Мэтт Маккарти

Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру

Посвящается Хезер

Примечание автора

Это реальная история с реальными людьми, однако с целью сохранения врачебной тайны и конфиденциальности пациентов и других людей данная книга была написана в полном соответствии с требованиями закона «О мобильности и подотчетности медицинского страхования»[1] – как следствие, имена, даты и личные данные на ее страницах были изменены. В одном случае использовался собирательный образ.

Предисловие

Все началось с банановой кожуры.

После нескольких лет спокойного обучения в библиотеках, лабораториях и лекционных залах Гарвардской медицинской школы летом 2006 года в моей жизни наконец произошел тектонический сдвиг, и я приступил к работе в больнице. Третий курс медицинской школы знаменует собой пугающий выход из академического мира учебных групп и сданных или проваленных экзаменов, так что меня переполняло волнение. Я любил поспать. Я не был уверен, насколько хорошо буду переносить уничижительную критику, а еще у меня был синдром раздраженного кишечника.

Первая моя стажировка проходила в хирургии – три месяца изнуряющей работы по 120 часов в неделю в Массачусетской больнице общего профиля, призванные выявить горстку будущих хирургов среди потока, в котором было примерно 165 студентов. В первый день меня приставили к безжизненного вида ординатору пятого года по имени Аксель. У него были светло-голубые глаза с сиреневым оттенком, пронизывающий взгляд и невероятных размеров кадык – когда ординатор разговаривал, мои глаза невольно прыгали, следя за движениями этого хряща. Акселя можно было бы по праву называть представителем нежити: лучшие годы своей молодости он променял на стажировку в хирургическом отделении мирового класса и теперь не был уверен в том, насколько справедливой была такая сделка.

Вскоре после того как меня представили ему в столовой, Аксель взял в руки банановую кожуру, разорвал ее пополам и сказал:

– Ты не притронешься ни к одному из моих пациентов, пока не сошьешь все обратно.

Он залез в свой задний карман, протянул мне иглу с ниткой и прогнал с глаз долой.

– Иди разбирайся с этим куда хочешь, – отрезал он. – И будь добр, перестань скрипеть зубами.

Поначалу я не знал, что мне делать. Вряд ли кому-то еще из студентов дали подобное задание, и я недостаточно хорошо ориентировался в больнице, так что найти кого-то, кто согласился бы мне помочь, было проблемой. Бережно держа в руках кожуру, словно раненую птицу, я принялся бродить туда-сюда по длинным коридорам, заглядывая наобум в двери. В итоге вернулся к месту, где начался мой день, – в библиотеку хирургического отделения, – где помощник администратора выдал нам, дюжине стажеров, папку с перечнем того, что от нас потребуется. Про банановую кожуру там не было ни слова.

Я осмотрелся по сторонам. Стены библиотеки были увешаны портретами людей, которых я, по идее, должен был узнать, но не узнал, и мне на ум пришла фраза, не так давно сказанная одним раздосадованным профессором: «Когда у пациента случается сердечный приступ, студент Гарварда инстинктивно бежит не к его кровати, а в библиотеку, чтобы почитать про боль в груди. Никогда так не делайте». И все же я был здесь, окруженный книгами, а не пациентами.

Я взял с полки первый попавшийся том и пролистал. Чем в тот момент занимались мои сокурсники? Учились правильно мыть руки перед операцией? Помогали вырезать аппендикс? Удалять желчный пузырь? Именно так я и представлял себе стажировку: настоящая хирургия, а не возня с фруктами. Неужели мне было всего этого не видать, пока я не разберусь с первым заданием? Я посмотрел на банановую кожуру и вздохнул.

Наверное, я смог бы сшить кожуру какими-нибудь простыми стежками, но от меня требовалось не это. Швы делаются по определенной методике, чтобы от них оставалось как можно меньше следов на теле пациента, однако от найденных мною в книге материалов толку было мало. Страницы были заполнены подробными описаниями загадочных анатомических структур и иллюстрациями сложных операций на внутренних органах – от всего этого я был слишком далек.

После моих первых неумелых попыток у банановой кожуры были все основания подать на меня в суд. Одно за другим в голову приходили различные решения. Заплатить измотанному интерну хирургии, чтобы тот показал мне, как правильно накладывать швы? Воспользоваться суперклеем? Заявить, будто я использовал рассасывающиеся нити?

Существует огромное количество способов зашить рану – на любой отдельный случай. И каждый способ следует специальной методике.

В дверь постучали, и я закрыл книгу. Снаружи послышался голос:

– Поможет кто-нибудь?

Я открыл дверь и увидел перед собой мужчину с залысиной и в очках с проволочной оправой. Он был в инвалидном кресле.

– Здравствуйте, – сказал я. Я было решил, что это заблудившийся пациент, но мужчина проехал на своем кресле мимо меня в комнату и включил дополнительное освещение.

– Я Чарли, – сказал он. – А ты, должно быть…

– Мэтт. Я из новых студентов.

Его лицо просветлело, и он снял очки.

– Чарли Маккейб, – представился он. – Приятно познакомиться.

Услышав, как его зовут, я вздрогнул. Маккейб был одним из самых многообещающих хирургов своего поколения, когда начинал ординатуру в Массачусетской больнице в 1970-х. По ее завершении он был принят на специализированную стажировку в кардиоторакальной хирургии при больнице, но незадолго до ее окончания у него появилось покалывание в руках. Вскоре ему диагностировали рассеянный склероз, и Маккейб оказался не в состоянии оперировать. После постановки диагноза он начал обучать хирургии студентов-медиков и теперь заведовал стажировками в хирургическом отделении больницы. В Гарвардской медицинской школе его неоднократно признавали учителем года, и мы все были знакомы с душераздирающей биографией преподавателя.

– Ты на несколько минут раньше назначенного времени, – заметил он. – Я собирался написать вам, ребята, на пейджеры. Нужно обсудить основные принципы стажировки.

Усевшись, я стал искать, куда положить кожуру.

– Ищешь мусорное ведро? – спросил Маккейб, кивнув в сторону большого бака в углу.

– Мой ординатор дал мне ее сегодня, чтобы….

– Аксель со своей банановой кожурой, – Маккейб покачал головой.

– Да.

– Попробуй, и, если не выйдет, я тебе все покажу.

– Правда?

– Попробуй.

* * *

Следующие несколько дней я приходил в библиотеку хирургического отделения в шесть утра и в течение часа безуспешно возился, уродуя банановую кожуру, которая становилась все более темной и мягкой. На третий день вечером у входа в больницу я столкнулся с Маккейбом.

– Получилось? – поинтересовался он.

Я протянул ему изувеченную кожуру, преподаватель поморщился и сказал:

– В мой кабинет.

Когда мы зашли к нему, я сел, и Маккейб протянул мне шовный набор, который лежал у него на столе.

– Самое главное – это техника, – сказал он. – Ты правша или левша?

– Левша.

– Значит, одной левой! – воскликнул Маккейб. – Отлично.

Последний раз мне это говорили на бейсбольной площадке, когда моя жизнь, казалось, двигалась совсем в ином направлении. До встречи с Маккейбом я четыре года играл за бейсбольную команду Йельского университета, мечтая стать профессиональным спортсменом. Через неделю после окончания университета меня выбрала на двадцать первом раунде драфта[2] Высшей бейсбольной лиги команда «Анахайм Энджелс»[3], и я начал играть в младшей лиге за команду из Прово, штат Юта[4].

Вскоре, однако, стало ясно, что мне не светит карьера в профессиональном бейсболе. Тем летом я много копался в себе и в итоге был вынужден признать правоту сестры, как-то заявившей в детстве, когда мы жили во Флориде, что я один из немногих спортсменов, которому не идет бейсболка. Когда моя непродолжительная, но запоминающаяся карьера бейсболиста подошла к концу, я подал документы в медицинскую школу. Я покинул команду, и в том же месяце меня приняли в Гарвард.

Трясущиеся руки, конечно, серьезная помеха для хирурга. Но четкие, решительные движения могут компенсировать тремор – в этом и заключается мастерство.

Своими трясущимися руками Маккейб разместил мои над банановой кожурой и совместил ее края. От его прикосновения мне стало не по себе, но я старался этого не показывать: на вид он казался не намного прочнее этой самой кожуры. Тем не менее, несмотря на тремор, двигался Маккейб на удивление решительно. Его уверенность и мастерство остались прежними, и в тот момент мне не составило труда представить, насколько хорош он, наверное, был раньше.

– Не закусывай слишком глубоко, – сказал Маккейб, имея в виду глубину погружения иглы. – Движения должны быть уверенными, решительными.

Я сделал стежок – он покачал головой:

– Ни хорошо, ни плохо. Еще раз.

Я вытащил иглу, обдумывая, как ее вести.

– Ты думаешь, – сказал он. – не думай. Просто делай.

Я сделал еще один стежок, и половинки кожуры стянулись вместе.

– Идеально.

Мне в голову пришла сцена с гончарным кругом из «Привидения»[5]. То, что совершенно не складывалось поначалу, теперь давалось без особого труда. За считаные минуты я зашил кожуру.

– Да у тебя талант! – воскликнул Маккейб. – Думаю, из тебя может выйти неплохой хирург.

Его комплимент успокоил мой бурлящий желудок. Научившись чему-то новому столь быстро, я почувствовал отголосок той уверенности, что была у меня, когда я играл в бейсбол, прежде чем мне не удалось пробиться в Высшую лигу и тренеры начали поговаривать, что у меня не хватает способностей. Разумеется, мне предстояло проделать еще большой путь, однако подобная похвала от человека вроде Маккейба открывала надежду на будущее в медицине. Я не мог наглядеться на влажную потрепанную банановую кожуру, которую продемонстрировал на следующее утро Акселю за предрассветным завтраком.

– Очень хорошо, – сказал он, изящно удерживая кожуру над своей тарелкой с оладьями. – Ты почти готов к представлению.

Приняв его похвалу, я задумался об операционной и о «представлении». Вообразил, как извлекаю пулю из жертвы бессмысленного насилия и безмятежно зашиваю рану.

– Давай сразу обговорим основные правила, – пробубнил Аксель, уплетая свой завтрак. – Во-первых, ты всегда должен первым переодеваться и мыть руки перед операцией. Во-вторых, ничего не говори, пока к тебе не обратятся. В-третьих, каждый день надевай чистый хирургический костюм и держи в своем шкафчике рубашку с галстуком: они понадобятся в те дни, когда мы принимаем пациентов амбулаторно.

– Понял, – я начал писать у себя на руке слово «галстук».

– Пожалуйста, не пиши ничего у себя на руках.

Мы встали из-за стола, и, когда Аксель очистил поднос, заодно отправив в мусорное ведро банановую кожуру, я с легкой грустью осознал, что успел к ней привязаться. Мы направились в сторону операционной, и ординатор остановил меня, положив мне на левое плечо свою правую руку. Он был высоким, но худощавым.

– Скажу тебе мудрые слова, – заговорил Аксель, – которыми поделились со мной, когда я стал хирургом. Считай их руководством по выживанию в хирургии.

Я ненадолго закрыл глаза, дав понять, что готов внимать.

– Когда есть возможность поесть – ешь. Когда есть возможность поспать – спи. Когда есть возможность заниматься сексом – делай это. Только не трахайся[6] с поджелудочной.

Поскольку я успешно зашил банановую кожуру, Аксель начал давать мне реальные задания, сложность которых постепенно нарастала. Он впустил меня в операционную и разрешил направлять лапароскоп[7], пока сам удалял поврежденные органы, и вскоре я уже собственноручно вырезал аппендиксы и желчные пузыри (но только не поджелудочную, разумеется). Медицина, как оказалось, во многом напоминала бейсбол или искусство: проявлявшие себя новички получали больше внимания преподавателей и оказывались в более выгодных условиях, чтобы преуспеть.

Мне было позволено приступить к хирургической практике только после того, как я смог наложить идеальный шов на банановую кожуру. Сшивать кожу живых людей оказалось сложнее.

В приемном покое Массачусетской больницы общего профиля я научился зашивать человеческую кожу. Моими первыми пациентами были жертвы автомобильных аварий в бессознательном состоянии, которым нужно было наложить пару швов на руки или ноги, и я в волнительном восторге смотрел, как открытые раны плотно стягиваются накладываемыми мною швами. Затем я переключился на пациентов в сознании и вскоре уже зашивал лица. Ужас в глазах моих пациентов постепенно отступал, а я набирался уверенности. Первой моей пациенткой с рваной раной лица была женщина, которую укусил за губу ее домашний тукан. Аксель подчеркнул, насколько важно должным образом выровнять губу, прежде чем наложить первый шов.

– Если красная кайма губ окажется смещена, – сказал он, поправляя пациентке губы, – то она навсегда останется изуродованной. А теперь за дело.

Вскоре стало понятно, что зашивать людей – сложнейшее ремесло, если не настоящее искусство, которому я мог себя посвятить. В процессе постоянно возникают какие-то небольшие задачи, для каждой из которых, впрочем, всегда имеется идеальное решение – правильный способ совместить края раны, наиболее подходящее место для первого шва. Даровитые хирурги набивали руку, набираясь мастерства постепенно, и порой даже шутили, как оперируют во сне.

Сшивать кожу людей мне казалось чрезвычайно трогательным занятием. День за днем я рыскал по приемному покою в поисках пациентов с рваными ранами, чтобы продолжать оттачивать навыки. Я чувствовал, что моя роль подающего надежды студента положительно влияет и на Акселя. Он казался не таким опустошенным, не таким резким и все чаще сыпал крупицами мудрости:

«Не надевай на работу бабочку, пока не стукнет сорок. В ней ты будешь похож на полного придурка».

«Хирурги в травматологии не переживают по поводу повторных приемов».

«Не гадь там, где ешь».

«Не покупай мотоцикл».

По завершении трехмесячной стажировки Чарли Маккейб вызвал меня к себе в кабинет. Я достал из заднего кармана шовный набор, чтобы присесть, и мы оба уставились на то место на его столе, где он впервые показал мне, как орудовать ниткой с иголкой. Маккейб снял очки и неуклюже протер их носовым платком.

– Сразу перейду к делу, – сказал он. – У тебя талант. Я поговорил с Акселем. Я поговорил с коллегами. Я видел это своими глазами.

Мне приходилось сдерживать улыбку.

– Лично я думаю, что с твоей стороны было бы безумием не провести остаток своей жизни в операционной.

Я рос в католической семье, и, хотя перестал посещать церковь еще в колледже, слова Маккейба окропили меня, словно святая вода.

– Но я не стану пудрить тебе мозги, – продолжил он. – Работа тяжелая. Сейчас тебе следует задать себе очень простой и важный вопрос: могу ли я представить себя счастливым, занимаясь чем-то, помимо хирургии?

К этому моменту я приложил немало усилий, чтобы угодить Чарли Маккейбу, однако, сидя напротив него в свои двадцать шесть, я знал, что, скорее всего, могу ответить на прозвучавший вопрос утвердительно. Еще несколько недель назад я и представить не мог себя хирургом, и, несмотря на то что эта работа действительно пришлась мне по душе – была мне в новинку, вызывала трепет, – я не был уверен, что хирургия – мое призвание. Пока что я справлялся с подъемом в четыре утра, но что будет, когда мне стукнет сорок? Или (страшно подумать) пятьдесят? Ни один из хирургов, которых я знал, на самом деле не выглядел счастливым. С другой стороны, то же самое можно было сказать и про всех остальных.

Стажировка в хирургическом отделении помогла развить важные навыки. Впрочем, они оказались малоприменимы во время многочасовых дежурств там, где проблемы пациентов менее очевидны, чем рваные раны и глубокие порезы.

Я восхищался Акселем, но все же не завидовал ему. Несколько раз я ненароком подслушал, как он разговаривает с кем-то по телефону: он отменял планы, а не строил их. Его грубые манеры и мешки под глазами намекали на сложную, полную стресса жизнь, и я не был уверен, что хочу того же.

– Мне нравится находиться в операционной, – неуверенно промямлил я. Среди воспитанников Маккейба были и одни из лучших хирургов в стране. Мне не хотелось упускать столь уникальную возможность, вместе с тем у меня также не было и желания врать ему или самому себе. Я все-таки собирался ее упустить. – Можно я отвечу в другой раз?

Маккейб опустил глаза в стол и улыбнулся, подобно человеку, услышавшему непристойную шутку в присутствии женщин.

– Разумеется, – тихо сказал он. – Само собой.

Та стажировка в хирургии и полученные в ходе нее навыки – накладывание швов, использование лапароскопа, клипирование[8] своенравной артерии – остались моими самыми теплыми воспоминаниями о медицинской школе. Я обладал набором сложных, узкоспециализированных навыков, от которых, правда, мне было мало толку через две недели после окончания Гарвардской медицинской школы в июне 2008-го, когда я готовился к своему первому ночному дежурству в отделении кардиологии медицинского центра Колумбийского университета.

Часть первая

Глава 1

Карл Гладстон проснулся в западной части Манхэттена в предрассветные часы 18 июня 2008 года. Следуя своей традиции, профессор сварил кофе и принял душ. Подровняв усы и осмотрев свою редеющую коричневую шевелюру, он, вероятно, вернулся к давно терзавшему его вопросу. Действительно ли он был похож на Теодора Рузвельта, как недавно заметил один из его студентов?

Схватив портфель и бейсболку «Нью-Йорк Янкиз», Гладстон покинул квартиру и направился на работу. На поезде он доехал до колледжа в Уэстчестере, где провел всю свою академическую карьеру, преподавая бухгалтерское дело. Проверив электронную почту и положение «Янкиз» в турнирной таблице, а также, наверное, поломав голову над единственным, что могло подтолкнуть его к преждевременному выходу на пенсию, – новыми вопросами для экзаменов, – он встал, заправил рубашку и двинулся по коридору в пустую аудиторию.

К одиннадцати утра аудиторию заполнили студенты, и началось занятие. Гладстон принялся методично писать на доске мелом. Закончив, профессор развернулся и стал осматриваться. Он прочистил горло и призвал переговаривающихся студентов к порядку. А затем почувствовал в своей правой руке острую боль.

Секунду спустя Гладстон уже лежал на полу.

Быстро сообразив, что к чему, студенты побросали свои рюкзаки с телефонами и тотчас же начали действовать. Они вызвали скорую, и, несмотря на мимолетные сомнения («Нам что, делать искусственное дыхание своему преподавателю?»), один парень начал проводить сердечно-легочную реанимацию. После нескольких неумелых попыток непрямого массажа сердца Гладстон пришел в сознание так же быстро, как его потерял. Он встал, отшатнулся от студентов и попросил всех вернуться на свои места.

Широкие скругленные волны на кардиограмме называют надгробиями не только из-за визуального сходства – они означают серьезные нарушения сердечного ритма, чреватые остановкой сердца.

Через считаные минуты прибыла скорая помощь. После непродолжительных препираний с фельдшерами Гладстон признал, что по-прежнему чувствует боль в груди, и согласился поехать в медицинский центр Колумбийского университета. Когда бригада с пациентом выехала, врачи и медсестры приемного покоя получили уведомление о скором поступлении Гладстона. К тому времени как больного на каталке завезли через вращающиеся двери в приемный покой, его уже ожидал кардиолог.

Медсестры сразу же прикрепили к груди Гладстона двенадцать электродов для записи ЭКГ и поспешили переложить его с каталки на кровать. Пациент явно не догадывался о нетипичной электрокардиограмме, генерируемой электродами всего в паре метров от его головы. Эту электрокардиограмму, начерченную на бело-красной бумаге в клетку прибором, напоминающим сейсмограф, взял в руки кардиолог, чтобы изучить. На ней были широкие, нерегулярные волны с закругленными, а не острыми пиками. Такие волны называют надгробиями, потому что они не сулят пациенту ничего хорошего. Большой участок его сердца резко и внезапно лишился кровоснабжения.

Увидев «надгробия», кардиолог сообщил персоналу приемного покоя, что на рентген или анализы крови нет времени. Гладстона поспешно доставили наверх, в темную комнату – лабораторию катетеризации сердца, – где группа интервенционных кардиологов принялась работать над его трепыхающимся, отказывающим сердцем. Задыхающемуся Гладстону дали наркоз, а через промежность пустили длинную трубку под названием «сердечный катетер», которую протянули к его аорте. Врач ввел через катетер в кровеносные сосуды сердца краситель, и получившееся изображение отразилось на плоском экране. Когда картинка прояснилась, последовало несколько безмолвных кивков. Главный ствол левой коронарной артерии Гладстона был закупорен, и кардиолог поспешил его раскрыть, надувая и сдувая небольшой зонд, прикрепленный к направляющей проволоке на конце катетера.

В подобной ситуации время играет решающую роль: от того, насколько быстро будет восстановлен кровоток в закупоренной артерии, во многом зависят как краткосрочные, так и долгосрочные последствия для пациентов, перенесших сердечный приступ. Эффективность работы больниц принято оценивать по тому, сколько времени проходит с момента поступления пациента в приемный покой до надувания зонда в закупоренной артерии. Этот промежуток времени «от двери до зонда» в соответствии с требованиями Американской кардиологической ассоциации[9] не должен превышать девяносто минут. В случае с Карлом Гладстоном врачи управились меньше чем за пятьдесят.

После того как старший интервенционный кардиолог заключил, что процедура прошла успешно, Гладстона, по-прежнему находившегося под наркозом, переложили на очередную каталку и перевезли в отделение кардиореанимации – палату интенсивной терапии[10] на восемнадцать коек, расположенную на пятом этаже больницы и предназначенную для пациентов кардиологии, которым требуется постоянное наблюдение. Доктору Гладстону повезло дожить до следующего дня, но он и представить не мог, насколько с точки зрения статистики ему не посчастливилось попасть в руки человека, ставшего практикующим кардиологом менее недели назад, – врача, который пока что был не в состоянии распознать едва заметные, однако потенциально разрушительные клинические симптомы.

Меня.

Глава 2

Увидев, что в отделение кардиореанимации завозят нового пациента, я вскочил на ноги.

– Спокойно, – сказал врач, что сидел рядом со мной. Он положил руку мне на плечо и усадил обратно на стул, подобно тренеру, усмиряющему рвущегося в бой новичка. – Дай медсестрам несколько минут сделать свое дело.

Он говорил мягким голосом и был поразительно похож на Скотта Байо времен сериала «Чарльз в ответе»[11], с его черными волосами и добродушной улыбкой. У него нос, пожалуй, был немного мелковат, в отличие от меня, у которого ситуация была обратной.

– Сегодня медсестры сделают для него гораздо больше, чем мы с тобой.

Я кивнул и уселся обратно.

– Ладно, – сказал я Байо, поправив свою медицинскую куртку. Я был весь на иголках: только что осушил большой стакан кофе со льдом, и мне не сиделось на месте.

После практики в хирургии вместе с Акселем и Маккейбом у меня были стажировки в неврологии, психиатрии, терапии, педиатрии и, наконец, в акушерстве и гинекологии, когда в самый первый день молодая ямайка позволила мне принять у нее роды. Она настаивала на том, чтобы рожать, стоя на четвереньках, изогнув спину дугой, словно кошка. Медсестра с изумлением наблюдала за происходящим и потом сказала, что я был похож на нервничающего квотербека[12], принимавшего подачу в замедленной съемке.

Терапия – это максимально широкая область медицины, в которой могут найти применение абсолютно различные навыки, но и знания при этом требуются энциклопедические.

Обучение подходило к концу, и выбор специальности оказался непростой задачей. В конечном счете я остановился на терапии, потому что это самая широкая область медицины, в которой я мог почувствовать себя мастером на все руки. В ту же ночь состоялся мой дебют на большой сцене – на протяжении тридцатичасового дежурства мне предстояло заботиться о пациентах в критическом состоянии и делать все необходимое для каждого, кто попадет за это время в палату.

– У нас есть несколько минут, – продолжил Байо, – и я знаю, что это твое первое ночное дежурство в больнице. Так что давай сразу все обговорим.

– Отлично! – ответил я.

Наши наставники, группа энергичных ординаторов второго и третьего года, на вводном занятии рекомендовали постоянно демонстрировать повышенный энтузиазм, что было для меня в тот момент не особо сложно, ведь в моей крови кофеина было больше, чем гемоглобина.

– Просто расслабься, – сказал Байо, – и оглянись по сторонам.

Вместе мы осмотрели залитую белым светом люминесцентных ламп палату – замкнутое пространство размером с теннисный корт, с восемнадцатью пациентами в критическом состоянии и хлопочущими между ними медсестрами-филиппинками. По периметру палаты, стены которой были выкрашены в неудачный оттенок желтого, располагались огороженные стеклом койки с пациентами, а посередине, где сидели мы, находился центр управления, оснащенный креслами, столами и компьютерами[13].

– Сегодня ночью будем только мы с тобой, – сказал Байо, размахивая своим стетоскопом, – и восемнадцать самых больных пациентов во всей больнице.

Каждую ночь в отделении кардиореанимации дежурили интерн и ординатор второго года. В ту ночь была наша очередь, как и в каждую четвертую ночь в течение следующего месяца. Все пациенты в отделении были на аппаратах искусственной вентиляции легких, за исключением одного крупного латиноамериканца, который занимался на велотренажере и смотрел «Судью Джуди»[14] у себя в палате.

– Эти пациенты получают одно из самых продвинутых и комплексных лечений в мире, – Байо потянулся за черствым бубликом, лежавшим на стоявшей рядом тарелке. – Пациентов направляют в отделение кардиореанимации, когда надежда потеряна либо после того как произошло нечто ужасное. Баллонные зонды, желудочковые системы вспомогательного кровообращения, пересаженные сердца – все в таком духе.

Еще несколько дней назад я никогда не бывал в этом отделении. Все вокруг было совершенно в новинку. Я продолжал изучать помещение, пытаясь расшифровать симфонию нескончаемых звуковых сигналов и гадая, что каждый из них может значить. Я был словно посреди какого-то огромного уравнения с бесчисленным количеством переменных.

Медицина – удивительная область знания, в которой далекие от обычной жизни, абстрактные науки находят максимально практическое применение.

– Все эти пациенты должны были умереть, – продолжал Байо. – Практически у каждого жизнь поддерживается каким-либо искусственным способом. И изо дня в день они будут пытаться умереть у нас на глазах. Но мы постараемся поддерживать в них жизнь. – Он сделал паузу для драматического эффекта. – И это чертовски круто!

Это действительно было чертовски круто. Еще до моего непродолжительного пребывания в Младшей бейсбольной лиге я изучал молекулярную биологию и какое-то время заигрывал с идеей получить образование именно в этой области и заниматься вычислением структур молекул, которые из-за их крохотного размера нельзя было рассмотреть даже в микроскоп. Я навсегда отказался от этой затеи, когда один профессор, молодой специалист по кристаллографии[15], объяснил мне, какую важную роль в биофизике играют мнимые числа. Как бы ни старался, я попросту не мог вникнуть в эту далекую от реальности концепцию. Мне хотелось применить науку к чему-то более конкретному, более осязаемому, выбрать профессию, в которой я бы мог прикасаться, видеть и чувствовать. Так что я решил поменять специальность и начал изучать медицину. И пока что это решение представлялось мудрым. В тот момент, когда я был вместе с Байо, ничто вокруг не казалось мнимым, воображаемым. Как раз наоборот – все было чересчур реальным.

Смахнув крошки от бублика с одежды, Байо близко наклонился ко мне, выставив на обозрение множество закупоренных пор на своем носу:

– Нам нужно работать сообща. Без командной работы тут никак. Так что мне нужно знать, что ты умеешь. Чем больше ты в состоянии сделать сам, тем больше у меня будет времени думать о пациентах. Итак, вместо того чтобы перечислять, что ты не умеешь, лучше расскажи, что умеешь.

Мой разум внезапно опустел. Точнее, я пытался найти там хоть что-то, но безуспешно.

– Ну… – я бросил взгляд на пациента без сознания перед нами. Он был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких, а из его шеи, рук и промежности торчало с полдюжины трубок, пульсирующих от подаваемых по ним лекарств, про которые я никогда не слышал. Будучи студентом-медиком, я имел дело со всевозможными пациентами, но это неизбежно были ходячие, разговаривающие и довольно полноценно функционирующие люди. Для лежащего же тут пациента, бледного и неподвижного, моих ограниченных навыков и знаний было явно недостаточно. Если бы ему нужно было вырезать аппендикс или зашить лицо, я был бы к его услугам, но кардиореанимация? Мне предстояло еще очень многому научиться. Чем я вообще мог ему помочь?

Наконец Байо нарушил тишину:

– Ладно, – сказал он. – Я начну. Умеешь брать кровь?

– Нет.

– Ставить капельницу?

– Нет.

– Сможешь поставить назогастральный зонд?

– Могу попробовать.

– Ха! Значит, нет. Когда-нибудь выполнял парацентез[16]?

– Я не прочь научиться.

Он улыбнулся:

– Ты точно ходил в медицинскую школу?

Я и сам был в недоумении. Если бы Байо попросил меня повторить наизусть страницы из журнальной статьи про химические процессы в почках или коагуляционный каскад[17], я бы мог устроить настоящее представление. При этом у меня толком не было практических навыков, необходимых для поддержания человеческой жизни: я не умел брать кровь или ставить мочевой катетер. В Гарварде все это было не в приоритете. В медицинской школе мне даже разрешили пропустить месяц практики в отделении интенсивной терапии Массачусетской больницы, вместо которого я отправился в Индонезию изучать тропические болезни. Кто вообще меня на это уговорил?

– Я закончил Гарвард в этом месяце.

– Ой, да знаю я, что ты из Гарварда, – сказал Байо с деланым почтением. – Ну ты хоть умеешь назначать лекарства?

Наконец-то лучик света.

– Некоторые! – чуть ли не засиял я.

– А медкарту умеешь заполнять?

– Да.

Закончив Гарвард, я знал о медицине очень многое. Но вот чего недоставало – это практических навыков, которые действительно необходимы каждый день любому врачу.

Только сказав это, я осознал, насколько ничтожным такой вклад может показаться ему. Байо, должно быть, заметил, как осунулось мое лицо.

– На самом деле ты мне с этим сильно поможешь, – сказал он. – Осмотри всех пациентов и заполни их карты. Это сэкономит мне немало времени. Нужно быть кратким, но точным.

Я схватил свой блокнот и нацарапал: «осмотреть всех / заполнить карты».

– И слушай, – добавил Байо, дожевывая свой черствый бублик. – Если сегодня ночью я захочу сэндвич, ты пойдешь в столовую и возьмешь мне сэндвич. А если после того, как ты вернешься и дашь мне сэндвич, я попрошу у тебя кофе, то знаешь, что ты сделаешь?

– Отправлюсь в «Старбакс».

– Правильно.

Меня по плечу похлопала медсестра и попросила назначить одному из пациентов антикоагулянт[18], однако Байо ее перебил:

– Доктор Маккарти пока еще не полноценный член общества, – пояснил он, после чего сам вбил название препарата в компьютер. Я наблюдал из-за его плеча, как он печатает. – Медсестры вперед нас с тобой знают, какое лекарство нужно пациенту, – сказал Байо.

– Я об этом уже слышал.

Закончив, Байо повернулся и осмотрел меня с ног до головы, схватив новый бублик.

– Ты, наверное, думаешь: «Почему этот парень такой гад?»

Я покачал головой:

– Нет. И мысли такой не было.

– Что ж, я не гад, – он повернулся обратно к компьютеру. – Я застрял в этом закрытом отделении на следующие двадцать с чем-то часов. И не могу уйти. Я исчезну отсюда лишь в случае, если по громкой связи объявят остановку сердца и мне придется идти возвращать кого-то к жизни.

– Понял.

– И если это случится, ты останешься тут один. Только ты и больше никого. Ты и они, – сказал он, описав рукой над головой круг.

Господи.

– Если ты будешь следить, чтобы я был сыт и полон кофеина, то я буду доволен. А если я буду доволен, то у меня будет больше мотивации научить тебя чему-то из того, что должен уметь врач.

В этом и была вся соль. Байо, у которого имелось всего на год больше опыта, должен был учить меня быть врачом. Сложно было поверить, что всего неделю назад он и сам был интерном. Этот парень был похож на фото из каталога с образцами стрижек в парикмахерской. Здесь, как и во многих других университетских больницах, интернов ставили в пару с ординатором второго года, поручая им на двоих от двенадцати до восемнадцати пациентов. Эту работу в той или иной степени контролировали сертифицированные врачи, которые встречались с нами каждое утро в половине восьмого, чтобы обсудить планы на день. Большую же часть дня я был приставлен к Байо.

– Я хочу лишь поддерживать жизнь этих пациентов, – сказал я, пожалуй, чересчур ревностно.

Он махнул на меня рукой:

– Да-да. Просто приходи вовремя и вкалывай по полной.

Меня, интерна, поставили в пару к человеку, имевшему всего на год больше опыта. Поначалу эта разница казалась ничтожной, и я не верил, что через год смогу так же кого-то учить.

Это было мне под силу. Такой же философии придерживался один мой бывший тренер по бейсболу.

– Смотрю на тебя, и в голову приходят две вещи, – продолжил Байо. – Во-первых, ты чем-то напоминаешь мне одного моего знакомого. Вы оба похожи на огромную фрикадельку.

Это был не первый случай, когда кто-то из медицинского сообщества высмеивал мой внешний вид качка-спортсмена из среднего класса. В медицинской школе одна сокурсница по имени Хезер выдала мне на ровном месте, что я выгляжу так, словно меня зовут Чад[19] и я посещал частную школу в Коннектикуте. Эта женщина, имевшая более чем поверхностное сходство с Анной Кламски из фильма «Моя девочка»[20], была бы удивлена, узнав, что первое десятилетие своей жизни я провел в Бирмингеме, штат Алабама, а второе – в разросшемся пригороде Орландо во Флориде. Я завоевал Хезер, когда принял брошенный ею вызов и поинтересовался у одного уважаемого исследователя диабета, не задумывался ли он о том, что не очень уместно называть его «сахарным», ведь больным приходится совсем несладко. Его мой каламбур не позабавил. Зато позабавил Хезер: вскоре после этого мы начали встречаться и вместе переехали в Нью-Йорк для прохождения практики по внутренней медицине[21]. Хезер была на втором курсе ординатуры, на год опережая меня. Жаль, ее не было в тот момент рядом – она бы непременно мне что-нибудь посоветовала.

– А что второе? – спросил я Байо.

Он улыбнулся:

– Ты выглядишь перепуганным до смерти.

– Так и есть.

– Хорошо. Пойди осмотри нашего нового пациента.

Глава 3

– Все еще спит, – сказала медсестра, когда я приоткрыл штору и просунул голову в одну из стеклянных кабинок с кроватью для пациента. – Он весь твой.

Окно за спиной медсестры выходило на Гудзон, но вид закрывала гора медицинского оборудования. По центру палаты, на большой кровати с перилами, лежал мужчина под наркозом. У этой кровати была противопролежневая система: если с одной стороны возникало избыточное давление, активировались датчики и матрас надувался, чтобы его выровнять. За кроватью стоял напоминающий стальную напольную вешалку кронштейн, с которого свисали девять разных пластиковых пакетов, наполненных прозрачной жидкостью, каждый размером примерно с грудной имплант. Над ними располагались мониторы немногим больше экрана смартфона, на которых отображались названия лекарств в каждом пакете, а также скорость, с которой они подавались. Когда какой-нибудь из пакетов пустел, срабатывал тревожный сигнал. Если кто-то пытался изменить скорость введения препарата, раздавался свисток. Вся эта композиция напоминала таинственную художественную инсталляцию из сирен, машин, кнопок, трубок, проводов и мигающих лампочек. На вводном занятии мне было четко сказано: не прикасаться в палате реанимации ни к чему, кроме пациента.

Сделав глубокий вдох, я приблизился к спящему мужчине с усами, немного напоминавшему Теодора Рузвельта. Схватив пару перчаток, я собрался осмотреть этого загадочного пациента, волею судьбы свалившегося нам на голову. Я мысленно вернулся в медицинскую школу, где нас учили проводить врачебный осмотр.

«Начинайте с рук, – советовал преподаватель. – Это поможет пациенту расслабиться и даст вам понять, как этот человек живет, чем питается, какая у него работа, курит ли он…»

Даже если пациент находится без сознания, стоит проговаривать все свои действия вслух и вообще общаться с ним. Всегда остается ничтожная вероятность, что человек может воспринимать окружающее.

Надев перчатки, я взял в руки правую кисть пациента. Она выглядела совершенно нормальной: розовой и мягкой, без какой-либо грязи под ногтями. Никаких намеков на крошечные кровоизлияния, известные как пятна Джейнуэя, или выпуклые образования, называемые узелками Ослера, – эти симптомы названы в честь открывших их врачей минувшей эпохи, и оба указывают на инфекцию сердечного клапана. От кисти я стал двигаться вверх по руке в поисках следов от инъекций: они могли указать на внутривенный прием наркотиков, что также делало бы сердце предрасположенным к инфекции. Затем я переключился на голову, где заметил небольшие ссадины на коже. На протяжении всего осмотра грудь пациента медленно поднималась и опускалась – каждые пять секунд аппарат, к которому он был подключен, проталкивал ему в легкие пол-литра воздуха.

– Мистер Гладстон, – сказал я.

Тишина. Я было почувствовал облегчение, но затем вспомнил другую мудрость из медицинской школы: «Лучше бы врачу не думать, что его пациент спит, – сказал нам как-то преподаватель, – в то время как на самом деле он умер».

– Мистер Гладстон! – я уже перешел на крик.

Послышался тихий стон. Я обследовал его глаза, по очереди подняв каждое веко левой рукой, а другой посветив в них поочередно ручкой-фонариком. Оба зрачка сузились, как и полагалось. Я провел пальцем под носом у пациента, чтобы оценить способность фокусировать взгляд на расположенном близко предмете. Этот процесс называют аккомодацией. Его зрачки, прекрасно среагировавшие на свет, не смогли сфокусироваться на моем пальце. Прежде чем перейти к его носу, я обратил внимание, что левый зрачок казался на два миллиметра меньше правого.

Я стал записывать свои наблюдения в небольшой блокнот, и фоновый шум отделения внезапно стих. Кроме нас с ним, витающих в вакууме, вокруг больше не было никого. Оторвав взгляд от блокнота, я стал смотреть на грудь пациента, наблюдая, как она тихо вздымается с каждым искусственным вдохом. Чем же там занимается его сердце? Восстанавливается или умирает?

– Ты справишься, – прошептал я, обращаясь скорее к себе, а не к нему. Я задумался о том, откуда Карл Гладстон был родом и как проводил дни. Работал ли он? Была ли у него семья?

«ОСТАНОВКА СЕРДЦА! ШЕСТОЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО! – заорал динамик громкой связи над головой. – ОСТАНОВКА СЕРДЦА! ШЕСТОЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО!»

Повернув голову, я увидел несущегося через всю комнату Байо с ухмылкой на лице – этот человек явно чувствовал себя в своей тарелке.

– Ты за главного! – бросил он, распахивая двери отделения. – Держи оборону!

Так я оказался в отделении один, наблюдая, как слегка покачиваются вслед за Байо двери на пружинных петлях. Я закрыл глаза и выругался себе под нос. Поспешно закончив осматривать Карла Гладстона, я напечатал результаты наблюдений в его карте. После каждого предложения я озирался по сторонам, уверенный, что у кого-то непременно остановится сердце. Я был один и ощущал происходящее в настоящий момент невероятно остро.

Спустя двадцать мучительно долгих минут вернулся Байо.

– Как прошло? – спросил я.

– Я только что спас жизнь, – ответил он, улыбнувшись. Своим горделивым и довольным видом он напомнил мне бывших товарищей по команде из моей прошлой жизни. – Как там наш новый пациент?

– Ух ты, это же здорово! А что случилось?

– Все по порядку, мой друг. Сначала расскажи про нашего нового пациента.

– Конечно, конечно, – ответил я, доставая свои записи. – У мужчины пятидесяти восьми лет случился сердечный приступ. На ровном месте. Просто пришел на работу, начал вести занятие, а потом свалился на пол.

– Не на ровном, – отрезал Байо.

Я замешкался, вспоминая наш разговор во время обхода днем ранее. Байо упомянул, что сердечно-сосудистые функции находятся под влиянием циркадных ритмов. Как результат, сердечные приступы гораздо чаще случаются в утренние часы.

– Согласен.

– Продолжай, – сказал Байо. – Я весь внимание.

– Его забрали в лабораторию и провели катетеризацию.

Не отрывая взгляда от моих глаз, он нахмурился:

– И все?

– Сейчас он немного сонный, но да, это все.

– Больше ничего не хотел бы мне рассказать?

– Думаю, суть я передал. Осмотр ничего такого не показал. Пациент все еще не отошел от наркоза, но в стабильном состоянии. Уверен, здесь все подробно написано, – сказал я, потянувшись за его картой.

Байо схватил карту кирпичного цвета, прежде чем я успел до нее дотянуться, и недовольно покачал головой:

– Ты не дал мне почти никакой полезной информации.

Я почесал подбородок, стараясь избегать зрительного контакта. Мне до смерти не хотелось разочаровывать этого человека. Я хотел быть как он. Я хотел быть им.

– Один зрачок меньше другого, – подумав, сказал я.

Байо поднял на меня глаза:

– Что ж, это любопытно. И какой ты из этого сделал вывод? Каков твой дифференциальный диагноз? – спросил он, имея в виду процесс систематического исключения, когда врачи рассматривают широкий спектр возможных болезней, прежде чем приходят к диагнозу. Именно так меня учили поступать с любым симптомом или клиническим показателем в медицинской школе. Причина чего-то совершенно банального – скажем, кашля – может в итоге оказаться настолько скрытой, что нас призывали изначально мыслить как можно шире. Постепенное сужение внушительного списка и называется дифференциальной диагностикой. Профессора в Гарварде постоянно нас изумляли придумываемыми ими немыслимо длинными перечнями.

Чтобы не упустить ни одной причины того или иного симптома, врачи находят все возможные объяснения, а затем сужают перечень, исключая не подходящие по тем или иным параметрам.

Я был настолько доволен собой, заметив разницу в размере зрачков, что не сделал следующий шаг – не подумал о возможной причине. Мне явно было еще далеко до Байо. Я вспомнил мнемоническое правило для дифференциального диагноза, которому нас учили в медицинской школе: VINDICATE[22].

V–Vascular, сосудистые заболевания.

– У него мог случиться инсульт, – предположил я. – Возможно, из-за какой-то сосудистой аномалии в мозге произошло сужение одного из зрачков.

I–Infection, инфекционные заболевания.

– Дело может быть в инфекции зрачка – что-то вроде герпеса глазного яблока.

N – Neoplasm, новообразования.

– Возможно, у него какие-то новообразования – опухоль глаза или рак мозга.

D – Drugs, лекарства.

– В скорой ему дали ряд обезболивающих, а перед катетеризацией ввели седативное. Известно, что наркотические препараты могут оказывать влияние на зрачки.

Байо ткнул меня в грудь указательным пальцем чуть ли не ласково:

– Я впечатлен.

– Спасибо, – сказал я, сдерживая улыбку.

– Перечислить возможные причины, конечно, неплохо, однако на что бы мы поставили?

Я подумал, что в медицинской школе учили накидывать список, тем не менее настоящий врач должен уметь его сужать.

– Ну, – произнес я, забегав глазами, – сомневаюсь, что это рак, возможно, инсульт. Вряд ли инфекция. Скорее всего, дело в лекарствах.

– Звучит разумно, – одобрил Байо, закрыв медкарту. – Слушай, нам стоит поработать над тем, как ты докладываешь о пациентах. Мне нужно знать о них все и гораздо подробнее, чем ты мне только что рассказал.

– Хорошо.

Я потянулся за блокнотом и быстро набросал: «Подробней!»

– Но прежде давай я расскажу тебе про эту остановку сердца.

– Да, точно, так что случилось?

– Каждый раз, когда бегу к пациенту с остановкой сердца, я бормочу: «ABC, ABC», чтобы не забыть, с чего нужно начать: airway – дыхательные пути, breathing – дыхание, circulation – кровообращение.

Я нацарапал: «ABC».

– Да не нужно писать, просто слушай, – сказал он. – Значит, я захожу в палату, и этот парень не двигается. Его глаза открыты, но он в отключке. Ни на что не реагирует. Представь, что ты на моем месте. Что будешь делать?

От мысли об этом меня парализовало:

– Понятия не имею.

– Неправильный ответ, доктор Маккарти. Думай.

– Так-так…

– Но помни, что на деле у тебя не будет роскоши о чем-то думать.

– Это должно быть на уровне рефлекса, – промямлил я.

– Что ты будешь говорить себе на бегу?

– ABC…

На лице Байо показался намек на улыбку.

– Значит, – продолжал я, – A: дыхательные пути. Я проверю дыхательные пути.

– Бинго!

– У пациента были открыты дыхательные пути?

– Я проверил, они оказались заблокированы. Так что мы сразу же провели ему интубацию[23].

– Нормально.

– А когда ему в горло вставили трубку, вышло все это дерьмо.

Байо снял белый халат, демонстрируя многочисленные грязные пятна на своей медицинской рубашке.

– Как думаешь, что это было? – спросил я.

– Дерьмо же, говорю. Настоящие фекалии.

Я прикрыл рот рукой. Придерживая правой рукой майку, Байо стянул левой с себя рубашку и смял ее в комок.

– Но как…

Прежде чем я успел закончить свою мысль, мне в лицо прилетела скомканная рубашка.

– Поговорим об этом позднее, – сказал он и направился к Карлу Гладстону, чтобы самому его осмотреть. – Иди представься остальным нашим гостям.

Глава 4

Выбирая пациента, с которым можно было поговорить, я остановился на единственном, кто находился на амбулаторном лечении: здоровяке на велотренажере.

– Здравствуйте, – сказал я, слегка постучав в стеклянную перегородку, отделявшую палату от остального пространства в отделении. Мужчина перестал крутить педали и снял наушники. Он был латиноамериканцем сорока с небольшим лет с обритой головой, а его палата была завалена книгами, журналами и клочками бумаги, исписанными от руки. Коренастый, с накачанной грудью и широкими плечами, он выглядел словно бывший полузащитник. Судя по всему, здоровяк находился здесь уже довольно давно.

– Привет, – продолжил я, зайдя в палату. – Я…

– Один из новеньких.

– Да.

– Бенни Сантос, – сказал он, протянув ладонь. – Очень приятно.

Мужчина говорил тихо и не спеша, а его рука оказалась на удивление мягкой. В отличие от остальных пациентов, Бенни был не в больничной рубашке: на нем была футболка «Нью-Йорк Джайентс» и джинсы.

– Я один из новых врачей, – объяснил я, намеренно избегая слова «интерн».

– Добро пожаловать.

Заметив лежащий на кровати блокнот, я замялся, пытаясь придумать, как спросить у этого крупного, здорового на вид мужчины, почему он оказался в отделении интенсивной терапии.

– Что я здесь делаю?…Это тебя интересует? – сказал Бенни, ухмыльнувшись. Он говорил настолько тихо, что мне приходилось наклоняться, чтобы расслышать слова.

– Да.

– Нужен новый моторчик, – объяснил он, показывая на свою грудь.

Нам было слышно, как снаружи один из старших врачей проводит вечернюю экскурсию для группы студентов-медиков. «Многие из пациентов в этом отделении, – говорил он, – из числа более чем пяти миллионов американцев, живущих с сердечной недостаточностью – состоянием, при котором сердце не справляется с перекачиванием крови по организму».

В США алгоритмы распределения донорских органов отличаются от штата к штату, но везде пересадку приходится ждать одинаково долго.

– Это я, – жизнерадостно сказал Бенни, – гвоздь программы.

«Кровь не попадает в достаточном количестве в нуждающиеся в ней органы, – продолжал врач, – и жидкость постепенно скапливается в легких, в то время как почки и печень постепенно отказывают. К этому времени их уже не спасти никакими лекарствами и диетами. Только пересадка».

– Я здесь уже несколько месяцев, – тихо признался Бенни. – Просто жду.

Я подумал о том, как провел последние несколько недель: вечеринки в честь окончания учебы, переезд в Манхэттен, вводные занятия.

– Тяжко, – сказал я. С другой стороны, он был в достаточно стабильном состоянии, а это означало, что мне нужно было переживать о меньшем количестве пациентов.

– Пытаюсь пролезть в список на трансплантацию, – пояснил он. Во время обходов больниц, когда я сам еще был студентом, мне рассказали, по какому сложному алгоритму распределяются донорские органы. В каждом городе эти алгоритмы имели свои особенности, однако среднее время ожидания нового сердца составляло чуть больше 150 дней. К сожалению для Бенни, все шло к тому, что он станет статистическим выбросом.

– А что вы слушаете? – спросил я. Это было ошибкой. Я хотел наладить общение, но обсуждение музыки – мое слабое место. В колледже меня однажды высмеяли в общежитии, когда я сказал, что Goo Goo Dolls[24] играют саундтрек к моей жизни.

– Бэйбифейса[25], – ответил он. – Нравится?

– Не то чтобы очень.

– Ладно, ничего страшного.

– «Судья Джуди», с другой стороны, – добавил я, показав на телевизор, – вполне.

Он улыбнулся, и мы оба подняли голову к экрану.

– Да, она супер. Очень мудрая.

Я наконец разжал челюсть и уселся на край кровати.

– Ее называют Белой Опрой[26], – сказал я.

Бенни сморщил лоб от стука молотка Джуди:

– Кто ее так называет?

– Разве не называют?

– Не думаю, – сказал он. – Определенно нет.

Бенни выглянул в окно на Генри-Гудзон-Паркуэй, где стояла многокилометровая пробка.

– Я очень ценю, что вы, ребята, ко мне заходите время от времени, чтобы проверить, как у меня дела, потрепаться и все такое.

– Разумеется.

– Знаешь, ко мне раньше заходила одна из твоих коллег. Каждый день сидела у меня по пятнадцать-двадцать минут. Мы разговаривали о Библии, болтали про музыку, про все подряд.

– Это замечательно.

– Как-то раз она работала в выходные. Я был подавлен, и она сразу это поняла. Мы смотрели в окно, прямо как сейчас с тобой, и она стала говорить, что в выходные обычно случается больше аварий. Пьяные водители, на дорогах больше людей, все в таком духе, понимаешь?

Я кивнул.

– А потом она улыбнулась и сказала: «Каждый пьяный водитель, каждая возвращающаяся с пляжа семья… могут стать вашим донором». Каждая авария увеличивает мои шансы на новое сердце.

Он повернулся и посмотрел на меня.

Я не знал, какую реакцию он ждал, так что ответил:

– Полагаю, можно и так сказать.

Он нахмурился:

– Ужасно такое говорить!

– Да, ужасно такое говорить.

От стыда я залился краской.

– Она хотела как лучше, – сказал он, взглянув на меня с улыбкой, – но ее уж точно никто не стал бы называть Белой Опрой.

Глава 5

– Новый пациент вроде как в порядке, – сообщил Байо про Гладстона несколько минут спустя. Он взял два стула и отвел меня в дальнюю часть отделения: – Скоро приедет его жена. Пациента нужно немного растормошить, так что стоит снять его с седативных.

– Понял, пойду назначу.

– Я уже обо всем позаботился. Ладно, давай поиграем в одну игру.

Наш последний разговор закончился тем, что мне в лицо прилетела измазанная дерьмом рубашка. Я содрогнулся при мысли о том, во что может вылиться очередная его «игра».

– Уже через год ты станешь руководить реанимационными мероприятиями в случае остановки сердца у пациента. Десятки врачей в маленькой палате будут смотреть на тебя в ожидании указаний вокруг безжизненного тела на кровати. В этом году для тебя все просто – требуется лишь делать непрямой массаж сердца, брать кровь или ставить капельницу. Но на следующий год ты будешь за главного.

– Замечательно, – сказал я и обмяк. В медицинской школе особо не рассказывали, как руководить реанимацией пациента с остановкой сердца. Пожалуй, правильно делали – от одной только мысли об этом многим из нас снились бы кошмары по ночам. Мы больше изучали и совершенствовали основные навыки: как прислушиваться к пациенту, как проводить осмотр.

– Я буду набрасывать различные сценарии, а от тебя хочу услышать, как ты планируешь действовать. Готов?

Я рассмеялся:

– Думаю, мы оба знаем, что нет. Но… да.

– Ладно, на часах шесть утра, ты приходишь на работу и начинаешь обход пациентов. Ты заходишь в одну из палат и видишь, что пациент не реагирует. Темнокожая девушка, двадцать четыре года. Вперед!

Врачебная практика включает в себя такое большое количество процедур, ситуаций и сложных моментов, что предусмотреть их все во время обучения просто невозможно.

Он показал на меня пальцем, и я медленно выдохнул. Я тут же позабыл про бесконечный шум звуковых сигналов аппаратов ИВЛ[27] и мониторов жизненно важных функций.

– Не реагирует?

– Без сознания, не реагирует. Без разницы. Ты ее трясешь, но она не двигается. Начинай.

– Думаю… думаю, я начну с ABC.

– Хорошо. У нее свободные дыхательные пути, но она не дышит, а ее сердце не бьется.

Я улыбнулся, пытаясь выиграть немного времени:

– Нужно это исправить.

Мой мозг был перегружен, отчаянно пытаясь выудить полезную информацию из одного случая остановки сердца, свидетелем которого я стал в Массачусетской больнице.

– Дело говоришь.

– Я бы провел интубацию, – сказал я, – и начал непрямой массаж сердца.

– Хорошо, а ты можешь делать и то и другое?

– Нет. Одновременно нет.

– Итак… – продолжил он, выпятив вперед подбородок.

– Я позову на помощь. Я закричу, чтобы мне кто-то помог.

– Превосходно! – Байо похлопал меня по руке. – В данном случае твое желание отреагировать, словно маленький ребенок, будет правильным. В медицине все основано на коллективной работе. Никогда этого не забывай. Хорошо, что еще?

– Не уверен.

– Ты начал СЛР[28], ты подал ей кислород. Но с чего бы сердце молодой девушки остановилось? – его зеленые глаза немного сузились, сфокусировавшись на мне.

Я понимал, что оно не могло просто так остановиться.

– Может, что-то врожденное или типа того? – предположил я.

– Я сказал, что это темнокожая девушка двадцати четырех лет. Это как-то может помочь?

– Может, у нее передозировка?

– Полегче, – рассмеялся он, выпрямив спину, – не все темнокожие ребятишки сидят на наркотиках.

Я похолодел:

– Нет-нет-нет, я просто…

– Да я шучу. Наркотики – разумное предположение. Что бы ты сделал в таком случае?

– Я бы мог дать ей что-нибудь, чтобы подавить действие наркотиков.

– Да, налоксон[29]. Чудесная штука. За считаные секунды делает безучастного зомби возбужденным и раздраженным. А что, если бы я тебе сказал, что у нее на руке свищ?

– Возможно, у нее больные почки.

– Продолжай…

– Может, она пропустила диализ, либо у нее нарушился баланс электролитов. Я бы попросил кого-нибудь сделать анализы. Наверное, калий…

Он покачал головой:

– У этой женщины сердце не бьется. Ты представляешь, сколько уйдет времени, чтобы в лаборатории исследовали ее кровь и сообщили про калий?

– Нет.

– Она окажется в морге прежде, чем ты получишь ответ.

Я потер лоб.

– Вот дерьмо!

Даже если врач очень опытный и обладает огромным багажом знаний, во время реальной работы ему все равно нужна слаженная команда, в которой каждый четко выполняет свою роль.

Я снова полез в учебник, и пациент умер. Так когда же я вообще должен смотреть в учебник? Как мне понять, что делать, если я попросту этого не знаю?

– Ты должен быть на один шаг впереди, – сказал Байо. – Действуй эмпирическим путем. Просто предположи, что калий не в порядке, и принимай соответствующие меры. Тебе должно быть комфортно действовать вслепую. И будь добр, перестань уже скрипеть зубами.

– Я пытаюсь.

– Давай еще раз. Ты входишь в палату – на этот раз не реагирует банкир.

– Что еще за банкир?

– Не знаю, – ответил он, махнув рукой. – Просто банкир. Ворочает бумагами, зарабатывает кучу денег. Одним словом, банкир.

– Давай подумаем, – сказал я, уставившись в потолок. – Может быть… кокаин?

– У тебя все сидят на наркотиках, – усмехнулся Байо, потянувшись за маленькой коробочкой с яблочным соком. – Мне это нравится. Продолжай.

Он сделал большой глоток, и мы увидели бегущую в нашу сторону медсестру. Ее громкие шаги нарушили мою концентрацию, и мы оба подняли глаза, когда она подбежала к нам.

– Миссис Франклин! – выдохнула она.

Байо встал и с силой потянул меня за рукав.

– Давай сделаем это, – сказал он сияя и помчался по коридору. Я со всех ног последовал за ним. Пока мы бежали, он бросил мне через плечо: – Делай все, что я скажу. Все.

Мы быстро добрались до кровати пожилой женщины, подключенной к аппарату ИВЛ. Она была настолько слабой и худой, что на ее шее можно было разглядеть отдельные мышечные волокна.

– Что случилось? – спросил Байо у стоящей возле кровати медсестры. Прежде чем она успела ответить, Байо повернулся ко мне: – Мэтт, отключи ее от ИВЛ.

Медсестры дружно принялись хлопотать над женщиной.

– У нее просто остановилось сердце, – сказал одна из них.

Я посмотрел на аппарат ИВЛ, и меня начало выворачивать наизнанку. Мне резко захотелось в туалет. Про отключение пациента от искусственной вентиляции легких я читал только в учебниках по медицинской этике. В голову пришла Терри Шайво[30].

– Отключай, – спокойно повторил Байо, засунув руку под сорочку пациентки, пытаясь нащупать у нее в паху пульс.

Можно проводить хоть сотни сердечно-легочных реанимаций на манекене в учебном классе – это и близко не сравнится с реальными ощущениями того, как под твоими руками ломаются ребра пациента.

Я потянул за дыхательную трубку, однако ничего не произошло. Попробовал еще раз – безуспешно. Передо мной вынырнула медсестра, раза в два меньше меня по размеру, и ловко выдернула трубку из аппарата одним быстрым движением, в то время как Байо сыпал одним за другим вопросами, назначая каждой сестре свою роль в проведении реанимации. Кто-то начал вентилировать пациентку с помощью мешка Амбу[31], а мой взгляд метался во все стороны, пока я пытался понять, чем во всей этой суматохе заняться мне. Байо ненадолго закрыл глаза, снова пытаясь нащупать пульс.

– Пульса нет. Мэтт, начиная непрямой массаж.

Я расположился слева от кровати и положил руки одна на другую. Я проводил СЛР десятки раз на Джанет, учебном манекене в Массачусетской больнице, однако реанимировать человека мне пока что не доводилось. На мгновение меня охватил ужас, когда я задумался о том, что случится, когда моя туша в восемьдесят пять килограммов опустится на сорокакилограммовое тело этой женщины.

Байо почувствовал мою нерешительность:

– Просто смирись, что ты сломаешь ей ребра. Она мертва. За дело!

С первым нажатием ребра надломились, словно сухие спагетти. Я тихонько ахнул. Я нажал второй раз, и еще больше ребер сломалось. К третьему толчку ее грудная клетка стала мягкой, и я чувствовал острые края поломанных ребер у нее под кожей.

Байо сказал стоявшей рядом с ним медсестре:

– Мне понадобятся эпинефрин и атропин.

Надев на руки стерильные перчатки, он взял большую иглу и снова попытался нащупать пульс в паху у пациентки.

– Помедленней, Мэтт, ты сжимаешь слишком быстро. Сто раз в минуту.

Он принялся вставлять ей в таз большую иглу.

– Еще в живых[32], – сказал он.

– Да, она… – отозвался я с одышкой.

– Нет, она мертва. Но помнишь ведь песню Staying alive? Делай массаж под ее ритм.

Я не помнил, потому что отлучился в туалет, когда ранее в тот день все обсуждали, что непрямой массаж сердца нужно выполнять со скоростью 100 нажатий в минуту. В пылу момента практически невозможно уследить за темпом, но песня Staying alive, которая, по счастливой случайности, играется с ритмом 103 удара в минуту, может помочь соблюдать нужный темп.

– Прекратить массаж сердца, – скомандовал Байо.

Я остановился и перевел дыхание. Грудь пациентки была вогнута в месте, где я надавливал. Мы посмотрели на экран дефибриллятора. Мне отчаянно хотелось сделать что-то еще, что угодно. Я не был готов к тому, чтобы второй пациент, к которому я прикоснулся, умер прямо передо мной после того, как я раскурочил его тело, выполняя непрямой массаж сердца.

– Экран показывает сердцебиение, – сказал я.

Байо положил руку ей на шею.

– Пульса нет. Продолжай массаж.

То, что я видел, не было сердцебиением – скорее это была так называемая электрическая активность без пульса. Ее сердце трепыхалось от мчащихся по стенкам клеток электрических токов. Неопытному взгляду (моему) такая картина на кардиомониторе покажется сердцебиением. Между тем без пульса кровоснабжение ее организма было недостаточным. Байо был прав: нужно продолжать СЛР.

Я снова принялся атаковать грудную клетку пациентки, в то время как медсестры вводили ей один препарат за другим. Казалось, острые края поломанных ребер вот-вот прорвут женщине кожу.

Байо не отрывал взгляда от кардиомонитора.

– Остановить массаж. Мэтт, проверь пульс.

Я положил руку ей на шею и ничего не почувствовал. У меня оборвалось сердце:

– Я не….

Байо одновременно приложил руку с другой стороны.

– О, да, – он улыбнулся. – Пульс есть. Поздравляю. Ты только что спас свою первую жизнь.

Он подвинул мою руку на несколько сантиметров выше, где действительно ощущался энергичный пульс.

– Черт побери! – воскликнул я, когда мы встретились взглядом.

– И действительно, черт побери. Теперь подключи ее обратно к ИВЛ.

Ни с чем не сравнимое ощущение, когда помогаешь вытащить пациента с того света, заставляет преодолевать все трудности, напоминая, зачем врач пришел в свою профессию.

Вот и все. После долгих лет подготовки я наконец помог вернуть человека с того света. У меня колотилось сердце, и я чувствовал, как в шее стучит мой собственный пульс. Именно к такому ощущению я и стремился, именно его мне недоставало в хирургии. Конечно, я просто сделал то, что велел мне Байо, тем самым покалечив пациентку и создав новые проблемы, но она выкарабкалась. Она все еще в живых и сможет провести еще один день со своим мужем, детьми – да с кем бы то ни было. Это была грубая работа, однако она дала невероятный результат. Мы стояли возле ее кровати, и я с гордостью посмотрел на Байо. Казалось, он это почувствовал.

– Знаешь, – сказал он, похлопывая меня по спине, – нет ничего приятней, чем вернуть к жизни женщину девяноста пяти лет со старческим слабоумием и раком легких, который дал метастазы по всему организму. Молодец!

Глава 6

Следующие несколько часов я наблюдал из-за плеча Байо, как он спасает одну ситуацию за другой. Я словно сидел в первом ряду на небольшом концерте, зачарованный игрой неизвестной группы на ее вершине славы, и думал: «Почему я не научился играть на гитаре?» Во время каждого своего похода в столовую я записывал в блокнот различные термины и фразы на будущее. Не успел оглянуться, как на часах оказалось три ночи – двадцать один час дежурства прошел в мгновение ока.

«Я всегда начинаю изучать ЭКГ с частоты сердцебиения: если она сильно отклоняется от нормы – скажем, 190 ударов в минуту… или 25, – то нужно бросать бумаги и идти осматривать пациента».

Или нет? За ту ночь я повидал и сделал больше, чем за многие месяцы в медицинской школе. Бьющееся сердце остановилось, и я перезапустил его, надавливая своими ладонями. Я ломал ребра, сжимал промежности, настраивал аппараты ИВЛ, а также вводил лекарства, которые были настолько новыми, что про них еще не успели написать в учебниках. Конечно, было здорово аккуратно зашивать рваные раны на лице, однако в реаниматологии было нечто уникальное, нечто потустороннее. Пациенты были настолько больны, настолько близки к смерти. В отделении кардиореанимации не было никаких мнимых чисел. Операционная по сравнению с ним казалась чуть ли не приземленным местом. Аксель бы рассмеялся на такое заявление, но его здесь не было. Хирургия в итоге стала казаться мне слишком узконаправленной. Здесь же приходилось принимать сложные решения, для чего было необходимо одновременно обрабатывать десятки потоков данных.

На сестринском посту Байо демонстративно ударил по клавише на клавиатуре и развернулся в мою сторону.

– Ладно, я устал, и я доволен. Пришло время немного поучиться. Давай пробежимся по ЭКГ. Предполагаю, ты совершенно в ней не разбираешься, – сказал он, сдерживая улыбку.

Я схватил ручку и подкатил свой стул поближе к нему.

– Это отличное предположение.

– Давай начнем с твоего нового пациента, Гладстона, – предложил он, взяв в руки ЭКГ, из-за которой несколькими часами ранее было столько всего сделано. – В медицине все следует делать систематически.

– Систематически, – повторил я про себя, готовясь превратить это в свою мантру.

– В противном случае можно что-то упустить, и тогда происходит всякое дерьмо.

– Понял.

– Когда я смотрю на ЭКГ, каждый раз мысленно повторяю одни и те же слова: частота, ритм, зубцы, интервалы. Я начинаю с частоты сердцебиения. Знаешь почему?

Я покачал головой.

– Если частота сильно отклоняется от нормы – скажем, 190 ударов в минуту… или 25, – то нужно бросать ЭКГ и идти осматривать пациента. Усек?

Я нацарапал «частота сильно отклоняется от нормы, бросить ЭКГ».

– Да-да, усек. Считай, что это отпечаталось у меня в мозгу.

– Ты напоминаешь мне, – он усмехнулся, – ты напоминаешь мне, самую малость, того парня из «Помни»[33].

Я на секунду представил себе красавчика, игравшего в этом фильме:

– Спасибо.

– Это был не комплимент. Затем я анализирую сердечный ритм. Если он отличается от нормального синусового ритма, то у нас может быть проблема.

Следующие два с половиной часа Байо объяснял мне, как читать ЭКГ, какие выводы делать по показателям газового состава артериальной крови и как анализировать бесконечный поток данных, который раз в несколько часов выдавался по каждому пациенту. Я пожалел, что не занимался этим с первого дня в медицинской школе. Бесчисленные лекции по анатомии и фармакологии вооружили меня огромным количеством важнейшей информации, но при этом никак не научили использовать ее на практике. В критической ситуации нужно не только знать химические и физические процессы, происходящие в теле, но и уметь правильно оценить состояние пациента и быстро принять верные решения. Чтобы не ошибиться, мне непременно нужно было как-то систематизировать все эти знания в своей голове. Я быстро понял, что Байо, по сути, помогал мне состыковать теорию с реальными симптомами, наблюдаемыми у пациентов.

Примерно в полшестого утра врачи, включая, помимо меня, еще трех интернов, начали собираться в отделении. Меня случайным образом поместили в одну группу с тремя женщинами, вместе с которыми мне предстояло провести все три года ординатуры. Их звали Ариэль, Лалита и Меган. Большую часть года нам нужно было поочередно дежурить по тридцать шесть часов. Только вот наше совместное времяпрепровождение в отделении кардиореанимации было весьма ограниченным: каждого поставили в пару к врачу второго года практики – в моем случае это был Байо, – чтобы мы поняли, что к чему. Каждые четыре недели в течение всего года мы проходили практику по новой специальности – инфекционные болезни, общая медицина, гериатрия[34], реаниматология, онкология и так далее. На следующий год мы должны были пойти по второму кругу, на этот раз сами став наставниками для новых интернов – по одному на каждого. По сути, нам предполагалось стать Байо – к счастью, это казалось чем-то запредельно далеким. Я толком не знал, чем именно занимались ординаторы на третий год, помимо трудоустройства или поиска вариантов продолжения обучения по более узкой специальности.

– Завтрак! – сказала Ариэль, протянув мне коричневый бумажный пакет и кофе. У нее были вьющиеся рыжие волосы и дизайнерский медицинский костюм зеленого цвета, с синей полосой по бокам.

Байо схватил пакет и изучил его содержимое. Неудовлетворенный выбором, он поднял голову.

– Как там ваша стая? – спросил он, имея в виду нашу группу интернов. Так их называли в этой больнице.

– Они вроде ничего. На самом деле отличные.

– Лучше бы вам поладить. Пока что ты с ними особо не видишься, но потом это изменится. Следующие три года вы будете вместе по восемьдесят часов каждую неделю.

– Прямо не верится.

– Личные конфликты, – предупредил Байо со злорадной улыбкой, – могут сильно усложнить тебе жизнь.

Большая часть первого года ординатуры состоит из череды 30-часовых дежурств. Все это время врач должен находиться на ногах и принимать решения, от которых зависят жизни.

Я еще не понимал все тонкости межличностных отношений в совместной работе с тремя другими интернами, когда ставки настолько высоки. На деле оказалось, что эта дружба, закаленная в боях, формируется небольшими рывками и полностью основана на взаимном доверии. Если мои коллеги не смогут на меня полагаться, если они не будут уверены, что я позабочусь об их пациентах так же хорошо, как это сделали бы они, то о слаженной работе не может быть и речи. Никакая доброта, юмор или эмпатия не смогут этого преодолеть. Без полного взаимного доверия ничего не получится.

В течение следующего часа я осматривал своих пациентов и готовился к обходу. В семь утра пришли новые медсестры.

– Дай им заняться своими делами, – сказал Байо. – Пойдем поговорим.

Я отошел с ним в угол.

– Скоро придет лечащий врач, – предупредил он, имея в виду сертифицированного кардиолога, который руководил всеми нами. – Очень крутой тип. Кардиолог от бога. Гениальный, но очень жесткий. Не любит, когда его время тратят попусту. Докладывай кратко, по делу. Сообщи все, что ему нужно знать про пациента, и переходи к следующему. Усек?

Не только американские врачи – медики разных стран после ночного дежурства находятся едва ли в лучшем состоянии, чем пациенты в больнице. Часто это приводит к автокатастрофам, когда врачи возвращаются домой за рулем.

Тридцать минут спустя начался обход. Одиннадцать человек в белых халатах окружили доктора Крутого: четыре интерна, четыре ординатора, студент-медик, фармаколог и еще один будущий врач-кардиолог по имени Диего, родом из Аргентины. Диего окончил ординатуру при Колумбийском университете и попал на престижную трехлетнюю программу специализации по кардиологии, где учился быть таким, как доктор Крутой, подобно тому как я учился быть Байо. Он постоянно щурился и напоминал мне Акселя, когда я впервые того повстречал, – уставший, немногословный и совершенно не впечатленный мной.

Мы стояли молча, ожидая, когда заговорит Крутой. Я был на ногах двадцать шесть часов кряду, и у меня уже начиналось бредовое состояние. После двенадцати часов я был уставшим. После шестнадцати у меня открылось второе дыхание. Когда же минули сутки, начали отказывать основные функции, и теперь мне казалось, что через три часа меня самого нужно будет класть в больницу. Этот тридцатичасовой марафон на выносливость вызывал у меня недоумение. Как я мог отвечать за своих пациентов, будучи в худшем состоянии, чем они?

Головы медленно повернулись в моем направлении, и Крутой сказал:

– Ну?

Байо подтолкнул меня локтем и прошептал:

– Чувак, давай.

Говорят, что если сидишь за покерным столом и не видишь простофили, то это ты. Я боялся, что оказался в схожей ситуации. Схватил свои записи и поднес их к лицу. Я увидел слово «Гладстон» рядом с «анизокория»[35], а на полях было нацарапано «одиночное синхронное плавание – олимпийский спорт?», хотя я и не помнил, чтобы это писал.

– Карл Гладстон, пятьдесят пять лет, серьезных проблем со здоровьем не наблюдалось. Вчера заболела грудь, и он потерял сознание на работе, – начал я, читая свои записи. – Скорая доставила его в приемный покой.

Все слушали меня, за исключением Байо, который шептал что-то на ухо медсестре. Когда я закончил, мы зашли в палату и вместе осмотрели моего пациента. Я продолжал говорить еще несколько минут, в то время как Диего разглядывал плитку на полу, слегка покачивая головой. Меня прервал Крутой:

– Хорошо. Следующий пациент. Со зрачками странная история. Сделайте томографию.

С сонными глазами, заикаясь, я докладывал про каждого пациента по мере того, как мы продвигались по отделению. По большей части я говорил правильно, но в чем-то ошибался. К счастью, моя отдохнувшая группа поправляла меня, если я неточно истолковывал ЭКГ или ошибочно называл какой-то лабораторный показатель. Когда мы подошли к палате Бенни, Крутой тихо сказал: «Следующий», и мы прошли мимо. К счастью, после обхода меня отпустили, и я предложил Байо вместе пойти к метро.

– Не, я тут еще задержусь немного, – он взял пачку ЭКГ и зевнул. – Кстати, отлично поработал этой ночью.

Нетвердой походкой я направился к лифту и вышел из больницы под теплое летнее солнце. Было уже за полдень, и я не спал больше тридцати часов – мой новый личный рекорд. Перейдя через дорогу, я увидел огромный красный баннер, натянутый рядом со входом в больницу:

«Здесь происходят удивительные вещи».

Я улыбнулся. Как еще можно было описать все, что я видел и делал? Удивительные вещи – лучшего эпитета и не придумать. Несколько минут спустя я плюхнулся на пустое сиденье в вагоне метро и погрузился в сон.

Глава 7

Следующим утром, перед рассветом, я снова был в отделении. Каждый раз, когда я проходил мимо Бенни, шныряя из палаты в палату, чтобы осмотреть новых пациентов, он махал мне рукой со своего велотренажера. В кровати, недавно освобожденной Гладстоном, лежала женщина. Профессора перевели на другой этаж, вскоре после чего в поисках ответов прибыла его жена Саша. Я как мог, в общих словах, описал ей ситуацию, но в итоге направил за подробными объяснениями к начальству. Выходя из отделения, она жестом подозвала меня, чтобы выразить благодарность.

– Он справится, – сказал я, надеясь, что мой оптимизм в данной ситуации был уместным, а также, что более важно, соответствовал реальному положению дел. То, что его перевели от нас, было хорошим знаком, но я не мог ничего говорить про его прогноз. Саша, чьи волосы были настолько белыми, что казались окрашенными, во время разговора постоянно покусывала губу.

– Буду молиться, чтобы вы оказались правы.

Я взял ее правую руку и слегка сжал:

– Нам всем нужно сохранять позитивный настрой. Вы с ним вообще успели поговорить?

– Не успела. Он человек привычки. Каждый день начинает одинаково, – поправив сумку на плече, она улыбнулась мысли о привычном режиме дня своего мужа. – Варит кофе. Запрыгивает в душ. Идет на работу. Я не понимаю, почему в тот день все пошло не так.

– Мы делаем все, что в наших силах, чтобы найти ответ, – ее губы искривились, пока я это говорил. – Расскажите мне еще что-нибудь про него.

Несколько минут спустя меня вызвал Байо, стоявший возле рентгеновского снимка груди[36]:

– Каждый день мы будем тратить как минимум пять минут на обучение. Тема сегодняшнего занятия – рентген.

Я заулыбался:

– Очень мило с твоей стороны.

– Я делаю это не из доброты. Я делаю это, чтобы ты не был ужасным врачом, – он похлопал меня по спине и улыбнулся. – Ладно, как ты анализируешь рентгеновский снимок?

– Систематически, – сказал я, вспомнив, что именно таким должен быть подход ко всему.

– Правильно. Без системы мы упускаем из виду важные вещи. Так какая же у тебя система?

– У меня на самом деле… Я знаю, что должна быть, но у меня ее нет. Я просто смотрю на снимок. Например, вот, – я показал на белое пятнышко в левом легком. – Пневмония.

– Нет! – он покачал головой. – Ты должен стараться получше. Но ты хотя бы честен. Попробуй еще раз.

Если Байо был «Чарльзом в ответе»[37], то я был его туповатым дружком из сериала – Бадди Лембеком. Может быть, на снимке действительно была никакая не пневмония, но что-то явно похоже на нее?

– Ладно, левое легкое демонстрирует признаки пневмонии, а правое…

– Стой.

– Что?

– Когда ты видишь красивую девушку на улице, – спросил он, – смотришь ли ты первым делом на ее грудь?

Я боялся, что это может быть вопросом с подвохом.

– Правильный ответ – нет, доктор Маккарти. Начинать нужно с того, что по краям. Есть ли у нее татуировка на лодыжке? Или обручальное кольцо? Потом уже можно постепенно переходить к центру.

Я кивнул:

– Хорошо.

– Если ты сразу же возьмешься за легкое, то упустишь вот это с краю.

Он показал на микротрещину в левой ключице. Байо был прав: я бы точно этого не заметил.

– Давайте начнем, – рявкнул доктор Крутой с другого конца коридора. – Живее-живее. Хватит трепаться.

В медицине и так очень много различных сокращений и аббревиатур. А в отдельных больницах могут использоваться и свои локальные, что чрезвычайно запутывает новичков.

Обход начался ровно в половине восьмого и проходил с головокружительной скоростью. Старшие члены нашей группы переговаривались между собой на языке медицинских аббревиатур, которым я пока еще не владел в полной мере. От меня требовалось рассказать обо всем, что случилось ночью с горсткой наших пациентов, а также сделать короткий доклад по одному вопросу, заданному мной днем ранее. Я тогда поинтересовался, как давно здесь, в медицинском центре Колумбийского университета, проводят пересадки сердца. Как оказалось, если во время обхода кто-то задает вопрос, на который с ходу не находится ответа, то его просят сделать на следующий день небольшой доклад на эту тему.

Во время обхода я периодически шепотом задавал Байо вопросы по поводу какой-нибудь медицинской аббревиатуры или клинических испытаний, но он каждый раз подносил к губам указательный палец и качал головой. Все утро я продолжал заполнять свой блокнот. Обход закончился незадолго до полудня. Я как раз записывал слово «кардиоверсия», как вдруг почувствовал у себя на плече чью-то руку. Это был Крутой.

– Ты неплохо справляешься, – тихо сказал он, уставившись на меня своими карими глазами. Он впервые заговорил со мной не во время обхода и до того момента казался мне таким же неприступным, как какая-нибудь супермодель. Его лоб и щеки были устелены многочисленными морщинками, а волосы напоминали мокрое сено. – Но, доктор Маккарти, вам все-таки следует знать, как правильно анализировать чертову флюорограмму.

После обеда, когда мы за полторы минуты проглотили по сэндвичу с тунцом, Байо поручил мне поставить центральный катетер – длинную трубку для подключения капельницы – в бедренную вену молодой женщине. Байо сказал, что проконтролирует меня, и предложил посмотреть на сайте «Медицинского журнала Новой Англии»[38] видео, в котором показывалось, как это делается.

Вскоре после того как я включил видео, кто-то похлопал меня по плечу.

– Вас к телефону, доктор, – сказал администратор отделения.

Я поставил видео на паузу и взял трубку, гадая, кто решил мне сюда позвонить.

– Доктор Маккарти? – послышался мужской голос.

– У телефона.

– Это доктор Сотскотт, – у собеседника был мягкий баритон, и говорил он быстро. Ординаторы и лечащие врачи часто звонят в кардиореанимацию, чтобы уточнить что-нибудь по поводу недавно переведенного из отделения пациента, правда, со мной еще никто не связывался.

– Здравствуйте, – настороженно ответил я.

– Перейду сразу к делу, – сказал он. – Карл Гладстон был вашим пациентом.

– Да. А вы…

– Да, именно так.

– Как он? Я заметил, что его нет в отделении.

– Ну, мы до этого еще дойдем, – прервал меня Сотскотт и с силой выдохнул в трубку. – Я тут читаю ваши записи по этому пациенту и хотел бы похвалить вас за проведенный осмотр.

Какая приятная неожиданность.

– Вы провели обстоятельный осмотр его глаз и правильно заметили анизокорию.

(Зрачки разного диаметра.)

– Спасибо.

– Позвольте закончить. В ваших записях вы объясняете эту асимметрию полученными им седативными.

– Да.

– Доктор Маккарти, – сказал он, слегка повысив голос, – а каким именно препаратом вы это объясняете?

Я порылся у себя в памяти. В голове промелькнули сделанные от руки записи в медкарте Гладстона.

– Хм-м. Ну, ему дали несколько седативных препаратов.

– Действительно, несколько.

– Должен признать, что не помню всех лекарств, которые ему дали.

– Без проблем, – ответил Сотскотт. – Список прямо передо мной. Я зачитаю его вам.

Он прочитал список, и я было подумал, что это какой-то медицинский вариант метода Сократа. Это начинало раздражать. Мне еще не хватало второго Байо.

– Я… я думаю, что сразу несколько из них могут вызвать сужение зрачков, – предположил я.

– И вы снова правы.

Последовала пауза, и я посмотрел на Байо, который вращал пальцем, давая понять, чтобы я закруглялся с разговором. Мне нужно было ставить центральный катетер.

– Но сколько именно лекарств, доктор Маккарти, могут вызвать одностороннее сужение зрачка, которое вы наблюдали?

Я задумался на мгновение. С кем же я разговаривал – с другим ординатором или с лечащим врачом?

– Если навскидку… – начал я.

– Ох, доктор, вы не должны говорить навскидку, – речь собеседника становилась все более настойчивой. – Используйте справочную информацию. Откройте учебник. Поищите в интернете. Позвоните другу. Только будьте добры, скажите мне, во всей медицинской литературе есть хоть одно упоминание о том, чтобы какой-либо вводимый внутривенно препарат вызывал сужение лишь одного зрачка, но не обоих?

Снова пауза. Теперь я засомневался.

– Ответ – нет! – прокричал он в трубку. – Карл Гладстон принимал антикоагулянт от тромба в ноге. Когда он упал и ударился головой на занятии, – продолжил Сотскотт, едва сдерживая себя, – у него в мозге открылось кровотечение.

Я закрыл глаза.

– И я знаю, что вы в курсе про его падение, потому что написали про ссадину на голове.

– О… нет, – тихо сказал я, отвернувшись от Байо.

– О да. И когда вы осматривали пациента, доктор Маккарти, кровь заполняла его мозг и начинала сдавливать его черепные нервы.

Я не мог дышать.

– Однако в ваших записях ничего об этом не говорится. Ваши записи вводят в заблуждение. Тем самым вы оказали ужасную медвежью услугу.

– Я…

– Сколько времени было потеряно впустую? – спросил он.

– Я очень сожалею.

Мне хотелось спрятаться. Мне хотелось исчезнуть. Мне хотелось убежать, но деваться было некуда. Я был в ужасе от мысли о том, что сделал с Карлом Гладстоном. Прошло уже больше суток с тех пор, как Крутой поручил сделать ему томографию головы. Неужели все это время у него продолжалось кровотечение? Он запросто мог умереть. У меня подкосились ноги, и я опустился на кафельный пол, хватая ртом воздух, в то время как на мои глаза навернулись слезы.

Глава 8

После разговора с доктором Сотскоттом я был опустошен, парализован. Я закрыл глаза и мысленно сосредоточился на складках своих ладоней, пытаясь осознать произошедшее. Я только что сказал жене Гладстона, что с ним все будет в порядке, что он справится, в то время как на деле практически собственноручно позаботился о том, чтобы этого не произошло. Я с силой впился ногтями в ладони, чтобы отвлечься от всепоглощающей смеси беспокойства, страха и тревоги. Я открыл глаза и осмотрел руки. Если постараться, в них даже можно было разглядеть буквы – «А» на левой ладони и «M» на правой. Я попытался извлечь из этого какой-то смысл, но ничего не вышло. Затем я почувствовал, как меня похлопали по плечу.

– Что такое? – спросил Байо. – Что происходит?

Пытаясь взять себя в руки, я поднял на него глаза. Знал ли уже Байо об этой ошибке? А доктор Крутой?

– Происходят ли здесь удивительные вещи?

– Ну…

Часть меня хотела выпалить содержание всего разговора с доктором Сотскоттом. Ответственность за заполнение медкарт пациентов лежала не на Байо – это была работа интерна. Его ошибочные рассуждения не были никак задокументированы – только мои собственные. Казалось, меня сейчас вырвет.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Не совсем.

– Выглядишь ужасно.

– Я себя не очень хорошо чувствую.

Я не знал, с чего начать.

– Вернусь через минуту, – пробормотал я.

Я отправился в единственное спасительное место, где мог остаться один, – ординаторскую с ее лиловыми стенами, гудящими люминесцентными лампами и хлипкими двухэтажными кроватями. В это время дня там практически наверняка никого не должно было быть. Я ввел трехзначный код и направился в туалет. Мельком глянув на себя в зеркало – я выглядел как кусок дерьма, – я закусил нижнюю губу и, почувствовав рвотный позыв, наклонился над унитазом. Рефлекс сработал, но из меня ничего не вышло.

Возможно, это цинично, но порой от мыслей об одной ужасной истории помогает отвлечься другая, не менее душераздирающая.

Мои руки обмякли, а лицо взмокло. Тем не менее нужно было вернуться в отделение. В соседней с Бенни палате лежала молодая женщина, нуждавшаяся в центральном катетере. Я сполоснул лицо холодной водой и попытался сосредоточиться на ее истории, чтобы забыть о своей собственной. Пациентку звали Денис Ландквист, и ее только что перевели к нам из больницы в Нью-Джерси. Байо получил историю болезни Денис и объяснил, что несколькими днями ранее она, вернувшись с работы, застала своего мужа Питера сидящим в спальне и обхватившим голову руками. Питер сообщил Денис, что ее брат скончался в автомобильной аварии. Услышав это, Денис рухнула на пол. Несколько минут спустя приехала скорая и забрала женщину в местную больницу, где оказалось, что у нее, подобно Гладстону, случился сердечный приступ.

Это была ужасная история, но ее подробности помогли мне отвлечься. После успешной, на первый взгляд, катетеризации сердце Денис продолжало отказывать, а ее легкие наполнялись жидкостью. В итоге врачи подключили больную к аппарату искусственной вентиляции легких, и было решено переместить ее в наше отделение кардиореанимации, которое было лучше оборудовано, чтобы заботиться о пациентах в столь критическом, нестабильном состоянии.

Я схватил бумажное полотенце и приложил его к лицу. Я должен вернуться к работе. Денис нужен центральный катетер, чтобы получить смесь медикаментов, которые могут спасти ей жизнь, и каждая секунда, проведенная мной в ординаторской, задерживает ее лечение. Когда минуту спустя я зашел в отделение, Байо уже приступил к установке катетера. Пока я надевал перчатки и одноразовую сорочку, центральный катетер уже был поставлен.

– Иди домой, парень, – посоветовал Байо, выйдя из палаты. – Возвращайся, когда будешь готов к работе.

Я замотал головой, вспомнив одни из первых слов, услышанных мной от него: «Мы должны работать сообща. Без командной работы тут никак».

– Серьезно, – сказал он, окинув взглядом отделение. – Иди. На сегодня больше особо работы нет. Иди.

После нерешительного протеста я отправился домой, раздумывая над тем, как мое отсутствие может отразиться на остальных. Что они подумают? Выйдя на 79-й улице, я пронесся мимо нашего крупного консьержа из Восточной Европы, махнув ему рукой, прежде чем он успел сказать хоть слово. Хезер еще не вернулась с работы – она принимала пациентов в поликлинике. Квартира была полностью в моем распоряжении. Скинув с плеча рюкзак, я высыпал его содержимое – стетоскоп, белый халат и маленький справочник под названием «Карманная медицина» – на пол в гостиной, рухнул на диван и проспал беспробудным сном всю ночь.

Наутро я проснулся от детских криков под окном, и меня снова начала охватывать тревога. Как я собираюсь пережить предстоящий день? Я не был эмоционально готов к такому. Ситуация была серьезной, ужасной. В голове сыпал град вопросов. Что случилось с Карлом Гладстоном после того, как он покинул отделение? Что я скажу Байо? Следует ли мне просто сохранить тот телефонный звонок в секрете и жить дальше? Это вообще возможно? Если кто-то узнает, грозит ли мне судебный иск? Я представил на мгновение, как мне придется рассказывать людям, что я был врачом всего два дня и уже случайно убил пациента. От этой мысли меня снова чуть не вывернуло наизнанку.

Достав одежду из шкафа, я сделал глубокий вдох и вспомнил одну приятную деталь: сегодня после обеда мне предстояло покинуть отделение кардиореанимации, отправиться на другой конец 168-й улицы и провести первый рабочий день в поликлинике. В рамках своей медицинской подготовки я должен был научиться разбираться с повседневными жалобами, такими как боли в спине или насморк. Многим ординаторам тяжело давался переход к более размеренному рабочему ритму, в том числе Байо, предупредившему меня, что практика в поликлинике будет самой утомительной частью моего медицинского образования. Другим ординаторам нравилось в поликлинике, потому что они могли отдохнуть от безумного ритма работы в больнице. После всего, через что мне только что пришлось пройти в отделении кардиореанимации, возможность провести день, спокойно общаясь в кабинете с пациентами, которым не угрожает смерть, казалась божьей благодатью.

Каждый поступающий в медицинскую школу надеется стать хорошим, уважаемым врачом и заботиться о пациентах. Но иногда не везет, и тогда слава становится громкой, но недоброй.

В вагоне метро я подслушал разговор двух парней, обсуждавших шансы Барака Обамы на предстоящих выборах – оба согласились, что он в целом подает надежды, но ему явно недостает опыта, – и я тут же подумал о собственной нехватке опыта. Мой диплом врача еще не был поставлен в рамку, а меня уже терзало чувство вины.

С другой стороны, мне казалось немыслимым, что случившееся было всецело моей виной. Я изложил Байо свой дифференциальный диагноз по анизокории, однако он не был обязан слушать меня. Он мог принять собственное решение. Его задачей было показать мне, что к чему. Что вообще я мог знать? Можно было сказать, что наставник-ординатор за мной недоглядел. Тем не менее я чувствовал себя паршиво из-за того, что пытался свалить вину на Байо, да и в любом случае это не могло изменить случившегося с Карлом Гладстоном. Или же Байо попросту не слушал меня? Возможно, он назвал мое предположение о седативных «разумным», хотя сам пропустил его мимо ушей. Из-за чего я сделал в медкарте запись, которая не отражала того, что случилось с моим пациентом на самом деле? Я был в полном замешательстве.

В голове продолжили крутиться мысли, как это часто бывает в метро. Были ли эти первые несколько дней в больнице предвестником того, что ждет меня дальше, или же это просто временная трудность? Люди поступают в медицинскую школу с верой в то, что станут уважаемыми, внушающими доверие врачами, но что если мне было суждено стать одним из тех, о ком судачат коллеги? Может быть, меня было бы безопасней засунуть в какую-нибудь лабораторию, чтобы я там возился со всеми этими мнимыми числами и…

– Минуточку внимания, дамы и господа! – закричал стоящий в центре вагона мужчина. – Сегодня ваш счастливый день!

Я поднял голову и увидел в паре шагов от себя темнокожего мужчину в пурпурном халате и сандалиях.

– Меня зовут Али, и я всемирно известный духовный целитель.

Я достал «Болезни сердца для “чайников”».

– Души предков наделили меня даром ясновидения, и я здесь, чтобы вам помочь!

Али окинул взглядом вагон – на него почти никто не обратил внимания – и поднял вверх свои смуглые руки. У него была длинная эспаньолка и усы, и я предположил, что он родом из Восточной Африки.

– Мои способности включают, среди прочего: возвращение любимых, лечение депрессии, наркозависимости, избавление от долга и импотенции!

Сидевшая рядом со мной женщина отложила газету «Нью-Йорк Таймс» и подняла голову.

– Я также могу помочь с судебными исками, иммиграционным статусом, развеять темные чары, избавить от проклятья, снять сглаз и одолеть любые дьявольские силы, доставляющие вам проблемы!

Он прошелся по всему вагону, завязывая и развязывая свой халат.

– Я позабочусь о вашей боли, – продолжал он. – Я помогу преуспеть в бизнесе, в спорте и даже сдать экзамен!

Из кармана халата он достал стопку визиток кремового цвета и протянул одну мне. На ней было написано:

«Али

Вы знаете, что я могу помочь.

Вы знаете, где меня найти».

Я отложил книгу и уставился на визитку. Я не был суеверным человеком, но на мгновение мне захотелось помечтать о том, что моя жизнь может мгновенно измениться к лучшему. Вдруг это был какой-то знак свыше? В конце концов, мне действительно нужна была помощь. Я не был готов к тем запредельным эмоциям, с которыми связана медицина, и мне срочно требовалось найти хоть что-то – какой-то нравственный ориентир, какой-нибудь антидепрессант – что угодно, чтобы справиться со взлетами и падениями, которые преподносила работа в больнице. Что, если Али действительно был каким-то источником мудрости, который мог бы дать мне полезный, пускай и неожиданный, совет для моей карьеры?

Я теребил визитку между большим и указательным пальцем, думая о том, как отреагировала бы Хезер, если бы я предложил Али переехать жить к нам, как вдруг сидящая рядом женщина коснулась моего колена газетой:

– На прошлой неделе, – прошептала она, – этот парень продавал конфеты в поддержку юношеской баскетбольной лиги.

Глава 9

После очередного беспорядочного утра, проведенного за осмотром пациентов, получением результатов лабораторных анализов и за анализом клинической картины на их основе, Байо отвел меня в сторону. Я подготовился к непростому разговору.

– Нам нужно поговорить, – сказал он. Я специально смотрел ему прямо в глаза, но он избегал моего взгляда. Это было необычно. Байо был человеком, способным обработать ошеломительный объем информации и тут же в ней разобраться. Должно быть, он уже знал о том, что случилось с Гладстоном.

– Ага, – согласился я, готовясь услышать обвинения или объяснения.

Он тем временем молчал, так что заговорил я:

– Когда я увидел зрачки…

– У тебя плохо получается докладывать, – прервал меня Байо. – Поработай над этим.

По мне прокатилась волна облегчения:

– Я это уже понял.

– Суть в следующем, – пояснил он, бросив взгляд на свой пейджер. – У тебя есть всего несколько минут, прежде чем мы потеряем интерес. Каждое слово на счету.

То, что мы вели спокойный разговор, одновременно было облегчением и действовало на нервы. Разве я не откладывал неизбежное? Это было мне не под силу. Чем дольше мы избегали неприятного разговора о Гладстоне, тем хуже я себя чувствовал. Почему Байо ничего не говорил? Наверное, он понимал, что мы оба виноваты. Но что насчет Диего или Крутого?

– В своих докладах ты должен отталкиваться от имеющихся проблем, – продолжал он. – Почему этот человек у нас в отделении, что мешает ему выписаться?

– Понял.

– Задача не в том, чтобы сделать из тебя хорошего интерна. Из тебя нужно сделать хорошего врача.

«А еще хорошего человека», – хотелось добавить мне, но я промолчал.

Час спустя я ушел с лекции по электрофизиологии, поправил свой галстук и направился в поликлинику.

– Держись подальше от Туберкулифта, – прошептал один из студентов-медиков, имея в виду просторный лифт метро, в котором недавно поселились несколько бездомных.

В медицинской школе мы изучали огромное количество теории, корпели над книгами. На практике же оказалось, что главное для врача – уметь общаться с людьми.

Я пробежал четыре лестничных пролета и вышел из обдуваемой кондиционерами больницы на зловонный, пульсирующий летний воздух и несколько потных минут спустя прибыл в поликлинику. На вводном занятии я узнал, что это довольно непритязательное заведение, в котором работали проходящие практику врачи из Колумбийского университета, обслуживало северные кварталы Манхэттена: Инвуд и Вашингтон-Хайтс. История этих кварталов была тесно связана с иммигрантами. В начале двадцатого века сюда хлынул поток ирландцев, а в конце 1930-х здесь нашли пристанище евреи из Европы. Когда же нарисовался наш поток из сорока новоиспеченных интернов, тут, прямо как на низших ступеньках юношеской баскетбольной лиги, преобладали доминиканцы.

Вводное занятие закончилось ознакомлением с неутешительной статистикой: каждый пятый взрослый из местных жителей страдал ожирением. У половины не было никакой физической активности. Людей без постоянного лечащего врача здесь было на тридцать процентов больше, чем в среднем по Нью-Йорку, и каждый десятый приходил в приемный покой в случае болезни или потребности в медицинской консультации.

– Добро пожаловать в Вашингтон-Хайтс, – поприветствовал нас глава отделения. – Вы будете заниматься очень полезным делом для этого района.

Было очевидно, что для работы в поликлинике, помимо медицинских навыков, понадобится умение общаться с людьми – а мне явно недоставало ни того, ни другого.

Молодая администратор на стойке регистратуры в поликлинике проверила мой пропуск, нашла на маркерной доске фамилию и провела меня в кабинет.

– Располагайся, – сказала она, открыв дверь одного из семи однотипных кабинетов. В левом углу комнаты стояла кушетка, застеленная пергаментной бумагой, а на стене желто-оранжевого цвета висела синяя манжета для измерения давления. Справа от меня стоял большой деревянный стол с компьютером. Мой первый врачебный кабинет.

– Хотела просто напомнить, – предупредила женщина, – что после того, как примете пациента, нужно доложить о нем ОВ. Затем принесите бумаги мне.

– ОВ? – переспросил я. Медицина стремительно превращалась в мешанину аббревиатур.

– Ответственный врач. Дальше по коридору.

– А, насто…

– Да, – она подмигнула. – Настоящий врач.

В Массачусетской больнице я в течение месяца работал с врачом общей практики, перенимая у него опыт, так что имел общее представление о том, как все устроено, хотя понимал, что было бы ошибкой предполагать, будто в поликлинике все будет просто. Если даже Байо там приходилось несладко, то мне и думать не хотелось, что меня ждет. К счастью, дальше по коридору был кабинет настоящего, сертифицированного врача общей практики, ОВ, который мог прийти на помощь, если я запутаюсь или попросту не буду справляться.

Я зашел в свою учетную запись на компьютере и открыл список пациентов. Приемы были назначены с получасовыми интервалами с часу до половины пятого дня. Открыв историю болезни первого пациента, я испытал легкий трепет, готовясь набросать информацию о нем. Это был мужчина пятидесяти трех лет, посещавший поликлинику в Вашингтон-Хайтс уже несколько лет. Я открыл последнюю запись, сделанную его предыдущим врачом. Она начиналась со следующих слов:

«Список проблем:

1. ГПТ

2. ХБП

3. ИБС

4. ПНМК

5. ХОБЛ

6. ГЭРБ[39]

7. ЗПА

8. Мигрень

9. РПП

10. СД2

11. ДГПЖ[40]

12. Табакокурение

13. Депрессия

14. ГЧП[41]

15. СОАС на БиПАП[42]

16. МП, варфарин[43]

17. Глаукома?

18. ГКМП[44]

Что это за пациент, у которого восемнадцать проблем? Как я мог помочь тому, кто нуждался в целой команде специалистов? Просматривая эти сбивающие с толку аббревиатуры, я почувствовал, как у меня закрутило живот. Некоторые из сочетаний букв были мне знакомы, но от чтения каждой неизвестной мне аббревиатуры казалось, будто меня ткнули под ребро ножом. В Колумбийском университете что, использовали другие сокращения? Мне внезапно стало не хватать всей неотложности хирургии, когда нужно что-то исправить прямо здесь и сейчас, показать результат Акселю и двигаться дальше. Я перечитал запись с самого начала и принялся искать в Google различные сочетания букв, которые мне ни о чем не говорили.

Если врач не может быстро и четко разместить манжету тонометра на руке пациента, скорее всего, он новичок.

Пока я печатал, мои ладони немного вспотели. Что, если у этого мужчины были и другие проблемы – не указанные в списке? Пациенты, как правило, уделяют основное внимание тому, что они чувствуют – например, ноющей боли в колене, – но не тому, что почувствовать не могут, например диабету или гипертонии. Как вообще я мог охватить все старые и новые проблемы за один короткий прием? Пока компьютер выполнял поиск, мои мысли снова вернулись к Карлу Гладстону, как это случалось в любую свободную секунду: «Будет ли он в порядке?»

Я должен был что-то сказать.

После двадцати проведенных в растерянности минут я успел изучить историю болезни пациента лишь на треть и тем не менее, сидя за большим столом, все-таки чувствовал себя настоящим врачом, во всяком случае в большей мере, чем в отделении кардиореанимации. Ощутив легкий прилив вдохновения, я подскочил со своего кресла и решил попробовать манжету тонометра в деле. В медицинской школе это хитроумное приспособление всегда казалось мне каким-то неподатливым, и я по опыту знал: если начну возиться с манжетой, пациент сразу же поймет, что я в этом деле новичок. Убедившись, что без проблем могу одной рукой удерживать на месте стетоскоп, другой при этом сжимать грушу тонометра, я вернулся к истории болезни. Спустя еще пятнадцать минут отчаянных поисков справочной информации мне пришлось закрыть глаза.

Неужели и правда можно было запомнить и сохранить в памяти все эти знания? И что более важно – была ли в этом такая необходимость? Или же врачи помнили лишь самое главное и попросту подглядывали все остальное по ходу дела? Казалось, будто Байо уже все было не в новинку, словно он принимал решения, отталкиваясь исключительно от опыта. Я углубился в записи, постепенно теряя всякую надежду во всем разобраться, как вдруг в дверь постучали.

– Доктор Маккарти, – сказала администратор, – пришел пациент, записанный на час.

– Хорошо, – ответил я. – Замечательно.

– Будете его принимать? – спросила она.

Взглянув на свой блокнот, я на мгновение задумался, будет ли приемлем какой-либо ответ, помимо утвердительного. По правде говоря, мне нужен был как минимум еще один час, чтобы почувствовать себя готовым принимать пациента.

– Ну, – сказал я, сложив руки, – полагаю, мне следует…

– Сейчас час сорок семь, – уточнила администратор. – Он опоздал почти на час, и только что явился пациент на полвторого.

– Кажется, он сильно болеет, – предположил я. – Может, мы постараемся управиться побыстрее или…

– Я его приглашу, – сказала она и закрыла дверь.

Мгновение спустя в кабинет зашел коренастый мужчина, с бородой, в выцветшей бежевой куртке, и протянул мне свою грубую руку.

– Сэм, – энергично представился он.

– Мэтт. Мистер Мак… доктор Маккарти. Пожалуйста, садитесь. – Я махнул рукой через весь стол, словно выполнил какой-то фокус. – На самом деле вы дали мне время немного ознакомиться с вашей медкартой.

То, что Сэм стоял на ногах и самостоятельно зашел в мой кабинет, стало для меня небольшой неожиданностью. Прочитав в его карте столь длинный список недугов, я ожидал увидеть человека на грани инвалидности, но Сэм выглядел весьма здоровым. Он был крепкого телосложения, с лохматыми седыми волосами, которые спадали ему на глаза, и Хезер, встретив его на улице, запросто могла прошептать мне, что он похож на гигантского бобтейла, староанглийскую овчарку.

– Страшно извиняюсь за опоздание, – сказал мужчина. – Не знал, что вы, ребята, до сих пор используете медкарты.

Он улыбнулся, обнажив свои плотно посаженные зубы цвета шампанского.

– По большей части в цифровом виде, – пояснил я, – хотя, да, некоторые записи по-прежнему делаются на бумаге.

В медицинской школе нас регулярно заставляли разговаривать на камеру с актерами, изображавшими пациентов, чтобы оценить умение найти к больному подход, и мне раз за разом сообщали, что своим угрюмым видом я навеваю на пациентов тоску. Улыбнувшись во все зубы, я щелкнул костяшками пальцев.

– У нас тут куча всего, – сказал я, показывая на монитор. – Судя по всему, вы через многое прошли. Итак… как вы?

Прерывая пациента, врач рискует не узнать ключевую информацию о его болезни. Ведь обычные люди не всегда понимают, что действительно важно для врача.

Мне вдолбили в голову, что начинать следует с открытого вопроса.

– Я в порядке, – ответил Сэм. – Правда, в порядке. Чувствую себя замечательно.

Мы сидели в тишине, и я принялся считать про себя. Недавно мне напомнили, что большинство врачей прерывают своих пациентов через восемнадцать секунд после начала опроса. Я кивнул и широко открыл глаза, призывая его продолжать.

– А вы? – решительно спросил он.

Я закончил считать, дойдя до двадцати, и переспросил:

– Я?

– Да, вы в порядке?

– Да.

Я кивнул, пациент кивнул в ответ. Кивков во время нашей беседы было много.

– Итак, давайте к делу, – наконец объявил я. – Я изучил вашу медкарту и насчитал более пятнадцати болезней. Поскольку мы видимся с вами впервые, хотелось бы пробежаться по каждой из них.

– Пятнадцать? Не может такого быть. Я просто пришел на регулярное обследование.

– Согласен, это много. Наверное, будет проще, если я просто начну по порядку. Первое у нас – это высокое давление.

Я использовал старую методику импровизации: избегать отрицаний, соглашаться и дополнять. Я взглянул на манжету тонометра.

– Ха. С давлением у меня всегда все в порядке. Не сказал бы, что оно у меня повышенное.

– Вы же принимаете таблетки от повышенного давления, так ведь?

– Ну да.

– И в противном случае оно бы было высоким, так?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Может, нужно попробовать.

– Что попробовать?

– Попробовать не принимать лекарства. Может, давление и не будет повышенным.

– Нет, будет.

Не сложилось с импровизацией.

– Хорошо, следом у нас идет болезнь почек.

Сэм покачал головой:

– Никто мне никогда не говорил, что у меня больные почки.

Это казалось немыслимым. Если предыдущий врач записал все это в его карту, то почему он не рассказал обо всем Сэму? Или же я чего-то не понимал по поводу Сэма? Он отвечал мне совсем не так, как отвечали на моих глазах пациенты своим терапевтам в Гарварде. Возможно, мне нужно было поменять тактику – попробовать совершенно другой подход, но какой? Со временем я научился задавать более широкие вопросы: «Это образование у вас на лице появилось недавно?», «Ваш понос пенистый?». Однако тогда, сидя напротив Сэма, я был в полном замешательстве.

Голос из-за двери объявил: «Пришел пациент на два часа. Пациент на полвторого все еще ожидает».

У меня участился пульс.

– Хорошо, давайте в быстром темпе разберемся с остальными болезнями.

– Да, пожалуйста.

После еще двадцати минут натянутого разговора, в ходе которого не удалось узнать толком ничего полезного, я встал. Сэм явно теперь понимал меньше, чем до прихода сюда.

– Я скоро вернусь. Нужно обсудить с кем-нибудь ваш случай. Я только…

– А вы разве не собираетесь меня осмотреть?

Я взглянул на стетоскоп, лежащий на моем столе.

– Да, разумеется.

Порой пациенты, приходя в поликлинику, даже не подозревают, насколько больны, и могут ничего не говорить об общем самочувствии.

Идея, без сомнения, была в том, что методом проб и ошибок я нащупаю нужный подход к пациентам. Но сколько на это уйдет времени? На вводном занятии нам четко объяснили задачи: ординаторы составляют план действий для каждого пациента, а ОВ подвергает его критике, обеспечивая людям качественную медицинскую помощь по мере нашего обучения. За мной присматривали, но сейчас этот человек находился в другом кабинете, который внезапно начал казаться очень далеким. С каждым пациентом были проблемы – у тех, что в коме, нужно было поддерживать жизнь, здоровые на вид на деле могли оказаться при смерти, и все они были под моей ответственностью. Лишь всплеск адреналина помог почувствовать временное облегчение, но в более приземленной обстановке поликлиники моя тревога начала расти, заполняя комнату. Полагаю, Сэм об этом догадывался.

– Сделайте глубокий вдох, – сказал я, прижимая стетоскоп к спине Сэма. – Еще раз.

Я тоже сделал несколько глубоких вдохов в надежде, что это поможет мне успокоиться.

Тщетно пытаясь отыскать щитовидную железу Сэма, которая на ощупь должна напоминать галстук-бабочку, я понял, как мне не хватает руки Байо, безмолвно показывающей нужное направление.

Глава 10

Несколько минут спустя, оставив Сэма ждать, я прошел по коридору к двери, на которой было написано «ОВ». Внутри кабинета сидел мужчина за пятьдесят, с прической под горшок, и читал последний номер «Журнала американской медицинской ассоциации»[45].

– Здравствуйте, – тихо сказал я. – Я один из новых интернов.

Он отложил журнал в сторону и поднял на меня голову, засияв.

– Добро пожаловать! – поприветствовал он. – Пожалуйста, садитесь.

ОВ по фамилии Моранис был одет в штаны цвета хаки и синюю рубашку на пуговицах от Ральфа Лорена с красным галстуком – это была неофициальная униформа врачей-преподавателей.

– Я хотел бы извиниться за задержки. Мой первый пациент оказался немного непростым.

Моранис покачал головой.

– Никогда не начинай свой доклад с извинений. Это твой первый день в поликлинике, – заговорил он, быстро моргая своими сине-зелеными глазами. – И они все непростые.

Я достал свой блокнот.

– С чего мне начать?

– Это ты мне скажи. Я здесь, чтобы тебя направлять.

Я посмотрел на выцветший от солнца блокнот у меня в руках – все записи в нем были сделаны в спешке, – и у меня начали подкашиваться ноги.

– Ну, я составил список проблем.

– Для начала неплохо. С чего этот список начинается?

Было очевидно, что он годами обучает новоиспеченных врачей, и мне стало немного спокойнее. С другой стороны, дело могло быть и в том, что я больше не находился наедине с пациентом.

– Список начинается с высокого давления, – сказал я. – Его кровяное давление сегодня слегка выше нормы.

– Он принимает диуретики?

Я просмотрел перечень назначенных ему лекарств в поисках фуросемида – единственного диуретика, который пришел мне в голову. Днем ранее я упомянул во время обхода, что фуросемид действует в течение шести часов, что было отражено в одном из его торговых названий[46]. Байо сразу же сделал меня, подробно рассказав, как фуросемид начали использовать на скачках, когда было замечено, что он предотвращает носовые кровотечения у лошадей во время забега. Отсюда и фраза «ссать как лошадь».

– Фуросемида нет, – ответил я. – Но он принимает целую кучу других лекарств.

– А он пьет гидрохлоротиазид[47]? И знаешь ли ты, почему я спрашиваю?

– Нет. И нет.

– Несколько лет назад были проведены масштабные клинические испытания под названием ALLHAT. Так вот, они показали, что пациентам с повышенным артериальным давлением следует дополнительно назначать тиазидный диуретик в рамках комбинированной терапии, если не назначены другие препараты.

– Понял.

Я быстро записал «ALLHAT».

– С другой стороны, ты сказал, что этот пациент непростой, так что должно быть назначено какое-то другое лекарство. Возможно, лизиноприл[48], если с его почками…

В первый год врачебной практики решительно не верится, что когда-нибудь ты сможешь быть таким же уверенным и знающим, как наставники.

Я пытался расшифровать его мысли, но попросту за ними не поспевал.

– При этом, если у него больное сердце, то ему могли назначить бета-блокаторы[49].

Как вообще я смогу когда-либо столько запомнить? Мне что, придется вернуться и все это объяснить Сэму? Возможно, именно поэтому предыдущий врач не стал говорить ему про болезнь почек – ситуация была слишком сложной, чтобы ее объяснить.

В приемную продолжали приходить пациенты, а Моранис тем временем прошелся по каждой болезни из моего списка, разложив по полочкам все диагнозы и назначенное лечение. Несмотря на прическу под горшок, отпечаток возраста и авторитета давал о себе знать. Его голос звучал жизнерадостно, пока он перебирал один кусочек информации за другим, пытаясь разобраться с ситуацией Сэма. Я пытался осмыслить каждое его слово, правда, вскоре поймал себя на том, что просто всматриваюсь в движения губ Мораниса, думая при этом о том, превратит ли меня целая жизнь, проведенная за запоминанием статей из медицинских журналов и аббревиатур, в кого-то, похожего на него. Человека, который, казалось, знал про моего пациента больше меня, даже его не осмотрев. Или же я стану существом, настолько поглощенным мелочами, что окажусь не в состоянии взаимодействовать с пациентами даже на самом базовом уровне? Не превратится ли все это в запутанный клубок бесполезных фактов?

– Пойдем поглядим на твоего пациента, – сказал наконец врач, поднявшись из-за стола. – Это самое интересное.

Когда Моранис встал, оказалось, что я мог бы положить свой подбородок ему на голову. Этот человек, интеллект которого меня так впечатлил, был почти на тридцать сантиметров ниже ростом. Пока мы шли обратно по коридору, я заметил в его глазах искорку вроде той, что была у Байо. Я был рядом с еще одним врачом, который чувствовал себя как рыба в воде. Неужели и правда настанет момент, когда работа в больнице начнет мне приносить удовольствие?

– Это мой начальник, – сказал я Сэму, когда мы зашли в кабинет. – Ответственный врач.

– Сэм, – представился пациент, вытянув правую руку. – Ваш подопечный мне тут рассказывал обо всем, что со мной не так.

Моранис повернул ко мне голову и нахмурился:

– Я так понимаю, вы двое уже многое обсудили.

– Доктор Маккарти упомянул, что у меня более пятнадцати проблем со здоровьем. Никогда не думал о себе в таком ключе, но, полагаю, будет полезно обо всем узнать.

– Позвольте мне предложить альтернативную гипотезу, – сказал Моранис, подняв вверх палец, подобно своему уменьшающему детей однофамильцу[50], словно собираясь представить свой сжимающий лазерный луч. – Вам еще в молодости сказали, что у вас повышенное давление.

Сэм сморщил лоб, и Моранис слегка кивнул.

– Возможно. Похоже на правду, – сказал он.

– И готов поспорить, что вам назначили подходящее лекарство.

– Вот честно, не припомню.

– И вы это лекарство пить не стали.

На лице Сэма промелькнула безрадостная ухмылка:

– В этом вы правы. До пятидесяти я вообще ничего не принимал. А затем, видимо, все покатилось к чертям.

– Высокое давление без лечения привело к болезни почек, которая еще больше усугубила вашу гипертензию. Что, в свою очередь, стало причиной болезни сердца, – Моранис бросил взгляд на свой ремень, поставил пейджер в беззвучный режим и продолжил: – Болезнь сердца спровоцировала болезнь печени, которая, соответственно, способствовала вашей эректильной дисфункции. А эректильная дисфункция вызвала бессонницу.

– Замечательно, – отозвался Сэм. – Так что же делать? Разобраться с давлением, и все пройдет?

Моранис поднес к губам палец, чтобы послушать сердце и легкие Сэма с помощью стетоскопа.

– Не все так просто, – вклинился я, отчаянно желая внести свой вклад. – Это все хронические заболевания, которые, скорее всего, придется не лечить, а держать под контролем.

У меня затрезвонил пейджер, и Сэм прикрыл глаза правой рукой.

– Знаете, такое чувство, что из раза в раз, приходя сюда, я вижусь с новым врачом. Каждые несколько месяцев я вынужден начинать все с нуля с кем-то из вас. Не могли бы вы стать моим постоянным врачом?

Между нами возникла какая-то связь.

– Разумеется, я могу стать вашим постоянным врачом. Я буду здесь следующие…

– Нет, – прервал меня Сэм, показывая на Мораниса. – Он.

Вытащив из ушей стетоскоп, Моранис направился к двери.

– Мы тут работаем сообща. Вы в хороших руках. Было приятно с вами познакомиться.

– Есть еще кое-что, о чем я не стал говорить вашему начальнику, – смиренно сказал Сэм, когда мы остались наедине. – Думаю, мне было стыдно. Но у меня уже несколько недель как закончилась виагра, и я хотел бы получить новый рецепт.

У меня в голове промелькнула реклама виагры: привлекательный пожилой мужчина, рассекающий по озеру на своей яхте, с закадровым голосом: «Не принимайте виагру, если вы принимаете нитропрепараты от боли в груди».

– Вы принимаете нитропрепараты от боли в груди? – спросил я.

– Вы мне скажите, док.

Я просмотрел перечень лекарств.

– Нет, – я представил, как Сэм тщетно пытается добиться эрекции. – Разумеется, я могу дать вам новый рецепт.

Несколько минут спустя мы попрощались. По дороге к администратору, чтобы отдать ей документы, я просунул голову в кабинет к Моранису.

– Спасибо вам, – сказал я, – за помощь. За все.

– Я здесь именно для этого.

– Все равно, спасибо вам.

– Хотел спросить, – добавил Моранис, отложив свой журнал. – А ты заметил, что он сидел в тюрьме?

Я был в шоке:

– Ах, если честно, не заметил. Полагаю, мне было не до…

– Дам небольшой совет. Нельзя просто просмотреть самые последние записи в медкарте, чтобы понять, что к чему с новыми пациентами.

Должно быть, Моранис прошерстил старые записи, пока я осматривал Сэма. Но в его медкарте их были десятки! Откуда ему было знать, какую именно нужно прочитать?

Я подумал о Сэме, очаровательной староанглийской овчарке.

– А вы спросили, за что он сидел? Я это пропустил?

На лицо Мораниса закралась улыбка:

– А почему спрашиваешь?

– Думаю, мне было бы любопытно.

– Почему?

– Не знаю – а если он педофил, серийный убийца или что-то типа того?

– А что?

– Вы спрашиваете меня, почему мне хотелось бы знать, если он кого-то изнасиловал или избивал жену?

– Именно. От этого изменилось бы то, как ты будешь его лечить?

Этот вопрос мысленно перенес меня в Бостон, на семинар в Гарварде, который я посетил три года назад. Раз в неделю после обеда собиралась небольшая группа студентов, чтобы обсудить предрассудки в медицине и вне ее в рамках курса, целью которого было обучить будущих врачей тонкостям культурных различий между людьми. По окончании семинара нас попросили поделиться с группой каким-нибудь предрассудком.

– Мне иногда кажется, что толстые люди ленивые, – сказала одна девушка.

– Когда я слышу южный акцент, то заведомо считаю этого человека не шибко умным, – призналась другая.

Сейчас все чаще пациенты предпочитают выбирать врача, а не обращаться к кому придется. Но и врачи могут выбирать пациентов, не работая с теми, кто их не устраивает. Правильно ли это?

Мы продолжали в том же духе, пока очередь не дошла до Бена, подающего надежды хирурга-травматолога вроде Акселя, который слегка покачивал головой.

– Честно говоря, нам всем стоит перестать нести эту чушь, – произнес он.

Профессор от удивления повела бровью. Во всем студенческом городке не было никого более самодовольного, чем Бен. Его ума нам не было суждено ни понять, ни когда-либо достичь. И он был одним из любимчиков Чарли Маккейба.

– Я считаю, здорово, что мы все делимся тут подобным друг с другом, – продолжал Бен. – Я дружу с Мэттом, – сказал он, показывая в мою сторону. – Он мне нравится, и я хотел бы узнать про его предрассудки. И можно не сомневаться, что Мэтт считает толстых людей ленивыми.

Все повернулись на меня. Мне стало ужасно стыдно. Я покачал головой и промямлил:

– Это не так.

– Но я также уверен, что Мэтт позаботится о толстом пациенте не хуже, чем о любом другом.

Я энергично закивал.

– Так какая разница? – сказал Бен. – Меня больше интересуют… плохие люди вокруг. Что насчет растлителей малолетних? Следует ли мне их оперировать? Должен ли я из кожи вон лезть, чтобы спасти монстра?

– Ну, – заметила будущий хирург Марджори невысокого роста, – мне кажется, мы все подходим к операционному столу с определенной системой ценностей, от которой никуда не деться. Я точно знаю, что не буду относиться одинаково к каждому человеку.

– Да ты что? – сказал Бен.

– Я… – она окинула взглядом парту, – я не могла бы лечить мусульманина, например.

Ее ортодоксальный иудаизм не был секретом ни для кого в группе.

Бен улыбнулся:

– Понял.

– Но мне хватит ума никогда не оказаться в такой ситуации, – продолжала Марджори. – Я бы нашла себе замену.

– А что, если бы у тебя не было такой роскоши? – спросил Бен. – Что, если бы ты была единственным хирургом в небольшой больнице?

– Я такого не допущу.

– Нас учат приводить людей в порядок, – сказал он, осматривая всех присутствующих в аудитории. – Мы здесь не для того, чтобы кого-либо судить.

Марджори покачала головой:

– Я просто говорю как есть.

– А может, – предположил Бен в шутку, ткнув в сторону Марджори указательным пальцем, – может, чтобы казнить.

– Это нечестно, Бен. Я просто была откровенной.

– Я рискну предположить, – продолжал он, – что ты не была такой искренней на собеседовании в медицинской школе.

Марджори не ответила. Бен повернулся ко мне:

– Думаю, Мэтт, что об этом по какой-то причине она упомянуть забыла.

Я сделал шаг в сторону Мораниса и тихонько спросил:

– Так вы знаете, за что Сэм сидел?

– Знаю.

– И?

– Это написано в карте.

– Я бы хотел взглянуть.

– Пожалуйста.

– Я также хотел упомянуть, что, когда вы ушли, он попросил обновить рецепт на виагру. Не видел никаких причин ему отказывать. Думаю, он стеснялся об этом сказать…

– У Сэма была судимость за сексуальное насилие одиннадцать лет назад.

Я сделал шаг назад. После часа изучения его карты я не знал о Сэме почти ничего. Но мне было не до обсуждения личной жизни пациента, когда я все еще пытался разобраться с аббревиатурами, из которых состояла его история болезни. Что, если Сэм совершил преступление, отсидел свой срок, а теперь женат и завел детей? Или же он был монстром?

– Тогда, – тихо произнес я, – получается, мне не следовало выписывать ему виагру?

Моранис улыбнулся:

– Это тебе решать. Он твой пациент. Я здесь лишь для того, чтобы тебя направлять.

– Точно. Итак…

– Итак.

– И в какую сторону вы меня направите?

Он встал, положил мне на плечо руку и сказал:

– Я бы посоветовал тебе все хорошенько обдумать и принять решение самостоятельно.

Даже во время приема в поликлинике врачу приходится порой делать сложный моральный выбор. Правда, времени на это слишком мало, и принятое решение может мучить еще очень долго.

У меня опустилась голова. Наверняка подобная ситуация случалась прежде. Какое решение было правильным? Существовало ли вообще правильное решение? Почему нельзя просто все свести к «Не давать насильникам таблетки для стояка» или «Да ладно, это было очень давно, конечно, в этом наверняка нет ничего плохого»? Да и в любом случае, как я могу принимать мгновенные решения по моральным дилеммам, над которыми можно днями ломать голову, если я даже не в состоянии уследить за симфоническим оркестром медицинских проблем пациента, что является моей первоочередной задачей?

Я открыл было рот, однако Моранис меня оборвал:

– В приемной очередь, – сказал он. – Тебе лучше бы взяться за дело.

Глава 11

Прошло уже несколько дней, а я так и не рассказал никому про Гладстона. Это съедало меня изнутри. Будут ли какие-то последствия? Что станет с ним? Или со мной? Было так мало людей, с кем я мог об этом поговорить. Так мало людей, кто бы понял. К счастью, я жил с одним из них.

– Я облажался, – признался я Хезер, насыпающей хлопья в миску. – Я сильно облажался.

Это было перед рассветом, и мы оба сидели с заспанными лицами. Она нахмурилась и потянулась за ложкой, в то время как я продолжал говорить, излагая в мельчайших подробностях историю с Гладстоном. Мне совершенно не стало легче, когда я оживил воспоминания о случившемся, – я только еще больше расстроился. Изложив достаточно доводов в доказательство собственной некомпетентности, я глянул на часы. Пора было уходить на работу.

– Самое главное, – сказала Хезер, – что ты об этом кому-то рассказал.

– Да, но это не отменяет случившегося. Он ведь мог умереть. Он должен был умереть.

– Но он не умер, – она бросила ложку и положила свою мягкую руку на мою. – Ты сделал то, что должен был. Ты не стал держать все в себе.

Я покачал головой. Это не имело значения.

– Меня это убивает.

– Представь, что кто-то его осмотрел бы и даже не обратил внимания на зрачки.

– Но я обратил!

Мы ели хлопья в тишине; голова пульсировала, словно с похмелья, хотя я уже несколько дней не пил. Возможно, даже недель.

– Ты не должен винить себя в этом.

Я знал, что Хезер права. Я знал, что такое случается. Однако я не припоминал, чтобы она когда-либо ошибалась. Я не припоминал, чтобы она допускала столь серьезные просчеты.

– Ну да, – буркнул я.

Хезер посмотрела мне прямо в глаза и улыбнулась:

– Ты хороший врач, Мэтт. Помни об этом.

Положив в раковину миски, мы похватали белые халаты и отправились на работу.

Час спустя я уже был в отделении и носился из палаты в палату, чтобы ознакомиться с пятью поступившими за ночь пациентами. Текучка больных была головокружительной: нужны были часы, чтобы войти в курс дела.

Денис Ландквист – женщину, у которой из-за смерти брата случился сердечный приступ, – теперь сняли с аппарата ИВЛ и еще до выходных ее, скорее всего, должны были перевести из отделения. Единственной константой оставался Бенни. Он всегда был на месте – крутил педали своего велотренажера или смотрел телевизор в кровати, словно так получилось, что его квартира оказалась посреди отделения кардиореанимации. Для человека с больным, отказывающим сердцем у него был на удивление позитивный настрой. Заходя к нему, я отдыхал от напряженной атмосферы, царившей во всем остальном отделении. Тем утром, когда я проходил мимо его палаты, он смотрел «Доктора Хауса»[51] – как по мне, это все равно что смотреть фильм-катастрофу в самолете.

– Вы в порядке? – спросил я, показав ему большой палец и просунув голову в дверь.

– Пожалуй.

– Замечательно.

Пациенты могут не понимать сложных медицинских объяснений врача, зато они всегда очень чувствительны к тому, как он это объяснение до них доносит.

Я начал закрывать дверь и посмотрел на длинный список своих задач. Оставалось еще тридцать пунктов, с которыми нужно было успеть разобраться до начала обхода. Я мысленно повторил его ответ: «Пожалуй». Это было не похоже на Бенни. Я поднял глаза и увидел, что он был все в той же футболке «Нью-Йорк Джайентс» и уже несколько дней не брился. Его борода оказалась гораздо более седой, чем я ожидал, а над тонкой губой скопились капельки пота.

– Есть минутка? – спросил он.

– У меня есть одна минута. Меньше минуты.

Бенни выключил звук на телевизоре.

– Мэтт, каждый месяц сюда поступает новая группа интернов. И когда мне это приходит в голову, я делюсь с ними впечатлениями об их работе.

– Ох.

Спонтанные отзывы о работе редко когда бывают приятными или конструктивными.

– Мэтт, ты просто сидишь в палате, ждешь. Я сталкивался здесь с разными людьми. Плохими, хорошими… – он затих. – По большей части с хорошими.

– Рад это слышать.

– Хорошие, плохие, но не злые[52], – он усмехнулся и уставился на меня. – Мэтт, такое ощущение, что ты все время куда-то спешишь.

– Потому что так и есть.

У меня непроизвольно напряглась спина.

– Такое ощущение, что ты говоришь со мной или с кем угодно в отделении только для галочки, – Бенни опустил голову. – Я говорю это лишь потому, что понимаю: ты еще молодой.

– И впечатлительный, – прошептал я.

Я немного расслабился. Мне было нелегко выслушивать подобную критику. Одно дело было чего-то не знать, будучи еще молодым, неопытным врачом, но никому не понравится услышать от пациента, что, как ему кажется, тебе на него наплевать. Тем не менее слова Бенни не звучали как выговор: его голос и доверительный тон нашей беседы меня успокаивали.

– Да, вы правы, – сказал я. – По правде говоря, я с трудом со всем справляюсь.

– Заметно.

– Ха. Замечательно. Правильно говорят – не показывай никому, как тебе тяжко.

– Но так необязательно должно быть.

Я покачал головой:

– Полагаю, мне нужно приходить сюда еще раньше.

– Дело не в этом. Совсем не в этом. Посмотри, что ты делаешь сейчас. Ты сидишь, и у нас с тобой настоящий разговор. Обычно ты просто…

– Планирую, как исчезнуть, как только захожу в палату.

– Ага. И половину времени ты смотришь в свои записи или по сторонам и не слушаешь.

– Но я слушаю!

– Реальность такова, какой ты ее воспринимаешь, Мэтт.

Почему он так сильно потеет?

– А что насчет вас? – спросил я. Может, я недооценивал, насколько тяжело он болен?

– Бывают хорошие дни, бывают плохие, – ответил Бенни. – Сегодняшний день не очень хороший.

Я и представить не мог себя на его месте, когда нужно просто ждать изо дня в день. Я был бы в бешенстве. Может, его состояние было не таким стабильным, как я предполагал?

– Вы кажетесь горячим, – заметил я. – Давайте проверим, нет ли у вас жара.

Только я приложил ладонь тыльной стороной к его мокрому лбу, как в дверь постучали.

– Перерыв окончен, – скомандовал Байо. – Пойдем поговорим.

– Спасибо, что позаботились обо мне, – сказал я Бенни, выходя из палаты. – Я позову к вам медсестру.

– Тяжко пришлось в поликлинике? – спросил Байо, пока мы шли к двум свободным компьютерам. Он был прав: мне было тяжко, только совсем по другой причине. То, что казалось мне неподъемным, для него было скучным. Я присмотрелся к лицу Байо. Собирался ли он вообще обсуждать Гладстона?

– Как бы то ни было, день предстоит загруженный. Ужасно загруженный.

Мне не хотелось об этом думать. Сделав глубокий вдох, я потянулся за бубликом. С каждым днем, что меня не привлекали к ответственности за случившееся с Гладстоном, становилось все проще жить дальше. Я терзал себя из-за этого, но постепенно у меня развивалось некое равнодушие к произошедшему. Я просто больше не мог продолжать переживать, потому что это помешало бы выполнять работу, да и в процессе наверняка уничтожило бы мой желудок. Время шло, от начальства не было никаких новостей, и было все легче считать, что я попросту раздул инцидент у себя в голове. Подними я эту тему, риск был бы слишком велик. В любом случае, теперь Гладстон находился, вне всяких сомнений, в более надежных руках, где бы он ни был.

«Сломаться может каждый». Эти слова наставника я вспоминал неоднократно в первый год врачебной практики и постоянно находил им подтверждение.

– Знаешь, – сказал я Байо, когда другой интерн из нашей группы, Лалита – высокая привлекательная женщина с легким британским акцентом и родом из Бангладеш – проскользнула мимо меня. – Я и правда восхищаюсь этими девчонками.

Лалита забирала Денис Ландквист на компьютерную томографию, в то время как два других интерна, Ариэль и Меган, выполняли парацентез одному из новых пациентов.

– Посмотри на них, – продолжал я. – Смышленые, энергичные, полные энтузиазма. Скачут по отделению, делая сто дел одновременно.

Официально это никто не признавал, но я чувствовал, что они справляются лучше меня, и постоянно искал тому подтверждение.

Байо улыбнулся:

– Просто знай, что каждый может сломаться, – улыбка исчезла. – Каждый.

– Как же так?

– Нельзя вечно разгребать дерьмо с улыбкой на лице.

– А что случилось? Ты сломался?

Он сделал оборот на своем кресле.

– Без комментариев. Кстати насчет разгребания дерьма. Мне нужно, чтобы ты сделал кое-кому гваяковую пробу кала.

– Разумеется.

Байо хотел, чтобы я вставил палец в перчатке в задний проход пациенту для проверки на наличие внутреннего кровотечения. Интересно, ему было обязательно просить об этом с таким довольным видом?

– Ну что, пора браться за дело, – сказал Байо, похлопав меня по плечу. – Раньше когда-нибудь выполнял эту процедуру?

– Ну…

– Приму это за очередное нет. Вас там вообще чему-нибудь учат в Гарварде? Хоть чему-то?

– Один раз я это делал. Но не на пациенте.

Байо потер руки и заулыбался:

– Ох, доктор Маккарти, будьте уж добры рассказать поподробнее.

– Ну, рассказывать особо нечего. В медицинской школе один парень, у которого отец умер от рака простаты, помогал студентам учиться проводить ректальный осмотр, выступая в роли этакого универсального подопытного кролика. Практически каждый с нашего потока однажды вставлял ему в зад свой палец. Чудесный малый.

– Сколько бы ему ни платили, этого было мало, – рассмеялся Байо. – Я, правда, удивлен, что это было среди тех немногочисленных практических навыков, которым вас обучали в Гарварде, – он махнул рукой. – Впрочем, неважно. Я хочу дать антикоагулянт одному из наших новых пациентов, однако перед этим нам следует убедиться, что у него нет внутреннего кровотечения. Тут-то за дело и возьмешься ты.

В ту же секунду заорали динамики: «ОСТАНОВКА СЕРДЦА! ПЯТЫЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО! ОСТАНОВКА СЕРДЦА! ПЯТЫЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО!»

В мгновение ока Байо и след простыл. Я откинулся в кресле и представил, как он бормочет себе под нос: «ABC, ABC», мчась по коридору. Он вернулся двадцать минут спустя, изящно держа руки ниже груди, словно ему только что сделали маникюр.

– Следуй за мной, – еле различимо позвал он.

Байо выглядел вымотанным, словно произошло нечто ужасное. К счастью, я не видел на его рубашке никаких следов кала.

Он отвел меня в заднюю часть отделения, и мы зашли в ординаторскую – загроможденную комнату, где на двух черных кожаных диванах были раскиданы недоеденные сэндвичи с вареной колбасой и пакеты из-под чипсов.

– Потрогай, – сказал Байо, не сводя глаз со своих рук. – Давай, потрогай.

Я присмотрелся к нему в поисках улыбки, какого-нибудь признака того, что он шутит, однако Байо говорил совершенно серьезно. Я дотронулся до его рук и погладил кончики его пальцев.

– Это странно, Байо, – заметил я, обернувшись, чтобы убедиться, что нас никто не видит. – Что происходит? Зачем я глажу твои руки?

– Это, мой друг, исцеляющие руки.

Он поднял их вверх и подошел к окну во всю стену, выходящему на Гудзон.

– Взгляни, – Байо подозвал меня жестом к себе. – Сюда.

Врач должен четко понимать, зачем он пришел в медицину и о ком он будет заботиться: о себе или своих пациентах.

Он показал на маленькую белую маркерную доску, в левой части которой были записаны по вертикали фамилии, включая его собственную. Сверху по горизонтали были написаны четыре буквы: «ОВСТ».

– «О», – сказал Байо, ударив по доске пальцем, – означает остановку сердца. Количество случаев остановок сердца, с которыми каждый из нас имел дело за этот месяц.

– Ты считаешь?

– А как же! «В» – это «выжившие». Количество людей, переживших остановку сердца.

– Прямо табло со счетом, – прошептал я себе под нос.

– «С» – это «смерти».

– А «Т»? – спросил я, уставившись на последнюю колонку, которая была пустой. – Тромбоз?

Байо засмеялся:

– «Т» – это категория, которую я придумал только на днях. Она означает «туалет». Это количество остановок сердца, случившихся, когда дежурный врач, которого вызывали, сидел в туалете. К сожалению, этот показатель так и остается на нуле.

Я моргнул:

– Погоди, что?

– Как ты можешь заметить, доктор Маккарти, – продолжил Байо, – в моих колонках «О» и «В» по одиннадцать галочек.

– Вижу. Одиннадцать остановок сердца – одиннадцать выживших.

– А колонка «смерти», как отчетливо видно, совершенно пустая.

У других врачей в списке соотношение выживших составляло чуть более 75 % – невероятный показатель по сравнению со средним по стране. Байо вместе с тем не было равных.

– Ты спас каждого.

Я стоял перед ним, пораженный.

– Неплохо, – похвалил я, рассчитывая вытянуть из него побольше.

– В этом году у тебя будут ситуации, много ситуаций на самом деле, когда ты будешь спрашивать себя, зачем пошел в медицину, – объяснил Байо. – За этот год весь твой энтузиазм иссякнет.

– Могу представить.

– Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент, – сказал он, сдерживая улыбку. – Потому что видеть в графе «смерти» большой жирный ноль чертовски приятно.

– Запомню. Обязательно запомню.

В очередной раз мне не верилось, что всего годом ранее он был на моем месте. Как вообще я мог стать им? Я быстренько оценил, что каждый день узнаю от двадцати до пятидесяти новых фактов и обучаюсь одной процедуре. Если экстраполировать это на целый год, то получается целая куча знаний. Тем не менее года мне казалось явно недостаточно. Темп обучения постепенно замедлится, да и часть я непременно забуду. К тому же я просто не мог себе представить, чтобы все мои наставники были такими же одаренными, как талантливый доктор Байо.

– В работе врача падения будут низкими, – предупредил он. – Очень низкими. Немыслимо низкими. Но взлеты….

– Да?

– Взлеты будут приятными. Очень приятными!

Глава 12

Байо всплеснул руками, словно музыкальными тарелками:

– Ладно, хватит праздновать. Вернемся к работе. На чем мы остановились?

Я последовал за ним из ординаторской обратно к компьютерам.

– Ты сказал, что хочешь, чтобы я сделал кому-то гваяковую пробу.

– Ах да! На самом деле тебя ждут два развлечения. Забыл упомянуть про «З и С».

– «З и С»?

– Заболеваемость и смертность. Это совещание. Время от времени все отделение собирается вместе, и мы обсуждаем пациента, с которым кто-то сильно облажался.

Новичку в медицине может казаться, что ему сложно, потому что опыта еще мало. Однако, если ты решил стать врачом, проще не будет уже никогда.

Я сразу же подумал про Гладстона. Его случай, определенно, как нельзя кстати подходил для разбора на совещании, предназначенном для анализа медицинских ошибок. Интересно, наверху уже знали о том, что произошло? Я слышал про одну-две небольшие ошибки, сделанные другими интернами из моей группы, но ничего даже рядом не стояло с тем, что произошло с Гладстоном, – подробно рассматривать там точно было нечего. Мысленно я представлял, как кто-то держит папку с надписью «З и С», содержащую всего один листок бумаги, на котором описан мой идиотский просчет. Я не сомневался, что говорить будут обо мне.

Я, может, и мог утопить свои постоянные мысли о Гладстоне и чувство стыда от звонка Сотскотта в суматохе отделения кардиореанимации, но теперь был вынужден думать о том, как, вероятно, буду опозорен перед всеми коллегами. Что подумает Крутой? Может ли за всем этим последовать какое-то наказание? В животе забурлило. Интересно, услышал ли Байо?

– Господи, – пробормотал я.

– Все якобы анонимно, но мы, как правило, понимаем, кто в ответе. Страсти кипят, люди выходят из себя, эго оказываются раздавлены, – Байо сжал кулак. – Это трагедия с щедрой примесью непроизвольной комедии. Я всегда наблюдаю, как завороженный.

– Звучит ужасно.

Как он мог быть настолько надменным?

– Не переживай, – сказал он. – Я напомню тебе об этом позже на неделе. Теперь же вернемся к нашим текущим задачам.

– Да. Покажи, кому нужно провести ректальный осмотр. Я готов.

– Вот тебе реактив, – Байо протянул пузырек с проявителем, который нужно наносить на стул. В случае наличия крови коричневые каловые массы должны окраситься ярко-голубым.

– Спасибо.

– Нет, спасибо тебе.

Одна из медсестер похлопала Байо по плечу и что-то прошептала ему на ухо. Я нанес пару капель проявителя на палец: не хотел облажаться, когда буду делать это с образцом кала. Я почувствовал удачный момент, чтобы попробовать что-нибудь выпытать у Байо.

– Ты сказал, что падения в этом году будут очень низкими.

Я растер проявитель между большим и указательным пальцем.

– Ага.

– Но все говорят, что станет лучше. Так ведь? Что с каждым годом становится все легче.

Он почесал подбородок.

– И правда говорят. Что ж, тебе следует знать, что это неправда.

Я нахмурился:

– Серьезно?

– Весь год люди будут заверять тебя, что на следующий будет легче. А потом и на следующий. Поверь мне, легче не становится.

– Да ладно!

– Не-а.

– Я не дождусь дня, когда почувствую, что понимаю, чем тут занимаюсь.

– Этот день не наступит. Чем больше знаний – тем больше ответственность.

– Наверное.

– Ты начнешь брать свою работу на дом, – сказал Байо, безучастно пялясь в экран компьютера. Мне хотелось постичь его внутренний мир. Его что-то мучило, о чем я не догадывался? Он думал о Карле Гладстоне? Или же просто морочил мне голову? Я изучил его лицо, но не нашел на нем никакой подсказки. Казалось, Байо совершенно не был обременен тревогой или сомнениями в себе. Но что же скрывалось за этой уверенной и высококомпетентной оболочкой?

– Ладно, – согласился я. – Меня это устраивает.

– Не ладно. Итак, сосредоточься, доктор Маккарти. Я хочу, чтобы ты провел ректальное исследование пациенту в четырнадцатой палате. Иди с богом, мой друг.

Несколько дней спустя мы с Байо подходили к закрывающимся дверям лифта. Он вытянул руку и раздвинул их: внутри было двенадцать человек в белых халатах, которые направлялись на «З и С» – совещание по заболеваемости и смертности. Я подумал о том, что скажу, если всплывет история с Гладстоном. Буду раскаиваться, это точно, но не искать оправдания. Я признаю свою ошибку и приму сопутствующие наказание и позор. Какой еще был у меня выбор?

В больнице, где я проходил практику, среди врачей было довольно много спортсменов. И я в их числе.

– Можно определить, какой перед тобой врач, на основании того, что человек просовывает в закрывающиеся двери лифта, – сказал Байо, когда мы втиснулись в кабину.

– Серьезно?

– Терапевт просовывает руку. Хирург – голову.

– А социальный работник, – послышался сзади женский голос, – просовывает свою сумочку.

Крупный бородатый мужчина под метр девяносто, в джинсах и белых кедах с развязанными шнурками, улыбнулся и положил руки на плечи Байо.

– Посмотрите, кто это тут у нас, – сказал он, разминая руками основание шеи Байо. – Мой первый и последний…

Байо вывернулся из его хватки, словно спасающийся от шейного захвата младший брат.

– Как дела, Джейк?

Байо показал большим пальцем в мою сторону.

– Это мой интерн. Большой Джейк был моим первым ординатором. Научил меня всему, что я знаю…

– Когда этот парень пришел в прошлом году, – оборвал его Джейк, положив свою пятерню мне на трицепс, – он не мог локтя от задницы отличить!

Я просто не мог себе это представить.

– Это так, – подтвердил Байо. – я был никчемным.

– Нет, – не поверил я. – Быть такого не может!

– Еще как может, – возразил Джейк, рассмеявшись себе под нос. – Этот парень был ходячей катастрофой.

Все остальные в лифте стояли молча, в то время как я пытался представить некомпетентного Байо. Как он носился со страхом в глазах вместо привычной уверенности. Как беспомощно возился с пациентами в поликлинике. Как отвечал на звонок Сотскотта. Этот образ просто не укладывался в голове.

Лифт остановился на первом этаже, и, выйдя из него, я осознал, что Джейк больше напоминает полузащитника, чем врача. Возможно, в прошлом он играл в футбол. Здесь, в Колумбийском университете, было полно бывших спортсменов. Он хлопнул себя по колену.

– И теперь, – обратился Джей к Байо, – ты говоришь интерну, другому врачу, что делать? Удивительно.

– Круговорот жизни, – безразлично отозвался тот.

Джейк повернулся ко мне:

– Он тебе рассказал про «З и С»?

– Да, немного, – я не знал, как воспринимать этого здоровяка. – Он сказал, что люди выходят из себя. Что-то про то, как оказываются раздавлены эго.

– И слезы, – сказал Джейк. – Не забывай про слезы.

– Буду смотреть в оба.

– Небольшой совет, – добавил он, наклонившись ко мне и кивнув в сторону Байо. – Не верь ни единому его слову.

Мы расселись в аудитории, и я стал готовиться к худшему. Вокруг меня тараторили на малопонятном мне языке, но все голоса умолкли, когда к кафедре вышел врач и постучал в микрофон пальцем.

– Добро пожаловать, – сказал он, – на «З и С».

Я оглянулся в поисках признаков надвигающейся беды и молился, чтобы не обсуждали Карла Гладстона. Кто-то сказал, что первая половина жизни проходит в скуке, а вторая – в страхе. Если это так, я только что достиг среднего возраста.

– Сегодня мы будем обсуждать один случай с неудачным исходом. Как всегда, я напоминаю всем, что сегодняшнее совещание полностью конфиденциально и…

Мой пейджер запищал: «СЕМЬЯ ЛАНДКВИСТ ЖЕЛАЕТ ОБСУДИТЬ ВЫПИСКУ, СРОЧНО ВЕРНИТЕСЬ В ОТДЕЛЕНИЕ».

Я сделал глубокий вдох, а потом еще один. Мне нужно было идти, но я не мог встать. Навострив уши, я слушал, как в динамиках рассказывается про всякие общие положения, касающиеся совещания «З и С», – меня особенно интересовало, прозвучат ли слова «Гладстон» или «анизокория». Между тем вступительная часть все продолжалась. Байо взглянул на меня, изучающего аудиторию в поиске смотрящих в мою сторону глаз. Пейджер снова зажужжал. Мне нужно было идти. Я показал сообщение Байо, пожал плечами и удалился, гадая, будет ли мне устроен разнос заочно.

Глава 13

Я зашел в палату к Денис Ландквист и увидел ее мужа Питера, сидящего рядом с ней и нежно поглаживающего ее руку. Денис спала, а у Питера, одетого в темно-серую водолазку и зеленые джинсы, на коленях лежал блокнот в линейку. Он был молод – наверное, тридцать с небольшим. Как только я зашел в комнату, он резко встал. Он был как на иголках.

– Вы лечащий врач? – спросил Питер.

– Нет, – сказал я, пожимая ему руку. – Я интерн, Мэтт. Работаю с лечащим врачом.

Я сел рядом с ним, и он кивнул, сжав в руке безжизненные пальцы Денис. Его нежность тронула меня. Он был крепким, хорошо сложенным мужчиной, но при этом говорил тихо, чуть ли не шепотом, словно боялся разбудить жену.

– У меня к вам куча вопросов, – сказал он, дотронувшись до желтого блокнота. – Найдется несколько минут?

– Конечно, задавайте.

Я помнил о том, что обычно был слишком хмурым, и попробовал разрядить обстановку широкой улыбкой, хотя не совсем понимал, чему именно улыбаюсь. Денис шла на поправку, но ее состояние по-прежнему оставалось тяжелым. У нее был совершенно неестественный цвет кожи, из-за него она была похожа на манекен. Радоваться было особо нечему. Мне стало интересно, существует ли у врачей какое-то специальное выражение лица, означающее осторожную надежду. Нечто, что выражало бы сдержанный оптимизм. Мне следовало начать присматриваться к тому, как ведут себя в подобных ситуациях Байо и доктор Крутой.

Если врач слишком боится совершить ошибку, он попросту не сможет адекватно заботиться о пациентах, ведь этот страх – забота о репутации, а не о них.

Питер потянулся к своим очкам для чтения, лежавшим на маленькой прикроватной тумбочке, но, поняв, что для этого ему придется отпустить руку Денис, решил обойтись без них. Я ринулся было подать их ему, но он махнул рукой и прокашлялся:

– Сегодня кто-то упомянул потенциальную пересадку. Ей что, нужно новое сердце?

Я искоса посмотрел на эту молодую женщину. Несмотря на ужасный цвет кожи, состояние Денис постепенно улучшалось, и во время обхода мы обсуждали ее перевод в отделение общей кардиологии в ближайшие дни. Может, Питер услышал, как говорили про кого-то другого?

– Не уверен, – сказал я. – Не припомню, чтобы кто-либо говорил о необходимости пересадки сердца вашей жене Но мне не хотелось бы вводить вас в заблуждение.

– Понял, – Питер зачеркнул первый вопрос и сделал глубокий вдох.

Я наклонился поближе и увидел в блокноте тринадцать вопросов. Я тут же предположил, что в лучшем случае смогу ответить на четыре, может быть, пять из них. Казалось, я неизбежно разочарую Питера или, хуже того, оставлю его в замешательстве, как это было с Сэмом. Сжав челюсть, я понял, что едва заметно отдаляюсь от Питера. Я непроизвольно откинулся на спинку и почувствовал напряжение в ногах, словно собирался встать: мой организм удирал без моего ведома. Так вот о чем говорил Бенни! Взглянув на смотрящего на меня Питера, я представил, что во мне видел Бенни: врача, который закрылся в себе и делает все на автомате. Врача, которого, вероятно, недостаточно сильно волнуют пациенты. Врача, который настолько боится ошибиться, что не может должным образом о них заботиться. Я взял себя в руки и нагнулся вперед, посмотрев Питеру в глаза.

– Разумеется, я узнаю, обсуждается ли какая-либо процедура на сердце, – сказал я. – Но не думаю, что это так.

Питер кивнул. Он смотрел на слова, записанные им в блокноте, но ничего не говорил. Он просто поглаживал руку жены и наблюдал, как она дышит. Денис издала легкий булькающий звук, и он с надеждой приоткрыл рот. Я наклонился, чтобы прочитать вопросы и ответить на них своими силами. Скосив глаза, смог разобрать только следующий.

«Почему Бог это допустил?» Не-а.

Изучив всю страницу, я увидел нарисованное сердце, внутри которого было написано:

«Денис + Питер»

Я взглянул на этого убитого горем мужа, а затем снова на блокнот. В нижнем углу Питер нарисовал сердце меньшего размера, разбитое и без имен. Подняв глаза от рисунка, я увидел, как Питер поправляет Денис челку, чтобы убрать волосы подальше от глаз.

А затем я разразился слезами.

Не просто прослезился, а натурально зарыдал, со всхлипами, тяжелым дыханием и содрогающимися плечами. Возможно, я боялся того, что могли обсуждать в этот самый момент на совещании «З и С», или же дело было в том, что я оказался свидетелем столь сильной любви и душевной боли. Может быть, всему виной был недосып, но главное, открывшись Питеру, прочувствовав его любовь и отчаяние, я оказался не в состоянии с этим справиться.

Питер взял меня за плечо и легким, но настойчивым движением отвел в угол палаты.

– Мэтт, – быстро произнес он, – она что… умирает?

Мне стоило больших усилий взять себя в руки.

– Нет, – сказал я сквозь всхлипы. – Питер, у нее все замечательно. Она идет на поправку.

Он пытался что-нибудь понять по выражению моего лица:

– Тогда в чем дело?

«Когда не можешь утешить пациента, сделай так, чтобы ему пришлось утешать тебя».

Я мысленно был рядом с этим горюющим мужчиной, хотя одновременно находился в другом месте. Мне до смерти хотелось знать, о чем говорили на совещании по заболеваемости и смертности. Сколько человек покачивали головой? Кто проклинал мое имя?

– Мы рассчитываем, что Денис полностью поправится, – как только эти слова вылетели у меня изо рта, мне захотелось вернуть их обратно. Я не был уверен, что имею право рисовать столь радужную картину. Во время обхода все согласились, что состояние Денис улучшается, но оно по-прежнему было критическим.

– Ох, слава Богу, – выдохнул Питер, отшагнув назад. – Слава Богу.

– Да.

Мои слова шли вразрез с эмоциональным состоянием. Питер явно был в замешательстве.

«Вы любите свою жену», – хотелось сказать мне.

Я повернул свои заплаканные глаза в сторону Денис и произнес:

– Я только сейчас все осознал в полной мере. Я сожалею.

Он похлопал меня по плечу:

– Мы все прошли через многое.

Я рассмеялся сквозь слезы, как обычно это делают люди на похоронах. Вот и еще один совет, который нам забыли дать в медицинской школе: когда не можешь утешить пациента, сделай так, чтобы ему пришлось утешать тебя. Мы с Питером уселись обратно, и он снова взял Денис за руку.

– Мы можем просто посидеть? – спросил он, положив свой блокнот на кровать. – Просто посидеть втроем?

– Да, конечно.

Столь дикие перепады настроения были мне в новинку. Я даже забеспокоился, не началось ли у меня какое-нибудь аффективное расстройство. Как старшим врачам удавалось обзавестись достаточно прочной эмоциональной броней, чтобы не выть во всю глотку, при этом не превращаясь в бездушных роботов?

– Знаешь, – сказал Питер. – Меня убивает мысль, что я сыграл в этом свою роль.

Тыльной стороной ладони он коснулся мочки ее уха и нахмурился:

– Именно я рассказал ей про брата. Снова и снова прокручиваю в голове эту сцену – наверное, мне следовало сделать это как-то иначе.

Я вытер слезы о свой белый халат, в то время как по щекам уже потекли новые. Я был раздавлен. Каждый может сломаться, как сказал Байо. Я просто и подумать не мог, что сломаюсь столь быстро.

Глава 14

Когда час спустя мы снова встретились с Байо, я тщательно наблюдал за его глазами в поисках каких-либо признаков того, что про меня говорили на «З и С». Он, однако, так и не упомянул, что там обсуждалось, а я и не спрашивал. Мне было слишком страшно. Совещание прошло без каких-либо последствий, и меня это совершенно устраивало. Мы лишь обсуждали новых пациентов. Час за часом Сотскотт постепенно выходил у меня из головы.

– Слушай, – сказал Байо несколько дней спустя. – Мне нужно, чтобы ты провел ректальный осмотр еще одному пациенту. Палата шестнадцать.

– Само собой, – согласился я и вскочил со стула. За прошедшие дни я неплохо набил руку в ряде процедур. Теперь без проблем мог поставить катетер и наконец понял, как правильно направлять в желудок пациенту назогастральный зонд. – Думаю, я успею это сделать до обхода.

В медицине может ошибиться любой. И если есть сомнение в действиях вышестоящего коллеги, его необходимо озвучить.

Немного освоившись с выполнением этой процедуры, я чувствовал прилив воодушевления. Достав гваяковую тест-пластину с проявителем, я поплелся в сторону шестнадцатой палаты.

Когда я вернулся, Байо встретил меня с поджатыми губами.

– Что такое? – спросил я. Боковым зрением заметил Крутого. Обход вот-вот должен был начаться.

– Быстро ты, – ухмыльнулся он.

Я улыбнулся в ответ:

– Кровотечения нет.

– А ты ведь даже не спросил, зачем нужно проводить ректальный осмотр.

– Чтобы проверить, нет ли кровотечения, – ответил я. – К тому же ты меня попросил это сделать.

На тот момент я уже усвоил свои должностные обязанности: исполнять волю начальства. С учетом моей относительной неопытности неукоснительное соблюдение всех инструкций было наиболее безопасным вариантом как для пациентов, так и для меня самого.

– Действительно, – мы стояли молча, и он сложил руки на груди. – И?

Я не совсем понимал, к чему он ведет.

– Ты даешь мне десятки поручений.

– Это так.

– И я стараюсь выполнять их как можно быстрее и эффективнее.

Его лицо слегка искривилось:

– Энтузиазм поощряется. Но ты не думаешь. Ты делаешь.

– Да, много чего делаю. «Не думай. Делай».

– Слушай, Мэтт, весь следующий год тебе будут говорить, что делать. Хороший интерн выполняет все задания быстро и безошибочно.

– Я определенно пытаюсь.

– Однако отличный интерн остановится и задумается: «Есть ли в поручении какой-то смысл?»

– Что ты имеешь в виду?

– Действительно ли нужно проводить гваяковую пробу пациенту перед тем, как назначить ему антикоагулянт? – спросил он.

Я огляделся по сторонам.

– Я так понял, что это общепринятая практика в отделении.

– А об этом написано в каких-либо официальных рекомендациях? – осуждающе уточнил он.

Мне процедура казалась вполне логичной, но я не мог знать наверняка. Я уже многому научился в уходе за пациентами кардиореанимации, но еще не был экспертом.

– Я не уверен.

– Конечно, не уверен. Суть в том, что в какой-то момент тебе поручат сделать то, чего тебе делать не следует.

О чем он говорил? Эта мысль меня пугала. Что, если не все мои начальники будут такими же смышлеными, как Байо? В конце концов, ординаторы всего на год опережали меня и все еще проходили подготовку. Что, если у них возникнут проблемы с проведением процедуры или же они не смогут принять важное решение? Мысль о последствиях приводила меня в ужас.

Байо похлопал меня по спине и улыбнулся:

– Надеюсь, ты сможешь распознать такую ситуацию.

Обход пациентов начался несколькими минутами позже. Ариэль, дежурившая в ту ночь и не спавшая вот уже двадцать семь часов, начала с подробного описания необычного состояния пяти новых пациентов отделения:

– Женщина, сорок один год, с неишемической дилатационной кардиомиопатией[53] и биполярным расстройством, принимающая литий, поступила в кардиореанимацию сегодня в четыре утра.

Мне постоянно казалось, что коллеги-интерны справляются со своими обязанностями гораздо лучше меня, и это подпитывало неуверенность в себе.

До поступления в медицинскую школу Ариэль занималась консалтингом, решив на третьем десятке поменять сферу деятельности. Во время обхода она была настоящей звездой: докладывала четко, без единого лишнего слова. Я представлял себе, какой она была в своей прежней жизни, как стояла перед советом директоров в костюме, объясняя им, что компании следует сократить руководителей среднего звена и использовать меньше бумаги. Я подкрался к угольно-черному хвостику Лалиты.

– Привет, – прошептал я. – Как оно?

Мы так много работали со своими старшими напарниками-ординаторами, что времени поболтать особо не оставалось.

Лалита смотрела прямо на Ариэль, уголком рта она прошептала мне: «Тошнит». Я прикусил нижнюю губу, чтобы не засмеяться, тоже не сводя глаз с Ариэль – она говорила что-то про заостренные Т-волны на ЭКГ, – и задумался о том, что имела в виду Лалита. От чего именно ее тошнило? Ей нездоровилось? Или она имела в виду работу? Боковым зрением мне было толком не разглядеть выражения ее лица. Или она это про меня? Я все воспринимал на свой счет. Неужели я как-то ненароком ее обидел? Я глянул на Байо и вспомнил его слова про личные конфликты.

Я нацарапал в своем блокноте «От чего тошнит?» и подсунул его Лалите под нос. «От всего», – снова шепотом ответила она, по-прежнему не сводя глаз с Ариэль, которая отчаянно пыталась собрать в пучок спутанные волосы.

– А кто-нибудь задумывался, – сказала Лалита, обращаясь теперь ко всей группе, – что дело может быть в отравлении литием? Это все объяснило бы.

У меня уж точно такой мысли не было. Об отравлении литием мне доводилось только читать. Почти ни дня не проходило, чтобы я не восхищался интеллектуальными способностями своих коллег. В больнице работали люди с невероятно разными умами. У кого-то была, казалось, фотографическая память, в то время как другим легко давались числа и логическое мышление. Интерны и ординаторы Колумбийского университета были людьми, которые могли заниматься в жизни чем угодно, но выбрали медицину, где приходилось работать больше за меньшие деньги, потому что это было важно для них. Я был рад находиться в окружении таких людей.

– Как по мне, это довольно очевидно, – заключила Лалита.

Повернувшись ко мне, она прошептала: «Вчера ординатор заставил меня брать кровь у четырех людей. Совсем не круто». От врачей в других известных больницах не требовали проводить эту процедуру, на которую уходило много времени, но в медицинском центре Колумбийского университета мы этим занимались.

«Не говори».

Я до сих пор не очень хорошо умел брать кровь. Лалита же могла хоть с закрытыми глазами. Она ходила в медицинскую школу, где студентов обучали флеботомии[54] – в моей такого не было.

– А что думаешь ты, Мэтт? – рявкнул доктор Крутой. – Ты согласен?

Я почесал подбородок, сомневаясь, что сказать, но при этом рассчитывая сделать вид, будто погружен в глубокие раздумья.

– Думаю, – сказал я, – что было бы ошибкой делать какие-либо выводы, пока мы не услышали все детали касательно данного пациента.

Лалита закатила глаза.

– Однако, – добавил я, – я склоняюсь к тому, чтобы согласиться.

Обтекаемые ответы, к которым впоследствии не придраться, хороши в политике. Но в медицине ты должен быть уверенным в своей точке зрения и уметь ее отстоять.

Лалита нацарапала что-то в своем списке задач, после чего наклонила его в мою сторону и криво улыбнулась. Я опустил глаза и увидел слово «политик» с указывающей на меня стрелкой. Возможно, она была права. Возможно, я действительно старался давать во время обхода расплывчатые ответы, чтобы их потом нельзя было использовать против меня.

Мы молча слушали, как Ариэль излагает подробную клиническую информацию, то и дело убирая свои вьющиеся рыжие волосы с глаз, в то время как Крутой требует от нее объяснить результаты трансторакальной эхокардиографии[55]. То, как она держалась после бессонной ночи, заслуживало восхищения. Я после ночного дежурства выглядел как кусок дерьма.

– Итак, доктор Маккарти, – сказал Крутой по завершении ее доклада, – вы услышали про пациента все, что надо. Каков ваш диагноз?

– Все услышанное мной, – сказал я повернувшимся ко мне головам, – указывает на отравление литием. Избыток лития в организме привел к почечной недостаточности. Которая, в свою очередь, вызвала гиперволемию – переизбыток жидкости в организме. Жидкость попала в легкие и сердце, и у пациентки началась…

– …гипоксия, – закончил Крутой за меня. – Очень хорошо. Я согласен. Следующий пациент.

Но я не был готов переходить к следующему пациенту. В голове крутился совет, который дал Байо, – по сути, все подвергать сомнению, – и я не мог отделаться от одной мысли по поводу пациента Ариэль, которая не давала мне покоя.

– Но как так вышло? – спросил я. Все замерли на месте. На секунду я почувствовал себя персонажем какого-нибудь детектива. Переводя взгляд с одного коллеги на другого, я добавил: – Это какая-то бессмыслица. Как у нее в организме мог вообще оказаться избыток лития?

– Передозировка, – сказала бойкая студентка-медик. У нее были светлые волосы с рыжим оттенком и веснушка на кончике носа.

Меган, четвертый интерн из нашей группы, покачала головой. У нее было доброе, открытое лицо и пронзительно голубые глаза. Подобно мне, в студенчестве она занималась лабораторными исследованиями, а на вводном занятии мы обменялись парой слов по поводу того, что однажды станем гематологами[56]. Она была родом из Далласа и тщательно скрывала акцент, который давал о себе знать лишь после пары бессонных ночей.

– Пациентка принимала одну и ту же дозу лития на протяжении двенадцати лет, – сказала она, проведя рукой по своим светло-русым волосам, – и прежде с этим никаких проблем не возникало.

– Попытка суицида, – задумчиво предположил Диего, ординатор кардиологии. – Крик о помощи. Что-то типа того.

– Я поговорила с ее мужем, – сказала Ариэль. – Женщина была в хорошем расположении духа. Получила повышение на работе. С нетерпением ждала отпуска в Тоскане, запланированного на это лето. Не вижу причин ей пытаться себя убить.

– Это хороший вопрос, – сказал Крутой. – И я согласен, что некоторые детали данного случая не поддаются объяснению. Доктор Маккарти, я попрошу вас подробнее его изучить после обхода. Между тем в целях экономии времени нам следует продолжить.

Позже я осознал, что его безжалостный прагматизм был единственным способом уложить обход в четыре часа.

– Да, сэр. Будет сделано, – сказал я и нацарапал «Литий?!».

После обхода мы собрались на черных кожаных диванах в ординаторской и распределили оставшуюся на день работу. Диего и Крутой потом ушли, чтобы мы могли восстановить силы после обхода и быстренько пообедать.

– Лалита, мне нужно, чтобы ты взяла посевы крови в двенадцатой, – сказал Байо, изучая список задач, составленный им за последние три часа. – А ты, Мэтт, доставь пациента из четвертой на КТ[57]. Меган, нам нужен центральный катетер для…

– А зачем КТ? – я был в ударе.

Он поднял на меня взгляд:

– Мы пришли к такому плану действий во время обхода. КТ нужна, чтобы исключить легочную эмболию. Вы не против, доктор?

Остальные врачи и студент-медик медленно повернулись в мою сторону. Бо́льшую часть времени в процессе обхода я тайком читал про диагностику и лечение легочной эмболии, готовясь к этому самому моменту.

– У пациента все классические симптомы эмболии, – робко сказал я. – Для пациентов в критическом состоянии рекомендуется приступать к лечению до проведения КТ. Зачем ждать? Мы же попусту тратим драгоценное время.

Байо улыбнулся – его манеры обезоруживали:

– Неплохо, доктор Маккарти. Кто-нибудь хочет прокомментировать?

Тишина.

– Или же все здесь попросту бездумно выполняют указания? – спросил он.

Я осмотрел комнату: головы были опущены, все думали о предстоящей работе. Мое лицо стало горячим: я никак не хотел, чтобы коллег-интернов из-за меня сочли несведущими роботами.

– Когда Мэтт услышал слова «легочная эмболия», он сделал то, что следовало, – сказал Байо, хлопнув в ладоши. – Изучил основную информацию, касающуюся диагностики и лечения. Молодец. Он заглянул в учебник и попробовал принять клиническое решение.

Порой то, что по учебнику было бы отличным решением проблемы, может обернуться чуть ли не убийством.

Было немного странно слышать его типичные нравоучения в адрес всей группы. Я потихоньку начинал собой гордиться.

– Тем не менее он допустил критическую ошибку. Не стал принимать во внимание особенности нашего пациента.

Я сжал зубы с такой силой, что чуть не прикусил язык. Байо вечно был на шаг впереди меня. Не нужно бежать в библиотеку, когда у пациента сердечный приступ.

– В данном случае, – продолжал Байо, – если бы Мэтт удосужился ознакомиться с медкартой, то увидел бы, что пациентка недавно перенесла желудочно-кишечное кровотечение, которое ее чуть не убило.

– Ох, – пробормотал я.

Байо наклонился и похлопал меня по спине:

– Традиционное лечение от легочной эмболии практически наверняка убило бы этого пациента.

– Дерьмо.

– Но спасибо, что поинтересовались, доктор.

Байо повернулся к студентке-медику:

– Запомни: в медицине ничего не бывает универсальным.

Она закрыла глаза и сказала:

– Разумеется.

Глава 15

Неделю спустя Байо стоял в ординаторской, рисуя таблицу с надписью «ШОК» сверху, когда я решил задать ему вопрос, не дававший мне покоя с момента нашей встречи:

– Откуда ты столько всего знаешь?

Он продолжил писать, внося в свою таблицу последние штрихи.

– Всего за один год, – продолжил я, – ты…

Он повернулся ко мне:

– Ладно, пять минут на основы шока.

– Фотографическая память? Прочитал кучу учебников? В чем секрет?

– Лесть тебя никуда не приведет, доктор Маккарти. К тому же медицина, к сожалению, развивается так быстро, что большинство учебников устаревают в день выхода из печати.

Я вспомнил одну главу из учебника, над которой месяцами корпел в медицинской школе.

– Так в чем же тогда дело? – не унимался я. Почему он так увиливал от ответа? Мне хотелось знать, что год интернатуры[58] сделал с его психикой и как ему при этом удалось уцелеть.

Байо пожал плечами и уставился в окно на плывущий по Гудзону корабль.

– Наверное, за год интернатуры просто многое успеваешь повидать. И вот эти небольшие моменты обучения помогают. Еще как помогают. Чтобы обучать, нужно знать свое дело.

– Это точно.

Он хлопнул меня по плечу:

– Нужно быть готовым ко всяким тупым вопросам.

– Знаешь, как говорится, не бывает тупых вопросов… – сказал я.

– Бывают тупые люди, – закончил он, ухмыльнувшись. – Знаешь, тебе и правда следует учить.

– Мне? Кого?

– Научи чему-нибудь студента-медика. Чему угодно. И никогда не стоит недооценивать, – сказал Байо, все не отрывая взгляда от корабля, – то, какое влияние может оказать на человека унижение. Я до сих пор зажимаюсь, когда вижу Джейка. И некоторых других врачей. Но они настолько многому меня научили, что это просто абсурдно.

В больнице редко бывают спокойные дни. Жизнь там кипит и постоянно подбрасывает задачи, которые необходимо решать. Так интерн и становится настоящим врачом.

Неужели достаточно просто приходить каждый день в больницу? Неужели рабочие будни настолько динамичны и насыщенны, что ты неизбежно обучаешься медицине? Я на это надеялся.

– Скоро вернусь, – сказал Байо, устремившись к двери.

Мгновение спустя зашел Диего. Пробурчав что-то в моем направлении, он следующие тридцать секунд пытался решить, съесть яблочный маффин или гроздь винограда.

Я наблюдал за ним с другого конца комнаты. Диего пользовался в нашей группе большим уважением. В отличие от Байо или Крутого, он, стоя в больничной иерархии выше меня, не был моим непосредственным руководителем, и я восхищался его умом, хотя мы и не были с ним близки. Проведенное Диего исследование было опубликовано в одном из самых уважаемых кардиологических журналов в мире, но он предпочитал об этом не упоминать, сказав мне однажды, что его работа была «в основном скучной ерундой».

Внезапно я услышал свой голос:

– Диего, а ты, э-э, помнишь Карла Гладстона? Профессора, что был у нас несколько недель назад?

Диего выбрал маффин и повернулся в мою сторону:

– Помню.

Я задержал дыхание – было такое чувство, словно я только что нырнул глубоко под воду без кислородного баллона. Диего сел рядом со мной.

– А ты знаешь, что с ним случилось? – спросил я.

– Конечно, знаю, – его глаза расширились. Я ждал, что он продолжит говорить, но Диего молчал. Я перебрал все возможные ответы на мой вопрос, но к молчанию готов не был.

– Он в порядке? – наконец спросил я.

Диего отложил маффин в сторону и вздохнул:

– А ты в курсе, Мэтт, что я был в приемном покое, когда Гладстона привезли в больницу на скорой? Или что я прикатил его в лабораторию катетеризации? Или что я первым заметил его зрачки и позвонил в нейрохирургию?

Я вздрогнул и сделал короткий, резкий вдох, чуть ли не ахнув от изумления:

– Понятия не имел.

Диего был прав: я не совсем понимал, как проходит процесс поступления пациентов в кардиореанимацию. А еще толком не знал, чем занимался Диего, когда не поправлял меня во время обхода. Так чего же тогда взъелся Сотскотт? К чему был тот ужасный телефонный звонок?

– Мне позвонил один из нейрохирургов, – робко сказал я.

– Который, наверное, был в гребаном замешательстве, прочитав твою запись в медкарте. Это была полная бессмыслица.

Я попытался сложить в голове обрывки того первого вечера. Почему Диего мне ничего не сказал? Почему я сам не поднял эту тему на следующий день?

– Почему ты спрашиваешь о нем теперь? – поинтересовался Диего. – Это же было недели назад.

– Не знаю.

Почему мне понадобилось так много времени? Чувство стыда и неуверенность в себе.

Диего сложил руки вместе и отклонился на спинку стула.

– Мэтт, в больнице существует много уровней контроля. Даже когда ты думаешь, что никто не смотрит…

Я сложил руки, повторив его позу:

– Когда же состоялась консультация с неврологами?

– Пока ты трепался с Бенни.

У меня в голове поднялось давление, а от мысли о жене Гладстона, Саше, сбилось дыхание. События того дня по-прежнему не состыковывались.

– А что насчет моего доклада во время обхода? Крутой велел сделать пациенту томографию головы.

– Я сказал, чтобы он ее отменил. Ее уже сделали к тому моменту.

Я вспомнил, как Диего и Крутой перешептывались во время обхода.

– Гладстон отправился в операционную сразу после твоего доклада…

– А ты собирался мне что-либо из этого рассказать?

Диего опустил голову:

– А ты собирался спросить?

Я посмотрел в окно, думая про зрачки Гладстона. Какой смысл был в том, чтобы не рассказывать мне? Это избавило бы меня от недель мучений, недель переживаний. Это была какая-то проверка? Мне что-то хотели дать понять?

Если врач совершил ошибку, прятать ее бессмысленно, ведь можно еще сильнее навредить пациенту.

– Слушай, Мэтт, – сказал Диего, – я не буду кричать. Не буду ничем швыряться. Но просто нелепо, что тебе потребовалось так много времени, чтобы спросить про Гладстона.

Мне хотелось исчезнуть.

– Я сожалею, – промямлил я. – Мне было стыдно. Я думал про Гладстона все это время.

Диего принялся рассматривать Гудзон и снова укусил маффин.

– В этой работе приходится задавать себе весьма непростые вопросы. Но прежде, чем до этого дойдет, тебе следует задать себе один совсем простой: о ком ты заботишься?

Я ссутулился на своем стуле.

– О себе? – спросил он.

Я вытянул шею и покачал головой:

– Разумеется, нет. Я…

– О своей репутации?

– Я просто…

– Или о пациенте?

Подыскивая подходящие слова, я подумал о том многообещающем студенте-медике, которым был. Вспомнил выражение лица Маккейба, когда впервые зашил банановую кожуру у него в кабинете, а также его разочарование, когда несколько месяцев спустя сказал, что не хочу быть хирургом. И сидя здесь, обхватив руками голову, я осознал, что забыл отправить цветы на похороны Маккейба, которые прошли ранее на той неделе.

Я сидел, пытаясь все это переварить, когда в ординаторскую вернулся Байо.

Диего покачал головой и встал:

– Вы что, клоуны, и правда думали, что мы позволим принимать все решения вам двоим?

Часть вторая

Глава 16

В медицинской школе после моего заявления Чарли Маккейбу, что вместо хирургии выбираю внутреннюю медицину, он состроил гримасу и сказал:

– Позволь мне тебя кое с кем познакомить.

Я последовал за ним через вестибюль Массачусетской больницы в другое отделение, где в одном из кабинетов мужчина по имени Джим О’Коннел обнимал женщину средних лет в розовом трико, розовом свитере и с небрежно нанесенной ярко-красной помадой, выходившей далеко за контуры губ. О’Коннел был примерно одного возраста с Чарли Маккейбом и выглядел, как глава семейства из какого-нибудь телесериала: седые волосы с аккуратным пробором, добрые глаза, кардиган и широкая доброжелательная улыбка. Рядом с ним я сразу же почувствовал себя непринужденно.

– Джим! – воскликнул Маккейб, как только мы подошли. Он повернулся ко мне и показал большим пальцем в сторону Джима: – Про этого парня следовало бы написать книгу.

Отмахнувшись от предложения Маккейба, Джим О’Коннел протянул руку.

Оба врача прошли ординатуру в Массачусетской больнице общего профиля, и, подобно Маккейбу, после ее окончания Джима ждал неожиданный поворот судьбы. Он планировал продолжить врачебную подготовку в Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна-Кеттеринга, чтобы получить специализацию онколога, однако по завершении ординатуры по общей медицине администрация Массачусетской больницы попросила Джима помочь в течение года с программой по оказанию медицинской помощи бездомным. Он согласился, и год с бездомными обернулся четвертью века. За это время он стал одним из основателей «Бостонской программы предоставления медицинских услуг бездомным» и в корне изменил процедуру получения медицинской помощи нуждающимися.

– До следующей недели, Джимми, – сказала пациентка, наклонившись, чтобы обнять его.

– Ни за что бы не пропустил, Шерил.

Какое-то время я работал вместе с врачом, помогающим бездомным. Он ездил по улицам в поисках своих пациентов, и те от него не скрывались, зная, что могут доверять ему.

Когда женщина в розовом отошла, Маккейб попросил Джима рассказать мне про его работу. О’Коннел вкратце описал свою карьеру: получив степень магистра теологии в Кембридже, он оказался на распутье. Он пошутил, что полученное им гуманитарное образование «как нельзя лучше подготовило к работе бармена или таксиста». Помотавшись по всей стране – он успел побывать учителем старших классов на Гавайях, официантом в Род-Айленде, пекарем в Вермонте, – Джим сделал немыслимое и поступил в медицинскую школу. Он попал в Гарвард в тридцать – примерно тогда же у Чарльза Маккейба дали о себе знать первые покалывания в руках.

– Поехали со мной в фургоне, – сказал Джим, готовясь принять следующего пациента, пока я осматривал его кабинет. – Поехали сегодня ночью – посмотришь на наших пациентов.

Я не совсем понимал, зачем он мне это предлагает – какой вклад я, будучи студентом-медиком, мог внести в его программу? Возможно, у него была договоренность с Маккейбом – может быть, поездка в фургоне вместе с Джимом была наказанием для тех, кто отказывался идти в хирурги. Я повернулся к Маккейбу: тот улыбался.

– Соглашайся, – сказал он.

Позже тем вечером я встретился с Джимом в одной известной бостонской ночлежке для бездомных – «Пайн-Стрит Инн». На мне были штаны цвета хаки и белоснежная рубашка с новеньким галстуком от «Кельвин Кляйн». Присев в углу, я наблюдал, как Джим, одетый, подобно Джерри Сайнфелду, в джинсы, белые кроссовки и темно-синюю рубашку поло, обслуживал длинную очередь мужчин и женщин, пришедших на регулярный осмотр. Уникальным навыком Джима, как я вскоре узнал, было то, что он никого не перебивал. Позволял своим пациентам болтать практически о чем угодно – по большей части о проблемах, никак не связанных с их здоровьем, пока сам молча и быстро осматривал их уши, нос, горло и другие отверстия, нуждавшиеся в проверке. Он умудрялся подстраиваться под темп рассказываемой истории, прикладывая стетоскоп, когда пациент делал паузу, чтобы перевести дыхание, и убирая его, когда рассказ продолжался.

Я хотел было сделать заметки, но записывать было нечего: Джим просто знал подход к каждому своему пациенту. Особенно хорошо он умел ладить с людьми, у которых были явные психические проблемы. Он знал имена дальних родственников и подробности туманных теорий заговора. Методика его работы впечатляла. Во всем происходящем было нечто чуть ли не религиозное, словно он был священником, а его пациенты – прихожанами, собравшимися к нему на исповедь.

Иногда, чтобы сблизиться с пациентом, нужно просто дать ему выговориться. Иначе он может закрыться и не дать достоверную информацию о своем здоровье.

Несколько часов спустя, приняв последнего пациента, Джим зашел за стойку бесплатной столовой и наполнил дюжину пластиковых контейнеров куриной лапшой. Следом за ним я сел в фургон, и мы отправились по улицам Бостона в поисках бездомных, которые, по словам Джима, «временно выпали из системы». Наш водитель, гаитянин по имени Пьер, ехал своим обычным маршрутом, останавливаясь у круглосуточных банковских отделений, заброшенных станций метро и на сомнительных пустырях Новой Англии[59] в поисках людей, которым не помешает теплый ужин, пара носков или лекарства от давления. Мы разыскивали людей, которых в повседневной жизни я всячески сторонился, – тех, кто был одет в лохмотья и месяцами не мылся. Мне не верилось, что этот человек – ни больше ни меньше преподаватель Гарвардской медицинской школы – знал по именам множество в остальном безымянных людей, которых мы встречали. Причем все до одного были рады его видеть.

«Расскажи им что-нибудь про себя, – посоветовал мне Джим в ту первую ночь, пока мы шли с фонариками в поисках мужчины, который обычно спал на берегу реки. – Это может быть что угодно. Просто будь собой и будь честен». Отстранившись от меня, он направился туда, где вода встречалась с сушей, размахивая из стороны в сторону фонариком, словно крошечный маяк. Заметив неподалеку от реки Чарльз груду одеял, он жестом подозвал меня к себе. В воде отражался свет строительных прожекторов вдалеке, и я чувствовал, как с каждым выдохом тревожно колотится сердце. Поднеся указательный палец к губам, Джим прошептал: «Полностью в твоем распоряжении», – и ушел на поиски других бездомных.

– Сэр? – сказал я, глядя на груду одеял, которая медленно поднималась и опускалась, словно аккордеон. – Ау? Есть здесь кто-нибудь?

Я посмотрел на реку и нахмурился.

– Меня зовут Мэтт, – сказал я, потирая руки. – Пришел проверить, как у вас дела.

Я подошел поближе и положил правую руку на кучу покрывал.

– Я работаю с Джимом О’Коннелом и «Медицинской помощью для»… эм, вы знаете Джима?

С той банановой кожуры прошло уже несколько месяцев. Сомневаюсь, что Акселю когда-либо приходилось разыскивать пациентов подобным образом. Я начал скрежетать зубами, как вдруг в голове зазвучал голос Маккейба: «Тебе следует задать себе очень простой и важный вопрос: могу ли я представить себя счастливым, занимаясь чем-то, помимо хирургии?» Пока я обдумывал слова, одеяла колыхались вверх-вниз, словно синусоида.

– Эй? Здесь есть кто-нибудь?

Я уже было собрался развернуться, как вдруг послышался голос. Вскоре на меня уставилась пара глаз.

– Здравствуйте, – сказал я. – Меня зовут Мэтт.

– Ты работаешь с Джимом? Он тут?

Я нагнулся, пытаясь разглядеть лицо.

– Да, тут. Хотите, чтобы я его позвал?

– А ты кто?

– Я студент, работаю с Джимом, – нерешительно произнес я. – Принес носки и суп.

– Могу я… могу я поговорить с Джимом?

– Да, я его позову.

– Не мог бы он взглянуть на это?

Вылезший из-под одеял мужчина показал язву на левой лодыжке. Кожа была темной и покрытой пятнами, а по краям сочился гной. Вонь была невыносимой и незабываемой: я едва удержался, чтобы не отвернуться.

– Я позову Джима, – тихо сказал я.

Чуждый условностям, недооцененный, но потрясающий врач, находящий подход к каждому пациенту. Таким я хотел стать после окончания медицинской школы.

Направившись обратно к фургону, я думал обо всем, что мне вдалбливали в голову в медицинской школе, и сравнивал это с тем, что крутилось в голове у Джима. Он держал в уме запутанную карту городских бездомных, атлас людей, которым вряд ли еще кто-то владел. Джим О’Коннел, вне всякого сомнения, был единственным врачом, который мог рассказать, почему один переход лучше другого подходит для ночлега или почему лучше попрошайничать на площади Копли, а не на рынке Фанеил Холл.

Кроме того, подобно Акселю, Джим охотно делился мудростью.

– Самое главное, – сказал он позже той ночью, когда мы проходили под заброшенным мостом, светя перед собой фонариками, – в том, чтобы построить отношения. Так и подмывает вести себя снисходительно. Не поддавайся этому.

Между остановками мы с Джимом обсуждали Джеймса Балджера, загадочного бостонского преступника, а еще бейсбол.

– У Денниса Экерсли, – сказал Джим, имея в виду бывшего питчера «Ред Сокс»[60], – брат был бездомным. Кто бы мог подумать?

Вернувшись в свою квартиру в Бруклине, я с восторгом пересказывал события той ночи. Мне хотелось быть таким, как Джим. Мне хотелось быть Джимом: чуждым условностям, недооцененным блестящим врачом, который играет по собственным правилам и взаимодействует с пациентами так, как я никогда не видел и не считал возможным прежде. Методы его работы тесно перекликались с тем, каким я представлял себя: аутсайдером, будущим медиком, который раньше играл в бейсбол, студентом Лиги плюща в младшей лиге. Я знал, что хочу в медицине чего-то другого, однако до встречи с Джимом не понимал, чего именно. Моим соседям по квартире приходилось раз за разом выслушивать теорию о том, что Джим О’Коннел делал для бостонских нищих то же самое, что герой книги Трэйси Киддера «За горами – горы» делал для Гаити[61].

– Ты хоть понимаешь, что он хочет создать? – спрашивал я Хезер, имея в виду главное детище О’Коннела – огромный медицинский комплекс для бездомных со стационаром на 104 койки и стоматологической клиникой. – Ты осознаёшь, – снова и снова повторял я, – насколько это невероятно?

Моим друзьям быстро надоело об этом слушать, но мне самому совершенно не надоедало им об этом рассказывать.

Однажды утром я сидел в углу небольшого кабинета Джима О’Коннела в Массачусетской больнице, наблюдая, как он осматривает женщину средних лет со смазанной помадой – ту самую, с которой он разговаривал, когда нас представил друг другу Маккейб. На этот раз Шерил была в замызганных серых спортивных штанах и синей толстовке с Тасманским дьяволом[62]. По губам и щекам у нее была размазана флуоресцентная помада.

Отняв стетоскоп от груди пациентки, О’Коннел присел на черный пластиковый стул сантиметрах в десяти от Шерил и взял ее за руку.

– Все выглядит хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Мы двигаемся в правильном направлении.

Она посмотрела на меня и ответила театральным шепотом:

– Я надеялась на то, что будет отлично.

– Все выглядит отлично, – сердечно добавил Джим. – Анализы крови, мочи, сердце и легкие. Я чрезвычайно доволен.

Шерил несколько раз попадалась мне на глаза в «Пайн-Стрит Инн», а Джим поведал, что она жила на улицах Бостона почти десять лет. Шерил обычно болтала про своего бывшего мужа, а иногда без какого-либо явного повода взрывалась хохотом. Как-то раз она, переходя на крик, рассказывала мне про сериал «Создавая женщину»[63].

Джим слегка потянул руку Шерил к себе, чтобы снова завладеть ее вниманием.

– Ты же понимаешь, какую тему я подниму следующей? – спросил он. – И то, что ты постоянно отказываешься, не означает, что я когда-либо перестану спрашивать.

Она наклонилась к нему, и их колени почти соприкоснулись.

– Я слушаю, Джимми.

Он сделал глубокий вдох.

– Я бы хотел, чтобы ты поговорила с одним из наших психиатров.

Шерил слегка отстранилась, но не стала убирать свою руку из руки Джима.

– Это не значит, что я как-то тебя осуждаю, – добавил он. – Мне просто кажется, что тебе будет полезно с кем-нибудь поговорить. С кем-нибудь более опытным, чем я.

Она закрыла глаза, продолжая слушать.

– Мы уже давно с тобой об этом говорим, и я считаю, что психиатр правда тебе поможет. В клинике сегодня как раз образовалось окно. Тебя могут принять уже после обеда.

Я смотрел на Шерил, гадая, что творится у нее в голове, не сводя глаз с губной помады. Почему бы действительно с кем-нибудь не поговорить? Что в этом может быть плохого? Я поправил свой накрахмаленный белый халат и сложил руки вместе.

– Я понимаю, почему ты не хочешь идти, – сказал Джим, пододвинувшись к ней. – Правда. Но это важно, и я не перестану поднимать эту тему.

Она покачала головой:

– Я не сумасшедшая.

– Я знаю. Я знаю, что ты не сумасшедшая. И все равно считаю, что разговор пойдет тебе на пользу.

Шерил посмотрела на пол, и мои глаза устремились в направлении ее взгляда. О чем она думала? Была ли она сумасшедшей? Во время наших непродолжительных бесед она определенно такой выглядела.

– Это важно, – добавил Джим. – Очень важно.

Шерил посмотрела на меня, и я слегка кивнул.

– Пожалуйста, подумай об этом, – сказал он.

Она делано улыбнулась и тихо сказала:

– Ладно.

От удивления у меня поднялись брови. У Джима тоже.

– Я сделаю это, Джим. Как пожелаешь.

– Сделаешь? – переспросил он.

– Сделаю, – Шерил посмотрела на меня, улыбаясь. – Он годами меня с этим достает. Годами! Не переставая. «Обратись к кому-нибудь. Поговори с кем-нибудь». Что ж, я говорю с тобой, Джим! Я буду говорить с тобой столько, сколько пожелаешь.

Я хотел было ответить, но не знал точно, что сказать.

– Серьезно? – пробормотал я.

– Я сейчас выпишу тебе направление, – сказал Джим. На его лице мелькнуло подобие улыбки. – Прямо сейчас.

На этом прием был окончен. Шерил схватила свои вещи, обняла на прощанье Джима и сказала: «Продолжение следует», направившись ленивой походкой из его кабинета в сторону психиатрического отделения. Когда за ней закрылась дверь, я обратил внимание, что О’Коннел смотрит на пустой лист бумаги у себя на столе.

– Любопытная дама, – сказал я, подходя к нему. – Очень любопытная, – я сел на стул, где до этого сидела Шерил. – Нелегко ей приходится.

Джим тяжело вздохнул и посмотрел на меня:

– Жизнь этой женщины была разрушена психической болезнью, – сказал он. – Ее брак, работа, все отношения с другими людьми – ничего не осталось, – его глаза увлажнились, а голос затих. – Я шесть лет пытался уговорить ее обратиться к психиатру, но она постоянно отказывалась. Каждый раз, когда приходила ко мне на прием в течение этих шести лет. Все время отказывалась.

Я изучал его лицо, пытаясь придумать какой-нибудь емкий ответ, однако в итоге лишь хмыкнул.

– Она постоянно лишала себя такой возможности, – Джим ударил себя по бедру правой рукой и улыбнулся. – До сегодняшнего дня.

– Невероятно.

Его глаза прыгали из стороны в сторону, и я пытался уследить за его взглядом. Было слышно, как за дверью кто-то обсуждает новую кофемашину.

– Почему именно сегодня?

Я достал из кармана халата ручку с блокнотом и стал записывать детали разговора.

– Интересно, что поменялось, – подумал вслух я.

Я ожидал, что Джим скажет что-нибудь про настойчивость или подобное, но он молчал. Просто смотрел на пустой лист бумаги. Мы сидели в тишине, а я пытался представить, как проходили встречи с Шерил последние шесть лет. Кричала ли она на Джима? Вежливо отказывалась от его предложений? Он когда-нибудь терял терпение или сердился на нее?

Именно работа с бездомными дала мне понять, насколько важно уметь ладить с пациентом – насколько больше ты сможешь понять и сделать для него.

– Мэтт, – наконец произнес О'Коннел, положив мне на плечо свою теплую руку, – порой то, что с первого взгляда может показаться незначительной, очень маленькой победой…

Его голос оборвался, но мне хотелось, чтобы он закончил фразу. Я отложил свою ручку.

– Да?

Он встал и покачал головой:

– Порой на деле оказывается победой грандиозной.

Я был настолько тронут Джимом и его жизненной позицией, что уговорил Гарвардскую медицинскую школу зачесть мои похождения с ним в рамках учебного плана. Вместо того чтобы заставить меня учиться принимать сложных пациентов вроде Сэма в поликлинике, преподаватели согласились зачесть один день работы с О’Коннелом в неделю вместо курса первичной медицинской помощи. Это была одна из причин, по которым мне так тяжело давалась работа в поликлинике Колумбийского университета. Я наблюдал, как Джим оказывает первичную медицинскую помощь на улицах, но сам толком ничего не делал.

Конечно, я раздавал чистые носки и мазь для ног, слушал, когда людям хотелось поболтать, но по сути осмотром и лечением пациентов занимался только Джим. Именно он принимал непростые решения, убеждая несговорчивого отшельника обратиться в приемный покой больницы или успокаивая пациента. Тем не менее именно во время этих ночных поездок я понял, насколько важно устанавливать контакт с пациентами. Именно из-за этого, как осознал позже, я первым делом и зашел в палату к Бенни, когда Байо велел мне представиться пациентам кардиореанимации. Меня не потянуло к самым сложным с медицинской точки зрения больным. Я направился к тому, кто занимался на велотренажере, – тому, с кем я мог поговорить, наладить контакт.

Джим дал мне понять, что с помощью медицины можно достучаться до любого – даже до тех, о ком большинство из нас не думает или кого активно избегает. В этом вся сила и красота нашей профессии. Джим проводил каждый вечер с бостонскими бездомными, чтобы они ему доверяли, чтобы приходили в больницу, когда им нездоровится. А это, как оказалось, было серьезным шагом для людей, живших под мостами или в больших коробках у заброшенных складов, – людей, которые стыдились язв на своих ногах или запаха своей кожи. У большинства даже и мыслей не было, чтобы зайти в вестибюль больницы в своих лохмотьях и усесться в приемной. Но они делали это ради Джима.

И мне хотелось, чтобы они делали это и для меня.

Глава 17

– Давайте начнем с основ, – сказала женщина с маркером в руке у двери в палату пациента. Я закончил месяц в кардиореанимации, распрощался с Байо и перешел в инфекционное отделение. Мое новое назначение (здесь предстояло заботиться о пациентах с ВИЧ, туберкулезом и вирусным гепатитом) повсеместно считалось самым увлекательным и эмоционально тяжелым в интернатуре, во что было непросто поверить после всего, только что пережитого мной. Большинство пациентов, поступавших в инфекционное отделение больницы, как нам сообщили, принимали внутривенно наркотики или страдали психическими заболеваниями. Это были люди, до которых практически невозможно достучаться. Они могли накричать на врача или плюнуть в него, им нечего было терять, и они охотно пользовались любым намеком на слабость – будь то в эмоциональном, профессиональном или каком-либо еще плане.

Врач должен не только лечить болезнь, но и понимать, откуда она взялась. Порой это может помочь выявить сопутствующие заболевания.

– Когда в приемный покой приходит пациент и заявляет, что у него ВИЧ, ответы на какие шесть вопросов непременно следует от него получить? – спросила у нашей небольшой группы ординаторов и студентов-медиков доктор Шанель, младший преподаватель кафедры инфекционных заболеваний. Ей было под сорок, волосы с легкой сединой собраны в хвостик. Все начали перешептываться. Мы только что вышли из палаты молодой женщины, которая неохотно обратилась в приемный покой нашей больницы из-за непроходящей ангины. Ариэль пришлось сообщить пациентке, что на самом деле ее симптомы были проявлением острой ВИЧ-инфекции, в то время как мы с волнением наблюдали за происходящим. Когда по щекам пациентки потекли слезы, меня отправили за бумажными платками. После нескольких минут безрезультатных поисков я вернулся с пачкой бумажных полотенец и рулоном туалетной бумаги, от которых женщина отмахнулась. После этого мы все вышли за дверь.

У нас было тридцать секунд, чтобы извлечь из этой встречи какой-то урок, прежде чем вновь поддаться урагану жужжащих пейджеров и нескончаемых поручений.

– Первое, – продолжила доктор Шанель, – когда он заразился ВИЧ? Болеет ли он уже двадцать пять лет и успел пройти множество лечебных курсов или же, подобно нашей последней пациентке, подхватил вирус неделю назад и никак не справится с диагнозом?

Мне подумалось, что лучше было бы потратить это время на то, чтобы проконсультировать женщину, чей мир только что перевернулся с ног на голову.

– Второе, – продолжила Шанель, пока мы записывали, – какой у него уровень CD4-клеток. Это разновидность белых кровяных телец, которые уничтожают ВИЧ. Третье – вирусная нагрузка. Это количество копий ВИЧ в крови. В идеале, разумеется, вирусная нагрузка должна быть неопределяемой. Четвертое – факторы риска. Как пациент заразился ВИЧ?

Я неуверенно поднял руку, и доктор Шанель кивнула в мою сторону.

– Почему так важно, как именно пациент подхватил ВИЧ? – спросил я. – Как по мне, вирус либо есть, либо его нет. Как пациент им заразился, не особо должно нас волновать.

Шанель окинула взглядом группу:

– Кто-нибудь может ответить на вопрос доктора Маккарти?

Меган прочистила горло – возможно, чтобы подавить свой говор.

– Ну, – заговорила она, – у пациентов, заразившихся ВИЧ при внутривенном приеме наркотиков, чаще бывает гепатит С или эндокардит. Пациентов, заразившихся им в результате пассивного анального секса, следует проверить на рак прямой кишки.

Доктор Шанель улыбнулась. Мне стало любопытно, доводилось ли кому-то еще улыбаться после фразы «рак прямой кишки».

– Абсолютно верно.

Я быстро записал эту информацию, прервавшись один раз на мысль о том, какой сдержанной оставалась Ариэль, сообщая пациентке о ее ужасном диагнозе. Я бы не смог сделать это с такой же легкостью. Возможно, работая в консалтинге, она привыкла сообщать дурные новости. Может быть, ей было не привыкать заходить в комнату, разрушать чужие жизни и уходить.

– Хорошо. Пятое, – продолжила Шанель, – какие лекарства принимает пациент? Есть ли какой-то смысл в его курсе лечения? Наконец, шестое. Какие у него оппортунистические инфекции[64]? При ВИЧ у человека развиваются весьма необычные инфекции. На самом деле именно так вирус и открыли. В восьмидесятых годах в остальном у полностью здоровых гомосексуальных мужчин начали появляться…

«ОСТАНОВКА СЕРДЦА, ШЕСТОЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО! – завопил динамик, и у меня подкосились ноги. – ОСТАНОВКА СЕРДЦА, ШЕСТОЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО!»

Я оказался единственным из нашей группы, кто вздрогнул от неожиданности. Не так давно я смирился с тем фактом, что никогда не привыкну к этим кричащим, пронизывающим до костей объявлениям. Двое из нас сорвались с места, и я подумал о Байо, несущемся спасать очередного человека. Было странно больше не работать с ним. Мне стало любопытно, где он сейчас и кого обучает. Человек, научивший меня столь многому за такой короткий промежуток времени, теперь стал просто парнем, мимо которого я проходил в вестибюле, которого заставал во время обхода палат уплетающим кусок пиццы.

– Пожалуй, нам следует на этом остановиться, – заметила доктор Шанель, поправляя свой хвостик. – Сбор через двадцать минут.

Несколько минут спустя ординатор второго года, к которому меня приставили в инфекционном отделении, Эшли – новая Байо, – вернулась от пациента с остановкой сердца. У нее были невероятно высокие скулы, а говорила она возбужденно, вклинивая одни обрывки предложений посреди других. Если подумать, она была похожа на Дженнифер Лоуренс на «спидах»[65], разве что с более подходящими туфлями.

В то утро Эшли приветствовала меня словами: «Не делай ничего, предварительно не спросив у меня. Договорились?» Прежде чем я успел ответить, она принялась перечислять ряд задач, которые следовало выполнить до начала обхода. Градом посыпались поручения отвезти одного пациента на диализ, доставить пробирку с кровью в химическую лабораторию – быстрее, чем я успевал записывать, – после чего Эшли же стремительно отменила всю порученную мне работу, мотивировав это тем, что будет быстрее все сделать самой. Так стало происходить регулярно, из-за чего я начал считать себя бесполезным и представляющим потенциальную угрозу. Было очевидно, что наставник считает меня обузой – человеком, неспособным вводить в компьютер предписания, связанные с медицинским уходом за ВИЧ-инфицированными, или так же эффективно заполнять медкарты, как она. Наши непродолжительные беседы походили на диалог непослушного ребенка и рассерженной няньки. Друзья звали ее просто Эш, однако мне она велела называть себя Эшли. Из-за дистанции, намеренно установленной ею, мне было не по себе. Хотя мы и были очень разными людьми, я хотел с ней поладить. Я вообще хотел ладить со всеми.

– Где ты был? – спросила Эшли, проведя рукой по своим волосам оливкового цвета. – Ты должен приходить, когда у кого-то остановка сердца.

Я поднял глаза от своего блокнота:

– Я не знал.

Она бросила на меня пронзительный взгляд:

– Знай.

– Никто из остальных интернов не побежал, так что я…

– Мне не нужно объяснение. Женщина мертва. Доставлена в больницу мертвой, – Эшли покачала головой.

«Наверное, Байо был там», – подумал я.

– Минут через десять у нас сбор с лечащим врачом, – сказал я.

– Хорошо. Давай договоримся. Все очень просто, – быстро проговорила она. – Насколько я понимаю, ты неплохо справляешься с физическим осмотром, однако тебе, э-э, нужно поработать над остальным.

– Точно.

Знала ли она про историю с Гладстоном?

– Так что давай использовать твои сильные стороны. Ты будешь глазами, а я – мозгами.

– Понял.

– Осматриваешь пациента, докладываешь мне о его состоянии, а я составляю план действий.

Я набросал: «Я – глаза, Эшли – мозги».

– А затем, Мэтт, ты приводишь план в действие. Ты должен позаботиться о том, чтобы все было сделано.

Учебники устаревают, статьи в медицинских журналах противоречат друг другу, и только опытный наставник, повидавший огромное количество случаев, порой может помочь.

Я больше не доверял своей памяти, так что все записывал. В течение дня через мою голову проходили буквально сотни небольших заданий и новых фактов, и, чтобы за всем уследить, мне необходимо было переносить информацию на бумагу. Для расстановки приоритетов требовались уже другие навыки.

– Да, мэм, – сконфуженно сказал я. Перечень моих заданий на день напоминал дневник сумасшедшего – каждый квадратный сантиметр бумаги был заполнен каракулями. Я часто вспоминал Акселя, заклинавшего меня не писать на руках.

– И могу дать тебе один совет: будь продуктивным.

– Постараюсь.

– Продуктивность, однако, требует компетентности, – добавила она. – Доступных знаний слишком много. Информация генерируется слишком быстро. А ты пока еще по-прежнему пытаешься овладеть основами.

Опять-таки Эшли была права. Многочисленные медицинские журналы постоянно выдавали новую, порой противоречивую информацию. У интернов попросту не было времени прочитать все, и мы нуждались в компетентном наставнике. Во многих смыслах Байо выполнял для меня эту роль в кардиореанимации. Теперь же я был вынужден делать все сам – Эшли не казалась мне человеком, готовым кормить информацией с ложечки.

Мимо нас прошел юноша в одном нижнем белье, требовавший, чтобы ему зачитали его права.

– Для этого, – сказал я, стараясь не обращать на него внимания, – я начал использовать UpToDate.

Это был сайт, на котором вкратце излагалась актуальная медицинская информация, собранная из разных источников.

– Замечательно, – похвалила она. – Он должен стать твоей библией.

– Удивительная штука.

– Только не заглядывай туда во время обхода – лечащий врач сочтет тебя лентяем.

Две медсестры проводили галлюцинирующего парня обратно в палату.

– Используй его для всего, кроме анатомии, – сказала Эшли. – Для анатомии смотри Неттера.

Речь шла о Фрэнке Неттере – враче и художнике, по чьим медицинским иллюстрациям было принято изучать анатомию человека. Постучав по своей щеке ручкой, Эшли едва сдержала улыбку.

– Так как ты из Гарварда, с анатомией у тебя, должно быть, эм-м, проблемки.

Она имела в виду самый известный секрет лучших медицинских школ: из-за нехватки трупов студентам Гарварда приходилось выбирать, какую конечность препарировать – верхнюю или нижнюю. Я выбрал ногу.

– Виновен, – сказал я с улыбкой. – На самом деле стараюсь по возможности читать дома.

– Не надо, – приказным тоном возразила она. – Перезагружай мозги, когда приходишь домой.

– Хорошо.

– Напрягай их здесь. Но когда ты дома – пусть они отдыхают.

Я подумал обо всех бессмысленных часах, проведенных дома с начала интернатуры за просмотром реалити-шоу по телевизору и чтением желтой прессы из соображений заботы о своем психическом здоровье. Наше поколение врачей, без всякого сомнения, было другим – сложно представить, чтобы Крутой занимался чем-то подобным. Вспоминал ли он, глядя на Байо, «Счастливые дни» или «Джоани любит Чачи»?[66] Вряд ли. Наверное, он играл в гольф или летал на одномоторных самолетах.

Эшли посмотрела на свой пейджер, сделав большой глоток латте.

– Знаешь, – сказал я, расслабившись, – я по-прежнему с трудом справляюсь. Пытаюсь уложить все в голове и научиться проводить разные процедуры.

Я не совсем понимал, почему решил перед ней открыться, однако из-за хронического недосыпа многие вели себя весьма странным образом. Мне было проще довериться своим коллегам – другие начинали заливаться слезами, когда в столовой заканчивался кетчуп.

Эшли нахмурилась:

– Тебе не стоит ходить и распространяться об этом.

– Просто хотелось быть честным.

– Никто не хочет слышать про то, как тебе тяжело. Я уж точно.

Я вздрогнул:

– И то правда.

– Будь уверенным в себе. Ты знаешь больше, чем тебе кажется. И хватит уже скрежетать зубами, – она взяла в руки ЭКГ. – Ты бы сам предпочел какого врача – уверенного в своих действиях или просто честного?

Мгновение спустя к нам присоединился студент-медик по имени Карлтон. Он был из Принстона. Или из рекламы одежды Abercrombie & Fitch. Возможно, и то и другое.

– Целый час проговорил с миссис Саранча! – сказал он с энтузиазмом и отчаянием одновременно. Студенты-медики первыми оказывались под ударом, когда какому-нибудь пациенту с деменцией хотелось поговорить с врачом. В Массачусетской больнице один интерн как-то отправил меня поговорить с пациентом, забыв упомянуть, что тот был в состоянии произносить лишь одно слово: «Почему?» Исчерпав свои скудные навыки объяснения, я взял в руки его медкарту и понял, что дело было вовсе не в любопытстве. На самом деле он перенес массивный инсульт, повредивший участок мозга, ответственный за речь. Это был не самый злой розыгрыш, и в итоге он помог нам с интерном подружиться. Это было прямо в духе Байо.

– Спасибо за это, – сказал я Карлтону. – Утро будет хлопотным, но давай все равно потратим сегодня пару минут, чтобы поговорить про шок.

Эшли метнула на меня беспощадный взгляд:

– С чего бы вам обсуждать шок?

Это была одна из немногих тем, которыми я в совершенстве овладел, – вот почему. А еще потому что Байо посоветовал мне учить других.

– Это одна из фундаментальных тем, – попробовал оправдаться я.

– Для обсуждения в реанимации, – сказал она, – но не здесь. Нам следует сосредоточиться на том, чтобы как можно больше узнать про ВИЧ.

В таком случае, подумал я, Карлтону не повезло. Я мало что знал про этот вирус – и уж явно недостаточно, чтобы кого-то учить.

– Так все и запоминается, – добавила она. – Видишь болезнь, читаешь про нее и мысленно привязываешь лицо пациента к этой болезни.

– Мне просто кажется, что…

– Мы тут с тобой не обсуждаем, – перебила она меня с нескрываемой неприязнью. – Я тебе объясняю, как должно быть.

Своим поведением Эшли напоминала сержанта-инструктора в учебной части. Даже в самые отвратные дни у меня не было чувства, будто Байо вклинивает в наш диалог учебные сессии: все происходило само собой по мере того, как мы переходили от одного пациента к другому. Тем не менее, хотя подход у них и был разный: Эшли говорила со мной свысока, а Байо приходил на выручку, – оба стремились передать мне яркие образы, которые я никогда не забуду. Вдолбить в голову знания, которые останутся там на десятилетия.

– Ладно, Карлтон, – сказал я, когда Эшли взяла свой телефон. – Если после обеда станет чуть спокойнее, мы можем немного поговорить про ВИЧ.

«ОСТАНОВКА СЕРДЦА, ВОСЬМОЙ ЭТАЖ, СЕВЕРНОЕ КРЫЛО! ОСТАНОВКА СЕРДЦА, ВОСЬМОЙ ЭТАЖ, СЕВЕРНОЕ КРЫЛО!»

Подскочив со своих стульев, мы с Эшли устремились в сторону лестницы.

«ABC, ABC».

Даже если ты не участвуешь в реанимационных мероприятиях, остаться и посмотреть никогда не будет лишним – это тоже своего рода тренировка.

В коридоре я пронесся мимо озадаченного Питера Ландквиста с пластиковым контейнером в руке. Нам едва удалось избежать столкновения. Питер каждый день приносил персоналу кардиореанимации печенье и кексы, даже после того как Денис перевели из отделения. Они были куда приятней ядреных филиппинских имбирных десертов, которые мы ели обычно.

Когда я добрался до палаты, у кровати пациента уже столпилось две дюжины врачей и медсестер.

– Слишком много людей, – сказала одна из медсестер. – На выход.

На вводном занятии нам объяснили, что, чем больше врачей, тем больше неразберихи. Я отстранился от безжизненного тела. Вышел за дверь и сделал несколько шагов, как вдруг кто-то схватил меня за руку.

– Куда это ты намылился?

Это был Байо.

– Слишком много людей, – сказал я, ткнув большим пальцем в сторону собравшейся толпы.

Он покачал головой:

– Никогда не уходи с остановки сердца. Никогда, – он проводил меня обратно в палату. – Если кто-то просит тебя уйти, просто встань за штору. Если кто-то тебя отталкивает, встань в дверном проеме. Тебе нужно повидать их как можно больше. Пойдем.

Мы встали в проеме и стали наблюдать за происходящим безумием.

– Майкл Джордан как-то сказал, что игра замедляется для него, – прошептал Байо, – когда он в ударе. Чем больше ты увидишь остановок, тем медленней все будет происходить для тебя.

Я кивнул, наблюдая, как анестезиолог вставляет дыхательную трубку в горло доминиканца средних лет, в то время как медсестра пытается поставить центральный катетер.

– Обрати внимание на ординатора, – сказал Байо и кивнул в сторону врача, стоящего у кровати. – Он сейчас главный. Что думаешь, как он справляется?

– Сложно сказать.

Я всматривался в толпу, а в это время кто-то ударил мужчине в грудь. Мне показалось, что я услышал треск ребер.

– Вот именно. Сложно сказать, потому что этот ординатор не дал понять, что он за главного. Нужно взять на себя управление всем происходящим в палате.

– Понял, – я потянулся за ручкой.

– Да не пиши ты ничего. Просто смотри.

Ординатор начал что-то говорить.

– Не слышно! – прокричал Байо.

Ординатор заговорил громче.

– Во-вторых, нужно узнать, что случилось, – продолжал Байо. – Сначала спрашиваешь: присутствовал ли кто-то рядом в момент остановки сердца. Если кто-то скажет, что видел, как парень проглотил стеклянный шарик, то будешь знать, в чем дело.

Рядом с моей ногой брызнула кровь. Установить катетер этому пациенту оказалось непросто.

– Ты знаешь больше, чем тебе кажется.

Уже второй раз за утро я слышал эти слова.

– Дело дрянь, – прошептал я в ответ. После месяца работы в кардиореанимации меня больше не пугала пролетающая через всю комнату кровь, но сейчас ее явно было слишком много – хватило бы наполнить небольшую чашку. Если бы я увидел такое в кино или по телевизору еще несколько месяцев назад, меня бы покоробило. Теперь же я относился к такому спокойно, и никто не обращал внимания на лужу сворачивающейся крови у нас под ногами. Никого из присутствовавших в палате брызги крови ничуть не смущали.

– Посмотри на парня, который делает массаж сердца, – сказал Байо. – Как он справляется?

– Нормально, наверное.

– Еще в живых?

Я продолжил наблюдать, напевая под нос мелодию Stayin’ alive.

– Нет, он делает это слишком быстро.

– Вот именно. Будь ты за главного, должен был бы сказать ему, чтобы он сбавил темп.

– Скажем ему?

– Нет, ни в коем случае. Руководить должен только один человек.

– Страшное зрелище, – сказал я, когда в мою сторону снова брызнула кровь, приземлившись на штанах, прям под коленом.

– Сколько прошло времени? – спросила у меня одна из медсестер.

– Четырнадцать минут, – тихо ответил Байо. Пока я пытался увернуться от крови, он следил за временем.

– Черт.

– Всегда поглядывай на часы. Он уже труп.

Я поднял глаза на небольшие черно-белые часы над кроватью пациента. Похожие были у нас в старшей школе, и на мгновение я мысленно перенесся на урок в выпускном классе, когда мечтал, чтобы часы шли быстрее, чтобы время ускорилось и я мог поскорее отправиться в колледж и начать настоящую жизнь. Теперь же я пытался придумать, как время замедлить.

– Ему не пора остановиться? – шепотом спросил я.

Во время реанимации приходится прибегать к радикальным методам решения той или иной проблемы. Например, воткнуть огромную иглу прямо рядом с сердцем или разрезать скальпелем трахею.

Более опытный врач в палате заподозрил тампонаду сердца – состояние, при котором кровь скапливается вокруг оболочки сердца, мешая ему нормально работать. Единственный экстренный способ исправить ситуацию – выполнить перикардиоцентез, процедуру, в ходе которой врач вводит через грудную клетку иглу под оболочку сердца, чтобы выкачать жидкость. В данном случае это предстояло сделать во время непрямого массажа сердца, из-за чего попасть в нужное место было непросто. Взволнованные врачи смотрели по сторонам, пытаясь понять, кому следует попытаться это сделать. Процедура была чрезвычайно опасной. Стоит промахнуться на пару сантиметров, и игла проткнет желудочек, что практически наверняка убьет пациента.

– Лучше бы тебе до такого не доводить, – прошептал Байо.

– Разве ординатору не следует остановиться? – тихонько спросила у меня медсестра. – Пациент мертв уже двадцать минут, и теперь они хотят ткнуть иглой непонятно куда?

– Я бы остановился, – пробормотал Байо. – Но с похоронами, как со свадьбой, – прежде чем приступить, нужно спросить, нет ли у кого-нибудь возражений.

Процедура началась, и в палате повисла тишина. Врач, который ее проводил, – это был худощавый азиат – взял иглу обеими руками, проткнул кожу и стал медленно вводить вглубь. Игла полностью вошла внутрь, и я затаил дыхание. Мысль о том, что когда-нибудь придется это делать самому, приводила меня в ужас.

На тоненьких усиках врача собрались капельки пота. Когда иглы не стало видно, он закусил губу и потянул за поршень шприца – сначала легонько, а затем с усилием – в надежде вывести жидкость. Ничего не выходило. Чтобы получше разглядеть, я вытянул шею.

– Не вышло, – спустя несколько минут сказал врач и отошел от тела. Непрямой массаж все это время не прекращался. Второй врач взял в руки иглу и собрался повторить процедуру. Я почувствовал накатывающую тошноту.

– Хорошо, остановитесь, – крикнул ординатор. – Реанимационные мероприятия ничего не дали.

СЛР проводилась в течение двадцати двух минут.

– Время смерти одиннадцать пятьдесят две. Всем спасибо.

На этом все закончилось. Медсестры и врачи отошли от окровавленной, перекошенной груди и сдержанно покинули палату. Никто не говорил, никто не смотрел друг другу в глаза. Все спокойно вернулись к своим текущим задачам. Байо покачал головой и растворился в длинном коридоре.

Это была первая неудачная реанимация, на которой я присутствовал. Когда толпа поредела, я подошел поближе и посмотрел на пациента. В итоге в палате не осталось никого, кроме меня, безжизненного тела и еще одного интерна. Она закрыла мертвецу глаза и тихонько сказала:

– Я бы продолжила.

Глава 18

На следующий день я снова был на обходе в инфекционном отделении. В отличие от кардиореанимации, здесь обсуждение проходило за столом в переговорной. Пока я говорил, по рукам ходили глазированные пончики.

– Итак, – заключил я, – дела у пациента очень даже хорошо. На самом деле я считаю, что уже сегодня его можно отправить домой.

Дэвиду было тридцать четыре, и пару дней назад он пришел в приемный покой, покрытый болезненными нарывами фиолетово-желтого цвета. Они были вызваны обычной стафилококковой инфекцией, с которой его иммунная система, подавленная ВИЧ, оказалась не в состоянии справиться. За прошедший год он уже третий раз приходил в нашу больницу с этими ужасными гнойниками.

Доктор Шанель провела рукой по своему хвостику.

– Согласна, – сказала она, – но я хотела бы взять у него дополнительные анализы. Хочу узнать, как дела с печенью, прежде чем мы отправим его в полную неизвестность.

На часах 10:15, и все утренние пробы уже взяты – флеботомист должен теперь появиться на этаже не раньше, чем через шесть часов.

– Я просто сам возьму пробы, – объявил я. После тех первых неумелых дней в кардиореанимации я значительно продвинулся. Пока не был готов проводить перикардиоцентез, но уже в состоянии взять кровь.

– Можно с тобой? – спросил Карлтон.

– Давайте по-быстрому, – скомандовала Эшли. – Наш ждут еще два пациента в отделении.

Я накинул белый халат, обернул вокруг шеи темно-зеленый стетоскоп и направился в сопровождении Карлтона по коридору в палату к Дэвиду.

– Так здорово, – сказал Карлтон. Он умел изображать энтузиазм гораздо лучше меня, и это раздражало. Коллеги чувствовали мою нерешительность, как только я заходил в вестибюль больницы. Карлтон же был из тех, кому не составляло труда ко всему подстраиваться, – он запросто играл роль, которая от него требовалась. Он был хамелеоном медицинской школы. Если требовалось вести себя пассивно – например, в психиатрии, где бо́льшую часть времени нужно просто слушать, – то так он и делал, а если от него ждали напористости, как, например, во время практики в хирургии, то и это было ему по плечу. Он был тем студентом, которому с легкостью удастся окончить медицинскую школу и пройти ординатуру без каких-либо страданий и переживаний. Пройдет несколько лет, и Карлтон будет проводить лето с другими красивыми, беззаботными людьми на побережье в Хэмптоне, заливаясь коктейлями.

Прежде чем выбрать медицинскую специальность по душе, интерны проходят практику в разных отделениях больницы. Им приходится постоянно подстраиваться: слушать в психиатрии, бороться в реанимации, находить контакт в терапии.

Постучав в дверь, я зашел в палату Дэвида. Этот крупный мужчина с редеющими каштановыми волосами, увидев меня, в шутку поморщился.

– Нет, только не ты, – сказал он, покачал головой и потянулся за журналом.

– Снова я, – жизнерадостно ответил я. – На этот раз не один. Я привел с собой студента, если ты не против.

– Этот парень пытал меня вчера! – сказал Дэвид с улыбкой Карлтону. Приложив ко лбу ладонь тыльной стороной, он добавил: – Не знаю, отойду ли я когда-нибудь от этого.

Днем ранее я потратил несколько часов, вскрывая маленьким скальпелем каждый нарыв, а еще больше времени – выскабливая марлей гной. В колледже, да даже в медицинской школе от вида и запаха этих нарывов меня бы стошнило, но теперь я спокойно их переносил. Говорят, что каждый врач в конечном счете понимает, какую физиологическую жидкость не переносит больше всего, и это помогает ему с выбором специализации. Я не был против крови, слюны, мочи или гноя. Между тем не терпел понос, и это означало, что мне не суждено стать гастроэнтерологом.

– От антибиотиков толку бы не было, – сказал я. – Вам это известно. Мне пришлось все это вскрыть.

– Да знаю, знаю, – ответил Дэвид, махнув рукой. – Вам нужно было это сделать. Но томография? На нее ушло полдня!

Я вспомнил Гладстона и покачал головой. Я теперь назначал, возможно, необязательную томографию головы пациентам по несколько раз в неделю и почти так же часто – консультацию с нейрохирургом.

– Хорошие новости в том, что вы идете на поправку. Томография ничего не показала, так что вскоре вы отправитесь домой.

Хотя я и предполагал, что с Гладстоном все будет в порядке, мысли о нем преследовали меня. Каждый раз, когда мне казалось, что я начинаю со всем справляться, что становлюсь настоящим врачом, я вспоминал про него и свое катастрофическое упущение. Прежде всего это служило напоминанием о том, что я нуждался в контроле. К счастью, структура управления в больнице Колумбийского университета это предусматривала. Но что произойдет, когда старшим окажусь я сам? Пока что я мог действовать максимально осторожно – рядом были люди вроде Эшли, которые могли одернуть меня, когда я становился чрезмерно предусмотрительным, – но когда-нибудь мне предстояло отказаться от такой подстраховки.

– Слава богу, – сказал Дэвид.

– Я горжусь, что вы начали принимать лекарства от ВИЧ. Ваши показатели были запредельными.

Я отложил оборудование для забора крови и повернулся к Карлтону:

– Знаешь, в наши дни проще иметь ВИЧ, чем диабет.

– Но я диабетик, – сказал Дэвид.

Я нахмурился:

– Приступим.

Я встал на одно колено сбоку кровати и снова повернулся к Карлтону.

– Чтобы взять кровь, самое главное – найти вену. Жгут облегчит эту задачу, – он быстро записывал за мной. – Когда жгута под рукой нет, а такое бывает, я просто перевязываю руку пациента латексной перчаткой.

– На самом деле в этих перчатках нет латекса, – заметил Карлтон. – Слишком у многих на него аллергия.

– Действительно.

Натянув перчатку, я стал нащупывать вену.

– Вены у него не очень, – сказал я, и Дэвид, нахмурившись, посмотрел на свою руку. – Ты слышал про вену интернов?

Карлтон покачал головой:

– Что это?

– Она проходит вдоль большого пальца руки. Безотказный вариант.

Моя ошибка, совершенная в самом начале практики, давила и напоминала о себе все последующее время: опускала с небес на землю, когда мне начинало казаться, что я справляюсь с ролью врача.

Наслаждаясь своей новой ролью учителя, я взял проспиртованный тампон и протер вену на руке Дэвида, в то время как он отвернулся в сторону. Я распаковал иглу-бабочку и вставил ее в тонкую пластиковую трубку. Эта трубка крепилась к небольшой стеклянной пробирке, размещенной в контейнере у правой ноги пациента.

– Перед проведением процедуры, любой процедуры, – сказал я, – тебе следует сделать паузу. Прежде чем сделать что-либо с пациентом, даже если это что-то самое банальное, следует позвать кого-нибудь в палату.

– Понял, – сказал Карлтон, записав все в блокнот. Он постоянно все записывал – прямо как я. Между тем, я сомневался, что этому студенту нужно было напоминать не писать на руках. Скорее всего, он уже знал про то, что нужно сделать паузу. Вполне вероятно, он делал записи, чтобы угодить мне.

Я наклонил голову, пытаясь заглянуть в его блокнот.

– Сначала проверь, что перед тобой нужный пациент. Затем убедись, что ты действительно проводишь нужную процедуру на нужной части тела.

Подтвердив всю информацию, я вставил иглу в большой палец Дэвида, и он рефлекторно отдернул руку на пару сантиметров. Кровь потекла по трубке, заполнив пробирку.

– Сделано, – объявил я мгновение спустя и взял в руки пробирку.

Левой рукой я извлек иглу из пальца Дэвида, а правой потянулся за пластырем. На месте укола собралась кровь. Чтобы она не успела капнуть на пол, я быстрым движением поднес пластырь к пальцу Дэвида.

Только этот пластырь так и не достиг его пальца. На пути моей правой руки встала игла-бабочка, и я проткнул свой указательный палец иглой с кровью пациента. Выронив иглу, я сорвал с себя перчатку. Карлтон с разинутым ртом смотрел, как с моей руки капают красные капли. Ко мне в кровь только что попали сотни тысяч частиц вируса иммунодефицита человека.

Глава 19

Темнота.

Это все, что отложилось в моей памяти, пока я не услышал голос Карлтона:

– Черт побери! – кричал он и тряс меня, пытаясь вывести из ступора. Я рухнул на колени и стал сжимать палец, пытаясь выдавить зараженную кровь. Мое дыхание было сбивчивым. Я сжимал палец с такой силой, что он побелел – я был не против, чтобы он отвалился.

– Нет, не надо, – сказал Карлтон, медленно направляясь к двери. – Не надо вызывать воспаление. Это притянет к вирусу лейкоциты и…

Я уставился на Карлтона отрешенным взглядом. Он расплывался передо мной бесформенным пятном, однако, казалось, знал, что нужно делать.

– Раковина, – сказал он. – Раковина! Промой!

Откуда Карлтон знал, что делать? Неужели они обсуждали подобную ситуацию в медицинской школе? Я собирался было сунуть палец себе в рот. Может, получится высосать из него вирус? Я посмотрел на свою ладонь и облизнул губы. Боковым зрением увидел Дэвида. Он обхватил голову обеими руками, прямо как Маколей Калкин в «Один дома».

– Промой! – взмолился Карлтон.

Казалось, меня стошнит или я упаду в обморок. Время каким-то образом одновременно ускорялось и замедлялось. Я не мог двинуться с места, застряв в зыбучих песках всего в метре от иглы, от крови и от Дэвида. Мне хотелось закричать, но все слова забылись. Хотелось убежать, но деваться было некуда.

Карлтон включил кран и подставил под струю мою руку. Мы посмотрели на палец, из которого все еще сочилась кровь, и переглянулись. На его бесстрастном лице не дернулась ни одна мышца. Интересно, как выглядел я?

В первый год медицинской практики мне все казалось каким-то ненастоящим. Коллеги напоминали актеров, больничные стены – декорации.

А сам я будто только играл роль врача.

Я провел рукой под ледяной водой, и холод привел меня в чувство. Выскочив из комнаты, я побежал в ближайшую переговорную, где обычно обедали врачи, специализировавшиеся по ВИЧ.

– Простите, – сказал я, резко распахнув дверь, и шесть седых голов повернулись в мою сторону. – Я только что укололся. ВИЧ. Я брал кровь и укололся.

Доктор Шанель вскочила со стула и ахнула:

– Что?

Я обхватил свою правую руку левой, словно это была банановая кожура Акселя. Доктор подбежала и положила мне руку на плечо, в то время как остальные вернулись к беседе.

– Ты в порядке? – медленно спросила она.

Я не был в порядке. Я не мог говорить. Я смотрел на свой палец и представлял, как образуется корочка, запечатывая вирус внутри меня.

– С тобой все будет в порядке, Мэтт, – решительно сказала Шанель. – Тебе нужно сходить в отдел охраны труда. Хорошо?

Она внимательно изучила мои глаза, чтобы убедиться, что я понял.

– Хорошо. А это, э-э, где?

Мои зубы словно налились свинцом, а губы онемели. Я чувствовал себя маленьким ребенком, желающим убежать, исчезнуть, но при этом неспособным выразить чувства словами.

Шанель схватила свою сумочку.

– Идем.

Она положила руку мне на поясницу и слегка подтолкнула в сторону двери. Мы прошли мимо белого как стена Карлтона, рассказывавшего о случившемся Эшли, по губам которой читалось «Какого?!», и направились к лифту.

– Кто это был? – спросила доктор Шанель. – Какой пациент?

В моем сознании снова всплыло лицо Маколея Калкина.

– Дэвид, – пробормотал я. – Это был Дэвид.

– Хорошо, – ответила она. – Мне придется… Мне нужно будет сделать пару звонков.

Мгновение спустя мы втиснулись в лифт, заполненный пациентами и врачами.

– Матисьяху! – послышался вопль одного из интернов сзади. Я получил это прозвище на караоке-вечеринке после вводного занятия – так звали одного известного еврейского рэпера. Я обхватил руками свой планшет со списком поручений и покачал головой. Все кнопки в лифте были нажаты. На восьмом этаже я почувствовал, как по мне прокатилась волна тепла. На седьмом меня начало знобить. Я едва сдерживал свой кишечник, чтобы не обделаться.

– Ты в порядке? – прошептала Шанель.

– Ага.

Пришлось прикрыть рот локтем из-за рвотного позыва. Вокруг каждого моего отверстия выступил пот. Толпа расступилась, освободив мне место, меня же продолжало безрезультатно тошнить.

– Почти на месте, – сказала Шанель. В лифте постепенно становилось просторней.

Когда мы прибыли в отдел охраны труда, доктор убрала руку с моей спины и пошла говорить с администратором. Я смог разобрать только слова «не может ждать» и уже мгновение спустя был в кабинете напротив врача из Южной Америки, похожего на Антонио Бандераса в молодости. Почему все на работе напоминали мне какого-нибудь актера? Возможно, дело было в том, что происходящее в больнице зачастую напоминало сцену из кино, и я подсознательно распределял роли для фильма – который только что перерос из драмы в трагедию.

Таблетки против ВИЧ напоминали злодеев из комиксов своими названиями.

К тому же у них было столько побочных эффектов, что добрыми героями они не могли быть точно.

Широкая улыбка и аккуратно уложенные черные волосы Бандераса производили впечатление неподдельной уверенности. Он выглядел так, что запросто мог бы оказаться старшим братом Диего.

Бандерас начал что-то говорить, однако я его слов не слышал. Последовали многочисленные кивки и улыбки. Я принялся изучать его гель для волос. Он оживился, когда я уставился на свои руки, отслеживая складки кожи на ладонях. В конечном счете до меня начали доноситься отдельные тревожные слова:

«Несчастный случай», «изменение», «чувствовать», «недосып», «нормальный», «поддержка», «профилактика».

Для меня было в новинку подобным образом перескакивать из одной крайности в другую. Только я успевал погрузиться в происходящее, как тут же терялся в тумане собственного сознания, и связь с реальностью разрывалась. Я снова и снова сжимал свой палец. Поначалу делал это в такт своему на удивление вялому сердцебиению, а затем – под ритм одной песни из восьмидесятых, которую никак не мог выкинуть из своей головы.

«Джоуи отдыхает где-то далеко…»[67]

– Мэтт, – произнес Бандерас.

Интересно, чем сейчас занималась эта группа? И что представлял собой мужчина передо мной? Какую медицинскую школу он окончил? Мог ли я ему доверять? Представляла ли его жизнь, подобно моей, последовательность отсылок к фильмам и сериалам? Были ли у него какие-нибудь хобби? Может быть, он был фанатом боев без правил? Или был не прочь пойти в ночной клуб в блузке?

– Мэтт! – закричал он. – Это важно.

Я отшатнулся, словно мимо внезапно проехал поезд.

– Да. Да. Что?

– Мэтт, знаешь ли ты, есть ли у пациента гепатит С?

Я покачал головой:

– Уверен, мы проверили, но точно сказать не могу.

Почему он заговорил про гепатит?

– Не хочу тебя пугать, – Бандерас показал на висевшую на стене диаграмму, – но тебе следует быть в курсе.

На диаграмме был изображен большой шприц и приведена подробная статистика по заболеваемости. Вероятность заразиться гепатитом С от укола иглы была на порядок выше, чем вероятность заразиться ВИЧ.

– Мне неизвестно про гепатит, – сказал я. – Разумеется, я выясню.

– Кроме того, Мэтт, я настоятельно рекомендую тебе пройти курс постконтактной профилактики. Он отошел и вскоре вернулся с таблетками – теми самыми лекарствами, запутанные названия которых я повторял по дороге на работу в метро, чтобы произвести впечатление на Эшли. Трувада. Лопинавир. Ритонавир. Они напоминали имена злодеев из комиксов. Несколько минут спустя разговор с Бандерасом был окончен, и мы пожали друг другу руки, договорившись встретиться еще раз позже на неделе. Он сказал, что прогноз пока давать рано: возможно, со мной все будет в порядке, а возможно, и нет. Мне же не хотелось уходить, не получив ответа. Как я мог просто уйти?

Я был врачом и многое знал о болезнях и вирусах. Но когда это коснулось меня непосредственно, разум выдавал случайные обрывки, а полезная информация ускользала.

Покинув его кабинет, я стал представлять, как множество частиц вируса, словно сперматозоиды, устремляются вплавь по моей крови к лимфоузлам в подмышках, а оттуда мчатся к шее и паху. Начал ли уже ВИЧ создавать внутри меня свои копии? Или моя иммунная система его уничтожала? И как я смогу понять, что происходит в моем организме через день, неделю или месяц? Бандерас сказал, что никак. Мне оставалось лишь пить таблетки и ждать. Делать анализ крови, чтобы получить ответы, имело смысл не раньше чем через месяц.

Я старался думать о чем-нибудь другом – о чем угодно другом, – но ничего не выходило. Я представил, как священник проводит мне соборование, в то время как я корчусь в кровати. Затем всплыло изображение вируса в представлении художника из одного учебника. Вскоре у меня в голове начали плясать пузырьки с таблетками и шприцы. Информация, которая действительно имела значение, – научные факты о передаче вирусов – от меня почему-то ускользала. Ферменты, кровяные тельца, биохимические реакции… Все это внезапно заволокло туманом. Почему я не мог вспомнить то, что точно знал? Мне хотелось добиться ясности, однако единственное, что я мог без труда представить, – это большой вопросительный знак, мерцающий у меня над головой.

Я оказался в приемной, где доктор Шанель стояла столбом, сомкнув руки за спиной.

– Вам не нужно было меня ждать, – сказал я, тронутый тем, что она осталась. Я почувствовал облегчение.

– Мэтт, – сказала она, опустив голову. – Я тут поговорила с парой людей.

– Вы выглядите встревоженной, – внезапно сказал я. – В смысле еще более встревоженной. В чем дело?

– Я поговорила с одним из наших специалистов. Тебе нужно будет пойти со мной. Поговорим по дороге.

– Простите?

Она положила мне на плечо руку, случайно оцарапав ногтями. Это тактильное ощущение пробудило меня от спячки. Я снова ощутил всю реальность происходящего, отчего мне стало некомфортно.

– С тобой все будет в порядке, но все немного сложнее, чем мы думали.

Через меня пробежала волна неподдельного страха.

– Что бы он тебе ни дал для постконтактной профилактики ВИЧ, этого недостаточно. У Дэвида высокоустойчивый штамм, так что тебе понадобится расширенный курс медикаментов.

Ее губы продолжали двигаться, но я ничего не слышал. Мои мысли сосредоточились на горстке фактов, которые я узнал про ВИЧ в медицинской школе. Уколы иглами были редкостью, однако иногда случались. Кто-то провел исследование, и оказалось, что из шести тысяч уколов иглой с кровью ВИЧ-инфицированного заражение произошло только у двадцати человек. Я представил себя двадцать первым – а именно под таким номером я играл в своей старой бейсбольной команде. Я представил себе свитер, своеобразный знак позора, с изображением вируса спереди и моим именем сзади, который бы объявлял всему миру, что из-за собственной некомпетентности я заразился смертельно опасной болезнью.

Я всегда представлял ВИЧ-инфицированных отбросами общества, наркоманами, чуть ли не зомби. Однако это в основном обычные люди, и я мог оказаться в их числе.

Я не знал, как долго говорила доктор Шанель или как далеко мы прошли, но мои органы чувств вновь заработали, когда мы оказались в приемной ВИЧ-клиники медицинского центра Колумбийского университета. Как и в любой другой приемной, здесь сидели несколько мужчин и женщин, читающих журналы и переписывающихся по телефону. Все, что я знал об этом контингенте больных, основывалось главным образом на словах старших ординаторов. Отталкиваясь от их скабрезных историй, я представлял себе подобие сцены из фильма про зомби-апокалипсис: кучку наркоманов и психов, орущих и плюющих друг на друга. Передо мной же оказались совершенно обычные люди – люди, у которых была семья, работа, домашние животные и кредиты; люди, которые пытались сосуществовать с вирусом. И теперь я мог стать одним из них.

– Пройдемте в мой кабинет, – сказала доктор Шанель. – Сюда.

Пока мы шли по бесконечному коридору, время замедлилось, прямо как, по словам Байо, это случалось с Майклом Джорданом, когда тот был в ударе. У меня же было такое чувство, словно я попал в «Сумеречную зону».

– Садитесь, – сказала доктор Шанель, когда мы зашли в ее кабинет.

Я выглянул в окно. В небе собирались грозовые тучи. Когда я наконец осознал всю чудовищность случившегося, мое тело задрожало. Я, возможно, только что заразил себя ВИЧ. Из-за своей же ошибки. Секунда невнимательности могла кардинально изменить всю мою жизнь. Возможно, теперь придется брать в каждое путешествие пузырьки с таблетками. Я могу сильно заболеть. Могу умереть. Причем меня даже не просили взять у Дэвида кровь. Я сам вызвался это сделать.

Внезапно во мне все закипело. Злость захлестнула все тело, словно ударная волна. Я посмотрел в голубые глаза доктора Шанель и закричал:

– Твою мать!

Она смотрела прямо на меня, не отводя взгляда.

– Это просто невероятно! Твою мать!

Я отчаянно хотел что-нибудь ударить, в то время как изо рта извергались потоком сложносоставные, невообразимые матерные слова. Мне хотелось перевернуть письменный стол Шанель и разбить окно. Хотелось направить всю свою энергию на что-то другое, какой-то посторонний предмет, который не был мной. Если бы я разбил окно, осколки стекла также стали бы частью происходящего. Мне хотелось свалить вину за случившееся на что-то другое, на что-то, помимо собственной некомпетентности. Я снова закричал. И мой голос звучал, словно из громкоговорителя: низко и искаженно. Я представлял, как звуковые волны врезаются в стены маленького кабинета.

Я и подумать не мог, что когда-нибудь буду вести себя подобным образом перед старшим врачом, напуганный и потерявший рассудок. В итоге я умолк, чтобы восстановить дыхание, понимая, что довольно успешно перешел от первой стадии горя (отрицание) ко второй (гнев). Шанель, к ее чести, оставалась невозмутимой. Еще пару часов назад она была преподавателем, а я – ее учеником. Теперь же я стал пациентом, а она – моим врачом.

Больные ВИЧ нередко перестают принимать необходимые лекарства, хотя, казалось бы, это необходимо, чтобы сохранить жизнь. Только начав пить эти таблетки, я понял, в чем дело.

– Ладно, Мэтт, – спокойно сказала Шанель. – Тебе понадобятся несколько препаратов. Какие-то нужно принимать раз в день, другие – два, а одно лекарство – три раза в день. Одно нужно хранить в холодильнике. Я выпишу тебе рецепты, когда мы пройдемся по побочным эффектам, которые могут быть серьезными.

Я слышал, как во время обхода она говорила то же самое молодой женщине, пациентке, которая разрыдалась, когда Ариэль сообщила ей об обнаруженном у нее ВИЧ. Хорошо, что мою реакцию не видела толпа молодых врачей и студентов-медиков. Не сказать, что я справлялся со случившимся. Мне хотелось уединения. Хотелось исчезнуть. Я не мог представить себя в данной ситуации в окружении кучи незнакомых людей.

– Я готов, – ответил я Шанель. Я не был готов, но это единственное, что пришло на ум.

Я частенько задумывался, почему больные ВИЧ просто не принимают свои чертовы лекарства? Мы сталкивались с таким на удивление часто, и мне это казалось полной бессмыслицей. Даже если побочные эффекты и были ужасными, лучше уж пить таблетки, чем умереть. Большинство пациентов осознавали последствия отказа от лекарств, но все равно на это шли, и мне редко удавалось получить внятное объяснение почему. У меня не укладывалось в голове, как можно пропустить хотя бы один прием. Как вообще можно думать об отказе от того, что может спасти тебе жизнь?

Вскоре мне предстояло это выяснить.

Глава 20

Покинув кабинет доктора Шанель, я вышел из больницы и уселся на свободной скамейке. Густой воздух был жарким и липким – собирался дождь. Опустив голову и обхватив ладонями лицо, я обдумывал все, что только что произошло. Мои пульсирующие глаза были влажными, но не от слез. Было такое чувство, словно каждый крошечный сосуд в глазах лопнул и кровь теперь медленно собиралась в веках. В уголках рта засохла слюна, и волосы, казалось, стояли дыбом. Если кто и был похож на зомби в приемной клиники для ВИЧ-инфицированных, то это я.

Я подумал о Хезер. Что она скажет? Интуиция подсказывала, что слова поддержки, хотя ситуация была настолько необычной, что я уже ни в чем не мог быть уверен. Я знал, что она спит, отдыхая после тридцатичасового дежурства в отделении интенсивной терапии, так что решил не звонить. В любом случае, это был не телефонный разговор. Я посмотрел на свои руки и представил их покрытыми нарывами, как у Дэвида. Достал мобильный и пролистал список контактов. Кому позвонить? Может, сделать массовую рассылку?

«Жесть. Укололся иглой на работе. Опасаюсь ВИЧ. Буду в порядке. ЛОЛ».

Пожалуй, нет. Я внезапно ощутил голод, хотя от мыслей о еде меня затошнило. Я закрыл телефон и глаза и попытался утопить свой страх в море фактов, которые узнал в медицинской школе. Уколы иглами не были такой уж редкостью – только в США произошло около миллиона подобных случаев, и дело чаще всего было в невезении, а не в некомпетентности. То, что произошло у меня с Дэвидом, было несчастным случаем на работе. Выбросом. Осмелюсь сказать, посвящением? Может, нечто похожее случалось и с Крутым.

Я встал и подошел к ларьку с фалафелем сделать заказ.

Пошел легкий дождик. Пока продавец поливал белым и острым соусом куриные кубики, мой позитивный настрой сошел на нет. Иглами, может, кололись и часто, однако они редко содержали зараженную ВИЧ кровь, да и редко когда были извлечены из пациента, кровеносные сосуды которого вирус бороздил в таких огромных количествах. Каждая капля крови Дэвида содержала сотни тысяч частиц ВИЧ, из-за чего Бандерас и счел мой случай особо опасным. Таким образом, было неуместно сравнивать мою ситуацию со среднестатистическим уколом, равно как и предполагать, будто Крутой мог пройти через что-то подобное – скорее всего, когда он был интерном, про СПИД еще никто даже не слышал.

Чаще всего случайные уколы игламипроисходят не из-за невежества или халатности врача, а просто по невезению.

Я съел половину своего фалафеля и выбросил остатки. Отчасти хотелось поскорее вернуться в инфекционное отделение – из-за моего неожиданного отсутствия другим интернам из группы приходилось выполнять больше работы, – однако доктор Шанель запретила мне это делать. Она согласовывала мой курс лечения с аптекой и сказала, что пришлет сообщение, как только таблетки будут готовы. Я спрятался от дождя под навесом и стал ждать. Снова достал телефон, хотя понимал, что не стану им пользоваться. Я сжал его в правой руке, а левой протер глаза, случайно занеся на роговицу острый соус. От внезапного порыва ветра мою кожу обдало теплым дождем, словно из садового разбрызгивателя. На руках собрались капельки воды, и я представил, как они превращаются в сотни и тысячи крошечных фиолетовых гнойников. Я полез в задний карман, достал скомканную туалетную бумагу, от которой отмахнулась безутешная молодая женщина, и промокнул свои мокрые глаза.

Наконец пришло сообщение от доктора Шанель. Я перешел дорогу, зашел в аптеку и протянул индийцу за прилавком написанные от руки рецепты. Сообщив свое полное имя и дату рождения, я хотел было добавить что-то вроде «На самом деле у меня нет ВИЧ. Это все просто мера предосторожности. Вы же понимаете, так?», но промолчал и стал просто ждать.

Двадцать минут спустя я уже ехал в метро в сторону дома с большим полиэтиленовым пакетом, полным лекарств. В общей сложности там было одиннадцать пузырьков с таблетками, включая препараты от тошноты и рвоты. Обхватив руками голову, я пытался представить, что скажу Хезер. Нужно ей обо всем рассказать, но как? И как бы я сам отреагировал, будь она на моем месте? Мне доводилось получать эмоциональные звонки от друзей из колледжа после порванного презерватива, но это совсем другое. У нас с Хезер была договоренность не говорить дома о работе, и вскоре ее предстояло нарушить.

– Прошу прощения, дамы и господа! – закричал кто-то. Это был Али, в подтяжках и цилиндре. Мой духовный целитель вернулся. Он направился в мою сторону и попытался всучить еще одну визитку, но я от него отмахнулся. Мне не хотелось видеть ни его, ни кого-либо другого. Не хотелось ни к кому прикасаться. И не хотелось никому рассказывать. Мне хотелось остаться наедине с собой и получить ответ. Заразился я ВИЧ или нет? Бандерас сказал, что это можно будет узнать лишь через несколько недель. Если вирус не уничтожит меня, то неопределенность сделает это за него.

Даже если постоянно видишь вокруг себя людей в тяжелом состоянии, ожидающих результатов теста на страшную болезнь, вряд ли окажешься готовым к тому, что то же может случиться с тобой.

Выйдя из промозглого метро на 79-й улице и направившись в сторону своего дома в пятнах сажи, я начал рассматривать выписанные мне доктором Шанель пузырьки с разными таблетками: ритонавир, лопинавир, тенофовир, дарунавир, ралгетгравир. Еще больше персонажей из комиксов, каждый с длинным перечнем побочных эффектов. Таблетки дарунавира немного напоминали футбольный мяч – они были желто-красного цвета и овальной формы, – в то время как ритонавир представлял собой огромные светлые капсулы – прямо-таки обед космонавта в таблетке. Выхватывая большим и указательным пальцем всевозможные пузырьки, я задумался, нейтрализует ли препарат, вызывающий запор, диарею, которая была побочным эффектом другого.

Миновав магазин канцтоваров, я подумал про Питера Ландквиста и нарисованное им в блокноте сердце – то, что было разбитым и без имен внутри. То, что довело меня до слез. Если я не смог удержать себя в руках в тот день, сидя рядом с Денис и Питером, то как собирался справиться с произошедшим? Это было, без всякого сомнения, самое тяжелое, что случалось в моей жизни, – из тех вещей, которые обычно происходят с другими, и ты благодаришь судьбу, что не оказался на их месте. Это было вовсе не то же самое, что ждать результатов из кожно-венерологического диспансера после ночной попойки. Я ужасно напортачил, поставив свою жизнь под угрозу, и это могло затронуть каждого, кто был мне небезразличен, и даже тех, до кого мне не было дела. Весь последний месяц я видел в больнице людей на пороге смерти, однако на кону всегда были их жизни, а не моя. Я не был уверен, что справлюсь даже с ожиданием результатов. А если окажется, что я заразился ВИЧ… Что ж, я определенно не был готов думать о такой версии своего будущего.

– Мистер Мэтт, – поприветствовал меня консьерж, когда я зашел в подъезд. – Как оно?

Я поспешно засунул таблетки обратно в пакет и ответил:

– Замечательно.

Пока я ждал лифт, в голову полезли уже другие мысли. Смогу ли я с ВИЧ завести детей? Или же акт зачатия станет слишком большим риском для Хезер? Черт, я должен был знать ответы на эти вопросы. Голова плохо соображала. Я внезапно потерял уверенность по поводу реакции Хезер.

Я начал перебирать в голове фразы, с которых можно было начать разговор с ней:

«Забавная штука произошла сегодня на работе…»

«Угадай, кому придется снова пользоваться презервативами?»

«Возможно, у меня СПИД, и я пойму, если ты захочешь от меня уйти».

Тихо открыв дверной замок, я зашел в спальню. Слегка толкнул Хезер, но она спала крепко. Наверное, разговор может подождать. Мне было страшно ей рассказывать, и я был рад любому поводу, чтобы потянуть время. Я вышел из комнаты, но, когда закрывал дверь, Хезер открыла глаза.

– Что? – спросила она, протирая заспанные глаза. – Что ты делаешь дома?

Я неуклюже улыбнулся. Слова посыпались из меня:

«Осторожно понимаешь игла кошмар ужасно объясню Карлтон вирусный прости».

– Черт побери! – сказала она, сбросив на пол одеяло. – Ты в порядке? – она выскочила из кровати и встала всего в паре сантиметров от меня. – Ты в порядке?

Она все еще меня не касалась. Интересно, она вообще теперь ко мне когда-нибудь прикоснется?

– Сегодня я укололся иглой, зараженной ВИЧ. Это случилось, когда я брал кровь.

– Господи, – она обхватила меня руками и сказала: – Что бы ни случилось, ты должен знать, что я рядом.

– Не знаю, как именно это случилось, но я просто укололся этой проклятой штукой. Не знаю, может, я отключился на секунду или еще что.

– Что бы ни случилось, – сказала она, обняв меня еще крепче, – я рядом. И никуда не денусь.

Я отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Я люблю тебя, – сказала она и снова меня обняла. – Я люблю тебя. Точка.

Я стоял как остолбенелый. Это были самые чудесные слова, которые мне кто-либо говорил. Я потянулся было за пакетом с таблетками, собираясь показать ей свою новую реальность, но решил этого не делать. Она еще раз меня обняла, и несколько секунд спустя мы забрались в кровать и уснули, держась за руки. Прямо как Денис и Питер.

Обычно все переживают, как лучше рассказать о ВИЧ партнеру. Но на деле это почти в той же степени касается и родителей пациента, а сообщать им эту новость не намного легче.

Я был бесцеремонно разбужен несколько часов спустя собственным кишечником. Мне стало любопытно, сможет ли как-то мой стул указать на вирусную нагрузку. Смогу ли я заметить какие-то неуловимые отличия, или же это полная чушь? Я не знал точно.

Я подумал про своих друзей и про то, что скажут они. Как бы то ни было, прежде всего нужно было поговорить с отцом и матерью. Я давал пациентам советы о том, как рассказать про диагностированный им ВИЧ партнерам, но не родителям. Несколько минут спустя я уже разговаривал с ними обоими по телефону. Благодаря детству, проведенному за просмотром TBS и Lifetime[68], я знал, как начать разговор.

– Мам… Пап… Вы сидите? – мрачным голосом спросил я. – Боюсь, у меня для вас плохие новости.

Я представил, как они сидят в гостиной с удивленными лицами всего в паре метров друг от друга, у каждого в руке по телефонной трубке.

– Сегодня я брал кровь и укололся, – тишина. – Я случайно ввел себе ВИЧ. Сотни тысяч…

Я замолчал. До меня дошло, что мои прикидки были ошибочными – никто не мог знать, сколько именно вирусных частиц попало в мой палец. Я не помнил результаты последних анализов Дэвида – вполне вероятно, что концентрация была еще выше. Мои родители заговорили, но я слышал лишь обрывки фраз:

«Ох дорогой ты в порядке когда почему твоя работа приезжай домой любим обойдется».

Мысленно я был в другом месте, пытаясь вспомнить точное значение вирусной нагрузки Дэвида. Разве она была не около миллиона? А это вообще имело значение? Я вернулся к разговору с родителями.

– Понятное дело, это был просто кошмар, – сказал я.

– Знаешь, Мэтт, – сказал мой отец, слегка повысив голос. – Не хочется этого говорить, но такого бы в жизни не случилось, если бы ты был дерматологом.

Это была одна из наших старых шуток, которой ему всегда удавалось меня рассмешить. Обменявшись обнадеживающими словами, мы попрощались, и я заполз обратно в кровать.

Глава 21

На следующее утро я увидел свое отражение в окне спальни – мое лицо, обвисшее и искаженное, словно с картины Дали, – а в голове в это время крутились десятки чисел. Я провел предрассветные часы, штудируя исследования о передаче ВИЧ – надеялся, что, в точности рассчитав риск, смогу установить четкие статистические границы, которые как-нибудь сдержат происходящий кошмар. Числа, однако, лишь подчеркнули реальность моего положения: небольшое количество несчастных все-таки заражаются вирусом от укола иглой, и я мог оказаться в их числе. Мне оставалось лишь принимать таблетки, скрестив пальцы, и ждать.

Во время бритья я опробовал разные бесстрашные выражения лица. Что, если я порежусь? Зараженная ВИЧ кровь тогда стечет в раковину? Я закрыл глаза и отложил бритву. Теперь, когда малодушный страх начал сходить на нет, ему на смену пришло не менее ужасное чувство – стыд. Мне было не по себе от мысли о возвращении в больницу. Как я посмотрю в глаза Дэвиду? Или Эшли? Я был обузой, представлял опасность для себя и окружающих. Как теперь Ариэль, Лалита и Меган смогут мне довериться? Как вообще я смогу теперь иметь дело со всеми этими больными СПИДом пациентами – теми, что чахли у меня на глазах? С какой стати им доверять врачу, настолько безалаберному, что он случайно сам стал одним из них?

Причем это было только начало. Куда более пугающими были долгосрочные последствия для моей репутации и карьеры. Все интерны в моей группе чувствовали, что от них требуется – пускай об этом и не всегда говорилось напрямую – каждый день совершенствоваться: быстрее ставить диагнозы, более грамотно делать запись в медкарте, разбираться в наших пациентах и их болезнях лучше, чем все остальные в больнице. Стремясь к этому, мы втихомолку вкалывали, задерживаясь на работе, чтобы поговорить с родными пациента, или приходя пораньше, чтобы почитать про какую-нибудь загадочную болезнь. Причем во многих случаях мы делали все это, нарушая строгие больничные правила, регламентирующие рабочие часы. Об этих нарушениях никто не знал, потому что мы официально не отмечали время прихода или ухода – просто оставались, пока работа не будет сделана. А работы всегда был непочатый край.

У интернов редко хватает времени на общение и совместное времяпрепровождение. Однако сплетни все равно разлетаются по больнице мгновенно.

Отсутствие контроля позволяло нам лучше заботиться о своих пациентах, так как давало возможность обходить правила, и я боялся, что злосчастный укол иглой лишит меня этой возможности. Что я перестану быть очередным безликим врачом в белом халате, превратившись в того самого парня, которого все знают, за которым нужно присматривать, и от своей ошибки пострадаю не только я.

Я задумался о том, насколько далеко разлетелась новость о случившемся в изолированном мире нашей больницы. Хотя у нас и не было особо времени на общение, на сплетни время находилось всегда. Я всегда знал, если кто-то облажался, забеременел или пытался забеременеть. Было довольно просто получить огромное количество информации сомнительной достоверности о коллегах, с которыми я и словом не обмолвился. Я мог только догадываться, что скажут про меня. Что расскажет о случившемся Эшли? Как опишет произошедшее Карлтон?

Что он сказал, когда меня вели на встречу с Бандерасом? Описал ли все этот спокойный, собранный студент своим однокурсникам в мельчайших подробностях? Сказал ли он, что я хорошо справился с ситуацией, или же поведал правду – что я был напуган, не в состоянии пошевелиться, осознав последствия совершенной ошибки? И почему мне вообще было до этого дело? Инцидент исчерпан, не оставалось ничего, кроме как жить дальше и выполнять поручения старших коллег. Разумеется, мне было дело.

Аккуратно выложив лекарства от ВИЧ на кухонный стол, я одну за другой проглотил шесть таблеток, запил их водой и заел горстью кукурузных хлопьев. Оставшиеся таблетки упаковал в пакетик с застежкой и положил в карман своего белого халата. Официально я не был обязан идти на работу – руководство ясно дало понять, что могу вернуться к работе, когда буду готов, – однако мне не хотелось подводить других интернов. Они и без того разрывались на части. Если бы я остался хандрить дома, им пришлось бы еще сложнее, да и могло сложиться впечатление, что мне плевать на коллег. К тому же, не считая психологического удара, со мной все было в полном порядке. Я должен был вернуться к работе. Всю поездку в метро я листал «Болезни сердца для “чайников”», а в это время по вагонам ходили мексиканские музыканты. Сосредоточиться на тексте не получалось, так что я отложил книгу и дальше ехал с закрытыми глазами, пока поезд не прибыл на 168-ю улицу.

Зайдя в больницу, я накинул белый халат и засунул руку в карман, перебирая между пальцами таблетки. Первое попавшееся мне на глаза знакомое лицо принадлежало Бенни, который стоял у торгового автомата с широкой улыбкой.

– Как дела, здоровяк? – спросил он. – Ты в порядке?

– Привет, Бенни.

Он был, несомненно, единственным пациентом кардиореанимации, способным самостоятельно дойти до торговых автоматов.

Бенни достал «Сникерс» и хихикнул:

– Не скажешь никому?

Ему нельзя было это есть.

– Не скажу.

– Ты в порядке? – спросил он снова, протянув мне кулак. Врачи, медсестры и пациенты сновали вокруг нас. Одни таращились в свои мобильные телефоны, другие – в список поручений. Я не увидел ни одного знакомого лица.

– Ну…

– Выглядишь немного бледным, – заметил Бенни.

А он, напротив, выглядел хорошо как никогда. На нем была синяя толстовка «Нью-Йорк Джайентс» и синие спортивные штаны – он только что закончил очередную тренировку на велотренажере. Его воодушевление по поводу начала нового сезона Национальной футбольной лиги, как я вскоре узнал, было омрачено плохим поведением одной из дочерей дома. Я попробовал представить, каково было той девочке, которая скучала по отцу и была вынуждена объяснять друзьям, что ее старик ожидает в больнице донорское сердце, которого может так и не дождаться.

Я заметил небольшой марлевый компресс на шее Бенни, откуда был извлечен центральный катетер. Это напомнило мне, что он не просто выжидал без дела, а постоянно сдавал анализы, проходил МРТ, КТ и рентген, принимая при этом всевозможные сильнодействующие и потенциально токсичные препараты. Но с какой целью? Бенни во многом напоминал мне интерна: улыбка снаружи, агония внутри.

После случайного укола зараженной ВИЧ иглой даже спустя неделю я не мог о нем не думать.

Мысли возвращались к инциденту даже во время работы.

– Матисьяху! – прокричал проходивший мимо интерн. Я слегка кивнул и посмотрел, нет ли в торговом автомате кукурузных хлопьев. На мгновение мой аппетит оказался сильнее решимости. От мысли об игле мой указательный палец начал пульсировать. Я подумал, не стоит ли наложить пластырь, или же это только лишний раз привлечет внимание к месту укола?

– Я все еще жду, – сказал Бенни.

– Я догадался, – ответил я, имея в виду его предстоящую пересадку сердца. – Сколько еще, по прогнозам?

Он покачал головой.

– Я все еще жду, чтобы ты ответил, в порядке ли ты, – он навел на меня «Сникерс», словно это был пистолет. – Хочешь, чтобы я снова спросил?

Я стукнул по его кулаку своим и улыбнулся:

– Я в норме.

Он недоверчиво на меня посмотрел:

– Точно?

– Точно. Прислушался к твоему совету… Сбавил темп, стараюсь не торопиться.

Я же не поспешил, когда брал тогда кровь, так ведь? Мысли снова вернулись к уколу иглой, как это происходило чуть ли не каждый час, и я опять попытался понять, что пошло не так. Я представил себя несколько лет спустя очередным пациентом в клинике для больных ВИЧ. Пациентом, которому нельзя пить спиртное из-за нагрузки на печень от ритонавира, которому приходится каждую неделю делать диализ из-за опасных побочных эффектов тенофовира, который, как я узнал, способен уничтожить почки. Я представил себя в списке на пересадку, подобно Бенни, в ожидании нового органа после того, как мой собственный будет разрушен ВИЧ.

– Что бы это ни было, Мэтт, ты справишься.

– Да в норме я! – еще раз стукнув его в кулак, ответил я. – Что нового в отделении?

– Читаю хорошую книгу, – ответил он. – «Больная девушка», про пересадку сердца.

– Не слышал про такую.

– А еще, – он подмигнул, – сейчас неделя плохих девчонок в «Судья Джо Браун»[69].

Мгновение спустя запищал мой пейджер: «ПАЦИЕНТКА СПРЯТАЛА у СЕБЯ в БЮСТЕ ЗАПРЕЩЕННЫЕ ПРЕДМЕТЫ. ПРИДИТЕ ПРОВЕРИТЬ».

– Пользуется успехом, – сказал он, глядя мимо меня на маленького мальчика с воздушным шариком в руке. – Сохраняй позитивный настрой, дружище.

– Непременно, – ответил я. – Надо бежать.

– Надо идти, – сказал он, доев свой батончик.

Я снова посмотрел на пейджер, покачал головой от мысли о предстоящем обыске и тихо сказал:

– Удивительные вещи…

– Они происходят, – подхватил Бенни, показывая на гладкий белесый пол, – прямо здесь.

Выйдя из лифта несколько минут спустя, я наткнулся на Эшли.

– Вопрос, – сказал она, показывая на мой живот.

У меня подкосились ноги. Что она скажет о происшествии? Я был не в настроении снова переживать случившееся вместе с ней или выслушивать выговор за свою небрежность.

– Что такое? – нервно спросил я.

– Интересно твое мнение.

– Разумеется.

– С кем бы ты предпочел брак: с тем, кто изменит тебе один раз, или с алкоголиком?

Она улыбнулась, и меня окатила волна облегчения.

– Обожаю этот вопрос.

– Я тоже.

Мы периодически обсуждали его в медицинской школе. Всеобщее мнение сводилось к тому, что лучше быть в браке с тем, кто изменит, однако мы с Хезер изначально оба выбрали алкоголика.

– Я бы выбрал алкоголика, – ответил я Эшли. – Без вопросов.

Она покачала головой:

– Да ладно!

Я пожал плечами:

– Наверное, у меня проблемы с доверием.

– А ты когда-нибудь жил с алкоголиком?

– Нет.

– Значит, ты не можешь ответить на этот вопрос.

Я улыбнулся:

– Позволь мне тогда поменять свой ответ. Я не могу ответить на твой вопрос, так как никогда не жил с алкоголиком.

Ее пейджер завибрировал, и она покачала головой:

– Увидимся на обходе, дружище. Все в норме.

Эта бестолковая беседа с Эшли оказалась как раз тем, что мне было нужно. Она вела себя со мной так, словно ничего и не произошло. Мне не нужно было стыдиться. Мне не нужно было как-то оправдываться. Возможно, в следующие дни ситуация могла измениться, однако пока Эшли тактично дала мне знать, что я могу сосредоточиться на работе и не переживать о том, что подумают другие.

– Кстати, – добавила она, уходя, – кажется, ты сломал Карлтона. Просто жесть!

Глава 22

Я бросил взгляд на список своих задач, пытаясь расставить приоритеты. Нутром я чувствовал, что единственный способ прожить следующие шесть недель, не рвя на себе волосы от беспокойства, – еще глубже погрузиться в работу, сосредоточиться на пациентах. Это, с другой стороны, представляло серьезную проблему: мне предстояло провести месяц в окружении больных ВИЧ или СПИДом, при этом ожидая узнать, не стал ли я одним из них. Каждый пациент олицетворял мое возможное будущее, которого я так отчаянно надеялся избежать.

ВИЧ может портить жизнь не только побочными эффектами от лекарств или страхом умереть или заразить кого-то. Порой люди сами еще сильнее загоняют себя в рамки дискомфорта и мизантропии.

Основываясь на своем опыте с Дэвидом, я боялся, что в конечном счете перенесу на себя все симптомы моих пациентов – что сыпь у больного СПИДом станет моей сыпью, что хронический кишечный дискомфорт станет моей болью и мизантропия, распространенная на этаже с ВИЧ-больными, каким-то образом мне передастся. Многие здесь чувствовали себя никому не нужными, нелюбимыми, словно жизнь проходила мимо них из-за болезни, ставшей позорным клеймом. Мысль о том, что я могу стать частью этой группы, приводила меня в ужас. Настолько, что я принял решение сделать все возможное для улучшения здоровья своих пациентов, чтобы их состояние каким-то кармическим образом отразилось на моем собственном.

Первой в списке была пациентка с подозрением на некую контрабанду. Я обратил внимание, что пока по ней не было никакой информации. Ее поместили к нам ночью, и во время утреннего обхода нам предстояло зайти и к ней. Я поднялся по лестнице и собрался с духом, подходя к ее палате. Возможно, я был слишком близок к этой болезни, чтобы эффективно ее лечить.

– Можно? – спросил я, медленно открывая дверь.

– Можно, – ответил тихий низкий голос. Передо мной оказалась чернокожая женщина средних лет, весом не больше сорока килограммов. На ней были мешковатые штаны и белая футболка, а щеки и лоб были усыпаны десятками гладких бугорков, напоминавших иллюстрации следов оспы из учебника – болезни, которая была побеждена в 1979 году, еще до моего рождения. Бугорки отличались от нарывов, которые я видел у Дэвида, – не казались наполненными гноем. Они выглядели так, словно уже давно находились у пациентки на лице и в ближайшее время никуда не собирались исчезать. Что это могло быть? Корь? Ветрянка? Угри? Она отвернулась от двери.

– Кто это?

– Доктор Маккарти, – представился я. – Мне сообщили, что тут какая-то шумиха.

– Никакой шумихи, – сказала она, продолжая смотреть в сторону.

– Одна из медсестер написала мне на пейджер, – начал объяснять я, сделав паузу, чтобы подобрать подходящую формулировку, – потому что в вашей блузке было кое-что найдено.

– На мне нет блузки.

Действительно не было.

– В вашем бюстгальтере.

– На мне нет бюстгальтера.

Я начинал злиться и с силой выдохнул:

– Мне написали, потому что медсестра нашла кое-что и хотела, чтобы я взглянул.

– Ну так взгляните, – сказала женщина, повернув ко мне голову. Наши глаза поравнялись, и я безмолвно вздрогнул. Ее глаза были практически полностью белыми, словно неубранный снег на тротуаре. Как это могло случиться? Несколько перекати-поле пролетели по безмятежной равнине, которой стал в тот момент мой разум. Мой дифференциальный диагноз состоял исключительно из глаукомы. Моранис, наверное, мог бы запросто назвать тридцать потенциальных причин того, почему ее глаза могли так выглядеть.

– А куда мне смотреть? – спросил я.

– Сюда, – ответила она, показывая на стопку одежды. – Скорее всего, где-то здесь.

Она кивнула в угол комнаты – возможно, что-то да видела. Я снова посмотрел ей в глаза в надежде найти какую-то зацепку, которая бы все связала воедино, которая бы объяснила ее глаза, бугорки на коже и ВИЧ. Тупик. Я взял в руки рубашку в красно-черную клетку и шорты. В нагрудном кармане рубашки лежал небольшой полиэтиленовый пакетик с чем-то, напоминающим марихуану.

– Это в медицинских целях, – безразлично сказала пациентка.

– Правда? – спросил я с оптимизмом.

– Да.

– А для чего?

Она фыркнула:

– Я слепая. Бездомная. У меня СПИД. Продолжать?

– А для чего… именно?

Я был вполне уверен, что использование марихуаны в медицинских целях в штате Нью-Йорк незаконно. Может, больным СПИДом делали исключение? Я должен был это знать.

– Мне хочется вам верить.

– Тогда верьте мне.

– А у вас есть на нее рецепт?

Она отклонилась назад.

– А если и нет?

Я нахмурился:

– Я в сомнениях. Полагаю, мне придется, я…

Она покачала головой:

– Зачем вы так со мной поступаете?

Я посмотрел на зеленые листья в пакетике и снова вздохнул:

– Вы же понимаете, что мне придется об этом доложить.

Забавно было слышать, как я произношу эти слова. Должен ли я был об этом доложить? Я не был в этом уверен. В медицинской школе я часто имел дело с наркоманами, но никто из них никогда не приносил наркотики в больницу. Как по мне, это была работа охранника, а не интерна.

– Вы не обязаны это делать, – она обнажила свои желто-коричневые зубы. – Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

В голосе пациентки слышалась нотка отчаяния, и я действительно не знал точно, как должен поступить. Был ли я очередным человеком, который пытался усложнить ей жизнь? Или же ответственным интерном, должным образом изъявшим запрещенный предмет и доложившим о нем? Как бы то ни было, какой смысл забирать у слепой бездомной, больной СПИДом, марихуану? Это казалось запредельной жестокостью. Как это соотносилось с заповедью «Не навреди»?

Общаясь с пациентом, очень важно уделять ему полное внимание, а не думать сразу о куче вещей. Иначе можно упустить необходимую для лечения информацию.

Я принял быстрое решение спрятаться за белым халатом.

– Мне не хотелось бы использовать эту фразу, но я просто делаю свою работу.

– Подойди, – сказала женщина, жестом подзывая к себе. – Подойди. Ближе.

– У нас обход, – сказал я, планируя было сбежать, но затем вспомнил совет, который мне дал Бенни, и передумал. Если Бенни меня чему-то и научил, так это тому, насколько важно уделять пациенту свое время и свое полное внимание. То же самое проповедовал и Джим О’Коннел. После разговора с Бенни и того случая, когда я поймал себя на том, как пытаюсь улизнуть от Питера Ландквиста, я заставлял себя целиком отдаваться своим пациентам. Интерны были нужны в шести местах одновременно, и пейджер не умолкал ни на секунду. График был плотный – встречи, обход, заполнение медкарт, – однако работа была непредсказуемой. Разговор с пациентом зачастую казался чем-то необязательным, даже когда это было не так.

Я снял белый халат и присел на край кровати.

– Как тебя зовут? – спросила пациентка.

– Доктор Маккарти. Мэтт Маккарти.

– Мэтт Маккарти… Эм энд Эм.

– Эм энд Эм, прямо как конфетки.

– А еще рэпер. Эминем.

– Точно, – сказал я. – А как мне звать вас? По имени или…

– Называй меня Дре, – сказала она, хихикнув себе под нос. – Ты Эм, а я – Дре.

– Отлично.

Она покачала головой:

– Так почему ты хочешь на меня наябедничать?

Я едва не фыркнул. Она нашла путь в самое сердце моей дилеммы.

– Я не хочу. Как я должен поступить?

Не успел я и глазом моргнуть, как она вытянула руки и положила ладони мне на лицо. Одна закрыла мне левый глаз, а вторая легла на правую щеку. От неожиданности я замер на месте. Никто прежде со мной такого не делал. Ее влажные, грубые руки заскользили по моему лицу, задержавшись на мгновение на бровях и губах. Она пахла лавандовым лосьоном. Что бы ни вызвало у нее эти бугорки на лице, я понадеялся, что это не заразно. В голове снова промелькнула мысль про укол иглы, но я ее оттолкнул.

– Вижу, что тебя раздирают противоречия, – сказала она, словно предсказательница из какого-нибудь ночного телешоу. – Я это чувствую.

– Не то чтобы у меня были какие-то противоречия, – возразил я, слегка отстранившись.

– Вас разве не учат, что пациент всегда прав?

Я рассмеялся, а она взяла мои руки и положила их себе на лицо. На ушах у нее были многочисленные келоидные рубцы от неудачного пирсинга. Напоминающие маленькие грибы, шрамы на ее мочках стали следствием того, что кожа в этих местах неправильно зажила. Я часто видел такое в медицинской школе и знал, что это не заразно. Шрамов было много, и я сомневался, что она знала о своей болезни, поэтому раз за разом пыталась проколоть уши, из-за чего становилось только хуже. Интересно, что она знала про свои другие болезни? Это мы так налаживали контакт? В фильме про больницу, который крутился у меня в голове, прикосновение к лицу пациентки позволяло мне познать ее каким-то особым, прежде недоступным способом. В реальности же этого не произошло. Мне стало лишь жалко ее. Захотелось больше узнать про ее болезнь и помочь поправиться.

– Кажется, говорят, что клиент всегда прав…

В этот самый момент, когда мы держали руки друг у друга на лице, в палату посчастливилось зайти Эшли.

– Я искала своего интерна, – сказала она, поднимая голову от пейджера. – Кажется, он… Какого черта?!

«Мое лицо только что ощупывала полностью слепая больная СПИДом, и теперь я нес в своем белом халате марихуану на сотню баксов».

Ошарашенная увиденным, она развернулась на месте и мгновенно вышла из палаты, в то время как я отдернул руки. Я встал, сжал пакетик с марихуаной в ладони и надел свой халат.

– Еще увидимся.

– Не ябедничай там! – сказала Дре в закрывающуюся дверь. – Не делай этого, Эм!

Пока я шел к сестринскому посту, в голове крутились разные мысли. Мое лицо только что ощупывала полностью слепая больная СПИДом, и теперь я нес в своем белом халате марихуану на сотню баксов. Вряд ли бы так поступил Джим О’Коннел. Я представить не мог, как он забирает наркотики у одного из пациентов. С другой стороны, я подумал, что Джим оценил бы произошедший между нами диалог. Дре не была рядовым пациентом. Весь наш разговор был пронизан тонким юмором, не говоря уже о том, что мы трогали лица друг друга. Она была из тех пациентов, до которых Джим мог бы достучаться, на которого потратил бы лишнее время, чтобы наладить контакт. Почему? Что в ней было такого? Я не до конца понимал. Мне частенько не удавалось угадать, какому пациенту Джим уделит дополнительное внимание, но я был уверен, что Дре стала бы одной из них.

Я бросил пакетик на большой деревянный стол и сел рядом с Эшли.

– Я это конфисковал.

– Это какая-то дичь, чувак, – сказала она, смеясь. – Я сказала, что ты будешь глазами, а я – мозгами. Теперь ты, видимо, еще и руки.

Глава 23

Обход начался несколько минут спустя. По рукам пошли пончики, и я навострил уши, когда дежуривший в ночную смену интерн Лалита стала докладывать о случае Дре.

– Из-за врожденной инфекции она еще до совершеннолетия лишилась зрения, – сказала Лалита, завязав в хвостик свои темные волосы. – Она заразилась ВИЧ десять лет назад, и с тех пор ее жизнь стала невероятно тяжелой – из одних насильственных отношений она попадала в другие и редко когда задерживалась по одному адресу дольше трех месяцев.

Дре месяцами не принимала лекарства и, судя по предварительным анализам и результатам осмотра, с большой вероятностью страдала от нейросифилиса – тяжелого неврологического осложнения сифилиса, наступающего при отсутствии надлежащего лечения. Из-за этой болезни мозг может начать видеть и слышать всякие необычные вещи – от таинственных голосов до симфоний, – а диагноз ставится по результатам поясничной пункции, проводить которую Дре отказывалась.

Дре сообщила Лалите часть своего анамнеза, но не весь. Оставались большие пробелы, касающиеся того, как именно она заразилась ВИЧ, с какими инфекциями столкнулась и какие лекарства принимала в данный момент. Дре дала понять работавшим ночью врачам, что будет предоставлять только самую нужную информацию, так как не видит большой необходимости отвечать на все дотошные и малоприятные медицинские вопросы. Кроме того, она отказывалась принимать свои лекарства от ВИЧ, из-за чего мне хотелось узнать про нее побольше. С какой стати кому-либо отвергать лечение, способное спасти ему жизнь?

Я как мог скрывал от коллег прием таблеток от ВИЧ, но из-за регулярной тошноты приходилось подозрительно часто отлучаться в туалет.

Я подумал о том, каким дерганым стал, когда обзавелся собственным набором пузырьков с таблетками. Я не хотел, чтобы коллеги знали, как или когда я принимаю лекарства, а также что эти таблетки вытворяют с моими внутренностями. Каждая проглоченная пилюля казалась мне крошечной ручной гранатой, готовой рвануть в самый неожиданный момент, чтобы я согнулся пополам от боли или побежал в туалет испражниться собственными мозгами. Я не хотел, чтобы другие врачи знали, что я иногда отлучаюсь во время обхода пациентов из-за рвотных позывов или что мой кишечник разрывает изнутри, – мне не хотелось чувствовать осуждение. Возможно, Дре тоже казалось, что ее будут осуждать. Вероятно, ей просто было нужно, чтобы ее оставили в покое.

Вместе с тем что-то в ней подсказывало мне, что ее можно вразумить. Может быть, дело было в том моменте, когда она трогала мое лицо, возможно, тем самым она шла со мной на контакт. Наверное, я был человеком, с которым ей хотелось установить связь. Мой разум судорожно перебирал все возможные варианты. Если бы я мог отыскать к ней подход, чтобы подбодрить или найти с ней какой-то общий язык, то, быть может, мне удалось бы достучаться до нее и узнать подробности анамнеза, как это сделал бы О’Коннел. Кто-то уж точно должен был это сделать: осознавала она это или нет, Дре была очень сильно больна. Без таблеток от ВИЧ она могла умереть в считаные месяцы, а если у нее действительно был нейросифилис, то ситуация могла оказаться еще сложнее. Нам нужно было узнать про нее как можно больше. Для этого, однако, требовалось сидеть рядом, общаться с ней, чтобы понять, что именно ею движет. Этого нельзя было добиться, читая учебники или ябедничая.

– Превосходный доклад, – сказала доктор Шанель, когда Лалита закончила. – Есть что кому-нибудь добавить?

Эшли бросила на меня взгляд и приложила руки к лицу, сдерживая смех.

Пришло время ябедничать. Теперь, когда я рассказал Эшли, выбора не было.

– Да, – сказал я. – Меня вызвали к пациентке сегодня утром, потому что у нее в кармане рубашки лежало что-то, похожее на марихуану. – Все дружно закивали. – Я отдал ее старшей медсестре.

– Замечательно, – сказала доктор Шанель. – Ну что, пройдем к пациенту?

Судя по всему, эта информация не имела особого значения. Но откуда мне было знать? Я бы не сказал Дре, что сообщил про наркотики остальным. Пока мы шли по коридору девятого этажа, доктор Шанель снова положила мне на поясницу руку.

– У тебя все нормально?

– Справляюсь потихоньку.

Это было правдой только отчасти. Хотя я и не подавал виду, продолжая работать, внутри меня пульсировала тревога, и за последние восемнадцать часов я снова перешел в режим непрекращающегося скрежета зубами. Обсуждение непростой ситуации с Дре помогало отвлечься, но спасение было лишь временным. Тысячи мыслей грозили выплеснуться из меня в ответ на простой вопрос Шанель, правда, это было не время и не место, чтобы становиться пациентом. У нас был обход, и впереди много работы.

– Дай знать, если понадобится «Зофран», – речь шла о сильном противорвотном средстве. – Дорогое, но эффективное.

Шанель слегка улыбнулась, и я сделал в ответ то же самое.

– Спасибо, что помогаете мне через все это пройти, – тихо сказал я, вспоминая поток матерных слов, что сыпались из меня днем ранее. Первый месяц интернатуры я восхищался Байо, человеком, который мог справиться с любой клинической проблемой, однако в Шанель увидел нечто другое, заслуживающее не меньшего восхищения. Она прекрасно справлялась с ролью наставника, и в ее присутствии мне было комфортно говорить и делать что угодно. Если мне хотелось устроить истерику, я мог дать себе волю, зная при этом, что она не станет думать обо мне хуже.

Не все пациенты жаждут получить помощь.

И если врач хочет помочь человеку чувствовать себя лучше и прожить дольше, порой необходимо упорство.

– Расскажи пациентке о нашем плане лечения, – тихо сказала она, проведя пальцами по хвостику. Секунду спустя наша группа выстроилась подковой вокруг Дре. Головы постепенно повернулись в мою сторону, и я прочистил горло, пытаясь понять, насколько фамильярно следует себя вести с пациенткой перед остальными ординаторами. Я узнал такие подробности ее личной жизни, а мы с ней успели обменяться всего парой слов, и то про марихуану.

– Это ты, Эм? – спросила она.

Я залился краской из-за произнесенного ею прозвища.

– Я здесь. На самом деле тут все врачи. Прежде чем мы начнем, скажите, какое обращение вы предпочитаете – по имени или по фамилии?

– Просто зови меня Дре, – ответила она.

Вкратце изложив наше понимание ее ситуации, мы поочередно осмотрели Дре. Мышцы шеи оказались чрезмерно скованными – настолько жесткими и болезненными, что женщина была не в состоянии прижать подбородок к груди, а ниже лодыжек почти ничего не чувствовала. Я рассчитывал осмотреть ее зрачки на предмет характерных симптомов нейросифилиса, но она заявила, что с нее достаточно и она хочет вздремнуть.

– Суть в том, – сказал я, положив ручку-фонарик обратно в карман своего белого халата, – что мы переживаем за вас. Вам нужна поясничная пункция.

Лалита уже объяснила ей это ночью, но я не был уверен, что из тех слов у нее что-то отложилось в голове.

– Нет, спасибо, – сказала она, закрыв глаза.

– А еще вам нужно снова начать принимать лекарства от ВИЧ.

– Нет. Спасибо.

Я повернулся к доктору Шанель за подсказкой по поводу дальнейших действий. Она подняла брови, как бы говоря: «Продолжай».

– Вам нужен этот анализ, – решительно сказал я, – и вам нужны эти лекарства.

Возможно, нужно лишь проявить настойчивость.

– Нет, – Дре сложила руки и снова отвернулась от меня. – Ни за что.

Как я мог до нее достучаться? Понимала ли Дре, с чем имеет дело? Может, и нет. Может, в этом и была проблема.

– Вы можете умереть. Честно.

– Без проблем, – сказала она. – Дайте мне умереть.

Я открыл было рот, но так ничего и не сказал. Она разбила в пух и прах мой единственный железный аргумент. Дать ей умереть? Что я должен был сказать? Я мог заняться лечением ее ВИЧ и нейросифилиса, если это действительно был он, однако что я мог поделать с тем, что пациентка предпочитала умереть, но не принимать таблетки?

Стоя перед ней, я ощутил на себе пристальные взгляды коллег. Шанель, должно быть, почувствовала мой когнитивный диссонанс. Она присела на край кровати.

– Можно мы обсудим это позже, с глазу на глаз?

– Можете обсуждать что хотите, – сказала Дре. – Сколько вам влезет.

– Прекрасно, – ответила Шанель. – Я зайду к вам позже.

Мы вышли из палаты и стали обсуждать подход к этому сложному пациенту. Все сошлись на необходимости междисциплинарного подхода с участием психиатров, социальных работников, медсестер, а также, возможно, кучи других специалистов.

Пока мы набрасывали варианты, я снова и снова прокручивал в голове нашу беседу. Почему мой подход ни к чему не привел? Можно ли было вообще что-либо из сказанного мной назвать подходом? Я лишь описал ей ситуацию и попытался запугать, чтобы пациентка подчинилась. Мне казалось, что упоминания смерти будет достаточно. Для меня этого точно было более чем достаточно. Меньше чем за день таблетки, которые я принимаю, уже начали разъедать мои внутренности, но я был готов пить даже те, от которых моя голова повернется на 180 градусов, но не отдаться на волю ВИЧ. Чтобы достучаться до Дре, мне нужно было посмотреть на происходящее ее глазами.

В инфекционном отделении ставки не менее высоки, чем в реанимации, и порой времени на решение проблемы столь же мало.

Трудности, с которыми я сталкивался в отделении для ВИЧ-больных, кардинально отличались от тех, с которыми мне доводилось иметь дело в других областях медицины. Было достоверно известно, как правильно проводить непрямой массаж сердца, как правильно подключать и настраивать аппарат ИВЛ. Делай то, не делай это. Навыки, требовавшиеся мне в отделении с ВИЧ-больными, – такт, терпение, эмпатия – были более абстрактными. При этом, если я не смогу этому научиться, пациенты могут умереть.

Что, если с Дре происходит что-то еще, что я совершенно упустил из виду? Может, у нее в голове звучали голоса, которые говорили ей не принимать таблетки? И что тогда? Могли ли мы заставить ее начать лечение? Тонкости медицинской этики сбивали меня с толку.

– Тяжелый случай, – сказала Эшли, похлопав меня по спине.

– Ага.

– Попробуй еще раз после обеда. Ты ей нравишься.

– Она старательно это скрывает.

– Я видела, как она разрешила потрогать свое лицо.

Я заметил, что Эшли стала вести себя со мной как-то иначе. Перестала быть суровым сержантом и обращалась со мной максимально мягко. Я не мог понять, хорошо это или плохо.

Мы вернулись в переговорную и продолжили обсуждать пациентов. Пока Лалита, которая была на ногах уже больше суток, докладывала о следующем – продолжая безупречно играть роль энергичного, участливого, собранного интерна, – я смотрел на маленькие настенные часы, считая минуты до следующего приема дозы «злодеев из комиксов». Я думал про футбольный мяч желто-красного цвета и таблетку космонавта. Лекарства были скорее безвкусными, не считая ритонавира – покрытых сахарной оболочкой таблеток, на вкус напоминающих детские витаминки. Принимала ли Дре какие-либо из этих таблеток? Может, она забыла названия, и теперь ей было стыдно? У меня возникла мысль уйти и показать ей мои таблетки, но я не был уверен, могла ли она видеть хоть что-то. Было ли разумным решением показать слепой женщине горсть таблеток и спросить, знакомы ли ей какие-нибудь из них?

Лалита начала рисовать на маркерной доске, а я залез в карман своего халата, где лежали таблетки. Я вертел их по очереди между пальцами, думая о том, как долго еще они будут частью моей жизни. Было неправильно думать о собственном здоровье, ведь мы еще не закончили говорить о пациентах, но я ничего не мог с собой поделать. Доктор Шанель сказала, что мне придется пить все эти лекарства минимум четыре недели, а может, и дольше. Может, всю оставшуюся жизнь.

– Удача снова на твоей стороне, – сказала Эшли мне после обхода. – Сегодня собрание интернов.

Я покачал головой:

– Это еще что?

– Я забираю на час твой пейджер, пока ты обедаешь с остальными интернами и делишься с ними переживаниями.

Интерны изо всех сил стараются быть настоящими врачами. Или, по крайней мере, казаться такими. И давать волю эмоциям даже в баре казалось немыслимым.

Эта идея пришлась мне по душе – по большей части. Мне столько всего хотелось сказать и обсудить. Давалась ли остальным интернатура так же непросто, как мне? Или же они беззаботно плыли по течению, как, в моем представлении, это было у Карлтона. Я все еще не встречал всех интернов – в том, чтобы провести три года в небольшой компании из четырех человек, определенно были свои плюсы, однако подобная изоляция казалась одновременно и значительным недостатком. Из всей группы, с которой мы начали год, я успел поговорить, наверное, только с половиной. Лишь с несколькими мне довелось попить пиво, и я никогда не видел, чтобы кто-нибудь давал волю эмоциям. Мы все пытались быть настоящими врачами, при этом сохраняя свою индивидуальность. Это было изнурительно.

– Как бы то ни было, – сказала Эшли. – У тебя целый часовой перерыв.

Я вышел из переговорной и направился по длинному коридору, чувствуя урчание в животе. Было почти пора глотать таблетки. Проигрывая в голове свой разговор с Дре, я стал обдумывать новую тактику. Сыграть хорошего полицейского? Рассказать ей про то, что случилось со мной? Умолять?

Я зашел в битком набитое помещение, где проводилось собрание интернов. Моложавый врач – старший ординатор по имени Дэйв – стоял у маркерной доски, обращаясь к почти сорока интернам, сидевшим на стульях. В левой руке он держал иглу-бабочку, а в правой – жгут. Я изучил комнату в поисках знакомых лиц и побрел к столу с бумажными тарелками, газировкой и пиццей.

– Семь случайных уколов иглами в этом году, – громко объявил Дэйв, поправляя очки. – Это слишком много, – я сделал первый укус, поймав на себе несколько взглядов. – Вы уже должны это делать на автомате.

Его глаза встретились с моими, и я почувствовал прилив гнева. Предполагалось, что мы будем общаться, а не слушать разглагольствования.

– Сегодня мы поговорим о том, как правильно брать кровь, – продолжал он. – Самое главное, как и в любой другой процедуре, – это сосредоточиться. Нельзя спешить, нельзя делать тяп-ляп. Относитесь к своей работе с гордостью.

Казалось, он говорит напрямую со мной, подразумевая, что моя оплошность была как-то связана с недостатком уважения к профессии. Тем не менее, переварив его слова и оглядев комнату, я испытал облегчение. Значит, не только я. Мои коллеги тоже укалывались иглами. По идее, мы вообще не должны были брать у пациентов кровь – в больнице для этого работали профессиональные флеботомисты. Тем не менее, когда кому-то из них не удавалось отыскать вену или убедить пациента в необходимости анализа крови, нас вызывали разобраться. Не проводилось никакого ознакомительного семинара, на котором бы нам показали, как правильно брать кровь. Как и многому другому, мы были вынуждены учиться этому самостоятельно.

Я снова осмотрел комнату, заглядывая каждому интерну в глаза в поисках намека на дискомфорт или страдания – намека на то, что кто-то еще разбирался с последствиями случайного укола иглой. Кроме усталости на лицах, однако, я почти ничего не увидел. Когда с жирной пиццей было покончено, я заметил, как некоторые интерны украдкой хватаются за пояс, проверяя свои пейджеры, которых на этот единственный час на месте не было.

Кто-то взял меня за руку. Это была Ариэль. Клубок ее кудрявых рыжих волос был теперь разделен на два хвостика, как у Пеппи Длинныйчулок.

– Пойдем, – прошептала она, направляя меня к выходу, – в «Вендис».

Мы молча шли по коридору, доедая пиццу. Это была первая нормальная еда, побывавшая у меня во рту после фалафеля из палатки. Ариэль улыбнулась и нежно похлопала меня по спине, словно я был ребенком, а она хвалила меня за то, что я ем.

Из-за расписания наших дежурств я общался с Ариэль больше во время обходов, чем наедине. Она почти ничего не знала про меня, равно как и я про нее, но внезапно я почувствовал, будто мы старые друзья. Мы многое вместе пережили в интернатуре: ей этого было достаточно, чтобы прийти мне на выручку, когда собрание интернов обещало принести больше тревоги, чем успокоения.

– Как по мне, – сказала Ариэль, когда мы зашли в пустой лифт, – ты мог бы сам учить этот класс.

– Спасибо, что спасла меня.

Я ничего не знал о том, был ли кто-то из моих коллег в той же ситуации – укалывался ли зараженной ВИЧ иглой.

Лифт нырнул вниз, и я почувствовал, как внутри меня закипает злость. Может, в этом году и было шесть инцидентов со случайным уколом иглой, однако сколько из них было связано с зараженной ВИЧ кровью? Скольким еще интернам вручили пакет с таблетками, которые они будут прятать в своих шкафчиках? Сколько еще переживали, что не смогут завести детей, не заразив их вирусом? Волна обрушилась на выходе из больницы.

– Черт! – выпалил я, пока мы шли вместе по улице. – Я чувствую себя долбаным дерьмом! Срань!

Вместо того чтобы пропустить мои слова мимо ушей, Ариэль нагнулась и специально стукнулась со мной плечами:

– Долбать дерьмо? – спросила она. – Я слышала, так лучше не делать.

Я засмеялся.

Мы шли по Бродвею, большей частью молча, и несколько минут спустя уже были в «Вендис».

– Два двойных чизбургера и два молочных коктейля, – сказал я, понадеявшись, что моя спутница не вегетарианка. Я представил себе, какой была Ариэль в прежней жизни, когда работала консультантом, – как устраивала в обед встречи с клиентами за стейком, обсуждая рентабельность.

– Смотрю, аппетит у тебя никуда не делся.

– Типа того.

– Даже представить не могу, – сказала она, – каково тебе пришлось вчера.

– Я не особо хочу об этом говорить.

– Я тоже, – сказала она, пока мы несли еду в небольшой закуток. Мы чокнулись коктейлями и оба инстинктивно потянулись к поясу, где обычно висели пейджеры.

– А ты когда-нибудь смотрела сериал «Спасительный звонок»? – спросил я, все еще думая про марихуану, которую забрал у Дре, и свое решение доложить о ней.

– Пару раз видела.

– Там была сцена, – сказал я, готовясь процитировать, пожалуй, самую известную фразу из сериала, – когда одна из девочек, Джесси Спано, подсаживается на таблетки с кофеином и у нее происходит срыв. Она начинает плакать и кричать: «Я так рада, я так рада, я так напугана».

Ариэль опустила мизинец в свой молочный коктейль[70] и улыбнулась:

– Мэтт, ты что, чувствуешь себя на месте Джесси Спано?

Ариэль была доброй душой. Она могла трепать языком с кем угодно. Шли недели, и я начал понимать, что существует два типа интернов: те, кто после колледжа пошел прямиком в медицинскую школу, и те, кто успел попробовать себя в чем-то еще. Интернам из второй группы общение с пациентами явно давалось проще. Я вспомнил о том, как Ариэль сообщила молодой женщине об обнаруженном ВИЧ. Это была непростая ситуация, но она прекрасно с ней справилась. Уж точно лучше, чем это сделал бы я. Она вела себя спокойно и непринужденно. Возможно, причиной был попросту возраст и сопутствующая зрелость, хотя дело могло быть и в чем-то другом.

Пока мы ели, я раздумывал, рассказать ли Ариэль про свой укол иглой – словно мне будет проще поставить в случившемся точку, проговорив все до мельчайших подробностей. Мне никак не удавалось подобрать подходящие слова, чтобы не казалось, будто я хочу, чтобы меня пожалели, или же пытаюсь раздуть из мухи слона. Ариэль не была моим психотерапевтом, равно как и не была моим врачом.

– Знаешь, – сказал я, выглядывая в большое окно, – все то, что мы делаем изо дня в день… это все так странно, – она кивнула. – Как если бы это был какой-то фильм. Или сериал. Или книга.

Она усмехнулась.

– И временами, – продолжал я, – на самом деле очень часто у меня такое чувство, будто что-то не сходится.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Она была одним из лучших выпускников. Порой мне казалось, что она мне подыгрывает.

– Правда?

– Ага.

– Иногда я переживаю, что представляю опасность – для себя, для своих пациентов, – наверное, мне все-таки хотелось об этом поговорить. Этот укол еще больше подорвал мою уверенность в себе, и мысли о случившемся съедали меня изнутри. Нужно было с кем-то поговорить, чтобы не справляться со всем в одиночку. – Эти переживания со мной не постоянно, но иногда подобные чувства возникают.

– Мы могли бы выбросить тебя в бак для опасных отходов.

– Думаешь, я влезу? – спросил я, приподняв брови.

– Мэтт, – сказала Ариэль, отложив бургер, – это был несчастный случай. Ты же сам слышал: уже семь случайных уколов в этом году.

– И, – продолжил я, – я невольно задаюсь вопросом, подходит ли эта работа мне по характеру…

– Погоди, – сказала Ариэль, вставая. – Давай закажем еще.

Мы снова встали в очередь и принялись изучать меню. В том, чтобы закрыть глаза на рекомендации врачей и вдоволь объедаться двойными чизбургерами с молочными коктейлями, было некое упадничество и ребячество. Я представил, как тысячи крошечных картошек фри закупоривают мои артерии.

Самый страшный кошмар начинающего врача – ответственность за жизнь пациента, больного редкой, не знакомой ему болезнью.

– Такое чувство, будто… – я пытался подобрать подходящие слова, чтобы описать свое смутное беспокойство. – Это прозвучит глупо, но… У меня такое чувство, словно я стена, которую нужно покрасить. И день за днем меня поливают краской, – Ариэль ухмыльнулась. – И каждый раз, когда я вижу нового пациента, на меня выплескивают немного краски.

– А какого цвета эта краска? – спросила она, запихивая в рот картошку фри. – Чтобы мне проще было представить.

Я посмотрел на лежащие между нами пакетики с кетчупом.

– Красного.

Теперь мы оба усмехнулись.

– Изо дня в день, – продолжал я, – я вижу одно и то же – сердечная недостаточность, пневмония, тромбы, – и закрашиваются одни и те же участки стены. Вместе с тем на ней имеются огромные белые пятна. Мне совершенно без толку читать описания каких-то болезней. Я засыпаю, не успев закончить страницу. Мне нужно увидеть пациента своими глазами, иначе не считается. Но что насчет редких болезней? Что, если я окажусь лечащим врачом, а передо мной будет умирающий пациент с кучей всевозможных симптомов, которые мне совершенно незнакомы?

– Я чувствую то же самое, – сухо сказала Ариэль. – Медицине невозможно научиться, лежа на диване.

Эта женщина, может, и правда мне подыгрывала – я представил, как она играючи проходит одну практику за другой, как это делал в моем воображении Карлтон, – однако потом засомневался. Казалось, она, подобно мне, пытается найти способ узнать все про все.

– Ну а теперь еще и это дерьмо, – я покачал головой и бросил взгляд на свой палец. – Мне до сих пор не верится.

– Мы все через что-то проходим.

Я ждал, что она продолжит эту мысль. Мне хотелось знать, через что такое проходит она. Она допустила какую-то ошибку? Кто-то ее принижал? Кто-то на нее накричал? Она подружилась с каким-нибудь пациентом вроде Бенни? Я ничего подобного не замечал – возможно, потому что был сильно погружен в свой собственный мир, преодолевая один изнуряющий день за другим.

Я все ждал и ждал, однако Ариэль не вдавалась в подробности, а я не был уверен, насколько могу быть настойчивым. Она хотела дать мне возможность выговориться или просто не желала раскрывать свои карты? Если так, то это, наверное, уже было на уровне рефлекса. Даже собрание интернов, якобы предназначенное, чтобы мы дали волю эмоциям, превратилось в учебный семинар по основам кровопускания.

Ариэль повернула голову, чтобы посмотреть на улицу. Она снова попыталась нащупать пейджер, которого не было на месте.

– Могу тебя заверить, этот чертов укол иглой засел в моей голове навсегда. И я никогда в жизни не забуду побочные эффекты таблеток от ВИЧ.

– Бьюсь об заклад, – она подняла свой молочный коктейль, – что с тобой все будет в порядке.

– Думаешь?

«Соври мне, – хотелось сказать мне, – соври, если придется».

– Однажды это станет очередным пятном крови на стене.

– Краски, – поправил я, окунув указательный палец правой руки в кетчуп. – Пусть это все-таки будет краска.

Ариэль взглянула на свои часы, и мы встали: веселью пришел конец. Нас ждали пейджеры и пациенты. А меня еще ждали таблетки от ВИЧ.

Глава 24

– Это тебе от меня, – объявила Эшли десять минут спустя, протягивая мой пейджер. – Эта штука не замолкала ни на секунду.

– Грасьяс.

– Как прошло собрание интернов? – спросила она.

– Нормально, – ответил я. – Слушай, я хочу еще раз попробовать уговорить Дре.

По дороге из «Вендис» в больницу я старался придумать, как еще достучаться до пациентки. Толком ничего в голову не пришло, но разговор по душам с Ариэль за обедом временно придал мне сил.

– Думаю, с ней нужно быть построже, ради нее же самой, – я стал представлять, что бы Ариэль могла сказать Дре. – Ну или наоборот. На самом деле я понятия не имею.

– Я хотела сказать тебе про нее еще кое-что, о чем не говорили на обходе.

– Разумеется.

Эшли достала листок с результатами анализов.

– Как думаешь, ей нужен диализ?

Я почесал голову:

– Кто-то упоминал больные почки, но я не уверен, что ей нужен диализ.

– Почему нет? – Эшли захлопала своими карими глазами. – Опиши мне свой мыслительный процесс.

– Описывать особо нечего.

– А ты попробуй.

– Уровень креатинина у нее почти три, – сказал я, имея в виду показатель крови, отражающий функцию почек. В норме он должен быть в районе единицы. – Не очень здорово, но и не совсем ужасно.

– Ясно.

Я вспомнил нескольких своих пациентов с почечной недостаточностью.

– Диализ обычно назначают в экстренном случае.

– Иногда. Но не всегда.

– Ладно. Я хотел сказать, на вид она в стабильном состоянии. В плохом, но стабильном. Конечно, я могу позвонить и назначить диализ.

– Когда ты позвонишь, тебе придется доказать его необходимость, – она совместила большой и указательный пальцы и пристально посмотрела мне в глаза. – У нефрологов вечно дел по горло, а проводить диализ – тот еще геморрой. Тебе будет нужно какое-то обоснование. Что ты им скажешь?

В Гарварде аббревиатуры не приветствовались – мы запоминали полные термины. Поэтому, попав в поликлинику, где сокращали все, что можно и нельзя, я просто растерялся.

– Я скажу, что ее почки едва справляются и нужно подстраховаться.

– Неправильно! – Эшли изобразила звук гонга. – Никогда не говори «чтобы подстраховаться». Никогда, – она сделала большой глоток латте. – Помнишь лекции в медицинской школе по диализу?

– Смутно.

– Все можно свести к А-Э-И-Г-У, – она показала на мой нагрудный карман, и я достал ручку, чтобы записать. – «А». Ацидоз – у крови повышенная кислотность? Если да, нужен диализ. «Э». Электролиты. Если уровень электролитов сильно отклоняется от нормы…

Она показала на меня пальцем.

– Нужен диализ, – закончил я.

– Правильно. «И». Интоксикация – пациент употреблял что-то токсичное вроде самогона, или у него была передозировка чем-то вроде лития?

Диализ вечно вызывал у меня полную путаницу. Неужели все действительно было так просто?

– «Г». Гиперволемия. Наблюдается ли избыток жидкости в организме – а именно в легких?

Эшли напомнила мне своим подходом Байо, и я знал, что запомню ее объяснение навсегда. Дело в том, что сложные решения зачастую принимаются с использованием простых мнемонических правил. В Гарварде аббревиатуры не приветствовались – считалось, что информацией следует овладеть в совершенстве, прежде чем ее сокращать, – однако Эшли только что уместила в горстку букв содержание нескольких сбивающих с толку лекций по диализу.

Пока я писал, мой пейджер затрезвонил. Я посмотрел на него:

«СОРЕВНУЕМСЯ, КТО БЫСТРЕЕ ОТРАСТИТ УСЫ, ТЫ в ДЕЛЕ?»

Я отклонил пейджер в сторону, чтобы Эшли не увидела.

– «У». Уремия, – поспешно продолжила она. – Вот и все. А-Э-И-Г-У.

– Ух ты.

– На следующий год Эш уже в качестве подстраховки не будет, – сказала она, положив мне на плечо теплую руку, – республиканцы возьмут верх. Ты будешь сам по себе. Вместе с тем ты отлично справляешься. Просто попробуй немного расслабиться.

Я больше не чувствовал себя обузой, и Эшли не казалась мне раздраженной нянькой. Было ли дело в том, что я укололся той иглой? Или же в чем-то еще? Она знала, что я задерживался допоздна и приходил спозаранку, что я ревностно относился к своей работе и стремился стать хорошим врачом. Возможно, я и правда завоевал ее уважение. Или же ей просто было меня жалко. Мне хотелось понять, что поменялось, но я не знал, как об этом спросить.

– Ладно, – сказал я, вставая, – спасибо за эту информацию. Пора сразиться с Дре.

– Удачи.

– Какой-нибудь совет напоследок?

Она встала и всплеснула руками:

– Встань на колени, Мэтт, и преклонись.

– Серьезно?

– Не знаю. Что бы ты хотел услышать?

Эшли ушла, и я уставился на висевший на стене импрессионистский морской пейзаж, ломая голову. Как меня раньше уговаривали сделать то, что мне было не по нраву? На ум пришли запугивания, обман, спиртное и деньги – все, что было в данной ситуации неуместно. Я с радостью согласился принимать свои лекарства от ВИЧ, но сравнение было некорректным. Больше всего на свете я боялся прыгнуть с парашютом. Как кто-нибудь мог бы уговорить меня выпрыгнуть из самолета? Никак. Я бы и слушать не стал. Что бы сказал Дре Джим? Или Байо?

В голову пришла новая идея. Это было рискованно, между тем у меня было предчувствие, что идея может сработать, да и других вариантов уже не осталось. Несколько минут спустя я уже стоял у палаты Дре. Я одновременно постучал в дверь и открыл ее.

– Это ты, Эм? – спросила пациентка.

– Как вы всегда понимаете, что это я?

– По запаху, – сказала она, откинувшись назад в кровати.

– Серьезно? А что за запах? – я глянул на свои подмышки.

– Да шучу я! Просто удачная догадка.

Я присел на край ее кровати – так она была вынуждена слушать.

– Итак, – начал я, взяв ее за левую руку, – ты собиралась сказать, что снова будешь принимать свои лекарства.

Она слегка отдернула руку, но я ее не выпустил.

– Не-а.

– Пожалуйста.

– Нет, спасибо.

Удивительно, но и хороший врач может быть плохим пациентом. Даже понимая необходимость мер профилактики и лечения, не всегда их принимаешь.

Я еще не спрашивал, чего она так боится. Смерти? Вряд ли. Без лекарств она долго не протянет. Конечно, мне самому теперь приходилось иметь дело с поносом настолько сильным, что порой на туалетной бумаге оставались пятна крови, однако выбора у меня не было. Я попытался поставить себя на ее место, но что это дало? В ее положении я бы принимал таблетки.

– Помоги мне понять, что происходит.

– Я не поддаюсь на твои подкаты, Эм.

Я вернулся к собственному страху. Сколько бы меня ни умоляли или ни пытались вразумить, я бы ни за что не прыгнул с парашютом. Единственным способом было нацепить его на меня против моей воли и вытолкнуть из самолета. Тем не менее цель была бы достигнута. Можем ли мы давать пациентам лекарства от ВИЧ против их воли?

– Я бы хотел объяснить, от чего мы отталкиваемся. Что мы знаем о твоем состоянии, что еще предстоит выяснить.

– Зря тратишь время, Эм.

Аналогия с прыжками с парашютом все-таки казалась не совсем уместной. По правде говоря, я сам был далеко не идеальным пациентом – несмотря на то что в моей семье были случаи меланомы, я постоянно пренебрегал рекомендациями врачей и не пользовался солнцезащитным кремом – но почему?

– Иногда, – начал я, обдумывая свои дальнейшие слова, – иногда мы делаем вещи…

И я решился.

– Я пью таблетки от ВИЧ, – быстро проговорил я. – Давай принимать их вместе, – было приятно это сказать. Я повторил свои слова, на этот раз медленнее и громче: – Давай принимать их вместе.

– Ой, прошу тебя.

– Я буду. Клянусь. Я принимаю их дома.

– Придумай что-то другое.

– Я серьезно.

Она сжала мою руку:

– Я слепая, но не наивная. Нет…

– Даю тебе слово.

Пытался ли я ею манипулировать? Имело ли это значение?

– У тебя ВИЧ? – она принялась шарить рукой рядом с подушкой в поисках пульта от телевизора.

– Возможно, – я придвинулся ближе. Я чувствовал, что мой голос вот-вот дрогнет, так что перешел на шепот. – Я укололся на днях иглой. У пациента был СПИД. И…

– И теперь надеешься, что пронесет.

– Ага.

Она покачала головой:

– Вот же дерьмо.

Я прочистил горло:

– Сделай мне одолжение. Прими всего одну таблетку. Один раз.

Я взял в руки обе ее ладони, словно мы зачитывали свадебные клятвы. У меня было смутное чувство, что мы сдвинулись с мертвой точки. Со мной она общалась охотнее, чем с остальными врачами, от большинства из которых просто отмахивалась. Это было немного, но уже что-то.

Мне было интересно, что именно она видела, глядя прямо на меня.

– Ладно, – сказала она. – Одну таблетку. Один раз.

– Отлично!

Если бы только меня сейчас видел Джим О’Коннел! Будь у меня фужер, я бы раздавил его ногой[71]. Я полагал, что Дре отказывалась признавать свою болезнь, и мне хотелось, чтобы она это преодолела. Мне хотелось, чтобы она разозлилась, чтобы прошла через все стадии горя и признала, что у нее весьма реальная, хорошо поддающаяся лечению болезнь. Мне было без разницы, курила ли она марихуану, продавала ли ее. Мне просто хотелось, чтобы она признала, с чем имеет дело, и поняла, что может одержать победу. До этого момента я был в отчаянии, однако теперь забрезжила надежда.

– И если все пройдет хорошо, – восторженно сказал я, – мы можем выпить две. Две таблетки.

У нее было не больше нескольких месяцев, чтобы начать пить лекарства, – потом уже было бы поздно.

– А затем три.

– Я согласилась на одну таблетку. Один раз. Продолжай трепаться, и я могу передумать.

Я отпустил ее руки и встал.

– Чудесно. Увидимся завтра утром.

Нам с Дре еще предстояло поговорить про поясничную пункцию, и, чтобы убедить ее согласиться на эту процедуру, мне, несомненно, нужно было копнуть еще глубже, попробовать другие способы до нее достучаться.

Выйдя из ее палаты, я впервые почувствовал себя настоящим врачом. Как сказал бы Байо, это было чертовски круто.

Глава 25

– Хорошие новости, – сказал я на следующее утро Эшли. У нас было ровно тридцать семь минут, чтобы обсудить двенадцать пациентов. – Я уговорил Дре принять лекарства от ВИЧ.

– Знать не хочу, какую хрень тебе пришлось сделать, чтобы она согласилась.

Она рассмеялась и выставила вверх ладонь. Я коснулся ее своей.

– Я почти добрался до второй базы.

Настроение все еще было приподнятое.

– Да ты больной, – она улыбнулась и взяла свой кофе. – Так какой курс мы ей назначим?

– Полагаю, универсальная таблетка подойдет лучше всего.

Эшли ухмыльнулась:

– Атрипла? Прости. Неверный ответ. У нее устойчивый штамм. Понадобится что-то другое.

Больше универсальных таблеток от ВИЧ не было.

– Дерьмо.

– Ей понадобятся три или четыре разных препарата, – сказала Эшли. – К счастью, у нас есть из чего выбрать.

– Она согласилась принять сегодня только одну таблетку. Может, выбрать ту, что с наименьшими побочными эффектами.

– Тоже не выход. Нужно атаковать вирус одновременно с разных сторон разными препаратами. Если дать только один, штамм может стать только еще устойчивее.

– Она сказала, что примет сегодня только одну таблетку.

– Что ж, это точно будет не таблетка от ВИЧ. Так мы ни к чему не придем.

От безысходности я сжал кулаки. Не успел я толком порадоваться своему большому прорыву, как он уже шел коту под хвост. Хуже того, я переживал, что это испортит мои налаживающиеся отношения с Дре. Она может воспринять это как предательство или подумать, что я играл ее чувствами, а не просто был простофилей, который не удосужился сначала проверить, какие ей нужны лекарства, прежде чем пытаться уговорить начать принимать их.

Когда на пейджер врача приходят сообщения с задачами, предполагается, что они должны быть выполнены немедленно. Поэтому туда никогда не добавляют слово «срочно».

Прямо перед обходом я отправился в ее палату. Я чувствовал себя отцом, собиравшимся рассказать детям, что запланированная поездка в Диснейленд отменяется.

– Главное – заманить! – завыла Дре, услышав новости. – Значит, теперь четыре? Нет, спасибо.

Она повернулась ко мне спиной и натянула на себя простыню.

– Как ты думаешь, почему я такой приставучий? – спросил я, пытаясь сохранять самообладание, однако раздражение уже начинало просачиваться. Она не шевельнулась. Мы снова вернулись в начало. – Поговори со мной.

– Ты понятия не имеешь, Эм.

Она была права, я не имел понятия. Я обошел ее с другой стороны, чтобы попасть в поле зрения. Вновь стал рассматривать бесконечные бугорки на ее крошечном лице. Пододвинув стул поближе к кровати, я сел и начал оправдываться. А были ли у меня оправдания? Может, мне следовало просто извиниться за то, что я недооценил всю сложность ее болезни? Я объяснил принцип работы лекарств, а также то, почему ее штамм вируса можно одолеть только комплексной терапией. Дре между тем была совершенно не в настроении меня слушать. После двадцати минут безуспешных увещеваний я сдался и согласился принять одну из своих таблеток от ВИЧ – ралтегравир – в обмен на то, что она выпьет добавку с магнием. Это сложно было назвать большой победой: магний был действительно необходим только пациентам с больным сердцем. У Дре было много проблем со здоровьем, но сердце было в порядке.

– Спасибо, – сказал я, и мой пейджер завибрировал. – Уже прогресс.

С разговором про поясничную пункцию придется подождать.

«ВАС СРОЧНО ВЫЗЫВАЮТ В КАРДИОРЕАНИМАЦИЮ».

– Завтра давай выпьем по две таблетки, – сказал я и закрыл дверь, прежде чем Дре успела ответить.

Из-за полученного сообщения я занервничал – в больнице все делалось в срочном порядке, и то, что кто-то добавил это слово в текстовое сообщение, настораживало. Отделение кардиореанимации было для меня родным местом: здесь я впервые встретился с Байо, Ариэль, Меган и Лалитой, впервые встретился с Карлом Гладстоном. Историю с Гладстоном я уже почти оставил в прошлом: один коллега рассказал мне, что пациента перевели в реабилитационный центр и ожидается, что он полностью поправится. Пробежав вниз четыре лестничных пролета, рефлекторно повторяя про себя «ABC, ABC», я оказался в отделении кардиореанимации, где меня перехватил один из интернов, Марк.

– Матисьяху! – воскликнул он, стоя посреди отделения, руки в боки. У него были коротко подстриженные огненно-рыжие волосы и очки в проволочной оправе.

– Все еще пытаешься это устроить? – спросил я.

– Получил мое сообщение? – спросил он. Марк, мой проказливый коллега, был среди интернов с нашего курса заводилой. Он постоянно устраивал всякие встречи и турниры по бир-понгу[72].

– Ага, – сказал я, показывая свой пейджер. – В чем дело?

Он провел пальцем по своей верхней губе:

– Так ты будешь соревноваться, кто быстрее отрастит усы?

Я все еще думал про Дре. Мы явно с ней сделали шаг назад. Наблюдение за тем, как Джим О’Коннел творит чудеса, не особо подготовило меня к сложному, деликатному процессу выстраивания доверительных отношений, которые, должно быть, помогали ему достучаться до самых трудных пациентов. Я вспомнил про Шерил – понадобилось целых шесть лет, чтобы она согласилась на один сеанс психотерапии. Теперь я понимал, насколько медленным будет этот процесс с Дре. Мне могут понадобиться недели, а то и месяцы, чтобы на нее подействовать, но у нее не было столько времени. Мне следовало быть в тот момент с ней, а не обсуждать в кардиореанимации какое-то дурацкое соревнование. Будет ли Дре или кому-либо еще из пациентов дело, если кто-то из интернов внезапно начнет отращивать усы? На ум пришел Аксель со своими премудростями – «не носи галстук-бабочку», «не покупай мотоцикл», – и я представил, как он разносит меня за усы.

Я привык к тому, что многие интерны притворялись. И было удивительно видеть человека, который казался жизнерадостным и позитивным на самом деле.

Я представил себе белесые глаза Дре: они были словно два и́глу, опрокинутые набок. Ее слова задели меня, и мне нужно было на что-то отвлечься. К счастью, возможность находилась прямо передо мной. Я подбоченился, подражая Марку:

– Наверное, да. Я в деле.

Я окинул отделение взглядом – было странно снова здесь оказаться – и почувствовал облегчение от осознания того, что все эти пациенты больше не под моей ответственностью. Я был здесь гостем.

– Не могу дождаться, – добавил я, изобразив немного энтузиазма. До меня дошло, что в следующий раз я буду работать в этом отделении уже ординатором второго года, обучая незрелого интерна, как быть врачом.

– Отлично! Глория будет нашим судьей. Отличный способ поддержания морального духа.

Глория была старшим администратором ординатуры – нестареющая пухленькая латиноамериканка, которая всегда рада была составить компанию.

– Должен предупредить, – сказал я, – мои растут рыжими.

– Потрясающе!

Казалось, Марк чувствует себя в отделении прямо как дома. Подобно Байо и Моранису, он как будто искренне наслаждается работой врача. Мне было любопытно, в чем его секрет. Я частенько замечал, как многие интерны, включая меня самого, порой притворяются. Мы улыбаемся, ничего не соображая от усталости, или с энтузиазмом предлагаем доставить пациента на забор крови, в то время как на самом деле мечтаем поужинать дома. Подобная показуха наблюдалась повсеместно, однако Марк был другим: он производил впечатление человека, который не зацикливается на ошибках или успехах. Наверное, он бы изо всех сил попробовал уговорить Дре, а затем просто продолжил жить дальше.

– Эй, это же твой парень, так? – положив конец веселью, Марк показал на кровать, на которой раньше лежал профессор Гладстон. Перед палатой собралась толпа врачей и медсестер. – Я, кажется, видел, как ты с ним на днях разговаривал.

Я встал на цыпочки и увидел Бенни, который выглядел так, словно катался на американских горках, – стиснув зубы, он вцепился в поручни кровати.

– Вот черт, – тихо сказал я. – Черт, черт.

Бенни хватал ртом воздух. Внутрь зашел анестезиолог, загородив мне вид.

– Его затопило, – сказал Марк. – не совсем понимаю, что его подкосило. Скорее всего, придется интубировать.

Затопление означало, что легкие оказались залиты жидкостью, как при потопе. Это случается, когда сердце не в состоянии должным образом перекачивать кровь, и она скапливается в легких, вызывая у человека чувство, будто он тонет. Распространенной причиной, особенно для парня вроде Бенни, ожидающего новое сердце, является неправильное питание. Я подумал про «Сникерс».

– Господи.

Мне хотелось подбежать к нему, но палата была забита людьми. Кто-то собирался подключить Бенни к аппарату ИВЛ. Я схватился за грудь, ожидая фантомную боль от вставляемой в мое горло огромной трубки, но ничего не почувствовал. Я просто стоял, потрясенный увиденным. Бенни тонул у меня на глазах, тонул в собственных физиологических жидкостях. Почему я не мог ему помочь? Или помочь Дре, раз уж на то пошло? Один из ординаторов наклонил голову Бенни назад, и ему в горло просунули толстую пластиковую трубку. Секунду спустя за него уже дышала машина. Вскоре к катетеру подключили пакет с наркотическим препаратом, чтобы унять боль.

– Надеюсь, он выкарабкается, – сказал Марк.

Он говорил, как врач со здоровой в эмоциональном плане заботой о своих пациентах. Я не был таким врачом. Я не знал, что сделаю, если Бенни не выкарабкается.

– Черт.

Мы вытянули шеи, чтобы лучше рассмотреть Бенни, и Марк взглянул на свой пейджер. Он слегка ударил меня по руке:

– Жду не дождусь эпичного состязания. А теперь – назад к работе.

После этого он зашел в бывшую палату Гладстона и спокойно назначил ряд препаратов, призванных вывести жидкость из легких Бенни, в то время как я, застыв на месте, наблюдал за происходящим. Этот улыбчивый мужчина, способный в течение часа крутить педали велотренажера, не мог спокойно съесть шоколадный батончик, не спровоцировав гиперволемию. Все еще стоя на цыпочках, я безучастно смотрел на аппарат ИВЛ, пока меня не вернул в реальность мой пейджер: «ЭЙ. ГДЕ ТЫ? ЭШ».

Я отключил сигнал вызова, достал список своих заданий и направился обратно в инфекционное отделение. В коридоре наткнулся на Байо, молча смотревшего на торговый автомат. Я встал рядом и посмотрел на ряд «Сникерсов». После того как я закончил работать в кардиореанимации, мы с ним толком не разговаривали. Интересно, он знал, что со мной случилось в инфекционном отделении?

– Я слышал, – сказал он, осторожно засовывая помятую долларовую банкноту. – Полный отстой, чувак, – ну конечно же он знал. Слухи распространяются быстро.

Он пристально смотрел на автомат, который раз за разом выплевывал его банкноту. Мне хотелось схватить ее и вставить самому, сказать что-то умное и уйти. Чтобы ученик стал учителем или что-то типа того.

– Ты справишься, – произнес Байо. – Непременно справишься.

– Ага, – ответил я. – Ты не представляешь, сколько мне дали таблеток.

Через полчаса мне следовало снова их принять.

– Эй, ну у него хотя бы гепатита С не было.

– Забавно, что ты это упомянул.

– Нет! – воскликнул Байо, проведя руками по волосам.

– Я проверил. ВИЧ и гепатит С. Два по цене одного.

Мне стало любопытно, о чем он думал, глядя на меня. Было ли ему вообще интересно, чем я занимаюсь в больнице? Какие у меня были успехи на врачебном поприще? Он вообще вспоминал проведенное вместе в кардиореанимации время?

– Ты справишься, – повторил он.

– Надеюсь.

– Можешь не сомневаться.

Автомат наконец принял его доллар.

– Это что, такая фишка? – спросил я. – Просто говорить всем, что они справятся?

– Не-е.

– Правда?

Он улыбнулся и похлопал меня по спине:

– Ага, такая фишка.

Глава 26

На следующее утро я вышел из своей квартиры в Верхнем Вест-Сайде, встреченный серым небом с синевой, и направился в метро, мысленно прогоняя, что скажу Дре. Только об этом я и мог думать ночью, читая и перечитывая различные заметки, сделанные мной для себя в предыдущий день. Когда я накануне вернулся домой с работы, Хезер поняла, что мне нужно развеяться, и повела меня в индийский ресторан, куда можно приходить со своей выпивкой. Я же оказался не в состоянии говорить с ней о чем-либо, помимо больницы – своих пациентов, своих таблеток, – и скрючился пополам после первого глотка пива.

Вся жизнь вне больницы казалась мне заурядной и скучной, и только на работе происходили события, которые отражались на мне и моем сознании.

Собеседник из меня в эти дни был так себе. Я ковырял свою курицу тикка масала и смотрел в никуда, безуспешно пытаясь отделить профессиональную жизнь от личной. Я был поглощен мыслями о Дре и Бенни, а также о собственном состоянии здоровья. Хезер ежедневно (а порой и ежечасно) подбадривала меня, однако толку от этого было мало. Мы оба понимали, что статистика на моей стороне, но что, если я стану одним из немногих, кому не повезло? Закончив, мы упаковали остатки еды с собой, и вскоре я уже лежал, засыпая в кровати, вновь думая про Дре и бугорки на ее лице. Ей, как выяснилось в итоге, нужно было принимать девять разных лекарств, чего я надеялся в итоге постепенно добиться, причем чем скорее, тем лучше.

Сон у меня в ту ночь был беспокойный – в три часа утра я умял остатки индийской еды, а следующий час проверял свою почту, – но по дороге к метро, озаренный лучами восходящего над Ист-Ривер солнца, я осознал, что Эшли была права. Несмотря на свою показную неприветливость, Дре испытывала ко мне некую симпатию. Это было не совсем похоже на отношения Джима О’Коннела с его пациентами, но уже что-то. Это могло мне помочь продвинуться дальше. Запрыгнув в поезд до Вашингтон-Хайтс, я увлекся мыслью о том, как могу сделать карьеру, используя нестандартные методы работы с самыми трудными пациентами.

О, Маккарти – человек, который трогает лица. Подобно Патчу Адамсу, только еще более странный, он не для всех, однако в его подходе есть…

Туалетный душок остановки метро на 168-й улице – на этот раз сера и слюни – дал мне понять, что пора завязывать с мечтами. Зайдя в Туберкулифт, я опять подумал про киноэкран и свой любимый фильм «День сурка», в котором Билл Мюррей снова и снова переживает один и тот же день. Жизнь в медицинском центре Колумбийского университета, которая зачастую напоминала мне кино, шла полностью вразрез с этим фильмом. Я предпочитал думать, что это к лучшему. Все, с чем я имел дело вне больницы, напротив, казалось весьма заурядным. Когда у нас с Хезер была возможность поесть, мы ели; когда была возможность поспать, мы спали. Когда было настроение, мы смотрели одну за другой серии «Остаться в живых». Мой случайный укол иглой, однако, перевернул все с ног на голову. За ужином я частенько сидел молча, кивая в ответ, либо таращился в стену, пытаясь восстановить физическую и психическую энергию, необходимую мне для преодоления трудностей на работе, при этом обдумывая свое неопределенное будущее и малоприятные перспективы.

На самом деле все было не так уж плохо. Состояние Бенни стабилизировалось – ожидалось, что за следующие сутки его удастся отключить от ИВЛ, когда из легких будет полностью удалена жидкость, – а Эшли похвалила меня при докторе Шанель за то, что я уговорил Дре принять добавку с магнием. Это были незначительные победы, но от них можно было отталкиваться.

– Две таблетки, – повторял я про себя снова и снова, приближаясь к больнице. – Я знаю, ты сможешь, Дре.

Я вышел из лифта и направился прямиком к ее палате. Постучался в дверь и позвал ее по имени, но ответа не последовало.

– Это Эм, – громко сказал я, открыв дверь. Внутри было пусто. – Дре?

Я нахмурился, не понимая, куда она могла подеваться. Пациентов частенько забирали с этажа на КТ или рентген, правда, я ничего такого не назначал. Пока я смотрел на пустую кровать, медсестра закатила в палату седую пожилую женщину.

– А где Дре? – спросил я.

Медсестра покачала головой:

– Кто?

– Женщина, что вчера была в этой палате, – пациентов по разным причинам иногда переводили в другие палаты. – Такая маленькая темнокожая женщина, – сказал я, подбоченившись.

– Ах, – ответила сестра, помогая пациентке лечь в кровать. – Ушла.

– Понятно. Куда? – времени до обхода пациентов оставалось немного, а с Дре ничего быстро не бывало.

– Она ушла, понимаете?

– Что?

– Прямо посреди ночи.

– Что? Как?

– Собрала вещи и ушла.

– Она же слепая. Она не может просто уйти.

– Просто собрала вещи посреди ночи и ушла.

Я покачал головой:

– Это невозможно.

– Охранники пытались ее остановить, но она ушла.

Мне было очень страшно от осознания лишь возможности того, что я заразился ВИЧ. Пациентка, которой я сказал об этом, могла умереть от ВИЧ в течение нескольких месяцев.

Мои руки обмякли. Чувство было такое, словно меня пнули в живот. До этого момента я не осознавал, насколько сильно эмоционально привязался к Дре. Касания лиц, шутливые прозвища, ее согласие выпить таблетку. Между нами начала устанавливаться связь. Во всяком случае, мне так казалось. Теперь я засомневался, не выдумал ли все это. Что, если она просто вела себя так со всеми? Я предположил, что был особенным, хотя это не так, и от этого стало больно.

А еще я сказал ей, что, возможно, у меня ВИЧ. В тот момент я не видел в этом ничего плохого – у нас намечался прогресс, – но теперь мне было из-за этого не по себе, не говоря уже про чувство вины. Теперь, когда Дре не было, я понимал, что подобная откровенность могла выглядеть манипуляцией с моей стороны. Она была несчастной бездомной женщиной, ужасно страдавшей от своей болезни. Я же был врачом, толком не уверенным в том, что вообще заболел. Вряд ли нас можно было сравнивать. Возможно, она это почувствовала. Возможно, она ненавидела меня за то, что я об этом заговорил, чтобы сыграть на ее сочувствии.

Все это было особенно важно, потому что Дре находилась под моей ответственностью. Лалита, может, и приняла ее ночью, однако формально ее врачами были доктор Шанель и я. Казалось, я подвел пациентку. Она отправилась на улицу без лекарств и теперь через несколько месяцев умрет, потому что я не смог до нее достучаться. С Джимом О’Коннелом подобного никогда не происходило.

Я вышел из комнаты и пошел по коридору. Внезапно мое тело обмякло. Мне хотелось с кем-то поговорить. Хотелось пойти в «Вендис» и снова выпить молочные коктейли с Ариэль. Я не мог оставить случившееся в прошлом и между тем должен был. Мне нужно было принять других пациентов, заполнить другие медкарты. Я крепко зажмурился, и в голове закрутились три слова: «Почему она ушла?»

Часть третья

Глава 27

– Не хочу тебя подставлять.

Слова Меган хлестнули меня по лицу в десять вечера. Прошло несколько недель с тех пор, как Дре ушла в самоволку. Месяц практики в инфекционном отделении подошел к концу, и нашу небольшую группу интернов перевели в отделение общей медицины. В тот день была моя очередь выходить на тридцатичасовое дежурство. На этаже лежали люди с довольно обыденными болезнями – тромбы, алкогольный похмельный синдром, кишечные колики, – а также пациенты с загадочными заболеваниями, которых было невозможно поместить в какое-нибудь специализированное отделение, потому что никто не мог понять, что с ними не так. Было непонятно, почему Меган до сих пор скачет вокруг сестринского поста. Она должна была уйти домой еще несколько часов назад. И что вообще она имела в виду?

– Прости? – пробормотал я, ссутулившись и рассматривая поднос с оставшимися пончиками, в то время как она промчалась мимо меня. Я махнул рукой, чтобы привлечь ее внимание, однако Меган думала о чем-то другом – она искала медсестру. Подняв палец в моем направлении, она едва слышно сказала:

– Секунду.

Я сел за компьютер и принялся изучать МРТ мозга. Лалита и Ариэль уже несколько часов как передали мне свой список заданий и сдали пейджеры, тем самым вручив мне потенциальный водоворот незаконченных дел. Идея была в том, чтобы список работ был как можно короче, поскольку вечерняя пересменка чревата рядом осложнений. Я еще не встречался с пациентами девушек, не говоря уже про вновь поступивших, которыми мне также предстояло заниматься в течение бессонной ночи, поэтому с большой вероятностью мог неправильно интерпретировать какой-нибудь симптом или жалобу. Тем не менее подобная передача пациентов была неизбежной и все более распространенной составляющей медицины. Я слышал, что в некоторых больницах на вводных занятиях даже учили, как правильно передавать пациентов. Может, в Колумбийском университете так тоже делали – если так, я это пропустил.

В больнице всегда есть ради чего или кого остаться после рабочей смены. Но если задержишься на полчаса, найдется еще что-то, что задержит тебя на час.

– Прости, не хотела тебя подставлять, – повторила Меган десять минут спустя, пододвинув ко мне стул. – Я задолбалась, – пожаловалась она, показывая на список своих заданий, – я просто никакая.

Достав резинку из кармана блузки, она натянула ее на свои светлые волосы.

– Да ладно? – я глянул с облегчением на небольшой список, который она собиралась мне передать.

– Сегодня был просто кошмар.

– А что случилось?

Она показала головой в сторону отдельной спецпалаты, предназначенной для тяжелобольных пациентов, которым не хватило места в отделении интенсивной терапии.

– Наркокурьер, – пояснила она.

– Прямо настоящий наркокурьер? – спросил я, посмотрев в сторону палаты. – Как в «Марии, благодати полной»[73]?

– Девушка девятнадцати лет проглотила шестнадцать пакетиков с героином в Доминиканской республике и села на самолет до Лондона.

– C ума сойти!

Днем сурка в нашей больнице и не пахло.

– Затем села в такси и направилась прямиком в приемный покой нашей больницы, где во всем созналась.

– Жесть.

– Они выходят из нее по одному, пока она лежит пристегнутая наручниками к кровати. Ее караулит полицейский.

– И все это нужно делать в спецпалате?

– Если хоть один из пакетиков порвется, она труп.

– Черт.

Меган протянула мне список заданий:

– От тебя мне сегодня ночью нужно только одно – проверять ее стул.

– Проверять стул?

– Убедись, что эти пакетики с героином продолжают выходить. Запор может ее убить. Если процесс застопорится, сделай ей КТ. А если обнаружится кишечная непроходимость, звони в хирургию.

– Думаю, я справлюсь.

Подобно большинству из нас, Меган стремилась довести работу до конца. Каждый день находился повод задержаться в больнице на час-другой, чтобы что-то закончить. Врачи любят говорить, что, чем дольше задерживаешься, тем дольше приходится задерживаться. Как следствие, дружеские и любовные отношения отходят на второй план, а зачастую и вовсе начинают распадаться. Мне было сложно представить, о чем бы я говорил с приятелями из колледжа, которые жили на Манхэттене и работали в сфере финансов.

– Сегодня через мои руки этого дерьма прошло, наверное, тысяч на сто баксов, – сказала Меган. – Рехнуться просто.

Я попытался представить, какие жизненные обстоятельства могли вынудить девочку-подростка проглотить дорогущий наркотик и сесть в самолет. Пока я писал «проверять стул», наши пейджеры одновременно затрезвонили.

«БЕСПЛАТНО КАТАЮ НА УСАХ В КАРДИОРЕАНИМАЦИИ!»

Бенни был первым пациентом, с которым я познакомился в интернатуре, и мне нравилось думать, что наши судьбы параллельны.

Меган покачала головой:

– Вы, ребята, что-то уж совсем на этом двинулись.

Это сообщение напомнило мне о Бенни. После того как из его горла извлекли дыхательную трубку, я продолжил его навещать. Приходил ненадолго, просто чтобы убедиться, что он идет на поправку. Когда Бенни снова заговорил, мы обсуждали футбол и смотрели игру «Янки». Его спокойствие и бодрость духа поражали: в конце концов, всего пару недель назад он едва не умер. Хотел бы я быть таким же жизнестойким.

Временами я пытался убедить себя, что постепенный прогресс с Бенни отражал мой собственный. Что, по мере того как я набираюсь опыта и уверенности, все лучше и лучше справляясь со своими обязанностями, его сердце тоже будет становиться сильнее, а из легких будет уходить жидкость. В глубине души, однако, я понимал, что это не так. Мы с Бенни встретились случайно, волей судьбы, и наши трудности были никак не связаны. Мои успехи или неудачи в роли врача не имели никакого отношения к его ожиданию нового сердца. Тем не менее мне нравилось убеждать себя в обратном. Нравилось думать, что, когда я полностью овладею всеми необходимыми навыками, Бенни наконец пересадят сердце.

Меган встала и взяла сумочку.

– В кардиореанимацию? – спросил я с улыбкой.

– Домой, – ответила она. – Удачи сегодня ночью.

В два часа ночи, разделавшись со всеми текущими задачами из списка, я взял пару одноразовых перчаток и направился в спецпалату, чтобы проверить стул. Внутри палаты было темно, и я с трудом мог разглядеть лицо молодой испанки. Она была пристегнута наручниками к кровати и тихонько всхлипывала. Напротив нее на оранжевом пластиковом стуле сидел полицейский, читавший «Нью-Йорк Таймс». Он отложил газету и жестом подозвал к себе.

– Доктор Маккарти, – представился я, подойдя ближе. – Я буду дежурить ночью.

Телевизор с выключенным звуком в углу темной комнаты освещал их лица. Пациентка была невысокой и худой, с длинными черными волосами. Мне было видно, как по ее щекам текут слезы. Вокруг запястий у нее виднелись тонкие красные ссадины, а голубая больничная сорочка промокла от слез. Мне стало не по себе. В чем я принимал участие? Что будет с этой девушкой после того, как из нее выйдут все пакетики? Она отправится в сопровождении полицейского прямиком в тюрьму, а затем вернется к той ужасной жизни, которая вынудила ее на это пойти? Надев перчатки, я положил руку ей на плечо.

– Аюдаме, – сказала она по-испански. «Помоги мне».

Я вставил стетоскоп в уши и посмотрел на полицейского:

– Я здесь, чтобы помочь ей пережить эту ночь.

Он кивнул, и я приложил стетоскоп к ее плоскому животу. Прислушивался к кишечному шуму, но слышал лишь приглушенные всхлипы девушки. От ее неприкрытых эмоций у меня сковало шею. Я подумал про Дре.

– Аюдаме, – повторила она.

Я посмотрел на ее талию и представил лежащие прямо под поверхностью крошечные пакетики с героином, плывущие по кишечнику. Я слегка надавил кончиками пальцем на ее живот, пытаясь уловить малейшие признаки боли или дискомфорта – что-нибудь, что указало бы на разорвавшийся пакетик. Ничего. Убрав стетоскоп, я осмотрел лицо девушки, снова задумавшись о том, какие жизненные обстоятельства привели ее к этому моменту.

Стоило мне, однако, начать об этом думать, как я почувствовал, что мой разум закрывается, активируя защитную реакцию. Часть меня определенно хотела узнать больше про пациентку – про ее жизнь, семью, про причины, по которым она пошла на такое ради денег, – но от одной только мысли о том, чтобы наладить контакт, я ощутил всплеск чувства стыда, вслед за которым вернулась злость, испытанная мной, когда я увидел пустую кровать Дре. Я определенно все еще хотел стать таким, как Джим О’Коннел, но все же на деле взаимодействовать с пациентами оказалось гораздо сложнее, чем я себе представлял. Это было тяжело, это могло окончательно меня запутать, чего я отчаянно пытался избежать. Эмоциональный вклад в пациентов был важен, но прежде всего мне нужно было выполнять свою работу.

Я коснулся запястий девушки.

– Ло сьенто, – сказал я. «Мне жаль».

Из-за того что оставил без внимания слезы пациентки, я ощутил себя бездушной машиной. Неужели именно это чувствовал Крутой, когда осматривал пациентов? Я посмотрел на полицейского:

– Мне нужно проверить ее стул.

Он показал на синее пластиковое ведро размером с цилиндр в углу комнаты, наполненное пенистой коричневой жижей. Я отошел от девушки, поднес ведро к раковине и окунул в него свой указательный палец, пытаясь нащупать пластиковый пакетик. Я дышал ртом, чтобы не чувствовать вони, стараясь при этом не расплескать ничего на пол.

– Наркотиков нет, – сказал я мгновение спустя. – Нада[74].

Я снова посмотрел на девушку, снимая перчатки. Из ее больших глаз не переставали струиться слезы. Полицейский пожал плечами и вернулся к чтению газеты.

– Аюдаме, – снова сказала она.

Я покачал головой.

– Я вернусь через несколько часов, – безразлично произнес я, – чтобы повторить.

Затем вышел из палаты, захлопнув за собой дверь.

Я испытывал жутчайший дискомфорт, принимая препараты от ВИЧ на протяжении месяца. И мне хотелось кричать от осознания того, что, возможно, придется принимать их до конца своих дней.

Я направлялся, как это теперь часто бывало, в туалет – на очередной бой со своим кишечником. Теперь, принимая таблетки от ВИЧ уже несколько недель, я прекрасно понимал, почему пациенты порой от них отказывались. Таблетка ритонавира, что была похожа на обед космонавта, застревала у меня в горле чуть ли не каждый раз, когда я пытался ее проглотить, а одним из первых побочных эффектов стало постоянное ощущение сытости, из-за чего аппетит у меня был крайне плохой. Затем начались ноющие боли и спазмы, которые непредсказуемым образом давали о себе знать в разных частях моего живота. Боль приходила во время еды и не только, и вскоре, стоило мне положить в рот таблетку, начинались фантомные боли в животе.

Имевшиеся у меня медицинские знания только усугубляли ситуацию. Я знал, что тенофовир может сотворить с моими почками, а ритонавир – с печенью, и вскоре эти органы тоже начали болеть, хотя анализы и не выявили никаких проблем. У меня кружилась голова, и я уже не понимал, связано это как-то с обезвоживанием и почками или же мне просто кажется. Понос вместе с тем уж точно был не фантомным. Я принял предложение доктора Шанель выписать мне зофран от тошноты, пополнив список принимаемых лекарств.

Когда в очередной раз я вышел из туалета, чувствуя себя паршиво, попытался подумать о плачущей девушке в спецпалате, но не нашел на это сил. Из-за осадка, оставшегося после побега Дре, и неприятных побочных эффектов таблеток меня теперь хватало лишь на то, чтобы поддерживать пациентов в живых. Каждый раз, думая об их боли, я вспоминал собственную, а также лекарства, которые ее вызывали. Каждый раз, когда я представлял, что придется принимать их до конца своих дней, мне хотелось кричать.

Прямо в разгар третьей и последней проверки стула, когда на часах было без нескольких минут семь утра, затрезвонил мой пейджер. В сообщении был лишь телефонный номер, и вскоре я уже разговаривал по телефону с онкологом по имени доктор Филипс. Один из его пациентов – кубинка среднего возраста с множественной миеломой – была госпитализирована с пневмонией в наше отделение общей терапии. Я никогда не встречался с доктором Филипсом, однако он оставлял записи в медкарте пациентки, подробно объясняя, что мне требуется сделать.

– Приходи в мой кабинет, – сказал он. В одной руке я держал трубку, в другой – грязные перчатки. – Как можно скорее.

Моя тридцатичасовая смена подходила к концу, и мозг начинал отключаться. Еще чуть-чуть, и я уже буду плохо видеть и соображать. Мне не хотелось с ним встречаться.

– А мы не можем обсудить это по телефону? – спросил я. – Просто я сегодня после дежурства, и у нас до полудня будет обход.

– Приходи ко мне в кабинет сразу же после обхода.

Я ума не мог приложить, что ему могло от меня понадобиться, о чем нельзя было сказать по телефону или в письме. В чем бы ни было дело, ничего хорошего наш разговор не предвещал, а я был совершенно не в настроении слушать дурные вести.

В больницу в любой момент может поступить пациент из другой страны, и для общения с ним есть переводчик – ему можно позвонить в любой момент прямо из палаты.

Вскоре после полудня я приплелся в обшитый деревянными панелями кабинет доктора Филипса. На его столе стояла орхидея, а стена, как принято, была увешана дипломами. У него были седые волосы и длинный широкий нос.

Он усадил меня в большое кресло из коричневой кожи, в то время как сам остался стоять за своим письменным столом.

– Доктор Маккарти, – сказал он, – благодарю вас за то, что согласились встретиться лично.

– Разумеется. Рад наконец с вами познако…

– Вы ухаживаете за миссис Барросо, – сказал он, всплеснув руками. – Я уже давно ее знаю. Очень давно.

– Да, – я поспешил вспомнить последнюю информацию по пациентке. – Вроде как у нее все хорошо. Через несколько дней, наверное, уже можно будет выписать.

– Скажите мне, доктор Маккарти, что происходит с жизненными показателями, когда пациент испытывает боль?

Так об этом нельзя было спросить по телефону? Глаза были тяжелыми, а в животе ныло от боли. Пора было принимать очередную дозу таблеток. Почему он делает это со мной?

– Пульс и давление увеличиваются, – сказал я. – Хотя, уверен, бывают и исключения.

Он закивал:

– А теперь скажите мне, дали ли относительно непримечательные жизненные показатели вам какое-либо представление о том, испытывает ли миссис Барросо боль?

Казалось, что это вопрос с подвохом. Мне вспомнился разговор с доктором Сотскоттом про Гладстона. В шее закололо.

– Не особо.

Он сел и нахмурился:

– Доктор Маккарти, миссис Барросо несколько дней была в агонии. Она мучилась, – он покачал головой и пристально на меня посмотрел. – И все это из-за вас.

Внезапно усталость как рукой сняло. Каждая мышца в теле напряглась.

– Что?

– Я попросил вас прийти в мой кабинет, потому что хотел услышать объяснение. Я хочу услышать от вас, почему так произошло.

Я покачал головой и выпрямился в кресле. Слова сами посыпались из моего рта:

– Каждый день я спрашивал ее: «Тьенес долор?» Вам больно? И каждый день она отвечала, что нет. Каждый божий день. Я впервые слышу, что ей было больно.

Он облокотился на стол и насупился:

– А вы использовали переводчика?

– Нет, не использовал. Я спрашивал у нее по-испански, больно ей или нет, и она отвечала, что нет.

Он покачал головой.

– Я спрашивал ее каждый день, – настаивал я, понимая, что говорю слишком быстро, словно оправдываюсь. Я попробовал говорить медленнее, но ничего не вышло. – Медсестры спрашивали ее каждую смену. Если бы она сказала, что ей больно, они бы мне написали на пейджер. Но сообщений не было.

Он покачал головой:

– Она страдала.

Про одного ли пациента мы говорим?

– Видимо, я что-то упускаю.

– Действительно.

Это была какая-то бессмыслица.

– Я ношусь по всей больнице, и никто мне ни разу не написал, что…

– А вам не приходило в голову, что вы могли неправильно подобрать слова? Что вы задавали не тот вопрос?

Я замешкался:

– Честно говоря, нет.

– Если бы вы удосужились обратиться к переводчику, то поняли бы, что она в агонии.

Удосужиться? Он что, обвинял меня в халатности?

– Я очень сожалею об этом, однако не знаю, что сказать.

– Извинитесь. И пользуйтесь переводчиком.

Я смотрел на свои ботинки, пытаясь осмыслить этот разговор. Из-за недосыпа я уже толком не соображал, хотя это было тут ни при чем.

– Мне ужасно жаль, но она никому не говорила, что мучается. И я не могу постоянно таскать за собой переводчика.

Он стиснул зубы:

– Она сказала об этом мне. К тому же вы можете связаться с переводчиком по телефону из любой палаты, – он написал на карточке телефонный номер и протянул ее мне: – Используйте это.

Я посмотрел на номер и попытался уложить происходящее у себя в голове. Сделал глубокий вдох.

– Хорошо.

Он закрыл глаза и вздохнул:

– Это все. Это все, что я хотел сказать. Я дам вам еще один шанс все исправить.

А потом что? Я побоялся спросить.

Глава 28

Два дня спустя я сидел, скрестив ноги, в кругу других интернов в деревушке Палисейдс, штат Нью-Йорк, куда мы отправились на выездной семинар, чтобы на сутки отключиться от работы в больнице. Мы находились в конгресс-центре IBM – корпоративном пристанище с теннисными кортами, саунами и пешеходными тропами. Стоял свежий день, мимо ходили гуси, и мы ввосьмером – один штатный врач и семь интернов – сидели у небольшого пруда. Предполагалось, что этот семинар поможет нам привести мысли в порядок – «психическая гигиена» была фразой дня, – однако я не мог перестать обдумывать события последних сорока восьми часов. Разговор в кабинете доктора Филипса в полубредовом состоянии после ночного дежурства казался мне дурным сном. Я не считал, что допустил ошибку, между тем мне было неприятно от мысли, что из-за меня пациентке пришлось страдать. И из-за того что Филипс отчитал меня вслед за уколом иглой и побегом Дре, я нервничал и испытывал чувство стыда.

– Год выдался непростой, – сказала штатный врач. – Для вас это возможность просто поговорить между собой о том, как складываются ваши дела. Без какого-либо осуждения.

Она была худой и высокой, с русыми волосами и родинкой на левой щеке. Шесть лет назад она была на нашем месте. Повернув голову направо, она кивнула:

– Ты первый.

Врач, сидевший справа от нее, – худощавый индиец с усами, мечтавший стать кардиологом, сложил вместе ладони и произнес: «Отлично», после чего повернулся направо.

– Замечательно, – отозвался следующий.

– Потрясающе. Каждый день на работе на моих глазах происходит чудо.

Я закатил глаза. Энтузиазма им было не занимать.

– Просто чудесно.

Мне в голову приходили совсем другие слова. Я так и слышал шепот Байо: «Каждый может сломаться».

– Невероятно.

Обедая в кафе вместе с коллегами-интернами, мы часто рассказывали друг другу об успехах и неудачах на работе. И чаще речь шла именно о неудачах.

За сутки до этого я отправился в кардиореанимацию, чтобы навестить Бенни, который теперь выглядел исхудавшим и слабым. Из его обычно лысой головы торчали пучки седых волос, и он разговаривал короткими предложениями по одному-два слова. Предыдущие несколько недель были для Бенни сущим адом, и интубация напомнила ему, насколько он близок к смерти. Было ошибкой сводить вместе его физическое здоровье и мое психическое. Жизнь в больнице такая же, как и за ее пределами, – непредсказуемая и несправедливая. Интерн слева от меня коснулся моего плеча – была моя очередь.

– Ну, было непросто, – сказал я, думая про Гладстона и Дре, а также доктора Филипса и недавнем приступе взрывного поноса. – Я многому научился, однако не сказал бы, что это было здорово.

Кто-то кивал, кто-то смотрел отрешенным взглядом. Я нащупал одну из таблеток в кармане и потер ее о бедро. Чуть меньше чем через две недели мне предстояло сдать анализ на ВИЧ, который маячил на горизонте, словно Судный день.

Штатный врач наклонилась ко мне:

– Ты бы хотел поговорить об этом подробней?

Я подумал обо всем том дерьме, через которое мне пришлось пройти. Интернатура измотала меня – я чувствовал, как выгораю, и не знал, как это остановить. Я окинул взглядом смутно знакомые лица и осознал, что почти не провожу времени с остальными интернами, не считая нашей маленькой группы. Меган, Лалита, Ариэль и я становились все ближе – мы наведывались в «Вендис» каждый раз, когда появлялась возможность вырваться на пару минут из больницы. Мы говорили про свои семьи и прошлые жизни (оказалось, что мы с Лалитой вместе ходили на пары по органической химии), правда, по большей части просто изливали друг другу душу. Рассказывали про периодические взлеты, но чаще всего речь шла о падениях: о полученных нагоняях, совершенных ошибках и бессонных ночах. Всем нам приходилось трудно, хотя каждому по своим причинам. Мы договорились не рассказывать о своих проблемах никому, кроме нашей небольшой группы: никому не хочется слушать ноющего врача.

– Здесь тебя никто не осудит, – сказала врач, призывая меня рассказать подробней.

– Может, потом, – пробурчал я. Мне не хотелось ничего рассказывать этим людям, которых я толком не знал. В дело вступил защитный кодекс интерна: ошибки являются проявлением слабости, а для этих людей я был почти незнакомцем. Я не хотел, чтобы проявление слабости было их первым впечатлением обо мне.

Меня поразило, насколько иначе все было в медицинской школе, где я был на дружеской ноге почти с каждым. Мы ходили на занятия утром, учились после обеда и собирались в общагах или квартирах по вечерам, чтобы провести вместе время или продолжить учиться. На Манхэттене же все жили отдельными, анонимными, измотанными жизнями.

– Разумеется, – сказала врач, и очередь перешла к женщине рядом со мной.

– Очень продуктивно, – отозвалась она.

– Хорошо, замечательно, – сказала наша наставница. – Итак… Я хочу, чтобы вы высказались. Я задам группе несколько вопросов.

К нашему кругу приблизился гусь, и кто-то бросил в его сторону камешек.

– Кто-либо видел в больнице что-то, что его травмировало?

Последовала тишина со сдавленными смешками.

– С чего бы начать? – сказал другой индиец с лохматой бородой.

– Да, – сказала брюнетка. – Каждый день.

В нашей больнице во врачей плевали, на них матерились и угрожали им физической расправой. А на ее стенах висел баннер со слоганом «Здесь происходят удивительные вещи!».

Что-то поменялось. Многие неловко заерзали – этот вопрос всколыхнул неприятные воспоминания. Интересно, была ли у остальных интернов возможность выпустить пар после ужасного дня?

У тех из нас, кто чувствовал себя измотанным, были непростые отношения с больничным слоганом «Здесь происходят удивительные вещи!». Вне всякого сомнения, удивительные вещи действительно происходили каждый день, от прорывов в лечении до спасенных жизней, и было приятно делиться этими успехами. Тем не менее некоторые из нас видели всю иронию слова «удивительные» – мы нередко теряли дар речи, когда нам плевали в лицо или угрожали физически. Зачастую, делясь особенно удручающей историей, интерн прокручивал этот слоган у себя в голове: «Пациент наблевал на меня вчера. Дважды. Да, здесь происходят удивительные вещи». Это стало своего рода мантрой для интернов, механизмом преодоления, помогающим одновременно ценить приятные моменты и справляться с тяжелыми. Наверное, те, кто придумал этот слоган, были бы в ужасе, узнав, какие ассоциации он у нас вызывает. Впрочем, чем больше я об этом думал, тем больше склонялся к тому, что это была гениальная фраза, метко описывающая все взлеты и падения нашей профессии.

Наставница улыбнулась:

– Кто-нибудь хочет поделиться подробностями?

Все начали отводить взгляды. Снова тишина.

– Ладно, поменяем тему. Кто-то совершал, как ему кажется, медицинские ошибки?

Никто не заговорил. Вдруг мне подумалось, что это отличный повод узнать, как складываются дела у остальных. Сталкивались ли мы с чем-то хотя бы отдаленно похожим? Было ли нам всем суждено сломаться? Внезапно я услышал, что начал говорить.

– Я совершал, – я замялся, не совсем понимая, почему вообще открыл рот. Секунду назад я не собирался ничего говорить. Тем не менее это случилось, и мне хотелось открыться. Самым странным оказалось то, что после этого мне сразу же стало лучше. Это было то же самое чувство облегчения, что я испытал в «Вендис», рассказав Ариэль про укол иглой, а также когда открылся Дре. Я просто не мог держать такое в себе. Возможно, мне действительно нужно было лишь выговориться.

– Я тоже, – сказал будущий кардиолог.

– И я, – добавил кто-то еще.

Штатный врач кивнула в мою сторону, чтобы я продолжал. Ошибок у меня было столько, что глаза разбегались, – какую же выбрать? Укол иглой определенно был медицинской ошибкой, но об этом мне говорить не хотелось. Может, рассказать про доктора Филипса и его слова о том, что он даст мне еще один шанс, чтобы все исправить? Я решил остановиться на Гладстоне. Казалось, с этой историей уже было покончено.

– В кардиореанимации, – тихо сказал я, – в первую неделю моей работы был пациент с анизокорией.

У сидящих поднялись брови – симптом и правда был необычным.

– Я решил, что дело в лекарствах, однако это было не так, – я раздумывал над тем, стоит ли рассказывать все. – На самом деле… Причина была совершенно в другом.

– У меня было что-то подобное, – выпалила брюнетка. Все взоры устремились на нее. – Я думала, что пациент кашляет из-за астмы, – сказала она, моргая своими ярко-голубыми глазами, – а рентген показал плевральный выпот.

Гусь снова приблизился к нашему кругу. Штатный врач улыбнулась:

– Мэтт, вернемся к тебе. Чем все закончилось для твоего пациента?

Я посмотрел на гуся и тихо сказал:

– Все… Сложно.

Она стала слегка покачиваться на месте.

– И еще, Мэтт, – спросила она, наклонившись ко мне, – ты извинился?

Я попытался сглотнуть. Этого вопроса я не ожидал.

– Нет.

Головы опустились. Брюнетка сморщилась.

– Я не знал, как правильно это сделать, – попытался объяснить я. – Учитывая обстоятельства… я не был уверен, что это было уместно. Мою ошибку вовремя заметили.

Теоретически можно было назвать миллион причин, по которым я не стал извиняться, однако на самом деле причина была только одна. Я часто думал о том, что должен найти жену Гладстона и объяснить, что, если бы не Диего, я допустил бы ужасную ошибку, мысли о возможных последствиях которой месяцами не давали мне нормально спать по ночам. Но какой в этом был смысл? Я сожалел о случившемся, но рассказывать родственникам о своей неуверенности казалось мне не самым мудрым решением.

Когда погряз в ошибках, усталости, тщетных стараниях и отсутствии мотивации, силы могут появиться после откровенного разговора с такими же, как ты, напоминающего: ты не один.

Я посмотрел поочередно на каждого интерна в круге. Это было совсем не как на собрании интернов, где каждый, казалось, вел себя показным образом. Здесь я видел разные эмоции: кто-то улыбался, делая вид, будто все было невероятно, либо просто радуясь возможности провести время за пределами больницы. Другие же выглядели обеспокоенными – возможно, они были погружены в мысли о каком-то происшествии в больнице. Мы все о чем-то молча размышляли. Вскоре тишина стала невыносимой. Мне безумно хотелось, чтобы кто-нибудь что-то сказал. Что угодно.

– Я тоже как-то совершила ошибку, – нарушила молчание штатный врач. – За неделю до свадьбы мне нужно было поставить одному пациенту плевральную дренажную трубку. Его легкое наполнялось жидкостью, и он не мог нормально дышать. Я сделала надрез и вставила трубку. Проще простого, – она нахмурилась и отвернулась от группы. – Я зашила его, сделала рентген, и тут до меня дошло, что я вставила трубку не в то легкое, – она закусила губу и провела рукой по волосам. – Я думаю об этой трубке каждый раз, когда провожу какую-нибудь процедуру. Я думала о ней неделю спустя, когда шла к алтарю.

Глава 29

Через два дня, снова в больнице, я получил сообщение от Дэйва, старшего ординатора, который рассказывал на собрании интернов, как выполнять флеботомию. Я не совсем понимал, что он хочет – в сообщении был только вопрос: «ТЫ СВОБОДЕН?» – и попытался вспомнить, сказал ли я или сделал что-то, требовавшее личного разговора с администратором.

Сразу же подумал про наш выездной семинар, который в итоге помог нам сплотиться и высвободить эмоции. Осознание того, что я не одинок, придало мне храбрости по-настоящему излить душу. Я подробно рассказал про то, через что прошел с Гладстоном, с Питером и Денис, а также с Дре, однако решил умолчать про укол иглой. За весь семинар лишь пара человек отказались быть откровенными. Многие из моих коллег поведали о том, что ежедневные травмы, связанные с работой, сделали с их неустойчивой психикой. Самым удивительным было то, что, несмотря на все перипетии последних месяцев, нашлись интерны, которым приходилось еще хуже, чем мне. В ходе групповой прогулки несколько из них признались, что собираются до конца года покинуть интернатуру. Когда я услышал их истории, мне стало лучше, хотя теперь я переживал, не сказал ли лишнего. Неужели, несмотря на обещанную конфиденциальность, что-то дошло до Дэйва?

Засунув пейджер обратно в чехол, я направился в сторону кабинета старших ординаторов. Их было четверо, каждый только что закончил ординатуру Колумбийского университета по внутренней медицине и в этом году занимался организацией конференций, обучением студентов-медиков, а также следил за психическим здоровьем ординаторов. Они были связующим звеном между ординаторами и больничной администрацией, и зачастую доносили нам неприятные новости о каком-нибудь новом требовании или надзорной комиссии. Быть выбранным старшим ординатором было большой честью – для многих эта позиция становилась передышкой перед подачей документов на программу специализации по кардиологии, куда был очень большой конкурс (Диего тоже когда-то был старшим ординатором). Пытаясь понять, к чему может быть эта встреча, я проскакал вниз три лестничных пролета.

– Как оно? – спросил Дэйв, когда я зашел в крошечное помещение без окон. На его столе было четыре фотографии привлекательной женщины, занимавшейся йогой. – Садись.

– Привет, Дэйв.

Я удивился, узнав, что кому-то могло быть хуже, чем мне. После моих-то ошибок, неудач и случайного укола зараженной ВИЧ иглой.

Мы с ним уже несколько раз разговаривали, главным образом до и после учебных собраний. Когда мы говорили, он обычно клал мне на плечо руку, создавая впечатление помощника-тренера – человека, призванного давать мне советы и направлять меня, которому при этом недоставало важности старшего врача. Наши разговоры носили доверительный характер: он знал, через что проходили интерны, потому что всего три года назад был одним из нас.

Я сел и скрестил ноги.

– Как дела? – с интересом спросил он.

Я улыбнулся:

– Ну… Держусь.

Он усердно закивал и поменял в кресле позу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке.

Я смотрел на девушку, занимающуюся йогой. Дэйв снял очки, и мы сидели в тишине.

– Перейду сразу к делу, – сказал он, всплеснув руками. – Мы беспокоимся за тебя.

Наши взгляды тут же встретились.

– Что? – не понял я.

– Пять интернов покидают интернатуру. Это неслыханно.

Это действительно было так. Я даже не догадывался о недовольстве своих коллег до того семинара в Палисейдс.

– Ну, – ответил я, стараясь изобразить как можно больший энтузиазм, – я никуда не собираюсь.

Я задумался о том, почему все врачи, что собирались уходить, были мужчинами. Ответа с ходу в голову не пришло.

Дэйв снова надел очки.

– Я слышал про твою ошибку. Со зрачками.

Я вздрогнул и отвернулся в сторону. Это произошло больше четырех месяцев назад: почему он вспомнил об этом теперь? Должно быть, до него дошли слухи после семинара.

– Мне казалось, это было конфиденциально.

– Я также знаю про укол иглой.

У меня закрутило живот. Мне хотелось знать, кто еще успел с ним поговорить. Рассказал ли доктор Филипс ему про наш с ним разговор? Дэйв отклонился назад, достал из нагрудного кармана носовой платок и высморкался в него. Я ненадолго закрыл глаза, мне снова захотелось исчезнуть.

– Слушай, ну люди болтают всякое. Что я могу сказать?

– Ты мог бы сказать, что все, что мы говорили на семинаре, на самом деле не было конфиденциально.

Его глаза изучали мое лицо:

– Мэтт, я тут не допрос тебе устраиваю. Я просто хочу узнать, как ты справляешься.

Впечатление было совсем другое. От этого разговора меня уже тошнило.

– Я… В порядке.

– Ты через многое прошел.

Я окончил медицинскую школу с густой каштановой шевелюрой, однако не прошло и года интернатуры, как стал замечать седые волосы.

Эшли как-то раз сказала, что не хочет слышать про мои проблемы. Из-за непостижимой больничной иерархии было невозможно понять, когда стоит выговориться, а когда лучше держать язык за зубами. Мое терпение между тем было уже на исходе.

– Ладно, Дэйв, я не в порядке, – я откинулся на спинку стула. – Я совершенно не в порядке. Это ты хотел услышать? Я допустил ошибки, люди уходят из интернатуры, и… – он кивал, а уголки его губ начали загибаться вверх, – и у меня может быть СПИД.

– Нет у тебя СПИДа, Мэтт. Тем не менее говорить обо всем этом очень полезно.

От его слов мне стало только хуже. Мне предстояло пить таблетки еще десять дней, после чего нужно было сдать анализ крови. Только тогда я и мог узнать, заразился ли ВИЧ. Почему Дэйв решил поговорить обо всем сейчас? Пока я раздумывал, что сказать дальше, затрезвонил мой пейджер.

– Меня ждут, – сказал я, даже не прочитав сообщение.

– Конечно, конечно, – отозвался Дэйв, пододвинув ко мне телефон.

– Нет, я нужен в отделении, – возразил я. – Нужно осмотреть пациента.

Я протянул Дэйву руку, и он улыбнулся:

– Неплохо поговорили, Мэтт, – сказал он. – Давай продолжать в том же духе.

У меня не было никакого желания повторять наш разговор. Я почувствовал, как раздуваются мои ноздри. Хотелось что-нибудь ударить.

– Разумеется.

Глянув напоследок на женщину в позе собаки мордой вниз, я вышел на лестницу.

Глава 30

День спустя, пока мы с остальными ординаторами и доктором Шанель обсуждали появление туберкулеза со множественной лекарственной устойчивостью, мне на пейджер пришло сообщение от нашего учебного куратора, доктора Петрака. Бывший старший ординатор, Петрак теперь был младшим сотрудником кафедры, который должен был делиться с нами премудростями работы в больнице и заниматься нашей профориентацией. По идее, именно он должен был помочь решить, стать мне ревматологом или кардиологом. Извинившись, я вышел и направился по коридору в его кабинет.

Я знал, что раз в несколько месяцев должен был обсуждать свои академические успехи с Петраком, и решил, что именно для этого он меня и вызвал. Я предполагал, что мои первоначальные оценки не будут высокими – Крутой вечно ругал меня за то, как плохо я анализировал флюорограммы, – но знал, что с тех пор добился значительного прогресса. И Эшли, и доктор Шанель хвалили меня за тактичное поведение с обозленными пациентами, а в отделении общей терапии я успел убедительно продемонстрировать, что в состоянии провести проверку стула.

Зайдя в кабинет, я осмотрел дипломы и грамоты, висевшие всего в паре миллиметров друг от друга на стене. Доктор Петрак – литовец сорока с лишним лет, с густыми черными бровями – встал и улыбнулся. Его стол был заставлен небольшими фотографиями семьи в рамках.

– Доктор Маккарти, – сказал он, протянув мне руку. – Пожалуйста… Садитесь.

– Спасибо.

Последний раз, когда я был в его кабинете, годом ранее, Петрак проводил со мной собеседование перед поступлением в ординатуру. С тех пор мы махали друг другу рукой и обменивались быстрыми рукопожатиями, когда сталкивались в вестибюле больницы, – этим, правда, наши контакты и ограничивались.

– Как дела? – спросил он.

– Хорошо, – ответил я, сняв с шеи стетоскоп и положив его в карман халата. – Очень хорошо.

– Хорошо, – вторил он, отпив из своей кружки. – Замечательно.

Мы смотрели друг на друга какое-то время, а затем Петрак хрустнул костяшками пальцев.

– Цель данной встречи, – сказал он, – просто узнать, как ты справляешься.

Я сделал два быстрых вдоха, и мое внимание снова притянули его брови. В свете люминесцентных ламп я заметил в них пробивающуюся седину, прямо как у меня в волосах. Я закончил медицинскую школу с густой каштановой шевелюрой, но с каждым днем теперь замечал все больше седых волос. Поначалу я сваливал все на лекарства от ВИЧ, при этом понимая, что дело было не в них. Скорее всего, сказывалась немыслимая нагрузка: за последние несколько месяцев я состарился на несколько лет.

– Итак… – произнес Петрак, показав на меня указательным пальцем, – как твои дела?

Эти разговоры все проходили одинаково.

– Как я уже сказал, у меня все хорошо, – я показал ему распечатку с жизненными показателями одного из своих пациентов у меня в руках. – Как всегда, дел невпроворот.

– Хорошо, хорошо, – брови прыгали у него на лбу – наверное, их можно было бы заплести в косичку. – В общем, дело в следующем, – продолжил он. – Я поговорил с Дэйвом и парой других людей.

– Понятно.

– И я слышал, что тебе пришлось нелегко.

Я откинулся на спинку стула.

– Вот как?

– Что я могу сказать. Люди всякое говорят.

– Я в курсе.

– Люди переживают за тебя. Интерны уходят, и нам нужно понять, кто может…

– Я в порядке.

– Люди переживают, что ты… Как бы сказать… Происходит декомпенсация.

– Декомпенсация?

– Да.

Эмоциональный хаос в нашей больнице называют декомпенсацией. Рано или поздно любой интерн ощущает это состояние.

Это слово до попадания в больницу Колумбийского университета я никогда не слышал, однако здесь им швырялись направо и налево. Этот термин, означающий утрату органом своих функций, использовался для описания клинического явления – отказывающее сердце Бенни было в процессе декомпенсации, – а также для описания эмоционального хаоса. Про измотанного интерна, выглядящего как на грани срыва либо накричавшего на медсестру или пациента, говорили, что у него декомпенсация. Это слово в определенный момент могло быть применимо к любому интерну. Я, может, и мог использовать его для описания собственного состояния ранее в этом году, но не теперь. Петрак снова отхлебнул из кружки, а я сложил руки на груди:

– Даже не знаю, что сказать.

– Не нужно ничего говорить, Мэтт. Но я хочу, чтобы ты знал: для твоего же блага, что теперь ты работаешь под пристальным вниманием. За тобой наблюдают. Мы не хотим потерять еще больше интернов.

– Понятно.

– И врачи могут начать подвергать сомнению принимаемые тобой решения.

Я вспомнил доктора Филипса. Он что, сказал что-то Петраку? В этом было все дело? Я тщательно подобрал дальнейшие слова.

– Кто-то сомневается в моих решениях? – спросил я.

– Нет.

– Что ж, это хорошо.

Я снова сделал глубокий вдох. Были ли эти угрозы и предупреждения распространенной практикой?

– Пока что нет.

– Ох.

Под пристальным вниманием? Это усиленное наблюдение должно было предотвратить мою декомпенсацию или ускорить ее? Я провел руками по волосам, и перед глазами мелькнул призрак Карла Гладстона в реабилитационном центре. Его сменил Мэджик Джонсон[75], который давал мне «пять» в социальном ролике на тему ВИЧ. Вскоре Бандерас возьмет у меня кровь на анализ и перезвонит, чтобы сообщить результаты. Я попытался представить, как он говорит: «У меня плохие новости».

– Слушай, Мэтт, – сказал Петрак после долгой паузы. – Я говорю тебе это все для твоего же блага.

На этом наша встреча была окончена. Я вышел из кабинета прямиком под пристальное наблюдение.

Казалось, мои руководители переживали, что я либо брошу работу, либо случайно убью пациента.

– Вы, наверное, шутите, – буркнул я себе под нос, подходя к торговому автомату напротив лифта. Я ударил по стеклу автомата ладонью. – Черт!

Мимо прошла семейная пара ортодоксальных евреев, и я стыдливо снял с себя белый халат и пейджер. Я не мог вспомнить, когда последний раз был в такой ярости.

– Черт! – воскликнул я и снова ударил по торговому автомату.

Мне никогда не было так паршиво. Казалось, все руководители переживали, что я либо уйду, либо случайно убью пациента, если останусь. Никто не злился: меня больше беспокоило то, какую важность придавали этому Дэйв и Петрак. Только от этого легче не становилось. Я каждый день жил в постоянной боли, ожидая приближающийся вердикт по поводу моего будущего здоровья, и каждый раз, думая об этом, вспоминал о той дурацкой ошибке, из-за которой оказался в этом положении. За последние месяцы я добился прогресса во многих аспектах своей работы, но этого было недостаточно. Недостаточно для меня, недостаточно для Дре, недостаточно для Филипса и его пациентки, а также, судя по всему, недостаточно для людей, которые должны были за мной присматривать.

Если мне и удалось выпустить пар на выездном семинаре для интернов, то теперь он вернулся с подкреплением. Я в третий раз стукнул по торговому автомату, как вдруг над головой загремел динамик:

«ОСТАНОВКА СЕРДЦА, СЕДЬМОЙ ЭТАЖ, СЕВЕРНОЕ КРЫЛО! ОСТАНОВКА СЕРДЦА, СЕДЬМОЙ ЭТАЖ, СЕВЕРНОЕ КРЫЛО!»

Схватив халат, я со всех ног помчался вниз по лестнице.

«ABC, ABC».

Я пронесся мимо Мораниса – он проводил экскурсию по больнице для группы абитуриентов – и третьим оказался у кровати афроамериканки двадцати одного года, обнаруженной в бессознательном состоянии медсестрой. Когда вскоре прибыла ординатор, ответственная за проведение СЛР, я вспомнил различные ситуации при остановке сердца, про которые говорил в кардиореанимации Байо. Она стала быстро давать указания – массаж сердца, дефибриллятор, эпинефрин, – а затем повернулась ко мне и сказала:

– Центральный катетер.

Дерьмо. Я должен был поставить этой девушке в пах большой катетер – прежде мне доводилось это делать лишь один раз. Для обучения медицине требовалось прыгать в самое пекло, все усваивая на ходу, однако с тех пор, как покинул кардиореанимацию, я имел дело с пожарами другого типа. Строго говоря, состояние моих пациентов в инфекционном отделении не было критическим, в связи с чем они не нуждались в интенсивной терапии, которой я обучался в кардиореанимации. Таким образом, мне недоставало уверенности, чтобы поставить этот центральный катетер, хотя я понимал, что должен это сделать. Я представил, как за мной наблюдают через гигантский микроскоп.

Обучение медицине похоже на обучение плаванию, когда тебя бросают на середину глубокого водоема и смотрят, как ты с этим справишься.

Я потянулся за набором для установки центрального катетера и сделал глубокий вдох. У меня не было никакого желания выполнять эту процедуру. Я не хотел облажаться, не хотел, чтобы меня обсуждали администраторы. Времени на экзистенциальный кризис между тем не было. В палате собиралось все больше людей, в то время как я намазывал пах йодным раствором. Я чувствовал, как с каждым сдавливанием груди по бедренной артерии девушки проходит кровь. Анестезиолог быстрым движением вставил ей в трахею дыхательную трубку.

– Пульса нет четыре минуты, – объявила всем ординатор. – За дело!

Распаковав большую иглу, я поднес ее к правому бедру пациентки. Безжизненное тело трепыхалось, подобно тряпичной кукле, пока его пытались реанимировать. Я напоминал себе не забывать дышать. Ненадолго закрыв глаза, стал вспоминать анатомию. Эшли научила меня мнемоническому правилу, чтобы запомнить расположение сосудов паха, – НАВОЛ. Если двигаться вверх, начиная с бедра, то порядок анатомических структур будет следующим:

«Н» – бедренный нерв,

«А» – бедренная артерия,

«В» – бедренная вена,

«О» – пустая область,

«Л» – лимфатический сосуд.

Центральный катетер нужно было вставить в бедренную вену: попади я в артерию или нерв, это было бы катастрофой. Единственный сосуд, который можно нащупать, – это артерия. Определив расположение артерии, иглу следует вводить в медиальном[76] направлении, чтобы попасть в вену. Если шприц наполнится темно-красной кровью, то это будет означать попадание в цель. Ярко-алая кровь будет означать, что проткнута артерия. Я представил Дэйва, доктора Филипса и Петрака в углу комнаты, шепотом обсуждающих, что я могу сделать не так.

Сделав глубокий вдох, я вставил иглу, прикрепленную к большому шприцу, в ногу девушки. Потянув за поршень, медленно стал вводить иглу глубже, ожидая, что шприц наполнится кровью. Этого не произошло.

Вытащив иглу, я вставил ее повторно, и тело девушки подпрыгнуло. Было чрезвычайно важно поставить катетер в вену как можно скорее, чтобы быстро ввести сильные лекарства, способные спасти жизнь. Мое сердце колотилось, дыхание было прерывистым. Под мышками выступил пот. На глазах у нескольких врачей я ковырялся в паху девушки, пытаясь нащупать вену – неужели я попал в пустую область? С каждым вводом иглы прокол на коже становился все больше.

– Восемь минут без пульса, – объявил ординатор. – И кто-нибудь знает, не беременна ли она? Мэтт, как у тебя с катетером?

Беременна? Пот уже начал стекать у меня по рукам. Под перчатками было мокро.

– Пытаюсь, – отозвался я. – Попробую еще раз.

Мысль о том, что всего в нескольких сантиметрах от кончика моей иглы может быть плод, едва укладывалась у меня в голове. Я посмотрел на живот пациентки, в то время как мое сердце продолжало стучать.

– Просто вставь иглу в вену, – крикнул кто-то. Это напомнило мне те моменты на питчерской горке, когда у меня возникали проблемы с точностью и болельщики кричали: «Просто выбей страйк!» Зафиксировав иглу, я снова нащупал бедренную артерию. На этот раз я погрузил иглу еще глубже. Внезапно шприц наполнился жидкостью, и я вздохнул. Только вот эта жидкость не была темно-красной. Ярко-алой она тоже не была. Она была желтой.

– Чувак, это моча, – послышался чей-то голос. – Попробуй снова.

Неужели я вставил иглу так глубоко, что проткнул мочевой пузырь? Это казалось маловероятным, но я не знал наверняка.

– Я не могу до нее добраться, – сказал я и резко вытащил иглу. Было сложно понять, попал ли я в уретру.

– Нет-нет, – раздался у меня за спиной другой голос. – Останься.

Мне не нужно было поворачиваться, чтобы понять, что это был Байо.

– Сделай это, – сказал он, положив мою руку в нужное место, словно учил меня играть в бильярд. – Сюда… Вот сюда, – он сделал шаг назад и скомандовал: – Давай.

Тело девушки продолжало сотрясаться от массажа сердца. Вдохнув побольше воздуха, я ввел большую иглу ей в промежность. Снова ничего. Что я делал не так? Положив руку на пах, я нащупал артерию. Мне показалось, что я что-то почувствовал, и я быстро ввел иглу еще раз.

Секунду спустя шприц наполнился темной кровью – катетер был установлен.

– Он справился, – сказал Байо ординатору, руководившему реанимационными мероприятиями. Атропин, эпинефрин и дофамин устремились в вену.

После долгой череды неудач мне нужен был положительный момент, победа, на которую можно было бы опереться и идти дальше.

Он справился. Я беззвучно повторил эти слова губами. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Он справился. В голове вспыхнул образ Чарльза Маккейба с той банановой кожурой. Я представил, как он наблюдает за этой суматошной сценой, подбадривая нас, чтобы мы спасли эту девушку. Я представил, как Дэйв поворачивается к Петраку: «Он справился».

– Ну давай же, – сказал я безжизненному телу. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы пациентка жила. Я ее не знал, но мне хотелось, чтобы это стало историей успеха, которая запомнится. Моментом, на который я смогу опереться.

Только мы преодолели десятиминутную отметку, как медсестра закричала:

– Есть пульс!

Массаж сердца был приостановлен – пульс подтвердился.

– В реанимацию, немедленно! – закричал кто-то, и все расступились. Мы только что вернули эту девушку с того света, и я сыграл в этом ключевую роль. Без центрального катетера лекарства не удалось бы вводить с нужной скоростью. Вшестером мы в бешеном темпе покатили пациентку к грузовому лифту.

– Держи палец на пульсе, – велел ординатор. – Если он пропадет, нужно будет снова начать СЛР.

Оказавшись в лифте, я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на слабом, нитевидном пульсе. Минуту спустя мы ворвались в отделение интенсивной терапии, где уже ждала небольшая группа врачей. Пока мы подыскивали для девушки пустую палату, у меня в голове промелькнула мысль: «Нужно ли сказать врачам реанимации, что я, возможно, проткнул ее мочевой пузырь?» Теоретически он мог зажить сам. Я видел, как ординаторы делали с пахом вещи и похуже. Казалось, время замедлилось, пока я прокручивал в голове выездной семинар, пристальное наблюдение за мной, а также эти чертовы литовские брови. Неужели без сомнений не обойтись? Я смотрел на живот девушки, в то время как мы перекладывали ее на кровать.

– Пульс есть, давление есть, – сказал ординатор, руководивший СЛР, пока пульмонолог сдавливал мешок Амбу, направляя кислород в дыхательную трубку. – Асистолия длилась десять минут, но мы вернули ее.

– Прекрасно, – ответил штатный врач отделения интенсивной терапии, надевая перчатки и направляясь к пациентке. – Отличная работа. Нам нужно еще что-то знать?

Я покачал головой.

Я направился к лифту, раздумывая над своими дальнейшими действиями. Чем я занимался до остановки сердца? Поправив одежду, почесал голову. Ах, точно, бил по торговому автомату. Я посмотрел на список своих заданий и два сделанных мной ранее бессмысленных рисунка: пирамиду и Скруджа Макдака. Эти каракули напомнили мне Питера с его блокнотом:

«Денис + Питер»

Я замер посреди длинного коридора, уставившись в недавно покрашенную бежевую стену. На ней я представил нарисованное Питером сердце – разорванное сердце, – и в голове раздались слова Диего: «О ком ты заботишься? О себе? О своей репутации? Или о пациенте?»

Я развернулся и помчался обратно в реанимацию. Пробежав мимо группы медсестер в поисках штатного врача, я застал его объясняющим настройки аппарата ИВЛ какому-то студенту.

– Должен вам кое-что сказать, – выпалил я. – Ваш новый пациент… Во время остановки сердца мне потребовалось несколько попыток, чтобы установить катетер. Возможно, я… Проткнул ее мочевой пузырь. Это вполне вероятно.

Мне было наплевать, поползут ли слухи. Наплевать, придется ли мне сидеть перед кураторами и объяснять, как такое могло случиться. Это была случайность. Врач отнял руку от аппарата ИВЛ и закивал:

– Хорошо.

Спасенная жизнь – всегда повод для радости. Правда, успешно проведенная реанимация не всегда означает, что пациент выздоровеет.

Нахмурившись на мгновение, он посмотрел на студента.

– Простите, что не сказал раньше. Я не знаю, почему ничего не сказал. Простите.

Врач положил мне на плечо руку:

– Спасибо, что сказали.

– Я сожалею, это была случайность.

Он покачал головой:

– Все в порядке. Мы позаботимся об этом, – он слегка хлопнул меня по спине. – Отличная работа.

Покинув реанимацию, я направился в вестибюль, чтобы купить бутылку воды. Проходя мимо большого зеркала, я заметил, что немного сутулюсь – наверное, еще не успел отдышаться и пытался осмыслить произошедшее. Он справился. Я почувствовал, как завибрировал телефон, и прочитал новое сообщение от Марка: «Отличная работа, чувак!»

Я посмотрел на часы: уже почти пора принимать таблетки. У лифта снова наткнулся на Мораниса с группой абитуриентов.

– Спасли ее? – спросил он.

Я кивнул:

– Спасли.

– Отлично! – он начал аплодировать, и абитуриенты подхватили за ним.

Это был очень странный момент – мне хлопали совершенно незнакомые люди.

– Я поставил катетер, – сказал я.

Моранис улыбнулся:

– Это же здорово! – он наклонился ко мне и на ухо тихо сказал: – Слушай, я знаю, ты занят, но, когда будет возможность, позвони Сэму. У него есть пара вопросов про лекарства. Просто удели ему немного внимания.

– Ах да, конечно. А он что, хочет поговорить… Со мной?

Моранис улыбнулся:

– Он хочет поговорить с кем-нибудь. И я подумал, что это должен быть ты.

Приехал лифт, и Моранис сказал, повернувшись к абитуриентам:

– Доктор Маккарти – один из наших интернов по внутренней медицине, и он делает первоклассную работу. Продолжайте в том же духе, доктор.

Часть четвертая

Глава 31

Дни стали идти на убыль, и зимние праздники уже были не за горами. Я тем временем все чаще размышлял о Бенни, когда ждал лифт или стоял у торгового автомата, выбирая, что купить, – в общем, каждый раз, когда у меня появлялось несколько свободных секунд, чтобы осознать, как по-разному на нас отражалось время. За счет постоянного повторения я становился все более компетентным врачом. Успешно установив центральный катетер, я получил своевременный заряд уверенности в себе, а также заработал публичную похвалу от Дэйва на следующем собрании интернов. Как оказалось, я не проткнул той девушке мочевой пузырь: в шприц набралась не моча, а жидкость из брюшной полости, окружающая мышцы. После этого я один за другим установил еще четыре центральных катетера. С каждым из них нависшее надо мной осенью облако все больше рассеивалось. У меня лучше получалось ставить диагнозы, я более уверенно обращался с офтальмоскопом и спокойней общался с пациентами. Я знал, что за мной продолжают наблюдать, однако больше мне не устраивали очные встречи наедине, чтобы обсудить психическое здоровье. Я мог просто приходить в больницу и делать свою работу.

Бенни между тем смена времен года никаких изменений не принесла. Его нескончаемое пребывание в больнице сулило мало надежды. Он просто ждал изо дня в день новое сердце, которого мог так никогда и не получить. В одни дни он продвигался в очереди на пересадку, в другие опускался вниз списка. Подобные качели были неизбежны, но Бенни утверждал, что спокойно воспринимает происходящее. Я тем же похвастаться не мог. В нашей системе здравоохранения было много поводов для недовольства – неэффективность, варварский рабочий график, пустая трата времени и ресурсов, – правда, тяжелая ситуация Бенни все больше поглощала мои мысли. Почему мы так с ним поступали? Он словно застрял в какой-то пьесе театра абсурда.

Почти в любой системе здравоохранения есть изъяны, и часто они мало чем отличаются. Однако в каждой проявляются по-своему.

Если в хаосе нашей больницы и была какая-то константа, то это Бенни. Упоминание его имени сразу же вызывало у его постоянно сменяющихся врачей один из немногих связанных с ним образов: как он читает в свете люминесцентных ламп, пишет что-то в своем дневнике, как его тыкают и щупают, словно разгорающийся костер. Как он любезно разрешает врачам, медсестрам и студентам-медикам прервать любое занятие, чтобы проверить его жизненные показатели, послушать легкие или заглянуть к нему в рот. Мы часто шутили с ним, что, если мне казалось, будто я живу в больнице, для него это было действительно так. К декабрю, впрочем, количество шуток поубавилось, и мы по большей части говорили с ним о вере и судьбе, обсуждали различные стратегии адаптации к бесконечному пребыванию в больнице и представляли, как все однажды может поменяться.

Моя и его дороги расходились, и придуманный мной образ наших параллельных путей рассыпался на части. Однажды вечером, в конце декабря, когда мне больше всего на свете хотелось быть дома со своей семьей, я сделал перерыв и заскочил к человеку, у которого, как я предполагал, было такое же желание.

– Мистер Сантос, – сказал я, зайдя в его палату. На кровати, как обычно, были раскиданы журналы и страницы личного дневника, а на прикроватной тумбочке на стопке дисков лежали наушники. Мы никогда не обсуждали его писанину, но я знал, что Бенни документировал свое нескончаемое пребывание в больнице. Я частенько думал о том, как его безукоризненный почерк шел вразрез с тем, в какой тяжелой и запутанной ситуации он находился. Через толстый катетер ему в руку поступало несколько лекарств из капельницы на металлическом кронштейне, в то время как он смотрел игру «Никсов».

– Заходи, заходи, – сказал он, жестом приглашая меня сесть на потрепанное кожаное сердце в углу палаты.

– Что нового? – спросил я.

Выключив на телевизоре звук, он покачал головой:

– Ничего. Ничего нового со мной, ничего нового с «Никсами». А у тебя?

– Все по-старому, – сказал я, усаживаясь. Я смотрел на Гудзон, как часто любил это делать, и думал о том, замерзнет ли река в этом году. Ее поверхность была почти неподвижной, а темная вода выглядела мрачно и зловеще, и мне тут же захотелось сравнить ее с тяжелой ситуацией, в которой оказался Бенни.

– Год почти наполовину пройден, – сказал я. Бенни нахмурился, представив, наверное, календарь, и я поспешил добавить: – Год интернатуры.

– Точно! Поздравляю. Вскоре ты будешь заведовать этим местом.

Мы оба улыбнулись.

– Надеюсь, что нет.

Наши взгляды постепенно переместились на игру «Никсов», и я попытался не задавать вопрос, который задавал всегда, но не смог удержаться:

– Есть какие-то изменения в очереди?

– К сожалению, новостей нет, – произнес он тихо, словно из воздушного шара выпустили воздух. Мы безучастно смотрели в телевизор, в то время как я раздумывал над тем, что сказать. Я переживал, что мои постоянные напоминания об очереди на пересадку не приносили особой пользы. То, что я думал о ней, не означало, что в этом была потребность у него. Помогали ли как-то этому доброму человеку из Майами – парню, который провел бо́льшую часть своего детства на пляже, – вынужденные разговоры про его ограниченную, тяжелую жизнь? Вряд ли. Мне нужно было сменить тему.

– Но у меня есть вера, – вдруг произнес он. – Я знаю, что у Бога есть план.

Постоянное пребывание в реанимации накладывает свой отпечаток на постояльцев. У пациентов даже могут возникнуть нарушения когнитивных функций.

Бенни уже неоднократно говорил это прежде. Со временем я осознал, насколько непоколебимой была его вера. Это странным образом оказалось самым большим разногласием между нами. Поначалу мне было за это стыдно, а затем это начало меня злить. Как он мог продолжать верить, будто все происходящее с ним – часть какого-то великого замысла, будто всевышний решил заточить его в больнице, чтобы он ждал новое сердце, которое мог так никогда и не получить? Затем я осознал, что, не считая медицинского ухода, именно эта вера и поддерживала в нем жизнь. Нескончаемое добродушие, стойкость перед лицом бесконечных регрессов, ставивших жизнь под угрозу, – все это строилось на вере в то, что Бог о нем позаботится. Я не мог не восхищаться силой его веры, хотя и не разделял ее.

– Это несправедливо, – только и смог пробормотать я.

Мой затуманенный взгляд переместился с лица Бенни на его голубую больничную сорочку, и, когда я уставился на его грудь, у меня в голове заиграла песня Bee Gees «Stayin’ alive». Что, если слабое сердце Бенни сдастся? Смогу ли я вернуть его к жизни? Смогу ли проводить массаж сердца с такой силой, что у него треснут ребра?

– Что? – переспросил он. – Что несправедливо?

Но я уже думал о чем-то другом. Наши разговоры частенько проходили подобным образом: неуклюже, скачками, с неловкими паузами. Я нередко терял ход мысли посреди предложения, вспомнив, что мне нужно было сделать что-то еще для другого пациента на другом этаже. Есть такое расстройство, как делирий[77] отделения интенсивной терапии, – жизнь в реанимации может вызывать серьезные нарушения когнитивных функций, – и временами я начинал думать, не подвержен ли Бенни ему. Мне от вечного недосыпа точно было не легче. Мы были двумя парнями в бредовом состоянии, которые пытались поддержать разговор.

– Медицина, – сказал я, почувствовав, как напрягся мой голос. – Больница – это единственное приходящее мне на ум место, где все глубоко несчастны. Врачи несчастны, пациенты несчастны, вспомогательный персонал…

– Я не несчастен, – возразил Бенни. Он отвернул голову от телевизора и посмотрел мне прямо в глаза. – Правда.

Я знал, что он говорит правду. Тем не менее это сбивало меня с толку. Когда на меня кричал пациент, когда я допускал ошибку, мне было проще сосредоточиться на мысли о чем-то другом – на мысли о Бенни – и перенаправить свою злость или разочарование на безликую систему, которая его подвела. Вместе с тем в его ситуации винить было некого. Уж точно не врачей, которые усердно продвигали его на еженедельных собраниях трансплантологов, не медсестер, не доноров органов и даже не администраторов Единой сети распределения донорских органов с ее тщательно продуманными алгоритмами для максимальной объективности. Некого было винить, некого было проклинать. Это, однако, не меняло моих чувств. Бенни сказал, что не был несчастен, но именно таким я его воспринимал.

– Все это полная хрень, – еле слышно произнес я. Я снова забеспокоился, не пересек ли черту между пациентом и другом. Формально он больше не был моим пациентом – лишь очередным парнем, застрявшим в больнице на праздники. Впрочем, он был для меня чем-то большим, и мы оба это понимали.

– Что ж, сегодня несчастным чувствую себя я, – сказал я, посмотрев на часы. – Пошел семнадцатый час из тридцати. Эти дежурства – просто безумие.

Я не понимал, насколько сильно должен эмоционально сближаться с пациентами. Получалось либо полностью отрешаться от происходящего, либо страдать.

Мне не хотелось уходить. Хотя я и выбирался постепенно из-под пристального наблюдения, все еще не пришел окончательно в себя после того, как Дре, не сказав ни слова, сбежала. Попытки нащупать нужный уровень эмоциональной вовлеченности в судьбы пациентов по-прежнему наполняли меня тревогой. Было гораздо проще оградиться стеной, отстраниться, и все бы ничего, если бы не гнетущее чувство, что каждый раз, пряча от пациентов частичку себя, я оказывал им медвежью услугу. Я пытался подавить чувство вины рациональными объяснениями: мне не нужно сопереживать боли своих пациентов, потому что только так я могу справиться со своей собственной. Тем не менее, несмотря на все эти оправдания, у меня все равно была потребность устанавливать с пациентами контакт: это было главным качеством врача, которым я хотел стать. Я подозревал, что старался проводить больше времени с Бенни, чтобы как-то компенсировать барьер, выстроенный мной с другими пациентами.

– Не понимаю, как вам, ребята, это удается, – сказал он. – Правда не понимаю.

– Наутро я буду выглядеть как кусок дерьма.

Внимание Бенни переключилось на телевизор, и я машинально проверил свой пейджер. Мне было неловко добиваться его сочувствия. Ему было неинтересно слушать, сколько часов я уже нахожусь в больнице или насколько измученным буду утром. С учетом всего, что происходило вокруг него, я сомневался, что ему удавалось нормально поспать ночью. Тем не менее, подобно многим другим интернам, у меня уже вошло в привычку постоянно жаловаться. Возможно, это было даже одной из стадий процесса, который приводил к срыву. Полный энтузиазма интерн становится язвительным интерном, который потом становится сломанным интерном.

– В этой работе много хорошего, – добавил я, – но немало и трудностей.

Бенни выключил телевизор, и я воспринял это как знак того, что мне позволено выговориться. Мне столь многое хотелось рассказать про тихий ужас, которым была наполнена жизнь интерна. Почему именно Бенни должен все это выслушивать? Потому что мои коллеги и без того знали, каково это, а людям не из больницы не понять. Бенни Сантос же, профессиональный пациент, был особенным человеком.

– Рассказывай, – разрешил он.

Я снял свой белый халат, давая понять, что теперь буду говорить с ним как друг, а не как врач.

– В работе врача множество составляющих, – начал я. – Общение с пациентами, медицинские знания, проведение разных процедур – и в каждый отдельно взятый день можно сказать, что ты с чем-то из этого не справляешься. Либо не справляешься со всем, – он закивал. – Можно корить себя вплоть до того, что уже хочется покончить с этим. С другой стороны, правда… В любой момент можно оглянуться и сказать: «Я лучше этого парня. Он худший врач, чем я».

– Хм.

– Все дело в настрое.

– Могу представить.

– Не сомневаюсь, что можешь.

– Это как в спорте, – сказал он, показав на свою голову. – Все зависит от настроя.

– Словно нужно обманом заставить себя поверить, что следует продолжать. Кроме того, по правде говоря, меня возмущает тот факт, что некоторые из моих приятелей – которые в жизни бы не поступили в медицинскую школу – зарабатывают чудовищные суммы денег, в то время как у нас с Хезер долг в сотни тысяч долларов.

Когда вместе живут два врача, личная жизнь не может быть спонтанной – ее приходится планировать, причем задолго.

Бенни отвернулся в сторону, и я осознал, что сказал лишнего. Я глянул на свой список задач, постыдившись, что жалуюсь человеку, у которого гораздо больше поводов для жалоб. Было приятно выговориться, но в тот момент мне стало не по себе.

– Как дела у Хезер? – спросил Бенни. – Она в порядке?

– У нее все замечательно.

Я не стал упоминать, что интернатура отразилась и на моей личной жизни. Интимную жизнь теперь практически всегда приходилось планировать. И когда выяснялось, что мы можем вместе провести ночь, это было чудесно. В остальном это напоминало отношения на расстоянии с человеком, с которым вместе живешь. Я смотрел на Бенни, потерявшись в его больших влажных карих глазах. Я знал, что говорю лишнее.

– Расскажи мне про «Никсов», – предложил я.

Он не стал мне рассказывать про «Никсов». Вместо этого поднял ладони, словно собирался помолиться:

– Вы, ребята, – сказал он, – вселяете в меня надежду. Я чувствую, что вы столько вкладываете в меня. Вкладываете в то, что происходит.

Его слова застали меня врасплох. Я попытался придумать какой-нибудь емкий ответ:

– Само собой.

Бенни поменял позу в своем кресле.

– Хотел спросить, Мэтт, как там анализ?

Я мысленно перебрал в голове все возможные анализы, но так и не понял, о чем он.

– Какой анализ?

– Пару недель назад я наткнулся на тебя в вестибюле, и ты сказал, что должен сдать какой-то анализ. Или получить результаты. Анализ крови.

Ах, да. Этот анализ.

Когда я закончил свой многострадальный курс таблеток, мне сделали ряд анализов крови, чтобы определить, заразился ли я гепатитом С или ВИЧ. Несколько дней ожидания результатов были одними из самых нервных в моей жизни. Я не мог спать, не мог сконцентрироваться во время обхода, а когда слишком углублялся в мысли о возможной жизни с ВИЧ, у меня срабатывал рвотный рефлекс. Я пронесся мимо Бенни в больничном вестибюле, когда направлялся на встречу с Бандерасом, чтобы узнать результаты.

– Точно, – сказал я. – Я и забыл, что мы тогда наткнулись друг на друга.

Я ненадолго закрыл глаза, задумавшись о том, что сказал Бенни и что я хотел ему рассказать. Я столько всего знал о нем, о его болезни и личной жизни, мне были так хорошо знакомы контуры его кожи, его аллергии и особые шумы его сердца, однако ему обо мне было известно совсем мало. Я упомянул между делом про свой случайный укол, но не стал рассказывать о риске заражения ВИЧ и таблетки. Мне казалось нечестным нагружать Бенни своими проблемами, когда ему приходится иметь дело с куда более серьезными. Хотя, возможно, и стоило все рассказать. Разве не так поступают настоящие друзья?

В то утро, про которое говорил Бенни, я проснулся в четверть пятого и выскочил из кровати, вспомнив, что скоро получу результаты. Я достал из шкафа рубашку с галстуком, представив себя больным юношей, врачом с хроническим заболеванием, которому пришлось обновить свой гардероб одеждой меньшего размера и футболками с длинными рукавами, чтобы скрыть нарывы, которые неизбежно должны были появиться на руках. Я не стал завтракать и приготовился к худшему.

Когда пришло время сдавать анализы на ВИЧ, я так боялся узнать плохие новости, что предпочел услышать результаты от коллеги, а не посмотреть их самостоятельно.

В метро, по дороге на работу, я ехал, опустив голову, молясь про себя, чтобы все обошлось. Между молитвами я окидывал взглядом вагон в поисках Али – моего духовного наставника-шарлатана, – хотя и не совсем понимал зачем. Возможно, я искал утешения в чем-то знакомом. Мне нравились воображаемые способности, которыми я его мысленно наделил. Он был для меня признаком нормальности. В тот момент я готов был ухватиться за любой знак, указывавший на то, что со мной все будет в порядке. Я убеждал себя, что если чудаковатый Али окажется в поезде, то в мире все будет в порядке.

Во время обхода я считал про себя минуты до открытия отдела охраны труда и при первой возможности помчался в кабинет Бандераса. Я чуть не сбил Бенни с ног, когда повернул за угол и наткнулся на него в вестибюле.

Сидя в палате Бенни той холодной декабрьской ночью, я хотел поделиться с ним всем этим, рассказать ему, как представлял Бандераса приходящим на работу и проверяющим свою электронную почту. Как он смотрит результаты моих анализов, приложив руку к лицу и размышляя, можно ли сообщить мне дурные вести по телефону или же лучше рассказать обо всем лично. Мне хотелось сказать Бенни, что я мог сам проверить результаты в компьютере, но боялся это сделать. Мне хотелось пересказать ему каждую пережитую мной секунду в мельчайших подробностях.

Но, посмотрев Бенни в глаза, я решил ничего из этого не говорить. Человеку, получившему в своей жизни столько плохих новостей, не было нужды выслушивать театральный пересказ того, как я получил хорошие.

– Все разрешилось, – сказал я.

– Ох, – его лицо озарилось улыбкой. – Ох, это же чудесно. Я так рад за тебя. В чем бы там ни было дело.

Он встал, чтобы меня обнять, однако капельница не давала ему отойти от кронштейна, так что он махнул, чтобы я подошел к нему. Я нагнулся и вытянул руки, и как по сигналу в этот самый момент затрезвонил мой пейджер. Меня вызывали на вводный семинар в отделение интенсивной терапии.

Глава 32

Первое мое ночное дежурство на практике в отделении интенсивной терапии выпало на середину января, когда Вашингтон-Хайтс окутал легкий снегопад. Я лежал на черном кожаном диване в ординаторской, изучая стопку ЭКГ, как вдруг дверь распахнулась.

– Отдых окончен, – услышал я, смахнув со своей груди банановую кожуру и подскочив на ноги. – Кажется, к нам подвалила работенка.

Это был мой наставник Дон – ординатор второго года со светлыми взъерошенными волосами, сменивший Байо и Эшли в роли моего учителя. Одной из сбивающих с толку особенностей интернатуры была постоянная смена куратора. Только я успевал привыкнуть к манере поведения одного, как на меня сваливался новый с другим подходом к работе. Из-за столь частой смены начальства я сталкивался со всевозможными методиками обучения и постепенно стал понимать, насколько особенным был Байо. Каждый преуспевал в чем-то своем – одни проворно обращались с иглами, другие были мастерами переговоров, – однако никому не удавалось так наглядно демонстрировать все прелести практической медицины, как Байо.

Я слышал про Дона еще до нашего первого разговора. Он был малость сентиментальным – этот застенчивый паренек со Среднего Запада любил демонстрировать всем подряд сделанные на телефон фотографии своего восьмимесячного сына, – но в последнее время он прославился в больнице как парень, который распознал врожденную сосудистую аномалию у молодой женщины, заметив небольшую разницу кровяного давления в левой и правой руке. Слухи о его наблюдательности быстро распространились, и теперь Дона считали мастером диагностики. Я подозревал, что он, подобно Байо, был особенным, и мне не терпелось с ним поработать. Дон укрепил мою веру в то, что профессиональная репутация может быть создана или разрушена одним-единственным пациентом.

– Новое поступление из приемного покоя, – объявил Дон, скользя по линолеуму. Его лицо казалось сморщенным – словно все его черты собрались вокруг шрама, оставшегося после операции по исправлению заячьей губы, – и я пока не был уверен, станет ли он важничать передо мной своей безупречной репутацией. Он взял черный пластмассовый телефон и включил громкую связь.

– Ребята, – послышался голос на другом конце линии. Это был Байо.

– Чувак, – ответил Дон. – Я тут с Мэттом Маккарти. Что у тебя для нас?

– Привет от меня доктору Маккарти.

Я подошел ближе к телефону, сел на оранжевый пластиковый стул и сказал:

– Привет!

– У меня тут в приемном покое молодой парень, – протараторил Байо, – девятнадцать лет, крайняя степень ожирения, астма. Поступил с приступом одышки. Анализы – полное дерьмо. Флюорография – полное дерьмо. Я думаю, это…

– Грипп? – спросил Дон.

– Ну Дон, – произнес Байо, не особо впечатленный его дедуктивными способностями.

– Прости, прости, – сказал Дон, взяв в руки маркер. – Я замолкаю.

– Мы думаем, это вирусная инфекция на фоне бактериальной пневмонии. Скорее всего, спровоцирована обострением астмы. Возможно, придется его интубировать.

– Черт, – тихо выругался я. На моей памяти никому в столь юном возрасте не требовался аппарат ИВЛ.

– Что ж, присылай его, – сказал Дон. – Он займет нашу последнюю койку. Реанимация битком.

На этом разговор закончился. Дон встал и подошел к небольшой белой маркерной доске.

– Глупая ошибка, – бросил он. – Никогда не торопись с диагнозом. Давай составим список всего, что может быть у этого парня, помимо инфекции. Начинай.

Профессиональная репутация врача может быть создана или разрушена одним-единственным пациентом.

Жизнь в отделении интенсивной терапии была жутко непредсказуемой. Порой за ночь к нам поступало до полудюжины новых чрезвычайно больных и чрезвычайно сложных пациентов. Работа в отделении интенсивной терапии требовала глубоких познаний в физиологии, а также способности сохранять спокойствие и уверенность в себе, имея дело со сложными, ужасно больными пациентами. Это было идеальное место для людей вроде Байо, но не для меня. Пациенты в отделении интенсивной терапии зачастую были в настолько плачевном состоянии, что было невозможно описать события, которые привели к их поступлению сюда, и задачей было не столько их вылечить, сколько стабилизировать состояние. Врачам, для которых важна личная связь с пациентами, здесь поживиться особо нечем.

К счастью, ночь обещала быть относительно спокойной. Отделение было почти под завязку, и Дон за вечер уже потушил большинство пожаров, так что у нас было время поговорить. Следующие полчаса мы занимались составлением до безобразия длинного перечня всего, что могло быть не так с нашим новым пациентом, пока не раздался стук в дверь. Медсестра просунула голову и сказала:

– К вам катят нового пациента, Дэррила Дженкинса.

Дон бросил маркер.

– За дело.

Глава 33

Я пристально наблюдал, как Дон осматривает Дэррила, который держится за грудь, хватая ртом воздух. Огромное тело пациента заняло всю больничную кровать. Он весил, должно быть, килограммов сто пятьдесят, однако лицо все равно было детским – он был похож на мальчика, застрявшего в слишком большом для него теле. Выглядел Дэррил паршиво. Его сопение было слышно через всю палату. По щекам ручьями струился пот со лба, пока медсестра натягивала ему на лицо кислородную маску и проводила ингаляцию, чтобы помочь раскрыть его пораженные астмой легкие. Было страшно видеть человека в его возрасте в столь плачевном состоянии. Дон встал сбоку от Дэррила, уставившись на ногти на руках пациента. Я вытащил из кармана халата стетоскоп и протер его проспиртованным тампоном, пытаясь понять, что делает Дон.

– Сейчас быстро тебя послушаю, – сказал я Дэррилу. – Нужно проверить твои легкие.

Он закрыл глаза, не реагируя на мои слова. Только я наклонился, как Дон сказал:

– Стой.

Он держал левую руку Дэррила, подсвечивая ручкой-фонариком ноготь на его указательном пальце. – Посмотри сюда, Мэтт. Что ты видишь?

Убрав стетоскоп, я подошел к вытянутой руке Дэррила.

– Что? – переспросил я.

– Что ты видишь? – повторил свой вопрос Дон. – Опиши мне.

Ноготь выглядел вполне обычным – может, совсем немного короче, чем у большинства.

– Выглядит коротковатым, – сказал я. – Может, он грызет ногти? – я посмотрел на круглое лицо Дэррила: тот по-прежнему лежал с закрытыми глазами быстро и тяжело дыша. – С учетом обстоятельств, его можно понять.

В палату зашли еще две медсестры и провели повторную ингаляцию.

Дон покачал головой:

– Нет, – он поднес к своим глазам его безжизненную руку. – Глянь сюда.

Я почесал голову и внимательно осмотрел ноготь.

– Не совсем понимаю, что я должен увидеть.

Когда я взял его руку, у Дэррила начался судорожный приступ кашля. Он отстранился.

– Взгляни на изгиб ногтевого ложа, – посоветовал Дон. – Это называют барабанными палочками.

– Я слышал о таком, – отозвался я, с воодушевлением вспомнив одного пациента в инфекционном отделении с этим симптомом, ставшим следствием хронической болезни легких. – На самом деле я даже видел это раньше. Только здесь этого не вижу.

– Тут едва заметно, – сказал Дон. – Но точно есть.

Я хмыкнул. Я бы не только этого не разглядел, но и вообще вряд ли стал бы искать.

– Вопрос в том, какова причина.

Не успел я ответить, как Дон переключился на ступни Дэррила и стянул с него носки, чтобы осмотреть пальцы ног. Затем обошел кровать, чтобы изучить кожу на голове Дэррила. Следом погрузил руки в его огромные подмышки. Наконец, осмотрев пациента с ног до головы, он послушал его легкие. Подход Дона к физическому осмотру напоминал мне слова Байо о том, что начинать анализировать флюорограмму следует с того, что по краям.

– Ему понадобится ИВЛ, – заключил Дон. – Пойдем назначим.

Когда все предписания были оформлены, Дон вызвал бригаду анестезиологов, и я наблюдал, как они вставляют Дэррилу в горло дыхательную трубку. Когда аппарат ИВЛ был включен, мы переместились в ординаторскую. Дон занял свое место у маркерной доски и сказал:

– Астма лечится поэтапно – в зависимости от того, как меняется функция легких. Опиши мне эти этапы.

Я попытался выбросить из головы образ Дэррила – дряблые руки, плотно обхватившие дыхательную трубку опухшие губы, большой катетер, исчезающий где-то под его неохватным животом, – и достал из мини-холодильника в углу комнаты банку газировки. Дон направил на меня маркер, как вдруг зазвонил телефон.

Если врачи в различных отделениях ухаживают примерно за десятком человек, внимательно следя за каждым, то в приемном покое одному врачу приходится сортировать бесконечный поток поступающих.

– Плохие новости, господа, – раздался из динамика голос Байо. – Судя по всему, у меня тут для вас еще один пациент.

Байо был на двенадцатичасовом ночном дежурстве в приемном покое, направляя пациентов в разные отделения. Нам всем нужно было проработать две недели в приемном покое, чтобы испытать на себе, каково приходилось работающим там врачам. Большинство моих коллег с ненавистью отзывались об этом опыте. Быстрая сортировка бесконечного потока пациентов в приемном покое кардинально отличалась от нашей обычной работы, заключавшейся в уходе где-то за дюжиной пациентов.

– Прости, – сказал Дон, продолжая стоять у доски, – но ты же знаешь, что у нас не осталось коек. Отделение переполнено.

– Это наш постоянный клиент, – отозвался Байо. Так мы называли пациентов, которых часто госпитализировали. – По правде говоря, ему место в кардиореанимации, но у них все занято.

– У нас тоже нет мест, – решительно сказал Дон.

– Это Бенни Сантос. Маккарти знает его.

Я чуть не выплюнул газировку.

– А что он делает в приемном покое? – спросил я.

– Пару дней назад его отправили домой из кардиореанимации, – объяснил Байо. – Сказали, что он может ожидать новое сердце у себя дома. Видок у него, конечно, паршивый.

– Черт.

По моим последним подсчетам, Бенни жил в больнице уже несколько месяцев. Мне не верилось, что его просто отправили домой. И при этом ничего не сказали мне? По правде говоря, сообщать мне причин не было. Я был Бенни скорее другом, чем лечащим врачом. Я больше не присматривал за ним в кардиореанимации, и не было никаких причин рассылать пресс-релиз, ставить в известность интернов вроде меня. Его кардиологи, должно быть, решили, что Бенни настолько низко опустился в очереди на пересадку, что ему проще ждать дома. Или же его сердце немного окрепло. Может, ему больше не нужно было находиться в больнице. Может, он даже больше не нуждался в пересадке.

Я покачал головой. Я был во многом не уверен, но знал, что новое сердце ему необходимо. Я видел, как быстро этого пациента могла подкосить болезнь. В один день мы смотрели вместе с ним, как судья Джуди распекает мужчину за неуплату алиментов, и уже на следующий его интубировали и накачивали обезболивающими, чтобы аппарат ИВЛ не дал ему умереть. В любой момент его легкие могли заполниться жидкостью – он мог умереть уже с десяток раз. А то и больше.

Я попытался представить, что почувствовал Бенни после этой внезапной выписки, когда вышел на улицу и вдохнул свежий воздух. Может, для него это и не было такой уж неожиданностью. В голову пришло сравнение с ошибочно осужденным заключенным, отпущенным на свободу. Неужели они просто отправили Бенни домой? Почему он мне ничего не сказал?

Места в отделении интенсивной терапии всегда пользуются большим спросом. Более того, любому пациенту в другом отделении может внезапно потребоваться койка там.

Мы часто шутили о том, что как-нибудь пообедаем вместе «на воле», где-нибудь вдалеке от Колумбийского университета – где-нибудь, где подают нормальную еду и настоящие столовые приборы. Я не думал, что этот день когда-либо настанет, однако теперь выяснилось, что его выписали, пускай и ненадолго. Бенни отпустили, и теперь он снова оказался в больнице, ожидая своей участи в приемном покое. А судя по описанию Байо, он был сильно болен, и ему требовалась интенсивная терапия. Было страшно представить, через что Бенни пришлось пройти – чувство облегчения после выписки, мучительное осознание того, что это было лишь временно.

– Нет мест, – громко сказал Дон. – Мы не можем его принять. Я сожалею. Реанимация переполнена.

– Так освободите место, – потребовал Байо.

Я смотрел на телефон, ожидая, что Дон что-нибудь скажет. Байо знал, насколько хрупким было здоровье Бенни. Знал ли Дон? Врачам приемного покоя приходилось как можно быстрее сортировать своих самых больных пациентов. От Байо требовалось принимать нового человека каждые двадцать минут. Один незадачливый пациент, которого некуда было положить, мог привести к затору и увеличенному ожиданию для остальных.

– Слушай, – сказал Байо. – Я в курсе, как у вас там устроено. Должен быть кто-то, от кого можно избавиться.

Ординаторы отделения интенсивной терапии вроде Дона находились под не меньшим давлением. Места там пользовались большим спросом, и пациентов, которые шли на поправку, переводили в отделение общей медицины, как только они были к этому готовы. Проблема заключалась в том, что если перевести кого-то раньше времени, то есть риск возникновения опасной ситуации, когда пациент возвращается в палату интенсивной терапии в течение двадцати четырех часов после выписки. Прикрыв трубку рукой, Дон прошептал мне:

– Мы можем положить Сантоса в угловую.

Я покачал головой.

– Нет! – прошептал я в ответ.

Была в отделении интенсивной терапии одна палата, в правом ближнем углу, куда, как говорили, пациенты отправлялись умирать. Дон сказал мне, что на его памяти никто не покинул угловую палату живым. Все понимали, что это было лишь совпадением, однако работа в больнице делала некоторых из нас, включая интернов из моей группы, все более суеверными. Я ни за что не мог позволить положить туда Бенни.

– Посмотрим, что можно сделать, – сказал Дон. – Мы дадим тебе знать.

– Как я уже сказал, буду и дальше пытаться поместить Сантоса в кардиореанимацию, – ответил Байо. – Я поговорю с Диего и перезвоню. До скорого.

Дон посмотрел на меня и сделал глубокий вдох:

– Видимо, ночка предстоит сумасшедшая. Давай пробежимся по списку, пока страсти не накалились.

Мой разум зацепился за сказанные Байо про Бенни слова: «Маккарти его знает». Откуда ему было это известно? Он что, помнил, как мы вместе ухаживали за Бенни несколько месяцев назад, или же это было частью моей репутации? Люди что, знали, что я заскакивал к нему поболтать? Если Дон был мастером диагностики, то меня знали как приятеля Бенни?

Мой бывший пациент и друг нуждался в койке в отделении интенсивной терапии, но их не было. Я мог освободить одну, переведя пациентку на исключительно паллиативную помощь.

Но был ли вправе?

Я достал свой список, пробежался по всем двенадцати пациентам отделения интенсивной терапии, готовясь выполнить поручения. Глаза уже были тяжелыми, хотя ночь только началась.

– Давай разделять и властвовать, – предложил Дон. – Сначала мистер Джонс, сорок один год, ВИЧ. Поступил к нам с пневмоцистной пневмонией[78]. Ты изучил его флюорограмму?

Я Дона едва слышал: все еще думал про Бенни в приемном покое. Наверняка он сейчас держался за грудь, хватая ртом воздух. Я должен сохранять профессионализм. Нужно сосредоточиться на пациентах в реанимации, да и Бенни в надежных руках Байо. У меня не могло быть любимчиков. Я должен быть прагматичным, стремиться оказать максимальную пользу наибольшему числу пациентов, а для этого нужно сосредоточиться на текущих задачах, а не на парне в приемном покое. Я безуспешно пытался вытрясти из головы образ Бенни.

– Мэтт, – громко сказал Дон, – ты просмотрел его флюорограмму?

– Да-да, посмотрел, – ткани легких были замещены воздушными пузырьками, именуемыми буллами, похожими на множество крошечных мозолей. Никогда ничего подобного не видел.

– Нам следует готовиться к худшему, – предупредил Дон. – Что ты будешь делать, если давление мистера Джонса сегодня ночью внезапно упадет?

– Физраствор, – сказал я, вспомнив вводный урок Байо по шоку. Я отчетливо помнил его, даже спустя все эти месяцы. – Скорее всего, сепсис.

– Может быть, – сказал Дон. – Или…

Я уже немного набил руку с подобными обменами мнений. Дон был в этом хорош, и я надеялся, что однажды тоже к этому приду.

– Сердечная недостаточность? – предположил я.

– Его легкие! Они наполняются буллами, готовыми вот-вот лопнуть. И если хотя бы один из них лопнет, пациенту не поздоровится.

– Точно, – сказал я, выбросив пустую банку из-под газировки в мусорное ведро. – Буллы.

– Итак, доктор Маккарти, в три часа ночи лопается булла, а я отлучился в туалет. Ваши действия?

Именно из-за этого год интернатуры был таким сложным. Стоило только набраться немного уверенности, решить, что освоил необходимый объем знаний, как тебя непременно ждал какой-нибудь сюрприз, ситуация, с которой ты никогда не сталкивался прежде. И все приходится начинать сначала. В этом не было моей вины – просто физически невозможно за первые шесть месяцев повидать все возможные заболевания, – однако мне это не давало покоя. Предстояло покрасить очередной пустой участок стены.

– Я не уверен, что знаю.

Дон обхватил меня рукой.

– Все в порядке, здоровяк, я тут именно для этого, – он встал у маркерной доски. – Напряженный пневмоторакс. Его грудь будет наполняться воздухом, но он не сможет им дышать. Он задохнется в считаные минуты. А то и быстрее.

В тот день, когда жуткие процедуры вроде введения огромной иглы в оболочку сердца станут для меня рутиной, я потеряю частичку человечности.

Я начал записывать. В медицинской школе я читал про буллы и напряженный пневмоторакс и запомнил, что в таком случае нужно делать. Дело между тем было совсем в другом. Каждый раз, переходя в новое отделение, мне нужно было знакомиться не только с новыми наставниками и медсестрами, но и с новым оборудованием. Даже если бы я знал, что делать при пневмотораксе, я мог не знать, где лежит необходимое оборудование. Кладовые с инвентарем в каждом отделении отличались, и материалы располагались по-разному.

– Твоей задачей, – сказал Дон, проведя руками по волосам, – если ты решишься на это, будет вставить иглу в грудь мистеру Джонсу, всего на пару сантиметров ниже ключицы, чтобы выпустить воздух.

– Понял, – сказал я, вспомнив учебное видео на сайте «Медицинского журнала Новой Англии». Это была непростая процедура, и я надеялся, что смогу выполнить ее правильно. Я задумался о том, станут ли когда-нибудь эти манипуляции для меня рутиной, перестанет ли когда-нибудь у меня подскакивать пульс от мысли о том, чтобы вставить в другого человека иглу. Надеюсь, что этого не произойдет. Я вспомнил врача-азиата, который несколько месяцев назад на моих глазах ввел толстую иглу в оболочку сердца какому-то пациенту. Эти необычайные спасительные процедуры были чем-то противоестественным, и в тот день, когда они станут для меня обыденностью, я потеряю частичку человечности.

– Да. Печально, – сказал Дон. – Всего этого можно было бы избежать, если бы мистер Джонс просто принимал свои таблетки от ВИЧ.

Я закрыл глаза и подумал: «Не так уж это легко, как тебе кажется».

– Возможно, удастся перевести десятую кровать, миссис Хансен, – сказал Дон.

– Это та, что из Канады? – спросил я. Временами пациентов отделения интенсивной терапии было непросто отличить друг от друга. Большинство лежали под наркозом со вставленными в горло трубками, облаченные в больничные сорочки или накрытые электрическими одеялами для поддержания нормальной температуры тела. Мне неприятно это признавать, но многие пациенты реанимации выглядели одинаково.

– Ага, – отозвался Дон, записывая что-то на руке. – Несколько дней назад ее нашел без сознания в гостиной сосед. Ребята в приемном покое не смогли поставить ей центральный катетер в бедренную вену, так что вставили иглу ей прямо в лодыжку, – мы оба поморщились. Введение иглы между костями было ужасно болезненной процедурой, однако другого способа быстро ввести необходимые препараты не существовало. – Никаких пожеланий по поводу отказа от реанимационных мероприятий высказано не было. Скоро придет ее законный представитель. Кажется, дочка. Попробуй убедить ее дать согласие на исключительно паллиативную помощь.

Статус «исключительно паллиативная помощь» означает, что мы, по сути, опускаем руки. Никаких агрессивных попыток реанимировать пациента больше предприниматься не будет, а поддерживающие жизнь процедуры вроде диализа прекращаются. Мало кто задумывается о том, на какие виды вмешательства они были бы согласны, если случится немыслимое, а еще меньше поручают кому-то проследить за выполнением своих пожеланий. Родным пациента зачастую приходится сталкиваться с этими вопросами, когда он попадает в реанимацию. Вынужденные принимать тяжелое решение в непростой ситуации, многие законные представители просто просят, чтобы мы «сделали все возможное». Вместе с тем это не всегда в интересах пациента. «Все возможное» может привести к дорогостоящим и бесполезным процедурам, которые лишь растянут процесс умирания. Тактичное объяснение подобного требует определенных навыков. Ввиду отсутствия каких-либо рекомендаций в учебниках интернам приходится учиться этому так же, как и всему остальному, – наблюдать и тренироваться, иногда допуская ошибки.

– Хорошо, – согласился я. – Я пропустил обсуждение пациента во время обхода. Было принято решение, что у миссис Хансен нет шансов на выздоровление?

– Она умирает. Она страдает. Родные отказываются это признать. Они продолжают нас просить сделать все возможное – так им проще спать по ночам.

Упоминание им страданий напомнило о моем разговоре с доктором Филипсом. После выписки его пациентки он перевелся в другую больницу. Ходили слухи, что это была больница не при университете, где ему не придется иметь дело с интернами.

Порой близкие родственники оказываются настолько далекими друг от друга людьми, что не могут ответить, чего желал бы пациент, находящийся без сознания в критическом состоянии.

– Сложная ситуация, – сказал я, думая о том, что сделал бы сам, если бы в реанимации меня попросили принять за нее это решение. Еще я подумал о Бенни. Если семья пациентки примет решение отказаться от мер по поддержанию ее жизни, Марлен Хансен больше не понадобится койка в отделении интенсивной терапии. У нас появится свободное место для Бенни, и я смогу спуститься в приемный покой, чтобы самому его забрать.

– Ничего сложного тут нет, – сказал Дон. – Возмутительно, что ее родные делают это со своей матерью. Причем наши руки связаны.

– Неужели?

У меня не было никакого решения, зато Байо научил меня задавать больше вопросов, когда не удается получить четких ответов.

– Мы разве не можем сказать, что с нее достаточно? – спросил я. – В смысле, разве не мы тут всем заправляем?

– Лучше тебе прямо сейчас пойти поговорить с ее дочерью, – сказал Дон. – Если она согласится на исключительно паллиативную помощь, мы сможем перевести Хансен из отделения. Тогда у нас освободится место для пациента из приемного покоя, понимаешь?

Неужели он намекал на мою эмоциональную привязанность к Бенни? От этой мысли мне стало не по себе.

– А все точно согласились на обходе, что ей следует перейти на исключительно паллиативную помощь?

– Да. Она перенесла обширный инфаркт, и ее мозг был так долго лишен кислорода, что умер. Ее почки отказывают. Вскоре понадобится диализ. Приходил невролог и подтвердил отсутствие мозговой активности.

– Вот как.

– Мы можем поддерживать в ней жизнь, – сказал Дон. – Но ради чего?

– Хорошо. Мне только пару раз доводилось проводить такие беседы с родственниками пациентов. Какие доводы ты обычно используешь?

– При ее текущем статусе, если у миссис Хансен остановится сердце, мы должны будем провести СЛР. Сломанные ребра и все прочее. Попробуй описать эту сцену как можно более красочно. Одно дело – реанимировать тридцатилетнего… А у этой женщины наступила смерть мозга, – он положил мне на плечо руку. – Не существует какого-то правильного способа проводить такие разговоры. Не указывай родственникам, что делать. Помоги им понять, как лучше поступить.

Я представил, как ломаются под моими ладонями сырые спагетти, и снова спросил себя, что бы я сделал, окажись в такой ситуации моя собственная мать. Если бы я отключил ее, будь хотя бы ничтожный шанс на выздоровление, смог бы я с этим жить? И стал бы я это делать, основываясь на рекомендациях какого-то интерна? Люди же иногда выходят из вегетативного состояния, не так ли? Я был уверен, что за всю историю с кем-то такое да случалось. Так ведь?

– Попробуй расслабиться, – посоветовал Дон, закинув себе в рот горсть сырных крекеров в форме маленьких рыб. – Для тебя это будет полезной практикой.

Иногда спасение одного человека предполагает отказ от помощи другому. Вряд ли это правильно, но таковы условности системы здравоохранения.

Я подумал о том, была ли какая-то другая профессия, в которой практика подразумевала бы убеждение человека в том, что ему лучше дать своей матери умереть. С другой стороны, может, я неправильно подходил к этому разговору? Был ли способ утешить дочь миссис Хансен, при этом убедив ее, что надежд не осталось? Я начал прикидывать, с чего начать разговор, представляя, каким бы я хотел его видеть. Подобной сюжетной линии на моей памяти не было ни в одном фильме или сериале. Я закрыл дверь в ординаторскую и направился к палате миссис Хансен, начав по пути с силой скрежетать зубами.

Глава 34

– Я не врач, – сказала Ингрид Хансен, сидя на оранжевом пластиковом стуле рядом со своей матерью. – Я все еще пытаюсь осмыслить случившееся.

Я принес в палату еще один стул и уселся.

– Неделю назад с ней все было в порядке.

Она смотрела на пол, и ее зеленые глаза бегали из стороны в сторону. У нее были кожаные сапоги до колена и кольцо в носу – на вид ей было не больше двадцати одного. Глотнув из большой чашки кофе, она потянулась за своим шарфом, лежавшим в сумке. Судя по внешнему виду, она уже несколько дней толком не спала.

Я попытался прикинуть, насколько близко будет уместно с ней сесть. Как было правильно? Я пододвинул свой стул на несколько сантиметров к Ингрид, и она посмотрела на меня, в то время как я мельком изучил настройки аппарата ИВЛ, к которому была подключена ее мама.

– Расскажите, что вам уже известно, – попросил я, повторив, как попугай, фразу, которую Дон часто использовал в разговорах с родными пациентов.

– Не знаю, – ответила она. – Ее кто-то нашел. У нее случился инфаркт и инсульт. С тех пор она не приходила в себя.

Как это было со многими моими пациентами и их родными, я попытался представить, какие у них были отношения. Была ли Ингрид близка со своей матерью? Созванивались ли они? Ругались? Могла ли дочь знать, что хотела бы ее мать в этой кошмарной ситуации?

– Она перенесла обширный инфаркт, – сказал я, тщательно подбирая слова. – Кровь перестала поступать в ее мозг. Нам неизвестно, как долго она была в таком состоянии, – я подавил желание отвернуться, когда нижняя губа Ингрид задрожала, и снова подумал о собственной матери. – Она получила сильные повреждения мозга, – продолжил я. – Мозговая активность отсутствует.

– Ох… Господи!

Я почувствовал, как часть меня закрылась, когда глаза Ингрид наполнились слезами. После случая с Дре это стало моей привычной реакцией на неприкрытые страдания, однако теперь, когда вопрос с моим здоровьем решился и я чувствовал себя более уверенно в больнице, я понимал, что должен избавиться от этого. Я взял Ингрид за ее мягкую руку, подыскивая подходящие слова на фоне звуковых сигналов аппарата ИВЛ и другого оборудования. Мои руки были холодными, и я понимал, что легче ей от моего прикосновения не стало. Она вздрогнула от прикосновения моих ладоней, и мне показалось, что она выдернет руку, но не стала. Ее нижняя губа все так же дрожала. Она закрыла глаза, и по щеке потекла слеза.

– Мы можем облегчить ее участь.

Мне с трудом удавалось сохранять эмпатию, при этом не расплакавшись.

Ингрид сделала глубокий вдох и промокнула щеки шарфом.

– Она страдает?

– У нас есть такие опасения.

– Я не понимаю.

Мы сидели в тишине, пока я обдумывал свои слова. Я не был уверен, что правильно веду этот разговор, однако и неправильным он мне не казался. Я почувствовал, как завибрировал мой пейджер, и мне захотелось швырнуть его в стену.

– Порой происходящее не поддается логическому объяснению, – тихо сказал я.

– Я просто не понимаю… Как она может страдать, если отсутствует мозговая активность?

Я не знал, что на это ответить. А затем меня охватил ужас. Что, если именно об этой ситуации говорил Байо – ситуации, когда мне поручили сделать то, чего делать не следовало? Сделать что-то неправильное.

– Нам известны определенные вещи, – сказал я. – Мы знаем, что…

Даже если несколько врачей говорят тебе, что пациент безнадежен, нужно лично в этом удостовериться, потому что ошибиться может каждый.

Чем больше я говорил, тем меньше был уверен в своих словах. На обходе, когда мы обсуждали случай Марлен Хансен, меня вызвали, чтобы доставить пациента на МРТ. Я не знал, насколько тяжелым было ее состояние. По записям, сделанным другими врачами, было понятно, что они пришли к единому мнению: ей больше не место в отделении интенсивной терапии, однако теперь я формально полагался на информацию из вторых рук. Весь мой разговор с Ингрид основывался на мнении Дона и специалистов, которых я толком не знал, – старших врачей, впервые увидевших Марлен Хансен всего день-два назад. Что, если они ошибались? Что, если я отложу этот разговор до утра, когда все соберутся? Но что, если Бенни застрянет в приемном покое из-за отсутствия мест в реанимации и кардиореанимации?

– Я сделаю, как вы хотите, – тихо сказала Ингрид, убрав свою руку.

– Вы не должны делать так, как хочу я. Как бы тяжело это ни было, вам следует поступить так, как хотите вы. Вам следует сделать так, как хотела бы ваша мать. Вы когда-нибудь обсуждали с ней, чего бы ей хотелось в подобной ситуации?

– Нет.

– Но вы ее законный представитель, так?

Она кивнула:

– У нее больше никого нет.

– Есть такое понятие, как исключительно паллиативная помощь. Мы не будем брать у нее кровь, не будем тыкать в нее иглами. Мы сделаем так, чтобы ей было комфортно.

– Мне казалось, что она ничего не чувствует.

– Действительно.

– Если у нее случится инфекция, вы дадите ей антибиотики?

Я не был уверен в ответе. Я даже не присутствовал, когда обсуждались приемлемые меры. Ингрид взяла руку своей матери и поцеловала ее.

– Я не хочу, чтобы она страдала, – сказала она. – я доверяю вам. Просто покажите, где мне подписать.

Я закрыл глаза и закусил губу. Меня послали выполнить задание – выписать Марлен Хансен из отделения интенсивной терапии, – однако я явно не владел всей необходимой информацией. Возможно, через несколько часов я все и узнал бы, изучив записи остальных врачей, но на тот момент не мог точно ответить даже на такой простой вопрос, как будем ли мы давать ей антибиотики.

По большей части я верил, что поступаю правильно, хотя не был уверен в этом до конца. Невозможно знать все – я никогда не научусь понимать электроэнцефалограмму, никогда не буду проводить диализ. Это была работа специалистов по неврологии и нефрологии, и я должен был им доверять. Если они считали, что у Марлен Хансен нет надежды на выздоровление, то, вероятно, они были правы. Но что, если бы вместо Бенни я повстречал Марлен? Что, если бы она оказалась застрявшим в больнице пациентом – пациентом, которого я навещал бы изо дня в день, пациентом, к которому у меня появилась бы эмоциональная привязанность? Прошел бы этот разговор как-то иначе?

Невозможно знать все и быть специалистом сразу во всех областях. Но базовые знания, чтобы понимать, можно ли доверять другому врачу, необходимы.

Я не был уверен в ответе.

Мгновение спустя я вернулся с бумагами и протянул Ингрид ручку. Она поставила подпись, и я представил, как забираю у нее ручку и разрываю бумаги, а затем говорю Дону, что Ингрид не знает точно, чего бы хотелось ее матери. Это действительно было так. При наличии места было бы целесообразно оставить Марлен Хансен в отделении интенсивной терапии, пока Ингрид не примет решение. Но какой в этом был смысл? Разве Ингрид могла внезапно вспомнить какой-то давний разговор с матерью про ее пожелания на случай, если она окажется при смерти? Разве она вдруг вспомнит, что ее мама на самом деле хотела, чтобы в ней любой ценой как можно дольше поддерживали жизнь, даже в случае смерти мозга? Правда была в том, что Дон лучше понимал, как поддерживать поток пациентов в больнице. Эмоции мешали сохранять объективность. А отсутствие объективности могло сильно навредить остальным пациентам.

Я не стал ничего говорить и дал ей подписать бумаги.

– Отличная работа, – сказал Дон, когда я склонился над каталожным шкафом и положил подписанные бумаги в медкарту миссис Хансен. – Мы переведем ее через несколько часов.

– Несколько?

– Для Бенни нашлась койка в реанимации.

Я резко выпрямился:

– Что? Так Хансен может остаться?

Меня словно ударили в живот. Дон откусил сэндвич с тунцом и похлопал меня по плечу:

– Больница не может нормально работать, когда все койки заняты, Мэтт. У нас должно быть свободное место на случай, если в одном из отделений произойдет остановка сердца. Хансен придется перевести. По-другому никак.

– Понял, – тихо сказал я.

Он проглотил остаток своего сэндвича.

– Перекуси, а потом проверь жизненные показатели пациентов. В ординаторской еще остались сэндвичи.

На этих словах он пошел по коридору с видом человека, который знал намного больше меня.

Глава 35

Приближалось три часа ночи – в это время у меня обычно резко падала температура тела, а обстановка в больнице наконец успокаивалась. Либо, наоборот, накалялась. В спокойные ночи это было идеальное время, чтобы накинуть свитер и узнать что-то новое от своего наставника, разобраться с накопившейся бумажной работой или подготовиться к обходу. В безумную же ночь – когда у нас было одновременно несколько остановок сердца или полдюжины новых поступлений – в три часа ночи мы мечтали о бизнес-школе или работе медицинским консультантом для хедж-фонда.

То, что Бенни из приемного покоя направили в кардиореанимацию, означало, что нас пронесло. У нас теперь было время поговорить, изучить большое количество данных и прибраться в отделении, прежде чем на рассвете придут остальные. А также, если повезет, могло найтись время на то, чтобы Дон немного поделился со мной опытом. Я попытался подтолкнуть его в этом направлении.

– Я слышал о поставленном тобой диагнозе, – сказал я. – Синдром Такаясу. Весьма впечатляюще.

Дон заулыбался:

– Внимательность к деталям, мой друг.

– Их так много, этих деталей.

– Главное – выделить из них самые важные. В этом и заключается суть года интернатуры. Их называют жизненными показателями не просто так, – я заметил в голосе Дона нотку самодовольства. – Я просто был начеку.

– Это точно.

Он провел рукой по своим светлым волосам.

– Меня попросили выступить по этому поводу перед всей кафедрой. Можешь себе представить? Что я вообще знаю?

Синдром самозванца знаком, скорее всего, многим. Но когда ты отвечаешь за жизнь и здоровье других людей, он может принимать совершенно невообразимые формы.

Я пожал плечами. За проблеском самодовольства у Дона скрывалась все та же неуверенность в себе. Я заметил это, когда Байо разговаривал с ним по телефону. До меня дошло, что всем нам приходилось в той или иной степени иметь дело с синдромом самозванца, когда человек неспособен в полной мере принять свои достижения. Всегда был кто-то, кто производил более сильное впечатление, кто-то, кто мог бы, если бы захотел, сделать так, чтобы мы выглядели глупо. Некоторые из нас – включая меня и девушек из моей группы – в душе переживали, что не заслуживали быть врачами, не заслуживали, чтобы люди доверяли нам свои жизни, переживали, что мы не имели права вести непростые разговоры о паллиативном уходе и вегетативном состоянии. Одной из главных задач в ординатуре было найти способ оградиться от этих чувств, не превратившись при этом в монстра.

– А хотя, – сказал Дон, – давай-ка повременим с жизненными показателями. Пойди поешь и немного вздремни, если получится. Просто будь готов к тому, что к нам кого-нибудь направят из приемного покоя.

Он достал телефон и показал мне несколько фотографий своего сына. Ребенок плакал на каждой, однако Дон сиял от счастья.

– Уверен? – спросил я.

Сна у меня не было ни в одном глазу – стресс невероятно бодрил, – но в голове всплыли слова Акселя: «Когда есть возможность поспать, спи».

– Диван в твоем распоряжении.

За шесть месяцев в больнице Колумбийского университета я заметил, что бывает два типа интернов: одни вообще не могут спать на дежурстве, а другим за тридцатичасовую смену просто необходимо прикорнуть хотя бы немного. Я попал во вторую категорию: мне хватало всего восьми минут сна, чтобы немного восстановить силы. После бессонной ночи же я выглядел, выражаясь словами одного моего коллеги, как облеванное собачье дерьмо.

Я проспал два чудесных часа, когда мне на грудь плюхнулся коричневый пакет с завтраком.

– Как ночка? – спросила Лалита, спихнув мои ноги с края дивана. – В ординаторской бардак.

– Сойдет.

Ее появление означало, что я пережил ночь. Аллилуйя. Она похлопала меня по бедру старым номером журнала Us Weekly[79] и покачала головой:

– Не верится, что ты такое выписываешь.

Я выхватил журнал из ее рук.

– А как бы еще я узнал, что Кэндис Кэмерон похудела на десять килограммов?

Мы с Лалитой взяли за правило несколько минут обсуждать всякую ерунду, пока не взошло солнце и не началась рабочая суета. Наша совместная жизнь на работе была настолько напряженной, настолько распланированной и нервной, что было приятно поговорить о чем-то, помимо пациентов в критическом состоянии.

Нам всем тяжело давалась рабочая нагрузка, и регулярные дурацкие беседы служили напоминанием о том, что мы не просто использовали друг друга, чтобы продержаться до конца рабочей смены. Мы были обычными людьми, способными на пустую болтовню. Проблема была в том, что наша личная жизнь сводилась к минимуму – в редкие выходные мы зачастую просто отсыпались, – в результате чего нормальных тем для разговора у нас почти не было. Слухи о звездах стали нашей лингвистической ходячей монетой – мы всегда могли их обсудить, когда хотелось отвлечься от медицины. Лично мне несерьезность желтой прессы помогала сбалансировать трагедию умирающих каждый день у нас на глазах людей.

Даже с коллегами невозможно все время говорить о работе. Иногда мы отвлекались, обсуждая желтую прессу или другие дурацкие темы и чувствовали себя обычными людьми хотя бы пять минут.

Лалита рассмотрела новую фигуру Кэндис Кэмерон и достала из сумочки пудреницу и расческу.

– Тебе когда-нибудь говорили, – сказал я, наблюдая, как она прихорашивается, – что ты похожа на Руди из «Шоу Косби»[80]?

Она закатила глаза:

– А тебе когда-нибудь говорили, что ты похож на Пэта Сейджака[81]?

– Пэт – гордость нации.

– Сейджака вперемешку с Альфом и Чэндлером из «Друзей». Когда он был под наркотиками.

В ординаторскую зашел Дон, и мы сели прямо.

– Вольно.

– Что ты сделал ночью с Мэттом? – спросила Лалита. – Выглядит так, словно его грузовик переехал.

Я поправил волосы, поднял правой рукой над головой журнал, а левой показал ей средний палец. Такие маленькие моменты нас сближали.

Дон покачал головой:

– Должен сказать, что мне нравится работать с вами двумя. Я не видел, чтобы кто-то еще так хорошо ладил между собой.

– Это потому, что я ее боюсь, – с каменным лицом сказал я.

– Он точно меня боится.

– А как мне не бояться?

Дверь распахнулась, и в комнату просунула голову медсестра, тихо сказав:

– Мы теряем Джонса.

Я бросил журнал и подхватил Лалиту под руку. Именно к такой ситуации готовил меня Дон: у мистера Джонсона, пациента с проблемными легкими, упало кровяное давление. Я ощутил всплеск адреналина.

– За дело, – сказал я, на мгновение ощутив себя Байо. Превращение из шута во врача произошло мгновенно.

– Буллы? – спросила Лалита, когда мы выскочили из ординаторской. Она бежала на шаг впереди меня. Ее хвостик вилял из стороны в сторону, словно метла, пока мы неслись по коридору мимо Ингрид Хансен, безучастно смотревшей в окно.

Когда мы зашли в палату Джонса, я первым делом обратил внимание на большое окно у изголовья его кровати. Вдалеке на реке виднелся контейнеровоз. В палате – с ее стенами цвета хаки, репродукциями картин импрессионистов в рамках и телевизором с выключенным звуком – было на удивление тихо. Я привык слышать какофонию звуковых сигналов всевозможного оборудования, когда прибегал к умирающему пациенту, однако в этой палате царила тишина. Я представил себя ординатором второго года, готовящимся объяснять Лалите, как реанимировать пациента.

«ABC, ABC».

Медсестра увеличила подачу вспомогательного кислорода, а я повернулся к Лалите и объявил:

– Пожалуйста, оцени состояние…

– Напряженный пневмоторакс, – быстро проговорила она. – Нужно снизить давление.

Она взяла две иглы-бабочки, пока я нащупывал пульс. Глаза мистера Джонса были закрыты, и он хватал ртом воздух.

Хороший наставник всегда подстрахует, но знает, когда можно дать полную свободу действий интерну. Ведь без нее невозможно набраться опыта.

– Пульс есть, – решительно сказал я, глядя на вздымающуюся грудь пациента – к счастью, в СЛР необходимости не было. Его ребра треснули бы от первого нажатия моих ладоней. У Джона была терминальная стадия СПИДа, а еще пневмония. Он был тощим – весил не больше сорока пяти килограммов, – со впалыми щеками. Его руки болтались, словно поролоновые биты. Оценив частоту сердцебиения – она была значительно выше ста ударов в минуту, – я представил, как провожу непрямой массаж сердца на его хрупком теле, а одно из сломанных ребер протыкает, словно нож масло, его сердце.

Прислонившись к стене, Дон просто наблюдал за происходящим. Рядом с ним, словно мираж, появился Байо. Вместо того чтобы отправиться домой после ночного дежурства, он пришел в отделение интенсивной терапии, чтобы проверить состояние Дэррила Дженкинса. Они оба сложили руки. Хороший наставник должен знать, когда позволить интерну взять на себя инициативу, и это, судя по всему, был один из таких моментов. Мистер Джонс извивался в кровати, выпучив глаза и хватая воздух. Я сделал глубокий вдох. Мы с Лалитой были сами по себе.

– Когда-нибудь делал это раньше? – спросила она, когда мы нависли над пациентом. – Втыкал в грудь иглу?

– Я вчера ночью смотрел обучающее видео, – ответил я, чувствуя себя актером из рекламы, который говорил: «Нет-нет, я не врач, но прошлой ночью остановился в “Холидей Инн Экспресс”».

– Сойдет, – она нащупала левую ключицу пациента. – Я делала один раз. Просто повторяй за мной, – склонившись над правой ключицей, она протянула мне иглу, прикрепленную к резиновой трубке. Лалита ввела иглу в грудь мистера Джонса и повернулась ко мне: – Давай.

Я нащупал нужное место со своей стороны и левой рукой всадил иглу глубоко в тощую грудь мистера Джонса. В правой руке держал прикрепленную к игле резиновую трубку. Дон и Байо подкрались к нам со спины и заглядывали мне через плечо. Я ожидал, что начнет выходить воздух, однако ничего не произошло.

– Я думал, должен был пойти воздух, – сказал я, – если булла и правда лопнула.

Мы с Лалитой растерянно смотрели друг на друга, в то время как мистер Джонс продолжал задыхаться. Мы с Доном не обсуждали запасной план. Я переставил иглу, ожидая, каких-нибудь изменений, но снова ничего не произошло. Я ждал, что Байо меня как-то подбодрит – скажет что-нибудь в духе «у тебя получится», – между тем он просто молча стоял у меня за спиной со сложенными на груди руками.

У меня над губой выступил пот, в то время как мистер Джонс корчился в своей кровати, а его кровяное давление продолжало падать. В палату зашли две медсестры. Одна быстро сделала пациенту укол в левую руку, а вторая проверила жизненные показатели. «ABC», – повторил я про себя. Его дыхательные пути были свободными, он дышал, кровообращение нарушено не было. Что дальше? На моих глазах задыхался пациент, и я не понимал, что делать. Интубировать? Я переставил иглу в третий раз. Ничего.

Я посмотрел на Лалиту, а она посмотрела на Дона. Еще немного, и нам пришлось бы интубировать пациента. Кроме того, если бы давление упало еще сильнее, ему в пах понадобилось бы поставить центральный катетер. Спустя, казалось, вечность, которая на самом деле длилась всего десять-двадцать секунд, Байо протянул Лалите и мне по пластиковому стакану с водой. Я собирался было отхлебнуть, но он выхватил его у меня из рук и сказал:

– Нет.

Я посмотрел на Лалиту, которая поместила в стакан свою резиновую трубку, и последовал ее примеру. Опять-таки, никаких изменений.

Я переставил иглу в четвертый раз и опустил трубку в стакан с водой. Мы с Байо заглянули в него – вода запузырилась. Мы улыбнулись.

– Вот и все.

Воздух выходил из груди мистера Джонсона в мой стакан. Как Байо это пришло в голову? Я ощутил, как мышцы моего лица слегка расслабились. Лалита кивнула и посмотрела на часы. Несколько минут спустя мистер Джонс уже свободно дышал.

– Отличная работа, доктор Маккарти, – сказал Байо по дороге к выходу. – Здесь действительно происходят удивительные вещи.

Глава 36

– Плохо, – пожаловался мне Бенни на следующее утро в кардиореанимации. – Совсем плохо.

Он еще сильнее похудел и теперь дышал с помощью вспомогательных мышц шеи, которые натягивались и тряслись. После возвращения мистера Джонса к жизни в отделении интенсивной терапии следующие несколько часов я докладывал о новых пациентах во время обхода и приковылял, уже ничего не соображая, в свою квартиру в районе полудня – примерно через тридцать один час после того, как покинул ее. Когда я проснулся, было уже пять утра следующего дня. Полтора часа спустя я стоял у кровати, в ногах Бенни, в кардиореанимации, наблюдая за его тяжелым дыханием. Все было не настолько ужасно, как у мистера Джонса – дыхание было затрудненным, как у злостных курильщиков с эмфиземой, – однако, если бы его состояние ухудшилось, ситуация могла стать похожей. Меня передернуло от мысли о том, как я втыкаю ему под ключицу иглу, наблюдая за пузырьками воздуха в пластиковом стакане.

– Держись, – сказал я, присев на край его кровати. Мы оба понимали, что время на исходе – ему нужно было чертово сердце. Его ноги отекли, наполнившись жидкостью от пальцев до колен, а яремные вены заметно пульсировали. Жидкость скапливалась там, где ее быть не должно – мне не нужно было заглядывать под его больничную сорочку, чтобы знать, что его мошонка была, наверное, раза в два больше своего нормального размера, – и все из-за того, что сердце не справлялось со своей работой. Вскоре жидкость наполнит и легкие, и Бенни начнет постепенно захлебываться. Он был напуган, и я тоже.

– Поговори со мной, – попросил он. – Что нового?

Я мысленно перебрал события последних недель. Через несколько минут я должен был вернуться в отделение интенсивной терапии на обход.

– Почему ты мне не сообщил, что тебя выписывают? – спросил я. У меня не было никакого права обижаться, но мне все равно было немного обидно.

Он покачал головой:

– Я знаю, что ты человек занятой.

– Конечно, ты не обязан мне ничего сообщать, однако…

– В следующий раз я тебе обязательно скажу.

И снова у меня возникло ощущение, что я неуклюже пытаюсь переступить черту между врачом и другом.

– Давай договоримся, – сказал я, – что, если кого-либо из нас положат в больницу, мы друг другу сообщим.

– Ха, договорились.

Только мы пожали руки, как затрезвонил мой пейджер, и мне снова пришлось сдержаться, чтобы не швырнуть его об стену. Было такое чувство, словно это какой-то датчик, орган, способный определять важные моменты, чтобы их прервать.

– Как же я ненавижу эту штуку.

– Ты выглядишь как-то иначе, – сказал Бенни.

И снова наш разговор был каким-то неуклюжим, перескакивающим с одной незаконченной мысли на другую. Я подумал о том, насколько поменялся внешний вид Бенни с того момента, как впервые увидел его в первый свой день в роли врача, однако не стал ничего говорить. Он выглядел истощенным, а его руки и ноги были худыми. Это был уже далеко не тот энергичный человек, которого я впервые увидел на велотренажере.

– Я малость поправился, – сказал я, оттянув жировую складку. – Почему-то все пришлось на шею.

– Хм… Дело не в этом.

– Мешки под глазами?

– Не-а.

– Может, тогда…

– Ты выглядишь старше. Вот в чем дело.

– Я и чувствую себя старше.

(Неделей ранее я вскрикнул от ужаса в ванной, обнаружив у себя на голове небольшую прожилку седых волос.)

– Я смирился со своей судьбой, – шутя сказал я. – к весне уже буду лысым.

– Да я просто прикалываюсь над тобой, – сказал Бенни. Он нажал кнопку вызова сбоку своей кровати и сказал, что ему нужна помощь. Мгновение спустя появилась специалист с кислородным баллоном и длинной пластиковой трубкой, которую она разместила под его ноздрями.

– Ты получишь это проклятое сердце, – сказал я. Больше ни о чем в его присутствии я думать не мог. Я не верил в это, но все равно сказал.

– Наверное, печень тоже понадобится.

– И печень. Ты получишь печень.

– А еще нужен новый котелок, – сказал он, показывая на голову. – Если найдется лишний.

Ухмыльнувшись, он перевел свой взгляд на фотографию жены и дочери на прикроватной тумбочке. Почему я никогда не видел их в часы посещения? Был ли кто-то из них его законным представителем? Я задавал Бенни много наводящих вопросов, но этой темы всячески избегал. Почему? Полагаю, хотел сохранять позитивный настрой. Мне не хотелось начинать разговор про его отсутствующую семью, ведь он мог оказаться для Бенни не самым приятным. Может, они остались в Майами.

Лишь спустя почти год я заметил, что к моему бывшему пациенту и другу никто не приходит. И все же ему удавалось оставаться позитивным и жизнерадостным.

Вместе с тем отсутствовали не только его родные. За все прошедшие месяцы я никогда не заставал у Бенни посетителя. Почему такого харизматичного человека никто не приходил поддержать? Может, у него бывали посетители, а я просто с ними не пересекался? Хотя это казалось маловероятным. В какое только время я к нему ни заглядывал, и он всегда был один. Может, его друзьям и родным просто надоело его навещать? Или же они устали слушать, что никаких новостей нет.

Может, у него было какое-то темное прошлое, как у Сэма, моего пациента из поликлиники с судимостью? Я даже представить себе такого не мог.

– Буду присматривать тебе новый котелок, – сказал я, вставая. – Нужно возвращаться в реанимацию.

– Помолись за меня, – сказал он, в то время как кислород из баллона начал поступать ему в нос. Я замялся, пожалуй, слишком заметно. – Просто помолись за меня.

Покинув палату Бенни, я проскакал вниз лестничный пролет, направляясь в отделение интенсивной терапии, и пробежался по вопросам, которые хотел задать Дэррилу Дженкинсу – несколькими часами ранее его отключили от аппарата ИВЛ. Мне хотелось попробовать наладить с ним контакт – попытаться понять, как он так сильно заболел, – при этом эмоционально не привязываясь к нему. Это была тонкая грань, и я не был уверен, что смогу это провернуть. С другой стороны, я понимал, что этот разговор будет далеко не таким тяжелым, как с Ингрид Хансен. Когда я продумывал подобным образом стратегию взаимодействия с пациентами, мне это казалось мудрым подходом, но я не мог отделаться от чувства, что это было с моей стороны и трусостью: как я мог отгораживаться от них выборочно? Я убеждал себя, что самое главное – двигаться вперед, каким бы несовершенным ни был план действий. Это единственный способ преодолеть неуверенность, которую вселила в меня Дре, немного расслабиться, чтобы тактично дать понять пациентам, что они могут мне доверять, как доверяли Джиму О’Коннелу.

Дэррил был одним из немногих пациентов в отделении, способных разговаривать, и я не мог знать наверняка, выпадет ли мне еще шанс поработать над своим врачебным тактом в реанимации. Я приближался к двойным дверям отделения, прокручивая в голове вопросы.

Мог ли Дэррил рассказать мне, что вызвало его дыхательную недостаточность либо что ей предшествовало?

Почему у него была такая тяжелая степень ожирения?

Прививался ли он от гриппа?

Из трахеи Дэррила только что извлекли дыхательную трубку, так что говорить ему было больно. Мне нужно было расставить свои вопросы в приоритетном порядке и решить, будет ли лучше задать один-два открытых или же несколько вопросов, на которые можно ответить «да» или «нет». Я не мог решить, что выбрать.

– Впереди большой день, – провозгласил Дон, как делал это каждое утро, входя в отделение интенсивной терапии. То, что он появлялся на работе еще до рассвета, служило мне напоминанием о том, что второй год ординатуры также будет не сахар. Работать придется не меньше, а ко всему прочему еще нужно будет присматривать за интерном.

Каждая палата звучит по-своему из-за конкретного набора оборудования и его установок. В хорошие дни эти звуки могут стать удачным саундтреком, в плохие – какофонией, мешающей сосредоточиться.

– За дело, – отозвался я, дав ему не совсем уместное «пять», и направился к палате Дэррила. Мне всегда требовалось немного времени, чтобы привыкнуть к нескончаемой какофонии звуковых сигналов оборудования в реанимации. В удачные дни я, словно под музыку, скакал из одной палаты в другую во время утреннего обхода. Когда же настроение было на нуле, они ассоциировались с автомобильными гудками в пробке. В тот день эти звуки немного напоминали мне немецкий прогрессивный рок – было непонятно, каким обещает быть день.

– Надеюсь, вы уделите мне немного своего времени, – сказал я, присев на небольшой стул у кровати Дэррила. – У меня к вам несколько вопросов, и я знаю, что из вас только что извлекли трубку.

Он кивнул, тихо хрюкнув.

– Думаю, мы можем помочь предотвратить приступы в будущем, если больше про вас узнаем, – продолжил я.

Он подтянул одеяло к носу и закрыл глаза. Мой взгляд переместился на его ладони и закругления его ногтевых пластин.

– Не могли бы вы рассказать, что случилось в ту ночь, когда вам стало плохо?

Я уже узнал достаточно много про Дэррила из его медкарты, заполненной врачами приемного покоя, которые стабилизировали его, прежде чем он попал к нам в реанимацию. Тем не менее в его истории оставалось много пробелов.

Мне было известно, что ожирение в семье Дженкинсов не было наследственным. Что, когда он был еще подростком, мать отвела Дэррила к специалисту, заподозрившему у него синдром Прадера – Вилли – расстройства, при котором не происходит нормальной экспрессии генов пятнадцатой хромосомы, что вызывает постоянное чувство голода, зачастую приводящее к опасному ожирению. Позже, когда оказалось, что его телосложение никак не связано с какой-либо генетической мутацией, Дэррил погряз в депрессии, которая стала преобладающей проблемой в его жизни. Из медицинской карты я узнал, что перед тем, как попасть к нам в отделение, Дэррил почувствовал у себя в горле резкую боль. Несколько часов спустя у него появился характерный для приступа астмы хрип. На этот раз, однако, его ингалятор почти не принес облегчения. В начале вечера, когда у него появилась резь в глазах, а дыхание стало затрудненным, он позвонил из своего общежития матери. Она не ответила, так что он вызвал такси, которое доставило его в ближайшую больницу.

Вскоре после этого в приемном покое медицинского центра Колумбийского университета на его медкарту приклеили желтый стикер[82] и дали ему кислородный баллон. Дэррил был слишком большим для инвалидного кресла, так что его на каталке повезли по приемному покою на флюорографию. Как только снимок был загружен в систему, его изучил Байо, заметивший серьезные аномалии в тканях легких. Вскоре после этого дыхание Дэррила ухудшилось, и его доставили в наше отделение интенсивной терапии, где установили воздуховод и подключили к аппарату ИВЛ.

Когда ему в горло вставляли дыхательную трубку, у Дэррила разошлась пополам губа – ее вид напомнил мне даму из Массачусетской больницы с домашним туканом. Если губа нормально не заживет, у него может остаться шрам, как у Дона после операции на заячьей губе.

– Я могу заглянуть и позже, – предложил я. – Вы, наверное, измотаны.

Порой очень сложно задавать вопросы, ответы на которые могли бы помочь в лечении, – они могут оказаться слишком и травмирующими для пациента.

Один анестезиолог на занятии в Гарвардской медицинской школе как-то сказал нам, что, чем больше на шее пациента подкожного жира, тем сложнее проводить интубацию. С точки зрения профессора, самым трудным пациентом Бостона был бы мэр города Томас Менино. Дэррила с его телосложением интубировать явно было тяжело – скорее всего, именно поэтому его губа и разошлась в процессе. В ожидании ответа я окинул палату взглядом. Там не было никаких цветов, открыток с пожеланиями выздоровления – лишь стопка одежды размера XXXL в прозрачном полиэтиленовом пакете. Где была его семья? Неужели он, подобно Бенни, будет проводить в больнице дни в полном одиночестве?

– Ага, – тихо сказал Дэррил, глядя на свой живот. – я не особо хочу разговаривать. Не хочу говорить ни с кем.

– Понимаю.

– Просто хочу выбраться отсюда.

– Разумеется. Мы выпишем тебя, как только ты будешь в безопасности.

– Здорово. Надеюсь, это случится скоро.

– Непременно.

Я решил предпринять еще одну попытку. Я подвинул голову, чтобы она полностью попала в его поле зрения.

– Мне доводилось в прошлом болеть в одиночестве, – сказал я, имея в виду тот период, когда принимал лекарства от ВИЧ. – Было паршиво. Казалось, что я умираю, но никому не было до этого дела.

Дэррил с силой выдохнул воздух – это был самый большой вздох, который он сделал самостоятельно на моей памяти.

– Но людям есть дело. Здесь всем есть до тебя дело.

Он продолжал молчать, однако мне показалось, что я увидел кивок. Мне хотелось расспросить его про семью, но не хотелось случайно затронуть больную тему.

– Если ты просто позволишь мне задать тебе пару вопросов, я оставлю тебя в покое. До конца дня. Просто пару коротких…

– Ладно.

– Хорошо, – начал я, посмотрев на вопросы, которые набросал на листке со своими поручениями. – Из чистого любопытства, скажи, ты в этом году прививался от гриппа?

– Не-а.

– А почему?

– Не подумал об этом.

– Уверен, перед началом учебного года в колледже ты был у врача. Он разве не предложил тебе прививку?

– Наверное.

– Так почему ты ее не сделал?

– Да не знаю я.

Я заметил у него на подбородке небольшой участок гипопигментации и набросал «витилиго?»[83] на листке.

– Ты знаешь, насколько важно таким, как ты, прививаться от гриппа?

Он удивленно приподнял бровь:

– Таким, как я?

– Больным астмой, – я скрутил свой листок с поручениями, словно газету. – У тебя была депрессия?

Он покачал головой:

– Нет.

– На меня зимой вечно накатывает депрессия.

Его взгляд переключился на окно.

– А на кого нет?

– Отстой.

Мы просидели в тишине больше минуты.

– Мне так же паршиво, – сказал он, – летом. Мне постоянно паршиво.

Было тяжело такое слышать, однако я был рад, что он со мной разговаривает.

– А ты когда-нибудь… Я не берусь говорить, следовало ли тебе… Но ты когда-нибудь говорил с кем-то об этом?

Он стиснул зубы:

– Вроде социолога?

– Ну не знаю, с кем угодно. С психиатром, например.

– Нет.

– Когда на меня накатывает депрессия, – сказал я, – И я не хочу ни с кем говорить. Мне хочется, чтобы меня оставили в покое. Просто хочется побыть в одиночестве.

Я подумал о тех случаях, когда был в депрессии. Вспомнил, как в порыве отчаяния накричал на пузырек со своими лекарствами от ВИЧ, когда меня вырвало тем немногим, что удалось проглотить на ужин. Я подумал о том, насколько мне было бы тяжелее, если бы также пришлось иметь дело с тяжелой хронической болезнью. И если бы мне пришлось справляться со всем в одиночку.

В медицинской базе данных нашей больницы приходится очень часто вводить пароль, и многие ставят максимально простой, который можно набирать одной рукой.

Я попытался представить внутренний мир Дэррила, но ничего не вышло. Его жизнь отличалась от моей, и он не особо мне помог понять, через что ему приходилось проходить или как бы я мог ему помочь. К тому же я не был психиатром, так что не мне было разбираться с этими проблемами. Я узнал про прививку от гриппа, и это уже было что-то. Дэррил перевернулся в кровати и зевнул.

– Я в порядке. Правда. Немного подустал. Если честно, я просто хочу побыть один.

– Хорошо, – сказал я, глянув на пейджер. – Рад, что мы вытащили эту трубку.

– Я тоже.

– Значит… Потом продолжим?

– Конечно.

Я закрыл коричневую штору и вернулся в ординаторскую.

– Кажется, мы получили ответ, – объявил я Дону минуту спустя. – Он не прививался от гриппа.

Дон держал в левой руке «Медицинский журнал Новой Англии», а правой печатал. Подобно многим моим коллегам, Дон выбрал такой пароль, чтобы его удобно было вбивать одной рукой – это позволяло заполнять предписания с умопомрачительной скоростью.

– А еще у него депрессия, – добавил я, присев на черный кожаный диван.

– У меня б тоже была депрессия, – сказал Дон.

– Сильная депрессия.

– Что-то планируешь с этим делать?

– Не хочет разговаривать с психиатром.

– Это не вопрос, – закончив печатать, он развернулся в мою сторону. – Существует определенный алгоритм, – продолжил он. – Если у кого-то депрессия, следует спросить: у вас были мысли о причинении вреда себе или кому-то другому? Если да, то планируете ли вы воплотить эти мысли?

– Понял.

– Есть большая разница между «Мои соседи меня достали» и «Мои соседи меня достали, и я собираюсь застрелить их во вторник из моего новенького АК-47».

– Само собой.

Дон стукнул по клавиатуре указательным пальцем.

– Предположим, он скажет тебе, что у него есть план. План сделать что-то плохое. Тогда что?

– Позвоню в полицию, само собой.

Мне еще не доводилось встречать пациента, который планировал причинить вред себе или кому-то еще. Я воспринимал своих пациентов по большей части как добрых, временно ослабленных людей, которые нуждались в помощи, а не как невменяемых монстров, способных кому-то навредить.

– А что насчет врачебной тайны, Мэтт? Если пациент тебе по секрету расскажет о чем-то коварном – своем плане кому-то навредить, неважно, – можешь ли ты сообщить об этом в полицию?

– Наверное, я проконсультируюсь с больничным специалистом по этике.

– Это перекладывание ответственности, доктор Маккарти.

– Я попробую его отговорить. Это само собой.

– Ты ведь еще не проходил курс по амбулаторной практике? – спросил Дон.

– Нет.

– Значит, ты не слышал про Тарасову?

Я покачал головой.

– Минуту, – он распечатал какой-то документ и протянул его мне: – Прочитай.

Там было вкратце изложено судебное дело «Тарасова против руководства Калифорнийского университета», с которым в конечном счете знакомили всех ординаторов Колумбийского университета. Дон вернулся к своему журналу, и я прочитал, что летом 1969 года аспирант Калифорнийского университета сообщил своему психологу, что собирается убить Татьяну Тарасову, которая отвергла его ухаживания. Аспиранта ненадолго поместили в лечебницу, но вскоре отпустили на свободу. Несколько месяцев спустя он убил Тарасову, зарезав ее ножом. Ни Тарасову, ни ее родителей никак не предупредили о возможной опасности, и родители подали в суд. Дело было рассмотрено Верховным судом Калифорнии, который постановил, что врачи и психиатры имеют обязательство не только перед пациентом, но и перед людьми, которым этот пациент напрямую угрожает. «Защита пациента заканчивается там, – постановило большинство, – где начинается угроза для общества».

– Ну что? – спросил Дон, когда я отложил листок.

– Я поговорю чуть позже сегодня с Дэррилом. Попытаюсь понять, что у него на уме. Не думаю, что нам есть о чем переживать.

Я вспомнил, что обещал больше не приставать к нему в тот день с расспросами.

Много этических вопросов в медицине связано с разглашением конфиденциальной информации. Нужно ли, например, скрывать от родственников пациента наличие у него генетической болезни, если он просит?

И снова я поразился тому, сколько всего должен был освоить. Помимо медицинских знаний и процедур, помимо четкого и информативного заполнения медицинских карт и взаимодействия с чертовски разнообразным персоналом больницы, я должен был разбираться в биоэтике. Я должен был ознакомиться с судебными делами и прецедентами. Я должен был знать, что делать в ситуациях, которые мне и в голову не приходили. В голове не укладывалось, сколько всего от нас требовалось.

– Он сказал мне, что сосед по комнате называет его жирдяем, – сказал Дон, не отрываясь от своего журнала.

Я вздрогнул от неожиданности. Дон уже успел выведать у Дэррила больше, чем я. Как ему это удалось? Мои ординаторы вечно были на шаг впереди. А то и на несколько.

– Я поговорю с ним.

– Ладно, – сказал Дон, – но только не прямо сейчас. Нам нужно сделать поясничную пункцию, поставить два центральных катетера и выполнить парацентез.

– Понял. Я захвачу материалы.

Три часа спустя, заканчивая проводить поясничную пункцию, краем глаза я увидел Дэррила Дженкинса. Он лежал на каталке, завернутый в несколько одеял, со своим пакетом с одеждой на коленях. Его астму удалось взять под контроль, и ему больше не было необходимости оставаться в реанимации. Его переводили в отделение общей терапии – скорее всего, уже через несколько дней он отправится домой.

Я так и не успел с ним поговорить. Был слишком занят засовыванием игл в других пациентов. Мне нужно было спросить, не думал ли он о причинении вреда себе или какому-то другому человеку, например соседу по комнате. Мне это казалось небольшим предательством, словно я считал его способным на что-то чудовищное. Мне казалось просто неправильным спрашивать Дэррила – парнишку, который чуть не умер из-за обострения астмы, – планировал ли он совершить что-то немыслимое из-за того, что был несчастен.

Бросив свою ручку и список заданий, я подбежал к его каталке.

– Эй, – сказал я. – Поздравляю с тем, что выбрался отсюда.

Дэррил смотрел в телефон и не поднял на меня голову:

– Спасибо тебе.

Это был не самый подходящий момент приставать с вопросами о причинении вреда себе или окружающим, но кто-то должен был это сделать. Кто-то, кто разбирался в этом лучше меня. Жестом попросив санитара задержаться, я сказал Дэррилу, наклонившись вплотную к его лицу:

– Могу я тебя о чем-то попросить? Ничего такого.

Он продолжал писать, уставившись в телефон.

– Хочешь, чтобы я сделал тебе одолжение?

– Ага. Но я хотел сначала с тобой это обсудить, – я замолчал, обдумывая свои дальнейшие слова. Это была моя последняя попытка. – Если мы пошлем к тебе специалиста, скажем, психиатра или кого-то еще, ты поговоришь с этим человеком?

Он отложил телефон и посмотрел на меня:

– Зачем?

– Потому что я считаю, что это важно.

Пока он меня осматривал, у меня запищал пейджер. Я поспешил его отключить.

– Я мог бы тебе объяснить это подробно, но если вкратце, то мне кажется, что тебе будет полезно обсудить с кем-то свою депрессию, – Дэррил продолжал молча на меня смотреть. – И мне было бы тоже, – добавил я. – Мне тоже пошло бы на пользу с кем-то поговорить.

Он пожал плечами.

– Это не займет много времени, – продолжал я. – И я действительно считаю, что это важно.

Ему пришло сообщение, и он взял свой телефон.

– Ладно.

– Правда?

– Да, без проблем.

Я не ожидал, что он так легко согласится. Мое тело слегка напряглось, ожидая, что пациента придется уговаривать, и теперь я не знал, что делать со всей этой энергией. Я сдержал улыбку. Это была небольшая победа – кто-то даже победой не назвал бы, но для меня это было так. Для меня это было грандиозной победой.

Если пациента удается уговорить встретиться с каким-то врачом, например психиатром, это не значит, что проблема решена. Если пациент не хочет принимать помощь, никто ему ее оказать не сможет.

Возможно, Дэррил просто хотел от меня отделаться – кто мог знать, что вообще он скажет психиатру? Но мне удалось убедить его принять помощь. В каком-то смысле это было ничем не хуже, чем помочь ему самому. Я осознал, что именно в этом и заключалась долгосрочная стратегия Джима О’Коннела, стратегия, к которой мне нужно будет прибегать с людьми вроде Дэррила и Дре. Помимо очевидных проблем, у них были и другие, более глубокие. Убедить Дэррила Дженкинса сделать прививку от гриппа было бы уже неплохим началом – это могло бы защитить его на целый год. Долгосрочной же целью стало бы убедить его заботиться о своем здоровье и прививаться ежегодно. Возможно, чтобы «достучаться» до него, достаточно просто направить его по этому пути в надежде, что в итоге он пойдет по нему самостоятельно.

– Замечательно, – сказал я. – Мы направим к тебе сегодня кого-нибудь.

Дэррил посмотрел на санитара:

– Просто заберите меня отсюда.

Мы пожали руки, и я легонько ткнул его в плечо:

– Без проблем.

Секунду спустя его выкатили из отделения, и я больше никогда его не видел.

Часть пятая

Глава 37

– Это же просто, черт возьми, нелепо, – возмутился Дон, уплетая последний кусок пиццы пепперони. Была середина марта, и с нашего последнего разговора с Дэррилом Дженкинсом в отделении интенсивной терапии прошло больше полутора месяцев. Впереди были две недели ночных смен в отделении общей медицины, и меня случайным образом снова поставили в пару с Доном. Мы с ним стояли у двери в палату пациента на шестом этаже, рассматривая сделанную от руки надпись на прикрепленном большом листке:

«Предупреждать о посетителях мужского пола»

– Наша новая пациентка, – сказал Дон, приблизившись к надписи, – из Саудовской Аравии. Такой бред.

Дон покачал головой, в то время как я молча вспоминал самую ужасную сцену, которую видел за все время работы в больнице. Неделей ранее во время остановки сердца кардиоторакальный хирург вскрыл пациентке грудь и принялся сжимать ее сердце руками. Пациентка скончалась на глазах у полной палаты ошарашенных врачей и медсестер, которые не проронили ни слова, и мне после этого приснилось два ночных кошмара. Когда все закончилось, наши обрызганные кровью белые халаты напоминали картины Джексона Поллока. В зловещей тишине мы медленно покинули палату в полном потрясении. Ночные смены пришлись как нельзя кстати – мне не хотелось видеть тот сон снова.

– Что такое? – спросил я.

– Просто хотел ее осмотреть, – сказал Дон, – а муж запретил мне к ней прикасаться. Она в парандже с небольшой щелью для глаз. Он не позволяет ей разговаривать самой. Это просто абсурд.

Я вспомнил семинар по культурным различиям народов и Марджори – студентку, которая ни за что не стала бы лечить мусульман. Неужели она бы и правда просто развела руками, развернулась и ушла? Собирался ли так поступить Дон? Было непривычно видеть его таким взбудораженным. Я уставился на остатки томатного соуса в уголках его рта.

– Как я должен ставить диагноз, если не могу притронуться к пациенту?

Я пожал плечами. Мастер диагностики был загнан в тупик.

– Даже не знаю.

За дверью лежала молодая женщина с опухшим, пульсирующим красным коленом. Под Новый год у нее обнаружили опухоль в области коленной чашечки, и от нас требовалось понять, был ли ее жар вызван раком, лечением или инфекцией. У Дона были все причины, чтобы негодовать, однако мне казалось, что он допустил тактическую ошибку, дав волю эмоциям. Мы должны были играть теми картами, которые нам раздали.

– Так что же мы будем делать? – спросил я.

– А что вы предлагаете сделать, доктор Маккарти? Как скажете, так и поступим.

Дон постепенно давал мне все большую свободу действий, когда мы обсуждали пациентов. Так я привыкал самостоятельно принимать решения. Я представил, как сам прогоняю нового интерна по этим сценариям – может быть, в качестве отвлекающего маневра, – пока сам пытаюсь собраться с мыслями.

– Опиши мне свой мыслительный процесс, – сказал он, проведя руками по своим растрепанным волосам. – Я хочу понять, как ты думаешь.

– Ну, полагаю, как вариант, мы можем предположить наличие инфекции и заняться ее лечением. Дать ей антибиотики широкого спектра действия. Ванкомицин и зосин. Мы не выяснили, что именно вызвало инфекцию, но эти два антибиотика подходят для большинства бактерий.

Врачи могут расходиться во мнениях, и это нормально. Медицина слишком большая и сложная область знания, в которой многое не определено, а еще больше имеет множество объяснений.

– Хорошо.

– Другой вариант – сделать МРТ в надежде получить ответ. Рост опухоли или новая инфекция.

– Разумеется.

– Однако процедура дорогая и, возможно, лишняя.

– Точно.

– Или же мы можем взять анализы крови, чтобы узнать, не увеличился ли уровень лейкоцитов.

– Само собой.

Я сложил руки:

– Или же мы скажем ее мужу не мешаться под ногами, чтобы мы могли нормально осмотреть женщину.

– После чего нас уволят.

– Сомневаюсь, что это произойдет.

– Ладно. Все предложенные тобой варианты разумны. Но что бы ты все-таки выбрал, не будь здесь меня? Какое твое решение, док?

Я представил себе эту женщину под паранджой и засомневался:

– Я бы сделал МРТ.

– Значит, это мы и сделаем.

Мы подошли к компьютерам, и он записал пациентку на МРТ.

– А ты… Сделал бы то же самое? – спросил я его, допив свой энергетик. – МРТ?

– Нет.

Мы смотрели друг на друга в тишине. Затем Дон глянул на свои часы и сообщил, что я могу двадцать минут вздремнуть.

– Это же не ошибка, – сказал я, словно оправдываясь.

– А я и не утверждал обратного.

Несколько мгновений спустя я забрался в кровать в ординаторской и стал обдумывать, что только что произошло. Своим решением я был доволен. Через мои руки прошли уже сотни пациентов, и теперь я дошел до того, что мог аргументированно поспорить с наставником и не переживать по этому поводу. Я постоянно видел, как врачи расходятся во мнениях. В нашем случае это были лишь два противоположных способа попытаться ответить на вопрос, на который не было очевидного ответа. Еще несколько месяцев назад мне это бы не давало покоя не один день. Этот случай наглядно дал мне понять, как прошедшее время сделало из меня совсем другого врача.

Вскоре я уже начал засыпать, мысленно перенесшись на пляж далеко-далеко от нашей больницы. Затем в дверь постучали.

– Не спится, – сказал Дон.

Я спал крепким сном, собираясь было заказать коктейль с зонтиком.

– Мне тоже.

– Гипотетический вопрос, – сказал он, забираясь на верхнюю койку. – Готов?

Он явно был до сих пор на взводе из-за той женщины с красным коленом и хотел как-то отвлечься.

– Ты же знаешь, я их обожаю.

– Ладно, – сказал он. – Говорят, в этом году сезонная эпидемия гриппа может быть жесткой, и нам может не хватить на всех аппаратов ИВЛ, если она сильно ударит по Нью-Йорку.

– Понятно.

– Итак, у нас остался в реанимации один аппарат ИВЛ, в котором нуждаются два пациента: беременная женщина тридцати двух лет и шестилетний мальчик. Кому ты его отдашь?

Я достал свой блокнот, чтобы дополнить список гипотетических вопросов. Планировал задавать их интернам в следующем году.

– Других вариантов нет. Я должен выбрать кого-то одного?

– Да.

– А у кого состояние хуже?

– Оба в одинаково плохом состоянии. Без аппарата ИВЛ оба погибнут в считаные минуты. С ним они будут жить долго и счастливо на Мартас-Винъярде.

– На Винъярде зимой довольно уныло.

– Я описал тебе ситуацию. Ты тянешь время.

– Интуитивно я бы выбрал мать, – сказал я. – Чтобы спасти две жизни. Погоди… А какой у нее срок?

– Четыре месяца. Рожать пока рано, – казалось, он удивился. – Если бы не беременность, ты бы выбрал мальчика?

Эти обсуждения помогали нам подготовиться к неожиданным клиническим ситуациям, а также позволяли лучше узнать друг друга. Было увлекательно узнавать, как разные коллеги подходили к одной и той же этической дилемме. В данном случае, впрочем, ответ казался очевидным.

Распределение ресурсов больницы между пациентами всегда вызывает споры. Если на кону стоит жизнь, то как решать, кто ее достоин?

– Да, – сказал я. – Если убрать из уравнения беременность, я выберу мальчика.

– А как ты относишься к абортам? Поддерживаешь право женщин самим выбирать?

– Эм… А что?

– Просто любопытно, в какой момент, по-твоему, начинается жизнь. Я так полагаю, ты не из тех, кто считает эмбрион человеком?

– Даже если и не считаю нерожденного ребенка полноценным человеком, я бы все равно спас беременную мать.

– Ха, я бы выбрал мальчика.

– Что? Почему?

– Я бы просто не смог поступить так с ребенком, Мэтт. Просто не смог бы.

– А если бы мать ждала близнецов?

Он выглянул из своей кровати:

– Ты только что задал совершенно другой щекотливый вопрос, друг мой. В таком случае я бы выбрал мать.

Мы и предположить не могли, что через считаные недели нас ждала пандемия свиного гриппа и что нас будут вызывать на совсем не гипотетические совещания, посвященные распределению аппаратов ИВЛ. Одни из самых ожесточенных споров, которые мне довелось видеть в интернатуре, были связаны с обсуждением методов распределения ресурсов перед лицом неизвестности. Эти перепалки по поводу аппаратов ИВЛ – участники которых порой пытались перекричать друг друга – неизбежно вызывали у меня мысли о Бенни, который продолжал чахнуть из-за особенностей алгоритмов по распределению донорских органов. Когда отстаиваешь права своего пациента, тебе наплевать на проверенные методики, по которым предпочтение отдается кому-то другому.

– Ладно, моя очередь, – сказал я. – Парень год живет в кардиореанимации в ожидании пересадки, которую может так и не получить. Какой счет ему выставит больница?

– Это не… – осекся Дон, все еще выглядывающий из своей кровати, и сощурился, словно ему в лицо посветили ярким светом, – совсем гипотетический вопрос.

Подобно практически всем моим коллегам, Дон присматривал за Бенни в течение прошлого года, правда, я не знал, затронула ли его (или, раз уж на то пошло, кого-либо другого) затянувшаяся история Бенни так сильно, как меня самого.

– Полагаю, нет.

– Наверное, миллион баксов, – сказал Дон. – Возможно, два. Со всеми расходами по уходу, едой и специалистами, наверное, ближе к двум, – он покачал головой. – В голове не укладывается.

Как по мне, это было мягко сказано. В голову начали приходить другие, более уместные эпитеты: неслыханно, возмутительно, нелепо. И кто за все это платил? Его страховая? Налогоплательщики? Я никогда не расспрашивал его об этом: мне не хотелось знать.

– Думаешь, он получит свое сердце? – спросил я.

Я помешался на судьбе Бенни. Теперь я смотрел на нашу систему здравоохранения – в особенности на ее неэффективность и нерациональность – через призму его ситуации. Почему нельзя порой назначить пару лишних анализов, когда всего на одного пациента тратились миллионы? Неужели так страшно повременить с выпиской пациента на один день, когда ему приходится оставаться в больнице месяцами?

– Честно? – спросил Дон. – Нет, Мэтт, я не думаю, что он получит сердце.

Я покачал головой и взял учебник по ЭКГ.

– Я бы хотел с тобой не согласиться. Правда, не уверен, что смогу.

– Думаю, как-нибудь ему снова понадобится интубация, – продолжал Дон, – но на этот раз что-то случится. Может, врачи замешкаются, может, трубка неправильно войдет, и у него случится остановка сердца, и на этом все.

От этой мысли я вздрогнул. Кто сообщит его родным? Кто будет руководить реанимационными мероприятиями? Я надеялся, что это будет Байо.

– Ты нагоняешь на меня тоску, – сказал Дон, вернувшись на свою подушку. – Ладно, еще один. Ты бы женился на Мадонне или актрисе фильмов для взрослых?

Я был рад поменять тему:

– Порнозвезде?

– Да.

– Мадонна сейчас или…

– Да, – сказал он. – Сейчас.

– А порнозвезда продолжает, эм-м, сниматься?

– Да.

– И она занимается этим, чтобы погасить ссуду или просто любит свою работу?

– Любит работу.

– А у Мадонны какой этап?

– Мускулистая пума, нуждающаяся в мальчике-игрушке.

– А порнозвезда выигрывала какие-либо награды за свою работу?

– Несколько.

Я задумался о том, обсуждали ли Лалита, Ариэль и Меган подобную чушь со своими ординаторами. Они болтали о всякой ерунде со мной, однако мне было любопытно, распространялось ли это за рамки нашей небольшой группы. Пытались ли врачи в ординаторских других отделений друг друга рассмешить?

Некоторые пациенты остаются в больницах годами, выписку других порой нельзя отложить на день.

– Сложный вопрос, – ответил я. – Полагаю, отпуск с порнозвездой может оказаться не самым простым. А как моя мама к ней относится?

– На свадьбе она вырвала микрофон у ведущего и сказала: «Не могу поверить, что мой сын, черт возьми, женится на порнозвезде».

– Черт.

– В остальном отношения весьма теплые.

– А где мы живем?

– Скоттсдейл, Аризона.

– Ну еще бы. А как мои друзья относятся к моей невесте?

– Друзья из колледжа считают ее крутой. Друзья из медицинской школы – нет.

– А Мадонна воспринимает меня как равного себе?

– Нет.

– Мне хоть разрешено смотреть ей в глаза?

– Мадонна разрешает тебе смотреть прямо на нее три раза в день.

– Моя сестра бы…

– Твоя сестра думает, что ты гей.

Я сделал глубокий вдох:

– Думаю, я бы выбрал Мадонну.

Дон похлопал меня по плечу, сдерживая улыбку:

– Доктор Маккарти, я задавал этот гипотетический вопрос, наверное, дюжине интернов за последний год, и никому, никому не потребовалось так много времени, чтобы прийти к заключению, что Мадонна – более предпочтительный спутник жизни.

Глава 38

Следующей ночью мы с Доном осматривали в приемном покое женщину, поступившую из дома престарелых, как вдруг краем глаза я заметил Сэма. Отняв стетоскоп от груди женщины, я направился к нему. Пока шел, почувствовал, как завибрировал мой телефон. Это было сообщение от Хезер: «ДОМА ТЕБЯ ЖДЕТ БУТЫЛКА ВИНА».

От ее слов я невольно улыбнулся. Весь год я учился заботиться о своих пациентах, в то время как она этот год по большей части заботилась обо мне. Хезер призналась, что ей было тяжело видеть меня столь долго в таком плохом состоянии, жить с мрачным зомби, изо всех сил пытающимся окончательно не сломаться. «ЖДУ не ДОЖДУСЬ», – ответил я.

Когда я принимал таблетки от ВИЧ и находился в томительном ожидании результатов анализа, я не мог ни смеяться, ни развеселить себя алкоголем.

Хезер нутром чувствовала, когда меня нужно было подбодрить, а когда мне просто нужно было напиться. Или посмеяться. И теперь, когда я больше не пил таблетки от ВИЧ, мог наконец делать и то и другое. Возвращение к нормальной жизни помогло мне справиться с калейдоскопом эмоций, связанным с работой врача. Я теперь мог «перезагружаться» дома, как однажды рекомендовала мне Эшли. Хезер сказала, что было здорово снова увидеть настоящего меня, и я чувствовал то же самое.

Теперь, когда случай с уколом иглой остался позади, мы могли открыто говорить о том, насколько ужасным был этот период. Хезер призналась, что мысленно справлялась с помощью черного юмора, говоря себе, что если у меня обнаружат ВИЧ, то мы сделаем сэндВИЧ. Не уверен, расплакался бы я от такого каламбура или засмеялся, когда жил в полной неопределенности относительно диагноза. Наверное, и то и другое. Как бы то ни было, тот факт, что теперь она могла говорить мне подобные вещи, наглядно демонстрировал, как далеко мы с ней зашли. Я отложил телефон и поприветствовал своего пациента.

– Сэм, – сказал я, – что ты тут делаешь?

Он лежал на каталке, сверкая желтыми зубами на весь приемный покой. Было непривычно видеть его не в поликлинике.

– Доктор Маккарти, – сказал он, протягивая свою грубую руку, – судя по всему, я попал в небольшую передрягу.

Я взял стул.

– Расскажите мне.

– Снова начались боли в груди, так что я позвонил в поликлинику. Она оказалась закрыта, поэтому я пришел сюда.

За последние несколько месяцев мы с ним сблизились – поворотным в наших изначально натянутых отношениях стал момент, когда я во время регулярного осмотра обнаружил еле заметные шумы в сердце, – однако его здоровье неумолимо ухудшалось на моих глазах. Длинный перечень медицинских проблем, который я увидел перед нашей первой встречей, оказался соответствующим действительности, и я ежемесячно принимал Сэма в поликлинике, порой назначая дополнительные приемы, правда, этого было недостаточно. Из-за моего загруженного графика в больнице я работал в поликлинике лишь один день в неделю, из-за чего мне не давало покоя чувство, что я уделяю моему пациенту недостаточно времени.

– У меня анализы, – сказал он. – ЭКГ, все как обычно. Должен сказать, я ценю, что вы пришли сюда из-за меня в два часа ночи.

Нужно ли было ему знать, что я работал по ночам и наша встреча была чистой случайностью? Я сжал его руку:

– Ты справишься.

Я говорил это практически всем своим госпитализированным пациентам, и данный комментарий вызывал у меня противоречивые чувства. В некоторых случаях – в очень многих – я так на самом деле не думал. Я старался говорить расплывчато, не уточняя, через что именно человеку придется пройти, но понимал, когда шансы были, к сожалению, далеко не на стороне пациента. Тем не менее мне казалось, что я должен сохранять позитивный настрой, давая надежду людям, которые ее потеряли. Таким образом я говорил людям, что они справятся со своей ситуацией, даже если это и было маловероятно, и я не был уверен, правильно ли поступаю.

– Знаю, – ответил Сэм. – Знаю.

– Как сейчас обстоят дела?

– Говорят, что у меня сердечный приступ. Легкий сердечный приступ[84].

Легкий сердечный приступ. Какой же странный термин.

– Ты выглядишь чертовски неплохо для человека с сердечным приступом. Пускай даже легким.

– Мне сказали, что нужно провести катетеризацию сердца.

Каждый раз, слыша это словосочетание, я невольно думал про Гладстона или Денис Ландквист. С тех первых дней в кардиореанимации очень многое изменилось – меня порой коробило от мысли о том, насколько я был тогда некомпетентен, – с другой стороны, однако, мало что поменялось. Я по-прежнему думал о профессоре Гладстоне и миссис Ландквист как о своих пациентах. Я отчетливо помнил тактильные ощущения, когда осматривал их лимфоузлы, когда прижимал к их коже стетоскоп или поднимал веко, чтобы взглянуть на зрачок.

Если одна медицинская процедура влечет за собой ухудшение состояния пациента, из-за чего будет нужна другая, у врачей могут быть неприятности. Даже если другого выхода просто нет.

– Хорошо, – сказал я, взглянув на жизненные показатели Сэма. – Это довольно несложная процедура. Ты справишься.

– Но краситель, который придется использовать, может угробить мои почки[85].

– Это так.

– Кардиолог сказал, что мне может потребоваться профилактический диализ, но специалисты по почкам утверждают, что от этого не будет ничего хорошего, и отказываются его проводить. И вот я здесь.

– И вот ты здесь.

Моранис предупреждал меня, что этот день когда-нибудь наступит: конфликт между почками и сердцем Сэма был неизбежен, и мы согласились, что почками придется пожертвовать. Мы с Сэмом подробно обсуждали это последние несколько месяцев, и, хотя я не был специалистом ни по сердцу, ни по почкам, он знал, что я действую в его интересах.

Чтобы досконально изучить анатомию его поврежденного сердца, кардиологам надо было ввести в него краситель, вредный для почек. А они у него настолько повреждены, что не перенесут такой нагрузки. Краситель мог уничтожить почки, вынудив Сэма проходить диализ трижды в неделю в течение долгого времени – возможно, до конца жизни, – и он мог лишиться возможности мочиться самостоятельно.

Если бы это произошло, у кардиологов могли возникнуть неприятности – когда пациенту после катетеризации требовался диализ, врачей могли привлечь к ответственности, – так что шел разговор о проведении диализа до введения красителя. Вместе с тем данных в поддержку эффективности такой меры было недостаточно, и нефрологи не были заинтересованы в проведении процедуры. Таким образом, мы оказались на распутье в полном замешательстве. Как сказал мне Моранис, если бы кто-то заявил, будто из ситуации, в которой оказался Сэм, есть простой выход, это бы означало, что этот человек недооценивает всю ее сложность.

– Меж двух огней, – сказал я, теребя пальцами складку кожи на шее. – Сложная ситуация.

Я представил сердце и почки Сэма бьющимися на боксерском ринге, в то время как в голове снова всплыли слова Акселя: «Не трахайся с поджелудочной».

– Тебе следовало мне позвонить, – добавил я, – напрямую.

Так как в поликлинике я бывал совсем редко, Сэм обычно отписывался мне, когда измерял в продуктовом магазине давление. Моранис советовал мне не давать пациентам номер своего телефона, но это был единственный способ уследить за всеми. Я подумал про Джима О’Коннела и то, что он делал ради пациентов своими ночными вылазками в поисках жизни, в поисках болезни. Мне казалось, что дать свой телефонный номер – меньшее, что я мог сделать. Немалую часть прошедшего года я потратил, пытаясь установить контакт с пациентами, и дал почувствовать связь со мной Сэму и остальным, дав свой личный номер.

– Я серьезно, – добавил я.

– Есть шанс, – сказал Сэм, – есть хоть какой-то шанс, что вы, ребята, вместе что-то придумаете?

– Мы постараемся.

– Спасибо, – сказал он, положив руку на грудь. – Я пока буду держаться, пережидать свой приступ.

Пройдя по приемному покою, я вернулся к Дону.

– У меня для тебя новый гипотетический вопрос, – сказал я. – Мой пациент из поликлиники попал к нам с сердечным приступом. Ему нужна катетеризация, но никто и прикасаться к нему не хочет. Кардиологи боятся, что уничтожат ему почки, а нефрологи не хотят проводить профилактический диализ. Что нам делать?

Дон посмотрел на мою грудь:

– Еще раз повторюсь, ситуация не может быть гипотетической, если происходит на самом деле.

– Так что думаешь?

– Сложный вопрос.

– Согласен. Я могу понять и тех и других.

Мы посмотрели на Сэма, читавшего теперь The New Yorker. Должно быть, сердечный приступ был чрезвычайно легким, подумалось мне.

– Помни, – сказал Дон, – что в какой бы ситуации ты ни оказался, будешь не первым, кто с этим столкнулся. Никогда не забывай этого.

– Дело говоришь.

– Можно узнать мнение Дэйва, – предложил он, показав в сторону нашего старшего ординатора, подрабатывавшего в приемном покое. Мы больше не общались с ним наедине после той встречи в его кабинете, когда он выражал беспокойство по поводу пятерых интернов, планирующих покинуть ординатуру, а я признался, что мне приходится нелегко. Разговор был малоприятным – я прокручивал его у себя в голове десятки раз, – и после него у меня осталось впечатление, что Дэйв хочет усложнить мне жизнь. Возможно, я ошибался, однако такое было у меня чувство, и даже несмотря на то, как улучшилась ситуация за последующие месяцы, это чувство по-прежнему осталось.

В нашей больнице была отдельная секция, где занимались алкоголиками, неуравновешенными, агрессивными. Из этого места невозможно было выйти, не испачкавшись какой-нибудь физиологической жидкостью.

Я также был не особо в восторге от идеи направиться в ту половину приемного покоя, где работал Дэйв, – секцию Б, сборище пьяных или психически неуравновешенных мужчин и женщин. За этими сумасбродными пациентами присматривали полдюжины невероятно огромных охранников, и, согласно моему непродолжительному опыту, побывав в секции Б, было практически невозможно не испачкаться в какой-нибудь физиологической жидкости.

– Дэйв, – сказал я, приближаясь к этому сборищу. – Привет.

– Здоровяк! – воскликнул он, протягивая руку. – Как дела?

– Хорошо. Небольшой вопрос.

Он сделал реверанс:

– Чем могу быть полезен?

Было не совсем понятно, то ли старшие ординаторы были теми немногими избранными, которым по-настоящему удалось сохранить присущий всем интернам неподдельный энтузиазм, то ли они попросту лучше всех притворялись, что притворяются.

– У меня тут возникла ситуация.

Я быстро пересказал Дэйву положение, в котором оказался Сэм, и попросил совета.

– Давай организуем консилиум! – предложил Дэйв. – Мы соберем вместе кардиологов и нефрологов, чтобы они пришли к какому-то решению. – Он нанес несколько легких ударов по моему животу, словно это была боксерская груша. Это было странно. – Будет здорово, Мэтт!

Он напечатал пару слов на своем телефоне и улыбнулся.

– Но, Дэйв, что нам делать сейчас? Прямо сейчас?

– Давай обсудим, – сказал он, обняв меня рукой, – познакомь меня с Сэмом.

Я до сих пор не знал, что думать о Дэйве. Не знаю почему, но он меня раздражал и настораживал. Мне казалось, он наверняка сдал бы меня, если бы нас обоих подозревали в каком-то преступлении, и подсидел бы меня, если бы это позволило ему продвинуться по карьерной лестнице. Но почему? Он не сделал мне ничего плохого. Может, он и правда искренне переживал, что я уйду из медицины. Что, если я плохо разбирался в людях? Что, если Дэйв был на моей стороне, а я этого не понимал?

Я пристально на него смотрел в надежде, что его выражение лица даст мне подсказку. Играли ли мы с ним в одной команде? Разглядывая его тонкие губы, я думал о том, сколько раз, возможно, сам раздражал людей – причем не только врачей, но и пациентов. Сколько раз им мои наводящие вопросы казались перебором? Сколько раз мои попытки наладить с людьми контакт выходили боком?

Мы с Дэйвом прошли в другой конец приемного покоя, и я указал ему на Сэма. Он выглядел спокойным – словно находился на отдыхе, а каталка была шезлонгом.

– Не верится, – сказал Дэйв, – что вскоре твое место займут новые интерны. Ты готов сам командовать?

– Ха. А ты как думаешь?

– Я думаю, что ты проделал большой путь с тех депрессивных дней… после укола иглой.

– Депрессивных?

– Шучу. Я считаю, что ты отлично справляешься.

Я до сих пор временами ощущал фантомные боли в месте, где уколол свой указательный палец, но мне было приятно услышать его комплимент.

– Я видел твои академические оценки, Мэтт. Весьма впечатляюще. На самом деле я хотел тебя спросить, – сказал он, – не хочешь ли ты устроить экскурсию для новых интернов. И для абитуриентов. Нам кажется, ты идеально для этого подойдешь.

Нам? Я сдержал улыбку:

– С удовольствием.

Судя по всему, в какой-то момент я резко перепрыгнул в тело весьма компетентного и способного врача. Я это ощутил, но не мог понять, когда именно это случилось. Когда «мы переживаем, что у тебя может быть декомпенсация» сменилось на «мы хотим, чтобы ты устроил экскурсию»? Возможно, процесс был постепенным: я показал, что в состоянии нормально выполнить свою работу, выделяя на сон по восемь минут, или же управляться с иглой, находясь под давлением. Может быть, подобно Дону, я заработал себе репутацию за счет всего одного пациента – но кого?

Я четко ощущал, что стал компетентным врачом, но никак не мог понять, когда произошло превращение.

– Отлично, – сказал Дэйв, – просто дай людям понять, каково на самом деле здесь работать.

Я посмотрел на сборище опасных пациентов в секции Б и улыбнулся:

– Само собой.

Мой разум начал блуждать, как это часто бывало поздно ночью. Мог ли я должным образом описать жизнь в нашей больнице? Или странное волшебство работы врачом? Мог ли я объяснить чудесное безумие всего этого? Я вспомнил свои первые несколько недель с Байо в кардиореанимации. Относился ли я теперь иначе ко всем злоключениям интернатуры? Я так не думал, однако и уверенности в этом не было.

– Итак, – сказал я, перейдя от своего внутреннего диалога к внешнему, – это мой пациент Сэм. Позволь подробно о нем рассказать.

Глава 39

Покидая приемный покой несколько часов спустя, после того как дополнительное обследование выявило, что у Сэма не было никакого сердечного приступа – даже легкого, – я увидел одиноко сидящего в приемной еще одного своего старого друга.

«Дре?» – прошептал я себе под нос.

Она поправилась – как минимум на десять килограммов, а то и больше, – между тем ее было ни с кем не спутать. На ней был ярко-зеленый сарафан, большие солнцезащитные очки и шлепанцы. На улице было градусов пять тепла, а она была одета по-летнему.

– Дре? – сказал я чуть громче. Столько всего случилось с тех пор, как она сбежала, а у меня по-прежнему осталось много вопросов. У нее на лице до сих пор были те бугорки, но их было уже не так много и они уменьшились в размере.

Редко когда пациент производит на врача столь неизгладимое впечатление, однако она, как и Бенни, стала одним из таких для меня.

– Привет, – сказал я, присев рядом с ней. – Это доктор Маккарти.

Она не отвечала. Возможно, Дре было ее псевдонимом, который она придумала на ходу и уже позабыла.

– Я был вашим врачом несколько месяцев назад.

Своим появлением она пробудила во мне клубок позабытых мыслей. Я вспомнил, каким неудачником почувствовал себя, когда она пропала. Я был лишь очередным человеком в ее жизни, которому ее не понять, очередным занудой в белом халате, на которого было жалко тратить время. Чтобы возродить уверенность в себе, я, помимо прочего, в последующие месяцы учился не принимать неудачи слишком близко к сердцу. Тем не менее, подобно первой несчастной любви, побег Дре по-прежнему причинял мне боль. Было сложно относиться к нему рационально даже спустя все это время. Что я сделал не так? Мне по-прежнему отчаянно хотелось это выяснить.

После ее ухода посреди ночи я немного покопался и узнал, что Эминем и доктор Дре выпустили совместный трек под названием «Забудьте о докторе Дре». Я иногда слушал его, принимая таблетки от ВИЧ, и запомнил слова на случай вроде этого. Я знал, что она страдает от ряда хронических заболеваний и когда-нибудь непременно появится в нашем приемном покое. Я не рассчитывал, впрочем, что это случится именно так – прямо перед рассветом, холодной мартовской ночью. Она сидела с закрытыми глазами, так что я слегка ее толкнул. Она выглядела заметно лучше – набранный вес пошел ей на пользу. Помнила ли она меня? Я тихо произнес слова песни в ее направлении:

– Все хотят говорить, словно им есть что сказать… – я огляделся по сторонам: за нами никто не наблюдал, – но стоит им открыть рот, как звучит какая-то ерунда.

Дре вздрогнула, и у нее отвисла от удивления челюсть. Было совершенно нелепо говорить подобное пациенту, однако именно это я и сказал.

– Эм? – ее хмурое лицо озарилось широкой улыбкой.

– Во плоти, – отозвался я. Она помнила.

– С ума сойти.

– Не говори, – я окинул ее беглым взглядом. – Ты в порядке?

– Да, да. Просто пришла на осмотр.

– В приемный покой?

Она не ответила.

– Ну, – сказал я, – выглядишь ты неплохо.

Я слегка коснулся ткани ее платья, в то время как она барабанила пальцами по лежавшей у нее на ногах сумке. Она прошептала:

– Телячья кожа.

Я вспомнил тот мучительный момент, когда узнал, что она исчезла.

– Так куда же ты подевалась в ту ночь? – спросил я. – Когда я тебя в последний раз видел. Почему ты ушла из больницы? Как ты…

– Долгая история, Эм.

– У меня есть время.

Мой пейджер вибрировал, пока я говорил. Дон вызывал меня, чтобы осмотреть парня, у которого был приапизм – ужасное состояние, когда эрекция не проходит больше четырех часов. Это мучительное расстройство, порой требующее укола непосредственно в пенис для предотвращения формирования опасных тромбов. На разговор с Дре у меня была минута, если не меньше.

– Я просто хочу знать, – сказал я, – почему ты решила…

– Эм, ты настоящий врач?

– Да, разумеется.

Она улыбнулась:

– Просто решила убедиться.

– Пожалуйста, скажи, что ты принимаешь… лекарства. Все свои лекарства.

– Принимаю! – она протянула руку и сжала мое плечо. – Начала ходить на прием к доктору Шанель. Она меня всем снабжает.

– Чудесно.

Она нащупала мое второе плечо и сдавила его:

– А ты больше, чем я тебя помню, Эм.

Мы оба прибавили в весе.

– Рассказать что-то смешное? – спросил я. – В медицинской школе один из кураторов сказал мне, что моя телесность смущает других студентов.

– Телесность?

– Ага.

– Кто вообще использует это слово?

– Странно, правда?

Она стала проговаривать это слово по слогам:

– Те-лес-ность.

– Итак, Дре, скажи честно, куда ты отправилась той ночью?

– На улицу.

– Я знаю, что это прозвучит странно, однако мне было больно. Правда.

Она коснулась моей ноги:

– Я принимаю таблетки. Но мне пора идти. Мне пора. Прости.

Многие из моих не самых богатых пациентов временно пропадали в первое или пятнадцатое число месяца, чтобы получить пособие по безработице или инвалидности, но обычно они возвращались в тот же день.

– Шанель меня всем снабдила, – добавила она. – Я в порядке.

– Ну, ты хорошо выглядишь.

Она коснулась моего лица, прямо как тогда:

– Ты тоже.

– Еще кое-что, – сказал я, быстро просмотрев очередное сообщение на пейджере. – А ты начала принимать таблетки из-за… из-за меня? Из-за наших разговоров?

– Честно?

– Да, честно.

Я закрыл глаза. Я никогда не желал, чтобы мои пациенты отвечали на вопросы то, что я хотел услышать, но в тот раз пожелал.

– Ох, Эм.

– Скажи как есть. «Или же просто подыграй мне».

Дре слегка повернула голову:

– Если честно, то нет.

Она встала, поправила свой сарафан и похлопала меня по ноге:

– Мне пора. Пока, Эм.

Часть шестая

Глава 40

После двух недель ночных смен вместе с Доном – за это время мы успели обменяться сотнями гипотетических вопросов – меня отправили отработать месяц в отделении интенсивной терапии больницы Аллена. Эта больница на триста коек расположена на 220-й улице, на северной окраине Манхэттена, и интернов Колумбийского университета отправляли туда на месяц обучаться гериатрии, а потом еще на месяц руководить отделением интенсивной терапии. Здесь работу интернов контролировали гораздо меньше, так как, в отличие от огромного медицинского центра Колумбийского университета на 168-й улице, в этой небольшой трехэтажной больнице, как правило, лежали пациенты с не столь серьезными и сложными медицинскими проблемами. И для всех нас это было большим плюсом.

На первый взгляд это назначение казалось немного противоречивым. Если пациенты в больнице Аллена были не такими больными, то зачем им вообще отделение интенсивной терапии? Во время бесконечной поездки на метро на север, до 220-й улицы, в начале апреля, я думал, может, подобно сердечному приступу Сэма, это будет отделение «легкой» интенсивной терапии. Состав приближался к больнице, и я задумался, насколько странно воспринимать людей в подобном ключе – как пациентов с простым или сложным медицинским случаем, как хронически больных или просто мнительных – а не как веселых или, скажем, раздражающих. Я был поражен, осознав, насколько изменилось мое мышление всего за один год работы в больнице. Когда я начал различать людей прежде всего на основании их физиологии, а не особенностей характера? Когда мои пациенты перестали быть бухгалтерами и преподавателями, превратившись в Даму с сальмонеллами или Парня с поносом?

Постепенно к концу первого года ординатуры работа завладела моими разумом и жизнью окончательно. Я не мог не думать о ней и постоянно упоминал в разговорах рабочие моменты.

Пробыв десять месяцев интерном, я больше не воспринимал жизнь как обычный человек. Когда смотрел фильм или читал журнал, мои мысли непременно возвращались к больнице – к какой-нибудь процедуре, какому-нибудь противоречивому диагнозу или знакомству с кем-то из пациентов, – и я переживал этот момент снова и снова, пока что-то не выводило меня из такого состояния. Теперь мне было сложно вести разговор, не упоминая чего-то, что я увидел или сделал на работе. Заказывая обед в буфете, я думал про пациента, который утверждал, что сел на банку горчицы. Делая покупки в супермаркете, я вспоминал буллы в легких.

Теперь я на все смотрел через призму медицины. Это происходило независимо от того, хотел я этого или нет. Когда видел на улице хромающего человека, начинал обдумывать, что могло привести к его хромоте – инсульт? Перелом? Мышечная атрофия? Пока не приходил к диагнозу, который меня устраивал. Я пялился на родинки странной формы в метро и на низко посаженные уши[86] в парке. Что могло все это вызвать? Я не мог успокоиться, пока не придумывал какую-нибудь правдоподобную гипотезу.

Мне отчаянно хотелось стать первоклассным врачом, но теперь еще появилось желание не забывать, каково это – быть не врачом, а просто парнем, прогуливающимся с чистой головой и пакетом с продуктами. Парнем, который не делает все быстро и решительно, который может посмотреть кому-то в глаза, не думая при этом об офтальмологии. Мне хотелось быть врачом и обычным человеком. Было ли это возможно? Или же одно исключало другое? Я надеялся, что мне никогда не придется делать выбор, хотя в каком-то смысле казалось, что я уже его сделал.

Когда я вышел на первое тридцатичасовое дежурство в отделении интенсивной терапии больницы Аллена, оказалось, что за нашей группой из четырех интернов будет присматривать всего один ординатор третьего года (а не четыре ординатора второго года, как это было обычно), работу которого будут контролировать два штатных врача. Скорее всего, обо всем этом рассказали нам многими месяцами ранее на вводном семинаре, когда подробно описывали, что нас ждет в интернатуре, в серии презентаций, однако я уже забыл такие детали. За прошедший год я стал на удивление близоруким: был сосредоточен на том, что мне нужно было знать в конкретный день, особо не думая, что может случится в предстоящие недели и месяцы.

Весь персонал отделения интенсивной терапии больницы Аллена отправлялся домой в восемь вечера, и мне предстояло всю ночь в одиночку держать оборону. Разумеется, у меня была подстраховка в виде дежурившего ночью штатного врача, который принимал новых пациентов в другой части больницы. Тем не менее после захода солнца я остался, по сути, в одиночестве.

Некоторые интерны рыдали от экзистенциального ужаса, когда им приходилось в одиночку руководить отделением интенсивной терапии после месяцев работы под руководством опытного врача.

Считалось, что если месяц в этом отделении выпадал на конец интернатуры, то это были идеальные условия, чтобы помочь подающему надежды интерну привыкнуть самостоятельно принимать непростые решения без помощи более старшего ординатора. Вместе с тем здесь цена ошибок возрастала, и ошибочный диагноз или неправильный выбор лекарств могли привести к реальному вреду для пациентов, а не просто нагоняю от наставника. Я слышал истории о том, как интерны рыдали от экзистенциального ужаса, когда им приходилось в одиночку руководить отделением интенсивной терапии. Когда солнце скрылось за Гудзоном и я попрощался со своими коллегами из интенсивной терапии в то первое одиночное ночное дежурство, у меня в голове вертелась только одна мысль: «Не облажайся».

Окинув взглядом отделение интенсивной терапии – общая палата была размером с внутреннее бейсбольное поле[87], – я обратил внимание, что свет люминесцентных ламп здесь не такой яркий, как в больнице Колумбийского университета. Да и запах антисептика не такой сильный, словно кафельную плитку на полу просто помыли хлорным раствором, после чего попрыскали промышленным освежителем воздуха. Здесь было не хуже и не лучше, чем в больнице на 168-й улице. Здесь просто было по-другому, как если бы я переехал в новую съемную квартиру с незнакомыми соседями по этажу и другой бытовой техникой, к которой еще только предстояло привыкнуть.

Передо мной в отделении лежали без сознания двенадцать тел, подключенных к аппаратам ИВЛ и капельницам, прямо как в нашей больнице. Здесь были блеющие мониторы кровяного давления, энергичные медсестры и взволнованные родственники, прямо как у нас в больнице. Здесь лежали знакомые стопки ЭКГ и черствые бублики, вот только здесь не было Байо или Дона. Лишь я, наедине с дюжиной очень больных, очень сложных пациентов. Это была никакая не облегченная версия реанимации.

Я смотрел на список своих задач в то первое одиночное ночное дежурство, планируя очередность действий. С чего бы начал Байо? В каком порядке расставила бы их Эшли? До рассвета мне нужно было выполнить где-то две дюжины дел, и я мог сделать это в любом порядке. Я запросто мог все успеть, если бы ночь прошла без происшествий, но было бы глупо предполагать, что так и будет. Меня несомненно ждали различные непредвиденные обстоятельства – фибрилляции сердца, серьезные нарушения баланса электролитов, неукротимая рвота, – не говоря уже про новые поступления из приемного покоя. Повесив вокруг шеи стетоскоп и проверив пейджер, я направился к ближайшему от меня пациенту.

В его маленькой палате, отгороженной от люминесцентного света большой бежевой шторой, тянущейся по всему периметру, было темно и прохладно. Плоский дисплей, на котором отображались настройки аппарата ИВЛ, слегка освещал пятнистую кожу лежавшей под наркозом вьетнамки с пневмонией. У нее была крайняя степень ожирения и невероятно длинные ногти на пальцах рук. Подойдя к ее палате, я ощутил рядом с собой чье-то безмолвное присутствие. Сначала послышался голос Эшли, спокойно напомнившей мне найти скрытые лимфоузлы. Ее сменил Джим О’Коннел, сказавший не забыть заглянуть под ногти. Я представился этой спящей женщине в качестве формальности, понимая, что она не сможет мне ответить. Тем не менее я говорил громко на случай, если она вдруг уловит какое-то слово или фразу.

Сложно осознать, насколько сильно ты полагаешься на мнение других специалистов, пока не останешься в одиночестве дежурить в ночную смену.

Я чувствовал себя готовым к этому испытанию, но в эти первые мгновения одиночества в больнице Аллена я осознал, как сильно полагался на других, как часто дергал за рукав кого-то из коллег и говорил: «Эй, есть небольшой вопрос». Я привык обмениваться мнениями и возможными стратегиями лечения – это было моей страховкой от медицинских ошибок. Теперь же такой возможности не было. Надев одноразовый халат и перчатки, я слегка прижал стетоскоп к медленно колыхающейся груди женщины.

Вскоре у меня в голове появился Дон, просящий как можно подробнее описать шумы сердца пациентки. Бросив взгляд на ее огромный живот, я услышал, как он напоминает мне правила проведения осмотра. «Посмотри, послушай, прощупай». Я записывал результаты осмотра под крутящиеся у меня в голове голоса, и мне было уже не так одиноко. Я знал, что память, в отличие от моего критического мышления, подвести не сможет. Мне столько раз доводилось диагностировать и лечить пневмонию в прошлом, что достаточно было просто отталкиваться от своего опыта.

За две недели совместных ночных дежурств мы с Доном сталкивались с пневмонией не меньше десятка раз, и с каждым разом он все больше отстранялся, давая мне больше свободы в проведении дифференциального диагноза, назначении анализов и составлении плана лечения. Я чувствовал, что контролирую ситуацию, и мне стало чуточку комфортнее принимать важные решения, хотя я и знал, что он подстраховывал меня, следя и проверяя. И когда Дон со мной не соглашался, у меня больше не возникало желания сказать: «Я не ошибаюсь», хотя это могло быть и так. Я знал, что он бы заметил, если бы я допустил настоящую ошибку.

– Продолжайте давать антибиотики широкого спектра следующие двадцать четыре часа, – тихо сказал я, покидая палату вьетнамки, – и попробуйте завтра отлучить ее от ИВЛ.

Ненадолго закрыв глаза, я представил легкие кивки своих бывших наставников в знак согласия. Затем набросал на бумаге план лечения.

Направляясь к следующему пациенту – худому итальянцу с лихорадкой неизвестного происхождения, – я представил, как Лалита перечисляет малораспространенные причины лихорадки. «Не забудь про средиземноморскую семейную лихорадку[88], Мэтти». К ней присоединилась Ариэль, напомнившая мне более частые причины жара, которые я мог упустить из виду. «Вы проверили его на туберкулез, доктор Маккарти?» Многие мои медицинские знания были получены во время обходов, когда я слушал, как другие интерны из нашей группы рассказывают про одного пациента за другим. Быстро записав значения жизненных показателей, я хотел было им написать: «Пожелайте мне удачи!» или «Приходите, если вдруг заскучаете дома!»

Мне было сложно учиться медицине по учебникам. Я чувствовал необходимость увидеть своими глазами, пощупать, обсудить. Многое я узнал именно во время обходов пациентов.

Но я не стал им ничего писать. Более того, я достал свой телефон из заднего кармана и положил его на стол по центру общей палаты, рядом с клавиатурой компьютера. Сигнал в больнице был зачастую настолько слабый, что врачи редко когда связывались по мобильному. Он бы меня только отвлекал, а мне хотелось погрузиться в атмосферу работы в полном одиночестве без чьей-либо помощи. Я знал, что нужно будет полностью сосредоточиться, чтобы не допустить за ночь ошибок.

Я столько всего видел и сделал с того случая с Гладстоном, когда внес для Байо запись в медкарту, которая так взбесила Сотскотта. Мне всегда нравились трудности, однако та история с Гладстоном временно изменила это, превратив меня в нерешительного врача, который боялся облажаться. Теперь я наконец это преодолел, получив столько похвал от старших врачей – за то, как проводил разные процедуры, докладывал о сложных медицинских случаях во время обхода, – что теперь меня не выворачивало наизнанку от мысли о руководстве оказанием медицинской помощи. Теперь я мог посмотреть на пациента вроде Гладстона со зрачками разного диаметра и составить длинный список всего, что могло к этому привести. Я мог сузить и переделать этот перечень, перечислив все возможные причины, от наиболее к менее вероятной, а затем написать на пейджер специалисту – неврологу, нейрохирургу или офтальмологу, – чтобы тот подтвердил или опроверг мои подозрения. Я чувствовал себя по-другому, потому что я был другим. Спустя почти год интернатуры я чувствовал себя почти настоящим врачом. Почти. Когда я осмотрел остальных пациентов в отделении – не было ничего неотложного, лишь несколько разговоров с расстроенными, запутавшимися родственниками, – в мою голову закрался новый голос. «Когда есть возможность поесть, ешь». Я подошел к коробке с шоколадными пончиками на столе в центре отделения, как вдруг администратор отделения протянул мне телефон со словами:

– Это приемный покой.

Понеслось.

Врач приемного покоя, доктор Бриков, быстро представился.

– Только что осмотрел парня двадцати пяти лет по имени Дэн Мастерсон, – сообщил он. – Парень в плохом состоянии, ему нужно в реанимацию. Полагаю, у вас есть место?

Уплетая пончик, я вспомнил, как переговаривались Байо и Дон, когда Бенни нужна была койка в реанимации.

– Есть.

Мастерсон должен был стать первым пациентом, за которым я буду присматривать в одиночку. Такая ответственность больше не казалась мне тяжким бременем – я этого хотел.

– А что у него? – спросил я.

– Странное дело, – продолжал Бриков. – Жена забеременела их вторым ребенком, так что он поменял работу, чтобы оплачивать счета. Для новой работы ему нужно было получить санитарную книжку, и вдруг выясняется, что у него гепатит С.

Я взял пластиковый стул и сел.

– Надо же.

– Это случилось несколько месяцев назад.

– Так что же произошло? Почему он здесь?

Я начал представлять себе историю этого пациента и его болезни. Я научился этому у Дона. Так он превращал плоскую картину набора отдельных симптомов в объемный образ человека, сражающегося с болезнью. Это зачастую помогало, однако иногда приводило к поспешному, необоснованному заключению.

История начала складываться у меня в голове в общую картину. Я представил, как Дэн Мастерсон приковылял в приемный покой с болью в животе. Или циррозом. Он выглядел старше своих лет и поначалу списывал симптомы на стресс. Проблемы на работе, рождение второго ребенка, что-то в этом духе. Он не обращал внимания на тревожные признаки – потерю веса, одышку – и теперь был у нас, цепляясь за жизнь. Я представил его истощенное тело. Представил, во что он может быть одет. Мне хотелось знать, когда он заразился и как отреагировала его жена.

Когда ты интерн и остаешься в отделении за старшего, не хочется никаких интересных случаев, способных чему-то тебя научить.

Лишь рядовых проблем, с которыми справишься и не навредишь.

Я отпил из банки газировку и глянул на пластиковый стакан, подумав, что он еще может понадобиться мне позже. Насколько больным был этот парень? И буду ли я знать, что делать? Внезапно желание поскорее принять нового пациента куда-то пропало. Я надеялся не столкнуться той ночью с чем-то незнакомым. Мне хотелось рядовых проблем, с которыми я смогу справиться. Мне не нужен был очередной повод чему-то научиться, особенно с учетом того, что учить меня в ту ночь было некому.

– Это-то как раз и есть самое странное, – сказал доктор Бриков, слегка повысив голос. – Парень пришел к нам после работы пару часов назад – на ногах, спокойно разговаривает, совершенно обычный парень – и заявил, что ему кажется, будто он скоро умрет.

Я снова вспомнил ужас, испытанный мной после случайного укола зараженной иглой. Я ощущал его неоднократно, и я не был так уж болен.

– Да…

– А еще он сказал, что проходит экспериментальное лечение. Вдыхает оксид азота.

– Серьезно?

– Ага. Нашел в интернете. Прочитал какие-то отзывы о том, что это может излечить гепатит С, и решил попробовать.

Я покачал головой:

– Это как-то странно.

Ранее в том году я узнал немного о лечении вдыханием оксида азота, когда один пациент в поликлинике с серповидно-клеточной анемией спросил меня об этом. Как оказалось, существовал целый черный рынок по продаже закиси азота, и люди пробовали ее для лечения всевозможных болезней. С гепатитом С, однако, она никак не могла помочь.

Прикрыв трубку рукой, доктор Бриков отдал кому-то в приемном покое распоряжение. Что-то насчет компьютерной томографии.

– Итак, – сказал я, – полагаю, его жене известно, что у него…

– В том-то и дело… он говорит, что ничего не рассказывал жене. А второй ребенок родился всего месяц назад.

– Ох.

– Ага, и должен вас предупредить – его состояние стремительно ухудшается. Давление падает. Скорее всего, понадобится интубация. Не знаю, в оксиде азота дело или еще в чем.

– Понял, – сказал я. – Отправляйте его к нам. Я готов.

Это был единственный допустимый ответ, но я был на нервах. Этот сценарий был одним из незакрашенных участков на моей стене.

Несколько минут спустя двери в реанимацию распахнулись, и бригада врачей и медсестер приемного покоя закатила Дэна Мастерсона к последней свободной кровати в отделении. В отличие от больницы Колумбийского университета, здесь не было никакой несчастливой угловой палаты. Обстановка в палате оживилась.

– Пропал пульс, – крикнул кто-то, когда я подошел.

– Начинайте массаж сердца, – сказал другой голос. У моего пациента, первого нового пациента в этом отделении, по пути в реанимацию остановилось сердце.

Подбежав к изголовью каталки, я надавил ладонями на грудину Дэна Мастерсона. Еще не увидев его лица, не успев разглядеть цвет его глаз, я уже сломал ему ребро. А то и два. Я ритмично сдавливал его грудь, в то время как другой врач раздавал распоряжения, и во всей этой безумной суматохе – ему в горло поспешно вставили дыхательную трубку, а медсестра ввела в безжизненное тело адреналин – я мельком глянул на своего нового пациента. Дэн Мастерсон выглядел совершенно не так, как я себе представлял. Это был крупный мужчина – значительно выше ста восьмидесяти сантиметров – с широкой грудью и мускулистыми руками. У него были короткие светлые волосы и светло-зеленые глаза, а его грудь и живот были усеяны татуировками. Он был на вид молодым, здоровым парнем – совершенно не похожим на человека при смерти.

У ног пациента стоял высокий и худой врач приемного покоя, спокойно руководящий реанимационными мероприятиями, в то время как я яростно сдавливал грудь Мастерсона.

– Мне нужен кальций, инсулин и бикарбонат, – сказал доктор медсестре рядом с ним. Обращаясь ко всем остальным, он объявил: – Пациент находился без пульса три минуты. Продолжайте СЛР.

Я молотил перекошенную, продавленную грудь Дэна Мастерсона, и у меня на лбу начал собираться пот. Несколько капель с моего носа упали ему на шею. Вскоре пот капал уже ему на лицо, а через пять минут моя одежда была уже насквозь мокрой. С каждой минутой я все с большей силой сдавливал безжизненное тело, отчаянно пытаясь уловить в глазах проблески жизни. Они оставались совершенно пустыми. Его лишенное эмоций лицо постепенно теряло цвет.

В какой-то момент появился мой руководитель, доктор Джанг, сорока с чем-то лет, который ухаживал за пациентами на другом этаже. Он был пухлый – один из немногих врачей с явным избыточным весом, которые мне встречались, – и нас мельком представили, в то время как я продолжал делать непрямой массаж сердца.

У меня было стойкое убеждение, что если я контактировал с пациентом, коснулся его, то он под моей ответственностью.

Каждые несколько минут, когда уже казалось, что мои руки вот-вот отвалятся, Джанг отталкивал меня в сторону и начинал сам сдавливать грудь пациенту. В эти моменты, стоя за его спиной и пытаясь перевести дыхание, я думал о том, какую роль во всем этом сыграл оксид азота. Что происходило в организме Мастерсона? И сколько мы будем продолжать пытаться его оживить? Я ни разу не видел, чтобы реанимация продолжалась больше тридцати минут. Перед нами, между тем, был совсем молодой парень, которого ждали дома жена и двое детей. Как вообще мы могли прекратить СЛР? Стоя в полусогнутом состоянии с руками на коленях, я думал: «Не дайте ему умереть. Черт побери, не дайте этому парню умереть».

За этот год у меня развилось убеждение, что если я коснулся пациента – если наши тела хотя бы слегка соприкоснулись, – то этот человек попадал под мою профессиональную ответственность. Подобное не совсем обычное восприятие отношений между врачом и пациентом появилось спустя какое-то время после случая с девушкой-наркокурьером, когда я раздумывал о том, каким отстраненным был во время наших с ней разговоров. Я был врачом, который лишь формально выполнял свои обязанности, безразличным к ужасной ситуации, в которой оказалась эта напуганная девушка. Я не хотел быть таким врачом. Я не хотел быть таким человеком. Как только я положил руки на грудь Дэна Мастерсона, для меня он стал моим. Моим пациентом. Моей ответственностью. Моей проблемой.

Выпрямившись, я снова услышал голос врача приемного покоя у ног пациента:

– Мы продолжаем реанимационные мероприятия двадцать две минуты. Все это время пациент оставался без пульса. Он получил три дозы эпинефрина и….

Я почувствовал хлопок по плечу: мне было велено продолжать массаж сердца. С меня продолжил капать пот, в то время как Мастерсону в пах установили центральный катетер и ввели десятки разных лекарств. В какой-то момент, где-то на двадцать пятой минуте, на кардиомониторе промелькнул небольшой всплеск, который мог указывать на желудочную фибрилляцию. Это было хорошим знаком, потенциальным признаком жизни, и нам было велено отойти, в то время как Дэна Мастерсона ударили электрическим разрядом в 120 джоулей. Ничего, однако, не изменилось. Пульс не появился, а на мониторе была прямая линия.

Этот лучик надежды дал нам повод продолжить реанимацию, однако новые попытки так ни к чему и не приводили. Каждый раз, когда пациенту вводили новое лекарство, у меня невольно замирало дыхание. Готовясь было подойти и возобновить массаж сердца, я услышал, как доктор Джанг прочистил горло и спросил:

– Кто-нибудь возражает против того, чтобы остановиться?

Я замер на месте. Мы проводили СЛР почти в два раза дольше, чем когда-либо на моей памяти, но я все равно не думал, что мы прекратим попытки. Дэн Мастерсон был моим пациентом, моим первым личным пациентом. На обходе следующим утром я должен был доложить о каждом пациенте, попавшем в отделение интенсивной терапии во время моего дежурства, и теперь мне пришлось бы встать и сказать, что нам не удалось его спасти. Я представил, как штатные врачи отделения переглядываются, пока я пытаюсь объяснить, почему у нас ничего не вышло. Я представил, как они перешептываются: «А доктор Маккарти вообще знает, что делает?» Мне не хотелось, чтобы все вот так закончилось. У Дэна Мастерсона было слишком многое на кону.

В толпе всегда находится кто-то, кто хочет продолжить. Я огляделся в поисках этого человека, но все молчали. Этим кем-то был я.

«Давайте еще раз попробуем сделать разряд, – хотел сказать я. – Давайте сделаем это десять раз, если придется». Я знал между тем, что это не было решением. Нет смысла использовать дефибриллятор на пациенте без пульса и с прямой линией на мониторе. Чтобы воспользоваться дефибриллятором, нужна фибрилляция сердца.

– Мы уверены? – спросил я. Я осмотрел всех присутствующих в палате в надежде, что кто-нибудь заговорит. Я в последний раз попытался нащупать пульс. Ничего.

– Кто-нибудь возражает? – повторил свой вопрос Джанг. Все слегка качали головами из стороны в сторону, все, кроме меня. Я знал, что они были правы, и все-таки не хотел этого признавать. Я не хотел признавать, что у нас ничего не вышло.

– Хорошо, – сказал Джанг, положив правую руку на левую ногу Дэна Мастерсона. – Время смерти двадцать два часа двадцать одна минута.

Я опустил голову. Мой первый пациент скончался через считаные минуты после того, как я его увидел. Я не смог ему помочь. Что это говорит обо мне как о враче? Разумеется, я не нес никакой ответственности за то, что случилось до его поступления в отделение – да и реанимационными мероприятиями руководил не я, – однако я оказался не в состоянии вернуть его к жизни. Мне хотелось верить, что за счет практики я усовершенствовал все свои клинические навыки, все до одного, от диагностики пневмонии до непрямого массажа сердца. Но это было не так.

В медицине многое связано с порядком проведения процедур, и реанимационные мероприятия не исключение. Нас обучили алгоритму оказания интенсивной терапии по поддержанию сердечной деятельности. Если нет пульса, нужно начать непрямой массаж сердца. Подключить пациента к кардиомонитору, чтобы понять, как обстоят дела. Есть ли сердцебиение или фибрилляция? Лучшие врачи плавно проходят по всему алгоритму, и врач, руководивший реанимацией Дэна Мастерсона, проделал первоклассную работу, продолжая четко мыслить и оставаясь сосредоточенным на протяжении самых продолжительных реанимационных мероприятий, в которых я участвовал за последний год. И я, как мне казалось, был идеальным винтиком в этом механизме. Весь процесс был слаженной симфонией в исполнении нескольких врачей и медсестер. Единственная проблема была в том, что пациент все равно умер.

«Не существует какого-то тонкого подхода к возвращению человека к жизни. Просто лупи по грудной клетке в надежде, что это сработает».

Это был показательный пример того, что медицина не всесильна. От меня требуется правильно выполнять непрямой массаж сердца – сдавливать как минимум на пять сантиметров и ждать, пока грудь вернется в исходное положение, – и пациент либо выживет, либо умрет. В этом не было никакого искусства, не существует какого-то тонкого подхода к возвращению человека к жизни. Просто лупи по грудной клетке в надежде, что это сработает. Продолжая смотреть на тело Дэна Мастерсона, я сжал левую руку в кулак и ударил им по правой. Какой был смысл во всем этом обучении, во всех этих технологиях, если мы не могли добиться с помощью них желаемого результата?

На моих глазах огромное количество пациентов были возвращены к жизни. Многие были спасены, когда надежда, казалось, была потеряна, но только не в этот раз. Байо показал мне, каково быть особенным, быть спасителем жизней, однако в ту ночь я был в команде проигравших. Я подумал, может, без него я не был таким уж особенным. Или без Дона. Или Эшли. Или Мораниса. Может, я просто не мог эффективно выполнять свою работу без этих более опытных врачей. Руки и спина ныли, но сердце ныло еще больше – ему было больно за семью Дэна Мастерсона. Почему это случилось?

Я отошел от тела, и доктор Джанг обнял рукой мое потное плечо. Он видел, как я был подавлен.

– Мы сделали все, что могли, – сказал он.

– Я знаю, – ответил я, в то время как на глазах собирались слезы. – Просто это такой отстой, понимаете?

Я не мог толком объяснить свою эмоциональную реакцию. Что было такого особенного в этом Дэне Мастерсоне? На моих глазах умирали многие пациенты – порой чуть ли не ежедневно, – и я редко когда оказывался в таком ступоре. Пятнадцатая смерть потрясает уже не так, как первая или вторая. Вместе с тем большинство умерших у меня на глазах пациентов были пожилыми либо давно болели. Я уже участвовал прежде в нескольких безуспешных попытках реанимировать человека, однако это были люди за восемьдесят, которым вообще не следовало через все это проходить. Дэн Мастерсон же был молодым симпатичным парнем, который просто пришел с улицы и умер.

– Я знаю, – повторил я, вытерев слезы рукавом.

Мы снова посмотрели на тело Мастерсона. Медсестра собирала бумаги и куски пластика, разбросанные по полу в суматохе реанимации. Пробирку за пробиркой – из-под лекарств, которые были безрезультатно введены. Есть нечто странное в том, чтобы признать, что жизнь покинула тело. Я не верю в воспаряющие в небеса души или что-то подобное, но все равно казалось, словно с наступлением смерти нечто осязаемое покидает тело, а затем и палату. Вскоре должно было начаться мышечное окоченение, конечности Дэна Мастерсона затвердеют, а его тело охладится. Я сосредоточился на мгновение на этих биохимических процессах, стараясь не терзать себя мыслями о его смерти и нашей неудаче.

– Нужно заполнить бумаги, – сказал Джанг.

Он достал из своего белого халата список задач и надел очки в черепаховой оправе. Этот явно уже переключился на свою следующую задачу. Стану ли я таким через несколько лет? Мне не хотелось знать, через что нужно было для этого пройти.

– Ты знаешь все формальности проведения посмертного осмотра? – спросил он.

– Ага.

– Тебе еще придется оповестить ближайшего родственника и сделать запрос на вскрытие, – сказал он. – Делал когда-нибудь это раньше?

– Да.

Смерть была распространенной, ожидаемой частью моей работы, и родственники обычно были где-то поблизости, так что им можно было рассказать печальные новости лично. До меня дошло, что на этот раз разговор пройдет совершенно иначе. Мне предстояло позвонить женщине, которая даже не знала, что ее муж в больнице.

– Я никогда не делал этого по телефону, – признался я. – Ни разу не звонил человеку, с которым никогда не встречался.

Я попытался представить, как это может пройти. Каждый вариант был ужасен.

– Тебе просто нужно это сделать.

– Да.

– Я знаю, что от этого не легче, – сказал Джанг более решительно, – но тебе нужно это сделать.

Найдя имя жены Мастерсона в его медкарте, я почувствовал, как у меня заколотилось сердце. Что я ей скажу? Эти задачи – неприятные обязанности врача – не были до конца рассмотрены в медицинской школе. Сколько бы ты ни тренировался, эти моменты не станут менее ужасными. Мы иногда тренировались сообщать плохие новости – о том, что у человека обнаружили рак, или что-то в таком духе, – но ничего подобного.

В тот момент, когда я медленно набирал ее телефонный номер, мне хотелось исчезнуть. Нажав на последнюю цифру, я посмотрел на Джанга. Казалось, меня сейчас вырвет. Что мне сказать? Что бы я хотел услышать на ее месте? Приняв такой звонок, я, наверное, выронил бы трубку и рехнулся.

Сколько бы студенты ни тренировались на актерах в медицинской школе разговаривать с родственниками пациентов невозможно по-настоящему быть готовым к разговору об умершем, жизнь которого зависела от тебя.

Услышав гудки, я сделал глубокий вдох. Я все еще понятия не имел, что скажу. Сказать все махом, словно резко сорвать пластырь? Или же говорить медленно, чтобы у женщины было время осознать свою новую, ужасную реальность? На втором гудке мой пульс еще сильнее ускорился. Дыхание стало частым и прерывистым. Джанг сидел рядом, щелкая костяшками пухлых пальцев.

После пяти гудков сработал автоответчик, и я повесил трубку.

– Мне оставить сообщение? – спросил я.

Джанг покачал головой:

– Попробуй еще раз.

Я позвонил еще раз, и женский голос сразу ответил:

– Миссис Мастерсон?

– У телефона.

– Это, э-э, доктор Маккарти из Колумбийского… из медицинского центра Колумбийского университета. Я звоню вам по поводу вашего мужа.

– Он у вас? Что случилось? Он в порядке? – на заднем плане было слышно включенный телевизор. «Ты просто должен это сделать».

– Что не так с моим мужем? – быстро спросила она. – Скажите же, в чем дело.

Как это было и с ее мужем, я начал представлять, как она может выглядеть – озадаченной, выжатой, разбитой, – возможно, просто пытаясь потянуть время. Был ли у нее на руках кто-то из детей? Как выглядели ее волосы?

– Скажите же, – повторила она.

Я посмотрел на Джанга, и он кивнул. Отвернувшись от него, я наклонил голову и посмотрел на свои ботинки, забрызганные кровью Дэна Мастерсона. В тот последний момент, момент перед тем, как я рассказал о случившемся, в голове воцарилась полная пустота, и я больше ничего не чувствовал.

– Мисис Мастерсон, сегодня ночью ваш муж пришел в наш приемный покой.

– Господи, – прошептала она в трубку. – А он… Пожалуйста, скажите!

– Вскоре после прибытия у него остановилось сердце, и десять минут назад он умер. Мы сделали все, что было в наших силах. Я очень сожалею.

Я убрал трубку на несколько сантиметров от уха, однако она ничего не сказала. Я продолжил говорить, чтобы заполнить паузу:

– Мы пытались реанимировать его почти час, но ничего не вышло.

На фоне послышался приглушенный, леденящий кровь крик. Какой-то неопределенный промежуток времени я не слышал ничего, кроме криков. Я закрыл глаза, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать, не убежать, в то время как в голову лезли ужасные мысли: «Я ее подвел. Я подвел ее семью. Мир – отвратительное место. Ее дети не будут знать своего отца, и я приложил к этому руку. Жизнь – такое дерьмо».

– Миссис Мастерсон, – в итоге сказал я. – Я хочу, чтобы вы знали, что Дэн, мистер Мастерсон, находится в больнице Аллена.

– Как вас зовут? – тихо спросила она.

– Мэтью Маккарти, – ответил я. – Он… Мистер Мастерсон в больнице Аллена на 220-й улице. А не в больнице на 168-й улице.

– Вы отвечаете? – она повысила тон. – Вы отвечаете за это?

– Я один из врачей, которые пытались его реанимировать, да.

– Я еду, – сказала она. – Я еду, чтобы вас найти, доктор Маккарти.

Она повесила трубку, и я стал ждать.

Глава 41

Джанг похлопал меня по спине и прошептал: «Молодец», в то время как я повесил трубку, прокручивая в голове состоявшийся разговор. Она что, мне угрожала? Потому что звучала она именно так. Как она поступит? Стоит ли мне переживать? Я попытался не думать о ее словах. У меня было еще много работы.

Сев за компьютер, стоящий по центру отделения интенсивной терапии, я приготовился написать отчет о смерти – официальный медицинский документ, объясняющий, что случилось с пациентом и как мы попытались ему помочь, – но оказался не в состоянии сосредоточиться, потому что не хотел заново переживать неудачную попытку его реанимировать.

Отвернувшись от компьютера, я откинулся на спинку стула. Что я скажу Дарби Мастерсон? И что насчет гепатита С? Следовало ли мне рассказать ей и об этом? Разве можно было сваливать столько дерьма на одного человека? «Дарби, ваш муж умер, ах да, кстати, кажется, у него был гепатит». Я проверил свой пейджер: во время СЛР мне пришла почти дюжина сообщений.

Я стал пролистывать пропущенные сообщения – мне было тяжело вернуться к работе, словно ничего не произошло. Именно это, однако, от меня и требовалось. Тот час, что я провел с Дэном Мастерсоном, я совершенно не думал про остальных пациентов в критическом состоянии, и пока я смотрел на пейджер, образовалась очередь из медсестер, которые хотели сообщить мне о происходящем в отделении. У итальянца снова подскочила температура, а у вьетнамки в крови оказалось слишком много углекислого газа. Кислород поступал в ее легкие, но углекислый газ не выводился – этот дисбаланс вскоре мог привести к опасному повышению уровня кислотности крови.

В каком-то смысле родственники пациентов отчасти тоже наши пациенты. Из-за трагических новостей с ними может произойти что угодно.

Я подскочил со стула, в то время как в голове промелькнул ряд уравнений газового состава крови, словно экстренные новости, прерывающие идущую телевизионную программу. Мне нужно было скорректировать подачу воздуха аппаратом ИВЛ, и как можно быстрее.

– Иди подыши воздухом, – сказал Джанг, перехватив меня, когда я подходил к ее палате. – Сделай перерыв.

Я не совсем понимал, почему он остался в отделении интенсивной терапии. Его ждали пациенты на других этажах больницы.

– Я в порядке, – сказал я.

Он улыбнулся и положил мне на грудь свою руку.

– Я знаю, что ты в порядке. Просто отдохни пять минут. Для этого я и остался.

– Я в порядке. Честно, я в порядке.

Он показал на выход:

– Иди.

Я неохотно вышел из отделения, чтобы раздобыть еды и найти место, где ее съесть, и заметил, что мои подмышки промокли от пота. На штанах были темные пятна – скорее всего от крови или какой-то другой физиологической жидкости, когда-то принадлежавшей Дэну Мастерсону, – а меня ждали еще больше десяти часов дежурства и неизвестные испытания, прежде чем я смогу принять душ.

Что миссис Мастерсон имела в виду, сказав: «Я еду, чтобы вас найти»? Таращась, словно в бездну, в стекло торгового автомата несколько минут спустя, я стал мысленно перебирать сотни родственников пациентов, с которыми разговаривал за прошедший год. Они все были такими непредсказуемыми, такими разными. Именно от них я узнал, что Карл Гладстон болел за «Янки», а брат Денис Ландквист был ее лучшим другом. Родственники предоставляли бесценную информацию о жизни наших пациентов, превращая плоские истории о боли в груди в объемные образы для анализа. Питер Ландквист не отходил от кровати Денис и тихонько плакал, наблюдая, как она спит. Любой разговор он начинал с фразы: «Не хочу вас отвлекать, доктор Маккарти, но у меня есть небольшой вопрос по поводу Денис». После чего задавал совершенно не небольшой вопрос, что-нибудь в духе: «Как вы думаете, мы все еще сможем завести детей?» (дети у них еще будут).

Родственники в каком-то смысле тоже становились нашими пациентами. Им нужно было наше время и внимание, и когда мы оказывались не в состоянии им этого дать, ситуация могла быстро выйти из-под контроля. Медицина – сложная штука, и нужно учиться понятно объяснять, при этом не упрощая все слишком сильно, обычным языком описывать происходящее в организме больного. Я целенаправленно старался делать именно так, поэтому меня раздражало, когда другие врачи использовали в разговоре с родственниками пациентов медицинский жаргон. Мне так и хотелось им сказать: «Просто говори как обычный человек. Представь, что ты не врач». Для некоторых, впрочем, это было просто невозможно.

Полтора часа спустя старшая медсестра написала мне на пейджер о том, что жена Дэна Мастерсона пришла и назвала мое имя в регистратуре. По пути обратно в реанимацию я встретил доктора Джанга – его вызвали в приемный покой – и сел за компьютер ждать Дарби Мастерсон. Ее голос не переставал звучать у меня в голове: «Я еду, чтобы найти вас, доктор Маккарти. Вас. Единственного, кто за все это отвечает». Что, если у нее будет с собой пистолет? На входе в больницу не было металлоискателей – лишь сонный охранник. Что, если она натворит сгоряча глупостей? «Врач сказал мне, что мой муж умер, ваша честь, и я временно обезумела. Я просто начала палить и теперь полностью отдаюсь на милость суда».

Когда Дарби Мастерсон вошла в отделение интенсивной терапии, у двери ее встретили три медсестры. Я изучал ее на расстоянии – примерно в семи метрах с другого конца общей палаты – и быстро понял, что она была не совсем такой, какой я себе ее представлял. Она была высокой, с очень бледной кожей и небольшим выпирающим животом недавно родившей женщины. Ее длинные черные волосы доходили до самой талии. Она не была похожа на женщину, собирающуюся совершить акт насилия. Она была больше похожа на жертву, которой и являлась.

Пока медсестры вели ее в палату, где лежало тело ее мужа, наши глаза не встретились. Палата была отгорожена шторой, и медсестры вышли, чтобы дать ей побыть наедине с покойным мужем. Я смотрел на перегородку, пытаясь представить происходящее с другой стороны и думая о том, что ей скажу. Вскоре после того, как она зашла внутрь, я услышал вой – тот же самый звук, который раздался по телефону, когда я сообщил ей о случившемся, – но теперь он был на октаву ниже. Я сделал несколько шагов назад, словно это могло дать ей почувствовать себя в большем уединении.

Шли минуты, и я пытался занять себя работой – менял настройки аппаратов ИВЛ, заполнял медкарты, вводил в компьютер предписания, – и все же сосредоточиться не получалось. Я все ждал, когда Дарби Мастерсон выйдет из палаты своего мужа, но она так и не выходила. Слыша ее непрекращающиеся всхлипы за шторой, я понимал, что эта женщина не собиралась на меня нападать: это была убитая горем вдова. И она заслуживала какого-то подобия объяснения, пускай и неполного. Я должен был зайти туда. Я должен был с ней поговорить. С учетом предстоящей мне работы я не мог ждать, пока она этого захочет. Мне нужно было поскорее с этим закончить.

Когда ты врач, часто должен «просто сделать» ту или иную вещь, и времени на сантименты и раздумья просто нет.

Я чувствовал на себе взгляд медсестер, медленно шагая к палате Мастерсона. «Ты просто должен это сделать». Этого было не избежать. Казалось, я собираюсь сделать что-то очень плохое, словно мои медленные шаги отражали внутреннее волнение. Мой разум хотел одного – войти в палату, – однако тело хотело чего-то другого. Когда до шторы оставалась пара метров, я представился и попросил разрешения зайти. Слабый голос разрешил мне.

Я открыл штору и увидел Дарби Мастерсон плачущей у кровати мужа.

– Простите, что прерываю, – сказал я, подойдя к кровати, – но, полагаю, вы меня искали. Я доктор Маккарти.

Она встала и отвернулась от тела мужа. Проведя руками по своим темным волосам, она направилась в мою сторону. Мы стояли всего в паре метров друг от друга, два незнакомца, сведенных необъяснимым образом вместе трагедией. Мне стоило огромных усилий не убежать от нее.

– Я очень сожалею, – сказал я.

Она бросилась на меня, и я вздрогнул, но решил остаться на месте. Разумеется, никакого насилия не было. Миссис Мастерсон обвила меня руками и обняла. Я закрыл глаза, и ее мокрая щека легла на мою ключицу, а наши животы слегка соприкоснулись. На глаза вновь навернулись слезы.

– Я просто хотела кому-нибудь рассказать про своего мужа, – прошептала она. – Это все, что я хочу.

– Мы сделали все, что было в наших силах. Мы все еще пытаемся во всем разобраться. Я очень сожалею о вашей утрате.

– Я просто хотела кому-то рассказать.

– Расскажите мне… Расскажите мне про него.

Она села и несколько минут плакала. Я вытер глаза рукавом и сел рядом, силясь представить, что она чувствует. Я просто не мог. Мне хотелось взять покрывало или полотенце и прикрыть штаны, чтобы она не увидела следы крови своего мужа.

– Мой муж, – начала она, вытирая кончик носа платком. – Я так сильно его любила.

Я кивнул, все еще не понимая, что следует сказать.

– Каким он был?

Дарби улыбнулась сквозь слезы и посмотрела на него.

– Он был странным парнем, – она издала звук, который мог сойти чуть ли не за смешок, и я попытался повторить ее выражение лица. – Он не был общительным человеком, у него было немного друзей. Он был просто причудливым парнем, который вызывал у меня улыбку. Каким бы тяжелым ни был день, я знала, что он меня рассмешит, когда я вернусь домой.

– Похоже, он чудесный человек, – я не знал, в каком времени о нем следует говорить. Было ли жестоко использовать прошедшее время? – Жаль, я его не знал.

– Порой он бывал и угрюмым, – сказала она. – Запирался у себя в комнате и часами лазил в интернете. Наверное, делал бы это днями, если бы я его не останавливала.

Я склонил голову и подумал о том, как Дэн наткнулся на лечение оксидом азота, почитал отзывы, заказал набор, спрятал его и вдыхал газ в свое тело. У этого забавного парня, который бывал угрюмым, имелся секрет, и я не знал, могу ли его раскрыть.

– Я просто не понимаю, – сказала она. – Как такое могло случиться?

Я посмотрел на нее и спросил:

– Вам было известно про какие-либо болезни у вашего мужа?

Она покачала головой:

– Он был весьма здоровым.

– А он принимал какие-нибудь лекарства?

– Насколько я знаю, нет. Может, мультивитамины или что-то типа того.

Я сделал паузу, пытаясь понять, как правильно поступить. С одной стороны, она заслуживала все знать. С другой – я сам не видел никаких документальных подтверждений наличия у него гепатита С или какой-либо другой болезни. Об этом мне просто сказал другой врач. Это были слова самого Дэна Мастерсона, однако он не принес никаких подтверждающих документов. Что, если он не использовал оксид азота? Что, если у него не было гепатита?

– Ваш муж потерял сознание вскоре после того, как пришел в приемный покой. Мы до сих пор не знаем почему, судя по всему, он использовал альтернативную медицину для лечения одной болезни. Инфекции. У нас не было возможности взять у него анализ до…

Ее лицо побелело:

– Инфекции?

– Да.

– Какой инфекции? Какую альтернативную медицину? – она покачала головой. – О чем вы вообще?

– Он упомянул в приемном покое про лечение оксидом азота.

– Оксидом азота? – выпрямив спину, она посмотрела на потолок. – От чего?

Конечно, Дарби Мастерсон заслуживала знать правду, но я не был уверен, в чем она заключалась.

– Люди пробуют его от всего подряд, – сказал я. – Мне не удалось поговорить с вашим мужем, и он не принес медкарты, так что мы не знаем наверняка. Вам, однако, следует провериться…

Дарби вздрогнула:

– Провериться на что? – Мы оба посмотрели на труп, пока я обдумывал свои дальнейшие слова. – Провериться на что, доктор Маккарти?

Я не знал, что ответить.

– С моей стороны было бы безответственно строить предположения, – сказал я, – но с нашей стороны было бы безответственно закрыть глаза на то, что он сказал в приемном покое.

– А что он сказал?

Она слегка прищурилась, готовясь услышать мой ответ.

Насколько я понимаю, гепатит С обычно передается при использовании общего шприца. Я не был уверен, передается ли болезнь и половым путем.

– Вам нужно будет сдать ряд анализов, в основном на вирусные болезни. Больше я ничего сказать не могу. Во всяком случае, пока не получу больше информации.

Она встала, и я последовал ее примеру.

– Я составлю список анализов, которые вам понадобится сдать. И если я еще что-нибудь выясню, свяжусь с вами. Обещаю. Мы все еще пытаемся понять, что произошло здесь сегодня ночью.

– Я сейчас в полном замешательстве.

Она взяла своего мужа за руку и кивнула. Мы оба вытерли слезы с глаз.

– Я… я просто хочу, чтобы вы…

– Могу я еще побыть с ним наедине? – спросила она. – Со своим мужем? Можем мы обсудить все это позже?

– Разумеется.

Я медленно попятился и скрылся за шторой.

Глава 42

Мы так и не смогли выяснить, почему Дэн Мастерсон скончался вскоре после того, как пришел в приемный покой. Прежде чем она покинула больницу, я вручил Дарби Мастерсон список болезней, на которые ей нужно было провериться, а также дал номер своего мобильного, сказав, что она может позвонить, если захочет поговорить. У меня был с ней какой-то странный союз – я бы не стал называть это связью, – и я чувствовал себя в какой-то мере ответственным за то, чтобы убедиться, что с ней все будет в порядке. Я знал, что на всю жизнь запомню леденящие кровь крики Дарби Мастерсон, и подозревал, что она также надолго запомнит меня, мрачного вестника.

Примерно десять дней спустя, когда я плелся в сторону метро после тридцатичасового дежурства в отделении интенсивной терапии больницы Аллена, Дарби позвонила мне, чтобы сказать, что все анализы дали отрицательный результат, включая анализ на гепатит С. Я не сказал ей всего, что слышал про ее мужа, поскольку эта информация была по большей части неподтвержденной. Я не видел результатов его анализов, и он умер прежде, чем мы успели сделать их в нашей больнице. Так что я просто попросил ее связаться с врачом своего мужа, у которого была его медкарта и который по-настоящему мог ответить на ее вопросы. Я не был уверен, правильно ли справился с ситуацией, однако было огромным облегчением узнать, что она не заражена.

Оставшиеся дни практики в больнице Аллена дались мне непросто. Ночные дежурства были изнуряющими и сложными – слезы по Дэну Мастерсону были не последними пролитыми мной в тот месяц, – и эти четыре недели в отделении интенсивной терапии сыграли немаловажную роль в моем становлении самостоятельным врачом. Казалось, мне удалось объединить медицинские знания с техническими навыками, эмпатию с тактом, и в какой-то момент, наверное, где-то на второй неделе, я перестал слышать голоса. Осматривая пациентов, я больше не думал о Доне, Байо или Эшли – я в этом уже не нуждался. Я знал, что делать при встрече с новым пациентом, и мне не нужны были напоминания. И если что-то сбивало меня с толку, я был в состоянии попросить о помощи и получить ответ. Наконец, спустя почти год в подмастерьях, я чувствовал себя готовым присматривать за другим, менее опытным врачом.

Именно самостоятельная медицинская практика без постоянного присмотра более опытных коллег помогла мне стать настоящим врачом. Я больше не нуждался в напоминаниях, но мог попросить помощи и не стыдиться этого.

По окончании месяца работы в больнице Аллена со мной связался доктор Петрак – тот самый врач с литовскими бровями, который однажды сказал, что за мной наблюдают, – чтобы сообщить, что слышал об умело поставленном мной диагнозе, и предложить мне отпраздновать это за чашечкой кофе. Он имел в виду того самого худого итальянца с необъяснимым жаром, который сутками вводил всех его врачей в замешательство. Изучив медкарту пациента, я обнаружил, что лечащий врач недавно назначил ему новое лекарство – именно оно, а не какая-то инфекция и вызвало жар. Я вкратце рассказал о случившемся по телефону – «Стоило ему прекратить принимать препарат, как жар просто прошел!» – и обещал Петраку изложить все в подробностях при встрече. Он казался довольным, и в тот момент я понял, что пристальное наблюдение за мной прекратилось.

Год интернатуры в итоге подошел к концу влажным июньским днем, вынудившим Али впервые за весь год надеть что-то похожее на шорты. В метро по дороге на работу я увидел его в ледерхозе[89]. Он ходил по вагону, собирая деньги для группы под названием Boys for Tots, целью которой, согласно его визитке, было сводить малоимущих молодых людей с зажиточными яппи, подыскивающими няньку для своих детей.

Меня не покидало странное чувство, когда я заходил в больницу в то последнее утро с осознанием того, что больше не буду интерном, что у меня больше не будет подмоги в виде наставника-ординатора и что меня больше не будет никто заставлять бегать на рассвете за кофе. Интернатура поглотила меня с головой, и мои переживания по поводу происходящего в мире постепенно сходили на нет по мере погружения в работу (я имел лишь смутное представление о том, что мы оказались в тисках мирового кризиса, виновником которой была таинственная штука под названием «субстандартная ипотека»). Медицина стала моей жизнью. Все остальное, все, что не было вопросом жизни и смерти, теперь стало второстепенным. В каком-то смысле я был наподобие пиньяты: мои внутренности выскребли и заменили на что-то другое – что-то особенное, – в то время как оболочка привыкла получать взбучку.

Этот год бессонных ночей не прошел для меня незаметно. У меня стало больше седых волос, я прибавил несколько килограммов в весе, а также обзавелся двумя новыми подбородками. У меня впали глаза и появилась раздражающая особенность иногда засыпать на середине предложения. Я был немного похож на Акселя, каким его впервые увидел.

Пока я скользил тем солнечным июньским утром по вестибюлю больницы, перед глазами мелькали сцены минувшего года. Как я узнал, что Карл Гладстон вернулся домой, и составлял учебный план на лето; как я выбросил свой запас презервативов, получив отрицательный результат анализа на ВИЧ; как съел опасное для здоровья количество кукурузных хлопьев. Одной из знаковых стала новость о том, что Питер и Денис Ландквист покинули больницу, держась за руки. Единственной недостающей деталью оставалось сердце для Бенни.

Я понял, что стал настоящим врачом, когда обстановка вокруг перестала напоминать фильм. Я больше не играл роль.

Я неоднократно в его присутствии проводил аналогию с «Волшебником изумрудного города». Он был Железным дровосеком, нуждавшимся в сердце, а я – Страшилой, которому был нужен мозг. Во всяком случае, получше того, что был. Со временем, однако, я перестал видеть свою жизнь через объектив видеокамеры. Я перестал воспринимать свою работу как фильм, в котором мне посчастливилось играть главную роль. Это было не «Шоу Трумана»[90]. Набравшись уверенности в выполнении своей работы, я перестал чувствовать себя актером, играющим отведенную ему роль. Медицина была работой, и теперь я выполнял ее легко и уверенно. Мне не нужен был сценарий, чтобы ему следовать.

Пугающий, вдохновляющий год в медицинском центре Колумбийского университета наполнил мой мозг всевозможными знаниями – медицинскими и не только, – на обработку которых у меня уйдут многие годы. Я все еще пытался найти баланс между работой и личной жизнью и в итоге стал воспринимать свою работу как нового члена семьи, непредсказуемого сводного брата, которого по большей части обожал, хотя временами на дух не переносил.

Надевая белый халат в тот последний день интернатуры в июне, я думал о сказанных в самом начале года словах Байо: «Каждый может сломаться». Сломался ли я? Вероятно. Возможно. Дальше-то что? Мы с ним никогда не обсуждали, что бывает после этого. Может быть, я оказывался сломлен много раз, но теперь чувствовал себя заново аккуратно собранным, как это пытались сделать с Шалтаем-Болтаем. Трещины были отчетливо видны – они навсегда останутся со мной, – однако я снова был целым, пускай и немного в другом виде. Собрали меня заново близкие мне люди – мои коллеги, родные, друзья, мои наставники, – те, кто хотел, чтобы я преуспел. В целом я был в весьма неплохой форме и радовался, что недосып и душевные страдания не нанесли мне непоправимый урон. Я пережил год интернатуры, и теперь, когда говорил: «Здесь происходят удивительные вещи», я действительно так думал.

По большей части.

Несмотря на непростые первые несколько месяцев, я правильно сделал, что не пошел в хирургию, что распрощался с Акселем, Маккейбом и Массачусетской больницей общего профиля, перебравшись на Манхэттен. Мне не было суждено зашивать порезы и вырезать желчные пузыри. Мне было суждено делать те невероятные вещи, которыми мы занимались в нашей больнице, какое бы название вы этому ни дали. Год интернатуры кардинально меня поменял – он изменил мое восприятие мира и самого себя, – и он, вне всякого сомнения, был самым нескучным опытом в моей жизни, повторять который мне бы никогда не хотелось.

Теперь, когда я мог принимать решения быстро и уверенно, у меня было больше времени на эмпатию к своим пациентам, на то, чтобы поставить себя на их место. Чтобы докопаться до того, что иначе могло остаться невысказанным во время короткого приема. И после того как целый год целиком посвящал себя медицине, я наконец мог дать уверенный ответ на вопрос Диего: я заботился о пациентах, а не о себе.

Пока я поднимался в столовую на втором этаже, мои мысли переключились на разговор, состоявшийся несколькими днями ранее с Петраком, о назревающих в высшем образовании переменах. Влиятельные просветители принялись утверждать, что обучение в медицинских школах можно запросто сократить с четырех до трех лет. Если в общих чертах, то основным аргументом было то, что обучение медицине происходит главным образом на практике, а необходимость погашения кредита за обучение вынуждала лучшие умы уходить в другие профессии. Это был чрезвычайно спорный вопрос, и у меня по этому поводу были смешанные чувства.

Окончив медицинскую школу, я почти не имел практических навыков и редко мог применить теоретические знания в жизни. Но сократить обучение на год означало бы лишить студентов и того, что было у меня.

От Джима О’Коннела я почти не получил знаний по физиологии или фармакологии, однако усвоенные благодаря ему жизненные уроки останутся со мной на всю жизнь. Как можно оценить значение чего-то подобного? Было бы у меня время бродить по улицам Бостона с Джимом, окажись программа медицинской школы втиснута в три года вместо четырех? Накладывая себе в тарелку оладьи, я услышал, как меня кто-то зовет.

– Матисьяху! – воскликнул Марк, с важным видом направляясь в мою сторону. – У нас получилось!

– И правда, – ответил я с ноткой облегчения и ноткой тоски. Мне было интересно, какие эмоции испытывал он. Испытал ли Марк слом? Если и испытал, то глупая ухмылка на его лице прекрасно это скрывала. Я понятия не имел, что творится у него в голове. Мы с ним были друзьями по работе, но не более. Наши графики так редко пересекались, что в большинстве случаев планы попить пиво и познакомиться поближе приходилось отменять. Причем чаще по моей вине, чем по его.

– Идешь сегодня в караоке, Мэтти?

– Конечно.

В ту ночь старшие ординаторы замещали интернов на ночных дежурствах. Это был первый раз со времен осеннего выездного семинара в Палисейд, когда все интерны могли вместе провести свободный вечер.

– Что будешь петь? – спросил он. – Я буду Шер или Naughty by Nature, в зависимости от того, как будет со временем. – Я поднял от удивления бровь. Опустив бедра, он погрозил мне большим пальцем. – «Я испорченный от природы, а не потому, что тебя ненавижу»[91].

Марка явно не мучило, как меня, чувство тоски. В тот момент я пожалел, что не узнал его получше, не узнал лучше всех своих коллег. Лишь с некоторыми мне довелось по-настоящему поговорить. Рыдал ли Марк? Укалывался ли он иглой с кровью пациента? Думал ли он когда-нибудь о том, чтобы уйти из медицины? Я понятия не имел.

– Я, может, заряжу что-нибудь из Journey, – сказал я, когда мы вместе вышли из лифта, – или из Outfeld. – Он пожал плечами. Он явно не был знаком с этими группами. Возможно, это был неудачный выбор для караоке. – Ну знаешь, ту, где поется I don’t wanna lose your love tonight[92].

Эта песня играла у меня в голове во время разговора с Бандерасом после укола зараженной иглой, и именно под эту песню однажды мы с Хезер выйдем на нашей свадьбе.

– Ха.

– Еще могу спеть что-то из Goo Goo Dolls.

– Только не это!

– Может, и придется, – сказал я. – Я свалю все на саке.

– Зашибись.

– Майкл Джексон, 1978.

– Отлично.

Я не помню, когда последний раз видел у интерна столь нескрываемую радость. Возможно, год ему дался тяжелее, чем я представлял. Или же он просто был весельчаком.

– Может, ваша группа интернов может предстать как Black Eyed Peas наоборот, – сказал он. – Я так и вижу тебя в образе Fergie. В корсете и чулках в сетку.

Я подумал о том, сколько уйдет саке, чтобы уговорить Лалиту предстать в образе Will.i.am[93].

– А под конец я исполню песню Селин Дион, – сказал он, положив мне на предплечье левую руку. – «Если ты коснешься меня вот так…» – он схватил мою левую руку и прижал ее к своей груди. – «И если ты поцелуешь меня вот так…»

Поймав на себе взгляд медсестры, я отдернул руку.

– Ты поехавший.

– Да, я такой, Матисьяху. Я такой! Увидимся вечером, дружище.

Мы быстро доели и разошлись по делам. Я заканчивал год в отделении общей кардиологии, и Бенни, подхвативший пневмонию, был одним из моих пациентов. Я направился к нему палату, чтобы проведать, но его там не оказалось. Однако я знал, что он не мог уйти далеко, в отличие от Дре.

Я пошел по длинному коридору и нашел его в холле. Вокруг полукругом сидели пятеро мужчин и женщин среднего возраста, которые кивали в такт его словам и что-то записывали. Бенни был похож на проводящего обход врача, а люди вокруг него были то ли пациентами, то ли родными пациентов, которые, вероятно, имели дело с похожими медицинскими проблемами. Кто-то из них, возможно, также стоял в очереди на пересадку.

– Дело в том, – говорил Бенни, – что это все очень сложно. И это вот так просто не излечить.

Он щелкнул пальцами, и одна женщина подняла руку.

– А как вы понимаете, что у вас в организме задерживается жидкость? Они сказали мне пить «Лазикс»[94] после соленой пищи, но я не всегда уверена, нужно ли.

– Отличный вопрос, – сказал Бенни. – Я взвешиваюсь каждый день. Если замечаю, что прибавил пару килограммов, то принимаю дополнительную дозу… – увидев меня, он замолчал.

– Я вернусь, – прошептал я. – Тридцать минут?

– Хорошо, – сказал он, с улыбкой вернувшись к разговору. – Так о чем это я?

Мы снова встретились уже в его палате с окрашенными в грязно-желтый цвет стенами какое-то время спустя, и я присел у его кровати. В отделении общей кардиологии царило относительное спокойствие по сравнению с постоянным звоном и свистом, к которому мы привыкли в кардиореанимации.

– Может, мне называть тебя профессором? – спросил я. – Или доктором?

– Просто стараюсь делиться опытом.

– Я считаю, что это замечательно.

– Так и есть, – сказал он. – Последний день, так ведь? У тебя получилось.

– Действительно. Это было полным безумием. Порой весьма чудесным.

– Горжусь тобой, Мэтт.

Я подумывал о том, чтобы выступить с небольшой, отчасти продуманной речью. Сказать пару слов, которые обдумывал последние несколько месяцев, чтобы как-то подытожить то, что значило для меня и остальных присутствие Бенни в больнице. Мне хотелось рассказать про то, что все его считают воплощением храбрости и терпения – добрым человеком, который никогда не жаловался, несмотря на всю несправедливость своего положения.

«Ты справишься» – фраза, которая помогает найти силы двигаться дальше, даже если осознаёшь, что человек говорит ее всем подряд.

Мне хотелось сказать что-то запоминающееся для нас обоих. Но я не стал. Вместо этого я повторил фразу, которую так часто ему говорил, – слова, которые говорил многим пациентам, коллегам, а чаще всего самому себе: «Ты справишься». Сейчас, правда, они значили нечто совершенно другое, нечто куда более личное. Я не сказал это просто так. Я сказал это, потому что мне нужно было в это верить. И мне хотелось, чтобы он тоже в это верил. Я обвинял других в неискренности, но в данный момент именно я пытался приукрасить ситуацию неоправданным оптимизмом. Мне нужно было это сказать.

Я вспомнил день, когда наткнулся на Байо у торгового автомата вскоре после укола зараженной иглой, когда он сказал: «Ты справишься». Эти слова значили для меня что-то тогда, даже после того как он признался, что говорил это всем. Я улыбнулся Бенни и взял один из его дисков Babyface.

– Сегодня мы собираемся в караоке. Может, попробую спеть что-нибудь из этого.

Бенни покачал головой:

– Я бы заплатил, чтобы это увидеть.

Повернувшись к телевизору, он начал методично переключать каналы.

– Пожалуйста, только не «Судья Джуди».

У меня завибрировал пейджер.

– Слушай, – сказал я. – Мне пора идти на обход. Последний в качестве интерна. Постараюсь провести его эффектно.

– Уверен, еще увидимся, – сказал он, протянув мне кулак.

– Можешь не сомневаться.

Выйдя из его палаты, я бросил взгляд на банановую кожуру в мусорном ведре и улыбнулся.

– Бенни, – сказал я, закрывая дверь, – ты и правда справишься.

Заключение

Прошло несколько недель, и я снова был в отделении кардиореанимации. Я стоял у кровати, где когда-то лежал Гладстон, стараясь изо всех сил изображать Байо. Я теперь был ординатором второго года, и передо мной стояли четыре взволнованных, полных энтузиазма интерна в ожидании начала обхода.

Последние недели интернатуры я много думал о своих изначальных трудностях и пришел к заключению, что был попросту не в состоянии полностью погрузиться в реалии моих пациентов. Я был настолько поглощен освоением медицины – прислушивался к шумам и хрипам, а не к нотам отчаяния, – что упускал важные удобные случаи побольше узнать о жизни своих пациентов.

В поликлинике бо́льшую часть года я был сосредоточен на том, чтобы обеспечить пациентов всеми необходимыми лекарствами – число которых порой переваливало за двадцать, – и мне даже в голову не приходило задуматься, не слишком ли много получается таблеток на одного человека. Я не замечал нахмуренный лоб или ошарашенный взгляд, протягивая пациенту две дюжины рецептов. По ходу интернатуры, однако, я научился мыслить, выходя за рамки диагноза, превращая медицину из науки в искусство. Я осознал, что работа врача далеко не ограничивается назначением анализов и раздачей лекарств. И этому никак нельзя научить. Чтобы это освоить, требуется время и много практики.

Не было проведено никакой церемонии, знаменующей мой переход от интерна к ординатору. Я просто пришел в один прекрасный день в больницу, где меня ждало новое назначение, новый список пациентов и новый набор полных энергии подмастерьев. Моей задачей было научить их как можно большему.

– Хорошо, Фрэнк, – сказал я, показывая на высокого афроамериканца. – Чернокожая девушка двадцати четырех лет найдена без сознания в своей больничной кровати. Ты первый, кто оказался на месте. Твои действия.

О том, как буду руководить в первый раз реанимационными мероприятиями во время остановки сердца, я думал годами, представляя все в красках.

Фрэнк сжал стетоскоп и провел по новенькому белоснежному халату:

– Двадцать четыре, так-так… двадцать четыре… и ты сказал, что это женщина?

– Время идет, друг мой. А ты его тянешь.

Пока мой интерн обдумывал действия, я повернулся к группе:

– Один мудрый человек мне как-то сказал, что, оказавшись у кровати пациента с остановившимся сердцем, в первую очередь пульс следует проверить у самого себя.

Они записали эту емкую фразу, в то время как я закинул стетоскоп себе на шею.

– В прошлом году, – продолжил я с важным видом, – у моих ординаторов было табло со счетом. В одной колонке указывалось количество остановок сердца, в другой – количество спасенных людей, а еще у них была колонка для вызовов, случившихся, когда ординатор сидел на унитазе. Я до сих пор жду…

Из динамика над головой захрипел голос: «ОСТАНОВКА СЕРДЦА, ШЕСТОЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО! ОСТАНОВКА СЕРДЦА, ШЕСТОЙ ЭТАЖ, ЮЖНОЕ КРЫЛО!»

В соответствии с графиком именно в тот день, за день до моего тридцатичасового дежурства в кардиореанимации, я был ответственным за проведение любых реанимационных мероприятий в пределах медицинского центра Колумбийского университета. Я думал об этом дне месяцами. Годами, раз уж на то пошло. Это была первая остановка сердца, когда мне предстояло руководить процессом. Время пришло. Бросив свой список задач и побежал со всех ног.

– Удачи! – крикнул мне вслед Фрэнк, когда я вылетел из отделения.

Я прогонял этот момент в голове сотни раз. Я думал о нем на обеде с друзьями, в метро, в баре, в самолете, в кровати. Из всех обязанностей врача я был полностью зациклен на этой. Ставки были высоки, как никогда.

Я пробежал по длинному коридору и преодолел один лестничный пролет вверх, стараясь сохранять спокойствие. Хотя бы частично.

«ABC, ABC».

Время замедлилось, пока я проносился мимо вещей, напоминавших мне об интернатуре. Проплыл кабинет Дэйва, за ним – торговый автомат, который я атаковал после собрания интернов. Когда я миновал лифт, в котором мы ехали с доктором Шанель после моего укола зараженной иглой, другие врачи присоединились к моему забегу в южное крыло на шестом этаже: Эшли, Лалита, Марк и Дон. За ними бежали еще. Происходящее напоминало забег с быками в Памплоне, только мы не убегали, а гнались. Когда мы оказались на шестом этаже, санитарка показала нам на другой коридор и сказала:

– Четырнадцатая. Четырнадцатая кровать.

Я оказался в забитой людьми палате, и в голове зазвучал голос Байо: «Нужно взять на себя управление происходящим в палате».

– Я Мэтт, – решительно объявил я, – и я буду руководить реанимационными мероприятиями.

Эти слова я сотни раз говорил перед зеркалом, надеясь, что они заставят всех меня слушаться. Дюжина голов повернулась в мою сторону, прямо как я себе это и представлял, и я встал у изножья кровати. Я посмотрел на пациента, белую женщину средних лет без сознания, и в мою сторону начали выкрикивать слова:

– Миссис Кардифф, сорок семь лет, ишемическая болезнь сердца…

Фразы продолжали сыпаться на меня градом:

– Гепатит С в 1993-го.

– Сахар в крови 103…

– Тромбоз глубоких вен в 2006-м.

– Тромбоциты 170.

– Нет пульса.

Эти два слова хлестнули меня по лицу.

– Марк, – сказал я, обращаясь к коллеге у изголовья кровати, – дыхательные пути свободны?

Он поднял указательный палец и сказал:

– Да.

– Она дышит? – спросил я, стараясь быть как можно спокойнее.

Он сжал мешок Амбу, направляя кислород ей в горло:

– Не сама, но у меня все под контролем.

Мгновение спустя прибыла бригада анестезиологов и вставила ей в трахею дыхательную трубку.

– Лалита, – сказал я, – у нее есть пульс?

Лалита положила руку на пах женщины:

– Нет.

– Дон, – сказал я, – начинай массаж сердца.

Дон уже начал непрямой массаж сердца.

– Слишком много людей, – объявила медсестра и прогнала нескольких студентов-медиков.

Сделав глубокий вдох, я сказал медсестре рядом с собой:

– Пожалуйста, введите дозу эпинефрина и дозу атропина.

Секунду спустя шприцы были уже были наготове, а еще через мгновение препараты оказались внутри бледной, худой руки женщины. Я смотрел, как Дон продолжает ломать ребра под ритм Bee Gees, в то время как на спине и груди женщины разместили пластины дефибриллятора.

Пациентка была чрезвычайно худой – словно обернутый в тонкий слой плоти скелет. Возможно, у нее была какая-то хроническая болезнь – рак, туберкулез или цирроз, – лишившая ее излишков мышечной и жировой ткани. Времени думать об этом, однако, не было. Я знал, что все взоры устремлены на меня. Кто-то протянул мне результаты утренних анализов женщины. Все в норме.

– Есть центральный катетер? – спросил я.

– Почти, – отозвалась Лалита, направляя толстую иглу в пах пациентки. – Все, – сказала она. – Есть.

– Эпинефрин и атропин введены, – сообщила медсестра.

Я посмотрел на кардиомонитор.

– Остановить массаж сердца, – скомандовал я, – и проверить пульс.

Лалита щупала пах, пытаясь уловить пульс в бедренной артерии, а мы тем временем ждали. Глаза медленно повернулись в мою сторону.

– Я вижу импульс! – крикнул голос со стороны двери. – Есть пульс!

Лалита посмотрела на меня и покачала головой. Пульса нет.

– Я четко вижу пульс на мониторе! – сказал кто-то другой.

Они допустили ту же самую ошибку, что и я годом ранее в кардиореанимации. Всплеск на кардиомониторе – это не то же самое, что пульс. На самом деле они вообще могут быть никак между собой не связаны, однако проходящие практику врачи не всегда замечают эту тонкую разницу.

Если не получается попасть иглой куда надо, а от этого зависит жизнь пациента, надо продолжать пытаться снова и снова. Все остальное будет исправлено позже.

– Нет, – решительно сказал я. – Пульса нет. Продолжать массаж сердца.

Послышался шепот – студенты и ординаторы обсуждали мое решение, – в то время как все вернулись к работе. Пациентке ввели еще одну дозу эпинефрина, пока новый интерн по имени Клэр безуспешно пыталась взять артериальную кровь из запястья женщины, чтобы мы могли понять степень ацидоза[95] ее безжизненного тела. Она снова и снова вводила иглу, пытаясь попасть в крошечную артерию, и на ее лбу выступили капли пота, Клэр понимала, что все в палате смотрят на нее, смотрят, как у нее снова и снова ничего не выходит.

Она отошла от тела, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. «Я был на твоем месте, – хотелось сказать мне, – просто продолжай пробовать». На ее выглаженном зеленом медицинском костюме под мышками теперь было два небольших быстро расплывающихся пятна от пота. Мгновение спустя ее оттеснил в сторону Марк – он взял у нее из рук иглу и сразу же попал в артерию. Шприц быстро наполнился кровью и секунду спустя был отправлен в лабораторию, в то время как взмокшая от пота интерн наблюдала за происходящим с удрученным видом.

Я просмотрел медкарту пациентки в надежде найти какую-нибудь подсказку. Почему у этой женщины внезапно пропал пульс? С ходу никакого возможного объяснения на глаза не попалось. И у меня не было времени на внимательное изучение медкарты. Я чувствовал, как все смотрят на меня, ждут моего решения, ждут дальнейших указаний. Мне хотелось еще что-то сказать, отдать еще распоряжения, но говорить было нечего. Мы четко следовали протоколу, и он просто не давал желаемого результата.

– Остановить массаж сердца, – сказал я минуту спустя, – и проверить пульс.

В палате воцарилась тишина, в то время как Лалита ощупывала пах пациентки. С момента начала реанимационных мероприятий прошло несколько минут, и, как в случае с пропавшими детьми, с каждой секундой надежда таяла. Я стиснул зубы, ожидая услышать Лалиту. Две дюжины людей смотрели, как я смотрю на нее.

«Пожалуйста, пусть у тебя будет чертов пульс».

Я представил, как говорю: «Кто-нибудь возражает против прекращения реанимации?», – продолжая ждать. Что если кто-то будет возражать? Должен ли я буду к нему прислушаться? Должно ли решение быть единогласным? На моей памяти никто никогда не возражал. Был бы не самый удачный момент столкнуться с этим.

– Есть пульс, – тихо сказала Лалита. – Определенно есть пульс.

– Есть пульс, – повторил я. «Все слышали? Есть пульс!» – Нужно измерить давление, – спокойно напомнил я, в то время как Дон разместил синюю манжету вокруг руки женщины. – Давление, – повторил я.

– Сто десять на шестьдесят, – сказал Дон. – Да-а-а!

– Есть койка в реанимации, – послышался за спиной шепот. Это была Эшли. – Они готовы. Везем ее.

– Увозим ее, – громко объявил я. – В реанимацию. Сейчас. Лалита, держи руку на пульсе. Дай знать, если он пропадет.

Она кивнула. Толпа расступилась, и мы покатили пациента в направлении отделения интенсивной терапии. Когда мы покинули палату, я увидел стоящего в углу Байо, который наблюдал за происходящим. Он мне подмигнул. Во всяком случае, мне показалось, что он мне подмигнул.

* * *

В середине мая ординаторы второго и третьего года, а также представители кафедры собрались вместе на праздновании окончания учебного года. Это было мероприятие с выпивкой, возможность проводить заканчивающих подготовку ординаторов, подвергнуть критике старших ординаторов (я лично высказал несколько пожеланий), а также поблагодарить наших профессоров. Кроме того, нам раздавали награды. Одни были серьезными – «Самому вероятному лауреату Нобелевской премии, лучшему в проведении реанимационных мероприятий», – а другие не очень: «Врачу, которому больше всего идет медицинский костюм», «Самой милой паре». Когда ужин был подан, а напитки разлиты, на большом экране появились лица финалистов, за которых мы все голосовали. Вечер выдался веселым до безобразия – это был один из немногих случаев, когда мы все вместе общались. Наверное, мы впервые видели друг друга в вечерних нарядах, и уж точно впервые на наших глазах Крутой выпил стопку крепкого алкоголя.

Подходил к концу второй год ординатуры, и за моим столиком сидели Лалита, Меган, Ариэль, Эшли, Хезер и Марк.

– Повторить кому-нибудь коктейли? – спросил я у нашего столика.

Я нарядился в свой единственный костюм – который носил в медицинской школе и надевал на собеседования перед поступлением в ординатуру, и именно его я достал из шкафа месяцем ранее перед собеседованием на поступление в программу специализации по инфекционным болезням. Я какое-то время подумывал над тем, чтобы стать врачом интенсивной терапии, ответственным за проведение реанимационных мероприятий, однако снова и снова возвращался к тем моментам на девятом этаже больнице, с Дре и доктором Шанель, а также уколу инфицированной иглой. Я мельком увидел мир ВИЧ-медицины, вскользь познакомился с тем, через что проходили все эти мужчины и женщины, и мне хотелось узнать больше. Кроме того, я хотел понять, почему бактерии и грибы разрушали тело Бенни, атаковали его легкие, его печень, его синусы.

– Налить кому-нибудь? – снова спросил я.

– Столик вежливо отказывается, – сказала Ариэль, отхлебнув вино из бокала.

Я был невероятно рад и горд, что мог не просто делать вид, будто сохраняю спокойствие во время реанимации, а наконец-то по-настоящему быть спокойным.

Было невероятно здорово увидеть интернов из своей группы в макияже и вечерних платьях, и я уже был немного навеселе. В кои-то веки мы были похожи на людей со страниц журнала Us Weekly. Именно благодаря этим людям я вытерпел все невзгоды ординатуры, что я в полной мере осозна́ю лишь после того, как расстанусь с ними и начну практиковать медицину самостоятельно, в качестве штатного врача в другой больнице, в другой части Манхэттена.

Помимо легкого опьянения я ощутил и легкую грусть, окинув взглядом украшенную комнату с обшитыми панелями стенами. Здесь было так много людей, с которыми мне не довелось поработать, которых не довелось узнать ближе. В тот момент, вне больницы, они все казались гораздо счастливее. Осматриваясь по сторонам, я вдруг понял, что так и не встретился с доктором Сотскоттом после того судьбоносного телефонного звонка в кардиореанимации многими месяцами ранее. Мог ли я неправильно услышать его фамилию? Мне так и не удалось найти ее в больничном реестре. Может, он использовал псевдоним, чтобы свободно по мне пройтись? Осматривая толпу, я остановил взгляд на Марке, который энергично покачивал передо мной указательным пальцем.

– Belie-e-e-e-ve, – пел он нашему столику, – when I say… I… want it that way![96]

Я смотрел на свой коктейль «Тьма и буря», планируя посетить туалет, как вдруг Хезер схватила меня за локоть и улыбнулась.

– Я в порядке, – сказал я.

Она показала на экран и толкнула меня в бок. Мое лицо появилось среди пяти финалистов в номинации «Лучший в проведении реанимационных мероприятий».

Я ощутил прилив гордости. Я усиленно старался показать, что могу спокойно руководить остальными врачами и медсестрами в суматохе реанимации. Не просто казаться спокойным, а на самом деле чувствовать себя таким. Подавить чувство паники в момент объявления остановки сердца по громкой связи и вести себя так, словно каждый день возвращаешь людей к жизни. Осознание того, что за меня проголосовали другие врачи, делало этот момент еще более особенным.

– Для меня уже честь, – сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, – быть номинированным.

Эти слова были сказаны мной ради шутки, однако они были правдой.

Меган засунула в рот палец, делая вид, будто ее тошнит. Когда среди остальных финалистов на экране появилось лицо Байо, я посмотрел на него – он был занят разговором с парой литовских бровей. А рядом с ними стоял Бандерас. Бандерас что, был в кофте? Старший ординатор зачитал наши имена, а затем сузил группу до двух финалистов: меня и Байо. Я снова посмотрел на него, но он все еще не обращал на происходящее внимания. Неужели ему не было дела? Я был взволнован и возбужден – пожалуй, больше, чем во время самой реанимации. Вместе с тем я был озадачен. Как я мог идти вровень с Байо?

– Какое решение примет Америка? – вполголоса сказал я, ковыряясь в своей тарелке. – Это прямо как приз зрительских симпатий.

– Лучший в проведении реанимационных мероприятий, – объявил старший ординатор, – Мэтт Маккарти.

Первым, о чем я подумал в тот момент, были сырые спагетти – именно с ними у меня ассоциировались ломающиеся под моими руками ребра девяностопятилетней женщины в кардиореанимации в мое первое ночное дежурство. Я поверить не мог, что врачи больницы Колумбийского университета считали, что я заслуживаю этой награды больше Байо, человека, который научил меня проводить СЛР. Человека, который научил меня практически всему, что я знал. Он был лучшим врачом, с которым я когда-либо работал, человеком, знавшим, казалось, что делать в любой ситуации. Когда у меня возникал какой-то медицинский вопрос, я обращался к нему. Если бы кто-то из присутствующих свалился замертво, я бы хотел, чтобы он руководил реанимацией.

Хезер поцеловала меня в щеку и прошептала: «Поздравляю», в то время как Лалита, Меган и Ариэль дали мне «пять».

– Дамы, – сказал я, пытаясь скрыть свое легкое смущение, – если кто-то из вас захочет научиться искусству кардиореанимации, мы можем организовать частные занятия. Мои расценки весьма…

– Ох, уже тошнит, – сказал Лалита. – Пожалуйста, хватит. Никаких благодарственных речей.

– Прекращай, – сказала Хезер.

Может, я действительно вырос. Может, я действительно стал лучше Байо. Нам всем приходилось быстро всему учиться – возможно, я слегка его опередил. Я окинул взглядом комнату, чтобы насладиться моментом, чтобы уловить одобрительные возгласы коллег. Доктор Петрак показал мне большой палец, а Марк, приставив ко рту пальцы, громко свистел. Я улыбнулся, поцеловал Хезер и стукнул протянутый мне кулак Марка. Сделав еще один глоток коктейля – глоток, которому суждено было сделать меня из поддатого пьяным, – я почувствовал, как кто-то подошел ко мне сзади, сжал мою шею и прошептал: «Можешь не благодарить».

* * *

Год спустя, когда моя ординатура в Колумбийском университете подходила к концу, это случилось. Я стоял в конференц-зале – в том самом, где Дэйв после моего укола зараженной иглой показывал, как правильно проводить флеботомию, – и почувствовал, как у меня завибрировал пейджер. Передо мной стоял одаренный молодой студент-медик по имени Кристофер, и я снова изображал из себя Байо. Я полностью отделался от параноидальной тревоги и волнения интернатуры и теперь был одет в повседневную одежду – штаны цвета хаки и рубашку на пуговицах, – так как принимал участие в исследовании и Петрак попросил меня в свободное время заниматься со студентами-медиками.

– Женщина сорока семи лет найдена без сознания, – сказал я, вспоминая первую реанимацию, которой руководил. – Твои действия.

– Хорошо, хорошо, – сказал Кристофер, накручивая на палец свои кудрявые волосы. – Хорошо, что еще?

– Это все.

Под конец ординатуры я невольно ностальгировал по всему, что происходило в больнице. Три года, проведенные мною здесь, изменили множество судеб.

Я смотрел на этого юношу и думал обо всем, что его ждет впереди: остановки сердца, слезы, горе, радость, восторг. Странное очарование медицины. Я также невольно ностальгировал по всему, что видел и делал за три года в больнице Колумбийского университета. Забавно, что кнопку «ответить всем» за всю ординатуру я нажал лишь однажды, после нашего пьяного вечера с вручением наград, когда написал: «Хезер беременна. Шучу», и прикрепил ссылку на песню группы Vampire Weekend под названием «I Think Ur A Contra».

Пейджер снова завибрировал. Остановив ролевую игру с Кристофером, я посмотрел на три слова на крошечном экране моего пейджера: «ОН ПОЛУЧИЛ СЕРДЦЕ».

– Черт побери, – сказал я. – Пойдем. – Схватив Кристофера за рукав футболки, я потащил его за собой из комнаты. – Черт побери, скорее!

Преодолев лестничный пролет вниз, мы забежали в отделение кардиореанимации. Кристофер, должно быть, думал, что мы спешим в палату к пациенту, у которого остановилось сердце. Едва не врезавшись в пару ортодоксальных евреев, я стал быстро осматривать кровати в отделении. Нет, не-а, не он, не он, не-а, нет, нет, ДА!

Сообщение не было помечено, так что я понятия не имел, кто его отправил, однако многие врачи знали, что я был близок с Бенни и хотел знать, если с ним что-то случится, будь то плохое или хорошее. Я встал рядом с группой хирургов и анестезиологов у его палаты. Бенни был подключен к аппарату ИВЛ, и из его рук торчали десятки трубок – в подобном состоянии я уже видел его много раз. Когда мы подошли, интерн хирургии докладывал о нем бригаде врачей-трансплантологов:

– …Лет, первый день после операции по пересадке сердца. В настоящий момент под наркозом в стабильном состоянии…

– Вы, ребята, хоть знаете историю этого пациента? – спросил я, вклинившись в их полукруг. – Вы хоть что-то знаете об этом парне, Бенни Сантосе?

Подобно Дарби Мастерсон, мне просто хотелось кому-то о нем рассказать. Кому угодно. Молодые врачи смотрели на меня в замешательстве, часто моргая, после чего заглянули в свои бумаги. Там, однако, не было написано ничего о том, каким особенным был Бенни. Для них он, наверное, был очередным пациентом трансплантологии. Я заглядывал им в глаза и видел недоумение. Мы стояли в тишине, пока я восторженно не воскликнул:

– Он получил чертово сердце!

Один из хирургов нахмурил лоб:

– Вы социальный работник?

Накинув халат и надев перчатки, я приготовился войти в палату к Бенни.

– Нет, – сказал я, сдерживая улыбку, – я не соцработник.

Без медицинского костюма или белого халата я был не совсем похож на врача. Я был лишь воодушевленным, слегка чокнутым парнем, который не считал зазорным прервать чужой обход. Я кивнул в сторону Бенни и сказал:

– Я знаю этого парня уже очень давно.

Я собрался было пуститься в подробности, рассказать какую-нибудь историю, позволявшую заглянуть в жизнь этого удивительного человека, но остановил себя. Как вообще я мог объяснить, через что прошел Бенни или что значила для меня его борьба? Я отвернулся от врачей и сделал несколько шагов в его сторону – его тело в очередной раз было подключено к аппарату ИВЛ, но теперь наконец оно было с новым сердцем – и улыбнулся.

– Позаботьтесь о нем, – тихо сказал я. – Я больше не его врач. Теперь… я просто друг.

Я взял пульт, лежавший на тумбочке рядом с кроватью Бенни, включил телевизор и стал переключать каналы, пока не нашел «Судью Джуди».

Благодарности

Эта книга появилась на свет благодаря одному человеку: моему издателю Кевину Даутену. Хороший Отличный парень.

Хезер, девочка моя, ты выдержала слишком много, когда смотрела мне в глаза, а я находился в тысяче миль от тебя, вспоминая чью-то остановку сердца. Ты лучший из известных мне людей, и каждый день, когда я просыпаюсь рядом с тобой, – хороший.

Благодарности были бы не полными без упоминания моей семьи: матери Белинды, познакомившей меня с группой Talking Heads; отца Берни, не теряющего надежды, что я стану дерматологом; а также сестры Меган. Кто любит тебя, малышка?

Мне повезло, что меня окружают невероятно талантливые друзья – Рэйч, Чарли, Бен и Джон – и вдумчивые люди, которые так усердно работали над этой книгой: Клэр Поттер, Лорен Кун, Даниэль Крэбтри, Джессика Миле и Сара Квак и многие другие. Спасибо Скотту Ваксману, чудесному литературному агенту и другу, за его постоянную поддержку и воодушевление.

Я также хотел бы выразить благодарность всем мужчинам и женщинам, работающим в медицинском центре Колумбийского университета, которые делают этот мир лучше и достойнее. Всем пациентам, которые нам доверились, – большое спасибо.

Мэтт Маккарти – доцент медицины, врач Пресвитерианской больницы Нью-Йорка. В «Медицинском журнале Новой Англии» и в Deadspin ведет медицинскую колонку. Его первая книга Odd Man Out ("Третий лишний») стала бестселлером по версии The New York Times.

«Один мудрый человек мне как-то сказал, что, оказавшись у кровати пациента с остановившимся сердцем, в первую очередь пульс следует проверить у самого себя».

Это очень полезный совет для молодого врача, который впервые делает шаг из академического мира в реальность и сразу оказывается в бурном потоке пациентов, незнакомых врачей, устоев и бесконечных испытаний, преподнесенных жизнью или старшими по званию коллегами.

Этот мучительный переход от теории к практике является уникальным опытом для каждого будущего специалиста и вместе с тем объединяет всех новичков. Растерянность и ступор в незнакомых ситуациях, страх ошибиться или навредить, осознание собственной неопытности и постоянный натиск обстоятельств, с которыми невозможно бороться, знакомы каждому.

Мэтт Маккарти рассказал все подробности своего превращения из интерна в ординатора – из подмастерья в того, кто ими руководит.

«Эта книга поражает откровенностью рассказа о мучительном начале врачебной карьеры. Доктор Маккарти честно и с мягким юмором описывает свою беспомощность в реальной рабочей обстановке многопрофильной больницы. Многие моменты будут хорошо знакомы врачам любой страны, а студентам старших курсов эта книга поможет подготовиться к тяготам и победам врачебной жизни».

Тардов Михаил Владимирович,

доктор медицинских наук, невролог, ведущий научный сотрудник НИКИО

1

Health Insurance Portability and Accountability Act принят в США в 1996 году для защиты личной информации, хранящейся в медицинских учреждениях, от краж и мошенничества. – Прим. ред.

2

Процедура выбора профессиональными командами игроков, не имеющих действующего контракта ни с одной из команд. – Прим. ред.

3

Ныне «Лос-Анджелес Энджелс» (Los Angeles Angels). – Прим. пер.

4

Видимо, имеется в виду команда Orem Owlz, ранее Provo Angels, которая является дочерней командой Los Angeles Angels в младшей лиге. – Прим. пер.

5

Речь идет о фильме Джерри Цукера «Привидение» (Ghost), вышедшем в прокат в 1990 году. – Прим. ред.

6

В значении «возиться, ковыряться, колупаться». – Прим. пер.

7

Оптический инструмент в виде тонкой металлической трубки с системой линз, применяемый в хирургии для диагностики и выполнения операций на органах брюшной полости. – Прим. ред.

8

Метод остановки кровотечения путем наложения на сосуды миниатюрных металлических зажимов – клипсов. – Прим. ред.

9

American Heart Assotiation (AHA). – Прим. ред.

10

В книге я буду иногда называть ее просто реанимацией, это синонимы. – Прим. авт.

11

Charles in Charge – американский телевизионный ситком, выходивший с 1984 по 1990 год, в котором роль главного персонажа исполнил актер Скотт Байо. – Прим. ред.

12

Позиция игрока нападения в американском футболе. – Прим. ред.

13

По сути, это отделение – одна большая общая палата, по периметру которой располагаются индивидуальные стеклянные «кабинки» со шторками, в каждой из которых стоит кровать. Поэтому в зависимости от контекста я буду называть это отделением кардиореанимации либо – когда речь идет про само помещение, а не его функцию – просто палатой или общей палатой. – Прим. авт.

14

Judge Judy – американское судебное реалити-шоу с Джутит Шейндлин в главной роли. – Прим. ред.

15

Наука о кристаллах, их происхождении, структуре и свойствах. – Прим. ред.

16

Прокол барабанной перепонки с целью выведения скопившейся жидкости из воспаленного среднего уха. – Прим. ред.

17

Процесс свертывания крови. – Прим. ред.

18

Препарат, снижающий свертываемость крови и препятствующий образованию тромбов. – Прим. ред.

19

Сленговое прозвище Chad – что-то вроде «альфа-самец», «глупый качок». – Прим. ред.

20

Речь идет о фильме My Girl (1991) режиссера Ховарда Зиффа. – Прим. ред.

21

То же, что внутренние болезни. Область медицины, изучающая болезни внутренних органов и разрабатывающая методы их диагностики, профилактики и нехирургического лечения. – Прим. ред.

22

В переводе с английского vindicate – «подтверждать, доказывать». – Прим. ред.

23

Введение в трахею гибкой эндотрахеальной трубки для обеспечения проходимости дыхательных путей и проведения искусственной вентиляции легких. – Прим. ред.

24

Американская рок-группа, основанная в 1985 году. – Прим. ред.

25

Кеннет Брайан Эдмондс (Babyface) – американский певец, продюсер ритм-энд-блюза, начавший музыкальную карьеру в 1970 годах. – Прим. ред.

26

Опра Гэйл Уинфри – популярная американская актриса, продюсер, общественный деятель и телеведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри». – Прим. ред.

27

Искусственная вентиляция легких. – Прим. ред.

28

Сердечно-легочная реанимация. – Прим. ред.

29

Лекарственный препарат, применяемый в случаях передозировки опиоидов (героин и др.); при наркотической зависимости вызывает абстинентный синдром. – Прим. ред.

30

Терри Шайво более 15 лет находилась в состоянии комы (1990–2005) вследствие остановки сердца. Вопрос об эвтаназии пациентки, организм которой уже не мог восстановить жизненные функции, стал причиной громкого судебно-политического конфликта в США. – Прим. ред.

31

Именно так называется устройство для ручной вентиляции легких. – Прим. авт.

32

Staying alive – дословно «еще в живых». Песня Staying alive исполнителя Bee Gees. Есть специальный обучающий ролик от British Heart Foundation по непрямому массажу сердца с этой песней, так как ее ритм и смысл идеально для этого подходят. – Прим. ред.

33

Memento («Помни») – психологический детектив режиссера Кристофера Нолана, вышедший в 2000 году, с Гайем Пирсом в главной роли. – Прим. ред.

34

Область медицины, занимающаяся изучением, диагностикой и лечением болезней старческого возраста. – Прим. ред.

35

Разный размер зрачков правого и левого глаза. – Прим. ред.

36

Или флюорограмма. – Прим. авт.

37

Речь про персонажа по имени Чарльз из сериала «Чарльз в ответе». – Прим. пер.

38

The New England Journal of Medicine (NEJM). – Прим. ред.

39

Распространенное заболевание пищевода, характерными симптомами которого выступают изжога, дискомфорт во время и после приема пищи, метеоризм, тошнота и др. – Прим. ред.

40

То же, что аденома. – Прим. ред.

41

Или аллергический альвеолит. Воспалительное заболевание легких, обусловленное вдыханием аллергенов (пыли), вызывающее кашель, одышку, тошноту, общее недомогание и слабость. – Прим. ред.

42

Частые остановки дыхания во время сна, наиболее распространенным проявлением синдрома является храп. Для облегчения состояния таких пациентов используется прибор БиПАП (bipap), который доставляет воздух под давлением через специальную маску. – Прим. ред.

43

Антикоагулянт, препарат для снижения уровня свертываемости крови. – Прим. ред.

44

1) гипертензия; 2) хроническая болезнь почек; 3) ишемическая болезнь сердца; 4) преходящее нарушение мозгового кровообращения; 5) хроническая обструктивная болезнь легких; 6) гастроэзофагеальная рефлюксная болезнь; 7) заболевания периферических артерий; 9) расстройство пищевого поведения; 10) сахарный диабет 2-го типа; 11) доброкачественная гиперплазия предстательной железы; 14) гиперчувствительный пневмонит; 15) синдром обструктивного апноэ сна, пациент использует прибор типа БиПАП; 16) мерцание предсердий, пациент принимает варфарин; 18) гипертрофическая кардиомиопатия. – Прим. ред.

45

Journal of the American Medical Association (JAMA). – Прим. ред.

46

Lasix – (la)sts (six) hours, что буквально переводится как «длится 6 часов». – Прим. ред.

47

Диуретик, или мочегонный препарат. – Прим. ред.

48

Препарат, предназначенный для лечения артериальной гипертензии (повышенного давления) и профилактики развития ее осложнений. – Прим. ред.

49

Или бета-адреноблокаторы. Группа фармакологических препаратов, используемых для лечения артериальной гипертензии, сердечной аритмии и для профилактики инсульта или инфаркта миокарда. – Прим. ред.

50

Имеется в виду актер Рик Моранис, исполнивший главную роль в фильме «Дорогая, я уменьшил детей» (1989). – Прим. ред.

51

House, M.D. – американский телесериал о враче-диагносте Грегори Хаусе и его команде, выходивший на экраны с 2004 по 2012 год, главную роль в котором исполнил Хью Лори. – Прим. ред.

52

Отсылка к вестерну «Хороший, плохой, злой» (1966). – Прим. пер.

53

Заболевание сердечной мышцы, при котором увеличиваются размеры желудочков и снижается их способность к перекачиванию крови, что часто приводит к развитию сердечной недостаточности. – Прим. ред.

54

Кровопускание. – Прим. ред.

55

Или эхоКГ, ультразвуковое исследование сердца. – Прим. ред.

56

Врач, занимающийся заболеваниями крови. – Прим. ред.

57

Компьютерная томография. – Прим. пер.

58

Подобно тому как интерн – это ординатор первого года, интернатура – это первый год ординатуры. – Прим. пер.

59

Регион на северо-востоке США, включающий в себя штаты Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд, Вермонт. – Прим. ред.

60

Boston Red Socks («Бостон Ред Сокс») – бостонская профессиональная бейсбольная команда, основанная в 1901 году. – Прим. ред.

61

Глобальной целью Пола Фармера, главного героя романа Киддера, является оказание квалифицированной медицинской помощи тем, кто проживает в беднейших регионах и не имеет доступа к лекарствам. На Гаити Пол основал медицинский центр «Занми Лансете». – Прим. ред.

62

Тасманский дьявол (Таз) – анимационный персонаж из мультфильма Looney Tunes студии Worner Bros. – Прим. пер.

63

Американский ситком, в центре сюжета которого – судьбы четырех женщин из Атланты. Выходил на экраны с 1986 по 1993 год. – Прим. ред.

64

Инфекции, вызываемые вирусами и микроорганизмами и поражающие организм только на фоне выраженного иммунодефицита. – Прим. ред.

65

От англ. слова speed – «скорость». Психотропные наркотические вещества амфетаминового ряда. – Прим. ред.

66

Популярные сериалы его молодости. – Прим. авт.

67

Речь идет о песне «I don’t wanna lose your love tonight» в исполнении группы The Outfields. – Прим. пер.

68

Американские кабельные телеканалы. – Прим. пер.

69

Телешоу по типу «Час суда». – Прим. пер.

70

На самом деле «Фрости» – это что-то среднее между молочным коктейлем и мягким мороженым, но ближе к первому. – Прим. пер.

71

Как на еврейской свадьбе. – Прим. пер.

72

Или пиво-понг. Алкогольная игра, в которой главная цель игроков – попасть мячиком для настольного тенниса в кружку или стакан с пивом на другом конце стола. – Прим. ред.

73

Речь идет о колумбийско-американском фильме 2004 года режиссера Джошуа Марстона, в центре сюжета которого – судьба молодой латиноамериканки, ставшей наркокурьером, чтобы вырваться из нищеты. – Прим. ред.

74

«Ничего» на испанском. – Прим. пер.

75

Известный американский баскетболист, основавший фонд по борьбе с ВИЧ. – Прим. пер.

76

Срединном. – Прим. ред.

77

Психическое расстройство, протекающее с помрачением сознания, галлюцинациями и бредом, нарушением ориентировки в месте и времени при сохранном осознании собственной личности. – Прим. науч. ред.

78

Пневмония, возбудителем которой является дрожжеподобный гриб-аскомицет, специфичный для человека. – Прим. ред.

79

Желтая пресса, еженедельный журнал о знаменитостях и развлечениях. – Прим. пер.

80

Популярный американский ситком о семейной жизни четы Хакстейблов, выходивший на экраны с 1984 по 1992 год. – Прим. ред.

81

Американский телеведущий, наиболее известный по съемкам в игровом шоу «Колесо фортуны» (Wheel of fortune). – Прим. ред.

82

Так отмечаются пациенты с риском падения, которое может привести к травмам. – Прим. ред.

83

Нарушение пигментации, исчезновение пигмента меланина на отдельных участках кожи. – Прим. ред.

84

Черный юмор. Heart attack дословно переводится как «сердечный приступ», но обычно подразумевает инфаркт миокарда, по определению крайне тяжелое, опасное для жизни состояние. – Прим. науч. ред.

85

Речь идет о рентген-контрастном веществе, которое вводят во время катетеризации в коронарные или легочные артерии, аорту или полости сердца. – Прим. ред.

86

Аномалия может быть связана с рядом генетических синдромов и часто – с задержкой развития. – Прим. науч. ред.

87

Квадрат, который образуют «базы». – Прим. пер.

88

Наследственое заболевание, характеризующееся периодически повторяющимися приступами лихорадки и поражением различных органов. – Прим. науч. ред.

89

Короткие кожаные штаны, национальная одежда баварцев и тирольцев. – Прим. пер.

90

Речь идет о фильме режиссера Питера Уира, в котором жизнь главного персонажа, Трумана Бербэнка, – популярное реалити-шоу, непрерывно транслирующееся по миру в течение 30 лет. – Прим. ред.

91

Слова из песни. – Прим. пер.

92

Дословно переводится как «Я не хочу потерять твою любовь сегодня ночью». – Прим. пер.

93

Творческий псевдоним американского рэпера, музыкального продюсера и одного из основателей группы The Black Eyed Peas, Уильяма Эдамса. – Прим. ред.

94

Мочегонный препарат. – Прим. ред.

95

Один из важнейших показателей нарушения обмена веществ. – Прим. науч. ред.

96

Песня Backstreet Boys, дословный перевод: «Верь, когда я говорю, что хотел именно так». – Прим. пер.

Content

Мэтт Маккарти
Настоящий врач скоро подойдет. Путь профессионала: пройти огонь, воду и интернатуру

Примечание автора

Предисловие

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть третья

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Часть четвертая

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Часть пятая

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Часть шестая

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Заключение

Благодарности

1