, в девять утра, я посмотрела на часы в приемной доктора. Они были точно такие, как у нас в палатах, – тик, тик, тик. Я наблюдала за красной секундной стрелкой, ползущей по циферблату, и без всякого предупреждения мои глаза словно впервые открылись. Сидя там, в кабинете терапевта, я наконец-то почувствовала, что могу честно рассказать о том, что происходит у меня в голове.

– На работе я чувствую, что вокруг слишком много всего происходит, – объяснила я. – Боюсь, это только вопрос времени, когда я совершу ошибку. Это обязательно случится. Я это чувствую. Нельзя взять на себя столько работы сразу и хорошо выполнять ее все время. Это просто невозможно. Тогда я что-нибудь сделаю неправильно, пациентка истечет кровью или что-то пойдет не так с ребенком, и кто будет виноват? Не врачи, не консультанты. Виновата буду я! Если кто-то из нас допускает малейшую ошибку, никогда не винят консультанта или не ищут причину в том, что у нас недостаточно поддержки со стороны старших сотрудников. Это акушерок вызывают на встречи с потенциальными пациентами, отстраняют от работы, вызывают в суд. Я видела это! Я все время это вижу.

Работодатели заставили меня пройти через разбирательство. Ты идешь в коронерский суд и находишься под давлением без какого-либо возмещения. Ты не обучен справляться с подобным стрессом. Нет никаких указаний, что говорить в суде или как себя вести. Это как… В одну минуту ты делаешь свою работу, а в следующую прыгаешь в омут, и все напряжение, связанное с происходящим, – невероятно. И если ты скажешь что-то не то или даже употребишь неправильное слово, оно вернется, чтобы укусить тебя за задницу, потому что у нас есть менеджеры над менеджерами, которые узнают о твоем промахе и превратят твою жизнь в ад. И где же ты окажешься? Карьера загублена, спущена в унитаз из-за неправильного слова, а этого иногда невозможно избежать. Ты не знаешь, ЧТО ДЕЛАТЬ, и так я чувствую себя сейчас… Я просто не понимаю, что делать. Я устраивалась на работу не для того, чтобы плохо выполнять свои обязанности. Я должна идти на работу, чтобы бросить все силы на то, чтобы дать женщинам то, что они заслуживают. Но сейчас я не могу исполнять свой профессиональный долг.

Депрессия всегда казалась мне чем-то очень далеким. Даже услышав диагноз, я подумала: «Но ведь я счастливый человек».

И с моим мозгом что-то не так. Я не могу улыбнуться. Я разучилась испытывать радость. Я хочу чувствовать себя счастливой с Бетти, но не могу. Я сильно устаю, но в то же время полноценно не сплю, потому что мозг постоянно работает: я возвращаюсь к прошлому дню и думаю, верно ли поступила? Правильно ли заполнила документы? Тревожные мысли роятся в моей голове всю ночь напролет. Я прихожу домой и вечно пишу сообщения коллегам или звоню на работу посреди ночи, чтобы узнать, как поживают пациентки, за которыми я ухаживала, если меня не было на родах.

Я даже не понимала, что говорю, – просто лепетала без остановки. Внезапно я замолчала. Доктор посмотрела на меня, озабоченно сведя брови.

– Похоже, вы страдаете от стресса и депрессии, Пиппа, – сказала она. – Вам нужен отдых, и вы должны находиться подальше от той среды, которая стала причиной вашего состояния. Я могу сегодня же открыть вам больничный.

– Открыть больничный? – медленно повторила я.

У меня депрессия? Мне и в голову не приходило, что я могу впасть в депрессию. Диагноз звучал так невероятно. Это не похоже на меня. Я считала себя счастливым человеком, и сказанное терапевтом, казалось, не имело ко мне отношения. Внезапно у меня закружилась голова. Если мне откроют больничный, это только усугубит проблему с нехваткой кадров для тех, кто остался в отделении. Как я могу просто бросить коллег? Конечно, мой уход вызовет еще большее давление на персонал. Меня захлестнуло чувство вины.

– Но наше отделение не может позволить себе потерять еще одну акушерку, – возразила я.

– Это не ваша проблема, Пиппа. Вы не несете ответственность за то, что происходит в больнице. Вы несете ответственность только за себя и прямо сейчас должны сосредоточиться на том, чтобы выздороветь.

Это правда. По моим ощущениям, я не справлялась ни с одним аспектом своей жизни. Я была плохой акушеркой, ужасной матерью и никудышным партнером для Уилла. В последнее время я даже не встречалась с друзьями, потому что все время чувствовала себя отвратительно. Ладно. Если терапевт говорит, что у меня депрессия, возможно, это правда. Нужно что-то сделать, потому что так больше продолжаться не может. Я перестала сопротивляться.

– Хорошо… Что же мне делать?

– Я открываю вам больничный на месяц. Пожалуйста, отнесите эту справку вашему руководству. А еще я выписываю рецепт на курс антидепрессантов. Начнем с небольшой дозировки. Это не чудо-лекарство, но я хочу увидеть вас через две недели, чтобы посмотреть, как обстоят дела. Идите домой, Пиппа. Отправляйтесь домой и отдохните.

* * *

Так вот на что похожа депрессия? Не знаю. Понимаю только, что не могу пошевелиться. Чувствую себя совершенно опустошенной, и все, что я делала раньше и от чего получала удовольствие, прекратилось. Я плотнее закуталась в одеяло и повернулась на бок, подальше от солнечного света, струящегося сквозь жалюзи. Было около полудня, точно не знаю, и я лежала в постели с тех пор, как отвезла Бетти в школу в 08:30. Даже это казалось огромным усилием. Просто разбудить ее, приготовить завтрак, одеть и подготовить к школе было достаточно, чтобы высосать из меня последние остатки энергии. Я дотащилась до школьных ворот, поцеловала ее на прощание и вернулась домой в постель. Прошло уже две недели с приема у терапевта, и с того момента мне казалось, что я впала в настоящую кому. Сначала я не была уверена, стоит ли принимать антидепрессанты. Я задавалась вопросом, было ли это действительно необходимо. Но Уилл сказал, что нужно доверять доктору, поэтому, получив рецепт, я начала назначенный курс. Дома я заметила переполненную корзину для белья, тарелки, сваленные горой рядом с раковиной, и игрушки, разбросанные по полу гостиной, но у меня не было ни малейшего желания что-либо с этим делать. От кончиков волос на голове до пальцев ног я чувствовала себя испорченной, совершенно прогнившей. И неспособность выполнять нормальные, повседневные задачи заставляла меня испытывать вину, усугубляя чувство беспомощности, страха и неадекватности. Вчера вечером я набросилась на Бетти и Уилла.

Конечно, я тут же извинилась, но осознала, что больше не контролирую эмоции. Я постоянно за все извинялась в последние дни! Теперь Уилл ушел на работу, Бетти была в школе, а я лежала в постели и не могла собраться с силами, чтобы встать и выгулять собаку.

Во время депрессии даже самые обычные действия отнимали слишком много сил. Я будто впала в кому.

Час спустя я дотащилась до туалета и сразу же вернулась в постель. Я написала маме: «У меня был плохой день. Пожалуйста, забери Бетти из школы». Она тут же ответила: «Конечно, выздоравливай, дорогая». Ее сообщение вызвало новый приступ слез. Затем я включила ноутбук и зашла в свой аккаунт на Netflix. Я посмотрела половину четвертой серии «Во все тяжкие»[60]. Это было все, на что я была способна в тот момент – лежать в постели и смотреть сериал. Позже я перешла к «Лучше звоните Солу»[61]. Я смотрела так много американских драм в те мрачные времена, но сегодня ничего не помню о сюжетных линиях или персонажах – мозг не мог удержать информацию от одного дня до следующего. Позже Уилл пришел с работы, забрав Бетти от мамы, сделал нам всем чай и уложил дочь спать. Перед тем как попросить прочитать сказку, она прокралась ко мне и, увидев, что я открыла глаза, бросилась на меня сверху.

– Надеюсь, завтра тебе станет лучше, мамочка, – прошептала дочь мне на ухо. – Тогда мы сможем поиграть.

У меня защемило сердце.

– Прости, – рыдала я, обращаясь к Уиллу позже тем же вечером.

– Тихо… Все в порядке, – успокаивал он меня. – Это не твоя вина.

– У меня такое чувство, что я всех подвожу.

– Нет, ты ни в чем не виновата. Тебе нехорошо, любимая. Так говорит доктор, и я сам это вижу. Ты сама не своя. Не беспокойся. Мы справимся со всем вместе. Мы же команда, верно?

Я слабо улыбнулась в ответ.

– Не знаю, что бы я без тебя делала.

– Иди сюда, – сказал Уилл, заключая меня в крепкие объятия, от которых кости трещат.

Но ранним утром я обнаружила, что не сплю и смотрю на луну, гадая, что же со мной случилось. Раньше я была счастливым человеком, полным радости, любящим свою работу. Я больше не узнавала себя. Как долго это будет продолжаться? Когда мне станет лучше?

Хотя я сразу же начала принимать антидепрессанты, врач предупредила меня, что пройдет не менее четырех недель, прежде чем они начнут действовать. Она также записала меня на курс когнитивно-поведенческой терапии (КПТ), но на тот момент на нее был трехмесячный лист ожидания. Значит, у меня не было никакой надежды попасть на консультации в ближайшем будущем. Между тем из-за депрессии почти все дни я оставалась в кататоническом ступоре[62]. Итак, через месяц после того, как я заболела, доктор продлила мне больничный еще на шесть недель. Мне потребовались все силы, чтобы прийти на работу и вручить менеджеру больничный лист. Я все еще ощущала себя полностью опустошенной и вдобавок ко всему, находясь в больнице, чувствовала ужасную вину, потому что знала, под каким давлением все находятся. А еще я потолстела. Из-за того что целый месяц я лежала в постели, смотрела сериалы и поглощала заказную еду, потому что не было сил готовить, у меня прибавилось несколько килограммов. Поэтому я чувствовала себя неловко и стеснялась своей внешности. Но у меня не было выбора: после первого месяца больничного я была обязана присутствовать на встрече с менеджером.

Когда я утром пришла в кабинет Лины, она широко ухмыльнулась и воскликнула:

– Ух ты! Ты выглядишь намного лучше, Пиппа. Ты уже выздоровела?

– Нет, не особо, – пробормотала я.

Господи, а теперь я чувствую себя плохо из-за того, что не чувствую себя лучше!

– О, мне очень жаль это слышать, – ответила она, неискренне улыбаясь.

– Я должна передать вам справку от моего врача. Она продлила больничный еще на шесть недель.

– Ясно, – улыбка исчезла с лица Лины, когда она взяла конверт.

– Терапевт увеличивает дозу антидепрессантов.

– Ладно, будем надеяться, что лечение поможет. А пока, возможно, тебе будет полезно посетить наш отдел охраны труда. У нас есть программа повышения психической устойчивости, и она, безусловно, была полезна для других людей с похожими проблемами.

– Да, конечно, – согласилась я. Я была готова попробовать что угодно – по правде говоря, я отчаянно нуждалась в помощи. Больше всего на свете мне хотелось вернуться к своему обычному состоянию, стать прежней Пиппой.

Почему-то мне было страшно и стыдно признаться, что я ушла с работы из-за депрессии.

– Ну ладно, мы все обсудили? – весело спросила Лина и с этими словами вернулась к работе.

Разговор окончен, и мне дали понять, что пора уходить. Я поспешила к выходу, отчаянно желая покинуть отделение незамеченной. Я еще не рассказала никому из друзей и коллег, что происходит, и оставила их добрые послания и сообщения без ответа. Вообще-то мне было стыдно и неловко за свою болезнь. Я не хотела, чтобы обо мне говорили в отделении, поэтому быстро пробралась к машине и помчалась прямо домой. В постель.

Приближалось Рождество, и я поняла, что не могу пойти по магазинам за подарками. В последние дни я выходила из дома только для того, чтобы проводить Бетти в школу и обратно, но даже это выбивало меня из колеи. Борясь с постоянной усталостью, я боялась признаться людям, что ушла с работы из-за депрессии. Разумеется, я рассказала о своем состоянии ближайшим родственникам, и они меня невероятно поддержали. И мои родители, и родные Уилла предложили забирать Бетти после школы и в выходные, пока я буду выполнять основные дела. Но я не могла рассказать об этом никому другому. Одна только мысль о том, чтобы отправиться в супермаркет и столкнуться со знакомыми, заставляла сердце испуганно биться. Мысль о рождественских покупках вызвала головокружительную паническую атаку. Поэтому я заказала подарки для Бетти онлайн и упаковала их в кровати.

– По крайней мере я могу приготовить приличный рождественский ужин, – сказала я себе в преддверии праздничного дня. – По крайней мере это я могу сделать для своей дочери.

Мы решили, что проведем праздник только втроем, так как у меня не хватило бы сил на большую семейную встречу. Но мне очень хотелось, чтобы у нас как минимум был хороший ужин из индейки со всеми классическими гарнирами. Однако чем больше я старалась, тем хуже становилось. Я нарезала все овощи накануне вечером и даже приготовила любимые Бетти сосиски в тесте с домашней начинкой. Но в сам канун Рождества у нас несколько раз отключали электричество, и духовка выключалась, из-за чего мы не могли приготовить еду.

– О, ради всего святого! – я взорвалась после очередного отключения электричества, которое оставило нас почти в полной темноте. – Почему все так сложно? Это просто отличный воскресный ужин, а я даже не могу правильно его приготовить.

– Эй, перестань себя корить! – возразил Уилл. – Обычное отключение электричества. Такие вещи случаются. Дело не в тебе.

– Я лишь хотела провести один прекрасный день вместе, – рыдала я.

– Мы отлично проводим время вместе, – возразил Уилл. – Бетти очень понравились ее подарки. Она получает удовольствие. Расслабься! Мы не умрем с голоду.

К счастью, Бетти не видела мою вспышку на кухне, и после того как ужин наконец оказался на столе, я поднялась наверх, чтобы принять ванну. Там, в одиночестве, я дала волю слезам, которые подступали к горлу в течение дня. После этого я завернулась в халат, рухнула на кровать и сразу же заснула. Уилл разбудил меня в восемь вечера с чашкой чая и куском рождественского торта.

– Бетти хочет поцеловать тебя на ночь, – мягко сказал он, и я пошла в детскую, чтобы уложить дочь и пожелать сладких снов. Она лежала в постели, сжимая в руках новенького плюшевого единорога, подаренного ей Сантой.

– В этом году Санта принес тебе все, что ты хотела? – спросила я ее.

– Ага, – ответила она, кивая. – А он дал тебе то, что ты хотела, мама?

– Да, конечно, – сказала я и с трудом сглотнула.

– Не думаю, что таблетки действуют, – призналась я Уиллу позже тем же вечером. – Не вижу никаких улучшений. Я чувствую себя так же плохо, как и раньше.

– Ты все еще не в себе, – согласился он. – Может быть, стоит еще раз проконсультироваться с врачом.

22. Медленный прогресс

Наступил январь, начало 2019 года, и я хотела сказать своей семье, что снова здорова, что вернулась на работу с новыми силами, получая удовольствие от непреодолимого волнения из-за родов, когда в мире появляется еще один ребенок. Мне хотелось сказать им, что я выздоровела и что моя болезнь – всего лишь маленькая ухабинка на большом пути. Но я не могла. Я сидела на больничном уже два месяца и не была готова вернуться. Врач увеличил дозу антидепрессантов, но таблетки вызывали головную боль и тошноту. Уилл поощрял меня делать что-то для себя раз в неделю, но я забыла, что мне нравится. Так долго я только и делала, что ходила на работу, возвращалась домой и присматривала за Бетти. Каковы были мои интересы? Похоже, у меня их и не было. Мне не хотелось общаться, и я не могла пойти в спортзал, поэтому начала плавать в местном бассейне. Это был единственный способ надеть купальный костюм. В середине января я посетила тренинг по улучшению сопротивляемости, который проводил отдел охраны труда в больнице. К тому времени я уже отчаянно нуждалась в помощи, поэтому, сев в маленьком кабинете приятной на вид молодой женщины с бейджиком «Кэролайн», я выплеснула все эмоции.

Я, больная депрессией, пришла на работу в поисках поддержки. А получила презентацию в Power Point о том, как справиться со стрессом.

– Ненавижу все это, – сказала я. – Ненавижу быть не на работе. Я занимаюсь акушерством больше половины своей жизни, с тех пор как мне исполнилось семнадцать. Это все, что я когда-либо знала. Я люблю свое дело. Люблю все, что связано с акушерством, и поскольку посвятила профессии уже много лет, знаю, что у меня есть навыки и опыт, чтобы сделать все правильно. Так что я действительно считаю себя хорошей акушеркой. Но я видела множество хороших специалистов, которые прошли через ад и оказались в суде, потому что на них оказывалось такое давление, что они совершали ошибки. Или что-то пошло не так, и вина была возложена на них, даже если оплошность совершили другие. Но при постоянной нехватке персонала ошибки неизбежны. И это пугает. Честно говоря, когда иду на работу, я постоянно нахожусь на грани нервного срыва. Я постоянно волнуюсь. Это нормально? Нормально ли, что я не могу должным образом сосредоточиться на работе и обеспечить пациентке, у которой принимаю роды, правильный уход, потому что все время беспокоюсь?

Кэролайн терпеливо слушала, как я делюсь своими самыми темными страхами, кивая и время от времени делая пометки в блокноте. Затем, как только я заговорила сама с собой, она сделала очень серьезное лицо и сказала:

– Филиппа, мы понимаем, что вы находитесь под давлением, и именно поэтому разработали специальную программу обучения, чтобы помочь вам лучше справляться с напряжением. А теперь посмотрите, пожалуйста, вот сюда… – Кэролайн встала и прошла в дальний конец комнаты, где на стене висел телевизор. Она приглушила свет, щелкнула пультом, и на экране за ее спиной появился красочный слайд: «Стресс: распознавание знаков», – гласил заголовок.

– Итак, первое, чему мы должны научиться, когда имеем дело со стрессовой ситуацией, – это распознавать признаки стресса, – начала она.

Она действительно читала слова прямо со слайда! И в течение следующего часа Кэролайн показывала мне презентацию Power Point «Как справиться со стрессом», услужливо перечисляя различные способы борьбы со стрессом, включая дыхательные упражнения, регулярные перерывы, сохранение позитивного настроя и общение со старшими руководителями команды. От рекомендаций мы перешли к «Стратегии жизни без стресса», и здесь советы Кэролайн варьировались от изменения диеты до сокращения потребления алкоголя, питья большего количества воды, занятий йогой и медитацией и «обсуждения проблем с другом». Я обнаружила, что мне совсем не нужно утруждать себя чтением слайдов, поскольку Кэролайн довольно услужливо читала их слово в слово.

Я была ошеломлена. В какой-то момент я даже развернулась в кресле, проверяя комнату на наличие скрытых камер: это что, какая-то глупая шутка? Господи, я могла бы прочитать подобную чушь на страницах любого женского журнала! Пить больше воды? Заняться йогой? Что за бред! Я не могла поверить, что ради этого вышла из дома. Сидя там, слушая, как Кэролайн проматывает заранее подготовленный список, я чувствовала себя крайне униженной. В конце концов, я излила душу этой женщине, а она в ответ прочитала мне презентацию. Хуже всего было то, что все происходящее было так несправедливо. Почему все внимание уделяется мне и тому, что я должна делать? Почему акцент делается на личности, чтобы исправить ситуацию? Где были стратегии снятия стресса, которые могла бы использовать больница, скажем, нанять больше акушерок?

Руководство нашей больницы заботилось о медперсонале ровно настолько, чтобы он работал и приносил прибыль.

Презентация продолжалась в течение полутора часов, и, после того как слайды кончились, Кэролайн включила свет и спросила, есть ли у меня вопросы. Я только покачала головой. Что она могла мне сказать? Она ни в коем случае не была квалифицированным психотерапевтом – я не знала, кем она была, но у нее точно не было медицинского образования. Консультант сидел здесь только для того, чтобы, как попугай, прочитать презентацию, которая, вероятно, была составлена кем-то другим.

– Ну, хорошо, вы уже прошли обучение, так что можете возвращаться к работе, – заключила Кэролайн.

Что? Неужели это реально происходит?

Я была слишком ошеломлена, чтобы говорить. И тут меня осенило. У меня сложилось неверное представление о том, что все это значит. Я пришла сюда, думая, что «тренинг повышения устойчивости» станет терапией. Я считала, что консультация будет попыткой помочь мне. Но это было не так. Речь шла о том, чтобы помочь больнице, вернув меня к работе.

– Хорошо, что вы говорите, будто я готова вернуться к работе, Кэролайн, но вы понятия не имеете, что творится у меня в голове, – медленно произнесла я. – Вы ничего обо мне не знаете. Вы только что говорили со мной в течение полутора часов. Но я смотрю вашу презентацию Power Point, как программы на Netflix. Информация входит в одно ухо и выходит из другого. Вы ничем не можете мне помочь. Мой врач говорит, что я нездорова, и я последую ее совету, спасибо, но не вашему. Я вернусь тогда, когда буду готова, а не когда вы скажете.

– Хорошо, – ласково ответила женщина. – Но я должна дать рекомендации вашему менеджеру.

– На каком именно основании?

– На том основании, что вы закончили обучение. Поэтому я рекомендую поэтапное возвращение в течение одной-двух недель.

О черт возьми!

Я встала, чтобы уйти.

– Рекомендуйте что угодно, Кэролайн. Я вернусь к работе, когда квалифицированный специалист скажет мне, что я готова. Не на основании вашего тренинга… Чем бы он ни был!

Через две недели меня снова вызвали на работу для беседы с Линой. И опять мне пришлось столкнуться с неприятным зрелищем, наблюдая, как коллеги бегают вокруг, словно сумасшедшие, поскольку персонала все еще не хватало. А я снова пришла, вооруженная очередным больничным листом от терапевта, который увеличил дозировку антидепрессантов во второй раз.

– А как ты себя чувствуешь сегодня, Пиппа? – спросила Лина. – Насколько я понимаю, ты закончила обучение повышению сопротивляемости. Итак, ты готова вернуться к работе?

– Нет.

– Ну, скажем, ты вернешься через две недели?

– Нет. Доктор говорит, что я все еще в депрессии, и продлила больничный еще на шесть недель, – я протянула ей письмо, которое, по-моему, тут же понизило температуру в комнате.

– Понятно, – сказала она, прочитав записку.

– Я вернусь, когда буду готова, – продолжала я. – И знаешь, я не работаю по уважительной причине, а ты все время меня вызываешь! Я прихожу сюда, вижу, что в отделении не хватает персонала и все страдают от этого, и я тоже чувствую себя плохо. И то, что я вижу, оказывает на меня еще больше давления, чем раньше. Я поговорила с представителем профсоюза, и она сказала, что нет никаких причин заставлять меня приходить на такие беседы. Если тебе нужно связаться со мной, пожалуйста, пиши по электронной почте. И когда я буду готова вернуться, поверь мне, ты узнаешь об этом первой.

* * *

Если быть честной, я не знала, вернусь ли вообще. Акушерство было моей жизнью до сих пор, но каждый раз, когда я возвращалась в отделение, меня тошнило. Могла ли я продолжать делать свою работу, если я болею из-за нее? Доход Уилла, вероятно, мог бы обеспечить нас на некоторое время, но он был фрилансером, и мы не могли рассчитывать на регулярный доход. Нам нужно было как-то выплачивать ипотеку, и я стала подумывать о другой работе. Я изучала преподавательские должности, сестринское дело и другие роли, которые могли бы соответствовать моему набору навыков, пока я прохожу через непростой период. Я больше не хотела говорить о своих чувствах – мне просто надоело слушать собственные жалобы на вопрос, как у меня дела. И вот однажды февральским утром Уилл предложил мне:

– Почему бы тебе не написать обо всем? Если ты чувствуешь себя ужасно и не хочешь обсуждать свое состояние вслух, почему бы тебе не записать то, что ты переживаешь?

– Что написать? – спросила я.

– Что хочешь! Что бы тебя ни беспокоило, что бы ни было у тебя в голове, просто перенеси это на бумагу. Никогда не знаешь, что может помочь.

Моя книга началась с терапевтических записей во время депрессии.

Когда Уилл ушел на весь день, я подумала о том, что он сказал. Раньше мне никогда не нравилось писать. На самом деле я изо всех сил старалась закончить академическую часть курса акушерства (эссе вызывало у меня холодный пот), но это было другое дело. Я бы не стала писать сочинения. Как и предлагал Уилл, я могла просто рассказать, что творилось у меня в голове. Итак, я взяла старый линованный блокнот, заварила чашку чая, села за стол и начала писать: «Меня зовут Филиппа Джордж, и я акушерка, только сегодня я ею не являюсь…»

Через четыре часа зазвонил телефон, и, к своему удивлению, я обнаружила, что исписала двенадцать листов.

– О боже мой! – сказала я Уиллу, когда взяла трубку. Он регулярно звонил в течение дня, чтобы проверить меня. – Я писала все это время, с тех пор как ты уехал.

– Правда?

– Да, я сделала то, что ты предложил. Я только начала писать, а потом поняла, что не могу остановиться!

– И что же ты написала?

– О, много всего! Кучу всякой всячины о детях, которым я помогла появиться на свет, и о людях, которых я встретила, и обо всем хорошем, Уилл. Мне так понравилось!

– Это то, что надо. Ты говоришь по-другому. Твой голос… Ты говоришь очень оптимистично.

– Да, да, я знаю.

На следующий день я снова взялась за перо и приступила к делу. Я писала об обучении с Бев, своих друзьях и о том, как мы помогали друг другу в отделении. Я рассказывала о нежданных младенцах, трагедиях, хороших временах, Сэм, Хелен, Джен, Анджеле, Лине, о своем гневе и печали, судебных делах, загруженности работой, ошибках и бесчисленных переживаниях. Все копившееся годами хлынуло из меня, и к концу дня я была выжата как лимон, но чувствовала себя лучше, чем когда-либо. На следующий день я снова продолжила писать. И на следующий… Медленно, постепенно что-то сдвинулось с мертвой точки. Возможно, все дело было в писательстве, а может быть, в том, что антидепрессанты наконец подействовали, но мне казалось, что я снова вижу солнечный свет. Выйдя на улицу, я почувствовала тепло лучей на коже. Когда Бетти делала что-то забавное, я смеялась по-настоящему. Это был искренний, неудержимый смех. И я знала: что-то меняется к лучшему.

* * *

Неделю спустя я заставила себя сделать еженедельные покупки в супермаркете. Поездка в магазин была большим делом и в то же время ничем особенным. Конечно, все делают покупки в супермаркете раз в неделю – это нормально. Вот только я уже несколько месяцев не выходила из дома, и мне потребовалось все мое мужество, чтобы сделать самую обыденную, повседневную вещь. Один странный факт о психическом заболевании: оно может изолировать, заставить чувствовать себя еще более отчужденным, потому что лишает способности делать то, что все остальные считают само собой разумеющимся. Потребовалось столько усилий, чтобы просто выйти из машины и заставить себя идти по проходам, не поддаваясь панике.

С психическим заболеванием ты находишься словно в замкнутом круге страдания и отдаления от всего, что дорого.

Поскольку я живу в маленьком городке, столкновение с кем-то из знакомых почти неизбежно. Поэтому, когда это случилось, я с облегчением обнаружила, что столкнулась с Сарой, старой подругой, с которой я потеряла связь в последние месяцы. Сара, судя по всему, была очень рада меня видеть, и, когда она спросила, как мои дела, я почувствовала себя достаточно сильной, чтобы сказать правду.

– Ты же знаешь, Сара, я неважно себя чувствовала. Вообще-то последние несколько месяцев я не работала из-за стресса.

– О боже, Пиппа, мне очень жаль.

– Да, спасибо. Это было достаточно трудное время.

– Я хотела бы увидеться с тобой, чтобы мы могли как следует наверстать упущенное. Как насчет того, чтобы сходить куда-нибудь?

Я глубоко вздохнула:

– Да, хорошо. Напиши мне потом, и мы что-нибудь придумаем.

Я впервые говорила с кем-то, кроме ближайших родственников, о том, что пережила, и все было не так плохо, как я боялась. На самом деле, просто увидев Сару снова, я поняла, как сильно скучала по друзьям. Через три дня мы с ней отправились выпить. Я рассказала ей все, и она тоже поведала мне о своей жизни. Я вернулась домой, чувствуя себя намного лучше. Через неделю после этого она и еще две школьные подруги затащили меня на дискотеку 70-х в местный клуб. Поначалу я немного робела и стеснялась, но после пары рюмок расслабилась и действительно хорошо потанцевала буги-вуги на танцполе. Это было именно то, что нужно! Весь февраль и большую часть марта я чувствовала, что понемногу поправляюсь. Я писала почти каждый день, а после обеда выводила собаку на прогулку.

– Можно мне прочесть? – спросил однажды Уилл.

В руке он держал мою записную книжку. На мгновение я заколебалась. Было ли там что-нибудь такое, что я не хотела бы ему показывать? Были ли у меня какие-то темные секреты из прошлого, о которых он не знал? Я раздумывала секунду, прежде чем ответить:

– Конечно. Не думаю, что получилось хорошо. Письмо просто помогает вытащить мысли из головы. И знаешь, вспоминать обо всем хорошем тоже приятно. Похоже на путешествие по тропе воспоминаний.

– Я все равно хотел бы посмотреть.

– Пожалуйста.

Через два часа Уилл пришел ко мне, когда я смотрела телевизор.

– Получается действительно здорово, – сказал он. – Теперь я понимаю, почему тебе нравится выполнять свою работу. Какой накал страстей!

– Да, это просто удивительно. Думаю, что именно поэтому писательство так хорошо помогло мне. Оно напомнило мне, почему я люблю быть акушеркой.

– Так ты планируешь вернуться?

– Да, думаю, что должна хотя бы попробовать. Если обстановка в отделении опять сломит меня, наверное, я смогу уйти.

После четырех долгих, изнурительных месяцев восстановления дома я почувствовала, что наконец-то готова вернуться к работе. Я занималась повседневными делами, снова испытывала эмоции и даже вновь обрела чувство юмора. Теперь, даже если все шло наперекосяк, я могла смеяться. У меня хватило сил отвести Бетти в парк и поиграть с ней как следует, и я ощущала, что становлюсь более или менее самой собой.

– Знаешь, перед тем как ты ушла на больничный, когда стало совсем плохо, я не знал, кто войдет в нашу дверь на этот раз, – тихо сказал Уилл. – Ты собиралась войти и откусить мне голову? Разразиться слезами? Или просто заснуть? Мне казалось, что я все время хожу по минному полю.

Я сдержалась, чтобы не извиниться. Я знала, что Уилл говорит мне это не потому, что хочет вызвать чувство вины. Он делился со мной своим опытом, связанным с моей депрессией, и мне было важно понять, как сильно произошедшее повлияло на него.

– Я изо всех сил старалась понять, – задумчиво ответила я, – как непрерывный стресс на работе на самом деле повлиял на мою личность. Вот так оно и было. Думаю, что потратила столько времени и энергии, пытаясь все делать правильно, что он фактически полностью поглотил меня. В том-то и дело, что я цельный человек. Я не могу разделить жизнь на части. Это просто нереально.

Быстро приближалось время, когда я должна была вернуться к работе. Конечно, справляться со всем дома, где не нужно принимать более серьезных решений, чем выбрать, что приготовить к чаю, – это одно. Хорошо себя чувствовать в суматохе рабочего дня в родильном отделении, где каждое маленькое решение было буквально вопросом жизни и смерти, совсем другое. Была ли я готова? Существовал только один способ это выяснить.

23. Возвращение

– Пиппа! С возвращением! – Бев приветствовала меня широкой улыбкой и крепкими объятиями, когда я вошла в отделение. – Я так рада тебя видеть. Как поживаешь?

– Да, да, кажется, хорошо, – я улыбнулась ей в ответ, хотя и чувствовала себя комком нервов.

Второго марта в 07:00 я впервые вернулась на работу после четырехмесячного перерыва из-за стресса и депрессии. Я чертовски нервничала – хотя мне удалось выпить чашку кофе перед тем, как выйти из дома, желудок скрутило, так что я не смогла что-нибудь съесть. Затем, въехав на парковку, я посмотрела на массивное здание больницы и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. В последний раз, припарковавшись здесь перед сменой, я чувствовала себя неуправляемой, готовой взорваться и балансирующей на грани совершения ужасной ошибки. Я вспомнила то чувство, когда была так напряжена, что мозг отказывался работать должным образом. Ощущение было такое, будто меня окутал густой туман. Теперь туман рассеялся, но не вернется ли он? Неужели больница снова поглотит меня? Я собралась с духом, чтобы выйти из машины.

«Ну же, Пиппа, – сказала я себе. – Ты можешь это сделать. Ты готова». Конечно, я не знала этого наверняка. Было прекрасно чувствовать себя комфортно дома, без ежедневного стресса родильного отделения, но мне нужно было оставаться в приподнятом настроении, чтобы пережить предстоящий день. Я так не волновалась даже после декретного отпуска, а тогда я отсутствовала в отделении целый год. Теперь меня ждало «поэтапное возвращение», то есть сначала я не буду находиться там весь двенадцатичасовой рабочий день. Две недели я буду приезжать на девять часов, прежде чем приступить к полной смене.

Должна признать, начало было довольно хорошее. Вернувшись в отделение, я была приятно удивлена теплом и радостным настроением замечательных коллег. Большинство моих близких друзей знали причину, по которой я отсутствовала, и они были искренне рады моему возвращению. Я была так тронута их чувствами, что чуть не расплакалась. Тем временем Мэнди, координатор смены, искренне сказала мне «добро пожаловать обратно», а потом пригласила войти с ней в боковую комнату.

– Пиппа, с тобой все в порядке? – спросила она обеспокоенным голосом.

Я кивнула, проглотив слезы.

– Ты уверена, что готова вернуться? – озабоченно уточнила Мэнди.

– Да, да, я в порядке, – сказала я, чувствуя, как на меня накатывает тошнота.

– Я серьезно. Не возвращайся, пока не будешь готова. Расписание здесь ужасное.

Ого! Это были не те слова, что я ожидала услышать, но я знала, что Мэнди не сказала бы так, если бы не беспокоилась по-настоящему. Она предлагала мне шанс развернуться и уйти, но я знала, что если сделаю это, то никогда не приду обратно. Была ли я действительно готова? После секундного колебания я ответила:

– Нет, я в порядке. Честно. В какой-то момент мне придется вернуться.

– Ладно, удачи тебе сегодня, и приходи ко мне, если возникнут какие-то проблемы. Но, как я уже сказала, у нас сейчас трудности с персоналом, хуже которых никогда не было… Только не говори, что я тебя не предупреждала.

Вместе с четырьмя другими акушерками, находившимися в отделении, мы сразу же приступили к работе. Мне поручили присматривать за «Великой матерью» – так у нас называли женщину, у которой было больше пяти детей. Пациентке, Леони, было всего тридцать шесть лет, но это была ее восьмая беременность. Она родила шестерых живых младенцев, которых у нее забрали и отдали под опеку. Теперь она должна была снова родить, и этот ребенок тоже, вероятно, будет взят под опеку. Забавно, логично было ожидать, что родитель, лишившийся стольких детей из-за социальных служб, будет беспокоиться о том, что станет со следующим ребенком, но, по словам коллег, Леони была очень спокойна и оптимистично настроена. Думаю, ей удалось убедить себя, что на этот раз все будет по-другому, хотя мы знали из записей в ее личном деле, что у женщины мало шансов оставить малыша.

Выходя на работу после депрессии, я договорилась с руководством о поблажках в начале. Но в первый же час мне дали сразу трех пациенток!

Роды Леони ни в коей мере не были простыми. Ее ребенок находился «в нестабильном положении», то есть плод не был статичен. В последние несколько недель он постоянно менял положение: сначала было ягодичное предлежание (ноги вниз)[63], потом поперечное (лежа поперек). Поэтому, как только плод оказался головой вниз, врачи решили сделать так, чтобы воды отошли в контролируемой среде. Это снизит риск выпадения пуповины. Помимо присмотра за Леони мне поручили еще одну женщину, которая только что родила первого ребенка, так что у нее было два часа на оформление документов.

Ладно, я могла бы просто продолжать следить за Леони, «Великой матерью», а также за всеми документами для второй, только что родившей, женщины, но в восемь утра мне дали третью пациентку. У Крис воды отошли больше суток назад, но схватки так и не начались. Мы должны были оценить ее состояние, а затем, если шейка матки не расширилась и оставалась все еще тугой и твердой, мы дали бы ей гормональную таблетку, чтобы попытаться стимулировать роды. Если бы препарат не сработал, мы поставили бы ей капельницу с окситоцином. Три женщины в течение первого часа на работе! Полное безумие. Теперь я бегала между тремя палатами, и у меня кружилась голова. Я почувствовала, как в груди нарастает паника и одновременно закипает негодование из-за стрессовой ситуации, в которую я попала в первый же день после возвращения. В первый час! Если бы знала, кому должна пожаловаться, я бы так и сделала, но была суббота, и вокруг не было никого из восьмой группы, не говоря уже о ком-то из отдела кадров.

«С возвращением. Добро пожаловать! Добро пожаловать!» – повторяла я про себя снова и снова, разрываясь между тремя пациентками, стараясь, чтобы все тарелки находились в воздухе одновременно.

– Мне очень жаль, – сказала Мэнди, увидев меня. – Я знаю, что это слишком. Как только кто-нибудь освободится, чтобы сменить тебя, я освобожу тебя от одной из пациенток.

Я не ждала, что руководство отнесется ко мне слишком мягко, – в конце концов, я знала ситуацию еще до того, как заболела. Но происходящее определенно не было похоже на «поэтапное возвращение». Они не просто сбросили меня на глубину, а отбуксировали на восемь миль от берега и выкинули в открытый океан! Я знала, что, пережив эту смену, смогу справиться с чем угодно. По мере того как уровень тревоги рос, я начала испытывать то же самое чувство потери контроля, которое было у меня в течение нескольких недель, предшествовавших выходу на больничный.

«Все хорошо. Ты в порядке, Пиппа. Должно быть, они дают тебе такую работу, потому что думают, что ты действительно хорошая акушерка», – сказала я себе, отчаянно пытаясь побороть подступающую панику.

Иногда трудно понять: тебя эксплуатируют или просто доверяют тебе как профессионалу.

Первая задача состояла в том, чтобы разобраться с пациенткой, которая только что родила. Палата была в беспорядке, поэтому я поменяла постельное белье, смыла кровь с пола, избавилась от всех грязных простыней и полотенец, а затем принялась оформлять документы. Я села за стол в конце коридора, а не за тот, что стоял на сестринском посту. За столом в конце коридора было гораздо тише, а на посту медсестры наверняка пришлось бы отвечать на телефонные звонки каждые пять минут. Там я находилась бы под давлением – в тот день у нас в родильном отделении работали всего шесть акушерок, включая координатора. Мы даже не могли вызвать дежурных акушерок, потому что их не было. Наша служба домашних родов приостановила работу на неопределенный срок три месяца назад после того, как мы потеряли последнюю из дежурных акушерок, и больница не смогла заменить их.

К счастью, утро проходило достаточно спокойно, так что я закончила оформление документов к 10:15. Затем, в 10:30, у Леони отошли воды, и с этого момента она нуждалась в постоянном наблюдении. К 11:00 я наконец-то решилась дать гормональный пессарий[64] Крис, третьей пациентке. Все шло своим чередом, и мне удавалось оставаться в курсе всех трех дел, не упуская ничего из виду. Затем, в 12:30, женщину, которая родила, выписали, и я ушла на первый перерыв через пять с половиной часов работы. Фух! Я вышла из отделения, купила большой кофе, ушла в комнату отдыха на двадцать минут и, закрыв глаза, просто пыталась очистить разум. Посидеть в тишине и успокоиться, даже на короткое время, было именно то, что мне нужно, чтобы проветрить голову и восполнить запасы энергии.

Затем, в час дня, я снова нырнула в работу. В этот момент Леони и Крис начали рожать одновременно.

– Я не могу делать и то и другое, – твердо сказала я Мэнди.

– Конечно, не можешь, – согласилась она, проверяя доску. – Я освободила Хелен, чтобы она занялась Леони, а Крис я оставлю с тобой. Хорошо?

Я молча кивнула. Уже лучше. К двум часам дня из трех пациенток у меня осталась одна. После семи часов дежурства появилась первая возможность сходить в туалет. Через полчаса у Крис обнаружились признаки инфекции. Мне нужно было разобраться с антибиотиками и посевами крови, поставить ей катетеры и вызвать врача в палату. Я как раз искала для пациентки немного диаморфина, когда из операционной раздался экстренный вызов. Я бросила то, что делала, и помчалась прямо туда.

– Ребенок нуждается в реанимации, – объявил ординатор, когда мы все собрались.

– Ребенок не реагирует, не дышит, – сказал педиатр. – Пульс меньше ста.

Некоторые пациентки возмущаются и раздражаются, даже если акушерка пропадает из-за экстренной ситуации.

Я стала записывать происходящее, отмечая все, что делали мои коллеги, и тех, кто был в помещении. К счастью, младенец быстро ответил на реанимацию, и его перевели в неонатальное отделение. Я освободилась, чтобы вернуться к Крис с диаморфином. К счастью, прошло всего около двадцати минут, и, поскольку она раньше была медсестрой отделения интенсивной терапии, Крис поняла, когда я объяснила причину задержки. Какое облегчение, что попалась такая понимающая пациентка – некоторые женщины могут стать очень раздражительными, когда акушерка пропадает из-за чрезвычайной ситуации.

– Где мое обезболивающее? Куда вы пропали? – допрашивают они.

Большинство женщин отнесутся с достаточным пониманием, когда вы объясните, что пытались спасти безжизненного ребенка. Но даже в этом случае может быть очень неприятно, если кто-то испытывает боль, а облегчение отсрочивают. Теперь было четыре часа дня – моя смена закончена.

* * *

Я вернулась в машину почти в шоковом состоянии. День пролетел словно за несколько секунд. Наверное, из-за этого у меня не было времени нервничать слишком сильно. Возвращаясь домой, я не знала, радоваться мне или чувствовать усталость. По правде говоря, я, вероятно, ощущала и то и другое и в то же время злилась, что абсолютно ничего не изменилось.

– Как все прошло? – спросил Уилл, когда вернулся домой.

– Как будто я никогда и не уходила, – вздохнула я. – Меня с самого начала заставили присматривать за тремя женщинами сразу. Честно говоря, я думала, что сорвусь. Я как-то справилась, хотя выбора особо не было. Не было времени остановиться и подумать. Когда у меня осталась одна пациентка, я почувствовала себя немного более уравновешенной.

– Хм. Может быть, завтра будет немного лучше.

– Да, возможно.

* * *

Но на следующий день было так же плохо. У Крис, последней пациентки, ночью развился сепсис, и она попала в операционную на кесарево сечение. Во время передачи смены я была уверена, что мать и ребенок чувствовали себя прекрасно, когда их назначили мне на попечение. В то же время мне дали женщину, которая вот-вот должна была родить второго ребенка. Она родила довольно скоро после передачи смены, но у нее был весьма сильный разрыв. Я приготовила ее к наложению швов, но кровь шла так обильно, что я не могла увидеть место кровотечения. Обычно я накладывала швы, но в этот раз позвонила ординатору, чтобы он помог мне. «Сделала бы я это раньше? – думала я, когда он оценивал ситуацию. – Это действительно очень сложный случай, или всему виной мои нервы?» Я не знала точно. Все, что я знала, – это то, что я должна была доверять инстинктам, а они взывали о помощи.

– Все в порядке, Пиппа, я все сделаю, – сказал ординатор, готовясь накладывать швы.

Я думала, что все будет закончено в считаные минуты, и я буду одновременно благодарить ординатора и извиняться за то, что вызвала его для такой незначительной процедуры. Но ординатору тоже было непросто.

– Да, я понимаю, что ты имела в виду, – пробормотал он, откидываясь на спинку стула, чтобы еще раз оценить ситуацию.

Ладно, значит, дело не только во мне. В результате пациентку отвезли в операционную, чтобы наложить швы при надлежащем освещении и обезболивании. Это заняло добрый час, потому что кожа была очень тонкой и рвалась каждый раз, когда накладывали шов. Потом ординатор признался:

– Мне еще никогда не приходилось накладывать такие швы. Это была одна из самых трудных процедур, которую мне приходилось выполнять.

Как только мы вышли из операционной, координатор отделения остановил меня в коридоре:

– Пиппа! Ты-то мне и нужна. Сейчас прибудет женщина, у которой нужно принять роды. Она хочет родить в бассейне!

– Хм-м… – протянула я медленно, мысленно пересчитывая женщин. Теперь я должна была присматривать и за ней. – Ты же знаешь, что у меня уже есть пациентка с задержкой родов и разрывом промежности, которая только что покинула операционную?

– Да.

– Тогда ладно.

Мечтать, что второй день будет менее напряженным, чем первый, было наивно. К счастью, на момент осмотра женщины, которая хотела рожать в бассейне, у нее еще не начались роды. Поэтому у меня оставался по крайней мере час, чтобы сосредоточиться на пациентке с разрывом промежности, прежде чем вернуться к родам в бассейне. Но через два часа шейка матки пациентки расширилась на восемь сантиметров, и женщина довольно быстро родила ребенка в воде. Я кое-как справилась, но мне казалось, что я действую вслепую. И все это время у меня было ужасное чувство внизу живота, что несчастный случай может произойти в любой момент.

Пациентке, которая только что покинула операционную, требовалось больше внимания, чем я могла ей уделить. Когда женщина только прибыла, у нее была тяжелая преэклампсия с артериальным давлением 180 на 120. Это уровень инсульта! К счастью, после того как она покинула операционную, артериальное давление стабилизировалось, и пациентка чувствовала себя вполне нормально. А еще она была невероятно понимающей.

– Вы в порядке? Вам что-нибудь нужно? – поспешно спрашивала я, когда мне удавалось раз в час заходить к ней в палату и фиксировать наблюдения.

– Я в порядке, честное слово. Не беспокойтесь обо мне, – женщина улыбнулась, явно увлеченная новорожденным ребенком.

К счастью, ей очень помогали партнер и мать, но это не мешало мне чувствовать себя виноватой. Времени на приятную непринужденную беседу не хватало. Не было возможности помочь молодой матери с первым кормлением грудью, сменить постельное белье или прокладку. Я застыла на мгновение, глядя на эту новую, очень счастливую семью, прежде чем быстро покинуть палату. Теперь у меня было максимум пять минут, прежде чем я должна была помочь пациентке, рожающей в бассейне.

Мало того что из-за нехватки персонала мы лишали пациенток части ухода. В больнице вдобавок начали отсрочивать роды на одни-двое суток!

Дело не только в уходе, который мы не можем обеспечить. Вернувшись на работу, я обнаружила новую тревожную практику отсрочки стимуляции родов на двадцать четыре или даже сорок восемь часов, когда у нас не хватает персонала. В больнице мы проводим максимум четыре стимуляции родов в день обычно по клиническим причинам, таким как преэклампсия, гестационный диабет, или если женщина вышла за рамки двух недель от положенного срока. Мы обычно начинаем с медленного введения гормонального пессария в течение двадцати четырех часов, прежде чем отойдут воды. Но вполне возможно, что в течение этих суток отделению придется приостановить несрочную работу из-за нехватки персонала. Это означает, что женщине нельзя уйти и мы не можем сделать так, чтобы у нее отошли воды. Мы буквально должны прекратить то, что делаем, пока отделение снова не сможет принимать пациенток (обычно через двенадцать часов). Поэтому женщины остаются в нашем шумном, суматошном отделении, у них начинаются схватки, они не спят и с каждым часом становятся все более и более измученными. Это нехорошо и для матери, и ребенка. До сих пор такие ситуации были редкостью, но в последний год стали обычным явлением.

– Извините, но мы не можем сделать так, чтобы отошли воды, потому что не хватает акушерок, – говорю я семье. – У нас нет никого, кто мог бы позаботиться о вас, но как только появится акушерка, мы начнем.

Пациентки и их родственники очень расстраиваются, что вполне понятно, но я ничего не могу сделать, чтобы изменить ситуацию. Это стресс для всех – особенно для семей, которые смотрят, как их жена/дочь/партнер проходит через столь длительный процесс, испытывая чудовищную боль, в то время как все хотят, чтобы ребенок появился как можно быстрее и безопаснее.

* * *

К концу первой недели я валилась с ног, но была почти уверена, что справлюсь, не развалившись на части. И вот тогда-то больница и дала мне на обучение студентку-акушерку. О нет! Я умоляла их не поручать мне ученика в течение первого месяца после возвращения, но моя просьба явно осталась незамеченной.

– А нельзя поручить ее другой акушерке? – спросила я Джен, когда она сказала, что теперь я отвечаю за Беллу, студентку третьего курса.

Белла была прелестна и очень мила. Лично я, конечно, ничего не имела против нее, просто натаскивание ученицы давило на меня еще сильнее, в то время как я действительно нуждалась в меньшей нагрузке. В прошлом я обучала многих, и это не так-то просто. Сначала за студентами нужно постоянно наблюдать, убеждаясь, что они способны выполнять основные процедуры, прежде чем обучать их работе.

– Ты знаешь ответ на этот вопрос, – печально ответила Джен. – Я бы так и сделала, если бы могла.

И вот я взяла под опеку Беллу всего через две недели после того, как вернулась на работу. Это само по себе было нелегко. Ей не хватало уверенности. Курсы акушерства в университете изменились со времен моего обучения, и она пришла после окончания второго курса, как будто никогда раньше не была в родильном отделении.

– Я не могу этого сделать, – призналась она, когда я попросила ее вставить катетер.

– Что ты имеешь в виду? Конечно, можешь, Белла. Просто сегодня – твой первый день, первая неделя. Ты нервничаешь, вот и все. Ну же, ты можешь поставить катетер. Я знаю, что ты справишься.

Все равно что вытаскивать испуганного кролика из клетки. И этого кролика нужно было долго уговаривать что-то сделать! Итак, каждую неделю я ставила перед Беллой маленькие цели, чтобы сформировать необходимые навыки и повысить ее уверенность в себе. На одной неделе ее целью было достижение многозадачности или улучшение поддержки матери. На другой неделе студентке может быть поручен разговор с врачами. В конце месяца Белла справлялась со всеми обязанностями гораздо лучше, и я чувствовала себя немного счастливее, отпуская ее. В конце концов, я не хотела быть наставником, который подвел девушку, разрушив ее уверенность или шансы стать акушеркой. В каком-то смысле мне было приятно сосредоточиться на ученице: это отвлекало от собственных забот, но в остальном обучение являлось бременем, без которого я, вероятно, могла бы обойтись в критический момент карьеры.

Руководство так и не признало реальность моей депрессии, из-за которой я так долго не работала. Будто я вернулась из отпуска!

Теперь, вернувшись к работе на полную ставку, я постепенно начала понимать, что попала в самую гущу событий. Забавно: после четырех месяцев отсутствия я думала, что кто-нибудь усадит меня поболтать, просто чтобы спросить, как дела и справляюсь ли я. Чтобы не толкать меня снова на ту же самую дорогу, руководство могло бы выделить немного времени и позаботиться о том, как облегчить мое возвращение. Но нет, такого не было. О, подождите… Нет, неправда. Примерно через две недели я увидела Лину.

– Пиппа, рада тебя видеть. Ты в порядке? – спросила она однажды, важно шагая по коридору.

– Да, – поспешно ответила я. Больше я ничего не успела добавить, потому что она даже не остановилась. Лина просто продолжала идти, обронив через плечо:

– Хорошо, хорошо.

И все.

Через шесть недель после возвращения один из координаторов отделения сунул мне бланк и попросил расписаться внизу.

– Что это? – спросила я.

– Форма «Возвращение к работе», ничего особенного. Нужно просто заполнить анкету. Тут говорится, что ты выслушала правила, рабочая нагрузка находится на безопасном уровне, и ты чувствуешь себя комфортно. И ты обязуешься больше не брать больничных в течение следующих трех месяцев.

– А, понятно.

– Да, видимо, ты должна была подписать его в первый же день после возвращения, но как-то мы упустили этот момент. Прости! Распишись, пожалуйста, здесь…

Так оно и было. Ни признания реальности болезни, которая вынудила меня покинуть отделение на четыре месяца, ни дружеской беседы, чтобы поинтересоваться, как мне работается. Никто не спрашивал меня, справляюсь ли я, чтобы поддержать мое психическое здоровье. Нет, ничего подобного – просто угроза отправить меня на «совещание по оценке возможностей», если я возьму еще один отгул по болезни в ближайшие три месяца. Лишь еще один день. Я остановилась на мгновение, на грани того, чтобы позволить негативным эмоциям взять верх. Но затем я вспомнила о том, что произошло раньше за ту же смену: пара, которая после многих лет попыток наконец стала семьей; радость новоиспеченной мамы, сумевшей заставить малыша впервые взять грудь, и взгляд матери на ребенка, когда я впервые положила его ей на руки. Работать в родильном отделении никогда не будет легко, все еще оставалось огромное количество препятствий, которые нужно было преодолеть, но я знала, что смогу это сделать. Так что вместо бури негодования мне удалось криво улыбнуться. С возвращением, Пиппа! Добро пожаловать обратно в жизнь акушерки НСЗ.

Эпилог

До сих пор я храню письмо, которое написала Эмили, – то самое, где она говорит, что не могла бы желать кого-то лучше, кто бы мог принять у нее роды. Это одна из моих самых ценных вещей. Помню, как сердце наполнилось гордостью, когда я впервые прочитала ее слова, и как много это значило, когда меня назвали «фантастической акушеркой». После того дня я стала немного выше ростом, и с тех пор я всегда гордо держу голову, потому что, несмотря на всю душевную боль, стресс и трудности, я считаю, что быть акушеркой НСЗ – одна из лучших профессий в мире. Для меня большая честь присутствовать при появлении новой жизни, и я никогда этого не забуду. Я люблю свою работу и всегда буду любить, но есть что-то глубоко неправильное в системе, где о тех самых людях, которые помогают другим, так плохо заботятся работодатели.

Сегодня я снова работаю полный день, но это не благодаря трасту НСЗ, поставившему меня на колени. Я выздоровела, потому что у меня есть замечательный муж, который был рядом в те долгие ночи, когда я плакала перед сном. Целыми днями я не могла говорить, часами лежала в постели и смотрела телевизор. Уилл был рядом. Он слушал без осуждения, не зная, что сказать, иногда даже не понимая, о чем я говорю на самом деле. Он просто слушал и обнимал меня. А потом он заставил меня рассмеяться. Мне становилось лучше, когда я ходила в парк с Бетти, подолгу гуляла с собакой, встречалась с друзьями, плавала, занималась обычными делами – короче говоря, просто снова была собой. Мне стало лучше, потому что Уилл велел мне все записать и таким образом нашел ключ к моему выздоровлению. Писательство позволяло мне выражать самые глубокие мысли и чувства, не боясь осуждения. Это позволило мне восстановить связь с теми аспектами работы, которые я люблю, и напомнило мне, почему я изначально мечтала стать акушеркой.

Медработникам не нужна команда поддержки на трибуне, но благодарность и человеческое отношение просто необходимо.

В больничном трасте нет никаких «спасибо», никакой ежегодной оценки работы персонала, никаких наград или признания за заботу, которую мы оказываем женщинам и семьям. И все же каждый день я наблюдаю, как перегруженный работой и недооцененный персонал совершает повседневные героические поступки, которые заставили бы большинство людей плакать. Неудивительно, что маленькая записка или открытка от одной из семей, находящихся на нашем попечении, так много значит. Мы относимся к подобным вещицам как к драгоценностям. «Молодец» – не то слово, которое часто слышишь в отделении, но, безусловно, если время от времени кто-нибудь слегка похлопает по спине, это поднимет моральный дух. Мне не нужна команда болельщиков, которые разражаются восторженными криками каждый раз, когда я принимаю роды. Я знаю, что мне повезло с профессией. Понимаю, что помогать женщинам рожать – большая честь, и это само по себе уже достаточная награда. Но акушерство – не работа с девяти до пяти. Мы вкладываем сердце и душу в каждые роды. Мы не можем просто уйти и оставить день позади. Работа следует за нами домой: она входит в парадную дверь, закидывает ноги и очень удобно устраивается перед телевизором. Работа доминирует во всех сферах жизни, и с этим ничего не поделаешь. В конечном счете акушерство – призвание, которому вы отдаете все силы. Мы заботимся о женщинах, поступающих к нам, и о детях, которым помогаем родиться. Их здоровье и благополучие имеют для нас значение, даже если мы встретились с ними всего двенадцать часов назад. Мы больше чем просто винтики в машине Национальной системы здравоохранения. Каждый из нас – профессионал с индивидуальным набором навыков и мнений об определенных процедурах и практиках. Если мы хотим оставаться функционирующей частью НСЗ, абсолютно необходимо, благодаря трасту, на который работает медперсонал, и правительству, сделать больше для того, чтобы все акушерки чувствовали, что их ценят.

«Если я выберу пять друзей-врачей наугад из нашей больницы, по крайней мере трое будут принимать антидепрессанты».

Я видела, как в последние годы много хороших акушерок и медицинских работников покидают больницу либо вытесненные безразличными практиками, либо доведенные до крайности нереальными рабочими нагрузками. И конечно, больше всего страдают те, кому не все равно. После выздоровления я постепенно начала рассказывать людям о причине, по которой взяла больничный. Сначала мне было неловко и стыдно за то, что я считала своей личной слабостью, но чем лучше я себя чувствовала, тем больше злилась. Почему я должна воспринимать случившуюся болезнь как позор? Я не виновата, что сломалась. И чем больше я об этом говорила, тем лучше себя чувствовала. Теперь я совершенно открыто заявляю людям, что пью препараты от тревоги и депрессии. Что меня шокирует, так это количество людей, которые отвечают, что они тоже принимают лекарства по той же причине. Один из врачей, с которым я работаю, сказал: «Если я выберу пять друзей-врачей наугад из нашей больницы, по крайней мере трое будут принимать антидепрессанты». Что это говорит о том, как НСЗ относится к сотрудникам? Есть нечто в корне неправильное в том, что медперсонал находится на химических препаратах, которые поднимают настроение, только для того чтобы пережить рабочий день.

Проблема не во мне, она никогда не была во мне. Я все та же «фантастическая» акушерка, которая помогла родить скептически настроенной женщине пятнадцать лет назад. Но сейчас я чувствую себя по-другому. Я не всегда говорю «да». Если в отделении недостаток персонала, то это проблема руководства, а не моя. Точно так же, как я говорю Бетти, что не буду убирать бардак, который она устроила, я не буду нести ответственность за беспорядок в отделении. И все же реакция траста на вопросы психического здоровья сотрудников в форме «тренинга повышения устойчивости» не просто неадекватна. Для меня она представляет собой зловещую попытку переложить ответственность на отдельных практикующих специалистов. В общем, все говорит нам об одном: если мы испытываем стресс, то на нас лежит ответственность за решение проблемы. Подобный подход полностью игнорирует тот факт, что враждебная среда находится вне нашего контроля. Вот почему нужно, чтобы профсоюзы поддерживали медработников и были нашими защитниками в то время, когда мы чувствуем себя слабыми и уязвимыми.

По данным Королевского колледжа акушерок, профессия теряет одну акушерку в день из-за стресса на работе. Только в Англии это означает, что почти половина родильных домов ежегодно отказывает матерям из-за нехватки персонала. На той неделе, когда я вернулась на работу, в нашем отделении осталось всего шесть акушерок – шесть на сорок четыре пациентки! Неудивительно, что мы нервничаем. Мы думаем не о себе, а о женщинах, нуждающихся в заботе. Мы так перегружены, что не можем провести и пяти минут, сидя и разговаривая с новой мамой, показывая ей, как правильно кормить ребенка, или помогая сходить в туалет. И из-за таких мелочей кажется, что мы их подводим.

Моя книга полна примеров того, как кризис финансирования здравоохранения влияет на клинические решения в больнице. И ясно, что существуют сотни различных вариантов негативного влияния недостаточного финансирования на стандарты медицинской помощи. Ситуация будет лишь усугубляться до тех пор, пока не решатся основные проблемы. Надлежащее финансирование является обязательным условием. И вот предложение: мы могли бы начать, сократив наполовину количество менеджеров, чтобы вернуть деньги медицинским работникам. Я знаю, что это звучит слишком просто, понимаю, что многие умные люди отвергнут мое предложение как наивное или непрактичное. Но вот в чем дело: за мои пятнадцать лет работы акушеркой в НСЗ число менеджеров выросло вдвое, и во столько же раз сократилось количество акушерок. Между тем я понятия не имею, кто мой менеджер и кому я должна жаловаться, если что-то пойдет не так. Таким образом, пока наша работа становится все более тяжелой, а границы ответственности размываются, все меньше людей фактически выполняют эту работу. Простая математика.

За мои 15 лет работы число менеджеров выросло вдвое, и во столько же раз сократилось количество акушерок.

И поиски козлов отпущения должны прекратиться. Даже вернувшись в больницу, я все еще боюсь, что однажды меня вызовут в суд без поддержки руководства. Почему? Если вы следили за моей историей и наблюдениями о том, как все изменилось к худшему, то должны согласиться, что так происходит, потому что трасты, похоже, больше заботятся о своей репутации, чем о сотрудниках. У нас нет никакой поддержки или обучения для работы с юридическими делами. Но подготовка действительно необходима, потому что ситуации судебных разбирательств трудны, напряженны и не прописаны в наших должностных инструкциях, хотя становятся все более распространенными. Кроме того, старшие коллеги постоянно скидывают ответственность на младший персонал, и это совсем не помогает нам чувствовать себя в безопасности на работе.

Знаете, меня всегда поражало, что в Британии больничные организации называются трастами. Маленькое, но важное слово – и для меня оно значит так много. Траст должен быть основан на доверии[65]. Входя в двери родильного отделения, чтобы родить в первый раз, вы полностью доверитесь акушерке, чтобы она помогла вам пережить это невероятное время. И встретившей вас акушеркой могу быть я – ведь я все еще работаю в НСЗ. Я по-прежнему принимаю роды ежедневно. Я буду заботиться о вас как можно лучше, и вы поверите, что я проведу вас через бурные воды родов, чтобы вы и ребенок благополучно переправились на другую сторону. Точно так же я доверяю коллегам, что они окажутся рядом в тот момент, когда я больше всего буду нуждаться в них в кризисной или чрезвычайной ситуации. Я нажимаю на кнопку вызова и надеюсь, что они поспешат на помощь. И все мы доверяем больничному трасту. Мы верим, что работодатели будут защищать наши интересы, наш труд, продвигать наши достижения, уважать нас как профессионалов и поддерживать наши права. И система работает, потому что мы все доверяем друг другу. Доверие – его легко завоевать, но, однажды потеряв, так трудно восстановить.

Так что, возможно, нам всем нужно подумать о помощи акушеркам и медицинским сотрудникам и с благодарностью относиться к экстраординарной работе, которую они выполняют. И как индивидуумы, и как сообщество мы должны больше ценить и уважать людей, помогающих новой жизни прийти в наш мир. Это зависит не только от одного, но и от всех нас. Тогда мы сможем выполнить работу, для которой нас обучили, и вы можете доверять нам, чтобы мы помогли в рождении следующего поколения. В конце концов, будущее нации в наших руках. Мы вас не подведем.

Глоссарий

Амниотический мешок, амниотический пузырь, или водная оболочка – заполненная плодной жидкостью полость внутри матки, где развивается и растет плод. Состоит из двух зародышевых оболочек – амниона и хориона.

Баллон Бакри – устройство, которое наполняется физраствором, чтобы надавить на внутреннюю стенку матки для остановки кровотечения.

Брадикардия – замедление сердцебиения.

Вакуумная экстракция – вид оперативного родоразрешения, при котором для извлечения ребенка из родовых путей используется вакуумное устройство, например вакуум-экстрактор.

Вакуум-экстрактор – мягкая или жесткая пластиковая или металлическая чашеобразная присоска, которая крепится к голове ребенка для облегчения родов.

Внутрипеченочный холестаз при беременности – повышение содержания желчных кислот в крови беременной женщины, вызывающее зуд на руках, ногах и животе. Потенциально опасное для жизни состояние, потому что кислота в крови может привести к остановке сердца ребенка.

Гипоксия – опасное состояние, при котором организм или ткани и органы тела лишены адекватного снабжения кислородом. Распространенное осложнение у новорожденных недоношенных детей с недоразвитыми легкими.

Интубация (неонатальная эндотрахеальная интубация) – размещение эндотрахеальной трубки (дыхательной трубки) в дыхательных путях младенца. Это необходимое вмешательство для младенцев как после рождения, так и во время интенсивной терапии новорожденных, которое может спасти жизнь.

Кардиотокография – непрерывная синхронная регистрация частоты сердечных сокращений (ЧСС) плода и тонуса матки с графическим изображением сигналов на калибровочной ленте.

Меконий – первородный кал новорожденного, состоящий из веществ, переваренных плодом во время пребывания в матке. В отличие от более поздних фекалий он вязкий, обычно темно-оливкового цвета.

Многоводие – избыток околоплодной жидкости.

Отслойка плаценты – преждевременное отделение плаценты от стенки матки.

Преэклампсия – осложнение беременности, характеризующееся повышением артериального давления и признаками поражения другой системы органов, чаще всего печени и почек. Преэклампсия обычно начинается с 20-й недели беременности у женщин, чье артериальное давление было нормальным. Без лечения преэклампсия может привести к серьезным и даже смертельным осложнениям для матери и ребенка.

Пролапс (выпадение) пуповины – акушерское осложнение, при котором пуповина движется вниз по родовым путям и выходит до появления ребенка.

Тахикардия – учащенное сердцебиение.

Холодильная кроватка (Cool Cot) – кроватка с регулируемой температурой, которая помогает сохранить тело умершего ребенка.

Эмболизация – способ лечения гинекологических кровотечений в различных клинических ситуациях, включая послеродовые кровотечения, кровотечения после кесарева сечения и кровотечения после гинекологических операций.

Pinard – старый ручной металлический прибор для прослушивания сердцебиения ребенка, предшественник Sonicade (см. ниже).

Sonicade – небольшое портативное устройство, используемое для прослушивания сердцебиения ребенка (см. также Pinard).

Примечания

1

Локальные подразделения Национальной службы здравоохранения.

2

Энтонокс (веселящий газ) – обезболивающий препарат из смеси кислорода и окиси азота, который используют при родах.

3

Кардиотокография (КТГ) – это ультразвуковое измерение частоты сердцебиения плода и сокращений матки с графическим изображением сигналов на калибровочной ленте, по результатам которого врач может оценить общее состояние плода.

4

То же, что рецептурный героин. Опиоидный анальгетик, применяемый в клинической практике для облегчения сильных болей.

5

Метод местной анестезии, используемый во время родов, при котором обезболивающий препарат с помощью катетера вводится в пространство между поясничными позвонками и твердой оболочкой спинного мозга.

6

Детектор сердцебиения плода (фетальный монитор).

7

Спинальная анестезия отличается от эпидуральной, на самом деле это две совершенно разные формы обезболивания. Во время спинальной анестезии тело немеет ниже грудного отдела и парализуются нижние конечности, а при эпидуральной анестезии женщина все еще в состоянии двигаться. Спинальную анестезию делают во время планового кесарева сечения, а общий анестетик для эпидуральной обычно вводится в случае экстренного кесарева сечения, когда нет времени делать спинальную.

8

В НСЗ Великобритании сложная система должностей. В этой книге приводятся следующие: 1) врач-ассистент (SHO, Senior House Officer) – старший медицинский пост с полной регистрацией, на котором медик проходит специализированную подготовку в НСЗ; 2) врач-ординатор (SpR, Specialist Registrar) – старший медицинский пост, выше поста врача-ассистента, с полной регистрацией, на котором специалист получает высшую специализацию; 3) консультант (consultant) – самый высокий пост, этот специалист несет полную ответственность за работу подчиненных ему коллег.

9

Эпизиотомия – хирургическое рассечение промежности и задней стенки влагалища, которое применяется, чтобы избежать произвольных разрывов тканей у роженицы и предотвратить родовые черепно-мозговые травмы ребенка во время сложных родов.

10

Рентгеноконтрастная нить используется при изготовлении различных перевязочных и операционных материалов. Нить-идентификатор позволяет быстро и неинвазивно выявить на рентгеновских снимках очаг инфицирования в первые дни после операции, если перевязочный материал стал его источником.

11

Околоплодные воды.

12

Пульмонология – область медицины, исследующая заболевания дыхательных путей, легких и плевры.

13

Индукция родов – это стимуляция сокращений матки до начала самопроизвольных родов для достижения деторождения через родовые пути.

14

В Великобритании домашние роды разрешены, однако в РФ они запрещены на законодательном уровне.

15

Положение плода, при котором его тазовый конец располагается над входом в малый таз матери.

16

The National Institute for Health and Care Excellence (NICE) / Национальный институт здоровья и клинического совершенствования – исполнительный вневедомственный государственный орган, который устанавливает все клинические рекомендации в рамках НСЗ.

17

Ирландские «путешественники», шельта – кочевая этническая группа предположительно ирландского происхождения, которая проживает в Ирландии, Великобритании и США. Их также называют пэйви и ирландскими цыганами.

18

Или первородная смазка.

19

В мировом медицинском сообществе от термина «женское обрезание» отказались еще в 1980-е годы, чтобы исключить возникновение аналогий с не опасным для здоровья мужским обрезанием. В настоящее время используются термины «калечащие операции на женских половых органах» или «нанесение увечий женским гениталиям».

20

«Семейка Ройл» (The Royle Family) – британский ситком, выходивший на экраны в 1998–2000 годах и повествующий о семейной жизни представителей рабочего класса на рубеже тысячелетий. Фактически все сцены комедии проходят на диване в гостиной Ройлов.

21

В зарубежной системе правовой защиты временный чрезвычайный ограничительный ордер выдается полицией, судьей или представителями органов юстиции, действует в течение 28 дней и часто требуется в ходе оперативного вмешательства в семейный конфликт.

22

MotherCare (англ. «материнская забота») – английская торговая компания, специализирующаяся на продаже товаров для будущих мам и детей от 0 до 10 лет.

23

999 – телефон экстренной помощи в Великобритании.

24

Эдвард Майкл «Беар» Гриллс – британский путешественник, телевизионный ведущий и писатель. Наиболее известен по телепрограмме «Выжить любой ценой».

25

Акушерский пессарий – медицинское устройство, которое используется для удержания матки в необходимом естественном положении, а также для фиксации укороченной шейки матки с угрожающим дальнейшим раскрытием.

26

Вирусная геморрагическая лихорадка – группа острых инфекционных заболеваний, протекающих с высокой температурой и значительным риском поражения кровеносных сосудов различных органов.

27

Было бы неплохо, если бы это осталось моей единственной острой травмой, но с тех пор я «заработала» еще две, и обе за очень короткий срок. В первый раз я делала укол одной пациентке и, вытащив иглу, уколола себя. Другой инцидент произошел несколько недель спустя. Женщина только что родила на полу, и моя коллега находилась рядом с роженицей, делая инъекцию окситоцина для отхождения плаценты. Встав, чтобы бросить иглу в ведро с медицинскими отходами, она уколола мою ногу. Так что впереди меня ждали еще шесть месяцев тестов на ВИЧ и только защищенный секс! Слава богу, шприцы теперь изменились. После того как вы ввели иглу, срабатывает механизм, который зажимает и закрывает иглу, и вы не можете уколоть еще раз. Так что, надеюсь, с уколами использованными шприцами покончено, но это не значит, что я не получу еще одну струю крови в глаз!

28

Осложнение беременности, как правило, проявляющееся после 20-й недели, для которого характерно повышение артериального давления, нарушение работы почек и появление отеков.

29

Фактически ребенок не истекает кровью. Его кровь из его тела никуда не уходит. Через отслоившуюся плаценту женщина начинает терять много крови, от чего может погибнуть, а ребенок может умереть, поскольку отслоившаяся плацента перестает «питать» его.

30

Судорожный синдром, сопровождающийся припадками, схожими с эпилептическими, и потерей сознания. Судороги могут спровоцировать отек легких, острую дыхательную недостаточность, кровоизлияние в мозг, отслойку плаценты и кровотечение.

31

Успокаивающий и противосудорожный препарат.

32

Внутрипеченочный холестаз беременных – патология печени, чаще всего возникающая в третьем триместре. Заболевание вызывает застой желчи в желчном пузыре и желчевыводящих путях беременной женщины, что приводит к повышению желчных кислот в крови, кожному зуду и желтухе. Обычно заболевание самопроизвольно регрессирует после родов.

33

Аппарат ЧЭНС – аппарат чрескожной электронейростимуляции.

34

Эмбиент – стиль электронной музыки, основанный на модуляциях звукового тембра. Эмбиент характеризуется атмосферным, обволакивающим, расслабляющим фоновым звучанием.

35

«Список Шиндлера» – фильм Стивена Спилберга о нацистской Германии и Холокосте, снятый по роману Томаса Кеннили «Ковчег Шиндлера».

36

То же, что поясничная пункция или поясничный прокол. Введение иглы в пространство между мягкой и паутинной оболочками спинного мозга с целью забора спинномозговой жидкости или введения лекарства.

37

Воспалительное заболевание молочной железы, возникающее при инфицировании тканей патогенной микрофлорой. Частой причиной развития мастита в послеродовом периоде является застой молока у кормящей женщины.

38

Англ. water cooler moment – устойчивое выражение, означающее интересный момент в телепередаче, о котором на следующий день говорят многие люди на работе. Water cooler – питьевой фонтанчик/кулер в офисе.

39

Диабет, возникающий на фоне беременности и ограничивающийся сроками вынашивания плода.

40

Интубация – введение в трахею пациента специальной трубки с целью обеспечить проходимость дыхательных путей и провести искусственную вентиляцию легких.

41

Должностное лицо в некоторых странах англосаксонской правовой семьи, специально расследующее и определяющее причину смерти, произошедшей внезапно и/или при необычных обстоятельствах.

42

Deck the Halls (также Deck the Hall, русск. «Украсьте зал») – известная английская рождественская и новогодняя песня, ставшая популярной в начале XVIII века, которая не только поется во время зимних праздников, но и используется во многих художественных произведениях.

43

В западных странах существует традиция вешать на камин чулки и класть туда рождественские подарки.

44

Имена оленей Санты.

45

Эбенизер Скрудж – главный герой «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса, черствый и алчный человек, который преображается благодаря Рождеству.

46

Короткодействующее снотворное средство, предназначенное для внутривенного введения. Его применяют для индукции или поддержания наркоза, в качестве седативного средства при искусственной вентиляции легких у взрослых пациентов и для процедурной седации (состояние полудремы).

47

Лекарственный препарат, используемый в акушерстве для стимуляции родов, вызова аборта, а также лечения послеродового кровотечения.

48

Обязательная процедура после любых родов – проверка целостности родившейся плаценты. Даже малейший кусочек плаценты, оставшийся в полости матки и не отслоившийся после родов, может привести к сильному кровотечению или усугубить уже имеющееся.

49

Комбинированный антибиотик широкого спектра действия.

50

Natural Childbirth Trust (Национальный фонд родовспоможения) – благотворительная организация в Великобритании для молодых родителей, предоставляющая информационную, психологическую и практическую поддержку по вопросам деторождения, отцовства/материнства и послеродовому консультированию.

51

Игра слов mortal («смертельный, фатальный») – moral («моральный»).

52

Острые луковые оладьи.

53

Американский телесериал 2015 года, рассказывающий о начале войны наркоторговцев 1980-х годов и становлении колумбийского наркокартеля.

54

Да, если вам интересно, я опять начала есть луковые бхаджи, но не раньше чем через год.

55

Паэлья – национальное испанское блюдо из риса, приправленное оливковым маслом и подкрашенное шафраном.

56

То же, что малокровие. Уменьшение количества эритроцитов и гемоглобина в крови.

57

Удаление влаги из свежезамороженных продуктов в условиях вакуума.

58

Экстракорпоральное оплодотворение (ЭКО) – соединение яйцеклетки и сперматозоида в пробирке, в лабораторных условиях, с целью получения оплодотворенных яйцеклеток, которые переносятся в матку женщины для наступления беременности.

59

Распоряжение об ответственности родителей – это судебное постановление в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии, которое выдается для того, чтобы передать родительскую ответственность физическому лицу.

60

Американский криминальный телесериал, повествующий о школьном учителе химии Уолтере Уайте, который в силу непростых жизненных обстоятельств решает заняться изготовлением метамфетамина.

61

Приквел сериала «Во все тяжкие» рассказывает о превращении мелкого адвоката Джимми Макгилла в беспринципного юриста Сола Гудмана.

62

Кататония – психопатологический синдром, основным клиническим проявлением которого являются двигательные расстройства. Кататонический ступор подразумевает состояние, когда при повышенном мышечном тонусе человек остается неподвижным.

63

То же, что тазовое предлежание.

64

Пессарий – силиконовое или пластиковое устройство, которое вводится во влагалище для поддержания органов малого таза. Акушерский пессарий предназначен для лечения беременных женщин, которые подвержены физическим нагрузкам; пациенткам с повышенным внутриматочным давлением, например, при многократных беременностях; при угрозе выкидыша или преждевременных родов.

65

Игра слов: «траст» и «доверие» в английском языке пишутся одинаково – trust.

Content

Филиппа Джордж
Откровения акушерки. Тайны родильного отделения

Благодарности

Вступление

1. На самом дне

2. Реальная практика

3. Истинные узлы и роллы с беконом

4. Ожидать неожиданного

5. Маме виднее?

6. Хамелеоны

7. Лови!

8. Только не без моего ребенка

9. Рожденный слишком рано

10. Вода, вода повсюду!

11. Доверие

12. Дыши…

13. Изменения

14. Довольствоваться малым

15. Сэм

16. Можешь просто?.

17. Все проблемы в голове

18. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих?

20. Давление

21. Звук падающих тарелок

22. Медленный прогресс

23. Возвращение

Эпилог

Глоссарий

Примечания