Сандип Джохар

С открытым сердцем. Истории пациентов врача-кардиолога, перевернувшие его взгляд на главный орган человека

Посвящается Пии, моей душе и сердцу

Животворящая искра тела, колыбель его жизни, созидательное начало и гармонизирующая связь всех чувств; центральный столп структуры человека <…> основа человеческой природы, ее король, правитель и создатель.

Бернард Сильвестр, поэт и философ XII века

Sandeep Jauhar

Heart: A History

© 2018 by Sandeep Jauhar

В оформлении обложки использованы иллюстрации: autsawin uttisin, BATKA / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Алиева К.Д., перевод на русский язык, 2019

© Шварц Е.Д., иллюстрации, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог Снимок КТ

У меня была одышка. Поднимаясь в свой кабинет на четвертом этаже по потертым ступеням лестницы, я останавливался, чтобы перевести дух. По ночам мои дыхательные пути иногда забивались слизью, и тогда я начинал дышать со свистом, а после и вовсе заходился в приступе кашля. Будучи врачом, я имел честь быть в числе специалистов, оказывавших медицинскую помощь пострадавшим в 9/11; многие, побывавшие тогда в «нулевой отметке», жаловались на респираторные проблемы. Тогда я решил пойти на осмотр к своему другу Сету, пульмонологу. Он назначил мне тест функций внешнего дыхания. В ходе этого исследования мне надо было сидеть в кабинке со стеклянными стенами и изо всех сил дуть в трубочку. Скорость дыхания и объем легких оказались в норме. Сет диагностировал у меня кислотный рефлюкс, который нередко становится причиной хронического кашля, и назначил мне антацид для ежедневного приема. Тем не менее я убедил его направить меня на КТ грудной клетки. Мои симптомы были куда тяжелее, чем можно было предположить из его щадящего диагноза. Я опасался, что мои легкие разрушаются под влиянием дыма и пыли, которыми я надышался в деловом центре.

Как Сет и предполагал, на снимке КТ легкие оказались в полном порядке. Мое внимание привлекло кое-что другое – небольшая пометка в расшифровке снимка: «Отмечается кальцификация коронарных артерий». Коронарный кальций является признаком атеросклероза, уплотнения стенок артерий. В расшифровках снимков КТ моих пациентов постарше я видел эту формулировку бессчетное множество раз и не придавал ей большого значения. Зато теперь, в возрасте сорока пяти лет, мне вдруг захотелось узнать об этом побольше. Сколько кальция отложилось в моих артериях и где именно он скопился? Рентгенолог сказал, что снимок КТ слишком низкого разрешения, чтобы по нему можно было ответить на мои вопросы.

Вернувшись в свой кабинет, я запустил на компьютере калькулятор Фрамингема – программу оценки риска развития сердечно-сосудистых заболеваний и сердечного приступа в ближайшие десять лет. Я ввел туда свой рост и вес, давление и количество холестерина в крови и поставил отметки, что я не курю и не страдаю сахарным диабетом. Программа выдала мне прогноз на десять лет, оценив риск сердечного приступа в 2 %, и иных неполадок с сердцем (в том числе инфаркта и стенокардии) – около 7 %. Прогноз крайне благоприятный. Я предполагал, что программа недооценивает реальный риск возникновения проблем с сердцем, потому что не учитывает то обстоятельство, что я родом из Индии и у меня в семейном анамнезе предостаточно сердечно-сосудистых заболеваний.

Мой брат Раджив, тоже кардиолог по профессии, предложил мне пройти стресс-тест на беговой дорожке, несмотря на то что, когда я играл в теннис по выходным, у меня не возникало никаких отрицательных симптомов.

Стресс-тест позволяет обнаружить коронарную блокаду только в том случае, если бы кровоток был нарушен на 70 и более процентов; я был практически уверен, что мой недуг далек от такой стадии.

Я решил, что лучше заглянуть в свои коронарные артерии с помощью неинвазивной КТ-ангиографии. Каждый год в День отца мне на электронную почту приходит спам, рекламирующий это обследование: «Убедитесь, что ваш папа – не один из тех сотен тысяч мужчин в Америке, которые лишь кажутся здоровыми, но в их груди бьется бомба замедленного действия». Мне было непривычно от мысли, что я, возможно, стал одним из таких людей. Я позвонил доктору Трост, рентгенологу нашего кардиологического отделения, и записался на процедуру. Она заверила меня, что риск сердечно-сосудистых заболеваний у меня низкий, но согласилась с моими доводами: «Ради вашего спокойствия, думаю, исследование сделать все-таки стоит».

Таким образом, ранним июньским утром я пришел на обследование. Пока я лежал на столе, выдвинутом из-под С-образного сканера-томографа, рентгенолаборант поставил мне капельницу. На этом снимке, в органе размером с грейпфрут, должна была быть заметна миллиметровая бляшка, двигающаяся со скоростью 300 миллиметров в секунду. С помощью капельницы в мои вены подавался бета-блокатор, который замедлял ритм моего сердца и позволял предотвратить размытие на снимке. Чтобы расширить артерии в моей груди для более отчетливой их визуализации на снимке, мне положили под язык таблетку нитроглицерина. После нескольких предварительных снимков медсестра ввела мне в вену контраст – рентгеноконтрастный краситель, непрозрачный на рентгеновских снимках. «Сейчас вы почувствуете равномерное тепло», – сказала она, а я тем временем краснел, полагая, что я обмочился. На итоговый снимок ушло менее минуты.

Закончив с расшифровкой снимков, доктор Трост позвала меня в комнату управления при рентгенологическом кабинете. Серо-белые снимки были вывешены на большом экране. Во всех трех моих коронарных сосудах, словно радиографические помехи, виднелись белые крупинки. Основная артерия, питающая мое сердце, была перекрыта на 30–50 % со стороны клапана, и на 50 % – в центральной ее части. В двух других коронарных артериях тоже имелись небольшие бляшки. Сидя в этой темной комнате, я словно впервые увидел будущее – мне приоткрылась тайна собственной смерти.

Вступление. Двигатель жизни

В инфаркте нет ничего постыдного.

Сьюзен Зонтаг. «Болезнь как метафора» (1978)

Пожалуй, наиболее важное событие в моей жизни произошло еще за пятнадцать лет до моего рождения. В один знойный июльский день 1953 года в Индии внезапно скончался мой дед по отцовской линии.

Как это нередко бывает с семейными трагедиями, необычные обстоятельства его смерти со временем приобрели мистический оттенок. Все были согласны с тем, что утром того дня, когда мой дед погиб, его укусила змея, притаившаяся между мешков с зерном в его маленьком канпурском магазинчике. Он не рассмотрел змею и не знал, к какому виду она относилась, но в Индии змеиные укусы – это вполне обыденное явление, и все утверждают, что мой дед нормально себя чувствовал, когда вернулся домой на обед.

Моему отцу тогда было почти четырнадцать лет; на следующий день он собирался идти на собеседование в Канпурский сельскохозяйственный колледж, а дед планировал его сопровождать. Они сидели на каменном полу и просматривали его аттестат зрелости из старшей школы, радуясь его выдающимся академическим успехам. Посреди обеденного перерыва к ним пришли соседи и принесли с собой труп блестящей черной кобры (ее убил заклинатель змей, вызванный в магазин после нападения). Они утверждали, что именно эта кобра укусила деда.

Увидев кобру, мой дед побледнел: «Как я могу пережить ее укус?» – спросил он и завалился на пол. Соседи уговаривали его читать индуистскую молитву «Рам, Рам», но последние слова, которые он сказал, лежа на полу со стекленеющими глазами, были: «Я хотел проводить Према в колледж».

Нашу деревню регулярно патрулировала машина государственной скорой помощи. Родственники остановили машину около семи вечера, через несколько часов после того, как моего деда хватил удар. К тому моменту у него уже началось трупное окоченение – от шеи и нижней челюсти оно медленной волной расползлось по всему телу до кончиков конечностей. Сотрудники скорой помощи сразу объявили, что он мертв, но родственники, не желая верить в его кончину, настояли на том, чтобы и его, и змею отвезли в построенную британцами больницу, находящуюся примерно в пяти милях от дома. В больнице врач констатировал смерть.

«У него случился инфаркт», – сообщил врач, развенчивая подозрения родственников, что глава их семейства умер от укуса змеи.

Мой дед пал жертвой самой распространенной причины смерти на свете – внезапной остановки сердца после инфаркта миокарда или сердечного приступа, вызванного испугом из-за укуса змеи.

В больнице ему уже ничем помочь не могли; тело моего деда отвезли обратно в деревню и на следующий же день кремировали, чтобы оно не начало портиться от летнего зноя. Под светлым голубым небом, в окружении скорбящих, увешанный цветочными гирляндами гроб с его телом вознесли на пропитанный маслом помост погребального костра.

Выросший на семейных преданиях, я страшился сердца – оно было грозным палачом, забирающим жизни людей в самом расцвете сил. Ты мог быть сколько угодно здоровым, но сердце все равно могло тебя убить. Мне это казалось ужасно несправедливым. Это настороженное отношение к сердцу неустанно подпитывала моя бабушка, переехавшая жить к нам, в Калифорнию, в начале 80-х годов (в какой-то момент она соскучилась по дому и вернулась в родную деревушку близ Канпура, где умер ее любимый супруг). Даже через тридцать лет после его смерти она по-прежнему куталась в пахнущие нафталином белые воздушные шали, какие носят вдовы.

Однажды в Лос-Анджелесском зоопарке посетителям показывали с рук змею. Бабушка уважительно ей поклонилась, сложив руки и пробормотав молитву, а после потребовала, чтобы мы отвезли ее домой. Она была женщиной с железной волей, после смерти мужа успешно заменила его в роли главы семейства. Но при этом она, словно мисс Хэвишем[1], всю свою жизнь скорбела из-за не поддающегося логическому осмыслению несчастного случая. В Индии змеи считаются символами бесконечности и безвременья, а также неудачи и смерти. До последнего своего дня она в глубине души верила, что ее мужа убила ядовитая змея. Если сравнить укус змеи с тем, насколько стремительно и неожиданно сердечный приступ может подкосить здорового, полного жизни человека без малейших к тому предпосылок, ее версия не столь уж далека от истины.

Мой дед по материнской линии тоже пал жертвой внезапного сердечного приступа, пусть и в более солидном возрасте. Военный врач по профессии, он успешно занимался частной практикой в Нью-Дели, принимая пациентов у себя на дому. Одним сентябрьским утром 1997 года, вскоре после своего восемьдесят третьего дня рождения, он проснулся и пожаловался на боли в области живота. Он полагал, что дискомфорт вызван тем, что он переел и перепил шотландского виски накануне за ужином. Буквально через несколько минут он застонал, потерял сознание и умер. У него наверняка случился обширный инфаркт, но убило его не это. После инфаркта начинается аритмия – желудочковая фибрилляция, при которой ритм сердца сбивается, – именно она помешала его сердцу поддерживать циркуляцию крови и сохранить ему жизнь.

Когда я разговаривал со своей матерью о смерти деда, она сказала, что ей жаль, что он умер так неожиданно, но вместе с тем она рада, что это произошло так, а не иначе.

Вот так, под влиянием истории моей семьи, человеческое сердце стало для меня своего рода предметом одержимости. Еще в детстве я лежал в кровати и прислушивался к биению сердца в своей груди. Я ложился на бок, клал под голову руку и слушал, как отдаются в ушах глухие удары сердца, проталкивающего кровь по сосудам моего тела. Я синхронизировал вентилятор на потолке с этим ритмом, и меня пленило это состязание двух источников колебания, двух осцилляторов; я был благодарен, что мой собственный осциллятор и не подумывал брать передышку[2]. Меня завораживала дихотомическая природа сердца: мускулистое, неустанно работающее, но при этом такое уязвимое! Годы спустя, став специалистом по сердечной недостаточности, я передал свою увлеченность своим детям. Когда мой сын Мохан был маленьким, мы смотрели с ним спецвыпуск канала PBS про сердечно-сосудистые заболевания. Там у мужчины произошел сердечный приступ и остановилось сердце. Он лежал на носилках в машине скорой помощи, и, когда его реанимировали, приложив к груди электроды дефибриллятора, его тело выгибалось дугой от силы разряда. Мохана зачаровала эта сцена, он смотрел и пересматривал ее, вновь и вновь перематывая кассету, до тех пор пока я не прерывал просмотр, опасаясь влияния происходящего на его неустойчивую детскую психику.

* * *

Эта книга рассказывает о том, что такое сердце; каким его видит медицина и как с ним правильнее всего жить, при этом не забывая прислушиваться к его зову. Путь к самопознанию отнюдь не случайно лежит через понимание ценности сердца.

Из всех жизненно важных органов именно сердце отключается последним, и оно же развивается раньше всех прочих – сердце начинает биться примерно на третьей неделе жизни эмбриона, несмотря на то что у него еще нет крови, которую оно должно перекачивать.

От рождения до смерти сердце совершает приблизительно три миллиарда сокращений. Оно выполняет просто невероятно много работы. Сила каждого удара сердца такова, что проталкивает кровь по сосудам примерно на 161 000 км. За неделю сердце среднего взрослого человека перекачивает столько крови, что ею можно было бы наполнить небольшой бассейн из тех, что делают на заднем дворе. Несмотря на все это, поддерживаемая им жизнь может быстро прерваться. Остановка сердца означает мгновенную смерть. Если жизнь заключается в бесконечном сопротивлении неумолимо надвигающейся энтропии, то в центре этого противостояния бьется сердце. Снабжая энергией клетки нашего тела, оно противодействует нашей склонности к угасанию и неупорядоченности.

Прежде всего сердце стремится биться; это желание заложено в саму его структуру. Клетки сердечной ткани, выращенные в чашке Петри, спонтанно сокращаются, ищут другие клетки (с помощью электрической связи через щелевидные соединения, или нексусы), чтобы синхронизироваться в своем спонтанном, ритмичном танце. По сути, кардиомиоциты, как и орган, из них состоящий, являются социальными сущностями. Сердце может продолжать биться в течение дней и даже недель после смерти животного. В лабораторных условиях французский лауреат Нобелевской премии Алексис Каррель продемонстрировал, что получающие полноценное питание клетки сердца цыпленка, содержащиеся в растворе плазмы и воды, могут сокращаться в течение многих месяцев – их жизненный цикл растянулся на более чем двадцать лет, что значительно превышает продолжительность жизни их донора. Это уникальное качество сердца. Мозг и прочие жизненно важные органы не могут функционировать, если не бьется сердце, а вот биение сердца не зависит от работы головного мозга, по крайней мере в краткосрочной перспективе. К тому же сердце не просто перекачивает кровь в другие органы – оно качает ее и для себя.

Мы не можем увидеть собственные глаза. Мы с трудом можем заставить наш мозг думать так, а не иначе. Сердце иное; в отличие от всех остальных органов, сердце самодостаточно.

Из всего, с чем связано сердце – с эмоциями, с мыслями, – именно связь между его стуком и жизнью является, пожалуй, самой тесной. Сердце ассоциируется у нас с жизнью за счет того, что, как и сама жизнь, сердце динамично. Сердце – единственный орган, ежесекундно сохраняющий подвижность на ощущаемом, макроскопическом уровне. Его пульсация взывает к нам, его ритмичные удары транслируют по всему телу электрические импульсы в тысячи раз более мощные, чем что-либо еще в нашем теле. Столетиями самые разные культуры воспринимали сердце как источник животворящей энергии, которую следовало извлекать и собирать. В Древнем Египте сердце было единственным внутренним органом, который оставляли в теле во время мумификации; считалось, что оно играет ключевую роль в перерождении покойного[3]. В одной из популярных сцен египетской мифологии сердце покойного сравнивается по весу с пером или статуэткой, олицетворяющей правду и божественную истину. Если сердце уравновешивало перо, то считалось невинным и возвращалось владельцу. Если же сердце оказывалось тяжелым от скверны, то его поглощала чудовищная химера, а покойный изгонялся в загробный мир. Три тысячи лет спустя ацтеки проводили на вершинах храмов сложные ритуалы, в ходе которых они вскрывали кремниевыми кинжалами грудные клетки рабов и вырывали их еще бьющиеся сердца, чтобы поднести их своим идолам. В сказках западных культур ищущие бессмертия ведьмы поглощают сердца невинных. К примеру, в «Белоснежке» злая королева требует, чтобы охотник вырезал сердце девушки как доказательство того, что она действительно умерла. Даже сегодня, когда смерть мозга повсеместно признается истинным признаком кончины, люди по-прежнему ассоциируют наличие пульса с жизнью. В отделении интенсивной терапии ко мне подходят члены семьи пациента и говорят: «Его сердце бьется. Как он может быть мертв?»

Танец крови, как и любой другой, однажды заканчивается. Сердечно-сосудистые заболевания забирают 18 миллионов жизней в год, и это почти треть всех смертей на Земле.

В США болезни сердца занимают первое место в списке причин смерти с 1910 года. На сегодняшний день от болезней сердца страдают 62 миллиона американцев (и еще свыше 400 миллионов жителей других стран, в том числе 7 миллионов британцев).

Второй по распространенности причиной смерти в США является рак, разительно отличающийся от сердечно-сосудистых заболеваний. Раковые клетки стремительно делятся, бессистемно мигрируют и беспощадно занимают место здоровых клеток, словно загрязнение, волной проходящее по телу. Болезни сердца иные – более чистые, строгие, прямолинейные; более понятные. Сьюзен Зонтаг писала, что больные раком люди запятнаны, расколоты. О людях с больным сердцем она говорила, что те нередко остаются сильными и будто бы здоровыми вплоть до самой смерти, как было с моим дедом.

Не факт, что статистика показывает истинную глубину проблемы. Смертность от сердечно-сосудистых заболеваний в США с 1960-х годов снизилась почти на 60 %. С 1970 по 2000 год средняя продолжительность жизни в США увеличилась на 6 лет. Этот рост почти на две трети связан с развитием лечения сердечно-сосудистых заболеваний. В последние годы наблюдается повышение смертности белых граждан среднего возраста, но с сердечно-сосудистыми заболеваниями это не связано. Несмотря на то что свыше 60 % американцев в какой-то момент жизни столкнутся с каким-либо сердечно-сосудистым заболеванием, погибнет из них менее трети, поэтому мы достоверно знаем, что наше лечение может быть эффективно. XX век войдет в историю как время, когда нависшая над человечеством страшная угроза сердечно-сосудистых заболеваний впервые начала сдавать свои позиции под давлением науки.

Разумеется, у прогресса есть и минусы. Пациенты, которые в недалеком прошлом умерли бы от болезни сердца, теперь вынуждены сосуществовать со своим недугом, что порою означает долгие годы неполноценного, изнуряющего существования.

Каждый год у более чем полумиллиона американцев развивается застойная сердечная недостаточность, при которой сердце ослабевает или уплотняется настолько, что больше не может полноценно качать кровь и снабжать тело энергией. Сердечная недостаточность удерживает первое место в списке причин госпитализации пациентов старше шестидесяти пяти лет, и большинство из них умирает в течение пяти лет с момента постановки этого диагноза. Как ни странно, но чем лучше мы умеем лечить болезни сердца, тем больше становится людей, которые ими болеют.

Предположительно, ситуация с сердечно-сосудистыми заболеваниями в США в ближайшие годы усугубится. Меньше людей стали придерживаться необходимого для сердца здорового образа жизни. В целом американцы стали вести более сидячий образ жизни и чаще страдать от ожирения, а количество курильщиков практически не снизилось за последние два десятилетия. Исследование по результатам вскрытий в журнале Archives of Internal Medicine показало, что порядка 80 % американцев в возрасте от шестнадцати до шестидесяти четырех лет имеют как минимум начальную стадию коронарной недостаточности. Эти данные намекают, что тенденция на снижение заболеваемости сердечно-сосудистыми заболеваниями, продлившаяся четыре десятилетия, возможно, на всех порах несется к аварийной остановке. Нам нужно искать новые способы борьбы с нависшей над нами угрозой.

В этой книге я буду исследовать эмоциональные и научные ракурсы восприятия органа, который долгие века интриговал и приводил в недоумение философов и врачей. Возможно, ничто в жизни человека (по крайней мере, из органов тела) не несет такой огромной метафорической и смысловой нагрузки, как сердце. Я буду рассказывать не о непрерывном и неустанном прогрессе; это история о том, как урывками и скачками преодолевались серьезные препятствия на пути спасения множества людей от заболеваний, ранее считавшихся смертельными. В этом обширном повествовании будут как размышления натурфилософов о метафорическом значении сердца, так и то, как Уильям Гарвей доказал существование кровообращения; вы узнаете о масштабном Фрамингемском исследовании причин болезней сердца и узнаете о современных хирургических приемах и технологиях, которые еще сто лет тому назад были бы отвергнуты обществом из-за огромного значения, которое в ту пору придавалось сердцу.

Давным-давно средневековый мистик Хильдегарда Бингенская написала: «Душа находится в середине сердца, будто в доме». Во многом сердце и правда напоминает дом – оно состоит из нескольких «помещений», разделенных «дверьми». У «стенок» своя, уникальная текстура. Этот дом стар, его форма создавалась на протяжении многих тысяч лет. Он функционирует благодаря скрытым от взора проводам и трубам. У этого дома нет какого-либо объективного значения, но он несет в себе те качества, которыми мы его наделяем. Когда-то люди считали, что именно сердце является источником человеческой воли и мысли – именно оно полнилось храбростью и страстями, амбициями и любовью. Даже теперь, когда эти идеи давно устарели, они по-прежнему формируют то, как мы воспринимаем этот орган и его влияние на нашу жизнь.

Часть I

Метафора

1. Маленькое сердце

От разбитого сердца можно умереть – это научно доказанный факт, – и мое сердце разбивается с того самого дня, как мы впервые встретились. Я чувствую, как оно ноет, до боли сжимаясь в ловушке моих ребер. Всякий раз, когда мы вместе, оно ритмично выстукивает: «Люби меня. Люби меня. Люби меня…»

Эбби Макдональд. «Переживая разлуку с Гареттом Дилейни» (2012)

Однажды, когда мне было пятнадцать лет и я учился в старшей школе, мне нужно было подготовить доклад по биологии. Я решил измерить электрический сигнал сердца живой лягушки. Чтобы провести этот эксперимент, мне нужно было лягушку обездвижить – не убивая, рассечь позвоночник, чтобы она была жива, но парализована, и лишь затем проводить вскрытие. Для измерения силы электрического сигнала я одолжил осциллоскоп, усилитель напряжения и несколько красных и черных проводов с электродами. Мой учитель биологии, мистер Крэндалл, сказал, что для ученика младшего класса старшей школы я задумал очень серьезный проект.

Для начала мне нужно было добыть несколько лягушек. С сачком в руке, сжимая в другой руке руль моего велосипеда, я направился в лес неподалеку от моего дома в Южной Калифорнии. Пятничный день клонился к закату; на улице царила ранняя весна и пронзительно щебетали птицы. Дорога была мокрой. Колеса моего велосипеда глухо шуршали по каменистой грязи.

Я приехал к маленькому пруду, размером не больше обычного бассейна на заднем дворе. На его поверхности, покрытой листьями и спутанными прядями зеленой растительности, роились стрекозы. Я прошлепал вдоль берега, прилипая к грязи кроссовками. Внезапно сквозь окно в ряске мне открылась удивительная жизнь стремительных головастиков и мечущихся вокруг древесных лягушек. Я опустил туда свой сачок – белую сетку на метровой палке – и запустил его в вязкий ил на дне водоема. Я вытащил его и увидел, что в сетку попалась маленькая желтая лягушка. Вместе с несколькими листиками я уложил ее в мусорный пакет. Еще несколько раз запустив сачок в пруд, я выловил еще штук пять лягушек. Я завязал пластиковый пакет, предварительно проколов в нем дырочки для дыхания лягушек карандашом. Потом я закинул пакет в рюкзак и поехал домой.

Оставив велосипед у дома, я откинул деревянную задвижку на калитке, ведущей на задний двор. Сквозь щели в бетонной дорожке пробивались ростки сорной травы. У патио росло небольшое лимонное дерево. Благодаря этому дереву мой дворик всегда казался мне гораздо более приятным и свободным местом, чем был на самом деле. К тому моменту уже начинало смеркаться, желтушное небо меркло, уступая небосвод темноте. Мать позвала меня ужинать на кухню. Я оставил пакет с лягушками в патио; когда я зашел в дом, она спросила меня, собираюсь ли я их кормить. Я ответил ей, что в этом нет смысла, ведь они все равно скоро будут принесены в жертву науке.

От мистера Крэндалла я узнал, что кровообращение в теле животных было плодом миллионов лет эволюции. У моллюсков и червей было низкое давление и незамкнутая система кровообращения. У более крупных существ в результате эволюции развились трубкообразные сосуды и все более сложные насосы, позволявшие их крови циркулировать под более высоким давлением, доставляя кислород и питательные вещества на куда большие расстояния.

У лягушек сердце трехкамерное. Человеческое сердце сложнее, у него четыре камеры: два предсердия (в которые поступает кровь) и два желудочка (насосы). Лягушкам требуется меньше кислорода, чем людям, потому что они не пытаются поддерживать постоянную температуру тела. Лягушки, в отличие от препарирующих их людей, существа холоднокровные.

На следующий день, в субботу, я взял мусорный пакет с лягушками и, прихватив с собой необходимое электрооборудование, скальпель и поднос для препарирования, уселся на пластиковый табурет под нашими ржавеющими качелями. Ста двадцатью семью годами ранее, в 1856 году, анатомы Рудольф фон Кёлликер и Генрих Мюллер измерили электрический заряд удара сердца лягушки, пропустив его через электроды, подсоединенные к магниту. Магнит реагировал на ток и отталкивал иголку. По сути, я должен был воспроизвести их эксперимент, но уже при помощи современного оборудования. Я подсоединил электроды к источнику питания, чтобы проверить целостность цепи, и осциллоскоп показал стабильные 60 герц. Электроды были толстыми и тупыми, и у меня не было уверенности, что они хорошо подсоединятся к сердцу лягушки, если оно окажется слишком маленьким. Тем не менее эти выходные были самым удобным временем для проведения эксперимента, а потому я продолжил, невзирая на терзавшие меня сомнения.

Я вытащил из глубин пакета лягушку. Крепко придерживая ее рукой, я осторожно прикоснулся скальпелем к бежевой коже ее спинки. Она яростно дергала ногами, пытаясь вырваться. Когда я на мгновение невольно ослабил хватку, она выскользнула и запрыгала от меня по сухой траве, пока я снова не поймал ее. К тому моменту мое собственное сердце рвалось из груди, колотясь изнутри в солнечное сплетение. Я воткнул кончик скальпеля на несколько миллиметров в мягкое затылочное отверстие и надавил на основание черепа. Лягушка сопротивлялась, а я продолжал давить, чувствуя, как жесткий хрящевой панцирь постепенно поддается моим усилиям. Наверное, я задержал дыхание или, напротив, мое учащенное дыхание привело к гипервентиляции легких, и у меня перед глазами запрыгали черные точки. Я грубо пошевелил кончиком лезвия туда-сюда, едва не обезглавив амфибию. Когда я положил ее обратно на поднос, она попыталась отползти к краю. Вяло подпрыгнув в последний раз, она обмякла.

Я сделал прямой вертикальный надрез на ее груди, и из него потекла прозрачная, вязкая жидкость. Похоже, ее сердце по-прежнему билось, но мне сложно было его рассмотреть сквозь иные структуры грудной клетки. Чтобы очистить себе место для работы, я пальцами вырвал мешавшие мне органы. К этому моменту у меня из глаз струились слезы. Зажимы электродов оказались слишком большими, каждый из них был размером почти с само сердце. Я запаниковал, но все равно направил электроды на крошечное, размером с горошинку, сердечко, абсолютно забыв о том, что они по-прежнему подсоединены к питанию. Электроды замкнули цепь и заискрили, подпалив грудную клетку лягушки изнутри. Запах был омерзительным, даже хуже, чем от залитых формальдегидом препаратов и образцов в лабораторном шкафу мистера Крэндалла. Когда моя мать вышла на улицу, я уже ревел во весь голос. Я пытал это несчастное создание и к тому же ничего этим не добился – я не получил нужных мне результатов. Мать внимательно осмотрела результаты моей деятельности и с присущей ей дружелюбной укоризной сказала: «Сынок, тебе стоит попробовать какой-нибудь другой эксперимент. Для этого у тебя слишком маленькое сердце».

На следующий день я собрался с духом, чтобы попробовать еще раз. Я пошел на задний двор за следующей лягушкой, но обнаружил, что в пакете никого нет, – лягушки пропали. Я так и не узнал, как им удалось сбежать, не знала этого и мама. Я не получил никаких экспериментальных данных и составил доклад на основе данных из учебников. Я получил за него «В»[4] и был раздосадован. Когда я спросил у мистера Крэндалла, чем я заслужил заниженную оценку, он ответил, что при выполнении проекта я не узнал ничего нового.

* * *

Сердце не только дарует жизнь или смерть – оно словно сосуд, наполняющий жизнь смыслом. Увидев, что мне не хватает храбрости довести эксперимент до конца, моя мать не просто так сказала про «маленькое сердце» – сердце всегда ассоциировалось с отвагой. В эпоху Возрождения герб с сердцем символизировал отвагу и преданность. Само английское слово «отвага» – «courage» – происходит от латинского «cor», означающего «сердце». Человека с маленьким сердцем легко напугать. Уныние и страх приводят к утрате сердца.

Эта метафора используется во многих культурах. После смерти моего деда мой отец, которому было всего четырнадцать лет, поступил в Канпурский сельскохозяйственный колледж – он стал первым человеком в нашей семье, получившим высшее образование. Каждое утро он проходил шесть километров до своего учебного заведения, потому что наша семья не могла позволить себе велосипед. По дороге домой он с сумкой, полной взятых взаймы книг, встречался в означенном месте у пыльной дороги со своей матерью. Когда он жаловался ей, что устает или не справляется, она увещевала своего расстроенного сына словами: «Dil himmauth kar!» – «Соберись с духом!»

Шекспир поднимал эту тему в своих трагедиях. В пьесе «Антоний и Клеопатра» Дерцет описывает самоубийство воина Антония от руки, что «в сердце обрела // решимость уничтожить это сердце»[5]. Антоний пребывал в смятении от предполагаемого предательства Клеопатры, и, описывая его разбитое сердце, Шекспир писал, что оно оплот еще одного чувства – романтической любви. «Я воевал ведь только для нее, – признается Антоний, – и думал, что она, по крайней мере, хоть тут со мной, как я всегда был с ней». Как пишет литературовед Джоан Лорд Холл, Антоний разрывается между двумя метафорическими значениями сердца. В конце концов его жажда доблести на поле боя затмевает его стремление к объекту своей страсти и приводит его к саморазрушению.

Разнообразие и широта охвата эмоций, пожалуй, и отличают нас от животных. Во многих культурах исторически сложилось мнение, что именно сердце порождает наши эмоции. Английское слово «emotion» произошло от французского глагола «émouvoir», который означает «расшевелить», – пожалуй, логично соотносить эмоции с органом, постоянно пребывающим в движении. Сердце воспринималось как оплот эмоций со времен глубокой древности. Этот символизм сохраняется и поныне.

Если спросить у людей, какой символ они соотносят с любовью, первое место определенно займет сердечко, какое рисуют на валентинках. Значок Y называется «кардиода», и такая форма часто встречается в природе. Ее можно увидеть на листьях, цветах и семенах многих растений, в том числе сильфия, или лазера. В раннем Средневековье это растение использовалось как контрацептив, – возможно, потому сердце и стало ассоциироваться с сексом и романтической любовью (а может, на это повлияло внешнее сходство сердца с вульвой). Какой бы ни была изначальная причина, с тринадцатого века сердца фигурируют на картинах, изображающих любовников (изначально на таких картинах рисовали исключительно аристократов и придворных, отсюда и термин «courtship», означающий «ухаживание»[6]). Затем картины стали дополнять красным цветом, символизирующим кровь и страсть. Позже символом вечной любви стал славящийся долгожительством, растущий на могильных надгробьях обыкновенный плющ, обладающий сердцевидными листьями.

В Римско-католической церкви символ Y почитался как Пресвятое Сердце Иисуса Христа – обвитое терновыми шипами и излучающее неземной свет, это сердце было знаком чистой монашеской любви.

Поклонение Пресвятому Сердцу было особенно распространено в Европе в Средние века. К примеру, в начале XIV века монах-доминиканец Генрих Сузо в минуту религиозного экстаза (и в припадке жуткого самокалечения) пером вырезал у себя на груди имя Христа, желая запечатлеть его на сердце. «О Боже всесильный, – писал Сузо, – дай мне ныне силу и власть исполнить мое пожелание, ведь ныне Тебе надлежит втечь в основание моего сердца». Он добавил, что причастность к единственному истинному объекту так одухотворила его, что он «почти не чувствовал боли»[7]. Когда его раны зарубцевались, святое имя было вырезано «буквами шириной с кукурузный стебель и высотой с сустав мизинца». Сердце ассоциируется с различными формами любви по сей день. Первого декабря 1982 года в Солт-Лейк-Сити пожилой стоматолог Барни Кларк, страдавший от терминальной стадии сердечной недостаточности, стал первым человеком, которому пересадили искусственное сердце. Первое, о чем спросила его супруга, с которой они состояли в браке уже тридцать девять лет: «Он по-прежнему сможет любить меня?»

Сегодня мы знаем, что эмоции возникают не в сердце, но по-прежнему воспринимаем его любовный символизм. Метафоры и отсылки к сердцу фигурируют в повседневной жизни и речи. «Собраться с духом», «найти силу в своем сердце» означает храбрость. «Сказать от всего сердца» – быть искренним. «Выучил наизусть»[8] в английском буквально – «понял и запомнил то, что изучал». «Принял близко к сердцу» выражает тревожность и озабоченность. Если вы всем сердцем сочувствуете кому-то, то вы сопереживаете его или ее проблемам. Когда человек пересматривает свою точку зрения или раскаивается в чем-то, то он так поступает «по велению сердца».

Как и материальное воплощения сердца, метафорические сердца бывают разных форм и размеров. Человек с огромным сердцем щедр и великодушен, а обладатель маленького сердца – эгоистичен (однако, когда моя мать говорила, что у меня маленькое сердце, она скорее подразумевала, что я был излишне чувствителен). В метафорах сердце также сравнивают с материальными субстанциями – оно может быть золотое, каменное и даже жидкое, если мы «изливаем душу». Сердце может быть разной температуры – теплое, холодное и горячее – и обладает собственной географией. Центр, середину чего-либо называют его «сердцем». В «сердце сердца», как говорил Гамлет Горацию, таится самое сокровенное чувство. «Добраться до самого сердца» – до самой сути чего-то, – значит понять, что действительно важно. Монументы или статуи, украшающие «сердце» какого-либо города, нередко символизируют любовь, храбрость, отвагу; те же качества относятся и к сердцу человеческому.

* * *

С годами я понял, что полноценный уход за пациентами зависит от того, насколько хорошо я понимаю (или хотя бы распознаю) их душевное состояние – их эмоции, то, что вызывает у них стресс, страх и беспокойство. Кардиология не приемлет иного подхода. Пусть сердце и не является оплотом эмоций в нашем теле, оно тем не менее остро на них реагирует. История наших переживаний действительно написана на нашем сердце. К примеру, страх и горе могут привести к серьезным повреждениям миокарда. Управляющие непроизвольными реакциями нервы, реагируя на стресс, способны не к месту запустить в организме инстинктивную реакцию «бей или беги»: сосуды сжимаются, давление подскакивает, а сердце рвется из груди. Это и вызывает повреждения.

Очевидно, что наше плотское сердце феноменально чувствительно к нашему сердцу метафорическому, то есть к эмоциональному состоянию.

В начале XX века специалист по биологической статистике по имени Карл Пирсон, изучая надгробья, обратил внимание на то, что мужья и жены, как правило, умирали в течение года после смерти супруги или супруга. Его открытие впоследствии было обосновано – сейчас достоверно известно, что разбитое сердце и правда может привести к инфаркту, а брак без любви способствует развитию хронических и тяжелых кардиологических заболеваний. В ходе исследования 2004 года, в котором приняли участие почти тридцать тысяч пациентов из пятидесяти двух стран, было установлено, что психологические факторы, такие как депрессия и стресс, являются не менее серьезными факторами риска развития инфаркта, чем высокое давление, и почти таким же серьезным, как диабет. Возможно, сердце и является насосом, но насос это непростой и очень эмоциональный.

Несколько десятилетий назад впервые была выделена болезнь сердца под названием «кардиомиопатия такоцубо», известная также как «синдром разбитого сердца». Это заболевание возникает тогда, когда сердце серьезно ослабевает в результате очень сильного стресса или горя, такого, как разрыв отношений с романтическим партнером или смерть «второй половинки».

У пациентов (а это, по неустановленным причинам, почти всегда женщины) развиваются симптомы, очень напоминающие сердечный приступ. У них могут появится боли в грудной клетке, одышка и даже может отказать сердце. На эхокардиограмме сердце выглядит «оглушенным и раздувается, принимая форму такоцубо – японского горшка с узким горлышком и широкой округлой нижней частью, используемого для ловли осьминогов.

Никто не знает наверняка, почему это происходит, но аномальная форма дублирует расположение рецепторов адреналина в здоровом сердце. При высоком уровне адреналина в клетки сердца выбрасывается огромное количество кальция, который наносит ущерб тонким клеточным механизмам. Больше всего страдают наиболее восприимчивые части сердца с наибольшей плотностью рецепторов (например, перикард, то есть самая нижняя часть сердца). Несмотря на то что кардиомиопатия такоцубо чаще всего проходит за несколько недель, в острой фазе она может вызвать сердечную недостаточность, опасную для жизни аритмию и даже привести к смерти. Первые исследования этого заболевания основаны на изучении в начале 80-х годов XX века эмоционально или физически травмированных людей (ставших жертвой ограбления или покушения), которые умирали не от нанесенных им травм, а из-за болезни сердца. Вскрытия показали ярко выраженные признаки поражения тканей сердца и отмирания клеток.

Кардиомиопатия такоцубо является типичным нейрокардиологическим заболеванием, вызванным взаимодействием эмоций и плоти нашего тела. Ни одно другое заболевание так наглядно не демонстрирует связь физического воплощения и метафорического значения сердца. Заболевание может возникнуть даже у пациентов, не осознающих своего горя. У одной моей пациентки двумя неделями ранее умер супруг. Она, разумеется, была расстроена, но смирилась с его кончиной и, возможно, даже чувствовала определенное облегчение – он долго болел, у него была деменция. Через неделю после похорон она посмотрела на его фотографию, расплакалась, а потом у нее появились боль в груди, одышка, вздулись вены на шее, вспотел лоб; она тяжело дышала, даже неподвижно сидя в кресле, у нее были все признаки застойной сердечной недостаточности. УЗИ показало, что ее сердце функционирует вполсилы, но все остальные анализы и обследования не выявили признаков закупорки сосудов. Через две недели, когда ее эмоциональное состояние стабилизировалось, повторное УЗИ подтвердило, что и ее сердце функционирует нормально.

Кардиомиопатия такоцубо возникает при различных стрессовых ситуациях, она может начаться из-за публичного выступления, проигрыша в азартной игре, бытовой ссоры или даже внезапно устроенной вечеринки в честь дня рождения. «Вспышки» этого заболевания соотносят с масштабными потрясениями в обществе, например природными катастрофами. Как пример можно привести землетрясение мощностью 6,8 балла по шкале Рихтера, произошедшее 23 октября 2004 года в префектуре Ниигата на самом большом острове в Японии, Хонсю. Тогда пострадали свыше трех тысяч человек, из них тридцать девять погибли. Сошли с рельсов поезда, обвалы перекрыли две трассы национального значения, отключилось электричество, нарушились телефонная связь и водоснабжение. На фоне этой катастрофы исследователи обнаружили, что в течение месяца после землетрясения случаев кардиомиопатии такоцубо в префектуре Ниигата было зафиксировано в двадцать четыре раза больше, чем за аналогичный период годом ранее. Частота возникновения заболевания коррелировалась с мощностью толчков. Почти все заболевшие проживали рядом с эпицентром землетрясения.

При помощи общенациональной базы данных ученые Арканзасского университета составили список почти 22 000 пациентов в США, у которых в 2011 году диагностировали кардиомиопатию такоцубо. Наибольшее количество больных, почти втрое больше, чем в среднем по стране, проживало в штате Вермонт, где недавно прошел самый разрушительный тропический циклон почти за сотню лет. На втором месте по заболеваемости оказался штат Миссури, в котором через город Джоплин пронесся огромный торнадо, убивший как минимум 158 человек. Несмотря на то что в тот год не только эти территории пострадали от природных катаклизмов, ученые отметили, что живущие в этих местах люди могли быть менее подготовлены к подобным потрясениям и непривычны к катастрофам подобных масштабов, а потому более уязвимы к стрессу от последствий.

Исследователи не обнаружили ничего, выбивающегося за рамки понимания. Сердечные заболевания, в том числе внезапная остановка сердца, и раньше отмечались у индивидов, находящихся в состоянии крайнего эмоционального возбуждения – в их метафорическом сердце царил раздрай. Особенно сильные потрясения могут вызвать настоящий шок. В своей книге «Утерянное искусство врачевания» кардиолог Бернард Лоун рассматривает случай из индийского медицинского журнала, где рассказывается о заключенном, приговоренном к смерти через повешение. Врач уговорил представителей власти заменить повешение на относительно безболезненную казнь кровопусканием. Заключенному завязали глаза и привязали его к койке. Потом его царапнули по рукам и ногам, внушая ему, что казнь началась и он истекает кровью. Лоун пишет:

«К четырем углам кровати подвесили емкости с водой. Вода из них по каплям стекала в тазы, стоящие под емкостями. Кожу на руках и ногах приговоренного слегка оцарапали, после чего вода начала капать в тазы, сначала быстро, а потом все медленнее и медленнее [имитируя кровотечение]».

«Заключенный слабел с каждой минутой, а врач подкреплял его заблуждение, постепенно разговаривая все тише и тише. Хотя это был здоровый молодой человек, в конце эксперимента, когда вода перестала капать, всем показалось, что он потерял сознание. Осмотр показал, что заключенный умер, не потеряв ни одной капли крови»[9].

Так называемые «эмоциональные смерти» наблюдаются уже как минимум век.

В 1942 году гарвардский физиолог Уолтер Б. Кеннон опубликовал работу «Смерть вуду», в которой он описывал случаи смерти от страха примитивных людей, веривших в то, что их прокляли. К примеру, на них показал костью шаман или они считали, что должны понести кару за то, что съели «запретный» плод. В своей книге 1925 года «Аборигены Австралии» антрополог Герберт Баседов писал:

«Человек, обнаруживший, что враг указывает на него костью, представляет собой воистину жалкое зрелище. Он в ужасе выкатывает глаза на прицелившегося в него подлеца и поднятыми руками ограждает себя от смертельной незримой угрозы, которая, как он считает, вливается в его тело. Его щеки бледнеют, глаза стекленеют, а лицо жутко перекашивается. Он пытается завизжать, но чаще всего звук умирает, не успев вырваться из его глотки, и можно заметить разве что пену у рта. Его тело дрожит, а мышцы начинают непроизвольно сокращаться. Он покачивается и падает на спину, и какое-то время валяется в небытии. Когда он наконец-то приходит в себя, он уходит в свою хижину, где вскоре умирает от беспокойства».

В этих смертях прослеживается общая черта – все жертвы были абсолютно уверены, что их убивает некая внешняя сила, которой они ничего не могут противопоставить. Кеннон предполагал, что в таких ситуациях мнимая утрата контроля над происходящим вызывала физиологическую реакцию, при которой кровеносные сосуды сужались настолько, что объем крови в теле резко падал, а давление стремительно повышалось; это приводило к ослаблению сердца и обширному гипоксическому поражению внутренних органов из-за того, что к ним не поступала в должном объеме насыщенная кислородом кровь.

Кеннон полагал, что «смерть вуду» свойственна только примитивным народам, которые «настолько суеверны и дремучи, что чувствуют себя растерянными чужаками в жестоком мире». С годами выяснилось, что похожие внезапные смерти случаются и в современном обществе, с самыми разными категориями людей.

Сейчас установлен целый спектр синдромов внезапной смерти, в том числе синдромы внезапной смерти у мужчин среднего возраста (как правило – вследствие инфаркта миокарда), синдром «смерти в колыбели» (затрагивающий детей грудного возраста), внезапной ночной смерти, внезапной смерти во время природных катаклизмов, внезапной смерти в связи со злоупотреблением легкими наркотиками, внезапной смерти у диких и домашних животных, внезапной смерти при алкогольном абстинентном синдроме, внезапной смерти после тяжелой утраты, внезапной смерти при панических атаках, а также внезапной смерти во время войны. Почти все эти смерти происходят от внезапной остановки сердца. На внезапные смерти сегодня приходится около половины всех смертей от сердечно-сосудистых заболеваний, и почти для половины погибших внезапная остановка сердца стала первым и единственным сбоем в работе сердца.

Именно это и произошло с моим дедом. Его внезапная смерть наверняка была вызвана испугом, который он испытал при виде укусившей его змеи. При этом стоит учитывать, что стресс может вызвать как острые, так и хронические состояния. Я полагаю, что эмоциональная подоплека его смерти была заложена гораздо раньше, в 1947 году, во времена раздела Индии. Мой дед жил в той части провинции Пенджаб, которая сегодня находится в Пакистане, и владел бизнесом по управлению земельными хозяйствами. Он занимался наймом людей для работы на больших земельных участках. В августе 1947 года, когда Британия сложила свои управленческие полномочия как в Пенджабе, так и на всей остальной территории Индии, вспыхнули застарелые распри между индуистами и мусульманами. В тот год, за шесть лет до смерти моего деда, страну разделили на Индию, Западный и Восточный Пакистан (который теперь называется Бангладеш), в основном ориентируясь на сферы наибольшего влияния той или иной религии. Результатом стала самая обширная задокументированная миграция населения в истории человечества. Миллионы индуистов, в том числе семья моего деда, направились в Индию. Миллионы мусульман отправились в противоположную сторону. И с той, и с другой стороны были те, кто творил невообразимо чудовищные вещи – совершались массовые убийства, изнасилования, похищения людей, их насилием склоняли к отказу от своей веры. В числе жертв оказался и священник семьи моего отца – банда мусульман перерезала ему горло за то, что он отказался произнести: «Аллаху Акбар». «У нас был символ „Ом“, – пояснил мне отец, указывая на серую татуировку на руке. – Они бы нас точно убили».

Мой дед и его семья добирались до границы по разбитым дорогам на повозках, запряженных волами, прихватив с собой то, что смогли унести. По пути они были свидетелями ужасного кровопролития. Деревни были охвачены огнем; семьи уходили, бросая маленьких детей, которых не могли унести. Правительство Индии выделяло вооруженное сопровождение девушкам-подросткам. Некоторые тогда даже убивали своих дочерей, чтобы уберечь их от изнасилования.

В тот год, когда страну разорвали на части, погибло свыше миллиона человек, а пятьдесят миллионов индийцев, мусульман и сикхов были вынуждены покинуть родные места. Пенджаб стал эпицентром разразившейся бури жестокости, но ее отзвуки разнеслись по всему континенту. Мой дед и его семья выжили, но долгие месяцы были вынуждены ютится в приграничном лагере, где бушевали холера и дизентерия; там оборвались жизни матери моего деда и его годовалого сына.

Тяжелые обстоятельства и напряжение лета и осени 1947 года, безусловно, способствовали преждевременной смерти моего деда, настигшей его шесть лет спустя. Пытаясь прийти в себя от утраты своего бизнеса, дед и его семья переехали в однокомнатную квартиру на окраине Канпура. У них не было ни мебели, ни электричества, ни водопровода. Мой отец делал домашние задания при свете уличного фонаря; моя бабушка готовила еду на дровяной печке. Дед постепенно накопил достаточно денег для открытия маленького магазинчика, продающего рис и прочие продукты; он проводил на работе все свое время, кроме того, что вынужденно тратил на сон. Именно в этом магазине он работал в тот день, когда умер.

* * *

Физиологические реакции на такие эмоции, как испуг, страх и радость, в теле моего деда управлялись его вегетативной нервной системой, которая отвечает за непроизвольные реакции организма, в том числе сердцебиение и дыхание. Вегетативная нервная система подразделяется на две части: «симпатическую», которая отвечает за реакцию «бей или беги», с помощью адреналина ускоряя пульс и повышая давление; и «парасимпатическую», отвечающую за противоположную реакцию, – она замедляет дыхание и пульс, понижает давление и стимулирует пищеварение. Нервы обеих систем тянутся вдоль кровеносных сосудов и заканчиваются в нервных клетках сердца, что позволяет им управлять реакцией сердца на эмоции. Следовательно, вегетативная нервная система является важным посредником между головным мозгом и сердцем.

Тем не менее мы по-прежнему многого не знаем о том, как вегетативная нервная система влияет на сердце. К примеру, в 1957 году Курт Рихтер, ученый Университета Джонса Хопкинса, описывал эксперименты, проведенные им на диких крысах. Крыс опускали в емкость с водой и поливали прицельной струей воды, не позволяя выплыть на поверхность; по сути, их пытали утоплением. Дикие крысы – агрессивные, недоверчивые существа, которые очень бурно реагируют на любые попытки их контролировать и ограничивать. Неудивительно, что большинство крыс утонули в первые минуты (хотя несколько крыс каким-то чудом смогли проплавать восемьдесят и более часов, прежде чем утонули).

Замеряя пульс утопающих крыс с помощью вставленных им под кожу электродов, Рихтер с удивлением обнаружил, что их пульс не повышен, как можно было бы ожидать при повышенной активности симпатической нервной системы. Полагая, что это связано с парасимпатической активностью, Рихтер писал: «Вопреки нашим ожиданиям, ЭКГ показала, что у крыс, которые вскоре утонули, пульс замедлялся, вместо того чтобы повышаться». Было отмечено, что препараты, стимулирующие парасимпатическую систему, ускоряли их гибель, а подавляющие ее активность, напротив, предотвращали утопление. Рихтер пришел к выводу, что крысы умирали в результате гиперактивности парасимпатической, а не симпатической нервной системы: «Ситуация, в которой оказались эти крысы, казалась скорее безнадежной, чем требующей реакции „бей или беги“; вне зависимости от того, были ли они зажаты в руке или заперты в емкости с водой, они никак не могли повлиять на ситуацию». При этом Рихтер отметил, что крысы не безнадежны, их можно было бы обучить выживанию, например, выпуская их из емкости через определенные интервалы времени, чтобы они снова стали агрессивными и продолжили предпринимать попытки к побегу. Он предположил, что подобная безнадежность, приводящая к парасимпатической гиперактивности, и приводит к смерти вуду у аборигенных народов.

Вполне возможно, что парасимпатическая активность сыграла свою роль и в смерти моего деда. Он, безусловно, чувствовал себя в ловушке религиозных распрей и бедности. Возможно, его смерть вызвана не столько реакцией «бей или беги», сколько чрезмерным замедлением сердцебиения.

Если сердце не будет биться, к нему прекратится приток крови. Когда сердце бьется слишком медленно, его мышцы получают слишком мало кислорода, что, в свою очередь, вызывает летальную аритмию.

Сегодня считается, что противоположные на первый взгляд выводы Кеннона и Рихтера в равной мере справедливы – при возникновении угрозы для жизни стресс запускает в сердце целую бурю, имеющую как симпатический, так и парасимпатический компонент. Предполагается, что обе части вегетативной нервной системы задействованы в возникновении кардиомиопатии такоцубо; то, какая из них играет большую роль, зависит большей частью от того, сколько времени прошло после стресса. Поначалу на первый план выходят симпатические реакции (сердечные аритмии, повышенное давление), а позже более выраженными становятся реакции парасимпатические (замедление сердцебиения, падение давления).

Интересно, что кардиомиопатия такоцубо может развиться и от радостного переживания, но сердце при этом выглядит иначе – расширение образуется не в области перикарда, а в средней его части. Причины, по которым сердце по-разному реагирует на разные эмоциональные раздражители, по-прежнему остаются загадкой. Сегодня мы можем отдать должное мыслителям древности и признать, что, пусть наши эмоции и не возникают в сердце, но наши метафорические и плотские сердца неразрывно связаны самыми неожиданным и загадочным способом.

Мы уже рассмотрели, как серьезно – вплоть до летального исхода – влияют наши эмоции на подвижность нашего сердца; но это взаимодействие не одностороннее. Нервная система сердца не только принимает сигналы от мозга, но и отправляет обратно данные о пульсе, давлении в кровеносной системе и тонусе сосудов. Поступающие от сердца сообщения могут оказывать огромное влияние на эмоциональное благополучие человека. Например, учащенное сердцебиение может вызвать паническую атаку. Получается, что работа сердца не только отражает эмоциональное состояние, но и влияет на него. Когда сердце пересаживают, его лишают обширной вегетативной нервной сети. Пересаженное сердце не реагирует – просто не может реагировать – на эмоции так, как это делает обычное сердце. Его ритм остается относительно ровным, вне зависимости от эмоциональных спадов и подъемов. Мыслители древности часто упоминали, что человеческую душу нельзя передать другому человеку. В каком-то смысле они были правы.

2. Основная движущая сила

Шесть планет обращаются вокруг Солнца, словно оно их сердце; они дают ему силу, и берут взамен силу его – так и жизнь кружит вокруг нашего сердца, вливаясь в него.

Якоб Бёме, немецкий богослов, «О тройственной жизни человека» (1620)

Первые несколько дней в Сент-Луисе были отвратительно удушливыми. Одежда липла к коже, как упаковочная пленка, а воздух напоминал плотный крем. Кабинет анатомии в медицинской школе был приятной сменой обстановки – там, под его потолками в 3,6 метра и на известняковых плитах пола, было холодно и сухо. В центре находилась огромная раковина с множеством сливов, куда мы, одетые в зеленую медицинскую форму, стекались оттираться, словно животные на водопой. В углу висел пластмассовый скелет, сильно напоминающий реквизит из паршивого фильма ужасов. В прохладном стерильном помещении порою казалось, что он в какой-то момент защелкает зубами, как в кино.

Лишь через два года нас допустили до больничных обходов. До того момента нам приходилось довольствоваться вскрытиями. Используемые для обучения кадавры[10] быстро доходили до неприглядного, разобранного состояния, когда их жизненно важные органы плавали в стоящих на полу ведрах с формалином. Но первые несколько дней в августе, сразу после начала нового учебного года, они лежали нетронутыми.

Доставшийся мне кадавр лежал на стальной каталке с ржавыми колесами в белом пластиковом мешке, в который уже натекло немного бурой жидкости. У него была запавшая грудная клетка, светло-коричневая кожа и рыхлый живот; он был абсолютно голым, за исключением маленьких носочков, натянутых на его ступни, словно пинетки, и тканевой маски на лице, которая регулярно соскальзывала, открывая его до жути умиротворенное лицо. Пожалуй, ему было лет восемьдесят пять, а во внешности просматривалось что-то от ископаемого человека – лысеющая голова, крючковатый пенджабский нос, обвисшие, морщинистые щеки. Его язык немного торчал изо рта, придавая лицу несколько смешливое выражение. На передних зубах был слой желтого, под цвет кожи, налета. На веках виднелись заскорузлые болячки. Его сведенное судорогой тело проступало сквозь мешок неестественными буграми.

«Аутопсия» означает «увидеть своими глазами», и именно этим мы и должны были заниматься. Прежде чем нам разрешили хотя бы дотронутся скальпелем до кожи кадавра, наш профессор, с аккуратно собранными в конский хвост волосами, дал нам упражнение.

Что мы могли сказать о доставшихся нам кадаврах, основываясь исключительно на внешнем осмотре? Указывают ли какие-нибудь признаки на то, как они жили или как умерли?

Самым очевидным в моем кадавре было то, что он умер пожилым. Хирургические шрамы, самый длинный из которых – след от операции на открытом сердце – делил его грудную клетку надвое по вертикали, свидетельствовали, что у него был доступ к здравоохранению. Чистые ногти показывали, что он был небеден, по крайней мере, достаточно состоятелен, чтобы ухаживать за собой (или платить другим за уход). Мозолистые руки, как правило, говорят о прикладном, производственном характере работы, а у моего кадавра руки были гладкие и ровные. Зонд для питания, вставленный ему в живот, означал, что последние дни его жизни были нелегкими, и он наверняка провел их в доме престарелых или ином учреждении паллиативного ухода. Отек конечностей говорил о застойной сердечной недостаточности. Что означал бугор в его брюшной полости? Наверняка у него стоит кардиостимулятор.

Профессор дал нам потрясающее упражнение, которое напоминало нам, будущим медикам, что, пытаясь понять, как умерли наши кадавры, мы не должны забывать о том, как они жили. Профессор сказал, что, даже разрезая их тела, мы не должны забывать об их жизни. Я это запомнил.

С момента нашей первой встречи мой кадавр сбивал меня с толку. Он был уроженцем Южной Азии. В культуре, в которой я вырос, люди редко жертвовали свои тела на благо науки, ведь те принадлежали их близким. Своим последним, предсмертным решением мой кадавр наверняка пошел против воли своей семьи, детей, возможно, даже жены. Я пытался понять, почему он так поступил? Разумеется, узнать это было невозможно, но я все же чувствовал некую общность с телом, с которым мне предстояло работать. Профессор сказал нам, что кадавры могут напоминать нам кого-то из знакомых, будь то покойный близкий друг или родственник. Возможно, мой кадавр напоминал мне моего дедушку, которого я знал только по рассказам о былых временах.

В том семестре я чувствовал себя ближе к деду по отцовской линии, чем когда-либо раньше. Сложно было не проводить параллели между ним и моим кадавром.

Разумеется, оба были индийцами, родились примерно в одни и те же годы и, вероятно, умерли от одного и того же недуга. Между ними было одно крайне существенное различие. Один из них прожил полноценную жизнь, по крайней мере, дольше, чем в среднем. Второй умер внезапно, оставив свою неприкаянную семью в смятении. Одна из жизней оборвалась раньше срока. Мой дед так и не увидел, как отец поступил в колледж, как он стал успешным специалистом по генетике растений. Другой дотянул до почтенного возраста – отчасти за счет того, где он жил, ведь у него был доступ к невероятным новым разработкам, многие из которых в первую очередь применялись именно в Америке. К тому же его жизнь, по сути, еще не завершилась, и память о нем будет жить в учебных пособиях для следующих поколений врачей. Я понял, что самым интересным в моем кадавре было не то, как он умер, а то, как он дожил до столь почтенного возраста, если столько других жизней оборвалось гораздо раньше.

Нашу прозекторскую группу возглавлял юноша из Калифорнии, в чьих глазах плескалась такая же бурная энергия, что и в волнах, по которым он раньше катался на сёрфе, – его жизнерадостный характер, как нам предстояло узнать, скрывал от всех жуткую глубину его отчаяния. Еще до выпуска Шон тоже оказался на металлической каталке – он шагнул из окна за несколько недель до выпускного. Мы так и не узнали, зачем он так поступил (разве кто-то может знать, что таится в сердце другого человека?). Тогда, в первом семестре, за четыре года до трагедии, он был для нас четверых преисполненным жизни проводником, ведущим нас к невероятному, незабываемому опыту.

Мне стыдно признавать, но первые несколько недель я в основном наблюдал за тем, как другие проводили вскрытия. Кадавры выбивали меня из колеи.

То, что мои болтливые сокурсники обходились с телами словно заправские анатомы, абсолютно не помогало мне справиться с тем дискомфортом от вскрытий, что преследовал меня с того приснопамятного эксперимента с лягушкой. Я стоял в последнем ряду, выглядывая из-за стены плеч в зеленой медицинской форме, и смотрел на пожилого индийца, лежащего под прицелом операционных ламп. Части его тела уже скоро были размечены разноцветными булавками. Я представлял себе последние, трудные дни, проведенные им в больнице, – как он с опухшими ногами и вязкой тяжестью в легких смотрел в окно, когда его настигла финальная агония застойной сердечной недостаточности. Я будто видел, как он плотно сжимал губы, не позволяя медсестре кормить его сдобренным лекарствами шоколадным пудингом; на заднем плане что-то приглушенно бормотал документальный фильм про Британскую Ост-Индскую компанию. Он наверняка морщился, когда приторный, с горчинкой желатин все-таки попадал ему в рот; как раздосадован он был безмолвным осуждением медсестер, заставших его тогда, когда от него осталась лишь тень. Я словно слышал его слова: «Чтоб твой отец страдал так, как ты заставляешь страдать меня…»

Когда мы наконец-то добрались до вскрытия сердца, я собрал волю в кулак и приблизился к столу. Большую часть своей жизни я ожидал возможности увидеть это. Сухая инструкция учебника гласила: «Для вскрытия грудной клетки воспользуйтесь ручной пилой». Кожа на ребрах моего кадавра напоминала дубленую выделанную мокрую кожу. Чтобы их разрезать, понадобились объединенные усилия нескольких человек. Когда ребра были раскрыты, мы не сразу увидели сердце. Оно было скрыто за мясистым покровом легких.

Несмотря на видимость симметрии, человеческое тело далеко не симметрично. У левого легкого, к примеру, всего две доли, в то время как у его правого аналога их три (средняя доля левого легкого атрофируется во время развития плода, а предназначенное ему место занимает сердце).

Оба легких моего кадавра были усеяны черными точками – я предполагал, что это смола от курения или просто последствия жизни в крупном городе. На ощупь они напоминали мокрую губку, но при нажатии жидкость из них не лилась. Хрящи дыхательных путей были твердыми, но гибкими, как кончик куриной кости.

Сердце моего кадавра было размером примерно с две сжатых в молитве руки и занимало почти все пространство в центральной части груди – от грудины до позвоночника и вниз, до диафрагмы – мышечной перегородки между полостями живота и грудной клетки (каждый раз, когда вы делаете вдох, ваше бьющееся сердце, лежащее на диафрагме, слегка опускается вниз). Сердце имело форму обрезанного эллипсоида и напоминало приземистый вулкан, только лежащий на боку. Сердечная мышца – миокард – была плотной.

Сердечная мышца использует энергию для того, чтобы сжиматься и расслабляться, и после смерти сердце кадавра постиг rigor mortis – трупное окоченение. Перикард и два верхних отсека-предсердия, накапливающие кровь, находились позади насосов-желудочков. На переднем плане находился правый желудочек. Он имел форму полумесяца, а мышечные волокна обвивали его по окружности. Профессор говорил нам, что, если во время врачебной практики когда-либо мы будем вынуждены ввести иглу в сердце пациента, чтобы откачать жидкость, в первую очередь игла попадет именно в правый желудочек.

Несколько щелчков ножницами, и сердце было извлечено из своей бежевой каймы. Шон положил сердце на предплечье кадавра: «А этот парень и правда держит сердце нараспашку», – заметил он. Сжимая сердце в руках, словно кубик Рубика, я потыкал пальцами в тонкие стенки центральных вен. Сложно было представить, что это просто кусок плоти, а не резиновая игрушка. У левого желудочка стенки были толстые, что говорило о высоком кровяном давлении. Внутри правого желудочка находилась мешанина из тонких, спутанных волокон. Возможно, они могли бы о многом мне рассказать, но тогда я ничего в них не понял. К тому моменту, как мы закончили со вскрытием сердца, оно по цвету и текстуре напоминало приготовленную говядину – между занятиями оно хранилось в круглой алюминиевой сковороде, такой, в какой пекут пироги.

До этого момента никто не знал причину смерти нашего кадавра наверняка. Его ребра напоминали рассыпавшуюся вязанку хвороста – они были тонкие, изношенные и находились не там, где должны были находиться.

Некоторые студенты в нашей группе полагали, что он умер в результате одного из заболеваний, постепенно разрушающих тело, таких как рак или туберкулез. Лишь когда мы добрались до вскрытия его сердца, нам открылась правда.

Его аорта – главная артерия, переносящая кровь из сердца в тело, – была забита толстым слоем твердого холестеринового налета. Когда мы разрезали левую коронарную артерию, налет внутри ее сопротивлялся давлению скальпеля. Там оказался темно-красный сгусток крови, указывавший на то, где именно оторвалась атеросклеротическая бляшка. Отвечающие за свертываемость крови тромбоциты, как стайка рыб, рванулись к месту травмы и создали тромб, спровоцировавший инфаркт и отмирание тканей[11]. Моего деда наверняка убило это же свойство организма (и я нередко беспокоился о том, не продолжит ли оно убивать мужчин рода Джохар). Мне казалось, что эти плотные наслоения в артериях воплощают неудачи и печали моего кадавра.

Вскрыв грудную клетку, мы увидели человеческий вариант той системы, благодаря которой функционируют все млекопитающие.

Дезоксигенированная кровь выходит из правого предсердия через односторонний клапан, называемый трикуспидальным, и попадает в правый желудочек, накачивающий кровь в легкие. Насыщенная кислородом кровь из легких возвращается в левое предсердие, а затем проходит через другой, митральный клапан (названный так потому, что напоминает митру – головной убор епископа) и попадает в левый желудочек. А левый желудочек перекачивает кровь в аорту и далее – по всему телу. Кровь проходит по телу и возвращается обратно наверх, собираясь в двух крупных венах – нижней и верхней полых венах, – откуда снова попадает в правое предсердие и выходит на следующий цикл.

Эта схема, присущая всем млекопитающим, была открыта лишь в начале XVII века. До того момента биологические функции сердца оставались для человечества загадкой. Десять тысяч лет назад охотники-кроманьонцы на европейском континенте знали о том, как сердце выглядит, и рисовали его в своей наскальной живописи, но понятия не имели, что оно делает. Семь тысяч лет спустя древние египтяне выдвинули несколько на удивление прозорливых теорий о предназначении сердца. Разумеется, они полагали, что в сердце обитает душа, но в классическом трактате – папирусе Эберса – сердце описывается как центральный элемент кровоснабжения, сообщающийся с жизненно важными органами при помощи вен и артерий. Трактат гласит: «Действия рук, движение ног и вся прочая подвижность происходит таким образом, как велит сердце». Через три тысячи лет древние греки стали воспринимать сердце скорее символически. Они верили, что центральное расположение сердца в теле означает, что оно является оплотом жизни и нравственности. Платон также предполагал, что сердце является стражем – тимосом, наивысшим качеством смертной души, через который кровь проходит тогда, когда хочет предупредить о том, что что-то не так. По сути, это и поныне звучит как достаточно точное описание запуска реакции «бей или беги».

Греки пытались постичь истинное предназначение сердца, оперируя аналогиями и метафорами. Их изысканные предположения померкли в сравнении с исследованиями Галена, придворного лекаря римского императора Марка Аврелия. С III по XVII век Гален был титаном западной медицины – он первым стал исследовать кровообращение с научной точки зрения, пусть и прибегая к метафорам, и с помощью таких примитивных методов, как наблюдение и вскрытие животных. На основе операций, проведенных им на раненых гладиаторах, а также проводя вскрытия различных животных, в том числе кошек, собак, овец и рысей (вскрытия людей были запрещены).

Гален предложил схему, в которой печень преобразовывает еду в кровь, а кровь затем расходится по телу и уходит как вода в слив, используясь лишь один раз.

Схема Галена подразумевала, что кровь из печени поступает в правый желудочек, а затем просачивается в левый через невидимые поры в септе – разделяющей их перегородке. Он полагал что при попадании крови в левый желудочек к ней добавлялась «жизненная сила». Затем левый желудочек, словно печь, нагревался и таким образом разгонял кровь по всему телу с помощью трубок-сосудов. «По прочности, напряженности, мощи и устойчивости к травмам ткани сердца превосходят все прочие, ибо нет в теле иного инструмента, неустанно выполняющего столь тяжкий труд», – писал о нем Гален.

В западной медицине теории Галена долгое время признавались эталоном знаний о сердечно-сосудистой системе и человеческой анатомии в целом. В Средние века его труды были неоспоримой основой основ. Люди отталкивались от его выводов и не уделяли должного внимания наблюдениям (часто крайне немногочисленным), на которых они были основаны. Несмотря на его сомнительные аналогии – он проводил параллели между человеческим телом и ирригацией полей, или с печью, нагревающей воду в трубах, – на том этапе становления науки ничего лучше просто не было; еще не сложился и не закрепился в практике метод тщательных наблюдений с фиксацией результатов, позволивший бы разделить достоверные и недостоверные данные. Если результаты наблюдений не укладывались в теории Галена, то их отвергали и предавали забвению.

Более продвинутый подход к понимаю сердца наверняка был в Персии, где врач Ибн ан-Нафис в 1242 году написал свой труд «Комментарии к анатомическим описаниям». Ибн ан-Нафис родился в Сирии и получил медицинское образование в Дамаске, а после переехал в Каир. В «Комментариях», впоследствии ставших одной из жемчужин «золотого века арабской медицины», Ибн ан-Нафис писал, что желудочки, вопреки теории Галена, получают питание от коронарных артерий, а не накопленной в них крови, а также что пульс является результатом сокращений сердца, а не сократительной способности артерий. Еще более важным открытием Ибн ан-Нафиса стало то, что в стенке между желудочками сердца нет никаких пор: «Между этими двумя отсеками нет никакого сообщения; ткани сердца между ними плотные и не имеют, вопреки мнению некоторых лиц, видимых просветов – нет там и незримых отверстий, пропускающих кровь, как было предположено Галеном».

Несмотря на правильные и важные идеи, труд Ибн ан-Нафиса был в Европе недоступен и практически забыт, пока студент магистратуры не обнаружил его в Прусской государственной библиотеке в 1924 году. Таким образом, функции сердца оставались для западной культуры, говоря словами арабского мистика аль-Газали, «скрыты более, чем следы лап черного муравья на черной скале во тьме ночной».

К счастью, донаучный витализм, доминировавший в европейской научной мысли, со временем уступил место эпохе Возрождения, когда исследованиям и логике уделялось куда больше внимания. Пожалуй, ни один мыслитель этого времени не сделал больше для изучения сердца, чем Леонардо да Винчи, который считал этот орган «впечатляющим инструментом, созданным Всевышним». Многие из сотен анатомических иллюстраций да Винчи посвящены сердечно-сосудистой системе. Он начинал свои исследования со свиней и коров, но он также провел около тридцати вскрытий человеческих тел, в том числе детей и стариков, – он собирал кадавры по больницам Флоренции и Рима.

Леонардо да Винчи, как и его предшественники, проводил параллели между функциями сердца и природными явлениями. К примеру, он подметил, что течение воды вдоль берега реки формирует ее изгибы, и предположил, что нечто похожее происходит и с кровеносными сосудами.

Леонардо сконструировал стеклянные модели аорты и аортального клапана, чтобы изучить динамику движения крови, используя подкрашенную воду[12]. Проведенные им вскрытия также способствовали изучению сосудистых болезней. «Артерия и вена обзаводятся столь толстой кожей, что она мешает току крови», – писал он, давая достаточно точное описание того, как атеросклеротические бляшки препятствуют кровообращению. Несмотря на проведенные им исследования, он не подозревал о существовании постоянной, непрекращающейся циркуляции крови.

Спустя столетие публичные вскрытия в Падуанском университете собирали шумные толпы зрителей. Здесь находился центр европейской анатомической науки, тут появился первый в истории человечества анатомический театр со зрительскими галереями, и именно здесь работал Андреас Везалий, пожалуй, самый великий хирург в истории медицины. Портрет Везалия висел на самом видном месте в нашем кабинете анатомии в Сент-Луисе; его пристальный, под стать великому жрецу взор критически оценивал, как мы проводим вскрытия. Везалий, сын аптекаря, уже в подростковом возрасте проводил вскрытия собак и кошек. Будучи студентом, он проводил исследования на телах, украденных из могил и склепов близ Падуи. Он приносил их домой завернутыми в свою куртку и неделями хранил в своей квартире без каких-либо консервантов. Знакомый судья по уголовным делам разрешил Везалию забирать тела с виселиц и даже назначал казни тогда, когда это было удобно анатому. В опубликованном в 1543 году труде «De humani corporis fabrica» («О строении человеческого тела»), ставшем одним из самых значимых учебных пособий по анатомии в истории, Везалий исправил множество недочетов теорий Галена, в том числе ошибочное суждение о пористости септы, разделяющей левый и правый желудочки. Везалий вычислил, что, чтобы попасть в левую половину сердца, крови сначала нужно пройти через легкие. Несмотря на эти выводы, он лишь закрепил некоторые ошибочные предположения Галена, к примеру, что кровь производится в печени и потребляется телом, а также гипотезу о сердце в роли печи.

Теория Галена о кровообращении была окончательно опровергнута лишь талантливым британским анатомом Уильямом Гарвеем, которому было около двадцати лет, когда он учился в Падуанском университете. Гарвей родился в 1578 году в английском графстве Кент и в девятнадцать лет окончил обучение в Кембридже со степенью бакалавра. Затем он перевелся в Падуанский университет, где изучал медицину. Хотя Гарвей открыл принцип циркуляции крови уже в 1615 году, он опубликовал результаты своих исследований лишь тринадцать лет спустя. Он опасался за свою жизнь – ставить под сомнение догмы Галена было равноценно святотатству. У него были все основания полагать, что его может постичь та же судьба, что и богослова Мигеля Сервета, сожженного на костре в Женеве. В ту пору ему было сорок два года. Сервет утверждал, что кровь проходит через легкие. Гарвей писал: «Я могу сказать о количестве и источнике крови, текущей в теле, столь неслыханные вещи, что опасаюсь не только членовредительства и зависти отдельных людей; я дрожу от мысли, что на меня ополчится все человечество»[13].

В монографии «О движении сердца», написанной на латинском языке и опубликованной в 1628 году, когда ему было пятьдесят лет, Гарвей на семидесяти двух страницах писал, что у него есть цель «более тщательно рассмотреть вопрос <циркуляции>; обдумать движения в артериях и сердце не только человека, но и других животных». Вначале задача показалась ему настолько непосильно сложной, что он «почти поверил в то, <…> что понять движения сердца под силу лишь Господу». Гарвей решил изучить сердца лягушек и рыб, которые сокращались достаточно медленно, чтобы их подвижность можно было проанализировать. Он также проводил эксперименты на живых и мертвых людях. Один из простых, но гениальных экспериментов заключался в том, что Гарвей перевязал человеку руку, нарушив таким образом кровообращение. Затем он ослабил повязку, позволяя имеющей большее давление и напор артериальной крови проходить, но задерживая венозную кровь, имеющую более низкое давление. Рука быстро опухла, что позволило Гарвею сделать вывод о том, что кровь течет вниз по артериям, потом через невидимые перемычки переходит в вены и лишь затем поступает обратно к сердцу. Гарвей так и не разгадал природу этих невидимых перемычек между артериями и венами, а вот нам сегодня они знакомы – мы называем их капиллярами[14]. Впрочем, это не помешало ему сделать фундаментальные выводы: сердце является насосом, а кровь циркулирует по замкнутому кругу из артерий в вены и снова в артерии.

Опус Гарвея полон отсылок к работам Галена, но, как это часто случается в науке, ученик превзошел своего наставника. Когда Гарвей перевязал сегмент артерии двумя лигатурами и надрезал ее, то обнаружил внутри только кровь, а не воздух или духов, как утверждал Гален. Гарвей презрительно называл этих «духов» их «закопченными испарениями». Насчет малюсеньких отверстий в септе, что, по заверениям Галена, пропускали кровь из правого в левое предсердие, Гарвей писал: «Будь я проклят, но пор тут нет. Нельзя показать то, чего нет»[15]. Он, как и несколько его предшественников, предполагал, что кровь проходит через легкие.

Гарвей посчитал, что если сердце среднего взрослого человека проталкивает за удар порядка 60 мл крови (что примерно верно), то при пульсе в семьдесят два удара в минуту, если бы тело и правда получало питание, поглощая кровь, печени пришлось бы производить из пищи 227 кг крови в час, что, по понятным причинам, невозможно. Посему в схеме кровообращения Гарвея кровь выступала не питанием, а способом его доставки.

Подобно Галену и его предшественникам-натурфилософам, Гарвей обращался к метафорам: «Сердце является центром жизни, подобно Солнцу в микрокосме, как и само Солнце можно назвать сердцем мира». Другие метафоры Гарвея, такие как движение планет по кругу и круговорот воды в природе, куда лучше подходили для описания цикла кровообращения[16].

Кроме того, что Гарвей разгадал тайну, будоражившую умы мыслителей долгие тысячи лет, его, пожалуй, величайшим вкладом в науку был наглядный, экспериментальный подход к подтверждению или опровержению гипотез.

В 1906 году в своей Гарвейской речи канадский врач сэр Уильям Ослер сказал о труде «О движении сердца»: «Наконец наступила эра руки – руки мыслящей, изобретательной, планирующей; руки как инструмента разума, вновь открытого для мира в виде краткой скромной монографии, ознаменовавшей зарождение экспериментальной медицины».

Несмотря на все свои фундаментальные открытия, Гарвей никогда не понимал, зачем нужна циркуляция крови. Он понимал, как работает кровообращение, но не зачем. В своей книге он писал, что кровь «возвращается к своему источнику, сердцу, внутреннему храму тела, чтобы восстановить свою силу». Что это за «сила»? Почему багровая венозная кровь и алая артериальная кровь разного цвета? Разумеется, на эти два вопроса есть лишь один ответ; вот только Гарвей и его последователи не знали о том, что красные клетки крови переносят кислород, да и вообще не знали о существовании кислорода как такового. Эти открытия совершат другие ученые лишь через сотню лет.

Сегодня мы знаем, что правый желудочек перекачивает кровь в легкие, где она насыщается кислородом: когда красные клетки крови проходят через капилляры легких, к ним прикрепляются микроскопические пузырьки воздуха.

Из легких насыщенная кислородом кровь по легочным венам попадает в левую половину сердца, которая перекачивает ее в аорту и оттуда распределяет по всему телу, направляя по все меньшим и меньшим артериям, удовлетворяя метаболические потребности органов и тканей. Когда кровь доставила кислород, она через капилляры просачивается в вены и поднимается обратно, пока не достигает нижней и верхней полой вен, по которым попадает обратно в сердце для начала нового цикла.

Если разложить огромную сеть капилляров человеческого тела на всю длину, то ее хватит, чтобы охватить земной шар по экватору. Суммарная площадь капиллярной сети покроет несколько футбольных полей.

Несмотря на то что в венах низкое давление, а в правой половине сердца оно и того ниже, его все равно хватает на то, чтобы протолкнуть кровь обратно к ее «насосу».

Мускулистые желудочки реагируют на электрический сигнал и сжимаются, перекачивая кровь. Каждое волокно мышц состоит из белковых нитей, которые при стимулировании электрическим током скользят друг по другу, сжимая, а затем расслабляя орган, монотонно сливая и наполняя его миллиарды раз в течение жизни.

Из всех органов сердце создает самое большое давление, запуская кровь через гигантскую, ветвящуюся, как крона дерева, сеть постепенно сходящих на нет сосудов, доставляющих питание в каждую клетку нашего тела.

Кровь циркулирует только в одном направлении. Противоток предотвращается с помощью односторонних клапанов[17]. Когда какой-то клапан не закрывается полностью, позволяя крови течь в обратном направлении, происходит бесполезная растрата энергии. Когда клапан полностью не открывается, он ограничивает полноценный ток крови. В обоих случаях нарушается кровообращение.

Однажды наш преподаватель анатомии сказал нам одну крайне мудрую вещь: иногда одна аномалия сердца может отчасти компенсировать другую. К примеру, если не открывается клапан, то крови придется найти другой путь в обход преграды. Таким обходным путем, например, может служить отверстие между камерами сердца.

Аномальное соединение сосудов и клапанов может привести к катастрофическим последствиям в нормальном сердце, но в больном это может ослабить влияние патологии. Он сказал нам, что в человеческом сердце два минуса могут превратиться в сомнительный, но плюс.

* * *

Холодным январским вечером в конце семестра мы провели традиционную для нашей школы поминальную церемонию для наших кадавров на двенадцатом этаже больницы (их останки затем должны были кремировать). Мы расселись на деревянных стульях в четыре ряда. Притушили свет, зажгли свечи. Это была серьезная церемония, печальный ритуал памяти. Люди вставали и зачитывали написанные ими стихи. Капеллан сказал речь. Несколько студентов спели песни и сыграли на гитаре.

Наш преподаватель, в кои-то веки без латексных перчаток и синей медицинской формы, одетый в отглаженный деловой костюм, поднялся на подиум, чтобы сказать траурную речь. «Кем были ваши доноры?» – снова спросил он нас.

Было ли у нас время подумать о том, как прожили свои жизни те, кто после смерти помог нам сделать шаг к медицине? На тот момент мы уже давно разобрали их на части, но память об их прощальном вкладе в науку теперь жила в каждом из нас. Он сказал нам, что мы должны позаботиться о том, чтобы их дар не пропал всуе.

Какой-то части меня хотелось выйти на подиум и рассказать историю жизни, которую я придумал для своего кадавра. Он приехал в США ради того, чтобы получить высшее образование, вероятно, он был одним из храбрецов первой волны мигрантов из Южной Азии после Второй мировой войны. Он наверняка раньше не покидал родной страны. Он знал только свой серый дом в Пенджабе с белыми поручнями на крыше и вечно забитые улицы, где в ядовитых клубах выхлопных газов и навозной вони бродила фермерская скотина. Когда его приняли в американский университет, его отец наверняка пожалел, что настаивал на том, чтобы сын получил образование за океаном. «Он потеряется, – думал его отец, – и не вспомнит дорогу домой; или того хуже – он не захочет возвращаться».

Я бы с удовольствием рассказал своим сокурсникам историю об иммигранте с разбитым сердцем. Она бы отлично вписалась в атмосферу церемонии. Но все-таки я передумал и остался сидеть на месте.

Когда мне было двадцать семь лет, я познакомился с человеком без имени. Я перекладывал его тело, разрезал его и снова собирал. Я подумал, что каждая безалаберная ошибка, которую я могу совершить в больнице, станет для него пощечиной, а каждый мой успех будет данью уважения ему, моему самому первому пациенту. Он чистосердечно пожертвовал собой, и теперь мне надлежало вернуть ему заслуженный покой.

Часть II

Механизм

3. Сцепление

Человек не может жить с разбитым сердцем.

Габриэль Фаллопий, анатом XVI века

С самого начала моего обучения в ординатуре кардиологии я ни секунды не сомневался в том, как мне следует воспринимать сердце. Несмотря на цветистые метафоры, используемые для его описания, в вопросах болезни сердце разумнее всего рассматривать как сложный насос. Первого июля 2001 года на ориентации мы, дюжина студентов в белых халатах, расселись в большой аудитории нью-йоркской больницы Бельвю, чтобы узнать от преподавателей о мириадах процедур, которые нам предстояло изучить в этом году. Руководитель отделения эхокардиографии Исаак Абрамсон рассказал нам о множестве способов диагностики кардиологических заболеваний с помощью ультразвука, которые раньше нельзя было распознать без хирургического вмешательства. Одетый в пыльный твидовый пиджак, Абрамсон был израильским брюзгой старой школы, ворчливым и резким, даже по меркам своих соотечественников. В 1970-х годах он с двумя студентами фактически изобрел допплеровскую эхокардиографию и с тех пор пожинал плоды своего труда. Он однажды сказал мне: «Сэм, я хочу, чтобы ординаторы чувствовали себя настолько незначительными, что я даже не пытаюсь запомнить их имена». У Абрамсона были принципы и бесценные крупицы мудрости; в тот день он поделился с нами одним из своих любимых высказываний: «Все зависит от разницы в давлении». Он хотел, чтобы мы думали о циркуляции крови, застое в легких и даже об отношениях между людьми в таком ракурсе.

Рядом с ним сидели его соратники: высоконравственный Дэвид Арш, заместитель главы отделения эхокардиографии, который был о себе почти такого же высокого мнения, что и Абрамсон, ведь он работал с маэстро и купался в лучах его славы, а это делало и его немного великим; Синди Фелдман, единственная женщина в их коллективе, чей черный юмор и экстравагантная синяя подводка глаз ничуть не умаляли ее потрясающей квалификации; придирчивый Ричард Белкин, заместитель заведующего ординатурой, которому было не наплевать на ординаторов только тогда, когда от этого зависело его личное благополучие и показатели отчетности.

На два ряда дальше сидели электрофизиологи. Их руководитель, поразительный Роберт Дрезнер, больше напоминающий раввина, чем врача, рассказал о чудесах радиочастотной абляции, при которой катетеры-электроды по венам вводятся в сердце для излечения многих распространенных нарушений сердечного ритма. Рядом с ним сидел его заместитель Митч Шапиро, резкий и откровенно хамоватый человек с аккуратной козлиной бородкой, в чьей внешности просматривались собачьи черты; под видом прямолинейности он с гордостью говорил предельно оскорбительные вещи. Например: «Что ты имеешь в виду под словами „у меня в сердце“? Суд точно не будет слушать твое объяснение „…в моем гребаном сердце“». По поведению и выправке Шапиро напоминал собаку-боксера. Их коллега Джим Харвуд, исследователь маркеров, сидел поодаль и наверняка размышлял о том исследовании ионных каналов клеточной мембраны, о котором он уже долгие годы бормотал себе под нос и в котором никто, а возможно и сам Харвуд, ничего не понимал.

Последним слово взял руководитель лаборатории коронарографии Сид Фукс. Фукс был странноватым; в больнице ходили слухи о том, что его квартира-студия занята огромной моделью железной дороги. Своими высокими бровями дугой и близко посаженными глазами Фукс напоминал Арта Карни с бородой. Когда все сказали свои речи, он дополнил: «Не принимайте слова моих коллег близко к сердцу. В конце концов, самое главное в кардиологии – разобраться с трубопроводом».

Несмотря на их эксцентричность, я уважал этих врачей. Я не знал, есть ли у меня с ними общие черты, но в глубине души чувствовал, что я хочу быть таким, как они.

Осознание того, как и почему умер мой дед, и понимание того, как его преждевременная смерть отразилась на моем отце, брате, сестре и на мне, были неразрывно связаны с моим желанием заниматься кардиологией.

Кардиология была сферой динамичной и развивающейся, словно она и сама пульсировала в такт ударам сердца. Не менее важным для меня было и то, что прилагаемые кардиологом усилия приводили к ощутимым и очевидным улучшениям состояния здоровья у пациентов. В отличие от неврологов, высококлассных специалистов в диагностике, которые мало чем могли облегчить участь своих пациентов, в распоряжении кардиологов были технологические разработки, которые все активнее развивались последнюю половину прошлого века. Этот золотой век кардиологии подарил человечеству множество прорывов, позволивших существенно продлевать жизнь человека, в том числе аортокоронарное шунтирование, коронарные стенты, имплантируемые кардиостимуляторы и дефибрилляторы. Невероятно сложные технологии сочетались с осторожностью врачей, занимающихся болезнями сердца. Врач, уверенно работающий с диабетом, отказом почек или анемией, предпочитает проконсультироваться с кардиологом, если электрокардиограмма (ЭКГ) показывает хотя бы незначительное отклонение от нормы. Сердце убивает стремительно и внезапно, быстрее, чем любой другой орган, и это настораживает даже самых матерых медиков. Ординатура по кардиологии была для меня своего рода вступлением в эксклюзивный клуб, который, к моему вящему удивлению, принял меня в свои ряды.

Разумеется, я волновался. Любому новоявленному врачу стоит быть начеку. Кардиологи специализируются на острых состояниях. Такой профиль подразумевает серьезную нагрузку. В нейронауках есть понятие рефлекторной дуги – ситуации, когда угроза вызывает спонтанный отклик, минуя мозг, – например, когда вы видите загоревшиеся красным тормозные сигналы на автомобиле, едущем впереди вас, то ваша нога сама оказывается на тормозе. Я опасался, что мне, будущему кардиологу, придется выработать новые «рефлекторные дуги».

Первые несколько месяцев ординатуры летом 2001 года я проводил часть каждой ночи дежурства на телефоне, меряя шагами свою гостиную, со вспотевшими не только из-за сломанного кондиционера подмышками. Я старался выучить все алгоритмы оказания помощи при острых сердечных состояниях; я был настолько погружен в работу, словно по-прежнему находился в больнице. Я часто вспоминал случай, произошедший со мной во время первой стажировки в терапевтической интернатуре в начале третьего курса обучения в Сент-Луисе. Я работал со звездным резидентом программы внутренней медицины. Дэвид, связанный с кардиологией, был уверенным в себе, компетентным и быстро реагировал на острые изменения состояния пациентов. Он расцветал именно под давлением, в стрессовых ситуациях.

Однажды вечером нашу бригаду вызвали в отделение кардиореанимации. К ним только что поступил пациент по имени Джеймс Абботт, жалующийся на начавшиеся несколько часов назад мучительные боли в груди. Ему было лет пятьдесят, он был покрыт татуировками и вообще казался одним из тех суровых парней, с кем мне бы не хотелось встретиться ночью на пустынной парковке, но тогда он скулил от боли. Он постоянно потирал центр груди вверх-вниз, словно пытаясь разогнать боль. Было очевидно, что у него сердечный приступ. У него были к тому все предпосылки: гипертензия, повышенный холестерин, курение сигарет в анамнезе. Его ЭКГ и анализы крови показывали сниженный приток крови к мышцам сердца. Я не помню, проводили ли мы внешний осмотр, но в случае таких распространенных острых кардиологических состояний при диагностике внешний осмотр не играет особой роли.

Через несколько часов нас снова вызвали в кардиореанимацию. Абботт уже извивался от боли, а его давление падало. Дэвид велел медсестре сделать еще одну ЭКГ. Он велел интерну приготовиться к введению катетера в лучевую артерию на руке Абботта. Он попросил лоток для интубации, чтобы подключить пациента к искусственной вентиляции легких. Мне досталась команда:

– Замерь его давление!

Будучи лишь студентом-медиком, я замерял давление крови всего несколько раз в жизни, в основном у своих сокурсников. Я аккуратно обернул манжету вокруг левой руки Абботта и надул ее. Затем стал медленно выпускать из манжеты воздух, приложив свой стетоскоп к сгибу его руки:

– Сто на шестьдесят, – сообщил я результат.

– А теперь замерь на второй руке, – сказал Дэвид. Он уже обрабатывал руку Абботта хирургическим йодистым мылом, готовя его к установке катетера. К суете присоединялось все больше людей. Я обернул его правую руку манжетой и быстро накачал ее, но когда стал выпускать воздух, то не услышал ровным счетом ничего. Я подумал, что сделал что-то неправильно. Не обращая внимания на задевающих меня людей, я повторил замер, но безрезультатно. Я решил, что мне мешает шум толпящихся вокруг пациента людей. Я подумал было попросить самого Дэвида померить давление пациенту, но он был занят куда более важными делами. Я отошел, пропуская других медиков вперед, и меня быстро оттеснили от пациента.

На следующее утро Дэвид поймал меня перед обходом. Он был бледен: «У того парня было расслоение аорты», – сказал он мне. Скан КТ показал закрученный по спирали разрыв, идущий от брюшной аорты до самого сердца. Он сказал: «Расслоение заметил резидент из ночной смены. Он обратил внимание на разницу в пульсе между руками. В правой не было давления».

Я безмолвно выслушал его. Дефицит пульса является классическим симптомом расслоения аорты, но в дневной толчее я почему-то проигнорировал его. Я подумывал сказать Дэвиду, что замерял давление на обеих руках, но промолчал. Расслоение у Абботта уже зашло слишком далеко; вызванные для консультации хирурги сказали, что операцию он не переживет. Он умер спустя восемь часов.

Я еще много недель не мог смириться с тем, что отчасти виновен в смерти Абботта. Если бы я понял, что у пациента происходит расслоение аорты, вскоре после его поступления к нам, была бы хоть какая-то вероятность, что его удастся спасти. Постепенно я смог убедить себя, что не я один виновен в его смерти, но это мне не слишком помогло. Пациенты кардиологии по-прежнему вызывали у меня опаску.

* * *

Нас, первокурсников ординатуры по кардиологии, по ночам вызывали почти исключительно для того, чтобы мы сделали эхокардиограмму – снимки сердца с помощью ультразвукового датчика, потому что резидентов этому не обучали. Есть множество причин срочного снятия эхокардиограммы, но одной из наиболее распространенных была проверка на тампонаду сердца: при этом состоянии в перикарде, мешочке вокруг сердца, собирается жидкость – она сжимает сердце и мешает ему наполняться кровью. Тампонада сердца может оказаться летальной; быстрое заполнение перикарда жидкостью или кровью может просто остановить сокращения сердца. Если сердце полноценно не наполняется кровью и не перекачивает ее, кровообращение и давление падают, и человек входит состояние шока.

Когда Христа распяли на кресте, причиной его смерти наверняка стала именно тампонада, вызванная уколом в сердце копьем римского солдата.

В 1761 году итальянский врач Джованни Баттиста Морганьи рассказал об угрозе компрессии сердца при кровоизлиянии в перикард. Он отметил, что, если в коронарной артерии на внешней поверхности сердца возникнет разрыв, кровь потечет в оболочку перикарда, сдавливая все камеры сердца. Тяжесть последствий зависит от того, насколько быстро там скапливается жидкость. Перикард напоминает воздушный шарик. Когда вы надуваете шарик, вам нужно дуть в него с достаточной силой, чтобы давление поступающего воздуха преодолело сопротивление резиновой оболочки. Надувать тот же шарик во второй раз проще, потому что резина уже растянулась. Аналогичными свойствами обладает и перикард – если жидкость набирается медленно, перикард растягивается, становясь тонким и податливым, а давление в нем остается достаточно низким. При стремительном наполнении жидкостью перикард не успевает растянуться, и быстрый рост давления в нем может привести к коллапсу камер сердца и нарушить кровообращение. В таком случае нужно воткнуть иглу сквозь грудину прямо в перикард и вытянуть из него скопившуюся жидкость, чего я никогда не делал[18].

Бродя по своей гостиной тем летом 2001 года, я подметил, что между тампонадой и моими первыми ночами дежурства на телефоне можно было провести интересную параллель. Я знал, что постепенно привыкну к экстренным ситуациям. По мере того как я буду набираться опыта, у меня сформируется уверенность в своих силах и необходимая для этой работы храбрость. А сейчас, пока это еще не произошло, я буду продолжать приходить в ужас от мысли, что у пациента, за которого я отвечаю, все пойдет наперекосяк.

Более опытные ординаторы предупреждали нас, что хирурги будут запрашивать снимки эхо по поводу и без. У пациента после операции слегка снизилось давление? Запросить эхо, чтобы исключить тампонаду. У пациента незначительно повышены показатели ферментов печени, а ординатор из хирургии ляпнул, что причиной может быть (крайне маловероятная) непроходимость печеночной вены? Эхо – для исключения тампонады.

Иногда, когда мы спрашивали, какой у пациента пульс и давление, выяснялось, что у него все в норме; не менее взвинченный, чем мы, дежуривший на проводе ординатор-хирург в итоге признавал, что просто хотел перестраховаться.

Ординаторы курсом постарше нас в таких случаях советовали отнекиваться, задавать уточняющие вопросы и всячески уговаривать: «Неужели это не может подождать до утра?» – то есть отбиваться всеми способами, не отказывая прямым текстом, чтобы не вылететь с работы.

Большую часть ночей мне, чтобы не заснуть, хватало одного лишь ожидания вызова; я лежал в кровати и нервно потирал ногой о ногу, ожидая неотвратимого писка пейджера. Как только мое сознание начинало погружаться во тьму, раздавался пронзительный сигнал. Невозможно было понять, как давно он начал звонить, но было очевидно, что пора приступать к работе. Я тихонько выбирался из кровати, стараясь не будить Соню, мою жену, быстро просыпался, собирался с мыслями и на цыпочках шел отвечать на звонок в гостиную.

Моим первым вызовом стал запрос на снимок эхо для больной раком женщины, которой стало очень трудно дышать. Для начала я стал задавать наводящие вопросы – каковы ее жизненные показатели, как давно у нее упало давление, – но что-то в голосе хирурга-ординатора подсказывало, что мне надо просто заткнуться и идти к пациенту. Я натянул форму, взял свой стетоскоп, запихнул в карман двадцатидолларовую купюру, шариковую ручку и свой больничный пропуск и побежал на улицу ловить такси в центр города.

В три часа утра в моем районе на прогулку выходили крысы. Одной только мысли о том, что одно из этих чудовищ может выскочить мне под ноги из кучи мусора на тротуаре, хватило, чтобы выгнать меня на центр проезжей части. За редким исключением, витрины магазинов были погружены во тьму. Ко мне с очевидным превышением скорости подлетело такси и с визгом остановилось, впуская в свой салон. Мы, как на аттракционе-горках в парке, пролетели по магистрали ФДР, по мостам, через туннели; бетонные стены неслись мне навстречу, а тени огромного города отбрасывали на приборную панель пятна, напоминающие колонии бактерий в плошке с агаром. В отдалении виднелись высотки на острове Рузвельта, словно желтой сыпью, усеянные огнями окон, за ними был Бруклинский мост и дымящиеся трубы Нижнего Ист-Сайда. Я обдумывал возможные ракурсы снимков эхо, которые мне утром предстояло представить на суд доктору Абрамсону. Помню ли я, как настраивать частотные фильтры и скорость развертки? Руководитель эхокардиографии мог быть крайне суров. На утреннем совещании он устроил одному из ординаторов-первокурсников такой беспощадный допрос, что тот упал в обморок.

Таксист высадил меня на парковке за больницей Бельвю. Здесь крысы были еще крупнее и двигались по одной им ведомой логике, словно листья на ветру. Очертания больницы на фоне безоблачного неба напоминали готический отель. Я поднял взгляд на здание, пытаясь представить, какие жизненно важные решения мне предстоит там принять. У входа на тротуаре разлеглись юные модники с проколотыми губами, в черных кожаных куртках. В вестибюле стоял затхлый воздух, немного пахло дымом. Я быстро предъявил крепкому охраннику свой пропуск и побежал в кабинет эхо на втором этаже за бутылкой контактного геля и громоздкой эхоустановкой фирмы Siemens, которую повез по узким пустынным коридорам в отделение интенсивной терапии.

Бодрствовать в полчетвертого утра – странное ощущение; на стыке дня и ночи кажется, что все должно быть тихим и неторопливым, и попытки спешить выглядят неуместными. Когда я распахнул тележкой дверь в отделение интенсивной терапии, то словно оказался в казино – сияли огни, звенели приборы, и там было предостаточно неприкаянных душ. Родственники караулили своих близких, бродя по коридорам или сидя у их коек. В воздухе висел достаточно приятный тонкий аромат обеззараживающих средств и талька. В поисках хирурга-ординатора я заглянул в ординаторскую. Комната была усеяна распечатками, рентгеновскими снимками и следами вчерашней трапезы, но самого ординатора там не было. Я дошел до поста дежурной медсестры, где молодая женщина заносила в компьютер какие-то данные. Не отрываясь от работы, она указала на комнату в самом дальнем углу отделения.

Я аккуратно завез свой аппарат эхо в узкий закуток между кроватью пациентки и завывающим монитором жизненных показателей. У женщины было упрямое выражение лица; она словно не хотела, чтобы люди видели ее панику. Всклокоченные короткие тонкие волосы у нее на голове смахивали на недавно подстриженную траву. Она стреляла глазами по сторонам, как испуганный ребенок, но утверждала при этом, что у нее все в порядке. Кардиомонитор информировал, что давление у нее паршивое.

У нашего организма есть несколько механизмов, с помощью которых он пытается компенсировать резкое снижение кровяного давления (то есть шоковое состояние). В вегетативной нервной системе повышается симпатическая и понижается парасимпатическая активность, что приводит к учащению пульса и повышению объема сердечного кровотока. Соль и вода перерабатываются почками. Мелкие периферийные артерии сжимаются, прекращая приток крови к менее важным компонентам тела, таким как кожа, мышцы опорно-двигательного аппарата, и перенаправляя ее к жизненно важным органам – сердцу, почкам и мозгу. Газообмен легких затрудняется, приводя к повышению концентрации аминокислот в крови, учащается дыхание.

Похоже, у моей пациентки все это происходило одновременно. При желтом свете ламп она была бледной, как кость. Ее пульс напоминал стук копыт коня в галопе. Она была молчалива, потому что и говорить, и дышать у нее не получалось. Когда я приложил щуп эхо к ее забинтованным после хирургического извлечения опухоли груди ребрам, даже я сразу понял, что в перикарде собралось очень много крови.

Ее сердце выглядело так же, как маленькая зверушка, застрявшая в крошечном бассейне; оно билось так, словно одна из крыс Рихтера в его емкостях с водой, пытаясь вырваться на свободу. Правый желудочек сплющился в блин. Я почувствовал странное облегчение оттого, что наконец-то столкнулся лицом к лицу с тем, чего так боялся.

Я побежал за хирургом-ординатором, и он тотчас же оказался в хирургической стерильной одежде; меня попросили отойти в сторону, но продолжать держать щуп эхо, чтобы знать, куда направлять дренажную иглу.

Медсестра накрыла пациентку простыней. Хирург вскрыл стерильный набор инструментов. Пациентка замерла. Она то ли активно сотрудничала с нами, то ли погружалась все глубже в шок. Обработав кожу чуть ниже грудины лидокаиновым обезболивающим, хирург пятнадцатисантиметровой иглой сделал прокол; ориентируясь по моему ультразвуковому изображению, он направил кончик прямо в сердце. Правый желудочек находится ближе всего к грудине; я вспомнил, как преподаватель анатомии сказал нам, что именно в него мы попадем, если нам придется вводить иглу через стенку грудной клетки. На эхо кончик иглы вошел в перикард, всколыхнув ультразвуковое изображение белым нимбом, словно вспышка солнца в мутном море темноты. Хирург оттянул поршень, и в пластиковый цилиндр поползла темно-бордовая жидкость. Он отсоединил шприц от иглы, и из нее продолжила медленно сочиться кровавая жидкость. Он вставил в иглу катетер с трубкой и подключил ее к дренажному мешку. Несколько минут спустя простыню убрали, и я увидел, что у пациентки восстановился цвет лица. В дренажный мешок продолжала сочиться кровавая жидкость, но давление почти вернулось к нормальным показателям.

Несколько минут промедления в споре с хирургом-ординатором или в ожидании такси, и эта женщина наверняка бы погибла. Хирург, молодой индиец, был мне благодарен. Выяснилось, что в детстве ему самому делали операцию на сердце (он оттянул V-образный воротник формы и показал бледный, размытый шрам повыше грудины). В ту ночь мы отлично поладили и из-за совместной работы в сложной ситуации, как это часто бывает в больнице, сдружились. Такой была моя первая встреча с живым, бьющимся сердцем, нуждающимся в срочной помощи. В следующие несколько месяцев я ни разу не отклонял запроса на эхо.

* * *

В 1950 году в Лундском университете в Швеции кардиолог Инге Эдлер и физиолог Карл Гельмут Герц изобрели эхокардиографию. Они ходили в доки, чтобы изучить работу сонаров, и пришли к выводу, что если ультразвуком можно за пятьсот метров увидеть корабль, то, наверное, если изменить глубину сигнала, с его помощью можно будет увидеть и сердце. Они создали прототип щупа и приложили к груди Эдлера; поначалу они не понимали, что именно они видят, но было очевидно, что это бьющееся сердце. В 1954 году они опубликовали первую научную работу по ультразвуковой кардиологии – «Использование ультразвукового рефлектоскопа для непрерывной записи движений стенок сердца». В середине 60-х годов ХХ века Харви Фейгенбаум впервые использовал ультразвук для исследования скопления жидкости в перикарде. Вскоре эхокардиография стала повсеместно использоваться для срочной диагностики скопления жидкости и помогала хирургам прицельно вводить дренажную иглу. Ультразвук перевел процедуру дренажа тампонады в раздел шаблонных. Уже через несколько месяцев ординатуры тампонада перестала быть для меня чем-то экстраординарным.

До начала эры ультразвука тампонада представляла серьезную угрозу для ранней хирургии, где всегда был немалый риск травмы сердца. Летом 1893 года, когда доктор Дэниел Хейл Уильямс провел дренаж травматической эффузии сердца в ходе (на тот момент считавшейся таковой) первой операции на открытом сердце, его действия были воистину революционными.

Пациента, двадцатичетырехлетнего Джеймса Корниша, ударили ножом в грудь в драке в салуне. Когда конная карета скорой помощи доставила его в больницу, у него было обильное кровотечение. Уильямс осмотрел его, имея из диагностических инструментов только стетоскоп (рентгеновские снимки изобрели лишь пять лет спустя). Ножевое ранение было чуть правее грудины и приходилось точно в правый желудочек сердца. Изначально Уильямс счел рану поверхностной, но затем у Корниша понизилось давление, началась вялость, и он стал погружаться в летаргию – все признаки тампонады и шока; тогда врач понял, что пора действовать.

Ничто в изнуряюще тяжелой жизни Уильямса не предвещало его участия в столь эпохальных событиях. Отец Уильямса был цирюльником и умер от туберкулеза, когда сыну было всего десять лет. Его отправили жить к друзьям семьи в Балтимор. Будучи в основном самоучкой, он перебивался случайными заработками, побывав в какой-то момент в подмастерьях у сапожника, цирюльником и музыкантом на озерных кораблях, а затем решил заняться медициной. Он переехал в Чикаго, где работал подмастерьем хирурга, а затем получил образование в Чикагской медицинской школе (сейчас она называется Школа медицины при Северо-Западном университете)[19]. Он открыл медицинскую практику в южной части города, работал врачом при приюте и стал первым врачом-афроамериканцем, работающим на городскую железнодорожную службу. Предки Уильямса были рабами, а он сотрудничал с Лигой равноправия, организацией, возникшей во времена Реконструкции Юга, которая боролась за права чернокожего населения. В 1891 году он открыл в трехэтажном кирпичном здании больницу Провидент[20], первую, где наряду с белыми сотрудниками на равных работали молодые чернокожие врачи и медсестры. Под руководством социального реформатора Фредерика Дугласа она стала для чернокожего населения Чикаго альтернативой переполненным благотворительным больницам.

До того летнего дня в 1893 году почти никто не пытался оперировать сердце живого человека[21]. Сегодня, когда кардиология постоянно прибегает к продвинутым хирургическим вмешательствам, сложно представить, что вплоть до двадцатого века врачи, по сути, не имели к сердцу никакого доступа.

К XX веку операции проводились на всех жизненно важных органах, в том числе на мозге, но сердце оставалось скрыто за историческими и культурными препонами, куда более прочными, чем мембрана перикарда. На сердце животных операции проводились, а в 1651 году сам Гарвей ввел катетер в нижнюю полую вену человеческого сердца у кадавра, но зашивание пульсирующего органа живого человека оставалось за гранью возможного. «Одно лишь сердце из всех внутренностей не может травмы пережить», – писал Аристотель, так как в его время считалось, что рану на сердце залечить невозможно. Заполненное кровью сердце быстро ею истекает. Казалось, нет способа изолировать его из цикла кровообращения, чтобы аккуратно зашить. Сам Гален подмечал, что гладиаторов, раненных в сердце, всегда настигал летальный исход. Он писал: «Когда в одном из желудочков сердца пробивали дыру, они умирали на месте, в основном от кровопотери. Если рана была в левом желудочке, это происходило еще стремительнее». Собственно, до начала XIX века при ранении сердца и последующей тампонаде в качестве лечения назначали тишину и пиявок. Неудивительно, что свыше 90 % таких пациентов умирали[22]. Несмотря на ужасные последствия этой идеологии, еще в 1875 году уважаемый венский хирург и профессор медицины Теодор Бильрот писал: «По моему мнению, <дренаж> перикарда является процедурой, подступающей к грани того, что некоторые хирурги назвали бы хирургической проституцией и иными формами безумия. – Но все же добавил: – Последующие поколения могут думать иначе».

Бильроту не пришлось ждать следующего поколения. Уже во второй половине девятнадцатого века запреты на кардиохирургию начали ослабевать. В 1881 году в бруклинском Обществе анатомии и хирургии хирург Джон Бингэм Робертс объявил: «Может настать день, когда мы сможем лечить раны самого сердца, надрезая перикард для извлечения сгустков крови, а может, и для зашивания сердечных мышц». В 1882 году немецкий врач М. Блок рассказал о том, что кролики, в сердцах которых он делал проколы, а после зашивал их, выжили. Он предположил, что аналогичный подход может применяться и на людях. Тем временем в Нью-Йорке хирург Чарльз Альберт Эльсберг доложил о результатах своих исследований на животных: «Эксперименты показали, что сердце млекопитающих выдерживает куда больше хирургических манипуляций, чем предполагалось ранее».

В числе тех, кто высказывался за хирургию сердца, был Дэниел Уильямс, большой любитель покрасоваться; он компенсировал дефицит скромности храбростью и компетентностью в своей профессии. В дальнейшем, когда карьера привела его в Говардский университет, он прославился тем, что по воскресеньям приглашал зевак в больницу, чтобы они могли наблюдать за его операциями. «Черная публика еще не привыкла к черным хирургам и не могла в полной мере им довериться», – говорил об этом периоде антрополог У. Монтегю Кобб. Он добавил: «Многие из них вообще боялись переступить порог какой-либо больницы. Доктор Уильямс избрал наиболее смелый и последовательный подход к преодолению этих страхов публики. Раз в неделю он распахивал свою операционную для всех желающих, своими действиями приглашая их: «Бояться нечего. Приходите, смотрите, как мы работаем, и убедитесь сами, что у нас есть для этого все необходимые условия».

Тем не менее Джеймс Корниш не стал одним из «показательных» пациентов. Тем жарким днем 1893 года, когда Уильямс вскрыл его грудную клетку пятнадцатисантиметровым разрезом, он сам понятия не имел, что там увидит. На внутренней стороне ребер виднелась сочащаяся кровью разрезанная артерия. Уильямс зашил ее кетгутом – струной из кишки. Операционная смахивала на сауну; помощники утирали лоб Уильямса от струящегося по нему пота. Уильямс собирался было зашивать грудную клетку обратно, когда заметил, что нож вошел глубже, чем он поначалу предположил, и пробил дырочку не более 1,3 см в диаметре. У него не было времени размышлять о высоких материях; он попросил еще струны и зашил рану в перикарде, осторожно выдерживая задаваемый пульсирующим сердцем ритм в эдаком хирургическом танго. Он приметил маленькую ранку и в тонкой стенке правого желудочка, на мышце самого сердца, но она уже была закрыта небольшим сгустком крови и более не кровоточила. Уильямс принял решение не трогать эту рану.

Рана Корниша снова открылась через несколько дней, и Уильямс повторно прооперировал его, вычистив сгустки крови. В конечном итоге рана зажила, а сам Корниш избежал сепсиса, величайшего постоперационного убийцы тех лет. Тридцатого августа, почти через два месяца после ранения, Корниш на своих двоих покинул больницу. За исключением еще нескольких драк в барах, он прожил абсолютно нормальную, долгую жизнь и даже пережил своего хирурга на целых двенадцать лет.

Сегодня мы знаем, что Уильямс был не первым, кто осуществил хирургическую операцию перикарда. В течение предшествовавшего десятилетия было проведено около трех операций, но широкой огласки они не получили, Уильямс о них наверняка ничего не слышал, и большинство пациентов умерло вскоре после хирургического вмешательства. Втыкая иглу в перикард в ходе, говоря его собственными словами, «первой успешной или неуспешной операции по зашиванию перикарда в задокументированной истории», Уильямс сделал больше, чем кто бы то ни было в деле развенчания мистической роли сердца и в продвижении мысли о том, что оно – машина, поддающаяся ремонту. Его достижение было тем значительнее потому, что это было достижение чернокожего хирурга в эпоху Джима Кроу. В 1894 году он переехал в город Вашингтон, где президент Кливленд Гровер назначил его главой хирургии в больнице Фридмана[23], где занимались лечением бывших рабов. Он позже вернулся обратно в Чикаго, где продолжил свою деятельность почтенного (и почетного) врача; умер он в 1931 году от осложнений после инсульта.

Хотя Уильямс известен как первопроходец операций на открытом сердце, он на самом деле не резал сердце как таковое, а лишь зашил защищающий его перикард. Первый шов на сам миокард наложил немецкий хирург Людвиг Ренн. Восьмого сентября 1896 года, почти день в день тремя годами позже того, как Корниш вышел из больницы Провидент, он зашил двухсантиметровый порез в правом желудочке сердца двадцатидвухлетнего франкфуртского садовника, на которого напали во время прогулки в парке. Жертву нападения, Вильгельма Юстуса, в бессознательном состоянии обнаружили полицейские; его одежда была насквозь пропитана кровью. Темным ранним утром его доставили в Франкфуртскую государственную больницу. Хотя след раны очевидно указывал на травму правого предсердия, врачи все равно положили его под наблюдение, хотя наверняка осознавали, что операция на сердце поможет не больше, чем молитва. Вскоре стало понятно, что у него в груди стремительно скапливается кровь. У Юстуса поднялась температура, дыхание участилось до шестидесяти восьми вдохов в минуту (в шесть раз быстрее нормы). Врачи использовали камфору, стимулятор и охлаждали его пакетами со льдом, но состояние Юстуса усугублялось. К вечеру его кожа посинела, пульс еле прощупывался и он еле дышал; тогда-то Ренн и решил все-таки провести операцию.

Ренн родился в 1849 году в Германии, в городе Алленштайн, и, подобно Уильямсу, рано потерял отца, работавшего физиологом, и стал жить с родственниками. В отличие от Уильямса, он ухватился за возможность зашить рану в миокарде.

Он сделал четырнадцатисантиметровый разрез в промежутке между четвертым и пятым ребром Юстуса на уровне соска, разрезал пятое ребро и отогнул его, по-прежнему прикрепленное в грудине, наружу, таким образом открыв доступ к сердцу для проведения операции. Он обнаружил в правом желудочке сердца разрез около 2,5 см длиной, из которого во все стороны мощными толчками била кровь.

«Вид сердца, бьющегося в раскрытом мешке перикарда, был поистине завораживающим, – писал Ренн. – Я сдерживал кровотечение, зажав рану пальцем, но он постоянно соскальзывал с неистово колотящегося сердца». Он ввел палец в рану и зашил ее тремя стежками тонкой шелковой нити. «При каждом контакте с иглой сердце замирало, и это очень нервировало», – описал он свой опыт. Вскоре сердце «возобновляло свои судорожные сокращения». После наложения третьего шва пульс уже стал отчетливым. Ренн опустил ребро, вернул на место мягкие ткани и кожу, зашил и забинтовал грудь пациента.

В то время, когда практически не пользовались антисептиками, Жнец чаще всего навещал больных сначала с термометром и лишь затем – с косой. Через десять дней после операции температура у Юстуса подскочила до 40°. Операционный шов у него на груди истекал гноем. У него развился сепсис. Ренн вернул его в операционную, чтобы убрать накопившиеся продукты инфекции. К счастью, вскоре температура упала, и уже через неделю Юстуса выписали из больницы.

Двадцать второго апреля 1897 года, через шесть месяцев после операции, Ренн сделал доклад о проведенном им оперативном вмешательстве на встрече хирургов в Берлине. Он объявил, что «возможность восстановления миокарда более не подвергается сомнению». «Я надеюсь, что этот случай из моей практики не останется единичной диковинкой, а станет первым шагом дальнейшего изучения хирургии сердца, – сказал он, и добавил: – Это позволит спасти множество жизней, которые раньше были бы потеряны». Ренн написал подробный отчет о проведенной операции в журнале о хирургии. Он был крайне осторожен в своих высказываниях и писал в несколько извиняющемся тоне, потому что лишь десятилетием ранее великий Бильрот заявил, что «хирург, который попытается зашить рану в сердце, заслуживает того, чтобы потерять уважение своих коллег». Возможно, именно под гнетом исторически сложившегося мнения Ренн писал: «Я был вынужден провести операцию. У меня не было другого выхода, ведь лежащий передо мной пациент истекал кровью».

Операции Ренна и Уильямса ознаменовали начало новой эпохи в медицине, когда скальпель наконец-то прикоснулся к самому восхваляемому и неуловимому органу человеческого тела. Врачи приняли к сведению результаты их работы. В 1899 году немецкий врач Александр Пагенштехер писал: «Я далек от того, чтобы желать, чтобы операции на сердце стали стандартной для любого врача процедурой, но результаты у них крайне положительные». Четырнадцатого сентября 1902 года на кухонном столе при мерцающем свете двух керосиновых ламп, в хижине в трущобах Монтгомери, штат Алабама, Лютер Хилл стал первым американским хирургом, успешно зашившим рану в левом желудочке сердца тринадцатилетнего мальчика, которого пять раз ударили ножом.

На конференции в 1907 году Ренн доложил, что в мире было проведено 120 операций на сердце, из которых 40 % оказались успешными, а это означало четырехкратное снижение смертности в сравнении с дохирургической эрой кардиологии.

Через несколько лет немецкий хирург Рудольф Хэкер написал: «С древних времен сердце воспринималось как noli me tangere – нечто неприкасаемое; <с кардиохирургией> последний орган человеческого тела пал перед рукой хирурга».

Рассвет кардиохирургии был долгим, и ее время настало лишь несколько десятилетий спустя. Хотя попытки устранить последствия почти всегда летальных ранений сердца принимались с отстраненным смирением, медицина по-прежнему полностью отвергала саму идею, что этот орган можно резать, чтобы исправить неисправные клапаны, истончившиеся стенки или неправильно расположенные сосуды. Кардиохирургии предстояло решить еще множество проблем, наибольшей из которых была нехватка времени. Как писал Г. Уэйн Миллер в своей авторитетной книге «Король сердец»[24]: «Открыть живое сердце означало убить его, менее чем за минуту слив из него всю кровь». Чтобы предотвратить такое кровотечение, прежде чем вскрывать сердце, его надо было изолировать и остановить. Остановить сердце больше чем на несколько минут означало повредить мозг и другие органы. Как поддерживать циркуляцию крови и приток кислорода после прерывания пульса? Перед медициной никогда ранее не вставало столь масштабной задачи. Можно ли заменить сердце, шедевр механики от природы, на созданный человеком насос?

4. Динамо

«Дай-ка я тебе скажу кой-чего. В Атланте есть один из тех врачей, кто брал нож и вырезал человеческое сердце, сердце человека, – повторил он, наклонившись ко мне, – прямо из груди и держал его в своих руках, – он протянул руку ладонью вверх, словно в ней и лежало чье-то сердце <…> – <и> он знает о нем не больше нашего».

Фланнери О’Коннор. «Береги чужую жизнь – спасешь свою»

Канун Рождества 2001 года, город Фарго. Вид из окна в доме моих родителей был пасторальным. Присыпанные белым снежком ветви деревьев, как дендриты нейронов, тянулись к серому небу. В прихожей нашего дома горой лежали снегоступы. Гости оживленно беседовали, разделившись на женскую и мужскую группки, как обычно бывало на рождественских вечеринках моих родителей в Северной Дакоте, куда они переехали, когда отец получил профессорскую должность генетика незадолго до того, как я поступил в медицинскую школу. На кухне меня поймал друг нашей семьи, кардиохирург Винни Шах. Его только что вызвали оперировать пациента с эндокардитом, инфекцией митрального клапана, разделяющего левое предсердие с левым желудочком. Острый инфекционный эндокардит является одним из наиболее смертоносных заболеваний.

Вероятность летального исхода некоторых пациентов начинается от 20 % и стремительно повышается, в час прибавляя один-два. Известный канадский физиолог сэр Уильям Ослер, основавший в Университете Джонса Хопкинса первую в США программу резидентства, отметил, что «немногие болезни представляют такие трудности, как эта», и «в доброй половине случаев постановка диагноза происходит посмертно». Поставив свою тарелку на стойку, Шах спросил у меня, ординатора-первокурсника, хотел ли бы я поприсутствовать на операции. Времени медлить у нас не было.

Мое дыхание зависало в морозном воздухе облачками пара. Скользя по посыпанным солью дорогам, мы направились в больницу. Больница состояла из нескольких плоских прямоугольных отдельно стоящих зданий, резко выделявшихся на фоне хмурого, белого пейзажа. Парковка была расчищена, но немногие стоящие там автомобили были покрыты слоем снега, а поднятые «дворники» словно признавали свое поражение. Пока мы шли ко входу, у нас под ногами похрустывала промерзшая земля. У входа находился закрытый на праздники сувенирный магазин, рядом с которым курил одетый в медицинскую форму и зимнюю куртку лаборант из хирургии. Он молча проследовал в здание вслед за нами.

В операционной на втором этаже царила странная атмосфера спонтанности, словно никто и не планировал работать здесь этой ночью. На столах вразнобой лежали инструменты. Запах наводил на мысли о какой-то промышленности. Медики целеустремленно, почти беззвучно занимались своими делами. Они походили на людей, что работают в гипермаркете Walmart вечером в субботу. Операционная медсестра выкладывала и убирала скальпели со стерильной салфетки. Анестезиолог что-то делал с кранами, дозаторами и шприцами. Ассистент хирурга подготавливал все необходимое для введения катетера. Исключением являлся плотного телосложения перфузиолог, сидящий рядом с аппаратом сердечно-легочного кровообращения. Он читал журнал.

На кушетке в углу операционной готовили пациента. Отсутствующее, отстраненное выражение его лица свидетельствовало о долгих неделях сильнейшего утомления и ночных приливов. Рассмотрев его вблизи, я увидел, что у него седые, длинные, как у хиппи, волосы, а глаза напоминают черные омуты.

Его ребра торчали из костлявой груди, как спицы колеса. На впалых висках выпирали вспухшие вены. Как у многих пожилых пациентов, его кожа была усеяна фиолетовыми пятнами – синяками от капельниц. На эхо были видны инфекционные разрастания – их крупинки были на обоих хлопающих, как флаги на ветру, створках митрального клапана. Нижняя створка клапана была частично разрушена инфекцией и при закрытии оставляла щель, позволявшую крови возвращаться в левое предсердие и дальше, обратно в легкие, заполняя их жидкостью и постепенно утапливая их. Это и было причиной удушья.

Мы с Шахом представились. Пациент медленно повернулся к нам и, глядя словно сквозь нас, спросил: «Ну что, готов я к отправке на клеевую фабрику?»

В раздевалке, освещенной пронзительным светом ламп, я стянул штаны, встряхнул и сложил их; повесил свою одежду в шкафчик, влез в чистый комплект зеленой формы, такой же, как была у меня шестью годами ранее, во время учебы в Сент-Луисе. У металлической раковины мы с Шахом до локтя намыли руки коричневым йодистым мылом.

Мягко, но как-то сдержанно, словно он знал больше, чем хотел рассказать, Шах суровым тоном сообщил: «Этот человек болен, – пинком ноги по алюминиевой панели отключив воду, он продолжал: – Если мы сегодня его не прооперируем, он умрет». Я ничего не ответил. Это была моя первая операция на сердце, и я понятия не имел, что мне говорить или делать. Могу ли я задавать вопросы, чтобы узнать как можно больше? Может, мне лучше молчать и не путаться под ногами?

Вернувшись в операционную, мы облачились в стерильные халаты, перчатки и синие маски. В помещении все было серым, бежевым или синим, за исключением яркого многоцветия хирургических шапочек. Шах надел на глаза малюсенький бинокль, напоминающий очки, в которых работают ювелиры. Он был привлекательным, высоким, поджарым мужчиной, с аккуратно уложенными, как у болливудского актера, иссиня-черными волосами, частично скрытыми под его расписанным турецкими огурцами колпаком. «Стой тут, рядом со мной, но ничего не трогай», – скомандовал он мне. Он взялся за стерильный пластиковый чехол потолочной лампы и слегка подправил свет.

Пациенту уже провели интубацию и сделали наркоз, и он уже напоминал мне очередного кадавра. Он был обвит целым пучком трубок и проводов. Все было готово к операции.

Шах скальпелем разрезал кожу над грудной костью. На месте разреза тут же проступило ожерелье темных кровавых капель. Похожей на гладильный пресс циркулярной пилой Шах сделал один вертикальный надрез вдоль грудины. Его ассистент быстрыми движениями прижег каутером[25] мелкие кровоточащие сосуды, над каждым из которых появлялось малюсенькое облачко белкового дымка. С помощью ретрактора из нержавеющей стали они раздвинули грудину, открывая розово-желтое содержимое грудной клетки. С хирургическими щипцами и скальпелем в руках Шах разрезал серебристую оболочку перикарда. Под ней скрывалось невероятное зрелище – яростно танцующее сердце. Я вспомнил то, что видел тем знойным летом в Сент-Луисе, но то, что сейчас было перед моими глазами, разительно отличалось от бурого высохшего сердца моего безымянного кадавра. Это сердце было розовым, как сырая курица; в какой-то момент мне показалось, что оно было единственным подвижным предметом в помещении. К правому предсердию и аорте быстро подшили катетеры. С их помощью аппарат сердечно-легочного кровообращения будет поддерживать жизнь в нашем пациенте.

Сам аппарат был бежевым ящиком размером с небольшой холодильник, украшенный головокружительным количеством трубочек и циферблатов. Чтобы прогнать из трубок воздух, в него заранее был накачан соляной раствор. Шах подключил трубки аппарата к катетерам в груди пациента и сказал перфузиологу, что можно включить аппарат. Когда аппарат включился и жизненная влага крови направилась в его недра, сердце удивительным образом стало уменьшаться в размерах. Оно все же продолжало биться, но заметно слабее и медленнее.

Большую часть жизни я прожил в страхе, что сердце человека может остановиться в любой момент и оборвать его жизнь. А теперь я видел, как оно сдувается, словно шарик с небольшой прорехой. У меня по коже забегали мурашки. Никогда еще грань между жизнью и смертью не казалась мне настолько хрупкой.

Шах пережал аорту металлическим зажимом, прерывая ток крови от сердца и изолируя его. Потом он ввел ледяной калиевый раствор в основную вену сердца. Концентрированный раствор калия используется для прерывания сокращений сердца, чтобы ЭКГ пациента показывало прямую, ровную линию. Чтобы охладить сердце еще сильнее, Шах залил в него холодный солевой раствор. Лишь тогда, когда сердце было изолировано, а система кровообращения пациента управлялась аппаратом, хирург приступил к операции на зараженном органе.

* * *

Провести операцию тем рождественским вечером нам позволило множество научных достижений (в основном американских), но наиболее значимым из них, скорее всего, был аппарат сердечно-легочного кровообращения. Физиолог и писатель Джеймс ле Фаню, описавший его, причислял его к «наиболее храбрым и успешным порождениям человеческого разума». Аппарат был придуман филадельфийским хирургом Джоном Гиббоном в 1930 году, но разрабатывался в течение почти двадцати пяти лет. Одним из факторов, препятствовавших разработке, стал экономический упадок во время Великой депрессии, за которым последовала Вторая мировая война. Другим препятствием оказался культурный фактор. В то время как искусственную почку разработали без особой шумихи, сердце по-прежнему занимало в людском воображении особое место среди прочих внутренних органов. Как может рукотворный аппарат заменить то, в чем живет человеческая душа?

Без такого аппарата у кардиохирургов были связаны руки. Когда сердце останавливали для проведения операции, начинался обратный отсчет. Без поступающей от сердца насыщенной кислородом крови мозг и внутренние органы будут необратимо повреждены уже спустя три-пять минут. При этом для исправления большинства структурных изъянов сердца нужно как минимум на десять минут исключить его из цикла кровообращения, а это неизбежно приведет к повреждению мозга. Следовательно, большинство хирургов полагало, что такие операции проводить невозможно, по крайней мере до тех пор, пока не будет разработан аппарат, обеспечивающий функции сердца и легких на протяжении этих кратких, но жизненно важных мгновений.

Одним из врачей, полагавшим, что у этой проблемы есть и альтернативное решение, был К. Уолтон Лиллехай, которого многие считают наиболее прогрессивным хирургом XX века. Родившийся и выросший в Миннесоте, Лиллехай был изобретательным и рукастым механиком. В подростковом возрасте, когда родители отказались покупать ему мотоцикл, он собрал его самостоятельно из запасных частей. Он привнес этот инженерный подход в свои хирургические изыскания. В его маленькой исследовательской лаборатории на чердаке здания Millard Hall в Миннесотском университете не было ничего, кроме двух операционных столов, раковины и нескольких баллонов с кислородом. Тем не менее именно здесь, выполняя пожелание своего руководителя Оуэна Вангенстина, он изобрел приспособление для воплощения одной из, пожалуй, самых странных идей в истории хирургии – контролируемое перекрестное кровообращение.

Лиллехай вдохновлялся идеей циркуляции крови между матерью и плодом у млекопитающих. Поскольку плод находится в амниотической жидкости, он не может получать кислород, просто вдыхая его. Его кровь шунтируется в организм матери, где очищается и насыщается кислородом прежде, чем вернуться обратно к плоду. В таком случае, думал Лиллехай, почему бы не использовать подобную схему в кардиохирургии? Можно использовать животное-донора для очистки и оксигенации[26] крови другого животного, «реципиента», питая таким образом «реципиента», в то время как его сердце остановлено и изолировано от цикла кровообращения; в таком случае можно обойтись и без аппарата. В ранних экспериментах Лиллехая системы кровообращения двух находящихся под наркозом собак были соединены пивным шлангом через находящийся точно между ними насос для молока, который равномерно перекачивал кровь в противоположных направлениях, не «загрязняя» ее пузырьками воздуха. Из раскрытой грудной клетки собаки-«реципиента», чье сердце было изолировано зажимами, а легкие спались, синяя венозная кровь перекачивалась молочным насосом собаке-«донору». Красная, оксигенированная кровь возвращалась от «донора» и попадала в организм «реципиента» через артерию в его груди. Таким образом, «донор» выступал в качестве сердца и легких, тогда как сердце «реципиента» было остановлено и обескровлено.

Поначалу Лиллехай и его команда совершили ошибку в сложной системе подсоединения систем кровообращения, и у набранных в приюте собак развивалось поражение мозга. После нескольких неудачных попыток их эксперименты увенчались успехом, и как «донор», так и «реципиент» просыпались без каких-либо осложнений. После эксперимента собак усыпляли и изучали их органы под микроскопом. Исследование показало, что перекрестное кровообращение не причинило животным никакого ущерба. Реципиент получал достаточно крови и кислорода для удовлетворения базовых потребностей организма, в то время как система кровообращения донора нарушена не была. Несколькими месяцами позже Лиллехай повторил свой эксперимент на дрессированных собаках, в том числе чистокровном золотистом ретривере одного из своих коллег-кардиологов. Даже после тридцатиминутного перекрестного кровообращения собаки по-прежнему выполняли известные им команды и трюки.

В 1954 году, после многих лет экспериментов, проведенных на двух сотнях собак, Лиллехай и его команда с нетерпением ожидали возможности опробовать свой метод на людях. Их интересовала возможность коррекции врожденных пороков сердца. В то время в Америке в год рождалось порядка пятидесяти тысяч детей с сердечными аномалиями (даже сегодня в США каждые пятнадцать минут на свет появляется ребенок с врожденным пороком сердца). Часто эти пороки заключаются в том, что между предсердиями или желудочками сердца есть отверстие размером с монетку, через которое смешивается оксигенированная и бедная кислородом кровь. Эти отверстия приводят к отставанию в развитии, гипоксии, обморокам и даже внезапной смерти. В 1950-х годах врожденные сердечные аномалии были обязательным атрибутом больничных палат: часто можно было увидеть, как такие пациенты сидят на своих койках, наклоняясь в попытках отдышаться; у них были раздутые, как стволы деревьев, ноги, а сочащаяся через кожу светло-желтая жидкость (признак застойной сердечной недостаточности) собиралась в лужи на кафельном полу.

Пороки сердца часто сопутствуют таким отклонениям, как синдром Дауна, и у многих страдающих сердечной недостаточностью были и внешние дефекты строения лица.

Помимо всего прочего, они были уязвимы для крайне тяжелых инфекций; половина умирала прежде, чем им исполнялось двадцать лет. Грубо говоря, они были инвалидами-сердечниками, обреченными на гибель, прогноз для их состояния был хуже, чем для некоторых форм детских раковых заболеваний. Прогрессивный хирург пришел к выводу, что некоторые из врожденных аномалий сердца можно исправить так же, как «сантехник заменяет трубы», но такая операция была бы слишком, недопустимо долгой.

Несмотря на острую потребность решения проблемы гипоксии в кардиологии, идея Лиллехая использовать одного человека как живой аппарат жизнеобеспечения для другого была шокирующей, а некоторые и вовсе сочли ее аморальной: это была первая операция в истории человечества, способная одним махом убить двоих людей. Мысль о помещении человека под наркоз в операционной для поддержания жизни в другом человеке, пока его сердце останавливают, вскрывают и ремонтируют, была неприемлемой для большинства врачей, нарушением их фундаментальной клятвы. Несмотря на открытое противостояние коллег, Лиллехай продолжал свои исследования, ведь аппарата сердечно-легочного кровообращения еще не существовало.

У Лиллехая было одно существенное отличие от его коллег-медиков – он пережил рак. На последнем курсе резидентуры у него диагностировали лимфосаркому шеи, которая, как правило, приводит к летальному исходу. Операцию, продлившуюся десять с половиной часов, ему проводил сам руководитель отделения Вангенстин. Результаты биопсии Лиллехая были известны несколькими месяцами ранее, но Вангенстин выждал до последних дней перед выпуском, давая молодому хирургу возможность закончить резидентуру. В ходе операции Вангенстин и его команда вырезали опухоль, лимфоузлы и немалую долю прилегающих мягких тканей шеи и груди Лиллехая. Спустя несколько месяцев провели повторную, исследовательскую операцию, которая показала полное отсутствие рака.

Разминувшийся с собственной гибелью Лиллехай был знаком со смертью куда лучше большинства хирургов, а потому меньше боялся ее. Врачи сказали, что он с 25 %-ной вероятностью протянет еще пять лет, так что большую часть своей рано начавшейся карьеры он стоял на краю пропасти в ожидании неотвратимого мгновения, когда его жизнь полетит в тартарары. Но упорная жажда жизни делала его отважным, даже безрассудным. Он намеревался потратить то время, что у него оставалось, на решение проблем хирургии на открытом сердце. Он был открыт для новых идей и экспериментальных процедур с невысокими шансами на успех, невзирая на стоимость их подготовки. Вангенстин предоставлял Лиллехаю время и ресурсы для инновационных проектов. Он заботился о нем, как отец о беззащитном ребенке. Вангенстин был уверен, что из всех его протеже именно у Лиллехая больше всего шансов получить Нобелевскую премию.

Помимо перекрестного кровообращения, у аппарата сердечно-легочного кровообращения была еще одна альтернатива, по крайней мере для простых операций на сердце. Охладив тело до минусовой температуры, можно было замедлить метаболизм и снизить потребность организма в кислороде. При понижении температуры на десять градусов скорость большинства химических реакций снижается почти вдвое, именно за счет этого свойства организма известны случаи, когда люди выживали после сорокаминутного пребывания в ледяной воде. Впервые гипотермию в хирургических целях в 1950 году на конференции в Денвере продемонстрировал канадский хирург Уилфред Бигелоу. Бигелоу делал лабораторным собакам наркоз, охлаждал их в ванной со льдом, вскрывал их грудные клетки и изолировал сердце от системы кровообращения; затем он снимал зажимы, зашивал все обратно, отогревал собак и выводил их из наркоза без малейших признаков повреждения мозга. Позже он обнаружил, что обезьяны переносят гипотермию еще лучше, чем собаки. При охлаждении до –3 °C циркуляцию их крови можно было прервать на целые двадцать минут без риска повреждения мозга[27].

Первая успешная демонстрация приема Бигелоу, прозванного методом «замерзшего озера», на человеке прошла 2 сентября 1952 года, почти на полвека позже первого стежка на миокарде, наложенного Людвигом Ренном. Немолодой коллега Лиллехая по Миннесотскому университету, доктор Джон Льюис, воспользовался гипотермией при операции по исправлению дефекта межпредсердной перегородки у пятилетней девочки.

Сердце пациентки по имени Жаклин Джонсон было увеличенным, а вот сама она была хрупкой и излишне худой. Большую часть жизни она болела рецидивирующей пневмонией, и врачи полагали, что ей осталось жить всего несколько лет. С таким безрадостным прогнозом родители пациентки дали Льюису и его команде добро на проведение экспериментальной операции.

С помощью резинового одеяла, в котором циркулировал охлажденный спиртовой раствор, Льюис понизил температуру сердца Жаклин с нормальной – около 36,8 °C до 26 °C. Он быстро пережал ведущие вены и артерии зажимами, предотвращая приток и вытекание крови из сердца, добившись того, что в нем практически не осталось крови. К этому моменту в ее охлажденном теле не циркулировала кровь. Он скальпелем разрезал стенку ее правого предсердия, осторожно обходя коронарные артерии и структуры, отвечающие за нервную проводимость. На то, чтобы найти отверстие размером с монетку, у него ушло почти три минуты. Еще через две минуты оно было зашито. Чтобы проверить, полностью ли устранено отверстие, он залил в сердце солевой раствор и удостоверился, что шов нигде не подтекает. Закончив проверку, он снял зажимы с основных сосудов. Сердце медленно забилось. Запустив руки в раскрытую грудную клетку, Льюис массировал сердце, вручную стимулируя его работу; еще через несколько минут оно начало разгоняться. Спустя несколько минут Льюис отогрел маленькую девочку, положив ее в корыто с водой комнатной температуры, которое он купил в магазине Sears, Roebuck and C[28]. В процессе реабилитации возникали незначительные заминки, но в целом Жаклин быстро шла на поправку. Через одиннадцать дней после операции она отправилась домой. К концу месяца она стала обычной пятилетней девочкой.

Достижение Вангенстина и специалистов его отделения получило широкое признание. В журнале The New York Times появился заголовок: «Девочка с сердцем „глубокой заморозки“ быстро выздоравливает». В газете Minneapolis Tribune заявили, что эта операция, «по всей видимости, предоставит хирургам то, чего они давно желали, – возможность резать ножом сердца людей у всех на виду». Хотя вивисекторы ужаснулись, один редактор газеты написал, имея в виду количество собак, принесенных в жертву за время разработки этой методики: «Один ребенок по цене 14 собак – крайне выгодное предложение».

Все же гипотермия не была универсальным решением проблемы оперирования врожденных пороков сердца. Она давала хирургам малую часть необходимого времени, лишь ненадолго защищая лишенный кровообращения мозг от повреждений. Пяти минут вполне хватало, чтобы исправить такую мелочь, как дефекты межпредсердной перегородки (ДМПП); но более сложные врожденные аномалии, например крайне распространенные дефекты межжелудочковой перегородки (ДМЖП), при которых отверстия между двумя желудочками позволяли крови течь в непредусмотренных направлениях, требовали как минимум десяти минут изоляции сердца. Пациенты с такими изъянами по-прежнему оставались с клеймом неоперабельных.

Лиллехай предложил использовать метод перекрестного кровообращения для операции детей с такими дефектами. Запросив разрешения у Вангенстина, он ожидал, что тот его поддержит, но руководитель отделения ему отказал. Вангенстин сказал, что метод был слишком новым и рискованным для экспериментов над хрупкими детьми. Он обоснованно предположил, что общество просто взорвется, если не находящийся на смертном одре ребенок или его донор погибнут на операционном столе. Лиллехай настаивал на своем, предоставив Вангенстину опубликованные отчеты о неуспешных экспериментальных операциях по устранению ДМЖП с использованием метода гипотермии, но Вангенстин был непреклонен. Он разрешил Льюису, сопернику Лиллехая, провести первую операцию по устранению ДМЖП с использованием гипотермии. Лишь когда первые две попытки Льюиса провалились, приведя к двум смертям, Вангенстин наконец-то предоставил Лиллехаю ту возможность, которой тот так ждал.

Первым пациентом Лиллехая стал тринадцатимесячный мальчик с ДМЖП. Ребенка звали Грегори Глидден, и он жил в лесах на севере Миннесоты, в сотне миль от Миннеаполиса, вместе с родителями, а также восемью братьями и сестрами. Его родители, шахтер Лиман и его жена Франсис, уже были знакомы с последствиями врожденных заболеваний сердца. Старшая сестра Грегори, тоже родившаяся с ДМЖП, внезапно скончалась во сне на три с половиной года раньше. Франсис однажды утром обнаружила ее мертвой в постели. Как и его сестра, Грегори провел большую часть своей недолгой жизни в больнице. Его первые слова и шаги отдались эхом в одинокой больничной палате. В декабре 1953 года педиатр, курирующий Грегори, направил срочное сообщение в Миннесотский университет. У маленького мальчика часто поднималась температура, и он с большим трудом дышал. Он весил всего чуть меньше пяти килограммов, не больше собственных мягких игрушек.

Его сердце увеличивалось, причем стремительно – оно уже было в два раза больше положенного размера, а это был признак неотвратимо надвигающегося отказа системы кровообращения.

Кардиологи Миннеаполисского университета поместили Грегори в больницу Variety Club Heart Hospital при Миннесотском университете. Проведя необходимые для подтверждения ДМЖП обследования, они организовали консультацию с Лиллехаем. Они слышали об инновационных разработках, которыми он занимался в своей лаборатории на чердаке Миллард-Холла. Возможно, этот выскочка станет тем, кто наконец-то преодолеет ненавистный ДМЖП и сможет предотвратить смерть еще одного младенца? Познакомившись с Грегори, Лиллехай предложил провести операцию, в ходе которой он устранит ДМЖП Грегори, используя метод перекрестного кровообращения, а донором будет отец пациента, Лиман Глидден, у которого была та же группа крови. Лиллехай сразу предупредил семейство Глидден, что перекрестное кровообращение ранее было опробовано исключительно на собаках, но при этом признался, что если его ребенку понадобилась бы операция на открытом сердце, то он бы, не раздумывая, воспользовался именно этим методом. Отчаявшиеся Глиддены дали ему добро. В марте 1954 года они подписали форму согласия, состоящую из одного предложения: «Я, нижеподписавшийся, разрешаю сотрудникам университета проводить любые необходимые моему сыну процедуры и операции».

Сегодня право пациентов на автономию и совместное с врачом принятие плана лечения – это мантра любой больницы, этический принцип, превышающий по значимости все прочие, в том числе благо пациента. В 1950-х годах ситуация была совсем иной, и врачи имели склонность действовать без того, что мы называем информированным согласием. В медицине царил разгул патернализма, но неверно бы было воспринимать Лиллехая как авторитарного врача. В сравнении с остальными он, успевший примерить на себя роль пациента, был необыкновенно сочувствующим врачом. Как бывший пациент, он понимал, каким беспомощным чувствует себя человек во время тяжелой болезни. Он знал, как пациенты прислушиваются к своему врачу в поисках поддержки и защиты. Как хирург, он также понимал, что у его маленьких пациентов нет ни малейших шансов на полноценную жизнь и на данный момент не существует иных способов им помочь. Отчаявшиеся родители не хотят слышать, что их ребенку нельзя помочь. Они хотят, чтобы врач попробовал сделать все, что угодно, чтобы его спасти.

Как отец, я представить себе не могу смятение, царившее тогда в душе старших Глидденов. Я представляю себе, как той зимой они неслись сквозь равнинные пейзажи Миннесоты с больным ребенком на руках, а белые отрезки разделительной полосы на прямой как стрела дороге упирались в горизонт, как гигантская молния. Они по-прежнему скорбели по своей дочери и готовы были на все, чтобы не допустить еще одной детской смерти в своей семье. Их сердца полнились страхом, самым отвратительным его сортом – предчувствием смерти близкого человека, но была там и храбрость; храбрость, необходимая для того, чтобы сделать первый шаг, дать своему маленькому сыну пусть небольшой, но шанс на полноценную жизнь, а заодно – помочь науке.

Эксперименты Лиллехая являются болезненным напоминанием о том, что инновация и наработка навыков в медицине возможны исключительно на пациентах, и, к сожалению, учиться приходится постепенно. Вопрос о том, как защитить пациентов, пока врачи учатся и изучают, по-прежнему остается открытым во всех сферах медицины. К примеру, в начале 1990-х годов в городе Бристоль, в Англии, стали проводить инновационную операцию по коррекции врожденного порока сердца под названием «транспозиция магистральных сосудов». До этого момента новорожденным с этим пороком сердца предлагалась только паллиативная процедура с отрицательными долгосрочными результатами. Дети в больнице в конечном итоге выигрывали от этой инновации, но цена была высока.

Младенческая смертность в первые несколько лет после внедрения хирургического лечения была в разы выше, чем от паллиативной процедуры. Комментируя неутешительные результаты, один хирург-педиатр писал, что «период разочаровывающих результатов» был ожидаемым явлением.

Сторонние наблюдатели были в ужасе и требовали запрета этой операции. Они заявляли, что хирурги, отвечающие за жизни детей, не должны браться за то, с чем не могут справиться. Хирурги спросили: как в таком случае им развивать методы лечения? В медицине при использовании новых методик и технологий нет возможности репетировать. Чтобы инновация могла работать на благо пациентов, всегда должен быть первый раз.

Судя по всему, Лиллехай не терзался сомнениями и не искал в своей душе ответа на вопрос, как защищать младенцев и детей, пока он на них практикуется. Лиллехай знал, что дети в любом случае обречены, и это оправдывало риск; но при этом он недооценивал реакцию общества. От него отвернулась даже его собственная больница. Вечером перед днем операции руководитель лечебного отделения Сесил Уотсон и руководитель педиатрического отделения Ирвин Маккварри написали письмо директору медицинского центра, требуя отменить назначенную операцию. Последствия провала были куда серьезнее, чем потеря жизни маленького больного мальчика и его здорового отца; на кону была репутация больницы как первого кардиологического института страны. На то, чтобы заслужить этот титул, ушли годы, и они не собирались позволять какому-то юному хирургу-выскочке все им испортить. Тем не менее директор Рэй Амберг отказался вмешиваться. Он сказал, что не намерен впутываться в решение медицинских вопросов, тем самым, по сути, дав Лиллехаю «зеленый свет».

Тем утром в конце марта операционный театр был под завязку заполнен зрителями. На столе, по-прежнему сжимая своего мишку, лежал Грегори. Инъекция пентотала натрия привела его в бессознательное состояние. После введения дыхательной трубки Лиллехай быстро приступил к работе. Он сделал надрез на малюсенькой груди. Потом разделил хрупкую кость грудины. Когда перед ним оказалось маленькое, размером с грецкий орех, сердце, он дал команду.

В операционную на каталке привезли Лимана и поставили в метре от сына. Ему тоже дали наркоз, но лишь легкий, чтобы седативный препарат в его крови не отравил ребенка. Наблюдая за ними, Лиллехай понимал, что если его метод не сработает, то отца и сына, возможно, так и похоронят вместе.

Лиллехай ввел Грегори пластиковые катетеры, а его ассистенты тем временем ввели аналогичные катетеры Лиману. Мальчика затем подсоединили к его отцу – вена в вену, артерия в артерию – с помощью пивного шланга и молочного насоса фирмы Sigmamotor.

Команде Лиллехая нужно было быть осторожными – если насос перекачает слишком мало крови, это приведет к дефициту кислорода в органах Грегори, а если слишком много, то это может привести к отеку мозга и тканей. Когда насос был включен и проверен на протечки, Лиллехай перевязал входящие и исходящие сосуды сердца Грегори, изолируя его от цикла кровообращения. С этого момента сердце и легкие Лимана Глиддена поддерживали жизнь как в нем самом, так и в его сыне, – точно так же, как организм матери обеспечивает нерожденного ребенка.

Лиллехай оперировал синеватую сливу сердечка в груди Грегори в течение тринадцати с половиной минут – куда дольше, чем было бы возможно, используй он гипотермию. Он прорезал внешнюю стенку сердца.

В относительно обескровленной среде видимость была хорошей. Он быстро нашел ДМЖП. Порок сердца мог выглядеть по-разному: как отверстие, разрыв, подвижная мембрана, затрагивающая работу клапанов, или даже как швейцарский сыр, но, к счастью для Лиллехая (и его пациента), в септе между желудочками было лишь одно отверстие размером с монетку. Он зашил его дюжиной стежков шелковой нити.

Когда Лиллехай закончил шить, его ассистенты сняли шину с полой вены Грегори, позволяя крови снова наполнить сердце. Почти мгновенно – к всеобщему, в том числе Лиллехая, удивлению, – оно стало активно сокращаться. Когда отключили молочный насос, отца и сына быстро рассоединили, а их раны зашили. Лиллехай и его ассистент с облегчением пожали друг другу руки через стол, на котором лежал мальчик. Пациентов отвезли восстанавливаться в отдельные палаты. Несколько часов спустя Лиллехай сообщил Франсис, что ее муж и сын пришли в сознание и находятся в нормальном состоянии.

Первые несколько дней постоперационная реабилитация Грегори проходила в плановом режиме. Он был слегка заторможенный от обезболивающих, но пил молоко и поел немного манной каши и яйца всмятку. Потом его настигла пневмония, «лучшая подруга стариков», как однажды назвал ее Ослер. Губы Грегори посинели, а дыхание участилось. Из трахеи постоянно вытягивали кровавую слизь. Несмотря на самые мощные антибиотики, его состояние ухудшалось. Ближе к концу анестезиологи накачивали ему прямо в легкие кислород из пакетов. Утром 6 апреля 1954 года, через одиннадцать дней после исторической операции, сердце Грегори Глиддена все-таки остановилось. Вскрытие показало, что причиной смерти была инфекция в груди. Его ДМЖП осталось закрытым.

Невзирая на неудачу, Лиллехай решил провести еще одну операцию по устранению ДМЖП, в этот раз на сердце четырехлетней девочки по имени Памела Шмидт, которая уже почти год жила в кислородной палатке. Когда Лиллехай впервые встретил ее, она уже сражалась с пневмонией, и ему пришлось ждать, пока подействует пенициллин. В ходе операции, которая длилась четыре с половиной часа, сердце Памелы было изолировано от цикла ее кровообращения в течение почти четырнадцати минут. В этот раз пациентка Лиллехая пережила операцию. Ее отец, выступивший донором, тоже нормально восстановился.

Тридцатого апреля 1954 года Лиллехай провел в Миннеаполисе конференцию, на которой рассказал о своем методе перекрестного кровообращения. Он показал слайды, иллюстрирующие ДМЖП, и рассказал о первой неудачной операции, проведенной на сердце Грегори Глиддена. Потом он представил собравшимся Памелу, красивую девочку с каштановыми волосами, которую на инвалидном кресле вывезли на сцену.

Репортеры пришли в восторг, и операция Лиллехая произвела всемирный фурор. Time назвал ее «дерзкой», New York Times считала подобное «невозможным». Лондонская газета Daily Mirror объявила операцию «такой экстравагантной и фантастичной, словно она сошла со страниц научного триллера за шиллинг». Памела тоже стала народной знаменитостью, побывала на телевидении и удостоилась фоторепортажа на шесть страниц в журнале Cosmopolitan. Американская кардиологическая ассоциация прозвала ее «Червонной королевой»[29].

Лиллехай, не понаслышке знающий, что такое трагедия, не забыл о Лимане и Франсис Глидден. Несколькими неделями ранее они, не в силах оплатить надгробье, похоронили Грегори в безымянной могиле рядом с его сестрой. Четвертого мая Лиллехай отправил им письмо: «Для меня по-прежнему является жестоким разочарованием то обстоятельство, что мы не смогли помочь Грегори успешно восстановиться после операции, которая прошла столь успешно. Я хочу снова сказать вам, что без воодушевления от результатов операции Грегори у меня бы не хватило духа продолжить свои изыскания <…> Я перед вами в долгу». Возможно, в долгу перед ними был не только он, но и весь мир.

Весной и летом 1954 года Лиллехай был единственным человеком на планете, проводившим сложные операции на открытом сердце.

Операционная Лиллехая, по словам побывавшего там британского хирурга-кардиолога Дональда Росса, «напоминала цирк. В операционной комнате была галерея, вмещавшая около пятидесяти человек. Люди постоянно сновали туда-сюда. <…> В самой операционной царил хаос, повсюду были трубки и шланги». Тем не менее у его пациентов все было хорошо.

Осенью удача оставила Лиллехая. Шесть из семи операций с перекрестным кровообращением закончились смертями. На одной из операций в октябре донор, мать пациента, получила тяжелые повреждения мозга из-за того, что анестезиолог случайно ввел в ее капельницу воздух. Коллеги напряженно шептались, что «Лиллехай – убийца»; никто не мог спокойно смотреть на то, как умирают младенцы. Говорят, что Лиллехай как-то ответил им: «Отправляясь за город, на природу, не стоит думать, что вас там ждет вымощенная дорога».

Лиллехай продолжил проводить операции с перекрестным кровообращением, постепенно исправляя все более сложные врожденные пороки. Он искал добровольных доноров в самых необычных местах, в том числе в тюрьме штата. Когда белые заключенные отказались стать донорами для черного мужчины, Лиллехай решил оксигенировать его кровь с помощью собачьего легкого. Пациент умер прямо на операционном столе.

Несмотря на отдельные успешные примеры, перекрестное кровообращение вышло из обихода. «Мы по-прежнему убеждены, что лучше проводить операции <…> каким-нибудь способом, для которого не требуется привлекать второго, здорового человека», – объявил профессор хирургии из Филадельфии Джон Гиббон, уже два десятилетия разрабатывавший аппарат сердечно-легочного кровообращения. К концу 1950-х годов Лиллехай и сам отказался от своего метода.

Лиллехай использовал метод перекрестного кровообращения в ходе сорока пяти операций, после которых выжили и оправились двадцать восемь пациентов; 40-процентная смертность все равно была лучшим показателем, чем прогнозы пациентов с непрооперированными врожденными пороками сердца. В итоге наука признала его опыт успешным.

К середине 1950-х годов прототип аппарата сердечно-легочного кровообращения был собран и готов к испытанию на людях. «Он даст хирургам возможность оперировать в спокойной обстановке, впервые позволяя им использовать свои самые ценные инструменты – руки и глаза – в полную силу», – сказал в 1951 году в Кейсовском университете Западного резервного района[30] в Кливленде заслуженный хирург Клод Бек. Аппарат стал важнейшим технологическим прорывом, для которого потребовался не меньший прорыв идеологический – люди наконец смирились с тем, что машина может поддерживать кровообращение человека и насыщать его кровь кислородом. В конце концов, сердце человека не такое уж особенное и неповторимое.

5. Насос

По большей части долгие часы нашего тяжкого труда компенсируются тем, что мы видим поистине чудесные изменения в состоянии детей, радость и облегчение их родителей, когда те видят, что их дети радостно и беззаботно бегают наравне с другими.

Лорд Брок, кардиохирург, больница Guy’s

В 1950-х годах сердечные заболевания переживали такой же пик, как СПИД в 80-х, – кардиологические болезни захватили американскую медицину как клинически, так и политически. Свыше 600 000 американцев ежегодно умирали от болезней сердца. В 1945 году бюджет, выделенный на медицинские исследования в Национальных институтах здравоохранения США, составлял 180 000 долларов. Уже через пять лет он вырос до 46 миллионов. Немалая доля этих средств приходилась на кардиологические исследования, отчасти за счет лоббирования, в том числе Американской кардиологической ассоциации. В 1950 году президент Гарри Трумэн рассказал об угрозе болезней сердца в своей речи, подозрительно похожей на ту, в которой он говорил о возведении железного занавеса в Европе, и сказал, что «противодействие этой угрозе является заботой каждого из нас».

Меня по-прежнему восхищает, сколько прорывов в кардиологии произошло лишь за десять лет после смерти моего деда, и многие из них – в Миннесоте, всего в паре часов езды от больницы Фарго, где я стоял в операционной рядом с доктором Шахом тем рождественским утром. Раскрытая грудная клетка нашего пациента была обложена стерильными салфетками, напоминающими заляпанные пуншем синие занавески. Окровавленные пальцы Шаха двигались с механической точностью и уверенностью, словно выполняя заложенную в них программу. Где-то через пятнадцать минут после начала операции он наконец-то прикоснулся скальпелем к подрагивающей от фибрилляций сердечной мышце, сделав надрез в правом предсердии. Из разреза потекли кровавые «слезы». Он залез в сердце и потянул за спаянный, инфицированный митральный клапан, подозвав меня поближе, чтобы я мог все рассмотреть. Инфицированные наросты на створках клапана были маленькими и белыми, как детские зубки, и казались абсолютно нестрашными. Сложно было поверить, что это они почти загубили человека.

Я никогда не забуду, каким расслабленным казался Шах. Он говорил о городе, погоде, дружбе с моими родителями, резидентуре и даже о том, что пожилые пациенты, у которых осталось меньше времени, превосходят в жажде жизни пациентов более молодых. Он пользовался любой возможностью объяснить свои действия, может быть, для того, чтобы возместить время, отнятое у меня в этот праздничный день. Я так и не почувствовал атмосферы срочности и вязкой паники, которую ожидал ощутить тогда, когда пациенту раскрыли грудную клетку. В какой-то момент Шах вставил в кровоточащую дыру палец и повернулся ко мне с выражением лица человека, спокойно ожидающего поезда: «Мы хотим использовать ткань, а не металл, потому что в его возрасте мы не хотим сажать его на курс антикоагулянтов». Я нервно кивнул. Я поверить не мог, что в такой напряженный момент Шах пытался меня чему-то научить. Разумеется, он мог позволить себе не торопиться, потому что жизнь пациента поддерживал аппарат сердечно-легочного кровообращения. Без него в операционной царила бы совсем иная обстановка.

* * *

Самый большой вклад в изобретение аппарата сердечно-легочного кровообращения внес обладатель поистине щедрой, пусть и несколько неоднозначной души. В конце первого курса обучения в Филадельфийском медицинском колледже Джефферсона Джон Хейшам Гиббон-младший подумывал забросить медицину и стать писателем, о чем и мечтал со времени учебы в Принстоне. Его отец прагматично посоветовал ему получить медицинский диплом, заметив, что «хуже писать ты от этого не станешь» (очень знакомый, кстати, совет). Гиббон собрал волю в кулак и три года спустя, в 1927 году, получил диплом доктора медицины.

Во время интернатуры в бостонской городской больнице он начал обдумывать идею об «экстракорпоральном кровообращении». Однажды ночью его научный руководитель Эдвард Черчилль поставил его следить за умирающей молодой пациенткой, у которой после плановой операции на желчном пузыре развился обширный тромбоз легкого. Черчилль знал, что, если надрезать заполненные кровью легочные артерии и извлечь тромб (это называется легочной эмболэктомией), пациентка наверняка истечет кровью. Нельзя было и изолировать сердце, чтобы предотвратить мощное кровотечение, – без кислорода мозг получит необратимые повреждения буквально за несколько минут. Легочную эмболэктомию изобрел в 1908 году немецкий хирург Фридрих Тренделенбург, но ни один из его пациентов не выжил. «В нашей клинике двенадцать раз проводили эту процедуру, – жаловался он, – чаще ее делали мои ассистенты, но и я в том числе, и мы ни разу не преуспели». Подмечая чрезмерно высокую смертность при проведении этой процедуры, его современник, шведский хирург Гуннар Нистром, сказал: «Мы придерживаемся правила – не проводить операцию до тех пор, пока мы не будем абсолютно уверены в том, что у пациента нет ни малейшего шанса вернуться к жизни»[31].

Попавший в хирургический аналог уловки-22[32], Черчилль колебался. Возможно, тромб сам разойдется или развалится на части и спустится ниже, в более мелкие артерии. Возможно, другие части легких начнут работать интенсивнее, компенсируя утрату работоспособности около тромба. Он дал Гиббону установку позвать его, когда состояние пациентки станет предельно тяжелым – тогда очевидная близость смерти будет оправдывать проведение отчаянной операции. Ранним утром следующего дня, когда давление пациентки упало настолько, что она перестала реагировать на внешние раздражители, Гиббон позвал своего руководителя. Женщину тотчас доставили в операционную, но она умерла прямо на операционном столе[33].

Хотя Гиббон был сдержанным исследователем, который чувствовал себя комфортнее при работе с пипетками, чем с людьми, он рыдал над телом этой молодой женщины. Ее смерть стала для него откровением. «Той долгой ночью, – сказал он в 1970 году, – беспомощно наблюдая за тем, как пациентка сражается за свою жизнь, в то время как ее кровь становится все темнее, а вены все сильнее вспучиваются, мне пришла в голову мысль о том, что, будь у нас способ непрерывно извлекать часть синей крови из вспухших вен пациентки, насыщать ее кислородом и позволять углекислому газу выветриться, а потом непрерывно закачивать теперь уже красную кровь обратно в артерии, то у нас был бы шанс спасти ей жизнь. Мы бы выполнили часть функций ее сердца и легких в обход тромба».

Гиббон и его научный ассистент, жена Мэри Хопкинсон, посвятили достижению этой цели всю свою научную деятельность. Наставники отговаривали его, считая, что его чрезмерные амбиции пригодились бы на менее рискованных проектах. Черчилль воспринимал идею своего подопечного без энтузиазма. В академической медицине, как тогда, так и сейчас, недолюбливают проекты, требующие огромных вложений средств и времени. В условиях, где человек или публикуется, или теряет влияние, нужно было регулярно «светиться» в наиболее солидных медицинских журналах. Наставники Гиббона советовали ему заняться более рутинными задачами, которые позволят несколько видоизменить существующую парадигму, но не будут пытаться ее заменить.

Тем не менее Гиббон обладал потрясающей, даже для медицинского исследователя, целеустремленностью, а потому продолжил изыскания в интересующем его направлении. Он посвятил тридцать лет своей академической карьеры одной большой цели, достижение которой впоследствии навсегда изменило медицину.

Перед Гиббоном стояла задача инженерного характера – как выкачать кровь из тела, оксигенировать ее в машине из металла и пластика так, чтобы она не свернулась[34], а потом закачать ее обратно в тело для поддержания жизни в органах и чтобы в ней не образовались пузырьки воздуха.

Для экспериментов Гиббону нужны были животные. Они с Мэри поначалу проводили их на бродячих кошках с улиц Бостона, которых ловили в холщовый мешок на приманку из тунца. Они приходили в лабораторию рано утром, потому что подготовка к эксперименту занимала несколько часов. Они вводили кошку в наркоз, делали трахеотомию, подсоединяли животное к аппарату искусственного дыхания. К середине второй половины дня все было готово к проведению основной части эксперимента – из животного надо было извлечь кровь, пропустить ее через аппарат, пока сердце было остановлено, а потом закачать кровь обратно в тело так, чтобы животное выжило. Методом многих проб и ошибок они выработали схему действий: изолировать сердце кошки, перевязав основные вены и артерии; отводить кровь из вены в голове со скоростью порядка половины банки газировки в минуту; тонкой струйкой провести ее по крутящемуся металлическому цилиндру в почти полностью кислородной среде, позволяя крови вобрать в себя кислород и выделить углекислый газ посредством диффузии; собрать кровь внизу цилиндра, подогреть ее и вернуть в артерию на ноге животного с помощью воздушного насоса, купленного Гиббоном за пару долларов на барахолке недалеко от больницы. Мэри потом рассказывала: «Мы оставляли зажим на легочной артерии как можно дольше, пока, на наш взгляд, это не становилось непосильным для кошки или пока не сбоил аппарат, но всегда оставалось предостаточно причин для провала».

Их аппарат состоял, по описанию Гиббона, из сочетания «металла, стекла, электромоторов, водяных ванн, электрических переключателей, электромагнитов, <…> которые вместе казались какой-то абсурдной машиной Руба Голдберга». В течение 1930-х годов машина претерпела ряд изменений и постепенно разрослась до размеров рояля. Какой бы неэлегантной она ни была, она работала. К концу десятилетия Гиббон мог поддерживать жизнь в кошках и собаках в течение нескольких часов и, что самое важное, отключить их от аппарата жизнеобеспечения так, чтобы у них успешно возобновились функции сердца и легких. В 1939 году Гиббон опубликовал результаты своих изысканий в работе под названием «Поддержание жизни в ходе экспериментального перекрытия легочной артерии с последующим выживанием»[35]. Он позже писал: «Я никогда не забуду тот день, когда мы смогли полностью закрутить зажим на легочной артерии при подключенном экстракорпоральном[36] цикле, и давление животного осталось прежним. Мы с женой бросились друг другу в объятья и танцевали по лаборатории, смеясь и крича: „Ура!“». Он добавил: «Хотя меня, как и всех, невероятно радует мысль о том, что операции <на сердце> теперь проводятся ежедневно и по всей планете, ничто в моей жизни не способно затмить экстаз и восторг того танца с Мэри в лаборатории старого здания Bullfinch Массачусетской многопрофильной больницы»[37].

Так уж сложилось, что люди значительно крупнее кошек, и объем крови у человека примерно в восемь раз больше. Гиббон стал обдумывать способы адаптации своего аппарата для использования его на людях. Его исследования прервались на период с 1941 по 1945 год, когда его призвали на Тихоокеанский фронт как военного хирурга-травматолога.

После войны Гиббон вернулся к своему проекту, для которого по-прежнему предстояло решить ряд серьезных задач. Клетки крови травмировались насосом. Частички белка, фибрина, жиров и газа повреждали жизненно важные органы. Разумеется, для работы с большим, человеческим, объемом крови нужна была куда более крупная машина – объемы исчислялись уже не половинами банки от газировки, а молочными бутылками на галлон[38]. Для решения этих проблем Гиббон обратился к корпорации IBM, председателем в которой был Томас Уотсон, знакомый семьи одного из привлеченных к проекту студентов-первокурсников. При поддержке инженеров IBM Гиббон улучшил свой аппарат: добавил фильтры, улавливающие сгустки крови, увеличил оксигенатор, заменил насосы на специальные, перистальтические[39]. В послевоенные годы общество было готово к таким проектам. Широкомасштабные проекты с привлечением одновременно государственного и частного финансирования запускались во многих областях науки: в компьютерных технологиях, ядерных исследованиях, в рамках космической программы. Команда Гиббона, воспользовавшись удачной общественной обстановкой, успешно «сжала» три миллиарда лет эволюции в два десятилетия интенсивного человеческого труда. К началу 1950-х годов смертность в ходе его экспериментов на животных понизилась с 80 % до 12 %, и Гиббон счел, что пришло время опробовать свой аппарат на людях.

Гиббон был не единственным ученым, занимавшимся разработкой аппарата сердечно-легочного кровообращения. С 1950 по 1955 год пять медицинских центров наперегонки разрабатывали свои аналоги, у каждого из которых была своя конструкция. В Университете Торонто Уильям Мастард разработал аппарат, оксигенирующий кровь при помощи легкого макаки-резус.

В Университете Уэйна Форест Додрилл и инженеры компании General Motors построили сердечный насос, внешне напоминающий двигатель «кадиллака». В Клинике Mayo Джон Кирклин с коллегами сконструировали аппарат, основанный на схеме Гиббона, в котором был вертикальный оксигенатор и перистальтические насосы (впоследствии он был назван оксигенатором Майо – Гиббона). В Миннесотском университете Кларенс Деннис, один из коллег Лиллехая, создал свой аппарат на основе рисунков, которыми с ним поделился Гиббон, когда тот навещал его лабораторию.

Деннис стал первым испытателем аппарата сердечно-легочного кровообращения, опробовавшим его на шестилетней Патти Андерсон, которая операцию не пережила.

Его следующая попытка провалилась из-за того, что ассистент позволил резервуару аппарата слить всю жидкость, из-за чего в артерии пациентки закачался воздух, мгновенно убив ее.

По отчетам, с 1951 по 1953 год восемнадцать пациентов были прооперированы с аппаратом сердечно-легочного кровообращения. Семнадцать из них погибли.

Кажется весьма уместным, что не Деннис, а именно Гиббон, изобретатель аппарата, потративший на его разработку долгие годы, стал первым врачом, успешно использовавшим его на человеке. Первая попытка Гиббона опробовать аппарат на человеке, которую он предпринял после десятилетий экспериментов на животных, закончилась трагедией. Пятнадцатимесячная девочка истекла кровью, пока он судорожно искал дефект межпредсердной перегородки, которого у нее вовсе и не было (ей поставили неверный диагноз). Двадцать седьмого марта 1953 года он предпринял вторую попытку, в этот раз на Сесилии Баволек, восемнадцатилетней студентке-первокурснице Wilkes College в Пенсильвании. За шесть месяцев она трижды оказывалась в больнице с острой сердечной недостаточностью.

Операция по исправлению ее ДМПП продлилась больше пяти часов. Аппарат Гиббона, весящий больше тонны и управляемый сразу шестью ассистентами, взял на себя кровообращение пациентки примерно на тридцать минут, пока хирург накладывал на отверстие размером с половину доллара швы из хлопчатобумажной нити.

Во время операции возникло непредвиденное осложнение – в машине закончился антикоагулянт, из-за этого она забилась и ею пришлось управлять вручную. Когда Гиббон отсоединял Баволек от аппарата, он не питал особых надежд на успех. Тем не менее ее молодое сердце забилось почти сразу. Через час после того, как он зашил ее грудную клетку, она уже была в сознании и могла по команде двигать конечностями. Ее реабилитация прошла гладко, и через тринадцать дней ее выписали из больницы. Она прожила еще 47 лет и умерла в 2000 году (за год до того, как я начал изучать кардиологию) в возрасте шестидесяти пяти лет.

Несмотря на заявление журнала Time о том, что Гиббон «претворил мечту <о проведении операций на открытом сердце> в жизнь», он был болезненно-стеснительным и избегал журналистов. Он согласился позировать рядом со своим аппаратом лишь тогда, когда Баволек согласилась позировать вместе с ним. В конечном итоге он опубликовал единственный отчет о своей операции в малоизвестном журнале Minnesota Medicine.

Прооперировав Баволек, Гиббон еще четыре раза пытался провести операции со своим аппаратом, ни одна из которых не увенчалась успехом. Он разрабатывал свой аппарат с невероятным упорством и храбростью, но, когда под его скальпелем умерли четверо детей подряд, он пал духом. В отличие от Уолта Лиллехая, который никогда, даже сталкиваясь с гибелью пациентов во время операций, не забывал о конечной цели своего труда, Гиббон не мог заставить себя подвергать маленьких детей опасности, даже если это означало отказ от проекта всей его жизни. Он пришел к выводу, что его аппарат еще слишком недоработан, и призвал не использовать его в течение одного года. Он больше никогда не проводил операций на сердце. Доработку его аппарата взяли на себя университеты и частные компании. В 1973 году он умер от сердечного приступа, играя в теннис.

Сегодня аппараты сердечно-легочного кровообращения размером всего-то с небольшой холодильник. В больницах на полную ставку работают специалисты, отвечающие за управление ими. Разумеется, сейчас тоже случаются накладки – пластиковые и металлические компоненты повреждают клетки крови, и у пациента происходит апоплексический удар. У небольшого, но оттого не менее значительного процента пациентов в какой-то мере наблюдаются нарушения когнитивных функций, например, проблемы с памятью, дефицит внимания или трудности с речью. Это состояние прозвали насосной головой, и оно может сохраняться в течение многих лет после операции и во многих случаях наверняка необратимо. Причины возникновения такого осложнения неизвестны, но предполагается, что подобное может происходить из-за микроскопических сгустков крови или пузырьков воздуха, недостаточности мозгового кровообращения во время операции, попадания в мозг частичек жира из аорты или из-за воспаления мозга.

Несмотря на эти проблемы, аппарат сердечно-легочного кровообращения последние полвека является бесценным подспорьем в развитии кардиохирургии и спас бессчетное число жизней.

Операции на открытом сердце были апогеем американского медицинского мастерства, и изобретение Гиббона только ускорило прогресс в этой сфере. В 1955 году смертность в кардиохирургии достигала 50 %, в 1956-м она упала до 20 %, а еще годом позже, в 1957 году, и вовсе составила всего 10 %.

К концу 1950-х годов хирурги исправляли даже самые сложные врожденные пороки сердца. «Врач, сидящий у постели умирающего от внутрисердечной деформации ребенка, в 1952 году мог лишь молиться за его жизнь! – писал Лиллехай. – Сегодня, когда у нас есть аппарат сердечно-легочного кровообращения, исправление пороков <сердца> перешло в разряд рутинных операций». Сердце стало, говоря словами одного писателя, «целью хирургического штурма».

Возможно, история моей собственной семьи пошла бы по совсем иному пути, будь изобретение Гиббона закончено несколькими годами раньше. Оно позволило бы спасти моего деда, у которого наверняка была ишемическая болезнь сердца и который наверняка умер от тромбоза коронарных артерий. Впрочем, ему все равно пришлось бы дождаться 1960-х годов, когда доктор Майкл Рохман провел в Бронксе первую в истории успешную операцию по аортокоронарному шунтированию. В 1967 году Рене Фавалоро провел в кливлендской клинике первое аортокоронарное шунтирование, при котором для обхода коронарной обструкции использовались вены ноги, и эта технология успешно применяется по сей день. Сегодня на планете ежегодно проводят свыше миллиона кардиологических операций – по три тысячи операций в сутки – и используют для них аппарат сердечно-легочного кровообращения.

* * *

В числе этих операций была та операция на митральном клапане, которую мы проводили тем рождественским утром в Фарго. Через два часа после начала операции доктор Шах наконец-то вырезал инфицированный клапан ножницами. Я все время стоял рядом с ним, у меня устали и болели ноги, и я размышлял о том, когда операция подойдет к концу. Шах продел в текстильное колечко на тканевом искусственном клапане зеленые и желтые синтетические нитки Gore-Tex, такие же, как наполнитель в моей зимней куртке. Выглядело это кошмарно, как перепутанные стропы парашюта, но, когда он нанизал новый клапан на равномерно распределенные по окружности швы, нити распрямились и клапан встал на место как влитой.

Когда он закончил, то опустил изголовье хирургического стола пониже, чтобы в случае, если в сердце остался воздух, при таком положении тела он направился к ногам, подальше от мозга. Перфузиолог повернул один из переключателей, и аппарат сердечно-легочного кровообращения стал работать медленнее. Когда Шах снял зажим с аорты, кровь потекла по коронарным артериям, вымывая из сердца калиевый раствор, державший его в состоянии фибрилляции. Сердце поначалу билось несильно, почти синхронно с тяжелыми толчками аппарата вентиляции легких. Шах убрал из груди пациента оставшиеся трубки. Затем его ассистент закрыл грудную клетку и зашил ее стальной проволокой.

Мы закончили операцию. Я чувствовал невероятное облегчение, в основном за пациента, но еще и потому, что мне хотелось вернуться домой. Было почти пять часов утра, и я еле стоял на ногах. Шах казался напряженным. Давление пациента было опасно низким, всего 70/40. Сердце еще не начало работать в полную силу. Посовещавшись с анестезиологом, Шах ввел в аорту наполненную гелием ручную шаровую помпу для поддержания давления крови. С тревогой он смотрел на еще не пришедшего в сознание пациента. Потом сел на стул рядом с ним и стал ждать.

Я тоже прождал какое-то время, надеясь, что что-нибудь произойдет и все смогут пойти по домам. К тому моменту Шах не обращал на меня внимания. Я отправился в раздевалку, чтобы переодеться. Через некоторое время меня, спящего на жесткой лавке в раздевалке, разбудила медсестра и сказала, что отвезет меня домой. Мы быстро ехали по дорогам, покрытым жижей, которая напоминала пюре с подливкой. Вставало солнце, а на деревьях лежала пара дюймов свежего, выпавшего за ночь снега. Она довезла меня до дома моих родителей. Я тут же завалился спать.

Шах так и не позвонил мне, чтобы рассказать об исходе операции, но на следующий день я узнал от родителей, что пациент не выжил. Его давление продолжало падать, невзирая на помпу с гелием и внутривенные лекарства, и около семи утра, почти через семь часов после нашего прибытия в больницу, он пополнил список жертв эндокардита, великого убийцы Ослера.

Смертельный случай в самом начале моей карьеры стал для меня важным уроком. Каким бы невероятным ни было развитие кардиохирургии за последний век, сердце остается уязвимым органом. Несмотря на все наши старания, пациенты с болезнями сердца продолжают умирать.

6. Гайка

Размышления об эпохе, когда сосудистые болезни сердца могут быть предотвращены или замедлены, позволяют проникнуться ее величием. Пожалуй, это самое важное из всего, что может быть, ну, разве что кроме еды, наличия убежища и отсутствия войны.

Клод Бек Journal of Thoracic Surgery (1958)

В 2001 году, когда я только начинал свою ординатуру в кардиологии, запущенные лаборатории катетеризации в больнице Бельвю наводили на мысли о том, что в последний раз их ремонтировали в 1930-х годах, когда Андре Курнан и Дикинсон Ричардс работали в них над своим фундаментальным исследованием по катетеризации сердца – процедуре, позволяющей узнавать давление и направление кровотока в сердце, а также проводить ангиографические исследования. На стенах топорщилась облезшая краска, свет пыльных ламп был приглушенным, а ангиограммы по-прежнему писались на катушки пленки, тогда как все остальные учебные больницы Манхэттена давно уже перешли на цифровой формат. Старшая медсестра лабораторий Рода и свита ее блеклых ассистентов с дряблыми веками глаз тоже выглядели реликвиями времен Второй мировой войны. Рода никогда не говорила, чего от тебя требуется. Ей было куда проще наорать потом, когда ты уже ошибся. Первый месяц в лаборатории катетеризации я чувствовал себя так, словно снова вернулся в интернатуру, вот только теперь мне было за тридцать, я был женат и уже семь лет изучал медицину. Если я спрашивал, нуждается ли пациент в дооперационном исследовании крови, то Рода или ее ассистент принимали заносчивый и оскорбленный вид, означавший, что это было написано в их должностной инструкции и они уже много лет этим занимаются, разве я не должен сам об этом знать, и вообще, кто я такой, чтобы указывать им, как делать свою работу? Дел у меня было предостаточно, ведь мне нужно было взять историю болезни, осмотреть пациента, сделать рентген, взять кровь на анализ, дать на подпись форму соглашения, и далее по списку. Напряженный темп работы фиксировался в крохотной таблице дел, заполняемой каждый час. Рабочее время растягивалось еще и из-за страха, в первую очередь страха упустить что-нибудь и навредить пациенту, но еще и страха получить выговор за ошибку или недосмотр какой-то детали. Я пришел к выводу, что моя ординатура в кардиологии служила сразу двум целям: я одновременно изучал и сердце как часть организма, и то, что таилось в моем сердце, – познавал себя, понимал, на что я годен.

Доктор Фукс, руководитель лаборатории катетеризации, ничуть не способствовал комфортной работе. У него был тяжелый взгляд, он делал выговоры тем, кто одевался иначе, чем он (синяя форма и только белые кроссовки), и пафосно рассказывал о Генри Грине и прочих малоизвестных писателях. Когда мне впервые довелось с ним работать, Фукс стремительно протараторил инструкцию к регулятору – пластиковому приспособлению размером с клавиатуру с кучей кранов-задвижек, управляющих подачей жидкости в клубке трубок, – центральным элементом процедуры катетеризации. Когда он расписывал бесчисленное множество манипуляций с кранами, необходимых, чтобы слить катетер, выпустить пузырьки, ввести рентгеноконтрастный краситель в коронарные артерии и так далее, меня слегка потряхивало на нервной почве.

– Что бы ты ни делал, – сказал он, постукивая пальцем по маленькому белому поворотному переключателю, – ничего не вводи, пока не откроешь этот кран.

Он предупредил, что иначе в катетере произойдет опасное повышение давления. Уже через минуту он продвинул катетер глубже в аорту, провел его вдоль дуги аорты и аккуратными движениями ввел его в правую коронарную артерию.

– Итак, начинаем, – сказал он и скорректировал положение стола по высоте и вправо-влево, выставляя его ровно под трубку аппарата. Он надавил на педаль флюороскопии, которой управлялась снимающая трубка рентген-аппарата, приготовившись делать снимок коронарных артерий пациента. Раздалось потрескивание, словно на растопке занимался огонь.

– Вводи! – рявкнул он. Я рефлекторно нажал на педаль, вводившую контраст. – Я тебе сказал, никогда так не делать! – услышал я. Я застыл, пытаясь понять, где ошибся. Он быстро повернул жизненно важный переключатель, сбрасывая из катетера лишнее давление. Потом он велел мне отойти от стола и сделал ангиограмму сам, держа одну ногу на педали флюороскопии, а вторую – на педали введения контраста.

Со временем стало полегче. Я не думал, что это возможно, но это все-таки произошло. Лукас, один из ординаторов-старшекурсников, добыл для меня регулятор, чтобы я мог потренироваться, и обстоятельно, профессионально рассказал мне, для чего предназначен каждый из переключателей и кранов и в какой последовательности их использовать в той или иной ситуации.

Я быстро понял, что кардиологические процедуры являются своего рода прикладным искусством – с каждым повторением проводить их становится все проще. Я никогда не отличался особенно ловкими руками, но уже через несколько месяцев мог самостоятельно провести первую половину катетеризации сердца.

Я и представить себе не мог, что делать ангиограмму настолько приятно. Процедура стала ритуалом: надеть свинцовый фартук и стерильный халат, аккуратно, как суши-шеф, разложить инструменты, которыми мы будем пользоваться. Прыснуть лидокаином для местного обезболивания паха. Игла быстро находит бедренную артерию. В шприц втягивается багровое облачко. Кровь прыскает на стерильную салфетку (а иногда и на плиты пола). Ввести струну в артерию. Глубокий маленький надрез скальпелем. Раздвинуть мягкие ткани, освобождая путь для катетера. Хлещет кровь, не паниковать. Так, глубокий вдох, дышите, начинаем…

Как и сокращения сердца, катетеризация была механическим, рутинным процессом; в день мы проводили эту процедуру по несколько раз. Проведение процедур придавало мне некоторую уверенность, став для меня источником равновесия в бурный период моей ординатуры. Впервые я почувствовал, что физические манипуляции избавляют меня от тревоги, создавая вокруг на время работы тихую заводь. Пока я проводил катетеризацию, на несколько минут мир вокруг переставал существовать. Все, кроме проводимой мною процедуры, не имело значения. В лаборатории катетеризации я был человеком действия, ремесленником, а не просто работал головой. Вид пластиковой трубки, введенной в сердце, быстро переставал шокировать, и это в конечном итоге шокировало превыше всего.

* * *

На протяжении большей части истории человечества введение чего-либо, например катетера, в сердце, считалось откровенным безумием. Все изменилось одним жарким майским днем 1929 года, когда хирург-интерн Вернер Форсман и медсестра Герда Дитзен на цыпочках прокрались в операционную больницы «Агуста-Виктория»[40] в городе Эберсвальде, находящемся в восьмидесяти километрах на северо-запад от Берлина в Германии. Они уже больше недели планировали это свидание, и носило оно отнюдь не романтический характер. Тихонько прикрыв за собой дверь, Форсман отправил Дитзен к операционному столу, а затем привязал ее к нему, обездвижив ее руку. Истекая потом, она нервно предвкушала прикосновение скальпеля, поверив словам Форсмана о том, что она станет частью эксперимента, способного изменить медицину. Но у Форсмана были другие планы. Повернувшись к ней спиной, он обработал свою собственную руку антисептиком и быстро обезболил кожу и мягкие ткани уколом. Затем он вооружился скальпелем и сделал надрез в два с половиной сантиметра на внутренней стороне своего локтя. На коже, вторя траектории лезвия, проступали блестящие капельки крови и жира.

Ничто в биографии Форсмана не предвещало столь дерзкого, почти преступного поведения. Он родился 29 августа 1904 года в Берлине, был единственным ребенком в семье юриста и домохозяйки. Голубоглазый и светловолосый Вернер вырос в прусской семье, где царили прусские традиции и прусская же законопослушность. Его отец был убит в бою во время Первой мировой войны, и его ранним образованием занимались мать и бабушка (которую он нежно называл «старой корсетной косточкой» за ее жесткость). Затем сказалось влияние его дяди Уолтера, врача из небольшого городка, с которым Форсман выезжал на вызовы в желтой повозке, запряженной двумя лошадьми, – тот посоветовал ему податься в медицину. Его прагматичный дядя считал брезгливость неприемлемой чертой. Однажды, когда Форсман был еще подростком, дядя заставил его отправиться в местную тюрьму и вынуть из петли повесившегося у себя в камере заключенного.

В 1922 году, за семь лет до свидания с Дитзен, восемнадцатилетний Форсман поступил в медицинскую школу Берлинского университета. На первом курсе его подташнивало от экспериментов над животными – как и многие трепетные подростки, он не получал удовольствия от препарирования лягушек. Форсман позже вспоминал, как однажды пошутил профессор анатомии: «Единственный путь к сердцу женщины – через ее вагину. Из матки и фаллопиевых труб надо попасть в полость малого таза, оттуда через лифматическое пространство и протоки нужно следовать ввысь по венам, и вот вы у цели!» Форсман в своих записях ехидно подметил, что, возможно, именно эта шутка и вдохновила его на попытки попасть в сердце через сосудистую систему.

В первый же год обучения в медицинской школе Форсмана очаровало сердце, в особенности его заинтересовали эксперименты французского ученого Клода Бернара, считающегося отцом современной экспериментальной физиологии. Бернар замерял давление в камерах сердца лошадей и других животных, вводя им в сердце резиновый катетер через сосуды. (К слову, именно он придумал термин «катетеризация сердца».) Проведенные Бернаром исследования на животных убедили юного Форсмана, что введение катетера в человеческое сердце возможно и даже может быть безопасным. Юный студент-медик хотел узнать давление в камерах сердца и направление кровотока, понимать и структурировать его функции, как функции сложного механизма. Несомненно, он хотел избавить сердце от присущей ему эмоциональной коннотации. Тогда мысль о том, что человеческое сердце, подобно сердцу животного, является лишь насосом, по-прежнему оставалась еретической.

Весной 1928 года Форсман окончил медицинскую школу и влился в команду хирургов в эберсвальдской больнице «Агуста-Виктория». Вскоре после поступления в интернатуру Форсман упомянул о своей заинтересованности в катетеризации сердца в беседе со своим руководителем Ричардом Шнайдером, скромным и сдержанным научным сотрудником-администратором и другом семьи.

Форсман описал свой дерзкий план – он намеревался ввести тонкую, гибкую трубку в одну из вен, довести ее до верхней полой вены и таким образом попасть в правую половину сердца. Помимо всего прочего, он хотел провести эту процедуру на живом человеке, а именно – на самом себе.

Шнайдер, как и большинство научно-административных сотрудников среднего звена, не пылал любовью к подобным авантюрам. «Подумай о матери! – воскликнул он. – Подумай, каково мне будет сообщать даме, уже потерявшей мужа, что ее единственный сын умер в моей больнице в результате одобренного мною эксперимента?» Однако Шнайдер не стал разубеждать Форсмана в состоятельности его идеи. Он предложил ему для начала опробовать свою технику на животных.

Но Форсман был дерзким, амбициозным и наивным в вопросах академической науки и не отказался от своих планов. Он убедил помочь ему в проведении эксперимента своего коллегу-интерна Петера Ромейса[41]. История гласит, что за неделю до своей вылазки с медсестрой Дитзен Форсман встретился с Ромейсом в операционной. С помощью своего коллеги Форсман сделал надрез на своей левой руке и ввел резиновый катетер, предназначенный для мочевого пузыря, в латеральную подкожную вену, которая отвечает за выведение крови из руки. К сожалению, катетера длиной тридцать пять сантиметров оказалось недостаточно, чтобы достать до сердца. (Как правило, расстояние от руки до сердца в теле взрослого человека составляет от шестидесяти до восьмидесяти сантиметров.) Когда Форсман стал настаивать на том, чтобы дойти до кабинета флюороскопии и сделать снимок, дабы узнать, где именно находится катетер, Ромейс запаниковал и его выдернул. Ромейс позже говорил, что всегда считал Форсмана «несколько чудным, своеобразным человеком, одиноким и замкнутым, который почти никогда не общался с коллегами, кроме как по делу. Никто не знал, размышляет ли он о чем-то или вовсе умственно неполноценен».

Хотя это по большей части скрывалось, проведение экспериментов на себе давным-давно практиковалось в медицине.

Журналист Лоуренс Альтман описывал, что на протяжении столетий врачи и ученые часто предпочитали сначала проверять свои идеи на себе. Некоторые руководствовались тем, что этичнее будет сначала удостовериться в безопасности эксперимента и лишь затем подвергать риску пациентов. С другой стороны, экспериментировать на себе нередко было удобнее – иногда найти подопытных было непросто. К примеру, в XVIII веке Джон Хантер, придворный врач короля Георга III, целенаправленно ввел себе в член гнойные выделения пациента с гонореей, чтобы изучить способы передачи этого заболевания, и в итоге заболел гонореей и сифилисом (оказывается, у пациента были оба эти заболевания). Через сто лет студент-медик в Лиме, Даниэль Каррион, ввел себе кровь мальчика, болеющего распространенным в Перу заболеванием verruga peruana – перуанской бородавкой, чтобы доказать, что эта болезнь и «лихорадка Оройя» на самом деле являются последствиями заражения одним и тем же инфекционным возбудителем. Каррион впал в кому и умер спустя тридцать девять дней.

Какими бы ни были мотивы Форсмана, он в конце концов уговорил Дитзен, операционную медсестру, у которой были ключи от склада, достать ему катетер подлиннее; он позже писал, что вился вокруг нее, «словно кот-лакомка вокруг крынки со сметаной». Неделю спустя, 12 мая 1929 года, пока его коллеги дремали в своих дежурках, он был готов повторить свой эксперимент. Дитзен полагала, что станет первым подопытным Форсмана. Форсман считал иначе.

Надрезав кожу на внутренней стороне локтевого сгиба своей левой руки, Форсман для лучшего обзора расширил рану металлическими хирургическими щипцами. Он сделал надрез вдоль латеральной подкожной вены, иногда промакивая сочащуюся кровь, чтобы она не мешала ему работать. Он вытянул вену на поверхность; по цвету и текстуре она напоминала дождевого червя. Затем он надрезал вену. Кровь быстро вытекла из нее, и она тут же спалась, как хлипкая мембрана. Форсман ввел полученный от Дитзен шестидесятипятисантиметровый катетер и продвинул его дальше по вене. Позже он говорил, что чувствовал тепло, когда гибкая трубка царапала изнутри его вены, а еще у него началось легкое покашливание, которое он списал на раздражение блуждающего нерва – центрального нерва вегетативной нервной системы. С катетером, торчащим из кровоточащей руки, он отпустил Дитзен (она к тому моменту была разозлена, протестовала и пыталась освободиться от пут, которыми была привязана к столу) и велел ей пойти с ним в лабораторию флюороскопии, чтобы сделать снимок. Дитзен подчинилась, – возможно, она понимала, что они собираются войти в историю, а может, просто боялась порезавшего себя интерна. Они проскользнули этажом ниже. В кабинете флюороскопии Форсман лег на каталку, а Дитзен держала перед ним зеркало, чтобы он видел конец катетера на экране аппарата. Первый снимок показал, что катетер еще не достиг цели, и тогда Форсман протолкнул его еще глубже в руку, почти полностью введя его в вену. Прямо посреди этого процесса в кабинет флюороскопии ворвался сонный и всклокоченный коллега Форсмана, Ромейс, и попытался остановить его. Судя по всему, по больнице прошел слух, что Форсман пытается покончить с собой. Ромейс обнаружил безмолвного и бледного Форсмана лежащим на окровавленной каталке с по-прежнему торчащим из руки катетером, неподвижным взглядом уставившегося в потолок. «Какого черта ты творишь?» – закричал Ромейс. Форсман писал, что был вынужден «разок-другой пнуть его по ногам, чтобы тот успокоился».

Когда Форсман ввел в вену оставшиеся несколько сантиметров катетера, его кончик, очевидно, прошел под мышку и вошел в правое предсердие. Это был переломный момент, которого долгие годы ждали и боялись мыслители и врачи, – по сути, это было осквернением. Дитзен и обалдевший лаборант рентгенлаборатории сделали снимок, документирующий положение катетера. Затем Форсман вытянул трубку катетера из своего тела.

Узнав о том, что натворил Форсман, Шнайдер рассердился, но признал (за кружечкой в близлежащей таверне), что Форсман оказал развитию медицинской науки неоценимую услугу. «Говори, что ты экспериментировал на кадаврах, прежде чем опробовал это на себе», – настоятельно советовал Форсману Шнайдер, надеясь, что тогда научное сообщество не сочтет того сумасшедшим. В любом случае в Эберсвальде его подопечному больше делать было нечего. Шнайдер посоветовал Форсману перевестись в другое учреждение, более ориентированное на исследовательскую деятельность, где он смог бы и дальше развивать свои идеи.

Спустя несколько месяцев Форсман занял неоплачиваемую позицию в берлинской больнице Charité. В ноябре 1929 года он опубликовал отчет о поставленном на себе эксперименте в ведущем журнале «Еженедельник клинической медицины»[42]. Его отчет «Зондирование правого предсердия»[43] получил широкую огласку в прессе, но медицинское сообщество лишь посмеялось над Форсманом, и он обзавелся репутацией полоумного. На тот момент у его открытия не было никакого практического применения – оно появилось лишь несколько лет спустя, – и предложение Форсмана использовать катетеризацию сердца для изучения метаболических процессов или сердечной реанимации никого не вдохновило. Более того, один из ведущих немецких хирургов Эрнст Унгер сделал ложное заявление, что много лет тому назад уже проводил катетеризацию сердца, и обвинил Форсмана в том, что тот при публикации не сослался на его авторство. Это заявление было опровергнуто редактором «Еженедельника». На волне противоречий в медицинском сообществе двадцатишестилетнего Форсмана уволили. Председатель совета больницы, один из ведущих академических специалистов в немецкой хирургии Фердинанд Зауербрух, по слухам, сказал Форсману: «Ты годишься для работы в цирке, а не в клинике с хорошей репутацией».

В январе 1930 года Шнайдер разрешил Форсману вернуться в Эберсвальд, где молодой врач продолжил свои эксперименты с катетерами. Он наконец-то стал проводить исследования на животных; собак для экспериментов он держал в квартире своей матери, потом делал им укол морфия, клал их в мешок и вез в больницу на своем мотоцикле.

Форсман продолжал экспериментировать и на себе, вводя в сердце контраст, чтобы его работу было лучше видно на рентгеновских снимках. Несмотря на низкое качество изображений и в массе своей безуспешные эксперименты, Форсман продолжал работать над собой до тех пор, пока все пригодные для катетеризации вены на его руках не оказались покрыты шрамами (как и несколько вен в паху).

Несмотря на его самоотверженность, на хирургических конференциях выступления Форсмана ставили в самый конец списка и практически не уделяли им внимания. Разочарованный отсутствием прогресса и прохладным отношением научного сообщества к его работе, Форсман и вовсе отвернулся от кардиологии и занялся урологией. Со временем он открыл частную практику, подобную той, что была у его дяди Уолтера, в небольшом городке в Шварцвальде.

Тем не менее эксперименты Форсмана недолго оставались в забвении. В конце 1930-х годов двое американских ученых, Андре Курнанд и Дикинсон Ричардс, работавшие сначала в Колумбийском пресвитерианском медицинском центре, а затем в госпитале Бельвю в Нью-Йорке, наткнулись на публикации Форсмана и воспользовались его методикой для исследования давления и направления кровотока в сердце. Сначала они проводили свои эксперименты на собаках и шимпанзе, а затем и на людях. В преддверии войны их исследования были интересны федеральному правительству, ведь исследование кровообращения могло способствовать более эффективному лечению травматического шока. В течение десяти лет ученые больницы Бельвю с помощью тонких, всего несколько миллиметров в диаметре, видоизмененных катетеров для мочевого пузыря изучали динамику кровообращения у пациентов с врожденными пороками сердца, перикардитом и ревматизмом. Американская кардиология вступила в новую эпоху[44].

В 1956 году, спустя почти три десятилетия после эпохального эксперимента Форсмана, он разделил с Курнандом и Ричардсом Нобелевскую премию по физиологии и медицине «за открытия, касающиеся катетеризации сердца и патологических изменений в системе кровообращения». В своей Нобелевской речи Курнанд отдал должное вкладу Форсмана, заметив, что катетер в сердце стал «ключом в замке», которым были заперты тайны физиологии человеческого сердца. Катетеризация сердца, несомненно, была одним из величайших открытий в медицине XX века, и для нее нашлось множество применений – она используется для коронарных ангиограмм, коронарного шунтирования, при исследованиях правых отделов сердца; каждая из этих процедур спасла бессчетное множество людей от преждевременной гибели. В своей речи Форсман заявил, что чувствует себя «как сельский пастор, которому только что сообщили, что его назначили епископом». Несмотря на полученную Нобелевскую премию, он так и не вернулся к кардиологии. «Это исследование слишком далеко продвинулось, – писал он. – Я тщательно проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что никогда не догоню остальных». Он решил, что «честнее довольствоваться ролью главного ископаемого». Форсман продолжал вести свою частную урологическую практику. Первого июня 1979 года он скончался от инфаркта.

Как часто бывает в науке, на место разрушенного табу на прикосновение к сердцу пришло другое. Проникновение в камеры сердца размером с яблочко – это одно, а вот введение катетера в коронарные артерии, по которым в эти камеры попадает кровь, – совсем другое дело. Коронарные артерии узкие, меньше пяти миллиметров диаметром. Если они поражены наростами жировых бляшек, то их ширина может сократиться до нескольких микронов. Никто не помышлял о том, чтобы вводить в эти сосуды контраст, полагая, что перекрытие коронарной артерии катетером даже на несколько секунд приведет к фатальной аритмии. Даже бесстрашный Форсман никогда не лез в коронарные артерии; их исследования проводились только при вскрытиях. Несмотря на то что в ходе экспериментов над животными это распространенное врачебное заблуждение никоим образом не подтвердилось, человеческое сердце снова приобрело статус уникального и неприкосновенного органа. Надолго ли он сохранился? Уже после Второй мировой войны коронарные артерии стали новой ступенью развития и святым Граалем кардиологии.

7. Стрессовые переломы

Всякое воздействие разума, вызывающее боль или удовольствие, надежду или страх, приводит к возбуждению, достигающему и сердца.

Уильям Гарвей. «О движении сердца» (1628)

В лаборатории катетеризации я мог своими глазами увидеть последствия ишемической болезни сердца – твердые, словно камень, бляшки и перекрывающие кровообращение сгустки. Из-за чего вообще развивается это заболевание? Этот вопрос оставался загадкой для ученых даже в середине XX века, когда разрабатывался аппарат «сердце – легкие» и отрабатывалась техника катетеризации сердца. В медицине нередко случается так, что способы лечения появляются раньше, чем приходит понимание всей картины того, что ими, собственно, лечат.

К 1960-м годам у врачей были некоторые – еще недооформленные – догадки о происхождении этой болезни. У истоков разгадки стояло исследование, начатое в маленьком городке в штате Массачусетс вскоре после Второй мировой войны; именно в нем были заложены основы современной науки о болезнях сердца.

Предпосылки Фрамингемского исследования причин болезней сердца были очевидны. В 1940-х годах сердечно-сосудистые заболевания занимали первое место в списке причин смерти в США: от них умирала почти половина больных с сердечной недостаточностью.

В 40-е годы о болезни сердца было настолько мало известно, что всей информации не хватило бы даже на самую маленькую главу современного учебника. К примеру, врачи не знали, что инфаркт миокарда происходит из-за полной или практически полной обструкции коронарной артерии. Это свойство сердца вообще не фигурирует в популярной литературе до 1955 года, когда в «Лолите» упоминается, что Гумберт Гумберт умер от коронарного тромбоза. Существовали разногласия и насчет того, является ли стенокардия, боль в груди, связанная со снижением притока крови в коронарных сосудах, явлением психологического или физиологического характера. «Предотвращение и лечение находились в настолько зачаточном состоянии, – писали доктор Томас Ванг и его коллеги несколько лет тому назад в статье для журнала The Lancet, – что большинство американцев просто смирились с неотвратимостью ранней смерти от болезней сердца».

В числе жертв этого невежества оказался и наш тридцать второй президент, Франклин Делано Рузвельт. На протяжении большей части его президентства у него были серьезные проблемы со здоровьем, хотя его врачи, семья и даже журналисты сговорились и всеми силами демонстрировали, что он пышет здоровьем. Например, мало кто знал, что Рузвельт был фактически прикован к инвалидному креслу с тех пор, как в тридцатидевятилетнем возрасте заболел полиомиелитом. Личный врач Рузвельта, адмирал Росс Макинтайр, специалист по болезням уха, горла и носа, кажется, вообще не обращал внимания на кровяное давление президента и то, как оно нарастало на протяжении его четырех президентских сроков. В 1937 году, в начале второго срока президентства Рузвельта, давление у него было 170/100 (сегодня нормальным считается давление ниже, чем 140/90). Когда японцы разбомбили Перл-Харбор в 1941 году, давление у него уже было 190/105. К моменту высадки американских войск в Нормандии в июне 1944 года оно доросло до смертельно опасного показателя 226/118. Во время Ялтинской конференции в феврале 1945 года врач Уинстона Черчилля написал, что у Рузвельта «есть все симптомы отвердения артерий» и «жить ему осталось не больше нескольких месяцев». В то же время Макинтайр настаивал, что президент абсолютно здоров и что у него проблем со здоровьем «не больше, чем у любого другого человека в его возрасте»[45].

В течение месяца после последнего обращения к нации президента Рузвельта «О положении страны», в котором он объявил, что «1945 год может стать годом величайшего достижения в истории человечества», его состояние заметно ухудшилось. Рузвельта положили в военно-морской госпиталь в городе Бетесда с полным спектром симптомов застойной сердечной недостаточности: затрудненным дыханием, обильным потоотделением и отеком брюшной полости. Говард Брюенн, один из всего нескольких сотен кардиологов на все Штаты, диагностировал у президента «гипертензивную болезнь сердца и сердечную недостаточность». Он посадил Рузвельта на наперстянку и бессолевую диету, но давление у президента продолжало нарастать. Оно оставалось опасно высоким до 12 апреля 1945 года, когда Рузвельт в возрасте шестидесяти трех лет умер от инсульта и кровоизлияния в мозг. Его последними словами, сказанными во время позирования для портрета в местечке Уорм-Спрингс в Джорджии, куда он отправился на реабилитацию, стала фраза: «У меня жутко болит голова».

Смерть Рузвельта, ставшая национальной трагедией, не была напрасной. В 1948 году конгресс издал Национальный акт сердца, в котором утверждалось, что «здоровью нации серьезно угрожают болезни сердца и системы кровообращения». Подписывая закон на основании этого акта, президент Гарри Трумэн назвал болезни сердца «наиболее сложной проблемой национального здоровья». Закон подразумевал создание в рамках системы Национальных институтов здравоохранения США нового Национального института сердца, обязанностью которого стало продвижение исследований, направленных на предотвращение и лечение сердечно-сосудистых заболеваний. Один из первых целевых грантов подразумевал проведение службой здравоохранения масштабного эпидемиологического исследования.

Эпидемиология – это экология заболевания, наука о том, где оно есть и где его нет. В 1854 году Джон Сноу, придворный врач королевы Виктории, провел первое в мире эпидемиологическое исследование, когда в лондонском районе Сохо произошла серьезная вспышка холеры. Сноу родился в городе Йорке, на пересечении двух загрязненных навозом и канализационными стоками рек. Наверняка у него еще в детстве появилось понимание того, насколько обществу нужна чистая вода. На основании исследования, проведенного за десять лет до эпидемии в Сохо, Сноу пришел к выводу, что холера передается «скверным веществом», а не вонючим воздухом, как полагали его коллеги в Лондонском медицинском обществе. Его теория основывалась на том, что работники боен, считавшиеся первоочередной группой риска для заболевания холерой, болели не чаще остального населения. Когда в 1854 году в Лондоне произошла очередная вспышка холеры, Сноу решил исследовать колодцы. Он пошел в Центральное бюро регистрации граждан и отметил на карте места проживания всех умерших от холеры в рамках района Сохо, таким образом установив, что большинство умерших проживало вблизи водокачки на Брод-стрит. Со свойственной ему въедливостью Сноу также изучил не подцепивших холеру жителей Сохо, например, заключенных близлежащей тюрьмы, которые не пользовались водокачкой на Брод-стрит, и работников пивоварни, смотритель которой, мистер Хаггинс, сказал, что его люди пьют воду только из колодца на территории пивоварни (когда делают перерыв в распитии собственной продукции).

Хотя Сноу ничего не знал о микробах, он все равно смог прервать эпидемию, унесшую 616 жизней, убедив районный совет снять ручку с водокачки на Брод-стрит, чтобы из нее нельзя было набирать воду. Позже, изучив образцы воды, муниципальные службы Лондона установили, что вода этой водокачки подверглась перекрестному заражению от близлежащей сточной канавы, приведя к тому, что Сноу назвал «самой страшной эпидемией холеры, когда-либо происходившей в этом королевстве». Расследование Сноу спасло множество жизней. Он также показал, что эпидемию можно контролировать, даже не понимая, что именно ее вызывает[46].

После исследования Сноу и дальнейшего развития методики проведения эпидемиологических исследований, здравоохранение США сфокусировалось на таких острых инфекционных заболеваниях, как холера, туберкулез и лепра. Хронические неинфекционные заболевания, в том числе такие опасные и «долгоиграющие», как болезни сердца, не привлекали должного внимания. Лишь после смерти Рузвельта исправлением этого упущения занялся помощник начальника управления медицинской службы по хирургии Джозеф Монтин, основатель Управления по контролю малярии в зонах боевых действий (в дальнейшем переименованного в Систему центров контроля и профилактики заболеваний). Как и в случае с холерой в середине XIX века, причины возникновения болезней сердца были неясны. Можно ли было выделить факторы риска, изучив уже заболевших людей, подобно тому как Сноу изучал жертв эпидемии холеры?

Обстановка в обществе после Второй мировой войны способствовала подобным исследованиям. Строились новые больницы, расширялись Национальные институты здравоохранения, правительство с большей готовностью вкладывало средства в проведение обычных и клинических исследований. К тому же недавно умер всеми любимый президент. К лету 1948 года Национальные институты здравоохранения уже очертили рамки проведения эпидемиологического исследования болезней сердца вместе с Массачусетским управлением здравоохранения. Этот регион был логичным выбором для проведения первого масштабного исследования – в самом Бостоне и его окрестностях находились ведущие медицинские школы, в том числе Гарвард, Тафт и Массачусетский университет. Руководитель управления здравоохранения с «теплым энтузиазмом» отнесся к проведению на подведомственной ему территории исследования, которое позволит разработать систему диагностики сердечных заболеваний. При поддержке медиков Гарварда, исследование решено было провести в городе Фрамингеме, находящемся примерно в двадцати милях западнее Бостона.

В конце XVII века Фрамингем был фермерским городом, в котором был основан первый педагогический колледж и первая женская тюрьма; он также был убежищем для тех, кто скрывался от «охоты на ведьм» в находящемся неподалеку Салеме. Во время Гражданской войны Фрамингем стал первым городом в Массачусетсе, собравшим народное ополчение. К 1940-м годам город превратился в индустриальный городок, населенный преимущественно представителями среднего класса. На засаженных стройными рядами деревьев улицах играли с садовыми шлангами дети. Двадцать восемь тысяч горожан жили преимущественно в односемейных, отдельных домах, и средний доход домохозяйства составлял примерно 5000 долларов в год. Были и исключения, например, у Джеймса Рузвельта, сына президента, там было большое имение на Салем Энд Роуд. Большинство жителей Фрамингема придерживались стандартного рациона из мяса и картошки. Как и остальное население страны, примерно половина жителей города курили. Основная часть жителей города были белыми или восточноевропейского происхождения, и именно такими представляли себе средних американцев после Второй мировой войны.

Ключевой вопрос Фрамингемского исследования звучал так: можно ли предсказать риск сердечного приступа у человека, не имеющего никаких признаков болезней сердца?

В рамках исследования планировалось следить примерно за пятью тысячами здоровых пациентов в возрасте от 30 до 59 лет в течение двадцатилетнего периода, до тех пор, пока у достаточного количества пациентов не разовьются сердечные заболевания. В ходе исследования будут определены факторы, способствующие развитию заболевания (впоследствии с помощью полученных данных планировалось предотвращать возникновение болезни у здоровых пациентов). В начале исследования в числе изучаемых факторов были «нервные и психические состояния», сфера деятельности, финансовое положение и использование таких стимуляторов, как бензедрин. Несмотря на то что исследования, проводящие параллель между болезнями сердца и холестерином, были проведены несколькими десятилетиями ранее (в 1913 году в Санкт-Петербурге ученые провели эксперимент, в ходе которого было установлено, что у кроликов, получающих большое количество такой насыщенной холестерином пищи, как мясо и яйца, возникали бляшки в сосудах), большинство американцев, в том числе врачей, ничего о них не знали.

Изначально у Фрамингемского исследования было достаточно скромное финансирование, на него было выделено порядка 94 000 долларов, в основном на канцелярские товары (в том числе на пепельницы для курящих исследователей). Помощник начальника управления медицинской службы по хирургии Монтин выбрал руководителем исследования Гилсина Мидорса, молодого представителя Национальных институтов здравоохранения. Рожденный в штате Миссисипи, Мидорс окончил Туланскую медицинскую школу лишь восемь лет назад. Когда Монтин привлек его к участию в исследовании, он еще учился в магистратуре на специалиста по здравоохранению в Университете Джонса Хопкинса. Перед Мидорсом, у которого не было опыта в подобного рода исследованиях, стояло множество непростых задач. Для начала ему надо было склонить местных врачей, многие из которых с подозрением относились к федеральному правительству, к сотрудничеству с Национальными институтами здравоохранения. Дополнительная сложность заключалась в том, что для развития заболеваний сердца у здоровых людей требовалось очень много времени, следовательно, для получения достаточного объема данных требовалось согласие как минимум половины подходящих под критерии отбора жителей города, и при этом частота исключения должна была стремиться к нулю.

О наборе в исследование было помещено в местной газете небольшое рекламное объявление, опубликованное 11 октября 1948 года. Затем Мидорс, молодой и амбициозный эпидемиолог, приступил к делу. Он не был типичным бюрократом; напротив, он был обаятелен и общителен. Он посещал городские собрания и завязывал дружбу со значимыми фигурами местного общества. Целый коллектив ветеранов, юристов и домохозяек, польщенных его вниманием, под впечатлением его амбициозности воодушевленно принялся рассказывать друзьям и знакомым о проводимом им исследовании. Рекруты Мидорса стучались в двери, организовывали службы обзвона, ходили по церквям, посещали родительские собрания в школах и иные общественные сборища. Их целью был набор подопытных, готовых предоставить крайне личную информацию представителям федерального правительства без какой-либо прямой выгоды для себя (хотя Мидорс и говорил, что исследование в дальнейшем позволит предоставить подопытным «рекомендации по изменению привычек и условий проживания»). Уже через несколько недель после того как Мидорс приступил к работе, его сотрудники заполняли график приема граждан аж на весну!

В опросник первого исследования вошли вопросы о самом подопытном и его семейной истории, в том числе в каком возрасте умерли его родители, привычки, психическое здоровье и принимаемые лекарства. Правительственные врачи заглядывали пациентам в глаза, прощупывали им печень и лимфатические узлы. Брали анализы мочи и крови, делали рентгеновские снимки и ЭКГ. Проверка на уровень холестерина в крови рассматривалась в качестве базового анализа еще в ходе разработки плана исследования, но в итоге была добавлена чуть позже, когда исследование уже началось.

Через год управление исследованием перешло к недавно учрежденному Национальному институту сердца. Институт сердца избрал иной подход к исследованию и выработал более последовательную методологию. Чтобы исключить возможность искажения и подтасовки выборки подопытных, вместо добровольцев в исследовании теперь участвовали произвольно отобранные граждане. Акцент исследования сместился с «психосоциальных» факторов риска на биологические. Вопросы о половых дисфункциях, психических проблемах, эмоциональном напряжении, доходе и принадлежности к социальному классу были отброшены. Статистики Института сердца изобрели так называемый многофакторный анализ – способ вычисления относительной значимости каждого из ряда факторов, которые проявляются в ходе заболевания. (Поначалу ученые Фрамингема сделали упор на возраст, холестерин в сыворотке крови, вес, аномальные результаты ЭКГ, количество красных клеток крови, количество сигарет, выкуриваемых в день, и систолическое давление.) Таким образом, Фрамингемское исследование в том виде, в котором оно проводилось в 1950-х годах, было, выражаясь словами одного исследователя, «клинически узким», когда врачи «не интересовались психосоматическими, системными или социальными факторами, предопределяющими болезни сердца». Впоследствии выяснилось, что эта узкая направленность оказалась серьезным упущением.

В 1957 году, спустя почти десять лет пристального наблюдения за примерно пятьюдесятью двумя тысячами пациентов, Фрамингемские исследователи опубликовали ключевую работу (к тому моменту было опубликовано уже почти три тысячи менее значимых и объемных работ). Результаты подтвердили, что у пациентов с повышенным давлением риск возникновения коронарной болезни сердца был почти в четыре раза выше, чем у пациентов с нормальным давлением.

Спустя несколько лет были проведены параллели между высоким давлением и повышенной вероятностью инсульта. Комментируя преждевременную смерть президента Рузвельта, Фрамингемские исследователи отметили, что «все больше данных говорят в пользу того, что многие общепринятые суждения о гипертензии и ее влиянии на сердечно-сосудистую систему могут быть ошибочны». Даже кардиолог Рузвельта, доктор Брюенн, писал: «Я часто задумывался о том, как бы изменился ход истории, если бы раньше существовали те способы контроля гипертензии, которые существуют сейчас».

Позже, в дальнейших публикациях Фрамингемских исследователей, были определены дополнительные факторы риска, в том числе диабет и высокий холестерин в сыворотке крови. В одной работе, подтвердившей опасения миллионов американцев, было отмечено, что в одном из пяти случаев сердечный приступ, приведший к внезапной смерти, действительно был единственным случаем неполадок с сердцем.

К началу 1960-х годов была установлена взаимосвязь между болезнями сердца и табакокурением. В предыдущих исследованиях курильщики умирали до того, как исследователи успевали сделать какие-либо конструктивные выводы. На основании этой публикации начальник управления медицинской службы по хирургии сделал доклад о вреде курения.

В 1966 году США стали первой страной, в которой на пачках сигарет производителей по закону обязали печатать предупредительные надписи. Четыре года спустя, в основном благодаря Фрамингемскому исследованию, президент Никсон подписал закон, запрещающий рекламу сигарет на телевидении и радио; это стало одним из величайших прорывов в национальном здравоохранении второй половины XX века.

В конце 1960-х годов Фрамингемское исследование чуть не прекратилось из-за нехватки финансирования. У законотворцев было предостаточно дел – политические убийства, восстания, гражданские протестные движения, война во Вьетнаме; в сравнении с этими событиями эпидемиологическое исследование в маленьком массачусетском городке не казалось чем-то, заслуживающим внимания. Тогда Фрамингемские исследователи прошлись по стране, пытаясь самостоятельно достать необходимое финансирование. В числе спонсоров оказались такие неожиданные организации, как Институт табака и компания Оскара Майера, производящая мясные закуски. В конечном итоге исследованию вернули правительственное финансирование, но лишь тогда, когда его лоббированием занялся личный врач президента Никсона, кардиолог Пол Дадли Уайт.

Благодаря Фрамингемскому исследованию медицина переключилась с лечения сердечно-сосудистых заболеваний на их предотвращение у людей, попадающих в группу риска.

К слову, сам термин «фактор риска» был введен в 1961 году именно Фрамингемскими исследователями. В 1998 году, когда я еще учился в медицинской школе, Фрамингемские исследователи опубликовали формулу, основанную на не зависящих друг от друга факторах риска (семейная история болезни, курение, диабет, высокий холестерин и гипертензия), позволяющую рассчитать риск возникновения сердечной недостаточности. Именно этой формулой я воспользовался после своего первого снимка КТ, на котором у меня обнаружились бляшки в коронарных сосудах.

Сегодня мы знаем, что программы, позволяющие просчитывать факторы риска, абсолютно точно способствуют улучшению здоровья населения. К примеру, недавнее двадцатилетнее исследование 20 000 мужчин в Швеции показало, что почти четыре из пяти сердечных приступов могут быть предотвращены, если скорректировать образ жизни в соответствии с советами Фрамингемского исследования: питаться здоровой пищей, умеренно употреблять алкоголь, не курить, быть более физически активным, поддерживать умеренный вес. У мужчин, придерживавшихся всех пяти пунктов, риск сердечного приступа был на 86 % ниже, чем у тех, кто не следовал этим рекомендациям.

Более раннее исследование, проведенное на примерно 88 000 молодых медсестрах, обнаружило, что те из них, кто вел здоровый образ жизни – не курил, имел вес в пределах нормы, выполнял физические упражнения минимум два с половиной часа в неделю, умеренно потреблял алкоголь, питался здоровой пищей и мало смотрел телевизор, – спустя двадцать лет наблюдения не обзавелись практически никакими сердечными заболеваниями.

Каким бы важным ни было Фрамингемское исследование причин болезней сердца для понимания механизмов ишемической болезни сердца, оно не дает полной картины. Например, похоже, что Фрамингемские модели риска не подходят для этнических групп, отличных от белых людей.

Мидорс и участники ранних этапов Фрамингемского исследования осознавали, что нехватка этнического разнообразия в подборке подопытных является серьезным ограничивающим фактором[47]. Так что это означает для моего кадавра в медицинской школе, мигранта из Южной Азии, или моего дедушки? В 1959 году в журнале The American Heart Journal было опубликовано первое исследование о повышенном риске преждевременного возникновения заболеваний сердца у мужчин индийского происхождения. Частота возникновения сердечных заболеваний у них была в четыре раза выше, чем у жителей Фрамингема, несмотря на то что у них реже встречалась гипертензия, курение, высокий холестерин и они чаще придерживались вегетарианской диеты. Сегодня в Южной Азии изрядный процент сердечных приступов приходится на пациентов, у которых есть лишь один или вообще отсутствуют факторы риска по Фрамингемской шкале. За последние полвека заболеваемость ишемической болезнью сердца в Индии выросла втрое для городского населения и вдвое – для живущих в сельской местности. За этот период времени средний возраст первого сердечного приступа в США повысился на десять лет, а в Индии, напротив, снизился на те же десять лет. В сравнении с белыми людьми у жителей Южной Азии чаще встречается множественное поражение коронарных артерий и выше вероятность возникновения более опасной формы инфаркта миокарда – в передней части сердца. На жителей Южной Азии скоро будет приходиться свыше половины всех кардиологических пациентов в мире. Что в генетике или среде населения Южной Азии приводит к такой высокой частоте сердечных заболеваний? Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно новое исследование, подобное Фрамингемскому[48].

Наверняка Фрамингемские исследователи определили далеко не все факторы риска сердечно-сосудистых заболеваний. Некоторые из этих факторов, скорее всего, попадают в категорию «психосоциальных», которые были отброшены в начале 1950-х годов, когда Фрамингемское исследование перешло под управление Института сердца. Для примера можно привести болезни сердца у мигрантов из Японии. В Японии ишемическая болезнь сердца встречается достаточно редко. При этом у японских иммигрантов, проживающих на Гавайях, риск ее развития в два раза выше, а у переехавших в континентальную часть США и вовсе в три раза выше, чем у японцев в Японии. Это отчасти объясняется тем, что мигранты перенимают у американцев вредные привычки, к примеру, сидячий образ жизни или рацион, основой которого являются полуфабрикаты. Факт остается фактом – выявленные Фрамингемским исследованием факторы риска не объясняют подобные явления.

В начале 1970-х годов сэр Майкл Мармот и его коллеги в Школе здравоохранения при Университете Беркли изучили почти четыре тысячи мужчин-японцев, проживающих близ залива Сан-Франциско. Они выяснили, что те мигранты, которые оставались верны своим корням (в опроснике они указали, что умеют читать по-японски, достаточно часто общаются на японском языке, у них чаще были коллеги-японцы и т. д.), с гораздо меньшей вероятностью страдали от болезней сердца, чем те мигранты, которые успешнее интегрировались в новую культуру; у второй категории даже уровень холестерина в сыворотке крови и кровяное давление совпадали с аналогичными показателями у американцев. Японские мигранты-«традиционалисты» страдали от ишемической болезни сердца с той же вероятностью, что и их проживающие в Японии сограждане. У «западных» же японцев-мигрантов вероятность этого заболевания была в три раза выше. Авторы исследования подвели итоги: «Поддержание отношений в рамках японской культуры соотносится с более низким риском ишемической болезни сердца». Они заявили, что по результатам проведенного исследования аккультурация оказывается серьезным фактором риска возникновения ишемической болезни сердца у мигрантов.

Если отречение от своей культуры и ее традиционного уклада повышает вероятность развития болезней сердца, то психосоциальные факторы определенно могут играть роль в благополучии сердечно-сосудистой системы. Сегодня мы знаем, что подобная взаимозависимость наблюдается на самых разных уровнях человеческого общества. Например, чернокожие американцы, проживающие в бедных районах города, имеют склонность к гипертензии и более высокую вероятность развития сердечно-сосудистых заболеваний, чем другие категории населения. Высказывались предположения о генетической предрасположенности как решающем факторе риска, но это маловероятно – у чернокожих американцев гипертензия встречается в разы чаще, чем у чернокожих жителей Западной Африки. Дополнительно отмечено, что гипертензия чаще встречается и в иных частях американского общества, страдающих от низкого уровня дохода и напряженной социальной обстановки.

Нейробиолог Пенсильванского университета Питер Стерлинг писал, что распространенная в бедной и небезопасной среде проживания гипертензия является предсказуемой реакцией на «хроническое возбуждение», оно же – стресс. Он отмечает, что в маленьких доиндустриальных сообществах люди, как правило, знают друг друга и доверяют друг другу. Щедрость вознаграждается, за шельмовство, как правило, наказывают. Когда эта среда разрушается в результате миграции или урбанизации, нередко возникает необходимость в более настороженном отношении к своему окружению. Люди перестают общаться с соседями. Сообщество становится более разночинным и недоверчивым. Внутри сообщества нередко возникает физическая и социальная изоляция. Добавьте к этой картине бедность, неполные семьи и безработицу, и вы получите население, крайне предрасположенное к стрессу.

Хроническое возбуждение провоцирует выброс таких гормонов, как адреналин и кортизол, которые вызывают сужение кровеносных сосудов и застой солей в организме. Это, в свою очередь, вызывает такие долгосрочные изменения, как снижение эластичности и уплотнение стенок сосудов, а это повышает давление.

Формулировка Стерлинга подразумевает, что у этих людей нет никаких отклонений, ничего нарушенного (кроме, возможно, «системы» общества, в котором они живут). Тело реагирует на хроническое пребывание в состоянии «бей или беги» именно так, как и должно. Если кардиомиопатия такоцубо доказывает, что острое психологическое состояние может травмировать сердце, то теории Стерлинга подразумевают, что несильный, но хронический стресс может быть не менее опасен. Его теории выдвигают на первый план психосоциальные факторы, призывая не замыкаться на актуальном видении причин кардиологических проблем. Эти теории демонстрируют, что если посмотреть на болезни сердца без привязки к клетке Фрамингемских критериев, то обнаружится, что они неразрывно связаны с тем, где мы живем, с нашей работой и семьей. С такой точки зрения получается, что болезни сердца не только биологическое явление, но также культурное и политическое. Улучшение структуры нашего общества и налаживание отношений с окружающими становится проблемой не только качества жизни, но и общественного здоровья. (Прим. автора: Теория Стерлинга, также известная как аллостаз, является новым способом восприятия человеческой физиологии. В медицинской школе изучают традиционную теорию гомеостаза, основанную на том, что система органов совместными усилиями поддерживает тело в состоянии физиологического баланса. Например, при резком падении давления сердце начинает биться быстрее, а почки задерживают соль и воду, возвращая давление к нормальным значениям. Если падает температура тела, мы дрожим, чтобы согреться, кровеносные сосуды сокращаются для сохранения тепла, и мы отогреваемся. Гомеостаз подразумевает сохранение баланса при изменении условий. Эта модель неплохо подходит для объяснения закономерностей человеческой физиологии.

Тем не менее существуют некоторые аспекты человеческого состояния, необъяснимые с точки зрения гомеостаза. Например, кровяное давление может колебаться от минуты к минуте. Если тело должно поддерживать некое фиксированное, оптимальное значение давления, по всей видимости, оно не очень-то справляется со своей работой. Давление постоянно становится выше, начиная с детского возраста, и продолжает нарастать на протяжении всей жизни. Чаще всего оно остается стабильным примерно до шестилетнего возраста, когда дети идут в школу, но затем начинает стремительно повышаться по мере того, как дети отстраняются от родителей и приобретают навыки защиты от мнимых или реальных угроз. К семнадцатилетнему возрасту почти у половины мальчиков давление достигает предгипертензивных значений, а у около 20 % из них наблюдается полноценная гипертензия. С чем связано повышение точки равновесия кровяного давления? Для объяснения таких явлений эксперты, к примеру Стерлинг, предложили альтернативную гомеостазу теорию – аллостаз.

Аллостаз не подразумевает поддержания равновесия; он рассматривает то, как функции тела подстраиваются под внешние и внутренние условия. Тело не столько поддерживает конкретную точку равновесия, сколько позволяет ей подстраиваться, в том числе под социальные условия. По сути, аллостаз – это теория человеческой физиологии с уклоном в социальную политику. На самом деле учитывающий социальные условия аллостаз может куда лучше объяснить некоторые современные хронические заболевания, чем гомеостаз.)

Опасные для сердечно-сосудистого здоровья последствия хронического возбуждения наблюдаются и в традиционно белых сообществах. В доказательство можно привести Уайтхолльское исследование, проведенное Мармотом на семнадцати тысячах британских госслужащих мужского пола. В этом исследовании было установлено, что вероятность ранней смерти и проблем со здоровьем последовательно увеличивается в зависимости от того, насколько низкий уровень в иерархии государственной службы занимает конкретный сотрудник. Даже с учетом курения, уровня холестерина в плазме крови, давления и употребления алкоголя, курьеры и портье умирали почти в два раза чаще, чем административные сотрудники высокого ранга. Ни один из госслужащих не был бедным в общепринятом смысле этого слова. У всех был доступ к чистой воде, вдоволь еды и условия для поддержания полноценной гигиены. Основными различиями между подопытными была престижность работы, строгость контроля за исполнением обязанностей и иные факторы социальной иерархии. Мармот и его сотрудники пришли к выводу, что эмоциональное напряжение, связанное с финансовой нестабильностью, долгим рабочим днем, отсутствием продвижения по службе и низким уровнем автономии, обуславливают большую часть желания жить. «Госслужащие низкого ранга, как и обитатели трущоб, не управляют своей жизнью, – пишет Мармот. – Они не имеют возможности жить так, чтобы ценить то, что у них есть».

Не только более низкие социально-экономические классы уязвимы в отношении болезней сердца, вызванных стрессом.

В середине 1950-х годов Мейер Фридман и Рэй Розенман, двое американских кардиологов, работавших в больнице Маунт Зион[49] в Сан-Франциско, придумали «тип А» – концепцию преуспевающего человека, встречающийся почти исключительно в более высоких социально-экономических категориях населения, который особенно предрасположен к болезням сердца.

Описание новой концепции болезней сердца вследствие стресса гласит: «Человек типа А неукоснительно пунктуален и терпеть не может, когда его заставляют ждать. У него редко есть время на хобби, но когда он его находит, то превращает хобби в соревнование, не менее интенсивное, чем его работа. Он не любит помогать по дому и выполнять рутинную работу, так как полагает, что его время можно куда более выгодно потратить на что-то другое. Он быстро ходит, быстро ест, редко остается за обеденным столом дольше, чем необходимо. Он нередко пытается делать несколько дел единовременно». Они также дали описание ключевых физиогномических черт человека с таким типом личности: «<Этот тип человека> имеет свойство неотрывно смотреть вам прямо в глаза. Его лицо кажется чрезвычайно внимательным, то есть его глаза выглядят очень живыми, быстро оценивающими происходящее вокруг. У него может быть напряженный вид, а зубы могут быть плотно сжаты, почти до скрежета. У него слегка перекошенная улыбка, а смех редко идет „от живота“. Если кратко, то человек типа А в их описании „постоянно пребывает в состоянии неустанной борьбы за достижение как можно большего за как можно меньшее время“».

Исследование Фридмана и Розенмана базировалось в основном на идее, что «чувства и мысли человека влияют на развитие ишемической болезни сердца». Они писали: «Слишком много качественно проведенных исследований отмечали, что ишемическая болезнь сердца не всегда связана с холестерином или содержанием жира в рационе. Должны быть и другие причины». В одном из таких исследований показано, что у людей типа А вероятность развития ишемической болезни в семь раз выше, чем у рядовых (и предположительно – более расслабленных) сотрудников муниципальных служб, специалистов по бальзамированию или у группы из сорока шести слепых безработных мужчин, у которых предположительно «было мало амбиций, драйва и желания соревноваться» по причине их слепоты.

Жена одного человека типа А сказала кардиологам: «Если вы правда хотите знать, из-за чего у наших мужей случаются сердечные приступы, я вам скажу. Происходит это из-за стресса, стресса, которому они подвергаются на работе».

Идея о крайне успешных американцах, страдающих от стресса, особенно уязвимых к болезням сердца, захватила воображение американской публики. В 1968 году хирург Дональд Эффлер в публикации в журнале Scientific American писал: «Сердечные приступы столь распространены в рядах профессионалов, управляющих высоких рангов и представителей органов власти, что они, по сути, превратились в символ высокого статуса. Если бы всех людей в этих группах, прошедших через приступы коронарной недостаточности, заставили уйти в отставку, <…> то нехватка людей в высших эшелонах власти, индустрии и профессиональных нишах США подорвала бы сами основы нации».

Связь человеческого типа А с болезнями сердца не выстояла в ходе дальнейших исследований и сегодня считается устаревшим образцом мысли своей эпохи. Более новые исследования фокусируются на параллели между болезнями сердца и чертами «негативной аффективности», такими как депрессия, тревожность и гнев. Наиболее тесно связаны болезни сердца с депрессией, которая, судя по всему, является отдельным фактором риска возникновения ишемической болезни сердца и повышает вероятность плохого исхода, вплоть до летального, в случае сердечного приступа. Каким образом депрессия влияет на здоровье сердца? В числе возможных механизмов приводится повышение кровяного давления, приводящее к воспалению сосудов и нарушающее работу вегетативной нервной системы, что, в свою очередь, повышает свертываемость крови. Наверняка на здоровье сердца влияют и сопряженные с депрессией пагубные привычки, такие как снижение физической активности, курение, отказ от медикаментов и неспособность придерживаться врачебных рекомендаций.

Сегодня собран огромный объем эпидемиологических данных, связывающих болезни сердца с хроническими эмоциональными расстройствами, то есть нарушением работы метафорического сердца.

У людей, находящихся в несчастливом браке, вероятность болезней сердца куда выше, чем у тех, чья супружеская жизнь более радостная. В течение года после тяжелого разрыва романтических отношений существенно повышается риск инфаркта миокарда и смерти.

Эти закономерности наблюдаются даже у животных, у которых, с нашей точки зрения, нет нужды в социальных отношениях. Например, в журнале Science было опубликовано исследование, в ходе которого исследователи кормили сидящих в клетках кроликов пищей с высоким содержанием холестерина, чтобы изучить его влияние на возникновение сердечно-сосудистых заболеваний. Исследователи были удивлены тем, что у кроликов, чьи клетки находились высоко, сердечно-сосудистые заболевания возникали куда чаще, чем у кроликов в клетках, находящихся у пола. Исследователи рассмотрели возможность ухудшения циркуляции воздуха и иные факторы, но не обнаружили никаких подобных различий. Затем они заметили, что лаборант, кормящий животных, гораздо чаще играл с теми из них, чьи клетки были ниже. Тогда было проведено повторное исследование – кроликов произвольно поделили на две группы, одну из которых доставали из клеток, гладили, разговаривали и играли с ними, а вторую группу оставили в клетках и не обращали на них внимания. На вскрытии у первой группы оказалось на 60 % меньше площади атеросклеротических изменений, чем у второй, несмотря на то что у них были одинаковые уровни холестерина, давления и сердцебиения.

Находящиеся в состоянии социального стресса лабораторные обезьяны также с большей вероятностью обзаводятся болезнями сердца, чем обезьяны из контрольной группы. В другой публикации журнала «Наука» описывалось исследование, в котором в клетки к обезьянам подсаживали незнакомых им обезьян, часто – когда с ними жила фертильная самка, что приводило к дракам за господство и меньшей частоте социального ухаживания; у этих обезьян ишемическая болезнь сердца развивалась куда чаще, чем у контрольной группы обезьян, не подвергавшихся стрессу, несмотря на то что у обеих групп были близкие уровни холестерина, давления, сахара в крови и веса. Авторы пришли к выводу, что «психосоциальные факторы могут объяснять наличие ишемической болезни сердца (иногда в тяжелой форме) у людей с низким или нормальным холестерином и нормальными показателями по иным, «традиционным» факторам риска».

Во время интернатуры мы не уделяли особого внимания «психосоциальным» факторам. Основной темой наших семинарских занятий были петли «объем-давление», циклы работы сердца, сопротивление наполненных жидкостью трубок и объем заполненных жидкостью камер. Мы фокусировались на формулировании клинических исследований, биологических механизмах и понимании сердца как машины. Как и в большинстве академических образовательных программ, факту существования эмоций, которые могут нанести ущерб или, напротив, излечить этот «насос», значения не придавалось.

Забавно, но в примитивных сообществах часто считается, что болезни сердца связаны с нереализованными социальными или психологическими потребностями. В 1950-х годах в селах Пенджаба именно так и воспринимали болезни сердца. В больнице, где подтвердили смерть моего деда, врачи не знали об ущербе, причиняемом холестерином и гипертензией (результаты Фрамингемского исследования еще не успели разлететься по всему миру). Они бы объяснили смерть моего деда внезапным эмоциональным шоком (словно соседи принесли в дом мертвую кобру, когда он мирно сидел и обедал с семьей, верно?), годами социального и финансового напряжения, которые он пережил после раздела Индии, или разрушением социальных связей из-за массового выселения сообществ, многие столетия живших бок о бок; по сути, они были бы правы. Вызванные стрессом выбросы адреналина могут сорвать или нарушить целостность стабильной атеросклеротической бляшки, вызывая формирование тромба; а тромб, в свою очередь, может перекрыть артерию, прервать приток крови и вызвать сердечный приступ. Оставшись без кислорода, ткани начинают отмирать. За двадцать минут происходят необратимые разрушения клеток. За этим нередко следует смерть.

Сегодня медицина рассматривает сердце как машину. Наверное, это неизбежное следствие множества технологических прорывов. За последние пятьдесят лет лекарства и приспособления позволили существенно снизить смертность от сердечно-сосудистых заболеваний.

Тем не менее узость восприятия сердца как биологического механизма иногда причиняет пациентам боль. Мы слишком увлеклись шунтами и кардиостимуляторами. Мы отвернулись от сердца эмоционального ради биомеханического насоса. Американская кардиологическая ассоциация по-прежнему не рассматривает эмоциональное напряжение как ключевой модифицируемый фактор риска развития сердечных заболеваний; возможно, это связано с тем, что снизить холестерин в крови куда проще, чем избавиться от эмоционального и социального разлада. Нам нужен другой подход, получше, признающий силу и значимость эмоций – метафорического сердца, – которые тысячелетиями считались частью сердца физического. Сегодня мы знаем, что в самом сердце эмоций и привязанностей нет, но оно по-прежнему остается физиологическим холстом, на котором они так легко и просто отпечатываются.

8. Трубы

Трагедии нашей жизни чаще всего имеют артериальную природу.

Сэр Уильям Ослер. «Болезни системы кровообращения» (1908)

Утром раздался звонок из отделения экстренной помощи. Молодой человек – кстати, один из интернов, который был на обходе, – попал к ним с болями в груди. Могу ли я прийти и осмотреть его?

Такие звонки о сотрудниках больницы были нередкими, и чаще всего ничего серьезного за ними не стояло. Тем не менее я побежал вниз. В отделении в то утро царила привычная картина, щедро дополненная изрядным количеством пьяниц и наркоманов. Медсестры заступали на дневную смену. В коридоре все было заставлено каталками, словно строительными лесами. Сверху доносились привычные, напряженные объявления («Линда, ты нужна в отделении травматологии… Линда»). Когда я обнаружил интерна Захида Талвара, он сидел на каталке, свесив ноги, и скучал. Этому пакистанскому мужчине с длинным лицом было около тридцати лет; завидев меня, он вежливо поправил свой белый халат. Я представился и спросил его о болях в груди. Он сказал, что они начались после ужина вчера вечером и продолжались около десяти минут. Он спал спокойно, но боль вернулась, когда он шел на автобус этим утром, и продлилась почти час. Он чувствовал сильное давление в центре груди, и, даже будучи интерном-психиатром, понимал, что стоит проконсультироваться. Он решил уйти с обхода и прийти в отделение экстренной помощи.

Я не слишком за него беспокоился. Захид был молодым, его анализы крови и ЭКГ не показали никаких отклонений от нормы. У него не было никаких факторов риска, по Фрамингему, таких как диабет, гипертензия или курение. Я подозревал, что у него острый перикардит, как правило, безвредное воспаление мембраны вокруг сердца, которое спокойно лечится противовоспалительными лекарствами без рецепта. Боль усиливалась, когда он делал глубокий вдох; это лишь подтверждало перикардит. Я сказал Захиду, что через шесть часов будут готовы его анализы, и если там все будет чисто, то мы отправим его домой. Я пошутил, что есть куда более легкие способы откосить от выполнения своих обязанностей в интернатуре.

Позже тем же утром мне позвонил врач из отделения экстренной помощи и сообщил, что боль Захида полностью прошла после приема ибупрофена, что подтверждало мое предположение о том, что у него был перикардит. В какой-то момент я задумался, не отправить ли его домой прямо сейчас, но потом решил все-таки дождаться результатов анализов крови.

Вечером, когда я уже собирался уходить из больницы, я столкнулся с помощником врача, который сообщил мне, что в результатах анализа крови Захида из второй партии обнаружились отклонения по ферментам, что означало несильное повреждение мышц сердца. Для меня это стало неожиданностью. Перикардит, как правило, не приводит к травмам сердечной мышцы. Я объяснил, что это наверняка был миоперикардит, когда воспаление перикарда частично захватывает и мышцы сердца. Это состояние тоже было относительно безвредным. Помощник врача спросил, стоит ли сделать интерну катетеризацию для исключения закупорки коронарной артерии. Я заверил его, что у тридцатилетнего человека с полным отсутствием факторов риска не будет заболеваний коронарных артерий. Я велел ему провести забор крови для дополнительных анализов, сделать запрос на эхокардиографию и звонить мне домой, если возникнут какие-то проблемы.

В течение ночи у Захида снова были боли в груди. Врачи, которых к нему вызывали, списывали их на миоперикардит, диагноз, указанный на табличке пациента. В 2.00 утра он попросил еще ибупрофена. «Я сказал им, что если это перикардит, то пусть мне дадут еще лекарства, – позже сказал он мне. – Серьезно, что угодно, лишь бы боль прошла».

Когда я пришел к нему утром, боль отступила. При этом повторные анализы крови показали, что мышцы сердца по-прежнему травмируются, а на повторном ЭКГ оказались новые, пусть и неспецифические, аномалии. Я по-прежнему сомневался, что у него ишемическая болезнь сердца, но все же решил отправить его в лабораторию сердечной катетеризации для ангиограммы.

Где-то через час мне позвонили и попросили прийти в лабораторию. Когда я зашел, на экране компьютера воспроизводилась ангиограмма. На ней была полная блокада левой передней нисходящей артерии. Артерия выглядела как хвост лобстера, уже через несколько сантиметров заканчиваясь неестественным обрывом. Рентген показал тяжелую недостаточность всей передней поверхности левого желудочка сердца. У моего пациента – врача – уже свыше двадцати четырех часов шел сердечный приступ.

* * *

Если, как говорил Ослер, большинство трагедий в нашей жизни имеют артериальную природу, то источником большинства печалей человечества являются жировые бляшки. Отрезая кровообращение, обструктивные бляшки вызывают сердечные приступы и инсульты, а это самые распространенные причины смерти. К 1960-м годам шло интенсивное исследование механизмов, провоцирующих эти состояния. В 1961 году Фрамингемское исследование подтвердило, что холестерин является фактором риска для развития ишемической болезни сердца, но не объяснило, почему это происходит. В течение следующего десятилетия ученые установили, что, когда концентрация холестерина в крови становится слишком высокой, маленькие частички холестерина могут прорываться через внутренний слой стенки сосуда и закрепляться в его стенках. Поначалу это не представляет никакой опасности, но вскоре холестерин вступает в реакцию с кислородом, образуя свободные радикалы, которые травмируют близлежащие клетки. Травмированные клетки посылают химические сигналы – запрашивают помощи у тела, – и к месту травмы устремляются белые клетки крови, стремящиеся исправить нанесенный ущерб. Там они превращаются в клетки-макрофаги, пожирающие холестерин. Разбухшие от избытка холестерина макрофаги преобразуются в «пенистые» клетки, покрывающие стенку. Они продолжают поглощать холестерин до тех пор, пока не переполняются, после чего исторгают вязкую массу захваченного холестерина обратно в стенку. Вступает в силу эффект домино – к травмированной стенке сосуда вновь устремляются макрофаги, их становится все больше, и разрыв в сосуде продолжает увеличиваться. Рубцовая ткань накладывается, словно крышка, поверх опасного супа из жира, пищеварительных ферментов, продолжающих атаку макрофагов и мертвых клеток, – это и есть полноценная атеросклеротическая бляшка. Поначалу артерия расширяется, компенсируя нарастание бляшки на внутренней поверхности, но постепенно травма стенки увеличивается до стадии, когда нарост бляшки начинает вдаваться внутрь сосуда и начинает перекрывать кровообращение[50].

К началу 1960-х годов у врачей уже было общее понимание физиологии атеросклеротических бляшек, но как их было лечить? Как и с любой трубой, поначалу надо было обнаружить то место, где она забилась, что в темных закоулках человеческого тела уже было не самой простой задачей. Одним сумеречным октябрьским деньком в 1958 году, всего через два года после получения Вернером Форсманом Нобелевской премии, Мейсон Соунс, руководитель лаборатории сердечной катетеризации в Кливлендской клинике, нашел решение этой проблемы.

Как и Форсман, Соунс был слегка безумен. Даже в эпоху, когда врачи жили своими исследованиями, он неизменно возглавлял списки энтузиастов. Он систематически работал до полуночи и курил в лаборатории катетеризации, удерживая сигарету стерильным пинцетом. Затем, вместо того чтобы пойти домой к жене и детям, он менял белую грязную рубашку, поддетую под халат, на свежую и отправлялся в находящийся поблизости отель, чтобы выпить. Медсестры и секретари прятались от него в дамской комнате. Вскоре, догадавшись об этом, он колотил в дверь всякий раз, когда у него было дело, требующее их сиюминутного внимания. Как и Форсман, Соунс был резким и склонным «наезжать» на окружающих. Как и его великий предшественник, Соунс перескочил через этап экспериментов на животных и начал сразу с демонстрации на людях. Как и у немца, у него хватило наглости – а возможно, и удачливости, – чтобы стать первым.

Коронарные артерии отходят от аорты, главной артерии тела, чуть ниже аортального клапана. В 1950-х годах кардиологи, опасаясь вводить катетер прямо в коронарные артерии, в огромных объемах вводили контрастный краситель в корень аорты, надеясь, что часть его затечет в коронарные артерии и позволит рассмотреть их на рентгене. Такой «неизбирательный» подход был, скорее, видимостью исследования, предтечей полноценного, и редко давал содержательные снимки.

Одним октябрьским утром Соунс готовился ввести контраст в корень аорты для подготовки двадцатишестилетнего мужчины к проведению операции на открытом сердце, когда катетер случайно проскользнул из аорты в правую коронарную артерию. Во время своей ординатуры я узнал, что благодаря изгибу аорты ввести катетер в правую коронарную артерию даже проще, чем этого избежать. Соунс тоже знал об этом, а потому всякий раз, когда катетер проскальзывал мимо цели, он вытягивал его на несколько миллиметров, чтобы вернуть в аорту. В отличие от прошлых случаев, в этот раз его ассистент наступил на педаль подачи контраста прежде, чем Соунс успел вернуть катетер в аорту, и закачал в правую коронарную артерию пациента 50 кубиков рентгеноконтрастного красителя.

В письме одному из своих коллег Соунс так описывал этот судьбоносный случай:

«Когда введение красителя началось, я с ужасом наблюдал за тем, как затемняется до непрозрачности правая коронарная артерия, осознав, что катетер по-прежнему находится у ее основания <…> Я обежал вокруг стола в поисках скальпеля, чтобы открыть ребра пациента и дефибриллировать его прямым приложением пластин <…> К счастью, он по-прежнему пребывал в сознании и отреагировал на мою просьбу покашлять. Когда он сильно кашлянул три или четыре раза, его сердце снова забилось».

Позже он писал:

«Поначалу я чувствовал лишь невероятное огорчение и облегчение оттого, что нам удалось предотвратить последствия ужасного происшествия. Спустя некоторое время я задумался: могло ли это происшествие указывать нам на возможность разработки новой методики, в которой мы так нуждались?»

Методика Соунса называется «коронарная ангиография» – покрашенная контрастом кровь в коронарных артериях позволяла отследить ток крови и обнаружить точное расположение атеросклеротических бляшек.

«В ту ночь я понял, что у нас в руках наконец-то оказался инструмент, с помощью которого можно было изучить анатомию болезни коронарных артерий», – сказал Соунс. Тем не менее, как часто и бывает в медицине, диагностика была лишь первым шагом к лечению болезни. Прежде чем была разработана эта «панацея», после открытия Соунса миновало почти два десятилетия.

Тем временем ученые сосредоточились на улучшении нехирургического лечения пациентов, переживших сердечный приступ. В 1961 году Десмонд Джулиан, ординатор кардиологии Эдинбургского Королевского медпункта в Шотландии, опубликовал первый труд о пользе содержания переживших сердечный приступ больных в специальных отделениях кардиореанимации. «Во многих случаях, когда остановка сердца сопряжена с острой ишемией миокарда, она поддается лечению <…> сердечный ритм пациентов с острым инфарктом миокарда отслеживался электрокардиограммой, подключенной к системе сигнализации», – писал Джулиан. До изобретения такой системы наблюдения за состоянием пациентов многие из переживших сердечный приступ неделями лежали в дальних палатах терапевтических отделений, вдали от трезвонящих телефонов и бурной деятельности постов медсестер; считалось, что в тишине и спокойствии их сердце скорее восстановится. Это вроде бы безвредное пренебрежение имело трагические последствия. Старшее поколение кардиологов, заставших эту эпоху, рассказывало мне, что, приходя на утренний обход, при заборе крови они с печальной регулярностью обнаруживали одного или несколько кардиологических больных тихонько умершими в ночи.

Как и в других отделениях кардиореанимации, в Бельвю было предостаточно ЭКГ-мониторов, отслеживающих сердечный ритм пациентов. Под рукой всегда были дефибрилляторы и прочее оборудование для сердечно-легочной реанимации. Соотношение медперсонала и пациентов было примерно 1:3, а иногда и вовсе 1:2.

Однажды утром в начале моей ординатуры женщина средних лет на третий день после сердечного приступа впала в состояние желудочковой фибрилляции, тех самых хаотичных сокращений, что убили обоих моих дедушек. Она хорошо себя чувствовала и с нетерпением ждала возможности вернуться домой, единственной ее жалобой было то, что от одного из датчиков-наклеек аппарата ЭКГ у нее чесалась кожа. Потом она завалилась набок, глаза закатились до белков, лицо посинело, как старый синяк. Если бы я вскрыл тогда ее грудную клетку и взял в руки ее содрогающееся в фибрилляциях сердце, оно на ощупь напоминало бы пакет с червями.

Я вышел в коридор и потребовал ручной фибриллятор. Тут же один из врачей на подхвате прибежал и дважды сильно ударил пациентку в грудину – этот прием называется «прекардиальный удар», и иногда он может остановить фибрилляции; в то утро он нам не помог.

Мы подложили под пациентку доску и начали непрямой массаж сердца. Когда нам привезли дефибриллятор, я приложил пластины к ее костлявой груди. Нам хватило одного разряда в 360 джоулей. Она дважды кашлянула, ее пульс восстановился, и она сделала глубокий вдох. Широко открыв глаза, она повернула к нам голову и недоуменно посмотрела на нас, не понимая, почему вокруг нее все бегают. Она понятия не имела, что мы только что спасли ее от гарантированной гибели. На самом деле ее соседка по палате была куда более травмирована произошедшим. Покачиваясь взад-вперед в своей койке, она тихонько попросила меня задернуть разделяющую палату занавеску.

* * *

Получается, что в начале 1960-х годов кардиологи представляли себе, как выглядит обструкция коронарных сосудов. Умели ли они ее исправлять? Хирурги уже умели обходить перекрытые сосуды в ногах и сердце при помощи венозных трансплантатов, взятых в других частях тела. К сожалению, операции по шунтированию были чреваты тяжелыми осложнениями и непозволительно высокой постоперационной смертностью. Именно тогда группа фанатичных приверженцев кардиохирургии решила заняться поиском способа создания новых каналов для прохода крови, которые бы шли не вокруг заблокированного участка, а сквозь него.

Одним из этих энтузиастов был Чарльз Доттер, рентгенолог в Орегонском университете. На конференции 1963 года в Праге он предсказал, что ангиографический катетер может быть «больше чем просто инструментом диагностики. Если подойти к его использованию с воображением, он может превратиться в важный хирургический инструмент». Доттер, также известный в отдельных кругах как «Безумный Чарли», был необычным человеком: скалолазом, орнитологом и наркоманом-амфетаминщиком. Для процедур он использовал гитарные струны в качестве направляющей проволочки, а во время конференций с помощью паяльной лампы делал в своем отельном номере кустарные катетеры из тефлоновой трубки.

Однажды, читая лекцию по сердечной катетеризации, рентгенолог закатал рукав рубашки и продемонстрировал, что еще утром ввел себе в сердце катетер. Продолжив лекцию, он подключил себя к осциллографу, демонстрируя и записывая значения давления в камерах своего сердца.

Шестнадцатого января 1964 года Доттер провел первую терапевтическую процедуру, использующую катетер, названную им ангиопластикой, на восьмидесятидвухлетней пациентке по имени Лора Шоу, которая попала в его рентгенографическую лабораторию с гангреной ноги, вызванной обструкцией артерии. Ее конечность была темной, инфицированной и уже покрылась коркой. Несмотря на ужасную боль, она продолжала отказываться от ампутации конечности. Доттер провел ей паллиативную процедуру – он ввел в ее заблокированную артерию проволоку через кожу с тыльной стороны колена, а затем нанизал на нее последовательно увеличивающиеся катетеры, чтобы расширить сосуд, утрамбовывая бляшки в стенки сосуда, как «следы ног в мокрый песок». Процедура оказалось успешной. Боль Шоу прошла, и инфекция отступила. Она умерла два года спустя от сердечного приступа.

За эту и дальнейшие процедуры восстановления просвета сосудов в ногах Доттер получил широкое признание. В 1964 году журнал Life, самое популярное периодическое издание в стране, опубликовал на целом развороте фотографию Доттера, позирующего во время проведения одной из своих процедур по освобождению сосудов от тромбов. «Работа приносит свои плоды, и это приятно, но бывает, что она нервирует и расстраивает, – сказал Доттер в своем интервью журналу. – Когда ангиопластика была совсем новой процедурой, мне приходилось мириться с множеством подлых высказываний, таких, как: „Он придурок, нельзя на слово верить данным, полученным от его плохо задокументированных, бесконтрольных экспериментов“, – и это далеко не самые неприятные из них. Я рад, что оказался достаточно толстокожим, чтобы продолжить свои изыскания».

Ангиопластика была процедурой «прочистки трубы», и сам Доттер нередко называл себя «сантехником». «Если сантехник может прочистить трубы, то мы можем прочистить кровеносные сосуды», – говорил он. Тем не менее его метод был грубым и примитивным и нередко приводил к банальному отодвиганию бляшек вниз по артерии, где они расщеплялись, переходили в более мелкие сосуды и забивали уже их.

Нередко в процессе ангиопластики случались и травмы сосудов, приводящие к разрывам, кровотечениям и скарификации[51] стенок. Иногда процедура и вовсе приводила к отрыву тромба, который перемещался вниз по артерии, а затем вызывал инфаркт и отмирание тканей. Доттер предполагал, что более управляемое расширение сосудов будет безопаснее и эффективнее, но сам он так и не смог разработать эту процедуру.

Следующий важный шаг к победе над бляшками был сделан еще одним немецким врачом, Андреасом Грунтцигом, в конце 1960-х годов, когда он решил поработать с катетерами Доттера. Как и многие великие изобретатели в сфере кардиологии, Грунтциг в глубине души был инженером. Его двухкомнатная квартира в Цюрихе находилась через дорогу от места, где Джеймс Джойс написал большую часть «Улисса», а его кухонный стол, заваленный рисунками, ножами, пластиковыми трубками, воздушными компрессорами и залитый эпоксидным клеем был, по сути, рабочим местом художника. Грунтциг ночи напролет мог работать над прототипами катетеров. Когда к нему приходили коллеги – в любое время дня и ночи, к вящему неудовольствию давно страдающей от его увлечения жены, – он приглашал их на кухню и приставлял к работе. Грунтциг, с гривой черных волос и густыми усами, был привлекательным и харизматичным человеком. Как и его легендарный предшественник Форсман, Грунтциг любил риск и в свободные выходные летал над Швейцарскими Альпами на своем одновинтовом самолете. В отличие от Форсмана, он обстоятельно подходил к работе и вдохновлял своих последователей.

Грунтциг задался целью добавить на конец своего катетера надувной шарик, который был бы тонким, но достаточно крепким, чтобы не сдуться и не лопнуть при контакте с покрытыми бляшками стенками сосудов.

Сначала врач испытывал свои баллонные катетеры на находящихся под наркозом собаках, которых он протаскивал в больницу под каталкой, завесив их простыней. Артерии собак наполовину ушивались, чтобы изобразить атеросклеротическую блокаду. Когда его эксперименты на животных увенчались успехом, он переключился на кадавры.

Двенадцатого февраля 1974 года, через десять лет после первой ангиопластики Доттера, Грунтциг впервые использовал свой баллонный катетер для проведения ангиопластики у семидесятисемилетней пациентки с серьезным сужением подвздошной артерии, одного из крупнейших сосудов в ноге. После надувания шарика на катетере и освобождения просвета артерии, УЗИ показало полное восстановление кровообращения, и обездвижившая пациентку боль в ноге отступила.

После своей триумфальной первой процедуры Грунтциг стал регулярно проводить баллонную ангиопластику, вручную делая катетеры для каждого пациента и обстоятельно фиксируя все детали своих экспериментов, чтобы не давать своим недоброжелателям возможности «копать» под его труд. «Если бы у меня был враг, я бы обучил его ангиопластике», – осторожно сообщил он одному из коллег.

Это достижение было лишь промежуточной целью Грунтцига и других исследователей – они хотели расправиться с болезнью коронарных артерий, приводящих к огромному количеству смертей по всему земному шару. «Ноги были лишь испытательной площадкой, – сказал Грунтциг. – С самого начала я планировал работать с сердцем». Доттер тоже писал о том, что разработка коронарной ангиопластики является «одной из наиболее актуальных проблем рентгенографии». Несмотря на это, сама идея баллонной ангиопластики казалась ересью. У нее было слишком много потенциальных проблем. Шарик мог проколоть артерию, вызвать сильное кровотечение и тампонаду перикарда. Сосуд мог повторно закупориться и перекрыть ток крови, чем вызвал бы обширный инфаркт миокарда. Могла начаться желудочковая фибрилляция и произойти остановка сердца. Долгие годы идеи Грунтцига отторгались медицинским сообществом, их боялись, а возможно, и завидовали ему. К счастью, Грунтциг был целеустремленным человеком, который верил в себя.

Он планомерно следовал к своей цели. Он наладил производство управляемых катетеров в сотрудничестве с американскими производителями, один из которых в дальнейшем превратился в конгломерат компаний с многомиллиардной доходностью под названием Boston Scientific. Он тренировался проводить процедуру на коронарных артериях кадавров, а затем и на живых пациентах, которым проводили операции по шунтированию, но только на тех сосудах, которые уже были шунтированы или находились в процессе процедуры, или же на мелких и не самых важных сосудах. Грунтциг представлял результаты своих изысканий на встречах кардиологов, но, как и Вернер Форсман, сталкивался с пренебрежением и скептическими отзывами. Он продолжал выжидать момент, когда его идея будет признана, – для демонстрации своего метода ему нужен был живой человек.

16 сентября 1977 года он наконец-то дождался возможности опробовать свое изобретение. Тридцатисемилетний страховой агент Адольф Бахман был переведен в Цюрихскую университетскую больницу с болями в груди. Ангиограмма коронарных сосудов показала небольшой участок обструкции в левой нисходящей коронарной артерии. На следующий день ему была назначена экстренная процедура коронарного шунтирования, но Грунтциг убедил Бахмана, который боялся операции на открытом сердце, дать разрешение на проведение вместо коронарного шунтирования процедуры баллонной ангиопластики. На следующее утро под пристальным наблюдением дюжины кардиологов, хирургов, анестезиологов и рентгенологов Грунтциг ввел один из своих заканчивающихся шариком катетеров в бедренную артерию Бахмана, продвинул его вверх по аорте и ввел в его левую нисходящую коронарную артерию. Два из трех шариков Грунтцига лопнули в процессе подготовки процедуры, но третий проверку выдержал. Грунтциг дважды накачал шарик, и в артерии полностью восстановился нормальный ток крови. Хирурги и прочие зрители, не веря своим глазам, уставились на экран. Грунтциг восстановил приток крови к мышцам сердца, не прибегнув к скальпелю, пиле или аппарату сердечно-легочного кровообращения. Это казалось невозможным. Грунтциг приготовился ввести в освобожденную артерию Бахмана его же кровь, чтобы смыть возможные остатки бляшек, но в этом не было нужды. Боли в груди Бахмана тут же отступили. Ангиограмма, проведенная после процедуры, показала, что артерия полностью свободна от атеросклеротических наслоений. (Она оставалась открытой и десять лет спустя.) Единственным побочным эффектом процедуры стала кратковременная аномалия на ЭКГ, которая разрешилась сама собой.

На конференции Американской кардиологической ассоциации в Майями, проходившей в том же году, Грунтциг представил результаты первых четырех проведенных им процедур коронарной ангиопластики. В своей иконоборческой манере он докладывал о полученных им данных (под бурные аплодисменты), при этом он был обут в сандалии. После его доклада расчувствовавшийся до слез Мейсон Соунс, к тому моменту сражавшийся с раком легких, сказал одному из своих коллег: «Мечта сбылась[52]».

После долгих лет работы без признания Грунтциг стремительно превратился в одного из самых известных кардиологов в мире. В 1980 году, через три года после проведения первой в истории коронарной ангиопластики, он перенес свои исследования в Университет Emory в Атланте, штат Джорджия. На протяжении следующих пяти лет он способствовал популяризации процедуры ангиопластики, проведя приблизительно две с половиной тысячи этих процедур.

Вера кардиолога в изобретенную собственноручно процедуру была настолько сильна, что он однажды позвонил ординатору из кардиологии с просьбой провести ему коронарную ангиографию. Грунтциг залез на стол в лаборатории катетеризации в 5.00 часов пополудни, прошел процедуру, а потом поехал за своей женой, чтобы к 7.00 вечера быть на рождественской вечеринке своего отделения. К слову, его коронарные сосуды были в полном порядке.

Процедура Грунтцига ознаменовала начало эпохи интервенционной кардиологии. В 1980 году Маркус Девуд с коллегами с помощью ангиограммы продемонстрировал, что у пациентов во время сердечного приступа возникают тромбы, нарушающие кровообращение в коронарных сосудах. Это открытие вскоре привело к изобретению разрушающих тромбы препаратов и дальнейшей доработке процедуры ангиопластики, позволившей лечить с ее помощью острый инфаркт миокарда. В 2001 году, когда я начинал заниматься в ординатуре, коронарная ангиопластика уже превратилась в обширный бизнес. Однажды вечером я в окровавленной форме вбежал в кабинет Берта Фуллера, доброжелательного председателя больницы Бельвю. Он, как обычно, был одет в свой любимый бордовый свитер и штаны, которые ему были малы как минимум на два размера. Мы вышли прогуляться, обсуждая мою работу в лаборатории катетеризации. На улице у больницы Бельвю прошел снег, и на тротуаре собралась снежная жижа. «Мы так мало понимали, – покачав головой, сказал Фуллер, когда мы стояли в очереди за кофе у фургончика. – Когда я начинал, катетеризация сердца использовалась только при непроходящей боли в груди. Теперь это абсолютно рутинная процедура».

Сегодня на планете ежегодно проводится порядка семи миллионов процедур ангиопластики, из которых миллион приходится на одни только США. В 1994 году Управление по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами одобрило выпуск коронарных шунтов – малюсеньких металлических пружинок, которые сегодня используются в подавляющем большинстве процедур ангиопластики для удерживания раскрытых артерий в таком состоянии. В начале двадцать первого века шунты стали покрывать химическими препаратами, препятствующими образованию рубцовой ткани. Первым из использованных препаратов стал рапамицин – антибиотик, обнаруженный в почвенной плесени на острове Пасхи, который предотвращает деление клеток. Сегодня большинство используемых в США шунтов обрабатываются рапамицином или схожими препаратами, что практически исключило проблему скарификации тканей во время шунтирования.

Из проведенного на самом себе эксперимента в маленькой операционной в Эберсвальде катетеризация сердца превратилась в невероятно прибыльную индустрию с доходностью, исчисляющейся миллиардами долларов.

К сожалению, Грунтцигу не довелось увидеть кардиологическую революцию, в которой он сыграл столь важную роль. Он и его вторая жена, учащаяся резидентуры, умерли 27 октября 1985 года, когда частный самолет разбился с ними из-за шторма над сельской местностью в Джорджии. Ему было сорок шесть лет. Этот год стал трагедией для интервенционной кардиологии. Последствия курения настигли героев этой сферы медицины. Мейсон Соунс умер от метастатического рака легких; Чарльз Доттер, как бы это ни было иронично, умер из-за осложнений после операции коронарного шунтирования.

9. Проводка

Бессильный, бледный утомленный

<…>

И мое сердце, как при землетрясенье, раскололось,

Оставив ритмы жизни позади.

Данте Алигьери Канцона IX

Старик медленно зашел в мой кабинет в клинике. Он снял шляпу и опустился в скрипучее виниловое кресло. Я видел его и раньше, в последний раз – около двух недель тому назад. Он никогда не выглядел так плохо, как сейчас.

Этот бородатый, истонченный годами старик в винтажном костюме и котелке, придававших ему волшебную ауру персонажа водевиля, подался вперед: «Одышка становится все сильнее, – сказал он хриплым голосом, чем-то похожим на голос Боба Дилана. – Те лекарства, что вы мне прописали, не помогают».

Его звали Джек, и он был одним из тех, на ком такие пионеры кардиохирургии, как Лиллехай, оттачивали свои навыки в 1950-х годах. Когда он был еще ребенком, ему хирургическим путем вылечили один из клапанов сердца. Тогда еще не существовало аппарата сердечно-легочного кровообращения, и хирург мизинцем отодвигал стенку правого желудочка, чтобы восстановить подвижность уплотненного из-за врожденного порока сердца клапана.

Операция прошла успешно, но с годами клапан стал подтекать, из-за чего сердце Джека ослабло и увеличилось, как растянутый воздушный шарик. Теперь его сердце перекачивало кровь менее эффективно, работая лишь на 30 % от нормальной мощности. Он начинал задыхаться, сделав всего пару шагов. Несколько недель тому назад он упал по дороге на третий этаж, и соседям пришлось на руках донести его до квартиры.

Вцепившись в мои руки, словно в перила, Джек доковылял и с трудом залез на стол для осмотра. Я вставил в уши резиновые наконечники стетоскопа. Его наполненные жидкостью легкие потрескивали, как хлопья для завтрака Rice Krispies в миске с молоком. Я надавил пальцами на его отечные ноги, и на них остались небольшие вмятины. Я попросил его снять рубашку, чтобы послушать его сердце. Тогда-то я и заметил нечто, закатанное в желтую майку и прикрепленное к его груди, словно талисман.

– Что это? – спросил я у него.

Он снял этот предмет и передал его мне.

– Это мой магнит, – ответил он. Магнит был обернут изолентой и весил, наверное, полтора-два килограмма. Я помахал им рядом с металлической тележкой, стоящей у моего стола. Моя рука вздрогнула, а затем магнит притянуло к металлу.

– Он тяжелый, – заметил я. Он кивнул, соглашаясь. – Зачем он вам?

Магнитное поле расширяет кровеносные сосуды, объяснил он мне. (Об этом я не знал.) Он сообщил мне, что на самом деле магнит оказывает на тело целый ряд положительных действий.

Пациент впервые услышал о магнитах несколько лет тому назад на коротковолновом радио; с тех пор он использовал их, чтобы избавиться от головной боли, лечил с их помощью небольшие порезы, а теперь еще и свое отказывающее сердце.

Он даже носил магнитный пояс, составленный из небольших прямоугольных магнитов, купленных им в магазине радиоэлектроники Radio Shack, – поясом он лечил пупочную грыжу, которая уменьшилась, когда он стал носить пояс. Я спросил у него:

– Может, она уменьшилась за счет давления от пояса?

– Обычный пояс мне не помог, – ответил он.

Он сказал мне, что с тех пор, как он стал носить на груди магнит, его сердечная недостаточность стала меньше. Я напомнил ему о нашей первой встрече в отделении экстренной помощи больницы Бельвю, состоявшейся за несколько месяцев до этого, когда он был при смерти, просто захлебывался собравшейся в легких жидкостью.

– Только представьте себе, что бы со мной было без магнита, – сказал на это он.

Я слышал об использовании магнитов в лечении хронических болей, и даже там доказательства их эффективности вызывали немало сомнений, но никогда не слышал, чтобы магнитом лечили запущенную сердечную недостаточность. Я не знал, что ему сказать. «Вам стоило раньше сказать мне об этом», – сказал я, наконец подобрав слова.

– Вы никогда у меня не спрашивали, – парировал он.

Он сказал, что всякий раз, когда затрагивались вопросы альтернативной медицины, я казался недовольным. Он спросил меня, помню ли я, как он спрашивал меня о молочном чертополохе и таурине? (Я такого не помнил.) Судя по его рассказу, я отнесся к его предложению с пренебрежением, даже с презрением. Он просил меня связаться с Гари Нуллом, одним из его «натуропатов», чтобы изучить его план лечения, но я так ему и не позвонил. Он даже подумывал сменить врача, потому что я показался ему «слишком догматичным».

Я почувствовал, как кровь приливает у меня к лицу. Я? Слишком догматичный? Я вспомнил о книге, которую он мне одолжил – «Клиническое пособие по натуральной медицине»[53], – которая так и валялась у меня на кофейном столике, ни разу мной не открытая. Теперь я жалел, что не просмотрел ее хотя бы для того, чтобы доказать, какой я всесторонне развитый и открытый для новых идей врач.

– Я ничего не слышал о доказанной эффективности лечения сердечной недостаточности методами альтернативной медицины, – выдавил я из себя.

Он потребовал объяснений – откуда я знаю, что нет никаких доказательств, если я не читал актуальных исследований? Я снова почувствовал себя первокурсником ординатуры, абсолютно неготовым защищать свою позицию. Джеку было безразлично, что врачом тут был я, что я почти закончил ординатуру по кардиологии, что я, к слову сказать, планировал специализироваться на лечении застойной сердечной недостаточности. Как и я сам, он жаждал доказательств. Он использовал против меня мои же аргументы.

Пристыженный его критикой, я принес ему свои извинения, и он их принял. Затем он рассказал мне, что, помимо молочного чертополоха и таурина, он принимал свыше дюжины других добавок, продаваемых без рецепта: карнитин, глутатион, желтокорень, кукурузные рыльца, одуванчик, клопогон кистевидный, диметилглицин, коэнзим Q, тиамин, альфа-липоевую кислоту, крапиву двудомную, масло орегано, эхинацею, магнезию, селен и медь. Ничего из этого не было указано в его медкарте.

Джинн вырвался из бутылки, и Джек себя больше не сдерживал. Он вынул из ботинок стельки, покрытые россыпью маленьких неодимовых магнитов, каждый из которых стоил ему сорок пять центов в комиссионном магазине. Он протянул мне свои очки – на их оправе тоже были закреплены два круглых магнита. (Так вот что это были за штуки!)

Джек рассказал, что несколько лет тому назад у него была серьезная инфекция легких, и ему пришлось почти год принимать несколько видов антибиотиков. Тогда он еще не пользовался магнитами; он впредь не собирался повторять ошибки прошлого.

Я поинтересовался у него, может ли связь между магнитами и здоровьем быть случайным совпадением? Зная, что Джек прекрасно разбирается в философии, я напомнил ему о теории науки Карла Поппера и принципе фальсификации. Я радостно предложил ему выбрать болезнь, на которой мы могли бы проверить эффективность магнитов. Мы могли бы провести небольшое клиническое испытание с использованием магнитной терапии и без нее. Он, ничуть не смущаясь, спокойно пожал плечами и сообщил:

– Я предпочитаю не слишком увлекаться анализом или вдумываться, чтобы не потерять эффект плацебо.

Собравшись уходить, он протянул мне подарок – один из малюсеньких магнитиков.

– Держите его подальше от кошелька, – посоветовал он мне. – Он сотрет ваш проездной на метро.

* * *

Джек приходил ко мне на прием в кардиологическую клинику при больнице Бельвю по средам. Как и многие из моих пациентов, он был ветераном клиники, успевшим поработать с несколькими поколениями ординаторов. «Я понимаю, что старею, когда замечаю, что врачи молодеют», – шутил он. В клинике всегда было полно народу. На прием выделялось десять, максимум двенадцать минут. Надо было послушать сердце и легкие, пройтись по списку жалоб, сделать запись о продвижении лечения, возможно, выписать рецепт и переходить к следующему пациенту. В таких условиях не было ничего удивительного в том, что Джек, а я подозревал, что и многие другие пациенты, обратились к нетрадиционной медицине. Я полагал, что доктор Нулл проводит с Джеком куда больше времени. Он наверняка выслушивает его и показывает, что ему небезразлична судьба пациента. Но работают ли его природные лекарства? Я поставил перед собой задачу донести до Джека, что мой научный подход лучше, чем альтернатива.

Через несколько недель после того посещения, на котором Джек показал мне свои магниты, я решил обсудить с ним вопрос его лечения. «У вас слабое сердце», – сказал я ему, пальцами рук словно охватывая невидимый баскетбольный мяч, чтобы донести до него свою мысль.

Я предложил ему вариант с вживлением дефибриллятора. В грудь Джека будет вживлено устройство размером с брелок, которое будет отслеживать ритм его сердца и подавать электрический разряд в случае, если ритм станет опасно нестабильным. Это было аналогом пластин дефибриллятора в отделении экстренной помощи, но они всегда будут при нем.

Специальный бивентрикулярный дефибриллятор помог бы ослабленному сердцу Джека координировать свои сокращения. Я полагал, что это может облегчить его проблему с одышкой и снизить частоту госпитализаций. Наверняка это могло даже продлить ему жизнь.

Бивентрикулярные дефибрилляторы тогда стоили около 40 000 долларов. В США от сердечной недостаточности страдают свыше шести миллионов пациентов, и каждый год этот диагноз ставится еще полумиллиону человек. Если бы даже малая часть таких пациентов, как Джек, получала эти устройства, то расходы возросли бы на много миллиардов. Помимо финансового вопроса, у меня оставались некоторые сомнения насчет того, подойдет ли Джеку это устройство. Он наверняка проживет не меньше года, но не более пяти лет. Как он хотел бы умереть, когда придет его час? Пациенты с сердечной недостаточностью умирают одним из двух способов: у них или случается внезапная, словно им выключили свет, аритмия, и их сердце останавливается, или нагнетательная функция их сердца постепенно сходит на нет, и сердце настолько ослабевает, что больше не может поставлять кислород тканям. Недостаточность нагнетательной функции приводит к ужасной смерти. К ее симптомам относятся тошнота, утомляемость и постоянная нехватка кислорода; вместе они складываются в одно из самых мучительных и тяжких испытаний, которые могут выпасть на долю человека. Разве внезапная аритмия не стала бы для Джека более мирным способом завершить свой земной путь, чем мучительное удушье, оттого что его легкие заполняются жидкостью от застойной сердечной недостаточности? Разумеется, дефибриллятор предотвратит внезапную смерть. Но он лишит его самой возможности уйти в результате внезапной смерти и потенциально может превратить процесс умирания в куда более долгий и мучительный. Разумеется, по мере усугубления состояния, Джек всегда может отключить устройство и не позволить ему давать новые болезненные разряды. Мой опыт показывал, что почти никто из пациентов на это не решался. Врачи редко сообщали им о возможности деактивации дефибриллятора, а родственники, неспособные смириться с неотвратимостью смерти близкого человека, чаще всего не хотели принимать за них это решение.

В разговоре с Джеком я не стал вдаваться в эти детали. Уместить даже краткую беседу в десятиминутный прием было достаточно сложно, что уж говорить о затяжной мрачной дискуссии! Я посоветовал ему установить дефибриллятор. Я не был уверен, что принимаю правильное решение, но я надеялся, что это поможет ему протянуть хоть сколько-то. В итоге все сказанное мной не имело значения, потому что Джек отмахнулся от моей рекомендации. Он не хотел устанавливать дефибриллятор. Он был уверен, что со временем его магниты ему помогут.

* * *

Сердце по сути своей является электрическим органом. Без электричества не было бы пульса. Электрические импульсы стимулируют особые белки в клетках сердца, заставляя их прижиматься друг к другу, вызывая сокращение всего органа. Сбои в ритме этих импульсов приводят к нарушению нагнетательной функции сердца. К началу XX века о существовании этого механизма уже знали и понимали электрическую схему «проводки», управляющей сердцем. К примеру, физиологи знали о том, что почти каждый из трех миллиардов ударов сердца в жизни человека начинается со спонтанной активации клеток в самой верхней части правого предсердия, в области, называемой синоатриальным узлом – естественным водителем сердечного ритма. В потоке заряженных ионов заряд этих клеток периодически доходит до предела; у обычного человека в состоянии покоя это происходит приблизительно раз в секунду. Это приводит к возникновению электрической волны – потенциала действия, – которая распространяется по предсердию и проходит дальше, вниз, по специальным проводящим ток тканям – по сути, проводам – в желудочки, по пути стимулируя клетки сердечной ткани. (Воспринимайте это как импульс, который возникает, когда вы дергаете конец веревки вверх-вниз.) Прямо перед тем как новая волна попадает в желудочки, она проходит через узкий, относительно нейтральный диск ткани, называемый предсердно-желудочковым узлом. Тут электрический импульс замедляется до примерно одной пятой доли секунды, давая предсердию время заполнить желудочки кровью. Далее волна проходит в желудочки по толстым пучкам ткани, расщепляющимся на тонкие проводящие волокна, которые оплетают желудочки, словно корни дерева. Таким образом, импульс, возникший в одной части сердца, быстро проходит по всему органу, заставляя правый и левый желудочки сокращаться почти одновременно, закачивая кровь в легкие и во все тело соответственно.

После того как клетка сердца подверглась стимуляции, она переходит в «рефракторную» фазу, в которой становится практически бездействующей; никакой электрический стимул, даже самый сильный, не вызовет у нее отклика. Это защитный механизм, предотвращающий частую и многократную активацию клеток сердца. Если сердце бьется слишком быстро, то кровообращение может прекратиться, и тогда организм погибнет.

Стабильность ритма человеческого сердца обеспечивается еще несколькими уровнями защиты. К примеру, если синоатриальный узел, естественный водитель ритма сердца, начинает сбоить, то его функции могут подхватить другие задающие ритм области сердца. У этих областей при обычных обстоятельствах разные электрические свойства, и они активируются медленнее, чем синоатриальный узел, так что при обычной активности синоатриального узла их активность подавлена (они находятся в рефракторной фазе). Иногда, если одна из этих областей разгоняется из-за травмы или болезни, нарушающей выброс адреналина, она может перехватить ритмоводительные функции синоатриального узла.

К началу ХХ века эта парадигма была достаточно изучена. Медики понимали, что сердце бьется благодаря электричеству, которое генерируется в правом предсердии и проводится вниз, попутно стимулируя миллиарды электрически сопряженных между собой клеток. При этом понимание того, что остановка сердца чаще всего вызвана тем же самым электричеством, пришло гораздо позже.

Ключевой фигурой в достижении этого понимания был англичанин Джордж Майнс, выпускник известной Кембриджской школы физиологии. В молодости Майнс считался гением игры на фортепиано и даже размышлял о карьере музыканта. Его склонность к восприятию ритма осталась при нем навсегда. В 1912 году в возрасте двадцати шести лет он окончил Кембридж со степенью доктора медицинских наук. Будучи энтузиастом фотографии, Майнс внедрил в кардиофизиологию фотохронограф, запечатлев с его помощью сокращения сердца зафиксированной лягушки с частотой пятнадцать кадров в секунду на бромидной бумаге. Он воспользовался методом, изобретенным его близким знакомым, кинематографистом Люсьеном Буллом. Окончив обучение в Кембридже и защитив докторскую, Майнс за время академического отпуска побывал в Англии, Италии и Франции, а затем осел в Монреале, где принял предложение преподавать физиологию в Университете Макгилла. Именно к этому периоду, когда он проводил эксперименты на черепахах, рыбах и лягушках, относятся два наиболее важных открытия Майнса – важных не только для него, но и для кардиологической электрофизиологии в целом.

Первым из этих открытий стало то, что слабые электрические сигналы в сердце могут распространяться, минуя обычную траекторию проведения. В обычном состоянии эти внешние цепи проводимости возбуждаются в штатном режиме и не влияют на сердечный ритм; но если одна сторона цепи – назовем ее стороной А – дольше, чем сторона Б, находится в рефракторной фазе из-за болезни, электролитного дисбаланса или в результате травмы от сердечного приступа, она может по-прежнему находиться в рефракторной фазе в момент поступления импульса, а следовательно, не будет его проводить. В таком случае импульс будет идти только по стороне Б, возбудимость которой уже восстановится за счет более короткой рефракторной фазы.

Открытие Майнса заключается в том, что если сторона А восстанавливает возбудимость до того, как импульс достигает конца цепи, то импульс может вернуться обратно вверх по стороне А и пойти вниз уже по стороне Б (которая быстрее восстанавливает возбудимость за счет более короткой рефракторной фазы), и это может повторяться снова и снова. В теории импульс может вечно ходить по цепи без дополнительного внешнего источника стимуляции. При каждом цикле часть перемещающейся по цепи волны может выходить за ее пределы и активировать прилегающие ткани сердца, сигнализируя ими, как фонарь маяка подает сигналы далеким кораблям. Следовательно, зацикленная волна может принять на себя функции синоатриального узла и стать основным ритмоводителем сердца.

Майнс назвал этот феномен «реципрокной» (то есть перекрестной) иннервацией и смог визуализировать эту циркуляцию по цепи в экспериментах на кольцах медуз. Он опубликовал классическую, актуальную по сей день иллюстрацию (близкую к той, что показана ниже), на которой продемонстрировал «циркуляцию волны возбуждения» в этих цепях сердечной проводимости, наглядно показав, как подобная циркуляция может вызывать аритмию. Он также продемонстрировал, что обрыв цепи мгновенно прерывает циркуляцию волны, и это наблюдение легло в основу современной хирургической коррекции многих форм аритмии.

Современное видение реципрокной иннервации по-прежнему опирается на схему Майнса. В этой схеме волна проходит рядом с непроводящей тканью, например рубцовой, возникшей после сердечного приступа. Если шрам в сравнении с длиной волны маленький, то для волны он почти незаметен – она просто прокатывается над ним, как вода над маленьким камушком.

Если же волна наталкивается на крупное препятствие, ее структура может разрушиться, и ее края будут отставать от центральной секции волны, заставляя ее заворачиваться назад (подобно тому, как вода, наткнувшись на крупный камень, создает вихревое движение ниже по течению). Когда такая волна проходит достаточно большое расстояние, ее края становятся центром круглой (или спиральной) волны.

Круговое движение отражает потребность сердечной ткани в рефракторной фазе, прежде чем она вернется к возбужденному состоянию и сможет распространить волну дальше, не позволяя ей угаснуть. Проще всего реализовать такое движение в виде спирали, классического психоделического образа, которая исходит из одной фиксированной точки и движется по кругу, постепенно удаляясь. В ходе своих экспериментов с медузами Майнс обнаружил, что эти спиральные волны поддерживают сами себя – они могут сколько угодно раз возвращаться в ткани, уже восстановившие возбудимость.

Спиральные волны имеют двойственную природу. Они возникают из дыма в холодном воздухе или когда вода течет по камушкам. Они встречаются как в сверхпроводниках и скоплениях множества амеб, так и во многих химических реакциях. Даже видимое вещество Вселенной собирается в спиральные галактики. Учитывая то, как часто спираль встречается в природе, нет ничего удивительного в том, что она может возникнуть и в сердце.

Майнс наблюдал реципрокную иннервацию только в низших организмах, в основном у рыб, но вскоре, уже в 1924 году, была подтверждена возможность возникновения этого феномена и в сердце человека. Сегодня уже признано, что именно спиральная реципрокная волна является причиной большинства аномально быстрых сердечных сокращений, в том числе желудочковой фибрилляции, занимающей в Западной культуре первое место среди причин смерти от сердечно-сосудистых заболеваний.

Во время желудочковой фибрилляции сердце бьется настолько быстро и аритмично, что перестает накачивать кровь в мозг, легкие и другие жизненно важные органы, вызывая критическое падение давления и стремительную гибель клеток. Сердце продолжает трепыхаться, но кровообращение фактически останавливается[54]. «Внезапная остановка сердца, как правило, не принимает форму простого замирания желудочковых движений, – писал в 1889 году шотландский физиолог Джон Александр Макуильям. – Напротив, она принимает форму яростного, но аритмичного и раскоординированного проявления желудочковой энергии».

Каждый час в США у 40 мужчин и женщин во внебольничных условиях происходит остановка сердца, чаще всего именно в форме желудочковой фибрилляции. Девять из десяти пациентов умирают еще до того, как попадают в больницу.

У людей из этнических меньшинств и сообществ с низким социально-экономическим уровнем шансов выжить особенно мало, возможно, из-за того, что у них нет доступа к дефибрилляторам, или потому, что специалисты не знают, как проводить комплекс действий по сердечно-легочной реанимации. У тех, чье сердце остановилось в больнице, шансов выжить тоже не очень много, всего около 25 %. За последние несколько десятилетий смертность снизилась благодаря возникновению множества отделений кардиореанимации, программ просвещения населения касательно оказания первой медицинской помощи и общего развития кардиологической электрофизиологии. Невзирая на прогресс, желудочковая фибрилляция остается смертельным приговором для миллионов людей по всему свету. Каждые тридцать три секунды один американец умирает от сердечно-сосудистого заболевания (в том числе инсульта и остановки сердца), и на долю этих заболеваний приходится почти одна из четырех смертей по стране; финальной точкой в жизни этих людей становится желудочковая фибрилляция. Дарующее жизнь сердце становится и Жнецом, ее забирающим.

Желудочковая фибрилляция чаще всего происходит в больном сердце, когда травмированные клетки и нарушенная проводимость создают условия для реципрокной иннервации. При этом – и это не может не шокировать – фибрилляция может начаться и в здоровом сердце.

Пожалуй, самым важным открытием Майнса было обнаружение экспериментальным путем в сердечном цикле краткого периода, названного им «периодом уязвимости». Это около десяти миллисекунд, когда электрический шок или обычный удар в грудь, когда механическая энергия преобразовывается в электрическую, может привести к фибрилляции абсолютно здорового сердца. Для демонстрации этого явления Майнс разработал аппарат, управляемый с помощью ключа от передатчика Морзе, состоявший из двух платиновых электродов, расположенных на желудочках сердца кролика. В ряде случаев он обнаружил, что «один щелчок ключа Морзе, сделанный в конкретный момент, мог запустить фибрилляцию». Самым важным в этой ситуации был выбор правильного момента. «Стимуляция за пределами определенного, очень краткого промежутка времени никогда не приводит к возникновению фибрилляции», – писал об этом Майнс. Стимулирование до начала периода уязвимости не давало никакого эффекта; стимулирование после этого периода просто вызывало одно дополнительное сокращение сердца. Зато стимулирование в период уязвимости могло привести к возбуждению тканей, еще восстанавливающихся от предшествующего сокращения, и инициировать фибрилляцию. В отчете 1913 года «О динамическом равновесии в сердце»[55] Майнс написал, что его открытие «предположительно объясняет важное и интересное явление, называемое delirium cordis», то есть «бред сердца».

Понятие периода уязвимости чрезвычайно важно для понимания того, почему здоровое сердце может ударить само себя током. Например, когда здоровый молодой спортсмен падает замертво после попадания в грудь бейсбольного мяча или хоккейной шайбы, это происходит из-за того, что удар в сердце пришелся на период уязвимости. Ученые подтвердили наличие периода уязвимости у млекопитающих, ударяя закрепленным на алюминиевом древке бейсбольным мячом в грудь находящимся под наркозом поросятам в возрасте от восьми до двенадцати недель в разные моменты сердечного цикла. Они обнаружили, что удар, нанесенный примерно через 350 миллисекунд после предыдущего удара сердца, в отрезок времени длиной 10 миллисекунд, может вызвать остановку сердца.

Остановка здорового сердца также объясняется реципрокной иннервацией. В больном, шрамированном сердце несложно представить себе, как это происходит. Мы уже знаем, что волна разбивается об инертную ткань шрама, и ее края закручиваются в спирали. Но реципрокный процесс может возникнуть и при отсутствии рубцовой ткани. В таких случаях волна разбивается о другую волну и начинает кружиться вокруг клеток, еще находящихся в рефракторной фазе после прохождения второй волны. Этот вид реципрокного процесса называется функциональным (есть еще и анатомический), и он ничуть не менее смертельный. Чтобы создать спиральную волну, столкнувшись с другой волной, импульс должен возникнуть в конкретный момент в конкретном месте. Именно этот период уязвимости и обнаружил Майнс в ходе своих экспериментов с кроликами.

Впервые увидеть спиральные волны в сердце в экспериментальной среде удалось Хосе Халифе и его коллегам из Сиракузского университета в 1992 году; их исследование было опубликовано в журнале Nature.

При помощи специальной камеры, способной уловить флуоресцентное свечение обработанных специальными химикатами тканей сердца собаки, они получили изображение примерно двухсантиметровой закрученной против часовой стрелки спирали. Группа Халифе обнаружила, что центр этих спиралей часто завязан на шрамы или другие негомогенные вкрапления[56] и что они в теории могут вечно продолжать свое движение, при каждом обороте возвращая спиральную волну к полной силе, как в свое время и отмечал Майнс.

Халифе также обнаружил, что спиральная волна необязательно остается в фиксированном месте. Когда спираль крутится, она может начать отклоняться в стороны, как скользящая по столу юла, а ее центр будет выписывать замысловатые витки. Со временем волна может раскачаться настолько, что развалится на несколько отдельных спиральных волн, каждая из которых будет вразнобой стимулировать сердце, подобно тому как кипят столкнувшиеся пенные волны прибоя. Это и есть желудочковая фибрилляция, аритмия настолько неистовая и приверженная своему делу, что ее приходится в прямом смысле выбивать из сердца ударом тока. В 1897 году шотландский физиолог Макуильям писал: «Мышцы желудочков входят в состояние бессистемных сокращений, и в то же время наблюдается огромный спад давления крови. Желудочки раздуваются, наполнившись кровью, а стремительных содроганий их стенок не хватает для того, чтобы перекачать ее дальше». Погрузившись в состояние электрического хаоса, сердце (и его хозяин) быстро умирает»[57].

В исследовании 2000 года, опубликованном в журнале «Труды Национальной академии наук»[58], Алан Гарфинкл и его коллеги из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе с помощью специального микроскопа сделали снимки-срезы сердец свиней, чтобы показать, что во время фибрилляции спиральные волны распадались на несколько новых; они-то и приводили к хаотичной активации сердечной ткани. До сих пор достоверно неизвестно, почему спиральные волны распадаются, приводя к фибрилляции, но предполагается, что это зависит от того, насколько быстро клетки сердца способны восстанавливать возбудимость, то есть от реституции. Реституция зависит от множества факторов, но она ускоряется при отсутствии кровообращения в коронарных артериях – того самого явления, что убило обоих моих дедушек, – и при выбросах адреналина от психологических нагрузок. Какой бы ни была истинная причина, когда клетки сердца становятся более возбудимыми, спиральная волна может приобрести невероятную чувствительность к малейшим колебаниям электрической среды, подхватить побочные осцилляции и оказаться в подходящем для распада состоянии. «Нарастание» сердечной реципрокной иннервации вполне может быть тем самым свойством, что приводит к «смерти вуду» – загадочной, внезапной кончине, задокументированной антропологами, которая чаще всего происходит во время сильного эмоционального напряжения, например, если человека проклял шаман. Против таких летальных аритмий оказались эффективны бета-блокаторы – группа лекарств, препятствующих эффектам адреналина; возможно, именно поэтому Митч Шапиро, электрофизиолог больницы Бельвю, часто говорил, что в Нью-Йоркскую систему водоснабжения стоило бы подсыпать бета-блокаторов.

* * *

Исследования Майнса по реципрокной иннервации и периоду уязвимости стали вдохновением для новой эпохи в кардиологической электрофизиологии. К сожалению, он прожил недостаточно долго, чтобы увидеть, какое влияние оказали его труды на медицину. Прохладным субботним вечером 7 сентября 1914 года в лабораторию Майнса вошел уборщик; он обнаружил хозяина лаборатории лежащим без сознания на полу под лабораторным столом, подключенным к оборудованию для отслеживания жизнедеятельности. Его тотчас доставили в больницу, но вскоре после полуночи он умер, так и не приходя в сознание. Вскрытие не помогло прояснить причину его смерти, но историки медицины полагают, что его гибель наступила в результате эксперимента по периоду уязвимости, проведенному им на человеке – на самом себе. Эта версия возникла из-за лекции, которую Майнс читал в Университете Макгилла в возрасте двадцати восьми лет, за месяц до своей смерти. В этой лекции Майнс восхвалял проведение экспериментов на себе, ссылаясь на труды современников, которые в экспериментальных целях рассекали себе нервы, чтобы понять, как работает чувствительность кожи, или глотали пластиковую трубку для изучения физиологии пищеварения. Судя по всему, Майнс решил опробовать на себе свою теорию периода уязвимости. Майнс не знал о Вернере Форсмане. Он провел свой закончившийся трагедией эксперимент за пятнадцать лет до того, как великий немец провел самокатетеризацию.

10. Генератор

Когда ситуация кажется безвыходной или предполагается лишь смертельный исход, то отчаянные меры кажутся куда менее отчаянными, а если подойти к делу с умом и храбростью, то их нередко можно воплотить без вреда.

Чарльз П. Бэйли, кардиохирург, Медицинский колледж Ханнеманна, Филадельфия

– Я сказал ему, что если он что-нибудь не предпримет, то к концу года уже будет мертв, – сказал мне однажды днем по телефону Шон, выездной медбрат, курирующий на дому Джека, моего любителя носить магниты. – Что у него заглохнет сердце и у него нет времени играться в эти так называемые натуральные панацеи. – Разозленный Шон сделал паузу. – Знаете, что он мне сказал? – поинтересовался он, и с гневным отвращением процитировал: «Будет не больно?»

Я звонил Джеку, своему пациенту по клинике, примерно раз в неделю, чтобы узнать, как он себя чувствует. Несмотря на усугубление его сердечной недостаточности, он продолжал отказываться от предлагаемого мной лечения, убежденный в том, что его травки и магниты со временем подействуют. Потому что у Джека не было семьи и социальной поддержки, ему нельзя было сделать пересадку сердца. Не было никого, кто мог бы помочь ему с повседневными делами или удостовериться, что он будет своевременно посещать врачей и принимать лекарства. Единственным вариантом решения его проблемы был имплантируемый дефибриллятор за 40 000 долларов – или помещение в хоспис. Я не слышал его еще несколько дней. Потом мне позвонил Шон и сказал, что Джек снова плохо себя чувствует. Джек спал, сидя в кресле, – у него в легких собиралось столько жидкости, что каждые несколько часов он просыпался от удушья. Шон наконец-то смог убедить его на установку дефибриллятора.

Я госпитализировал Джека в отделение кардиореанимации больницы Бельвю и назначил перед операцией процедуру катетеризации сердца. В присущей ему манере он быстро разобиделся на сотрудников больницы. Однажды утром меня срочно вызвали в кардиореанимацию, потому что Джек подрался с медсестрами, желая уйти домой. Когда я прибыл на место, Джек лежал в своем маленьком отсеке палаты за задернутыми занавесками, свернувшись клубочком на мятых простынях. К его впалым щекам была плотно прижата кислородная маска. Я сразу повернул зеленый вентиль, включая подачу кислорода. В пластиковой трубке-индикаторе на усилившейся струе воздуха тут же воспарил пластиковый шарик.

– У меня болит в центре груди, – не глядя на меня, сообщил Джек. Вместо котелка на нем теперь была заношенная белая вязаная шапочка. Он выглядел еще более истощенным, чем когда мы встречались в клинике. Я сочувствовал ему, но все же слегка на него злился.

– Именно поэтому вам и нужно сделать ангиограмму, Джек, – сказал я ему.

– Надо было сделать ее сегодня утром, – прорычал он, гневно сверкая глазами, которые постоянно закрывались. – Еще один день насмарку.

Я сообщил ему, что процедура назначена на следующий день. Если его коронарные артерии окажутся чистыми, то сразу после ангиографии ему имплантируют дефибриллятор.

– Вы говорите одно, а другие – другое, – проворчал Джек.

– Балом здесь правлю я, – быстро сказал я. Мне, ординатору-старшекурснику, было очень приятно сказать, что я здесь главный, пусть даже только для одного своего пациента из всей клиники.

– В форме соглашения упоминается экстренное коронарное шунтирование, – монотонно продолжил Джек. – Я этого делать не хочу.

Я объяснил ему, что это просто шаблонная формулировка формы согласия. Риск серьезных осложнений крайне мал, но в форме соглашения на всякий случай упоминаются все варианты решения потенциальных проблем.

– В моей жизни все было нормально, пока вы не начали в ней хозяйничать, – заявил Джек, пытаясь сесть на кровати.

– Мне кажется, вы не совсем правильно оцениваете происходящее.

– Это моя жизнь!

– Конечно, ваша, Джек, но…

– Нет! – жалобно возопил он. – Я вижу, что вы пытаетесь сделать, вы хотите на мне заработать. Послушайте, я лучше умру. Просто позвольте мне умереть. Я не боюсь смерти; я просто хочу умереть правильно.

Мне правда было очень жалко Джека. Понятно, что он ни за что бы не признался, что ему нужна была моя помощь или достижения современной кардиологии для того, чтобы жить.

Мне нечего было ему предложить, кроме того, чему меня обучили. Я по-прежнему не был уверен, что дефибриллятор был именно тем, что ему нужно, но, когда решение принято, в дальнейших терзаниях смысла нет.

– Я пытаюсь помочь вам, Джек, – сказал я, садясь рядом. – Я сделал все, о чем вы меня просили. Я даже позвонил доктору Нуллу <натуропату>, чтобы обсудить его план лечения, но он не взял трубку. Его ассистент сказал, что он вас не знает.

(Позже я узнал, что Нулл, популярный поборник альтернативной медицины, отрицал то, что ВИЧ приводит к СПИДу, был против вакцинации и торговал БАДами своего производства под видом лекарств от серьезных болезней, в том числе рака.)

– И в чем тут моя вина? – огрызнулся Джек.

– Послушайте, Джек, я не хочу заставлять вас делать то, чего вы делать не хотите, – сказал я, почти готовый смириться с поражением. – Я думал, что вы хотите поставить аппарат. Если вы против, то не надо было ложиться в больницу. Вы зря потратили силы и время.

За занавеской кто-то зашуршал, наверняка там подслушивал один из интернов. Джек выпрямился:

– Я с самого начала говорил вам, что считаю вас слишком догматичным, – сказал он. – К сожалению, ваши лекарства не помогли, и теперь мы вернулись туда, откуда начинали. Я вас не виню, вы привыкли говорить людям, что делать. Со мной это не сработает.

В конечном итоге с ним это тоже сработало. После укола ативана[59] Джек успокоился и согласился на установку импланта. Подозреваю, что к этому моменту он понимал, что других вариантов у него попросту нет. Напоследок он, указав на меня пальцем с шутливо-гневным выражением лица, предупредил:

– Если услышу, что вы хвастаетесь тем, что все-таки добили меня, то я добью вас.

* * *

В десятилетия, последовавшие за первопроходческими открытиями Джорджа Майнса в области кардиологической электрофизиологии, в индустриальных странах электричество стало общедоступным ресурсом. К 1930-м годам доступ к электричеству был у 90 % городского населения США. Трамваи, электрическое освещение, бытовые электроприборы – электрификация полностью преобразила быт. Разумеется, к тому времени ученые уже знали, что и сердце работает на электричестве. Они задумались над тем, что будет, если откажет природная «проводка» сердца? Сможет ли созданное человеком электричество управлять сердцем так, как управляет автоматической посудомоечной машиной? Этот вопрос занимал умы целого поколения исследователей.

Один из первых шагов на пути к решению этой задачи сделал кардиолог Пол Золл, работавший в медицинском центре Beth Israel Deaconess Medical Center в Бостоне. Во время Второй мировой войны Золл был приписан к военному госпиталю в Англии, где он был кардиологом при хирургическом отряде.

Наблюдая за тем, как хирурги вытаскивают осколки шрапнели из сердец солдат, Золл обратил внимание на то, насколько возбудимыми были мышцы сердца. «Достаточно было одного прикосновения, чтобы оно выдало целую серию дополнительных сокращений, – писал он. – Если сердце настолько бурно реагирует на любую форму воздействия, то почему в таком случае оно умирает, если ничего [его] не стимулирует?»

После войны Золл занялся лечением пациентов с полной блокадой сердца – распространенным заболеванием, в ходе которого поражается проводящая система сердца. В случае полной блокады сердца нормальные сердечные импульсы из предсердий не достигают желудочков. Желудочки, основные перекачивающие кровь камеры, вынуждены самостоятельно задавать себе ритм сокращений с помощью второстепенных ритмоводителей, которые, как правило, куда более медлительны, чем основной водитель ритма в предсердии. У пациентов с полной блокадой сердца часто бывает опасно замедленный пульс. У них возникают одышка и утомляемость. Они иногда теряют сознание из-за слишком слабого кровотока. В редких случаях у них может случиться сердечный приступ или внезапная смерть.

В ходе своих ранних экспериментов Золл вводил в пищевод находящейся под наркозом собаки электрод и размещал его в паре сантиметров от левого желудочка, чтобы максимально стимулировать сердце электрическим импульсом. К его вящему удивлению, он обнаружил, что может захватить управление пульсом с помощью внешнего сигнала. Золл понимал, что в экстренной ситуации у него не будет возможности вводить электрод в рот и вниз по пищеводу, а потому для следующей серии экспериментов он полностью отказался от идеи с пищеводом и прикладывал электроды напрямую к груди. Прикладывание электродов к груди тоже сработало, просто для этого нужен был более сильный ток, чтобы он мог пройти через ребра и грудные мышцы. Внешние импульсы должны были быть точно выверенными по времени; стимуляция сердца в период уязвимости могла привести к фибрилляции. Тогда Золл придумал алгоритмы расчета правильного момента для стимулирования сердца на основании данных ЭКГ.

Внешнее управление ритмом работало и на людях-добровольцах, но сам процесс стимуляции был натуральной, крайне мучительной пыткой. Электрический ток вызывал болезненные сокращения грудных мышц и приводил к появлению ожогов и волдырей на коже. Более того, как и все электрооборудование больницы, внешние водители ритма были подключены к муниципальной электросети. Если пациенту хотелось куда-нибудь побрести, то приходилось протягивать провода по больничным коридорам и даже лестничным клеткам. Электроснабжение сети было нестабильным и периодически отключалось, что явно не вдохновляло зависимых от внешних ритмоводителей пациентов с полной блокадой сердца. Такие устройства могли использоваться только для краткосрочной терапии блокады сердца.

Для решения этой проблемы и более долгосрочного лечения была выдвинута революционная идея – имплантировать ритмоводители в тело, позволяя напрямую стимулировать сердце, минуя грудные мышцы. У сердца мало чувствительных нервных окончаний, а потому разряд от внутрисердечного водителя ритма не причинит пациенту боль. К тому же имплантируемый аппарат, работающий от автономного источника питания, будет более надежным и «долгоиграющим».

Идея прямой стимуляции сердечного ритма оформилась в уже знакомом нам месте: на факультете хирургии Миннесотского университета. Уолт Лиллехай, первопроходец перекрестного кровообращения, обнаружил, что нарушение проводимости сердца было частым осложнением от его операций на открытом сердце, это осложнение встречалось как при проведении операций с перекрестным кровообращением, так и, начиная с 1945 года, с аппаратом сердечно-легочного кровообращения. Ушивание дефекта межжелудочковой перегородки могло нарушить целостность проводящих тканей или вызвать тяжелый воспалительный процесс, временно нарушающий проводимость. В 1956 году на конференции Миннесотского университета, посвященной осложнениям и смертности, один физиолог предположил, что эту проблему можно решить методом прямого управления ритмом, приложив электрод прямиком к сердцу. Таким образом, для стимуляции сердца требовалось куда более низкое напряжение, и этот способ был гораздо надежнее, чем внешнее управление через грудную клетку.

Ухватившись за эту идею, команда Лиллехая отправилась в свою лабораторию в Millard Hall. Прошивая верхнюю порцию проводящих структур предсердия, они воспроизводили у находящихся под наркозом собак условия блокады сердца. Как и предполагалось, у собак резко замедлялся пульс. Затем они прошивали внешнюю стенку сердца проволокой, подключали ее к внешнему водителю ритма, и тогда ритм сердца быстро возвращался к норме.

Проведя этот эксперимент на пятидесяти подопытных собаках, 30 января 1957 года Лиллехай впервые применил метод «миокардиальной проволоки» на человеке.

У шестилетней девочки после исправления дефекта межжелудочковой перегородки развилась блокада. Когда ее сердце прошили проволокой и подключили к генератору, ритм сокращений ее желудочков тотчас же поднялся с тридцати до восьмидесяти пяти ударов в минуту; операцию она пережила.

Вскоре Лиллехай уже использовал миокардиальную проволоку всякий раз, когда во время операции на открытом сердце у пациента возникали признаки блокады. Его устройство стало первым электрическим приспособлением, остающимся в теле человека в течение довольно длительного времени, и оно превосходно себя показало. Тем не менее это было лишь временным решением проблемы блокады сердечного ритма, потому что проволока выводилась из груди для подключения к генератору через хирургический надрез, который создавал условия для инфицирования. Предназначением этого изобретения было устранение краткосрочной, постоперационной блокады, и в этой ситуации оно было куда эффективнее внешних пейсмекров.

Миокардиальная проволока, как и многие хирургические манипуляции Лиллехая, была беспрецедентной процедурой. Никто не знал наверняка, будет ли она работать, не приведет ли ее применение к целому букету осложнений – инфекции, кровотечению, рубцеванию, – и не было уверенности, что вводить кусок металла в тело человека, а потом оставлять его внутри торчащим из отверстия в коже, открывая путь инфекции, не было безумной затеей. Пока процедура не была опробована, нельзя было ничего сказать о ее эффективности и последствиях; но Лиллехай был, пожалуй, самым крупным специалистом XX века по проведению диких экспериментов.

Медицина по-прежнему нуждалась в долгосрочном решении проблем пациентов с сердечной блокадой. У пожилых пациентов хроническая блокада сердца часто развивается в результате инфаркта миокарда или связанного с возрастными изменениями рубцевания – таким пациентам для жизни водитель ритма нужен в течение месяцев, а то и лет. С 1957 по 1960 год исследовательские группы по всей планете наперегонки работали над разработкой и испытанием полностью имплантируемого аппарата. В конечном итоге победителем в этой гонке стал скромный инженер-электрик Уилсон Грэйтбатч из Университета Буффало.

Как и в случае с многими великими инновациями в кардиологии в прошлом веке, на изобретение Грэйтбатча вдохновила ошибка.

В начале 1950-х годов Грэйтбатч работал на скотоводческой ферме недалеко от города Итака в штате Нью-Йорк. Он тестировал приборы, отслеживающие сердечные и мозговые ритмы овец и коз, когда двое хирургов, проводивших на ферме исследование во время академического отпуска, рассказали ему о блокаде сердца. «Когда они описали проблему, я понял, что смогу ее решить», – позднее писал об этом Грэйтбатч.

Несколькими годами позже, уже в Буффало, работая с недавно изобретенным транзистором, он случайно установил на тестируемую плату резистор – в итоге плата давала сигнал длиной в 1,8 миллисекунды, потом делала секундную паузу и снова давала сигнал; этот ритм вторил ударам человеческого сердца. «Я ошеломленно уставился на то, что у меня получилось, и понял: именно это позволит мне запитать сердце, – писал Грэйтбатч. – Следующие пять лет в большинстве водителей ритма в мире была именно та схема, которую я случайно собрал, установив не тот резистор».

Весной 1958 года Грэйтбатч посетил доктора Уильяма Чардака, руководителя хирургического отделения госпиталя Департамента по делам ветеранов в Буффало, и объяснил ему свою идею. Чардак был в восторге: «Если ты сможешь это сделать, то твое изобретение будет спасать по десять тысяч жизней ежегодно», – сказал он Грэйтбатчу. Тогда Грэйтбатч вернулся в свою лабораторию и создал прототип устройства из двух транзисторов производства Texas Instruments. Через три недели Чардак имплантировал прототип собаке. Двое мужчин восхищенно наблюдали за тем, как маленькое устройство перехватывает управление пульсом. «Я сильно сомневаюсь, что что-либо сможет вызвать у меня восторг, сравнимый с тем, что я испытал, когда мое электронное творение размером в два квадратных дюйма управляло живым сердцем», – написал Грэйтбатч. С древних времен философы и врачи мечтали управлять человеческим сердцем. В тот день это впервые стало возможным, да еще и при помощи простых, общедоступных компонентов электронной цепи. Создание этого устройства было великим моментом в истории науки.

Тем не менее у устройства Грэйтбатча был ряд проблем. Оно было запечатано изолентой, и из-за жидкостей в теле уже через несколько часов начало сбоить. «Теплая, влажная среда человеческого тела оказалась куда более агрессивной, чем открытый космос или дно океана», – заметил Грэйтбатч. Он придумал заливать электрические компоненты эпоксидной смолой, таким образом продлив срок службы устройства до четырех месяцев. Без какого-либо внешнего финансирования, разрываясь между людной лабораторией Чардака и своей маленькой мастерской в сарае за домом, Грэйтбатч решал серьезные проблемы, возникающие на пути внедрения имплантируемого водителя ритма: емкость аккумулятора, полноценная изоляция, повышение порога чувствительности сердца, из-за которой со временем для управления ритмом требовались все более мощные разряды. (Работая над этими вопросами, Грэйтбатч попутно изобрел первую «долгоиграющую» литиевую батарейку, которой мы пользуемся и по сей день.) К концу лета 1959 года Грэйтбатч потратил на пятьдесят собранных вручную имплантируемых ритмоводителей 2000 долларов из собственного кармана. Сорок приборов были в экспериментальных целях установлены животным, оставшиеся десять установлены людям.

Первый имплантируемый водитель ритма был установлен 7 апреля 1960 года семидесятисемилетнему мужчине с полной блокадой сердца. Он прожил еще восемнадцать месяцев.

Провода устройства при этой операции вшивались во внешнюю стенку желудочка сердца, но позже предпочтение было отдано методу канадского хирурга Уилфреда Бигелоу, того самого, что изобрел хирургическую гипотермию, – по его методу провода прибора вводились в само сердце через вены. Водитель ритма Чардака – Грэйтбатча был невероятно эффективен – одна из первых пациенток, которой имплантировали такое устройство, прожила еще свыше двадцати лет и умерла лишь на девятом десятке.

Осенью 1960 года Грэйтбатч и Чардак выдали лицензию на производство своего имплантируемого водителя ритма маленькой Миннеаполисской фирме под названием Medtronic, созданной Эрлом Баккеном, инженером-электриком, работавшим с Лиллехаем. Производство устройств было начато в кратчайшие сроки. К концу года у компании был заказ на пятьдесят водителей ритма по цене 375 долларов за каждый. Грэйтбатч продолжал работать над своим устройством, испытывая транзисторы и другие компоненты в двух духовках и на верстаке у себя в спальне на севере Нью-Йорка. (Многие методы контроля качества Грэйтбатча были в дальнейшем использованы в американской военной программе по разработке ядерной ракеты Minuteman.) Спрос на сердечные водители ритма резко возрос. В 1970 году было имплантировано около 40 000 штук, а в 1975-м установили уже около 150 000 устройств. Сегодня в мире используется около миллиона этих устройств. В 1984 году Национальное общество профессиональных инженеров назвало имплантируемый водитель ритма одним из десяти самых ценных вкладов инженерии в жизнь общества за последние полвека и восславило его изобретателя, Уилсона Грэйтбатча, скромного инженера из северного Нью-Йорка.

* * *

Помимо полной блокады сердца, кардиологи-электрофизиологи середины прошлого века сражались с еще одной проблемой – желудочковой фибрилляцией, формой аритмии, ответственной за большинство смертей на земном шаре. В начале XX века двое французских исследователей из Женевского университета, Жан Луи Прево и Фредерик Баттелли, обнаружили, что электричеством можно не только вызвать желудочковую фибрилляцию, но и усмирить ее. Они смогли вызвать у животных фибрилляцию с помощью достаточно слабого переменного тока, а потом прекратить ее куда более мощным «дефибрилляционным» ударом, перезапустив таким образом пульс. Спустя десятилетия американский хирург Клод Бек впервые успешно использовал электрическую дефибрилляцию в операционной, в больнице Кейсовского университета Западного резервного района в Кливленде, когда после операции на грудной клетке у четырнадцатилетнего мальчика-пациента случилась остановка сердца. Мальчик выжил и вскоре был успешно выписан из больницы. Бек позже написал, что дефибрилляция была инструментом для спасения «сердец слишком хороших, чтобы умереть». Он полагал, что этот метод терапии является «первым шагом в направлении огромного потенциала спасения жизней».

Как и в случае с электрическим управлением ритмом, сначала дефибрилляция была исключительно внешней. В 1956 году Пол Золл из Гарварда, тот же человек, что изобрел внешний кардиостимулятор, впервые успешно опробовал внешнюю дефибрилляцию на человеке. Огромный вклад в дальнейшее развитие этого метода внесли и другие ученые, в особенности Уильям Кувенховен, профессор электротехники в Университете Джонса Хопкинса. Кувенховен в течение нескольких десятилетий работал над проблемой внешней дефибрилляции, в основном экспериментируя на крысах и бродячих собаках. К 1957 году в его лаборатории на одиннадцатом этаже больницы Джонса Хопкинса уже был собран дефибриллятор. В марте того же года в два часа утра сорокадвухлетний мужчина попал в отделение экстренной помощи с жалобами на дискомфорт от несварения желудка. На самом деле у него был острый инфаркт миокарда; раздеваясь для осмотра, он упал, и у него началась желудочковая фибрилляция. Дежурный ординатор Готлиб Фрисингер, зная о дефибрилляторе Кувенховена, побежал наверх, оставив попытки сердечно-легочной реанимации на интерна. Фрисингер убедил охранника впустить его в лабораторию Кувенховена, где он взял тележку с увесистым, почти девяностокилограммовым устройством и покатил ее в отделение экстренной помощи. Разместив один из электродов наверху грудины, а второй – чуть ниже соска, он двумя разрядами оживил умирающего мужчину. Это стало первым в мире успешным применением экстренной дефибрилляции при остановке сердца.

У исследований Кувенховена обнаружились неожиданные и необычные побочные результаты. В 1950-х годах в ходе экспериментов на собаках Гай Никербокер, один из выпускников, работавших в лаборатории Кувенховена, заметил, что, когда к груди прижимали электроды, давление крови слегка повышалось еще до электрического разряда.

Объединившись с хирургом Джеймсом Джудом, Никербокер установил, что, надавливая на грудь пациента, можно временно запустить циркуляцию крови и таким образом повысить давление. Его наблюдения проложили дорогу компрессионному непрямому массажу сердца, используемому для сердечно-легочной реанимации, который по сей день входит в стандартный комплекс реанимационных мероприятий. В течение года этому приему уже стали обучать пожарных и иных спасателей. По счастливому стечению обстоятельств, это открытие помогло и самому Никербокеру. В 1963 году, когда у его отца случился сердечный приступ с последующей остановкой сердца, его спасли, успешно проведя сердечно-легочную реанимацию.

В 1960-х годах внешние дефибрилляторы быстро стали привычными атрибутами новообразованных отделений кардиореанимации. Статистика, поступающая из этих отделений, подтвердила, что именно желудочковая фибрилляция является наиболее распространенной причиной остановки сердца и внезапной смерти. В 1961 году группа гарвардских исследователей под предводительством Бернарда Лоуна встроила в дефибриллятор таймер, синхронизирующий его с ЭКГ, чтобы предотвратить стимуляцию в период уязвимости.

Как и в случае с кардиостимуляторами, внешние дефибрилляторы были большими и неудобными, а если пациент пребывал в сознании, их разряды были крайне болезненными.

Более того, их эффективность зависела от действий окружающих людей, что в экстренных ситуациях было не лучшим решением. Собственно, как и в случае с водителями ритма, ученые поставили перед собой цель сделать дефибрилляторы компактнее, автоматизировать их работу и добиться того, чтобы их можно было имплантировать.

Несмотря на то что в изобретении внешнего дефибриллятора участвовало несколько групп исследователей, только одна из них, под руководством Мишеля Мировски в больнице Синай[60] в Балтиморе, создала имплантируемый дефибриллятор. Родившийся и выросший в Варшаве, Мировски был еврейского происхождения и вел странствующий образ жизни. В 1939 году, после того как Германия захватила Польшу, он подростком оставил свою семью и сбежал из страны. (В итоге он оказался единственным членом своей семьи, пережившим войну.) Затем он вернулся в Польшу и присоединился к армии. После войны он обучался медицине во Франции. Будучи иудеем, он со временем переехал в Израиль. В 1966 году, когда он уже был действующим врачом-кардиологом, он столкнулся с трагедией, изменившей его жизнь, – Гарри Геллер, его близкий друг и наставник, умер от желудочковой тахикардии, опасного нарушения сердечного ритма, как правило, предшествующего желудочковой фибрилляции. Как и для многих людей, пострадавших от внезапной смерти близкого человека из-за сердца, оно стало для него предметом одержимости.

В 1968 году Мировски переехал в США. Как руководитель только что открывшегося отделения кардиореанимации больницы Синай, он договорился, что ему выделят время для занятий научными изысканиями в подвале исследовательского корпуса больницы. Его личным проектом, начатым еще в Израиле после смерти Геллера, был имплантируемый дефибриллятор. Мировски взял в напарники еще одного кардиолога, Мортона Моуера, и они вместе сделали чертеж своего устройства. Мировски знал, что для прерывания желудочковой фибрилляции нужен мощный разряд. Он также полагал, что большинство энергии от разряда тратится впустую, рассеиваясь в окружающих сердце тканях. Он задумался: возможно ли, что разряда от обычного конденсатора – электрического устройства, накапливающего заряд, – хватит, чтобы остановить фибрилляцию, в случае если конденсатор будет контактировать непосредственно с сердцем? В сотрудничестве с инженерами Мировски и Моуер разработали электрическую схему, способную обнаружить желудочковую фибрилляцию и запустить зарядку конденсатора от аккумулятора. Перед ними стояло множество крайне сложных задач: сделать схему как можно более компактной; создать электроприбор, способный в нужный момент давать разряд (и не давать разряд тогда, когда это может вызвать у пациента желудочковую фибрилляцию); собрать достаточно мощный генератор, способный дать подряд несколько разрядов во время каждого эпизода фибрилляции. Как и Грэйтбатч, двое кардиологов работали сами по себе и оплачивали животных и электронные компоненты для опытов из своего кармана. Однажды они украли из находящегося неподалеку ресторана ложки, чтобы сделать из них имплантируемые электроды. Мировски был очень волевым и целеустремленным человеком. Его «тремя законами» были: «Не сдавайся! Не поддавайся! Одолей этих ублюдков!»

В августе 1969 года Мировски и Моуер ввели в верхнюю полую вену собаки металлический катетер, а под кожу груди поместили металлическую пластинку. С помощью слабого тока они простимулировали сердце в период уязвимости, вызвав желудочковую фибрилляцию. Затем они при помощи единственного, куда более мощного разряда в двадцать джоулей остановили фибрилляцию и оживили собаку. Для наглядности результатов своего эксперимента они сняли фильм, в котором собака сначала падает с остановкой сердца, затем получает разряд от имплантированного дефибриллятора, а потом встает и машет хвостом. Посмотрев фильм, некоторые предположили, что собаку надрессировали падать и вставать, и тогда Мировски провел дополнительные съемки, где одновременно фиксировались данные ЭКГ, чтобы доказать, что сердце собаки действительно входило в состояние фибрилляции. Эти съемки убедили многих, что изобретение Мировски может в дальнейшем стать чрезвычайно полезным для лечения сердечной недостаточности. Весной 1970 года Эрл Баккер из компании Medtronic посетил Мировски, чтобы ознакомиться с его аппаратом. Мировски провел для гостя успешную демонстрацию своего устройства. Позже, когда Баккен спросил, что бы произошло, если бы собаке не сделали дефибрилляцию, Мировски отсоединил дефибриллятор, спровоцировал у собаки еще один эпизод желудочковой фибрилляции и дождался, пока та умрет.

Затем Баккен совершил ужасную ошибку – он сказал Мировски, что его устройство неконкурентоспособно. Учитывая то, что синдром внезапной смерти был явлением внезапным, он поинтересовался, каким образом Мировски намерен определять, какие пациенты входят в группу риска. (Мировски планировал сосредоточиться на пациентах, у которых уже случалась остановка сердца. Он не смог ответить на вопрос о том, насколько дефибриллятор полезен для пациентов, ранее не испытавших остановку сердца, но имеющих сердечно-сосудистые заболевания; кардиологи по сей день ломают голову над этим вопросом.) Баккен также спросил у Мировски, как он намерен опробовать свое устройство. Собирался ли он вызывать у людей желудочковую фибрилляцию, чтобы проверить работоспособность своего аппарата? (Да, собирался.) Допустимо ли это с этической точки зрения?

В результате этой встречи Мировски и его команда продолжили свои изыскания самостоятельно, без внешнего влияния и практически без финансирования. Четвертого февраля 1980 года они наконец-то провели первое испытание своего устройства на человеке. У пятидесятичетырехлетней женщины из Калифорнии уже несколько раз останавливалось сердце. Во время операции хирурги больницы Джонса Хопкинса имплантировали ей электрод в верхнюю полую вену и подшили плоскую пластину второго электрода к поверхности левого желудочка ее сердца. Генератор они разместили в брюшной полости. (Генераторы ранних моделей имплантируемых кардиостимуляторов и дефибрилляторов размещались в брюшной полости; такой же стоял у моего кадавра в медицинской школе.) Затем, чтобы проверить работоспособность устройства, они ввели ее в состояние желудочковой фибрилляции. Устройство сработало не сразу, но в конце концов все разрешилось благополучно.

В течение пятнадцати секунд Мировски и его коллеги завороженно наблюдали за потерявшей сознание женщиной. Они уже приготовились воспользоваться внешним дефибриллятором, когда имплант наконец сработал. Чтобы вернуть ее к жизни, потребовался всего один разряд.

Хотя научный журнал New England Journal of Medicine отказался публиковать первую работу Мировски, посвященную его экспериментам на животных, они тут же опубликовали его работу «Прерывание злокачественной желудочковой аритмии при помощи имплантируемого автоматического дефибриллятора у людей»[61], посвященную первым трем подопытным пациентам. Спустя пять лет, в 1985 году, Управление по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами одобрило коммерческий выпуск этого устройства.

* * *

Через семнадцать лет после одобрения устройства мой пациент Джек был готов, правда, без особой охоты, стать одним из тех, чья жизнь зависит от изобретения Мировски. Находясь в состоянии легкой седации от мидазолама и ативана, он лежал на столе в лаборатории катетеризации с угловатой подушкой из пены под головой, призванной облегчить его дыхание. Когда я ввел ему в пах иглу, подготавливая его к введению катетера, он, похоже, развеселился, словно его пощекотали: «О господи, смотрите-ка, это же моя кровь!» – сообщил он мне.

Ввести катетер в его правую коронарную артерию оказалось для меня сложнее, чем обычно. Выяснилось, что она аномальная и начинается в необычном месте. Тогда мое место занял доктор Фукс с катетером другой формы.

– Со мной так постоянно бывает, – ответил Джек, когда я объяснил ему, в чем дело. – Я сплошная аномалия.

К счастью, правая коронарная артерия оказалась чистой. В левой коронарной все было тоже относительно в порядке. В средней секции артерии была небольшая бляшка, но она нам не мешала, и мы решили ее не трогать. Когда я объяснил Джеку, что ангиограмму мы уже сделали, он сказал нам, что мы можем работать дальше:

– Можете еще с час поработать, если надо.

Лабораторная медсестра засмеялась. Джеку определенно нравилось быть в центре внимания. Он явно наслаждался возможностью продемонстрировать нам свою харизматичность, даже лежа на хирургическом столе.

Мы переложили Джека на каталку и отвезли в соседний электрофизиологический кабинет, где ему должны были имплантировать дефибриллятор размером с брелок. Под яростным светом потолочных ламп с него сняли больничную робу. Для начала я протер его грудь тремя разными видами антисептического мыла. Потом я прижал к его груди прозрачную, пропитанную антибиотиком пленку. При установке дефибрилляторов инфицирование случается крайне редко, менее одного раза на тысячу операций, но, когда это происходит, устройство приходится извлекать хирургическим путем, так что нам нужно было очень внимательно относиться к стерильности операционной зоны. Вскоре Джеку уже вводили молочно-белый раствор для наркоза, в достаточном объеме для полного обезболивания, но не более, чтобы он продолжал самостоятельно дышать.

Экстравагантный электрофизиолог Шапиро явился в кабинет с присущим ему апломбом.

– Дорогая, я дома! – пробасил он медсестрам. Вместе с ним мы надели стерильные халаты, маски и перчатки. Потом я наклонил стол, опуская голову Джека ниже его ног, чтобы кровь наполнила вены в груди и сделала их более отчетливыми. Шапиро ввел в кожу и мягкие ткани груди новокаин.

– Это было больно, – пробормотал Джек, и Шапиро сказал, чтобы он помолчал.

– Вам сейчас опасно разговаривать, – серьезно заметил он Джеку, подмигнул мне и подкрутил капельницу с наркозом, увеличивая его подачу.

С помощью электрического ножа Шапиро сделал двухдюймовый надрез в левой верхней части груди, недалеко от плеча. Потом он прорезал слой желтого жира тупой стороной хирургических ножниц, обнажая белую блестящую поверхность фасции, а затем и пространство под грудной мышцей, где он сделал кармашек для дефибриллятора. Из-за худобы Джека мы решили разместить устройство под слоем мышц, чтобы оно не слишком выпирало. Я стоял сбоку от стола, в основном наблюдая за процессом. Иногда меня просили прижечь маленький кровоточащий сосуд, и тогда я брал электрокаутер и прикладывал его к месту кровотечения, пуская маленькую струйку кровавого дымка. Каждые несколько минут Шапиро отступал от стола и бодро подтанцовывал игравшей по радио музыке («Роксан» и «Рок Лобстер»).

Вскоре Шапиро ввел иглу двадцать второго размера в одну из грудных вен и оттянул рукоятку поршня до тех пор, пока она не поддалась, наполняя цилиндр багровой из-за низкого содержания кислорода кровью. Он ввел скользкую проволочку, смахивающую на тонкую гитарную струну, в иглу и провел ее в вену. Когда он удостоверился, что проволока вошла в вену, он извлек иглу.

– Никогда не отпускай проволоку, – сказал он, и я нервно кивнул в ответ.

Шапиро надел на проволоку пластиковый катетер и вынул ее из вены, оставив катетер на месте. Затем он ввел в пустую сердцевину катетера тонкий электрод и осторожно стал продвигать его к сердцу. На экране рентгеновского аппарата было видно, как проволока загибается в сердце, словно змея, готовящаяся к нападению. Соприкоснувшись с поверхностью правого желудочка, она едва заметно изогнулась. Катетер извлекли, а проволока электрода осталась на месте. Потом Шапиро провел вторую проволоку через крупную вену и подвел ее к поверхности левого желудочка. Он разместил генератор, который был размером с кредитную карточку, но около сантиметра толщиной, в подготовленный кармашек в грудной мышце и подсоединил его к проволочкам.

Мы закончили. Все усилия последних месяцев были не напрасны, и Джек, мой «магнитный» пациент, наконец-то обзавелся дефибриллятором.

Теперь пора было проверить устройство, вызвав у Джека фибрилляцию. Представитель компании Medtronic, галантный седеющий мужчина, который присутствовал на процедуре, чтобы помочь с испытанием устройства, позвал меня с другой стороны кабинета:

– Идите сюда, – сказал он, стоя у маленького компьютера. – Теперь вам надо «убить» своего пациента.

Мне нужно было простимулировать его сердце в период уязвимости, чтобы вызвать фибрилляцию желудочков. Я нажал несколько клавиш, отдавая команду три раза синхронизироваться с ударами сердца, а потом дать еще один импульс через фиксированный промежуток времени, и попытался подобрать момент под период уязвимости, чтобы вызвать остановку сердца. Поток электрических импульсов издавал забавные мультяшные звуки, словно Pac-Man[62], поедающий точки. Сначала я настроил подачу дополнительного импульса через 330 миллисекунд. На экране появилось несколько загогулин, но ритм быстро пришел в норму. С таким же результатом я проверил 320, 310 и 300 миллисекунд. Успехом увенчалась следующая попытка – на 290 миллисекунд. На экране частокол сердечного ритма Джека сменился синусоидальной волной, колеблющейся на нескольких разных частотах. Это и была желудочковая фибрилляция, ритм смерти.

– Процесс пошел, – с радостным возбуждением сообщил представитель производителя. Он начал вести отсчет: – 5… 10… 15…

Дефибриллятор был запрограммирован на разряд через восемнадцать циклов синусоидальной волны. Хотя в течение всей операции Джек бодрствовал, сейчас я обнаружил, что он потерял сознание. Я услышал глухой удар, словно кто-то ударил кулаком в костлявую грудь Джека, и его тело слегка подпрыгнуло на столе. Дефибриллятор сработал. Экран показал острый пик, паузу, а затем ЭКГ вернулась в норму. Медсестра слегка похлопала Джека по щекам:

– Просыпайтесь, – сказала она. – Мы закончили.

После процедуры я спросил у Шапиро, что бы мы делали, если бы не сработал ни имплантируемый, ни внешний дефибриллятор.

– Такое уже случалось, – ответил он. – Иногда попадаются такие вялые сердца, что устроить фибрилляцию можно, а вывести из нее – уже нет. – Он замолк и стал вытирать руки. – Нас это не радует, – сказал он, словно вспомнив какой-то нехороший случай. Он снова взглянул на меня и повторил: – Нас это не радует.

* * *

Через несколько недель Джек пришел ко мне на прием в клинику. Он был в своем котелке и винтажном пиджаке и казался еще более стильным, чем обычно. Он сказал, что лучше себя чувствует. Он прибавил в весе. Его лицо выглядело ярче и свежее, чем обычно.

Он перестал пользоваться своими магнитами, потому что больше не мог прикладывать их к телу, не нарушив работу дефибриллятора. (Скорее всего, именно из-за этого он так долго отказывался от имплантации этого устройства.) Я осмотрел место имплантации. Оно было еще покрасневшим, но сухим и ровным. Разрез был прикрыт небольшими пластырями.

– Надомный медбрат посоветовал мне дополнительный диуретик для снятия отека ног, – сообщил Джек, бодро залезая на смотровой стол. – Что вы об этом думаете?

Я не смог сдержать улыбки. Я уже много месяцев советовал ему принимать диуретик.

– Думаю, это хорошая идея, Джек, – ответил я.

Он напомнил мне, что прежде чем выписаться из больницы после операции, он согласился принимать больше фозиноприла, одного из прописанных ему кардиологических лекарств. «Иногда у меня от него кружится голова, – сообщил он. – Можно, я буду принимать половину дозы?» Я рассмеялся. Джек, когда-то бывший моим самым непокорным пациентом, наконец-то встал на сторону современной кардиологии. Кто бы мог подумать, что для этого надо было всего-то воскресить его из мертвых?

Прежде чем я успел ему ответить, Джек напомнил мне, что врачи в больнице сказали ему не принимать его растительные БАДы.

– Они прописали мне магний, но в форме глюконата, а он не усваивается, – раздраженно сообщил он мне. Как только он вернулся домой, то тотчас вернулся к приему своего натуропатического коктейля. – Я наконец чувствую себя лучше, – сказал он. – Больше я такого не допущу.

11. Запчасти

Для умирающего человека <пересадка сердца> – это несложный выбор. <…> Если лев погонит вас к берегу реки, кишащей крокодилами, вы прыгнете в воду, надеясь, что у вас будет шанс доплыть до противоположного берега.

Кристиан Барнард, хирург из ЮАР

Губы матери были накрашены толстым и небрежным слоем красной помады. Ее глаза опухли, а волосы были собраны в узел на затылке. На ее коричневых, покрытых оспинами щеках виднелись дорожки от слез. Завидев меня, она снова начала плакать.

Мы оба понимали, что ее двадцатипятилетний сын Хариндра умирает. Я с ужасом ожидал этой беседы, которую мы уже давно должны были провести, и, судя по всему, я был в этом не одинок.

Каждый раз, когда я говорил ей, что нам надо обсудить состояние ее сына, она отправляла меня разговаривать со своим мужем, отцом Хариндры. Он был простым человеком, продавцом, который тихо сидел, сжав зубы, даже когда его жена выла от горя. Когда он больше был не в силах терпеть ее плач, он обнимал ее одной рукой и угрюмо говорил: «Хватит, женщина, прекрати».

Свернувшись на каталке в комнате экстренной помощи, их сын хватал ртом воздух. Его дыхание за последние несколько дней заметно участилось, потому они и привезли его в больницу. Обметанный рот, запавшие глаза, впалые виски – он лежал на простыне в неестественной позе, согнувшись почти пополам; это было последствием атаксии Фридрейха – наследственного заболевания нервной системы, которое сначала лишает руки и ноги моторных функций, а на поздних стадиях разрушает и сердце. На эхо его сердце не столько билось, сколько перекручивалось, пытаясь исторгнуть свое содержимое. Несмотря на свой возраст, он казался не старше подростка. Легкий намек на усы был единственным его отличием от пациентов подросткового отделения, находящегося дальше по коридору. На Рождество я выложил свои деньги и купил ему приставку Xbox, такую же, как я купил своему сыну Мохану. Она была единственным желанием Хариндры, но его семья не могла позволить себе такую покупку. К сожалению, он так и не смог в нее поиграть. К праздникам его состояние ухудшилось настолько, что он или лежал в кровати, или был прикован к моторизированному инвалидному креслу. Я помню, как он смутился, когда его мать показала мне его детские фотографии. На одном из снимков он стоял на причале на фоне водного простора, широкоплечий парень в красной майке. Когда я спросил его, нравится ли ему эта фотография, он кивнул, не поднимая на меня глаз. Когда медсестра спросила, правда ли, что на снимках он, он негромко буркнул: «Да».

Теперь он снова вернулся в больницу. В прошлом месяце он тоже сюда попадал. Когда пациенты с сердечной недостаточностью начинают регулярно попадать в больницу, это означает, что их состояние ухудшилось. Это значит, что конец уже близок.

Я попросил Хариндру сесть, чтобы я мог послушать его со спины. Его отец вскочил со стула прежде, чем я успел поправить себя.

– Он не может сесть, док, – виновато сказал он.

– Да, разумеется, – сказал я, безмолвно обругав себя за забывчивость.

Мы посадили его. Его легкие издавали хрустящие звуки. Когда я нажал на его отвисший живот, вены на его шее вздулись, как трубочки.

Типичные признаки терминальной стадии сердечной недостаточности – одышка, утомляемость, тошнота и вялость мышления. У Хариндры были все перечисленные симптомы.

Я убрал стетоскоп и отошел от каталки. Его родители уставились на меня.

– Не позволяйте ему умереть, – прошептала его мать, словно прочитав мои мысли. – Мы не готовы с ним расстаться.

Я попросил отца Хариндры выйти из палаты. В коридоре мы повернулись друг к другу лицом. У него была аккуратно подстриженная борода. Он на полставки подрабатывал священником. У него на лбу по-прежнему угадывался след от красного порошка.

– Его сердце слабеет, – сказал я, не зная, как начать разговор.

– Оно будет становиться все слабее и слабее, пока не остановится? – спросил он. Я кивнул, не находя в себе сил развеять его заблуждение. Я чувствовал его отчаяние. У меня тоже был сын.

Я вспомнил рассказанную им историю о том, как Хариндра заболел. «Он рвал на себе волосы, кусал свою одежду, – вспоминал его отец. – Учительница сказала, что с ним что-то не в порядке». Они отвели его к педиатру, который взял у него кровь на анализ. «Я не знаю, куда он ее отправлял. После этого мы побывали еще в семи местах и сдали еще семь пробирок крови, а потом они сказали нам, что он окажется прикованным к инвалидному креслу. Мы им не поверили, но они оказались правы на все сто процентов. Все, что они сказали тогда, мы сейчас видим своими глазами. Они ошиблись лишь в одном: они сказали, что он проживет пятнадцать лет. А он живет уже двадцать пять».

Теперь, стоя перед входом в палату своего умирающего сына, он задал мне вопрос, которого я страшился больше всего:

– Вы можете дать ему новое сердце?

* * *

У многих болезней есть одинаковый завершающий этап. Для болезней сердца этим этапом является сердечная недостаточность. При наиболее распространенном ходе болезни сокращения сердца ослабевают от полученного ущерба – сердечных приступов, химических или вирусных поражений, – что приводит к резкому замедлению кровообращения и падению давления. От давления зависит доставка кислорода к жизненно важным органам, а посему тело делает все возможное, чтобы поддерживать давление на достаточном уровне. Происходит выброс гормонов, которые передают сердцу сигнал о том, что нужно биться чаще, а почки задерживают жидкость, чтобы повысить объем крови (а следовательно, и ее давление). Гормоны являются лишь временным решением. Производительность сердца и давление нередко возвращаются к нормальным показателям, но цена за эту коррекцию высока. В теле наступает застой из-за скопившейся жидкости, которая затекает в ткани. По мере того как пациент ослабевает и недополучает питания, снижается и уровень белка, пуще прежнего понижая объем жидкости в сосудах. Вскоре вода уже повсюду, она заполняет мягкие ткани ног, живота и легких.

У французского писателя Оноре де Бальзака была застойная сердечная недостаточность. Его близкий друг Виктор Гюго говорил, что ноги Бальзака напоминали «соленое сало». Они были настолько отекшими, что врачи попытались слить из них излишки жидкости, прокалывая растянутую кожу металлическими трубками; их процедуры привели к гангрене, от которой он и умер.

Несмотря на то что пациенты с сердечной недостаточностью нередко в прямом смысле тонут в собственной жидкости, их почки продолжают ограничивать выведение жидкости из тела, ошибочно воспринимая нехватку крови в системе кровообращения как причину низкого давления. Лечение застойной сердечной недостаточности – это сизифов труд. Чем больше жидкости выводится лекарствами-диуретиками, тем выше активность задерживающих жидкость гормонов. Половина пациентов с сердечной недостаточностью умирают в течение пяти лет с момента постановки диагноза. В самых тяжелых случаях, таких, как у Хариндры, средний прогноз выживаемости составляет лишь несколько месяцев.

Единственным способом вылечить терминальную стадию сердечной недостаточности является пересадка сердца. За последние несколько десятилетий кардиология шагнула далеко вперед.

Сегодня процент выживаемости после пересадки сердца составляет порядка 85 % – почти в четыре раза выше, чем средний показатель выживаемости пациентов, проходящих лишь медикаментозную терапию.

Но еще в 1960-х годах пересадка сердца казалась оторванной от реальности мечтой. Вероятность отторжения и смертельно опасные инфекции делали подобные операции слишком рискованными. Тем не менее ко второй половине десятилетия эксперименты на животных свидетельствовали о возможности проведения пересадки сердца и у людей.

Основными претендентами на роль первопроходцев в пересадке человеческого сердца были доктор Кристиан Барнард из больницы Гроот Шур[63] в Кейптауне, ЮАР, и доктор Норман Шумвэй в Стэнфорде. Оба хирурга прошли резидентуру при Уолте Лиллехае в Миннесотском университете. Многие говорили, что у них были чрезвычайно прохладные отношения. Шумвэй презрительно отзывался о театральности, агрессивности Барнарда и его готовности идти по пути наименьшего сопротивления. В свою очередь, Барнард терпеть не мог своего миннесотского коллегу за то, что тот воспринимал его как рожденного в нищете иноземца из государства-отщепенца. Несмотря на эти различия, они оба вдохновлялись достижениями своих великих наставников-хирургов, которые поддерживали их на выбранном пути. Оуэн Вангенстин, руководитель хирургического отделения в Миннесотском университете, в 1958 году договорился о предоставлении Барнарду первой в Кейптауне машины сердечно-легочного кровообращения. Прежде чем Барнард успел ею воспользоваться, проведя первую операцию на открытом сердце в ЮАР в разгар эпохи апартеида, он получил ободряющее письмо от Лиллехая. «Сделай что-нибудь простое и ненавязчивое, – советовал своему протеже Лиллехай, говоря о том, с какой операции Барнарду лучше начать. – Ничего слишком требовательного, ничего показушного. Я в тебя верю».

Перед Барнардом стояла чрезвычайно серьезная задача. В 1960-х годах США, а именно – Стэнфорд, были настоящей Меккой кардиологической трансплантологии. К тому же у Шумвэя было куда больше опыта с трансплантацией у животных, он был здесь одним из первооткрывателей. В 1959 году он и Ричард Лоуэр, резидент Стэнфорда, провели первую операцию по пересадке сердца у собаки. Реципиент прожил восемь дней, и это было наглядной демонстрацией того, что орган одного животного можно было пересадить другому, и он продолжит выполнять свои функции. К 1967 году примерно две трети подопытных собак доктора Шумвэя могли прожить год или больше. В конце 1967 года он в интервью журналу The Journal of the American Medical Association объявил о том, что намеревается провести в Стэнфорде клиническое испытание и первую пересадку человеческого сердца. «Несмотря на то что эксперименты на животных должны быть и будут продолжены, – сказал он, – мы уже сейчас достигли стадии, на которой можно применять наши наработки на практике». К тому моменту он провел пересадку сердца у почти трех сотен собак, в то время как Барнард пересадил всего около пятидесяти сердец.

Но Шумвэю было куда сложнее найти человека-донора. Американские законы того времени запрещали изъятие органов у пациентов со смертью головного мозга в случае, если их сердце продолжало биться. Сердце должно было полностью замереть прежде, чем органы – в том числе и само сердце – можно было изымать[64]. Барнард же мог руководствоваться куда более либеральными законами ЮАР, к написанию которых он, заглядывая вперед, приложил в свое время руку. По этим законам нейрохирург мог признать пациента мертвым, если у него отсутствовала реакция на свет и боль, что было куда более низкой планкой оценки смерти, чем в Америке[65]. По законам ЮАР команда трансплантологов могла приступать к изъятию еще насыщенных кровью органов, в том числе сердца, как только получено разрешение семьи пациента.

Кардиологи шли к своей цели ноздря в ноздрю, но 3 декабря 1967 года Барнард вырвался вперед и преодолел финишную прямую пересадки человеческого сердца – он опередил Шумвэя на тридцать четыре дня. Его первым пациентом стал Луис Вашканский, пятидесятипятилетний бакалейщик; он получил сердце молодой женщины с поражением мозга, которая попала под машину, когда переходила дорогу. Он прожил еще восемнадцать дней и умер от инфекции легких, развившейся из-за ослабления иммунитета лекарствами, предотвращающими отторжение органов. Шумвэю пришлось довольствоваться проведением первой пересадки сердца в США через месяц после операции Барнарда, 6 января 1968 года. Его пациент – пятидесятичетырехлетний металлург – прожил еще две недели, прежде чем скончался, оттого что сам Шумвэй назвал целой фантастической галактикой осложнений, в том числе внутреннего кровотечения в пищеварительном тракте и сепсиса.

Сегодня, когда лекарства против отторжения шагнули далеко вперед, у пациентов, перенесших операцию по пересадке сердца, прекрасный долгосрочный прогноз. Средний срок жизни уже превышает 12 лет (если не считать пациентов, умерших в течение года после пересадки, то и вовсе четырнадцать). Тем не менее эта успешность не столь однозначна.

С помощью пересадки сердца было спасено множество жизней, но куда больше тех, кто погиб в ожидании подходящего органа. В год лишь около 3000 американцев получают пересаженное сердце, хотя своей очереди на пересадку ждут примерно 4000, а тех, кому пригодилось бы новое сердце, будь у кардиологов достаточно органов, и вовсе раз в десять больше. Несмотря на общественные кампании по популяризации донорства органов, от года к году их количество остается примерно одинаковым (отчасти за счет принятия законов о ремнях безопасности и мотоциклетных шлемах, благодаря которым в дорожных происшествиях умирает куда меньше людей). Именно поэтому пересадка сердца никогда не станет способом помочь примерно 250 000 пациентов в США, страдающим тяжелой сердечной недостаточностью. Как однажды сказала Линн Ворнер Стивенсон, кардиолог из Университета Вандербилта: «Надеяться на пересадку сердца для лечения сердечной недостаточности – это как надеяться, что лотерея спасет вас от бедности».

Именно поэтому замена человеческого сердца на общедоступное механическое устройство уже полвека является заветной мечтой кардиологов и кардиохирургов. На первый взгляд кажется, что это неосуществимо. При контакте с пластиком или металлом кровь быстро начинает сворачиваться. Без соответствующих антикоагулянтов из искусственного сердца по телу распространятся сгустки крови, которые будут тромбировать артерии и причинять иные виды ущерба. Искусственному сердцу никогда нельзя останавливаться, даже на секунду, так что если устройство будет без внутренней батареи, то его придется запитать проводами от внешнего источника питания, оставляя на теле уязвимые для инфекции хирургические раны. Стоит учитывать, что еще в конце 1960-х годов ни одно механическое устройство, размещенное в теле человека, не вступало в прямой контакт с циклом кровообращения. Никто не мог представить себе последствий. Получается, что всего одно поколение тому назад создание искусственного сердца было, мягко говоря, излишне амбициозной мечтой. Несмотря на это, некоторые все же пытались его создать.

Первым в этом нелегком деле преуспел датский физиолог Виллем Колф. Сначала он изобрел искусственную почку, а затем перешел к более жизненно важному органу. В 1957 году в Кливлендской клинике он провел первую операцию по замене сердца животного на искусственное. Созданный Колфом орган состоял из пластиковых «желудочков», внутри которых располагались два похожих на воздушные шарики мешочка, заполненные кровью. В «желудочки» под давлением нагнетался воздух, которых сдавливал шарики и выдавливал из них кровь примерно так же, как это делает сокращающееся сердце. Подопытное животное Колфа – собака – прожило около девяноста минут. Несколькими годами позже, в 1963 году, на заседании конгресса Майкл Дебейки, уважаемый хирург из Бэйлорского медицинского колледжа в Хьюстоне, призвал финансировать исследования, подобные тем, что проводил Колф, на федеральном уровне. «Полностью заменить сердце искусственным <устройством> возможно, некоторые из подопытных животных после пересадки прожили еще тридцать шесть часов», – сказал он, обращаясь к законодателям. Он предсказал, что эту идею можно развить до состояния, когда она «принесет плоды», если на дальнейшие исследования, в особенности на биоинженерию, выделить финансирование. Просьба Дебейки была услышана. За предыдущее десятилетие американские исследования в сфере здоровья сердечно-сосудистой системы дали обществу множество продлевающих жизнь новаций, в том числе аппарат сердечно-легочного кровообращения, имплантируемые кардиостимуляторы, внешние и имплантируемые дефибрилляторы. Несмотря на прогресс, болезни сердца сохраняли статус самого главного убийцы в стране. Критики, в числе которых был и конгрессмен Джон Фогарти, председатель Субкомиссии по здоровью, который и сам был пациентом кардиологии – он умер от сердечного приступа в 1967 году, – тогда отметил, что на то, чтобы отправить человека на Луну, тратятся миллионы. Почему нельзя потратить больше денег на то, чтобы помочь американцам, умирающим у себя дома?

В итоге в 1964 году Национальные институты здравоохранения запустили Программу искусственного сердца и по совету специальной комиссии придали ей статус «требующей безотлагательных действий». Целью программы являлась успешная установка человеку искусственного сердца к концу десятилетия.

Четвертого апреля 1969 года, прямо перед окончанием срока реализации программы, «заклятый» соперник Дебейки, хирург Дентон Кули из Епископальной больницы Св. Луки в Хьюстоне, имплантировал человеку первое искусственное сердце. Оно было сделано из полиэстера и пластика и управлялось сжатым воздухом; его установили сорокасемилетнему Хаскеллу Карпу из Иллинойса, страдавшему от терминальной стадии сердечной недостаточности. После имплантации искусственного сердца, которое должно было поддерживать его жизнь в течение всего лишь нескольких дней, медики приступили к активному поиску донорского сердца. Совместимый орган обнаружили три дня спустя в Бостоне. Донора доставили в чартерный самолет Learjet вместе с целой командой медиков из Хьюстона, но по пути домой у самолета отказала гидравлическая система, и пилот был вынужден осуществить экстренную посадку. За донором отправили другой самолет, но, когда он наконец прибыл в Хьюстон, у них обнаружилась проблема – его сердце оказалось травмированным. По дороге в больницу у донора началась фибрилляция, и врачам пришлось поддерживать в нем жизнь с помощью непрямого массажа сердца и электрических разрядов. Сердце успешно пересадили, но через тридцать два часа после операции Карп скончался.

Несмотря на то что на исследование ушло почти десятилетие и 40 миллионов долларов средств из федерального бюджета, многие считали, что Кули поторопился. Нужно было продолжить исследования, чтобы разработать поверхности, на которых кровь не будет сворачиваться, и внутренний генератор, чтобы пациенты могли жить без подключения к внешнему источнику питания. В течение 1970-х годов в конструкцию искусственного сердца было внесено множество улучшений – была изменена форма органа и разработаны материалы, более пригодные для контакта с кровью. В 1981 году Кули предпринял вторую попытку. В этот раз искусственное сердце поддерживало пациента в течение тридцати девяти часов, но он умер вскоре после пересадки донорского сердца.

Искусственные сердца Кули должны были стать промежуточным решением, этапом, позволяющим продержаться до пересадки донорского сердца. Ни один из этих вариантов не был долгосрочным решением.

Многие пациенты с терминальной стадией сердечной недостаточности не могут претендовать на донорское сердце из-за возраста или сопутствующих заболеваний. Такие пациенты нуждаются в постоянной поддержке или «конечной целевой терапии», где искусственный аналог сердца является промежуточным решением на пути к смерти, а не к пересадке донорского органа.

Идею механической поддержки как долгосрочного решения опробовали через год после второй попытки Кули, когда Барни Кларка, стоматолога на пенсии, привезли в операционную Медицинского центра при Университете Юты. Ему было шестьдесят один год, и у него была терминальная стадия сердечной недостаточности, вызванная инфекционным заболеванием. Изначально его операция была назначена на утро 2 декабря – волею случая эта дата почти совпадала с пятнадцатилетним юбилеем первой пересадки сердца, проведенной Кристианом Барнардом, – но его состояние резко ухудшилось во время сильной метели в ночь на 1 декабря, и врачи решили все же установить ему первое постоянное искусственное сердце. Когда они завершили семичасовую операцию, она и сама стала причиной самой настоящей «снежной бури».

По всем признакам, когда в конце ноября Кларка положили в больницу, его жизнь была на исходе. Уже много месяцев он страдал от чудовищной одышки, тошноты и утомляемости. В День благодарения его семье пришлось нести его на руках к праздничному столу в его доме в Сиэтле, но поесть он тогда так и не смог. В отделении интенсивной терапии в Солт-Лэйк-Сити его поместили в темную комнату и ограничили посещения; врачи опасались, что любое, хоть сколько-то возбуждающее событие вызовет у него желудочковую фибрилляцию. Главный хирург Уильям Деврис был уверен, что «смерть наступит в течение ближайших дней, а то и часов».

Из-за пожилого возраста и запущенной формы эмфиземы Кларк не мог претендовать на донорское сердце. Когда врачи предложили ему обдумать возможность установки искусственного сердца, Кларк посетил лабораторию при Университете Юты, где телята уже много месяцев жили благодаря аппаратам Jarvik-7. Jarvik-7 был разработан в Юте инженером Робертом Джарвиком, работавшим в лаборатории того самого Виллема Колфа, который в 1957 году провел в Кливлендской клинике операцию по установке собаке первого искусственного сердца; позже он продолжил свои научные изыскания на новом месте, в Солт-Лэйк-Сити. Хотя устройство Jarvik-7 было названо в честь Джарвика (Колф великодушно дал устройству имя своего коллеги, работавшего над новейшей моделью), оно во многом отталкивалось от конструкций изначальных искусственных сердец Колфа, созданных в 1950-е годы. Состоящее из алюминия и пластика сердце имело два отдельных «желудочка», которые с помощью рукавов из полиэстера подсоединялись к предсердиям и крупным сосудам пациента, и работало оно от воздушного компрессора весом почти 180 килограммов. Судя по всему, вид этой конструкции смутил Кларка, потому что он сказал врачам, что он лучше рискнет и останется на медикаментозной терапии. Затем усугубление сердечной недостаточности заставило его пересмотреть свое решение.

Ранним утром 2 декабря Кларк покинул операционную с торчащими из груди пластиковыми трубками, подсоединенными к аппарату размером с холодильник. Хотя он абсолютно точно был жив, его ЭКГ показывало прямую. Собственное сердце было изъято из тела. Его работу теперь выполнял Jarvik-7.

Деврис и его коллеги представить себе не могли, насколько бурно вся планета отреагирует на их эксперимент. Хотя мне тогда было всего тринадцать лет, я по-прежнему помню, как об этом рассказывали в ежедневных новостях. В медицинский центр устремились толпы репортеров и съемочных групп с телевидения; они требовали информации о состоянии Кларка и даже пробирались в отделение интенсивной терапии, чтобы его увидеть. Больничная столовая превратилась в своего рода пресс-центр, где представитель больницы дважды в день докладывал о его состоянии. Личные проблемы Кларка превратились в публичное представление.

Хотя он открыл глаза и пошевелил конечностями уже через три часа после операции, дальнейшее восстановление оказалось не из легких. На третий день ему провели диагностическую операцию из-за собравшихся в грудной стенке пузырьков воздуха. На шестой день у него случился генерализированный припадок, в результате которого он впал в кому. На тринадцатый день произошло нарушение работы искусственного митрального клапана, и его пришлось вернуть в операционную, чтобы заменить левый «желудочек». Возникло множество осложнений, в числе которых была легочная недостаточность, из-за которой пришлось сделать трахеостому, почечная недостаточность и сепсис. На девяносто второй день было снято видеоинтервью, в ходе которого Деврис спросил у Кларка:

– Было тяжко, да, Барни?

– Да, было тяжко, – ответил ему Кларк. – Зато само сердце «качает» как положено.

Оно продолжило «качать» до тех пор, пока на сто двенадцатый день он не умер от полиорганной недостаточности.

Установленный Кларку Jarvik-7 стал своего рода спутником от медицины: никогда раньше инновация в медицине не вызывала столь бурной дискуссии и своего рода всенародного признания.

Хотя некоторые врачи расценивали эксперимент, на который уже потратили два десятилетия и порядка 200 миллионов долларов, как успешный, большинство людей почувствовали себя не в своей тарелке.

У некоторых замена человеческого сердца на приспособление из пластика и металла вызвала омерзение. Для них сердце по-прежнему обладало духовными и эмоциональными коннотациями, а посему его невозможно было заменить на рукотворное устройство. (Так воспринимала сердце жена Кларка, Уна Лой, когда беспокоилась о том, что он, возможно, не сможет любить ее как прежде.) Другие полагали, что Кларк не был в должной степени информирован об опасных последствиях установки искусственного сердца, хотя отрицательный прогноз был озвучен еще тогда, когда он подписывал две формы согласия – одиннадцать страниц, набранных с двухстрочным интервалом. Между первым и вторым соглашением было двадцать четыре часа на размышления, когда у него была возможность передумать и отказаться от участия в эксперименте. Сомневающиеся предпочитали игнорировать то обстоятельство, что сам Кларк рассматривал свое участие в эксперименте как своего рода гуманитарную миссию. «Для меня было удовольствием помочь людям, – сказал он за три недели до смерти. – Возможно, вы узнали что-то новое». Многих беспокоило то, что Кларк так и не вышел из больницы. Он прожил еще четыре месяца, говорили они. Но было ли это действительно жизнью или лишь существованием?

После смерти Кларка общество на какое-то время охладело к идее искусственных органов. В газете New York Times исследование по созданию искусственного сердца обозвали «Дракулой», который высасывал из бюджета средства, пригодившиеся бы другим, более полезным проектам. После Кларка еще трем пациентам в США и одному в Швеции был установлен постоянный заменитель сердца Jarvik-7. (Один из пациентов прожил рекордные 620 дней, большую часть которых провел за пределами больницы, но в конечном итоге он тоже скончался от инсульта и инфекций.) В 1985 году были представлены три новые модели искусственного сердца, в том числе Jarvik 7-70, который был мельче своего предшественника и работал на жидкости, а не на сжатом воздухе, а посему больше не требовал выведения из тела толстых трубок. Изменения конструкции, по словам инженера Джарвика, были вызваны «осознанием того, что люди хотят вести нормальную жизнь, а не просто оставаться в живых». Установка искусственного сердца по-прежнему приводила к тяжелейшим осложнениям, и большинство пациентов умирали в течение нескольких месяцев после операции. До конца десятилетия искусственное сердце использовалось почти исключительно в качестве временной меры перед пересадкой донорского сердца. В 1990 году Управление по контролю за продуктами питания и лекарственными средствами наложило мораторий на установку устройств Jarvik-7.

Несмотря на то что фокус исследований переместился на разработку более компактных, новых устройств для поддержки живого сердца, работа над полностью искусственным сердцем продолжалась.

Второго июля 2001 года в Еврейской больнице[66] Луисвилля в штате Кентукки пятидесятивосьмилетнему мужчине установили полностью автономное искусственное сердце без внешней электропроводки. Гидравлическое устройство размером приблизительно с грейпфрут, сделанное из титана и полиуретана, того материала, что используется для колес на скейтбордах, работало от аккумулятора, который можно было заряжать прямо через кожу, и не нуждалось в выведении проводки. Пациент прожил пять месяцев и скончался в результате инсульта.

Разработка искусственных сердец продолжается и сегодня. Новейшая модель, Cardio West, была установлена почти сотне пациентов. Рекорд выживаемости был поставлен пациентом из Италии, который прожил с искусственным сердцем 1 373 дня, пока ему не пересадили успешно донорское сердце. Даже сегодня многое препятствует дальнейшему развитию процесса создания искусственного сердца: инфекции, кровотечения, свертываемость крови и инсульты. Большинство современных устройств дают непрерывный поток крови, так что пациенты покидают операционную уже без пульса. Устройства непрерывного потока проще, чем те, что пульсируют, имитируя работу настоящего сердца. Им не нужны клапаны, и у них меньше подвижных частей, а следовательно, и износ у них меньше. Разумеется, они тоже перекачивают кровь, но постоянно, а не периодически, как от сокращений. При этом у сердец непрерывного потока есть свои минусы. Трение, создаваемое в процессе работы устройства, настолько велико, что оно «зажевывает» клетки крови и может лишить ее протеинов, обеспечивающих свертываемость. По неустановленным причинам они приводят к образованию в желудочно-кишечном тракте маленьких, легко лопающихся сосудов, а потому у пациентов с сердцами непрерывного потока часто случаются внутренние кровотечения. Они также могут вызвать дегенерацию тканей стенок сосудов и рубцевание. Непрерывный поток несовместим с самой концепцией человека, вся эволюция которого основана на пульсации. Непрерывный поток может поддерживать в нас жизнь, но при этом он подвергает нашу физиологию крайне специфическим и непредсказуемым изменениям.

Недавно я был на экскурсии в кардиоторакальном хирургическом отделении медицинского центра «Адвокат Крайст»[67], одного из крупнейших центров оказания высококвалифицированной медицинской помощи, находящемся недалеко от Чикаго. Моим гидом была кардиолог индусского происхождения, которой было за уже за шестьдесят; прежде чем переехать в «Крайст», она выступила инициатором одного из ведущих проектов по созданию искусственного сердца, над которым работала близ Луисвилля. Она провела меня по отделению на двадцать пять койко-мест, где пациенты получали самую различную кардиологическую поддержку – от баллонных насосов и систем поддержки желудочков сердца до пересаженных сердец. Я спросил у нее о том, какими она видит перспективы полностью искусственного сердца. «Это динамично развивающаяся сфера, – осторожно ответила она, – но осложнения вызывают серьезные опасения». Она рассказала мне об одном из своих пациентов с некупируемыми аритмиями, которому установили искусственное сердце. Ему было настолько мучительно больно, что, когда он умер, его семья подала на больницу в суд.

Мы прошли мимо пациентки, подключенной к аппарату искусственной вентиляции легких и диализу, у которой был обширный инфаркт миокарда, после которого обе стороны ее сердца пришлось подключить к системе поддержки желудочков. Многочисленные аппараты держали ее в кольце, словно звериная стая.

«После многих лет исследований я пришла к выводу, что лучшее, что мы можем сделать для большинства наших пациентов, – это просто дать им лекарство», – сказала мне мой экскурсовод.

«Разумеется, нам нужна аппаратная поддержка для тех пациентов, у которых все уже пошло прахом, но для большинства пациентов у технологий еще слишком много проблем».

Основной тягловой силой аппаратной поддержки для пациентов с сердечной недостаточностью сегодня является не искусственное сердце, а левожелудочковый аппарат искусственного кровообращения (ЛАИК), который подсоединяется к живому сердцу и перекачивает кровь напрямую из левого желудочка в аорту, почти полностью минуя отказывающий орган. Одобренный Управлением по контролю качества как постоянной, так и временной меры поддержки, ЛАИК стали настоящим спасением для пациентов с терминальной стадией сердечной недостаточности. С 2006 по 2013 год ЛАИК установили более чем десяти тысячам пациентов, в том числе вице-президенту Дику Чейни. К сожалению, эти устройства по-прежнему не решают проблемы пациентов с серьезной недостаточностью обоих желудочков сердца. Для таких пациентов искусственное сердце остается наилучшим решением, как когда-то для Барни Кларка. По сей день искусственное сердце остается мечтой, но уже не столь недосягаемой, какой она была в 1982 году, когда ей навстречу шагнул вежливый стоматолог из Сиэтла.

* * *

Мне было трудно говорить отцу Хариндры, что я больше ничем не могу ему помочь, ведь его сын не мог рассчитывать ни на механическое, ни на живое сердце, потому что ни один из этих вариантов не мог повлиять на перспективы развития его болезни. Я подозревал, что он уже знает об этом.

– То, что беспокоит мою жену, меня волнует в куда меньшей степени, – сказал он мне.

– А что беспокоит вас? – спросил я.

– Вся та боль, которую он претерпел, – его губы задрожали прежде, чем он смог собраться и вернуть своему лицо спокойное выражение. – Я не хочу, чтобы он и дальше страдал. Он уже настрадался.

К сожалению, его страдания еще не закончились. В течение следующих нескольких дней у Хариндры ужасно болели ноги. Я не знал точной причины – возможно, боль была вызвана нарушением кровообращения в мышцах, – но я не мог допустить, чтобы он бился в агонии. Я назначил ему капельницу с морфием, чтобы он был сонным и ему было предельно комфортно. Я удостоверился, что его отец подписал соглашение на отказ от реанимации. Это не означало, что мы не собирались сделать все, что в наших силах, чтобы помочь Хариндре, просто позволяло нам отпустить его с миром, когда пробьет его час. Его отец это понимал. Он был готов к концу страданий как своих, так и своего сына.

На морфии Хари постоянно балансировал на грани сна и бодрствования. Он засыпал, потом испуганно распахивал глаза, а потом снова смыкал их и погружался в туманное небытие. Иногда у него начиналось «агональное» дыхание – громкие вдохи, за которыми следовал период апноэ, или отсутствия дыхания, – этот ритм часто предвещает приближение смерти. Его легкие были настолько наполнены жидкостью, что издавали низкие, басовитые стоны, напоминающие гудки корабельной сирены в тумане. Иногда он начинал извиваться от боли, стискивая зубы и пуская пену из перекошенного болью рта. В другие моменты он кричал: «Мама, помоги мне! Мама!» Его мать сутки напролет массировала его больные ноги, бормотала молитвы и рыдала. Для меня, как врача и как отца, наблюдать за происходящим было мучительно горько.

Он умер утром, еще до того как я пошел на обход. Когда я поднялся на этаж, дверь в его комнату была закрыта, но за ней по-прежнему царила суматоха. Медсестра предложила зайти туда вместе со мной, но я сказал, что в этом нет необходимости.

Как специалист по сердечной недостаточности, я за свою жизнь видел уже достаточно смертей. Когда-то мне было тяжело смотреть на страдания близких покойного. Это время миновало, с тех пор мое сердце огрубело.

Рядом с постелью стоял деревянный стол с ящиками, а на дальней стене было обрамленное темно-серыми занавесками окно, выходящее на парковку. Мать Хари механическими, монотонными движениями покрывала его лицо поцелуями, все глубже погружаясь в свое горе:

– Его больше нет, больше нет, моего сына больше нет! О, отец мой, моего любящего сына больше нет!

Сидящая на диване в цветочек родственница попыталась ее утешить.

– Сестра, он слишком много страдал, – молвила она. – Это Божья воля. Он вернется в хорошем теле.

Его отец подошел и обнял меня. Он был в пальто, хотя на улице была весна:

– Она успокоится, – прошептал он, имея в виду свою жену. – Она знает, как он страдал.

– Ох, как моего сына наказывали и наказывали, – завыла мать. – Он сказал: «Мама, я умираю, умираю, я не могу дышать!» Я просила Бога оставить его, я согласна и на половину; но Он даже этого мне не оставил.

В тот момент я ничем не мог им помочь, а потому сказал, что я зайду попозже, и вышел из палаты. Отец последовал за мной. В коридоре он спросил у меня, что будет теперь.

Я объяснил, что тело отвезут в морг. Похоронное бюро позвонит, чтобы организовать перевозку. Он спокойно обсуждал организационные моменты. Затем у него зазвонил мобильный телефон. Он надел гарнитуру: «Здравствуйте… Да, моего сына больше нет». А затем он наконец позволил себе поддаться горю.

Часть III

Загадка

12. Уязвимое сердце

Возбужденное сердце оказывает влияние на мозг, а состояние мозга, в свою очередь, воздействует <…> на сердце; таким образом, всякое возбуждение сопровождается взаимодействием этих двух наиболее важных органов тела[68].

Чарльз Дарвин. «О выражении эмоций у человека и у животных» (1872)

Морг был внутри «Брукс-Бразерс»[69]. Я стоял на углу между улицами Черч и Дэй, прямо рядом с руинами Всемирного торгового центра, когда полицейский крикнул, что в магазине мужской одежды в здании One Liberty Plaza нужны медики. Он сказал, что там скопилось уже много тел, а другой импровизированный морг, находившийся по ту сторону руин, закрылся. Я вызвался добровольцем и отправился вниз по усыпанной обломками улице.

Это было на следующий день после нападения[70]. Дыма и вони паленого пластика было даже больше, чем во вторник. Улица была покрыта грязью, а я сдуру надел шлепанцы-клоги, так что мои носки быстро пропитались грязью.

Я добрался до здания и зашел внутрь. В вестибюле среди груд битого стекла сидели изможденные пожарные с немецкими овчарками. У входа в магазин, где маячила толпа полицейских, стоял солдат.

– Никому, кроме врачей, нельзя заходить в морг! – крикнул он.

Я неохотно зашел туда сквозь прикрытый темной занавеской дверной проем. Кадавры всегда вызывали у меня дискомфорт, еще с тех удушливых дней в Сент-Луисе. В ближайшем углу рядом с пустой пластиковой каталкой стояла небольшая группа врачей и медсестер. За ними был деревянный стол, за которым с угрюмыми лицами сидели двое студентов-медиков и медсестра; они словно председательствовали на каком-то гротескном трибунале. На встроенных в стены полочках лежали стопки аккуратно сложенных рубашек фирмы Brooks Brothers. Они были покрыты грязью, но сквозь нее по-прежнему проглядывали красные, оранжевые и желтые краски. В дальнем углу, рядом с дверью, которую словно снесли с петель, высились оранжевые мешки для тел, всего около двадцати штук. Рядом стояли в карауле солдаты. В примерочной магазина лежали стопки неиспользованных мешков для тел.

Собравшиеся обсуждали процедуру работы с телами. Молодая женщина-врач сказала, что не стоит подписывать какие-либо формы, иначе кто-нибудь может подумать, что мы освидетельствовали их содержимое, а у нас на это нет полномочий. Этим, сказала она, должен заниматься судмедэксперт. Кто-то спросил, нужен ли отдельный мешок для каждой части тела; ответить ему никто не смог. Руководителем группы был мужчина лет пятидесяти. Я посмотрел на его значок. Надпись гласила «PGY-3»[71] – он был на третьем курсе резидентуры. Получалось, что самым опытным врачом в помещении оказался я. Меня это изрядно встревожило. На тот момент я проучился в ординатуре лишь пару месяцев.

В этот момент несколько гвардейцев из Национальной гвардии внесли в помещение мешок с телом и положили его на каталку. Женщина-врач расстегнула молнию и заглянула внутрь. «Матерь Божья», – сказала она, отворачиваясь. В мешке была левая нога и часть таза вместе с пенисом. Нога казалась не травмированной, зато срез таза был мясистым и красным, и из него рваными обрывками свисали кишки. Тазовая часть была частично прикрыта карманом штанов; мелочь из этого кармана переложили в отдельный мешочек. Полицейский сказал, что другую часть тела погибшего принесли чуть раньше, вместе с мобильным телефоном.

На самом деле это было хорошей новостью. Если у погибшего на быстром наборе были записаны номера его родственников, то его смогут быстро идентифицировать. Но это уже была не моя работа. Мне предстояло лишь принимать и фиксировать.

Через пять минут мешок уже застегнули. Немолодой мужчина-врач, который работал тут уже много часов, сказал, что ему пора уходить. Другой врач сказала, что ей тоже придется отойти где-то на час.

– Вы врач? – спросила она у меня.

– Да, – ответил я.

– Отлично, тогда вы сможете нас подменить.

Она объяснила мне, как каталогизировать части тел. Грубо говоря, мне надо было вслух перечислять содержимое мешков медсестре, которая с моих слов записывала озвученное на бланке; вот и все.

Я чувствовал себя как в тумане. Я неожиданно оказался за главного, но я не был патологоанатомом. Я просто импровизировал. Я вспомнил своих друзей, проходивших практику в Африке. Они рассказывали мне о трагедиях и нервах, потраченных из-за отсутствия нормального медицинского обеспечения. Тут не было проблем с обеспечением. Это была медицина не в стране третьего мира. Это была медицина с того света, где не было правил.

Принесли еще один мешок с телом. В этом была селезенка, сколько-то кишок и фрагмент печени. После того как я перебрал содержимое мешка, мне стало дурно. Я прошел мимо безголовых манекенов и вышел в дымный воздух.

Наш приемный центр расположился в пожарном депо на улицах Либерти и Спринг-стрит, буквально в нескольких ярдах от площади перед Всемирным торговым центром. Отсюда масштаб разрушений казался еще более жутким. Вдоль грязных улиц стояли ряды выгоревших автомобилей, покрытых дюймовым слоем бетонной пыли. Стальные балки взорванных башен торчали из обломков, словно фильтры окурков из пепельницы. Из зданий тянулись гигантские пожарные шланги и провода. Повсюду лопнули окна и валялось битое стекло. Земля была усеяна бумагой и брошенными ботинками, словно люди исчезали прямо там, где стояли. Доктор Абрамсон, израильский руководитель отделения эхо, который пришел сюда вместе со мной, оглядел царящую вокруг «бойню».

– Я думал, я уже все в жизни повидал, – тихо сказал он.

В нашем центре были припасы – баллоны с кислородом, ящики с провизией, которые привезли нам на машинах скорой помощи. Пакеты с жидкостью подвешивали на импровизированную стойку из пожарной лестницы. Около двадцати врачей и медсестер отвечали каждый за свой «профиль»: травмы, ожоги, ранения и переломы. Я отвечал за астму и боль в груди. Мы лечили пожарных и спасателей, пострадавших от вдыхания дыма, давали им кислород и альбутерол, чтобы заново открыть забитые дыхательные пути. Помимо них, работы не было; в центре царило жутковатое спокойствие.

Прошлым вечером, когда я вместе с целой когортой медиков из больницы Бельвю направлялся в центр, я морально настроился на работу с толпами серьезно травмированных людей. Мы обнаружили там только спасателей.

«Где все пациенты?» – ляпнул я по прибытии, посчитав, что они могут находиться в каком-нибудь другом месте. «Они все умерли», – ответил один из моих коллег.

Мы сидели в сумраке, смотрели на по-прежнему падающие с неба, словно снег, хлопья пепла и разговаривали. Один из терапевтов рассказал, что находился на улице рядом с первой башней, когда та обвалилась.

– Я забежал под мост, – сказал он. – Вокруг меня падали с неба огромные обломки. С каждым шагом я продолжал думать: «Поверить не могу, что я еще не умер; поверить не могу, что я еще не умер…»

Потом он услышал странные глухие удары. Один из спасателей сказал ему, что источником этих звуков были выпрыгивающие из окон люди.

Мы часами сидели и ждали, пока что-нибудь произойдет. Затем, в начале второй половины дня, до нас дошел слух, что под обломками нашли живую жертву, молодую женщину. На месте обнаружения подняли американский флаг, и спасатели начали тщательно готовиться к извлечению ее из-под обломков. Ближе к вечеру около пятидесяти врачей и других добровольцев выстроились в живую цепочку от улицы до вершины горы обломков, находящейся на высоте нескольких этажей, и руками разбирали завал, по одному передавая обломки зданий следующему в цепочке. Разобранную шрапнель загружали в грузовики два огромных крана с клешнями.

Я оставался там до самого вечера, надеясь хоть чем-то помочь, но уже большую часть двух суток просто находился на месте и ждал; я был изможден, и мне нужно было побыть с моей обеспокоенной женой. Когда я ушел, работы еще продолжались.

Той осенью, когда я снова приступил к работе в больнице, над тентами временного морга, раскинутыми на Первой и на Двадцать Девятой улицах рядом с Бельвю, еще неделями вился трупный запах. Я пересекал улицу, исключительно чтобы попасть на конференции в главном здании, но не более того. Однажды я узнал, что пострадавшая, которую тогда спасли прямо из-под завалов, находится под наблюдением специалистов по сердечной аритмии, и не из-за того, что у нее сломана нога. После того как ее спасли, у нее начались повторяющиеся эпизоды желудочковой аритмии, из-за которых она постоянно теряла сознание. Лекарствами аритмию подавить не удалось, работа с психологом ничем не помогла, и теперь рассматривали хирургические варианты лечения, в том числе возможность имплантации дефибриллятора. К исходу осени она оказалась на столе для катетеризации, а электрофизиологи больницы Бельвю пытались выяснить, что же все-таки случилось с ее сердцем.

* * *

Эмоциональные состояния оказывают существенное влияние на сердечные ритмы. Каким же образом эмоции приводят к нарушению ритмов? Каким именно образом психологическая травма может нарушить работу сердца молодой женщины, если оно уже миллиард раз сокращалось без каких-либо проблем? Некоторые фундаментальные исследования касательно этого вопроса были проведены Бернардом Лоуном, одним из получивших Нобелевскую премию мира за работу с движением «Врачи мира – против ядерной войны». Еще в бытность учеником старшей школы, Лоун очень интересовался психиатрией, но после поступления в медицинскую школу быстро разочаровался в этой теме из-за ее субъективного характера. Несмотря на это, он на протяжении всей своей карьеры занимался взаимосвязью между разумом и телом. В 1960-х годах, будучи кардиологом, он решил провести исследование, чтобы установить, может ли психологический стресс вызвать внезапную остановку сердца. В самом начале экспериментов он изучал желудочковую фибрилляцию у находящихся под наркозом мышей. Чтобы повысить вероятность возникновения у животных фибрилляции, Лоун в экспериментальных целях блокировал им одну из коронарных артерий, вызывая небольшой сердечный приступ. Он установил, что желудочковая фибрилляция у шести процентов животных начиналась в результате окклюзии коронарного сосуда. При этом Лоун обнаружил, что фибрилляция происходила в десять раз чаще в том случае, если одновременно с перекрытием артерии стимулировались электричеством части мозга, контролирующие тревогу. Лоун и его коллеги позже обнаружили, что для запуска летальной аритмии стимулировать мозг было не обязательно; вполне достаточно стимулировать те части вегетативной нервной системы, что управляли давлением крови и сердцебиением.

На самом деле целью Лоуна было доказать, что психологический стресс может привести к опасным аритмиям. Он решил продолжить исследования, изучая преждевременное желудочковое сокращение (ПЖС) у собак. Эти дополнительные сокращения нередко являются предвестником летальных аритмий, потому что могут произойти в период уязвимости сердечного цикла. ПЖС показывают, что сердце пребывает в состоянии возбуждения, а следовательно, в периоде уязвимости. Для создания психологического стресса Лоун в течение трех дней помещал собак или в клетку, где их никто не беспокоил, или подвешивал на стропе таким образом, чтобы их лапы чуть-чуть не доставали до земли, и бил их легкими разрядами тока. Позже, когда собак возвращали в эти условия, Лоун подметил значительные отличия в их состоянии. Собаки, помещенные в клетку, вели себя нормально и расслабленно. Когда их перемещали в стропу, они становились беспокойными, у них ускорялся пульс и поднималось давление. В разы повышалась и частота ПЖС. Даже по прошествии нескольких месяцев травмирующие воспоминания о стропе сохранялись в мозгу собак и оказывали изрядное влияние на активность их сердца. В своей книге «Утерянное искусство врачевания» Лоун отметил, что результаты этих экспериментов подтвердили: психологический стресс – уже известный фактор риска для ишемической болезни сердца – может значительно повысить и вероятность развития опасных аритмий.

Позже, сотрудничая с психиатрами в Бригэмской и Женской больницах в Бостоне, сотрудники Лоуна обнаружили, что люди, пережившие внезапную остановку сердца, часто пребывали в состоянии крайнего психологического стресса перед тем, как их сердце отказывало. Один из пяти в выборке из 117 пациентов подвергся публичному унижению, распаду брака, понес тяжелую утрату или потерпел неудачу в бизнесе в течение двадцати четырех часов до приступа. Более того, Лоун и его коллеги продемонстрировали, что лекарства, блокирующие активность вегетативной нервной системы, например бета-блокаторы, защищают пациентов от возникновения повторных эпизодов аритмии. Примерно тем же эффектом обладала медитация.

Исследования Лоуна впервые доказали, что эмоциональный стресс может стать причиной смертельно опасных аритмий. Теперь это является общепризнанным медицинским фактом.

Все медики единодушно согласились, что посттравматический стресс усугубляет аритмии молодой женщины, спасенной из-под завалов. Но в течение нескольких месяцев после 9/11 я пришел к потрясающему выводу, развивающему тему исследований Лоуна: психологическая травма не только может спровоцировать аритмию, но и сами аритмии (или их лечение) могут привести к возникновению такой травмы. Затем стресс от аритмии снова влияет на сердце, запуская порочный цикл. Иными словами, связь мозга и сердца работает в обе стороны. Одной ноябрьской ночью, через два месяца после падения башен, мне довелось лично убедиться в правдивости своего предположения.

* * *

Я познакомился с Лоррейн Флад одним дождливым вечером в столовой для сотрудников медицинского центра при Нью-Йоркском университете, где примерно двадцать пациентов с имплантированными дефибрилляторами собрались на встречу группы поддержки. В июле 1998 года, через восемь лет после первого сердечного приступа, случившегося вечером в день свадьбы ее сына, Флад перенесла часовую операцию по имплантации под кожу дефибриллятора размером с брелок, который отслеживал ее пульс и давал разряд в случае, если ритм сердца претерпевал опасные изменения.

– Я почувствовала невероятное облегчение, – сказала мне Флад тем вечером. – Раньше я беспокоилась: «Если что-нибудь произойдет, я могу умереть».

Потом за дело взялся ее дефибриллятор.

Флад сидела со своим мужем, Алом, вместе с которым она приехала из города Колониа, расположенного в Нью-Джерси, где он работал управляющим в банке, а у нее была собственная турфирма. Она была высокой женщиной семидесяти одного года от роду, с царственной осанкой и профессионально окрашенными светлыми волосами. Я спросил у нее, почему она решила приехать на встречу.

– Мне было ужасно тяжело, – ответила она. – Я по-прежнему, просыпаясь, каждое утро молюсь Богу и прошу: «Господи, пожалуйста, пусть сегодня обойдется без разрядов. Пожалуйста, никаких разрядов!»

Они начались через несколько недель после установки импланта, когда у нее начались аритмии, из-за которых срабатывал дефибриллятор.

– Раньше я видела такой синевато-белый свет, и это было мне предупреждением, что сейчас меня ударит током, – объяснила она. Тогда она быстро садилась и чувствовала, как устройство в ее груди дает разряд. – Никто не предупреждал меня о том, каково это. Они говорили: «Да, вы кое-что почувствуете», – но они никогда не говорили, что это будет напоминать удар задних копыт разъяренного осла прямо в центр грудной клетки – бах!

У нее был тот этап развития болезни, когда дефибриллятор сработал шестнадцать раз за девять дней.

– Когда начались разряды, я сидела на диване. Я визжала, как баньши. Моя несчастная домработница не знала, что ей делать. Она побежала наверх и принесла мне халат и тапочки, чтобы мы могли поехать в больницу. Я сказала ей: «Кэтрин, я вполне способна надеть нормальную одежду!»

Когда она разговаривала со своим врачом по телефону, прошел еще один разряд.

– Я всегда хорошо переносила боль – у стоматолога я никогда не пользуюсь новокаином, – но с этим я просто не справлялась.

Однажды днем, когда она была в младшей школе, где учился ее внук, она увидела синеватый свет.

– Я почувствовала, что «оно» предупреждает меня и надо выйти из комнаты, чтобы не напугать детей, – вспоминала она. Она пошла в туалет, где и получила, по ее словам, «разряд средней силы». Позже, когда ее врачи проверили устройство, они сказали, что дефибриллятор не срабатывал. – Они сказали, что это был фантомный разряд, – сказала Флад[72]. – Пусть они мне не рассказывают, что это никак не связано с дефибриллятором. Я получила уже достаточно разрядов, чтобы знать, что это было.

Дефибриллятор Флад перенастроили, сделав его менее чувствительным к проявлениям аритмии, но она по-прежнему нервничала, тем самым повышая вероятность повторных разрядов. Она перестала ходить на работу и наняла себе постоянного водителя. Она перестала ходить куда-либо с друзьями и петь в церковном хоре, а в конечном итоге ушла из школьного совета. У нее были билеты на мюзикл «Король Лев» на Бродвее, но она ими не воспользовалась, так как боялась получить разряд во время выступления.

– Доктор Шапиро сказал мне: «Ну и что, если вы закричите во время спектакля? Крикните, и смотрите себе спокойно дальше». – Но я так не могу.

У Флад развился поистине павловский рефлексивный страх тех мест, где она уже получала разряд. Одним из этих мест была ее душевая кабинка.

– Однажды разряд бросил меня об стенку в душе, – сообщила она. – Гарантирую, вы никогда не видели, чтобы кто-либо покидал душ с такой скоростью. У меня был шампунь на волосах, все тело было в пене, и в таком виде я с криком убежала в свою спальню, а на крик тут же прибежал Ал. Я чувствовала себя ужасно.

С тех пор она стала пользоваться ванной своего мужа. Она призналась:

– Я даже не могла заставить себя посмотреть на душ, настолько мне было страшно. Потом я решила: «Лорейн, это бред какой-то!» Однажды я открыла дверцу душевой кабинки и включила воду. Но так и не смогла заставить себя туда зайти. Просто стояла и пялилась на льющуюся воду.

Ее постоянная нервозность накалила обстановку в семье.

– Думаю, муж считал, что у меня слегка поехала крыша, – сказала она. Я спросил об этом у ее мужа, высокого седого мужчины с благородными чертами лица. Осторожно подбирая слова, он признал:

– Мне достаточно сложно понять, почему она так параноидально к этому относится.

За соседним столом сидел опрятно одетый мужчина лет под шестьдесят по имени Мохаммед Сиддики и его жена Анджали. Они молча ждали начала встречи. Сиддики сказал, что он присоединился к группе поддержки три года тому назад, когда ему имплантировали дефибриллятор, но первый разряд получил лишь в марте этого года, сидя на пассажирском сиденье своего «Ниссана», когда за рулем была его жена. Она рассказала:

– От разряда его подбросило вверх. Его кинуло в сторону прямо передо мной. Он так странно на меня смотрел, что я было подумала, что еду не в ту сторону.

За следующие десять дней после этого разряда было еще два, один из которых произошел во время сна. Когда врачи проверили его дефибриллятор, они сказали, что аппарат адекватно реагировал на аномалии в сердечном ритме и что ему не о чем беспокоиться. Вместо того чтобы расслабиться, он стал волноваться в ожидании следующего разряда. Раньше он был управляющим в компании по землеустройству, но он перестал водить машину из-за страха попасть в аварию, если разряд настигнет его тогда, когда он окажется за рулем. Он старался не выходить из дома и отложил на неустановленный срок зарубежную поездку к своим родственникам. Он потерял 4,5 кг веса и стал постоянно чувствовать себя ослабевшим. У него проявились классические признаки посттравматического расстройства; он постоянно думал о разрядах, они снились ему в кошмарных снах. Его жена сказала, что после происшествия 11 сентября у него стали чаще происходить эпизоды учащенного сердцебиения.

Я подошел к буфету, где пригласивший меня на эту встречу доктор Шапиро жевал куриный шашлык. Он только что закончил проводить процедуру и по-прежнему был одет в синюю форму. «Вижу, ты познакомился с мистером Сиддики», – ухмыльнулся он. Я пересказал ему рассказ Сиддики. Шапиро пожал плечами, словно не зная, что сказать: «Этого я объяснить не могу. Как может один разряд вызвать слабость на девять месяцев?»

Шапиро объяснил, что эта встреча нужна людям для того, чтобы принять свои дефибрилляторы. Он сказал, что после событий 11 сентября пациенты сообщают о рекордном количестве разрядов – возможно, это связано с психологическим напряжением. Частота возникновения желудочковой аритмии у пациентов с имплантированными дефибрилляторами повысилась в два с лишним раза. Одна из его пациенток, по его словам, была настолько выбита из колеи многократными разрядами, что провела у себя дома сеанс изгнания «злых духов». Другой пациент и вовсе заставил Шапиро отключить дефибриллятор: «Он сказал, что лучше позволит своей жизни закончиться, чем будет так часто терпеть боль этих разрядов». Шапиро упомянул молодую женщину, спасенную из-под завалов. Ее аритмия пока что не поддалась ни одному из опробованных способов лечения. Следующим они собирались попробовать сложную процедуру радиочастотной абляции[73] правого желудочка.

Шапиро рассказал мне, что его отцу после нескольких сердечных приступов тоже имплантировали дефибриллятор. После операции сердце его отца по неустановленной причине вошло в состояние непрекращающейся аритмии, «электрической бури», и он за три часа получил восемьдесят пять разрядов. Это настолько травмировало его, что он неделями не мог спать.

– Я все равно говорил ему, что дефибриллятор – хорошая вещь и он делает то, что должен делать, – признался Шапиро. – Благодаря дефибриллятору он мог видеть своих внуков.

* * *

Среди возможных способов смерти внезапная аритмическая смерть своего рода парадокс: она одновременно является как наилучшим способом умереть, так и тем, чего более всего страшатся.

Внезапные аритмии продолжают занимать первое место в списке сердечно-сосудистых причин смерти. Каждый год миллионы людей умирают от аритмий, и большинство из них, как это было с обоими моими дедами, не успевает добраться до больницы. Большинство внезапных смертей оставляют близких покойного опустошенными, хотя в некоторых случаях остается лишь благодарность за то, что их смерть была быстрой и милосердной.

Еще тридцать лет тому назад людям было абсолютно нечего противопоставить внезапной аритмической смерти. Помните, как в старых фильмах бизнесмен падает лицом в стол, а его коллега прикладывает два пальца к его сонной артерии и объявляет, что тот умер? В кино реакция на такую смерть выглядит почти комичной в своей бесстрастности, словно им была уготована такая судьба, и это в полной мере показывает, насколько общество было бессильно против аритмии-убийцы. С тех пор как Мишель Мировски изобрел имплантируемый дефибриллятор, ситуация изменилась.

В 2016 году в США имплантировали порядка 160 000 дефибрилляторов, почти в два раза больше, чем десятью годами ранее. Теперь на их установку могут претендовать куда больше людей: если раньше их ставили только тем, кто уже пережил остановку сердца, то теперь их ставят и тем, кому больше других угрожает такая опасность.

Изобретение Мировски теперь стало крайне компактным (на этой странице уместилось бы целых девять дефибрилляторов), защищенным от большинства возможных стечений обстоятельств и чрезвычайно эффективным. Батарейки хватает почти на десятилетие, и ее можно заменить хирургическим путем. Хотя имплантация дефибриллятора стоит около 40 000 долларов, они нередко продлевают жизнь пациента на три и более года, так что в конечном итоге эта процедура чаще всего оказывается крайне выгодным вложением.

К сожалению, за блага медицинских технологий есть и иная плата. Из-за искусственных сердец в крови образовываются сгустки и происходят инсульты. Диализ позволяет спасать жизни, но нередко приводит к болезненным, а порою и смертельно опасным инфекциям.

Парадоксально, но самым существенным минусом имплантируемых дефибрилляторов, которые должны даровать пациенту уверенность в том, что он не упадет замертво, является… страх.

За несколько недель до той встречи группы поддержки, на которой я присутствовал, меня и еще одного ординатора-старшекурсника позвали в палату к двадцатичетырехлетнему мужчине, профессиональному баскетболисту из Европы, только что получившему первый разряд от дефибриллятора, который ему имплантировали ранее в тот же день. Его госпитализировали в Бельвю за несколько дней до этого, после того как он потерял сознание во время тренировки.

Врачи обнаружили у него врожденный порок сердца. Он был крупным, мускулистым мужчиной, но, когда мы прибыли в его палату, он скулил от боли. Его девушка хотела узнать, почему сработал дефибриллятор.

Мы с коллегой «допросили» дефибриллятор с помощью специального устройства и обнаружили, что разряд был «несвоевременным», то есть устройство ошибочно определило фибрилляцию, когда ее на самом деле не было. Мы внесли поправки в программу устройства.

– Постарайтесь не волноваться, – сказал я оглушенному болью пациенту. – Когда вы получите еще один разряд, знайте, он уже не будет случайным.

Его девушка спросила, сможет ли он продолжать играть в баскетбол. Сработает ли дефибриллятор, если пас придется ему на грудь или во время игры поднимется пульс? Мой коллега сказал, что это маловероятно, но такую возможность полностью исключить нельзя. Пациент нас поблагодарил, и мы ушли. Каким-то образом я почувствовал, что он больше никогда не выйдет на площадку.

* * *

Через несколько месяцев после установки дефибриллятора Лоррейн Флад впервые посетила встречу группы поддержки.

– Я подумала, что мне могут помочь истории других людей, – объяснила она.

Моя пациентка с удивлением обнаружила, что другие пациенты со вживленными дефибрилляторами отлично справляются: ходят на работу, ездят в отпуск, живут так, как и жили. Это одновременно вдохновляло и слегка сбивало с толку, потому что ей показалось, что некоторые присутствующие ушли в отрицание.

– Иногда мне казалось, что люди были не совсем откровенны, – сказала мне Флад, – что они не хотели на 100 % честно говорить о том, насколько болезненны их разряды. Я подружилась с женщиной, которая впервые получила разряд, находясь в банке. Она сказала: «Ничего такого в этом не было». Ну, уж нет, это точно не «ничего».

Посещая группу поддержки, Флад почувствовала желание взять себя в руки и постараться жить дальше, но тревожность никуда не делась. Вскоре у нее начались настоящие панические атаки, которые лишь усугубляли ее аритмию. Однажды вечером, когда она была дома одна, ее внезапно охватил панический страх того, что ее дефибриллятор скоро даст разряд. Она вспотела. Она отправилась к дому своего соседа; над его подъездной дорожкой был установлен фонарь с датчиком движения. Когда сработал датчик, Флад сорвало.

– Я кричала, неуправляемо рыдала, колотила в двери и рвала на себе волосы, – призналась она. – Я из тех людей, у кого все должно быть по порядку, а тогда я больше напоминала что-то, что в дом притащила кошка.

Как и многие пациенты с посттравматическим расстройством, она начала принимать ативан, и он ей помог. Однажды ночью, лежа в постели, она увидела стоящего в ногах кровати мужчину в черном костюме и шляпе. Галлюцинации являются достаточно частым побочным эффектом, и она после этого прием ативана закончила.

У психологов существуют две теории о том, почему после имплантации дефибриллятора может возникнуть посттравматическое расстройство. Первым вариантом является классическое формирование условных рефлексов; подразумевается, что между ранее нейтральным стимулом (например, принятием душа) и стимулом отрицательным (болезненным разрядом) формируется психологическая параллель, и они начинают вызывать одинаковую реакцию – страх. Как в случае Флад, так и у других пациентов на встрече группы поддержки, а еще, предположительно, и у вытащенной из-под завалов молодой женщины страх повышает возбудимость и может привести к более частым эпизодам аритмии, а следовательно, и к разрядам. Страх начинает подпитывать сам себя.

Вторая теория основывается на экспериментах, в ходе которых собак подвергали многократным электрическим разрядам. По сравнению с контрольной группой, эти животные, не имея никакой возможности повлиять на получаемые разряды, выдыхались и быстро переставали сопротивляться, даже имея возможность уклониться от разрядов. Исследователи пришли к выводу, что у животных развилась «приобретенная беспомощность», как у диких крыс в емкостях с водой во время экспериментов Курта Рихтера, описанных в первой главе. У пациентов, часто получающих разряды от имплантированного дефибриллятора, развивается похожая реакция.

Избежать возникновения подобного подавленного состояния можно, лишь исключив элемент неожиданности.

У крыс, многократно подвергающихся разрядам, развивается язвенная болезнь желудка, что свидетельствует о чрезвычайно возбужденном состоянии.

Если перед разрядом крысы получают предупреждающий сигнал, то язв у них образуется меньше. Более того, если крысам давали возможность предотвратить некоторые разряды, нажимая на рычаг, то у них развивалось меньше язв, чем у тех крыс, которые никак не могли влиять на разряды, несмотря на то что обе группы в конечном итоге получали одинаковое количество разрядов. Еще меньше язв открывалось у тех крыс, которым после нажатия на рычаг подавали сигнал, информирующий их об успешном предотвращении разряда. Получается, что предсказуемость, управляемость и наличие обратной связи напрямую влияют на вызванный разрядами стресс и снижают его.

Отталкиваясь от подобных исследований, ученые Университета Wake Forest решили разработать систему, позволяющую минимизировать испуг, возникающий у людей при внезапных разрядах дефибриллятора. Они подавали разряды в 150 вольт на руки двадцати добровольцев и просили оценить, насколько болезненными они были. Некоторым доставались одиночные разряды, в то время как другим сначала давался еле ощутимый, безболезненный «предразряд», позволяя им подготовиться к предстоящему разряду. Разряды с предразрядом были оценены как менее болезненные, чем те, что давались без предупреждения. Наиболее ощутимо обезболивающий эффект предразряда проявлялся у тех подопытных, кто более остро реагировал на одиночный разряд.

В конечном итоге ничто так не помогало тревожным пациентам, как снижение частоты получаемых разрядов. Перепрограммирование имплантированных дефибрилляторов для понижения их чувствительности к проявлениям аритмии является одним из ключевых аспектов лечения. Большинству пациентов также прописывают противоаритмические препараты, к примеру, амиодарон, в числе побочных эффектов которого числится поражение легких и щитовидной железы; тем не менее большинство кардиологов готовы рискнуть, если это позволит защитить пациента от ошибочных разрядов и сопутствующих психологических осложнений. С пациентами также работает клинический психолог, специалист по сопряженной с разрядами тревожности и когнитивно-поведенческой терапии. Многие пациенты (как и Флад) нуждаются в противотревожных препаратах и антидепрессантах. Для некоторых лучшим лечением становится воздержание от провоцирующих разряд видов деятельности, к примеру, так было с пациентом, которого постоянно било током в процессе особенно активного секса (разряды заодно чувствовала и его партнерша).

Несмотря на все усилия врачей, направленные на создание максимально дружелюбных условий для пациентов с имплантированными дефибрилляторами, эти устройства, как и иные медицинские технологии, всегда будут требовать компромиссов. Чем вы готовы поступиться, чтобы продолжать жить? В конечном итоге я пришел к выводу, что мой дед по материнской линии умер правильно – он не стал обузой для своей семьи, он до последнего ходил, говорил и смотрел канал BBC по утрам. Он не захотел бы жить с «ослом» в груди, который только и ждет возможности отвесить ему «пинка». Дефибриллятор позволил бы ему протянуть еще год или два. Чем бы ему пришлось пожертвовать ради этого продления жизни?

* * *

Вскоре после нашего знакомства я отправился в Нью-Джерси, чтобы проведать Лоррейн Флад. Был холодный, дождливый декабрьский вечер. Ее двухэтажный дом в Колониа находился в благополучном, окруженном деревьями тупике. Мы сидели у нее в гостиной, где она выставила щедрое угощение – креветочный коктейль и фруктовый салат. Она была одета в бежевые штаны и кремовый свитер и выглядела спокойной, даже умиротворенной. Со второго этажа еле слышно доносился легкий джаз.

– Вон там я получила разряд, – сказала она, указав на кресло-качалку. – Все еще не могу туда садиться.

Страх больше не парализовывал ее, как прежде, но он превратился в своего рода повседневный ритуал. Она по-прежнему отправлялась прямиком в «паниквилль»[74] всякий раз, когда рядом с ней оказывался мобильный телефон. (Страх неполадок дефибриллятора из-за сигнала мобильного телефона достаточно распространен среди пациентов, но при этом абсолютно не обоснован.)

– Бывают дни, когда я постоянно думаю о дефибрилляторе, – призналась она. – Иногда я чувствую, как колотится мое сердце, как его крутит и корежит. Меня это пугает, потому что я не знаю наверняка, вызовет ли это разряд или нет. В такие моменты я забываю, что я уже большая девочка и мне нужно самой с этим справляться.

Когда ее охватывал страх, она при помощи несложных приемов переключала свои мысли на что-то другое. Напевала песни, которые знала с детства. Читала мантру на санскрите, выученную в бытность инструктором йоги. Молилась.

Флад снова села за руль, но говорила, что по-прежнему не отъезжает от дома больше чем на четыре мили; в этот радиус попадали ее офис, торговый центр и церковь. (Когда ей нужно было попасть в более отдаленные места, ее отвозил водитель.) Зато она снова могла ежедневно принимать душ.

– Даже сейчас, когда я захожу в душ, я говорю себе, что лучше на всякий случай встать так, чтобы от разряда не упасть лицом вперед и не выпасть сквозь дверцу душевой.

Несмотря на то что она изо всех сил старается с собой справиться, страх перед разрядами иногда продолжает выбивать ее из колеи.

– Видели бы вы меня раньше! Я была такой «безбашенной» и беззаботной, – сказала она. – Я стала очень сдержанной и осторожной. Теперь я многое делаю с оглядкой.

Я спросил у своей пациентки, стоит ли дефибриллятор того, чтобы решать все эти проблемы, или нет? «Стоит, – ответила она. – Потому что он может дать мне еще шесть месяцев или год жизни».

Она помолчала и продолжала:

– Иногда мой разум блуждает, мне кажется, что последний день моей жизни уже настал. Я прошу Господа: «Если мое время пришло, позволь мне уйти во сне, пожалуйста».

* * *

Пару лет тому назад я наконец-то сводил своих детей к Мемориалу 11 сентября на Манхэттене. Более десяти лет я старался не читать ничего про 9/11 и понятия не имел, что там увижу.

Когда мы приблизились к центральной площади, рядом с тем магазином Brooks Brothers, где я проводил перепись тел, мне стало дурно. У меня вспотели подмышки и заколотилось сердце.

Народ толпился у смотровой стены, окружающей гранитный бассейн на месте, где раньше возвышалась Южная башня. Я снова вспомнил о молодой женщине с аритмиями, спасенной на следующий день после нападения. Я так и не узнал, что с ней стало дальше. Возможно, через какое-то время медикаменты (или медитация) ей помогли. Возможно, ей сделали ту процедуру радиочастотной абляции, о которой упоминал Шапиро, или даже операцию по усечению симпатических нервов, контролирующих отклик сердца на эмоциональное напряжение. Вероятнее всего, для защиты от своенравных сердечных сокращений ей имплантировали дефибриллятор. В любом случае мне хотелось знать, застала ли она возведение монумента. Мы проскользнули через небольшой зазор в толпе людей. Я подтянул своих детей к каменной стене. Затем я увидел. Я увидел черный камень, бездонную дыру, в которую сливалась вода. Она походила на реципрокную спиральную волну, символ смерти сердца. Я закрыл глаза. У меня кружилась голова.

13. Сердце матери

В некоторых случаях смерть может прийти, словно вор в ночи, к уязвимому человеку, что из-за болезни кровообращения оказался у черты невозврата.

Джон А. Макуильям British Medical Journal (1923)

Моя мать обожала спать. Сон был ее спасением от повседневности: старомодных взглядов мужа, работы техником на полную ставку в университетской лаборатории и троих требовательных детей. При этом ей редко доводилось спокойно выспаться ночью. Она страдала от некоего расстройства сна, которое так и не удалось полноценно диагностировать. Она просыпалась, заходясь в крике, пинаясь, а иногда и вовсе выпрыгивала из кровати, словно кто-то за ней гнался; тяжело дыша, она в холодном поту приземлялась на подушки, которые мы раскладывали на полу для ее безопасности. Отец пытался утешить ее, но это почти никогда не удавалось, ведь она понятия не имела, что произошло. Мы отвели ее к психиатру, который спросил, счастлива ли она в браке. (За нее ответил отец – он отмел саму возможность предположения, что это не так.) Врач прописал ей валиум и другие снотворные, которые сделали ее заторможенной, а ее жизнь – непродуктивной, но проблемы они не решили, а потому она перестала их принимать. В конце концов родители стали спать в отдельных спальнях, потому что отцу нужно было высыпаться. Кошмарные ночи так и преследовали мою мать на протяжении почти всей ее сознательной жизни.

Я не припоминаю, считал ли я когда-либо, что сны матери могут привести к летальному исходу. Оглядываясь назад, я полагаю, что нам следовало задуматься об этом еще тогда, когда ей сделали коронарное шунтирование.

В 1923 году в фундаментальном труде «Кровяное давление и работа сердца во время сна и сновидений»[75] шотландский физиолог Джон Макуильям, доказавший, что именно желудочковая фибрилляция является одной из основных причин внезапной смерти, писал, что во время сна может «внезапно развиваться» резкое повышение давления, пульса и скорости дыхания. Он писал, что эти физиологические изменения зачастую более ярко выражены, чем у человека, бегом поднявшегося по лестнице. В этом труде Макуильям отметил, что и у животных бывает как спокойный, так и тревожный сон. В первом случае, по мере погружения в сон, давление снижается, а пульс и дыхание постепенно замедляются. При втором варианте сна, напротив, наблюдается агрессивная деятельность: спящий может стонать, огрызаться, рычать, как рычат собаки, что-то говорить. Такие явления «приводили к внезапной и опасной нагрузке на сердце», и Макуильям предполагал, что это может стать причиной внезапной смерти, даже когда тело пребывает в состоянии покоя. «Если сердце склонно к фибрилляциям, – писал он, – внезапное повышение нагрузки на сердце в бодрствующем состоянии, в процессе физической активности или возбуждения нередко приводит к летальному исходу. Неожиданная и сильная активация аналогичного механизма может иметь место и во время тревожного сна и сновидений».

Вера в то, что яркие сны могут вызвать внезапную остановку сердца, восходит к фольклору. К примеру, в сказаниях Таиланда упоминаются «призрачные вдовы», которые под покровом ночи забирают мужчин. Судя по местным легендам, мужчины, бывало, даже маскировались ночью под женщин, чтобы от них защититься; но исследования этого феномена начались лишь около сотни лет тому назад. Сегодня известно, что около 12 % смертей от сердечно-сосудистых заболеваний и 14 % инфарктов миокарда, скорее всего, происходят во время сна, хоть и утверждается, что жертвы всего лишь отдыхали, а не спали. Во сне наибольшая активность симпатической нервной системы наблюдается в фазе быстрого сна, или REM-фазе, когда мы видим наиболее яркие сновидения. Сны в REM-фазе могут приводить к всплескам адреналина, которые могут сорвать атеросклеротические бляшки, простимулировать образование кровяных тромбов, вызвать спазм коронарных сосудов и желудочковую аритмию. Все эти явления могут проявиться не сразу, а лишь по пробуждении, а потому нередко воспринимаются как утренние проявления сердечно-сосудистых заболеваний, а не произошедшие во сне.

Люди особенно уязвимы около 2.00 часов ночи – именно на это время приходится пик сбоев в коронарной системе; в 4.00 часа утра, когда чаще всего умирают пациенты, страдающие от внезапных аритмических эпизодов; и в последней фазе быстрого сна ночи, которая чаще всего является наиболее интенсивной.

В последней REM-фазе дыхание часто становится быстрым и неравномерным и может значительно подниматься давление. Пульс может буквально за несколько секунд кошмарного сна повыситься с 50 до 170 ударов в минуту. Скорее всего, именно это и убило мою мать.

Моей матери сделали коронарное шунтирование в 2006 году, когда ей было шестьдесят четыре года. Я всегда опасался, что она первой из ближайших родственников семьи погибнет от сердечного приступа, как ее отец. Как оказалось, больное сердце было далеко не самой большой ее проблемой. В 2001 году, после того как она несколько месяцев чувствовала себя заторможенной, словно все время двигалась через вязкое масло, у нее диагностировали болезнь Паркинсона. Синемет – лекарство от нее – помог справиться со скованностью мышц, но ее состояние стремительно ухудшалось. Она стала забывчивой. Раньше с ней можно было вести долгие беседы, теперь же они стали быстро сходить на нет. Она заикалась, складывая губы так, будто пьет через тонкую трубочку какой-то вязкий напиток. Болезнь Паркинсона вызывала у нее резкие падения давления, отчего она часто падала. Спустя где-то год мы уговорили отца, у которого тоже было не все ладно с памятью, уйти на пенсию с должности профессора генетики в Северной Дакоте и переехать на Лонг-Айленд, чтобы жить поближе ко мне и моему брату. В апреле 2004 года, когда мои родители наконец переехали, состояние матери успело ухудшиться до угрожающей стадии.

Она стала практически беспомощной. Вечерами, когда я приходил в гости, я обнаруживал ее сидящей за обеденным столом, заваленным бумагами; во время еды она проливала еду на слюнявчик. Ее резко ухудшившееся состояние, несомненно, повлияло и на отца, и он стал часто выходить из себя, что было для него абсолютно нетипично. Одна из моих друзей, которая помогала моим родителям с переездом, сказала мне:

– Твоему отцу нужна надежда.

– Надежда на что? – спросил я.

– На то, что однажды твоя мать сможет делать все то, что сейчас она делать не может.

Мы с моим братом и сестрой хотели, чтобы мать осталась в своем доме, а значит, нам предстояло ей помогать. Мы считали, что это малая цена за то, чтобы наши родители могли и дальше жить самостоятельно. Когда моя сестра приезжала из Миннеаполиса, она купала мать и одевала ее. Я давал ей лекарства и помогал с покупками. Мой брат помогал по дому. Несмотря на наши усилия, в доме наших родителей постоянно что-нибудь было не в порядке, как и у них самих.

Разумеется, мы хотели делать для родителей как можно больше, но мама стеснялась своей немощи и чувствовала себя виноватой.

Однажды ночью я помогал матери подниматься по лестнице, ведущей в ее спальню. Она передвигалась медленно; после нескольких недавних падений она ужасно не хотела снова падать. Даже тогда, когда она с трудом шла по ступеням, до побелевших костяшек вцепляясь в перила, она обернулась ко мне и сказала:

– Наверное, тебе очень тяжело из-за всего этого.

Со временем, когда ей стало нужно куда больше внимания, мы наняли людей, которые ухаживали за ней. Мы сделали это как ради матери, так и ради себя. Затем произошло несколько краж, и мы поняли, что должны куда более разборчиво выбирать тех, кого пускаем в родительский дом. Одна из сиделок прихватила с собой айфон, серебряные ложки и брильянтовые серьги матери. Разъярившись, я помчался к ней домой (она жила в обшарпанной части района Квинз), намереваясь вернуть все обратно. Она с двумя детьми ютилась в подвале. Раковина была переполнена грязной посудой. От каждой внезапной вибрации по трещинам в стенах разбегались мелкие тараканы. Я встал перед огромным плакатом богини Лакшми и потребовал вернуть серьги, по которым моя мать ужасно горевала. Ее дети смотрели на меня с испугом, а она упорно отрицала, что брала что-либо. В итоге я ушел оттуда ни с чем.

Заболевание матери прогрессировало. Она в очередной раз упала и поломала себе кости в ступне, и тогда ей пришлось провести полдня в отделении экстренной помощи. У нее начались приступы, в ходе которых она не реагировала на внешние раздражители; это вызвало у нас новую волну паники. Мы неоднократно отвозили ее в больницу, чтобы исключить инсульт. Из-за синемета у нее начались галлюцинации – она видела ползающих по ее кровати насекомых и спящих на полу людей. Она отказалась пользоваться прикроватным стульчаком, и моему отцу приходилось постоянно водить ее в туалет, даже посреди ночи, потому что она боялась упасть и сломать шейку бедра. Ей по-прежнему снились кошмары, но из-за болезни Паркинсона она больше не могла вскакивать с кровати. В конце концов нам пришлось нанять сиделку с проживанием, чтобы та помогала матери справляться с повседневными делами: гигиеной, питанием, хождением, одеванием. Однажды она сказала мне:

– Сын, делай то, что хочешь сделать, пока ты молод. Здоровье может пойти под откос куда раньше, чем предполагалось.

Мы назначали ей все больше и больше лекарств: флудрокортизон – от низкого давления, сероквель – от галлюцинаций, лекарства от других побочных эффектов – все они оказались малоэффективными, и мы никогда не знали, было ли ей лучше или становилось хуже, чем до коррекции лекарствами.

Даже когда болезнь Паркинсона лишила маму всего того, чем она наслаждалась, полноценной жизни, в которой она вырастила троих успешных детей и вела домашнее хозяйство, она никогда не задавалась вопросом: «За что?» Зато мы постоянно думали: «Почему именно она?»

Каждый раз, когда ее состояние снова усугублялось, она продолжала настаивать:

– Если я останусь в таком состоянии, все будет нормально.

Она умела подстраивать свои ожидания всякий раз, как ей становилось хуже, и ее дух оставался силен. Невзирая на ее силу, на нее было больно смотреть. Мой брат Раджив в своей прагматичной манере сказал, что хочет для матери быстрой смерти. Когда из-за инфаркта миокарда вскоре после своего восемьдесят шестого дня рождения умер наш дед по матери, я помнил, что мать была благодарна за то, что он не мучился. Я все равно сцепился с братом. Я не был готов потерять свою мать. Я хотел, чтобы она прожила как можно дольше.

В то утро, когда она умерла, Раджив позвонил мне из своего автомобиля. Он обычно не звонил в такое время, я как раз собирался пойти на работу, и я сразу понял, что случилось что-то плохое. Он спокойно сообщил:

– Маме нехорошо. Думаю, тебе стоит поехать к ней.

Я сказал ему, что поеду сразу же, как только подброшу детей в школу.

– Приезжай сейчас, – сказал он. – Кажется, мама только что умерла.

На улице стоял солнечный апрельский день. Дул легкий ветерок, а светло-голубое небо было практически безоблачным. Я устремился к их дому, по дороге набрав номер отца. Он сухо ответил на звонок, но, заслышав в трубке мой голос, начал всхлипывать. Он ничего не мог мне рассказать, только повторял, чтобы я был повнимательнее за рулем, и тогда я попросил передать трубку Харвиндер, сиделке моей матери. Она рассказала, что в пять часов утра ее разбудили стоны. Она собралась встать и проверить, все ли в порядке, когда мать трижды глубоко вздохнула и затихла. Она решила, что мать успокоилась и снова заснула, как уже бывало после кошмарных снов, но, когда она попыталась разбудить ее утром, та никак не реагировала. Она не дышала, ее кожа была бледной и холодной.

– Она скончалась, сэр, – сказала Харвиндер, а затем я услышал, как мой отец кричит ей, что скорая уже подъехала.

Я был у матери накануне. Ходить ей было сложнее, чем обычно. Когда я спросил у нее о самочувствии, она призналась, что ей слегка давит с левой стороны груди; я списал это на последствия недавнего падения. Теперь, когда я еле полз, застряв за школьным автобусом, я осознал, что боль в ее груди наверняка была коронарной стенокардией и что моя мать умерла во сне от сердечного приступа. Больше ничего не могло бы столь стремительно убить ее.

Когда я подъехал к дому моих родителей, у него не было ни одной машины. Я добежал до двери, но она оказалась заперта. Я судорожно трезвонил в дверь, но дома никого не оказалось. Когда я позвонил брату, он сказал, что скорая отвезла мать в отделение экстренной помощи больницы Plainview, находящейся в нескольких милях от дома. Он прибыл как раз вовремя, чтобы не позволить врачам провести сердечно-легочную реанимацию в экипаже скорой помощи.

Скорая помощь настаивала на проведении реанимационных мероприятий – у моей матери не был составлен отказ, – но мой брат настоял на своем и даже привел свой врачебный статус в качестве аргумента. Он не собирался позволять им мучить ее тело. Он объяснил им, что она, абсолютно очевидно, мертва.

В отделении меня провели в отгороженный занавеской угол, где рядом с телом матери сидели Раджив, Харвиндер и отец. Она лежала на каталке, накрытая фиолетовой простыней. На ногтях у нее был красный лак, на лбу по-прежнему красовалась ярко-красная точка бинди[76]. Отец сидел на стуле рядом с каталкой, положив руки поперек ее тела и опустив голову ей на руку. Он трогал ее руки, массировал ноги. Ее рот был открыт. Он спросил меня, закроют ли ей рот для похорон.

– Она была такой красивой, – сказал он и наконец заплакал.

Позже тем же утром я отвез Харвиндер обратно в дом моих родителей, чтобы она навела там порядок к приходу гостей. Когда мы приехали, в брызгах распылителя на соседском газоне сияла радуга, в такой печальный день казавшаяся несколько неуместной. В доме я успел добраться до средней площадки лестницы, а потом меня накрыло. В спальне моей матери по-прежнему работал вентилятор. Ее шаль висела на бронзовой спинке кровати. Под пледом лежала подушка, которую она подкладывала себе под ноги. В шкафу лежал так и не вытащенный из коробки массажер для спины, который я подарил ей много лет тому назад; она все ждала случая его распаковать. На полу спальни валялись закручивающиеся крышечки от упаковок с лекарствами, марля, «умный планшет» для контроля за аритмиями – последствия тщетных и прерванных реанимационных мероприятий, предпринятых парамедиками.

Как и оба моих деда, моя мать скончалась в результате желудочковой фибрилляции после внезапного сердечного приступа, хотя в ее случае это произошло во сне. То, что от сердечного приступа можно было умереть даже во время отдыха, делало такую смерть еще более страшной.

В последовавшие за тем днем дождливые, тоскливые дни нам многое надо было сделать: сообщить друзьям и родственникам, принять гостей, провести похороны, а затем и кремацию – на скорбь почти не осталось времени. Зато, когда все церемонии были закончены, скорбь начала накатывать на меня волнами, словно море; она иногда наступала, потом уходила, но лишь затем, чтобы вновь меня захлестнуть. Два года тому назад на похоронах подруги моей матери один мой коллега сказал мне: «Никто на самом деле не становится взрослым до тех пор, пока не умирают его родители». Теперь я наконец-то понял, что он имел в виду. Он хотел сказать, что, пока живы родители, всегда есть кто-то, кто воспринимает тебя как ребенка. Когда я был маленьким, мать рассказывала мне индийский миф о мужчине, которому предложили все, что он только пожелает, безграничные богатства, если он согласится утопить свою мать. На берегу реки, когда он стал погружать ее в ледяную воду, она взмолилась: «Не лезь в воду, сынок!.. Ты простынешь». Именно такой была моя мать. Если семья – это тело, то моя мать была сердцем – той частью, которая подпитывает остальные и поддерживает их работу. Утром в день ее похорон я стоял перед зеркалом и поправлял галстук; я словно слышал, как она говорит мне, что я должен выпрямиться, надеть нормальный костюм и говорить увереннее. Я почему-то вспомнил старшую школу и лягушек и заплакал. Я снова слышал голос матери, говорящий мне: «Сынок, тебе стоит попробовать какой-нибудь другой эксперимент. Для этого у тебя слишком маленькое сердце».

Ее смерть в какой-то мере была милосердной, ведь она положила конец ее страданиям; но внезапность ее ухода оставила нас опустошенными.

– Такова жизнь, – сказала хозяйка любимого магазина сладостей моей матери, когда я ее навестил. За три месяца она потеряла свою свекровь, деверя и обоих родителей. Я понимал, что у многих бывали трагедии куда серьезнее моей, но стремительность смерти моей матери продолжала меня угнетать.

Иногда я злился: злился на нее за то, что она довольствовалась ролью второго плана, уступив отцу главенство, был раздосадован тем, как редко она участвовала в моей жизни с тех пор, как я вырос. Разумеется, я к тому же чувствовал в ее уходе свою вину. Следовало ли мне внимательнее отнестись к ее жалобе? Будучи кардиологом, я знал, у которой из двух женщин в какой-то момент жизни разовьется болезнь сердца, что из трех заболевших одна погибнет из-за сердца, и у двух третей смерти будет предшествовать смазанная симптоматика. В случае симптомов моей матери я дал осечку. Раджив и знать не хотел о моих терзаниях.

– Я не собираюсь слушать, что в мамином случае ты ошибся! – кричал он мне. – Не ошибался, не ошибался, не ошибался! Мы никогда не узнаем точную причину ее смерти. Мы знаем лишь, что быстрая смерть милосердна.

В физиологии есть такое понятие, как отраженная, «гетеротопическая боль», когда поражение какого-либо органа ощущается в другом месте. Так, к примеру, сердечная боль может отдаваться в руку или челюсть. Возможно, нечто подобное происходит и с болью эмоциональной.

На самом деле мне было горько, что я уделял матери мало внимания в последние дни ее жизни. Я был слишком занят, слишком погружен в свои дела.

В последние несколько месяцев, когда мама была совсем больна и ей было ужасно одиноко, она часто спрашивала меня, когда я приеду навестить ее. В назначенный день она всегда говорила мне не приезжать, по той или иной причине, неизменно связанной с погодой – было то слишком холодно, то жарко, то мокро, – и она не хотела, чтобы я заболел. Теперь, когда она умерла, я каждый день старался сдерживать свои сожаления. Моя мать была бы категорически против таких терзаний.

Как бы я хотел, чтобы она могла увидеть собственные похороны, множество друзей, приехавших со всех концов страны. Для той, что всегда уступала центр сцены своему мужу и детям, количество людей, пришедших почтить ее память, стало бы полной неожиданностью. Они пришли не затем, чтобы вспомнить ее дела, они пришли из-за того, каким она была человеком; возможно, это и есть самое великое из возможных достижений.

* * *

Урна с ее пеплом почти два месяца простояла в шкафу у моего отца. Он не мог решить, где его развеять, – над священными водами в Харидваре, на берегу реки Ганг в Индии или над Атлантическим океаном у берега Лонг-Айленда. В конце концов он решил не затевать длительного путешествия. Раджив заказал во Фрипорте моторную лодку, и ярким утром вскоре после Дня поминовения мы поплыли погружать останки моей матери.

Священник разложил на столе на лодке все, что понадобится нам для церемонии: благовония, ватные шарики, урну и некоторые продукты. За ним молча наблюдал мой отец, одетый в коричневые штаны и желтую рубашку. Он никогда не был особенно религиозным и прекрасно понимал, что моей матери больше нет, и это никоим образом не зависит от этого ритуала. Лодка стремительно летела по волнам, а у меня подводило живот. Мне приходилось прислоняться к столу священника бедром, чтобы тот не перевернулся.

Жрец начал церемонию, повесив мне и брату на головы длинные красные нити, оставив концы ниспадать с плеч. Красной пастой он нарисовал нам меж бровей хинди тики[77]. Затем он зажег ароматические палочки и ватные шарики, пропитанные маслом. Мы с Радживом сделали шестнадцать шариков из теста, приготовленного из муки, воды и молока, размером примерно с дырку в пончиках, и разложили их на металлическом блюде вместе с желудями, рисом, различными семенами и другой пищей, в том числе святой водой из Харидвара, которые должны были питать мою мать на пути в посмертие.

Священник открутил крышку урны, и мы побрызгали святой водой на пластиковый пакет с пеплом нашей матери. Затем мы открыли пакет, залили туда еще святой воды и немного молока, засыпали туда то, что лежало на металлическом блюде. Затем мы опустошили пакет в белую плетеную корзинку. Пепел был угольно-серого цвета; сложно было поверить, что это все, что осталось от тела. Пустой пакет мы тоже положили в корзинку. Затем мы стали ждать наступления сумерек.

Лодка замедлила свое движение, а затем остановилась. Радживу, как старшему сыну, досталась честь развеять прах; я бы в любом случае не смог этого сделать, к тому моменту меня ужасно укачало. Мы стояли на палубе; лысая макушка читающего мантры священника блестела от пота, а Раджив тем временем повесил плетеную корзинку на металлический крюк на конце длинной палки. Затем, без лишних слов и церемоний – если не считать непонятных слогов на санскрите, изрекаемых священником, – Раджив склонился к борту и опустил корзинку на воду. Чтобы она нормально ушла под воду, у корзинки был металлический утяжелитель. Я смотрел, как она, словно голова или призрак, уходит вглубь, а ее содержимое мутным облачком расходится в зеленой воде.

Священник велел нам сложить руки в молитве. Никто не сказал ни слова, пока он неистово молился. Затем, когда он закончил, один из моряков из команды подцепил корзинку веревкой и выудил ее из воды обратно в лодку. Лодка развернулась и направилась к берегу.

Отец ехал домой в моей машине. Мы оба устали, и мой желудок только начал приходить в норму. Я включил Сонату для фортепиано № 8 Бетховена, «Патетическую», и покосился на отца. Он молча смотрел вперед и слушал музыку. Он приоткрыл окно, и нас обдало горячим ветром. Какое-то время он безмолвствовал, нас сопровождали только гул и вой пролетающих мимо машин. Наконец он сказал:

– Мы провели вместе всю жизнь. Мне ее постоянно не хватает.

14. Компенсаторная пауза

Удовлетворением нельзя запастись впрок.

Питер Стерлинг, нейробиолог

В 1990 году Дин Орниш, кардиолог из Калифорнийского университета в Сан-Франциско, и его коллеги опубликовали статью «Лечение сердца при помощи правильного образа жизни» в британском журнале «Ланцет». В ходе исследования сорока восьми пациентов со средней или тяжелой ишемической болезнью сердца произвольным образом назначили или обычное лечение при сохранении привычного образа жизни, или так называемый «интенсивный образ жизни»: низкохолестериновую вегетарианскую диету, час ежедневной прогулки, групповую психологическую поддержку и управление стрессом. Год спустя у пациентов в экспериментальной группе стало почти на 5 % меньше наслоений и бляшек в коронарных артериях. Через пять лет артерии очистились от почти 8 % бляшек. Больше всего прогресс наблюдался у тех пациентов, кто лучше прочих придерживался плана программы, причем зависимость была настолько очевидной, словно им была назначена разная дозировка лекарств. У пациентов из контрольной группы, напротив, за год прибавилось в среднем около 5 % наслоений и бляшек, а за пять лет – и вовсе до 28 %. У них также вдвое чаще наблюдались различные явления и мероприятия кардиологического характера, в том числе сердечные приступы, коронарная ангиопластика, аортокоронарное шунтирование и связанные с кардиологией смерти.

Исследование Орниша подверглось всесторонней критике. Рецензенты говорили, что оно проводилось на слишком маленькой выборке и плохо представляло основную массу населения. Из приглашенных пациентов лишь половина вообще участвовала в процессе, что позволяло предположить пристрастность при отборе. К тому же почти никто из контрольной группы не принимал статины или препараты иных групп, понижающие холестерин, а потому исследование никоим образом не противопоставляло пациентов, испытывавших эффективность интенсивного образа жизни без лекарств, и пациентов, получающих полноценное современное лечение от болезней сердца. Более того, исследование, опубликованное в «Медицинском журнале Новой Англии» в 2013 году, показало, что у пациентов, придерживающихся так называемой «средиземноморской диеты», то есть потребляющих вдоволь оливкового масла, фруктов, овощей, рыбы и орехов, риск кардиологических явлений, в том числе сердечных приступов и смерти, был примерно на 30 % ниже, чем у пациентов, придерживавшихся низкохолестериновой диеты, причем менее жесткой, чем предложенная Орнишем.

Невзирая на критику, Орниш верил в результаты, полученные в ходе своего исследования, а посему решил расширить его, предложив свою программу двадцати пяти больницам и клиникам по всей стране. Он убедил страховую государственную программу Medicare оплачивать его исследования под видом «интенсивной кардиологической реабилитации». Программа Орниша сегодня состоит из двух четырехчасовых сеансов в неделю в течение девяти недель, причем каждый из сеансов состоит из часовой лекции по питанию, часа физических упражнений, часа групповой терапии с соцработником и часа йоги и медитации.

Я слышал, как Орниш рассказывал о преимуществах своей программы, а потому я как-то вечером в начале осени сел за руль и отправился в ближайший к моему месту жительства центр Орниша, находящийся в Центре здоровья Chambers[78] в Морристауне, в штате Нью-Джерси. Я поехал туда из эгоистических соображений; незадолго до этой поездки я получил расшифровку своего снимка КТ.

Признаюсь, когда доктор Трост показал мне мои наполовину перекрытые коронарные артерии, это не стало для меня неожиданностью. Я всю жизнь так беспокоился о болезни сердца, что ее возникновение казалось практически предопределенным.

Заболевание было еще относительно легким, но я знал, что чаще всего разрыв коронарных артерий, за которым следует сердечный приступ, происходит именно в местах незначительного сужения кровеносного русла, а не в самых запущенных и тяжело пораженных. Небольшие бляшки, как правило, более мягкие, тонкие и жирные, а возможно, и более склонные к разрыву, чем более крупные и плотные[79]. Таким образом, я оказался в клиническом варианте уловки-22: мое заболевание было слишком легким, чтобы его исправить хирургически, и слишком серьезным, чтобы просто не обращать на него внимания. Из-за чего оно возникло? Я не мог удержаться от размышлений о причинах. Может, это были те несколько сигарет, что я выкурил, еще когда учился в колледже? Слишком много выпечки и супружеских склок? Или же заболевание уже было в меня заложено? Какой бы ни была причина, теперь мое будущее внезапно стало невыносимо смутным. У меня возникло странное желание ускорить свою жизнь, чтобы увидеть все важное прежде, чем мое время выйдет.

Уже много лет, еще со времен обучения в медицинской школе, у меня были преждевременные желудочковые сокращения (ПЖС) – это относительно безвредно, просто мое сердце подрагивает или хлопает, если происходит лишнее, непредвиденное сокращение. После большинства ПЖС следует так называемая «компенсаторная пауза», то есть следующее сокращение сердца происходит чуть позже, чтобы сердце могло вернуться к нормальному ритму. Во время компенсаторной паузы желудочки сердца чуть дольше обычного остаются заполненными кровью, а потому следующее сокращение после преждевременного особенно сильное, эдакий удар в груди, оповещающий о том, что сердце вернулось к обычному режиму работы. Когда я лежал в своей берлоге после получения расшифровки КТ и слушал доносящиеся с улицы трели кузнечиков, я неожиданно понял, что мой снимок походил на ПЖС, сбой в нормальном ритме жизни. Собирался ли я вернуть все на круги своя? Или же хотел сделать перезагрузку?

После КТ в течение нескольких дней я прошел еще ряд исследований. Эхо показало, что камеры и клапаны моего сердца функционировали в нормальном режиме. УЗИ сонных артерий подтвердило отсутствие бляшек в артериях, питающих мозг. А вот анализ крови показал, что у меня повышен уровень липопротеина (а), молекулы, переносящей холестерин. Высокая концентрация липопротеина (а) в плазме крови свидетельствует об удвоенном риске развития ишемической болезни сердца или инсульта.

Я узнал, что липопротеин (а), наряду с некоторыми другими факторами, мог отчасти объяснять особенно высокую вероятность развития сердечно-сосудистых заболеваний и смерти от кардиологических заболеваний у жителей и выходцев из Южной Азии. Исследования показали, что у выходцев из Южной Азии более узкие коронарные артерии, чем у других этнических групп, что может приводить к ускоренному току крови и большей нагрузке на стенки сосудов, а это, в свою очередь, может спровоцировать развитие атеросклероза. Кровь выходца из Южной Азии также может содержать более мелкие и плотные частички холестерина, которые с большей вероятностью приводят к уплотнению стенок артерий. Переход на «западный» образ жизни – высококалорийная пища, низкие физические нагрузки – тоже никоим образом не способствует улучшению ситуации, а возможно, и вовсе активирует так называемые «гены бережливости», которые вызывают образование жировых отложений в области живота, таким образом повышая риск инсулинорезистентности и диабета. (Эти гены могли быть полезны при повальном голоде, но в мире, где всего вдоволь, они настоящая проблема.) Нельзя забывать о социальных и культурных факторах, которые, безусловно, вносят свой вклад в развитие сердечно-сосудистых заболеваний. Например, они точно повлияли на жизнь моей матери. Она выросла в культуре, где взрослым не полагалось тратить время на себя и заниматься упражнениями, отдыхая от работы, дома и детей. Более того, моя мать, как и многие из ее друзей-индийцев, верила в судьбу и в то, что ее будущее – и здоровье в том числе – уже предопределено. Обремененная этой фаталистической философией, она никогда не верила в то, что человек может изменить ту жизнь, что ему уготована.

Я не хотел, чтобы то, что я увидел на своем снимке КТ, стало моей судьбой. Я хотел измениться, попытаться стабилизировать, а может, и вовсе обратить уже нанесенный ущерб. Вот только что мне следовало изменить? Я уже вел достаточно здоровый образ жизни. Я профилактически принимал статин для понижения холестерина. Я пришел к выводу, что мне нужны более фундаментальные изменения.

Я позвонил своему другу Ашоку, телепродюсеру и йогу. Он предложил встретиться как-нибудь вечером после работы в индуистском храме во Флашинге. Мы встретились теплым вечером, в самом разгаре лета. Храм находился в жилом районе среднего класса, с отдельно стоящими домами на одну семью, отделенными друг от друга заборами из ржавой сетки-рабицы. У входа в храм висела табличка-напоминание для посетителей: «Здесь кокос не разбивать». Когда я пришел, там как раз заканчивалась молитвенная церемония. Мужчина в белой набедренной повязке-дхоти звонил в колокольчик и прочувствованно напевал: «Шанти, шанти, шанти…» Я заметил в храме Ашока, пузатого мужчину средних лет в бежевой длиннополой пижамной рубахе-куртке; на его лбу красовался мазок красной пасты. Склонив голову, он целеустремленно перемещался от одной увешанной цветочными гирляндами статуи к другой, опускаясь перед каждой на колени, чтобы пробормотать несколько слов. Когда он закончил, он подошел ко мне и пожал мне руку. Мы спустились вниз по лестнице в столовую, заказали блинчики доса и густой сладкий напиток ласси и в ожидании еды уселись за стол, напоминающий те, что стоят в кафетериях.

Мне хотелось объяснить Ашоку, почему я захотел встретиться с ним, но он, казалось, не жаждал никаких объяснений. Он сидел, спокойно осматривая происходящее в оживленной комнате. Мы какое-то время вежливо поболтали о том о сем, а потом я рассказал ему про свой снимок. Нахмурившись, он выслушал меня с серьезностью настоящего психоаналитика.

– Мне всегда казалось, что ты ко всему очень серьезно относишься, – наконец сказал Ашок. Он ничуть не сомневался, что результаты моего КТ были следствием именно этой черты. – Тебе нужно научиться выбрасывать все из головы.

Я рассмеялся:

– И как же это делается?

Он посерьезнел:

– Йога, медитация, прогулки в парке; без разницы, главное, чтобы помогало. Пока ты этим занимаешься, будет казаться, что ты попусту тратишь время, но на самом деле это самое ценное время, потому что в это время ты выстраиваешь весь свой день.

Я несколько раз пробовал йогу. Когда мы с Соней только поженились, мы ходили в неряшливую студию в Трибеке, где старая женщина с ожерельем-четками заставляла нас стоять в некомфортных позах и при этом смотреть в точку на обшарпанной стене. После этого я и правда чувствовал себя более расслабленным (я предполагал, что это связано с острым газовым алкалозом, вызванным глубоким, медленным дыханием), но быстро забросил эту практику.

Ашок посоветовал мне попробовать еще раз:

– Воспринимай этот снимок как благо, – ободрил он меня. – Он позволит тебе найти способ стать более спокойным. Твой разум, твои мысли не властны над тобой, но при этом ведут себя так, словно они твои хозяева. Выйди за пределы своего разума. Только там ты будешь воистину свободен.

* * *

Таким образом я оказался в Морристауне, в штате Нью-Джерси. Центр Орниша находился в крупном офисном комплексе недалеко от лесной дороги. Гигантские дубы уже скидывали свои листья в огромные цветастые груды. Кэрол, практикующая сестра, курирующая программу, встретила меня у стойки администрации при входе.

– Нам достаточно часто звонят молодые индийцы, – сказала она по телефону, когда я договаривался о посещении.

В этот день занятия уже закончились, и Кэрол провела для меня экскурсию по центру: показала мне кухню с полированными столешницами, где участники программы в течение часа вместе ели вегетарианский обед; спортзал, где под присмотром двух практикующих медсестер и тренера-физиотерапевта несколько самых активных участников программы по-прежнему работали на беговых дорожках; комнату управления стрессом с расставленными по кругу стульями и еще разложенными на полу ковриками для йоги.

Кэрол рассказала мне, что у ее отца в семьдесят лет диагностировали сердечное заболевание. У него болело плечо; стресс-тест ничего не показал, зато на коронарной ангиографии обнаружилась настолько запущенная стадия поражения трех венечных сосудов, что уже не было никакого смысла проводить хирургическое лечение или ангиопластику.

– Его жизнь висела на волоске, – сказала она. Оказавшись в безвыходном положении, ее отец попробовал заниматься по программе Орниша. Он придерживался ее в течение двух месяцев, прежде чем скончался от внезапной аритмии. Несмотря на горькие обстоятельства знакомства с программой, Кэрол с тех пор неизменно работала исключительно в превентивных кардиологических программах, основанных на исследованиях Орниша.

У себя в офисе Кэрол показала мне ангиограммы участников программы, у которых уменьшилось поражение коронарных артерий.

– Когда люди говорят о программе Орниша, они, как правило, подразумевают диетический рацион, – пояснила она. – Хотя на самом деле в программе особенно важна именно социальная поддержка и работа над управлением стрессом.

Пациентам часто не хотелось участвовать в групповой терапии, сказала она.

– Некоторые просят форму отказа. Им не хочется раскрываться перед посторонними людьми. А потом именно групповая терапия становится для них самой любимой частью программы.

Орниш делал большой упор именно на психологический аспект своей программы. К примеру, он подчеркивал, что некоторые пациенты из его изначальной контрольной группы придерживались почти столь же строгого плана упражнений и питания, как и пациенты рабочей группы. Несмотря на это, их сердечное заболевание продолжало прогрессировать; только диеты и упражнений было недостаточно для того, чтобы вызвать отступление атеросклеротических бляшек. И на первой, годовой, и на пятилетней, контрольной, точке эксперимента именно управление стрессом, а не упражнения особенно тесно соотносилось с отступлением заболевания. «Потребности налаживать связи и чувство общности в нашей культуре нередко остаются нереализованными, – отметил Орниш в интервью в 2015 году. – Мы знаем, что такие вещи влияют на качество нашей жизни, но они влияют и на выживание в куда большей мере, чем большинство может предположить».

Множество исследований позволяют предположить, что в этом Орниш, пожалуй, прав. К примеру, депрессивные пациенты после сердечного приступа в четыре раза чаще умирают в течение шести месяцев, чем те, у кого депрессии нет, вне зависимости от того, какие у них были показатели по классическим Фрамингемским факторам риска, таким как высокий холестерин, гипертензия, ожирение и курение. В другом исследовании у женщин с менопаузой без каких-либо сердечно-сосудистых заболеваний в анамнезе, которые продемонстрировали большую безнадежность при заполнении психологического опросника, были более плотные стенки сонных артерий и более изношенная сосудистая система, чем у их сверстниц, более довольных жизнью[80]. Несомненно, у многих из этих исследований была маленькая выборка, и корреляция не доказывает наличия причинной связи; вполне возможно, что стресс приводит к развитию вредных привычек, например, к плохому питанию, снижению физической активности, курению в больших объемах; вполне возможно, что именно это и повышает риск развития сердечно-сосудистых заболеваний.

Как и в случае соотношения курения с риском развития рака легких, существует столько исследований, утверждающих одно и то же, и существуют механизмы, объясняющие наличие взаимосвязи между этими двумя явлениями; пожалуй, отрицать наличие некой связи просто глупо.

Выводы Орниша и других исследователей совпадают с тем, что я узнал за два десятилетия в медицине: эмоциональное сердце влияет на свое биологическое воплощение самыми неожиданными способами.

Кэрол сказала, что она с помощью «трекеров» следит за тем, насколько хорошо пациенты придерживаются программы в те дни, когда они не приходят в центр. Разумеется, есть «трекеры» для упражнений и диеты, но есть и «трекеры» любви и поддержки. Пациентов просят оценить: «Насколько хорошо я чувствую связь с окружающими?» – по цифровой шкале. У тех пациентов, которые посвящают более часа в день управлению стрессом, наблюдается наибольший прогресс в восстановлении коронарного кровообращения.

– Мы живем в крайне напряженном темпе, – сказала Кэрол. – Наша симпатическая нервная система постоянно перегружена. Зато мы можем управлять тем, как мы реагируем на стресс.

К сожалению, я осознал, что не смогу участвовать в программе Орниша. Я никак не мог приезжать в Нью-Джерси два раза в неделю в течение трех месяцев, а Кэрол с сожалением сообщила мне, что сокращенный вариант программы еще не запущен. Она пообещала прислать мне материалы, с помощью которых я мог бы самостоятельно начать работать с программой.

– Постарайтесь наслаждаться каждым днем, – сказала она, провожая меня к лифту. – Вместо того чтобы думать о прошлом или волноваться о будущем, фокусируйтесь на настоящем.

Я пообещал ей, что постараюсь соблюдать ее рекомендации. Потом я вышел на парковку, сел в машину и влился в пятничный поток машин в сторону Лонг-Айленда.

* * *

За последние пятьдесят лет кардиология, обгоняя иные сферы медицины, занимала лидирующие позиции в технологических новациях и развитии качества лечения. В этот «золотой век» произошла целая череда продляющих жизнь прорывов, многие из которых рассматривались в этой книге, такие как имплантируемые кардиостимуляторы и дефибрилляторы, коронарная ангиопластика, аортокоронарное шунтирование и пересадка сердца. Эти биомедицинские меры поддерживаются и превентивными инициативами здравоохранения, такими как продвижение отказа от курения, снижение давления и уровня холестерина.

В результате с моего рождения в 1968 году и до сегодняшнего дня смертность от сердечно-сосудистых заболеваний снизилась на 60 %. В истории медицины XX века мало что может сравниться с этой вдохновляющей статистикой.

В какой-то момент казалось, что рак собирается занять место болезней сердца в качестве первостепенной причины смерти в США, но этого не произошло. За последнее десятилетие темп снижения смертности от сердечно-сосудистых заболеваний существенно замедлился, и произошло это по целому ряду причин. Количество курильщиков перестало снижаться. Американцев с ожирением стало больше. Прогнозируется, что в течение следующих двадцати пяти лет диабетиков станет почти в два раза больше. Хотя я подозреваю, что есть и иная причина, по которой смертность почти перестала снижаться.

Возможно, кардиология в том виде, в каком она существует сегодня, просто достигла предела того, что она может сделать для продления жизни.

Для таких первопроходцев, как Уолт Лиллехай, Андреас Грунтциг и Мишель Мировски, это предположение показалось бы ересью, но сегодня это сложно отрицать. Закон убывающей доходности актуален для всех сфер деятельности человека, и сердечно-сосудистая медицина не исключение. К примеру, с тех пор как тромбоз коронарных артерий был признан первостепенной причиной большинства сердечных приступов, кардиологи приняли на веру то, что предельно стремительное лечение такого тромбоза повышает вероятность выживания пациента. Постулат оперативности гласит: «Время – мышцы», то есть чем быстрее проблема будет решена, тем лучше. Вместе с тем исследование почти 100 000 пациентов, опубликованное в «Медицинском журнале Новой Англии» в 2013 году, показало, что сокращение времени «от двери до баллона», то есть от поступления пациента в больницу до восстановления коронарного кровообращения баллонной ангиопластикой, не повышало внутрибольничную выживаемость. Среднее время «от двери до баллона» за период исследования снизилось с восьмидесяти трех до шестидесяти семи минут, но вероятность краткосрочной смертности от этого не понизилась.

Есть несколько наиболее вероятных объяснений результатов этого исследования. Возможно, пациенты с сердечными приступами, которые изначально здоровее и менее подвержены риску смерти, уже получают оперативное лечение, в то время как те, у кого риск смерти выше, сталкиваются с промедлениями. Возможно, в исследование был заложен слишком короткий период последующего наблюдения; будь он дольше, мы, быть может, увидели бы повышение выживаемости. Возможно, причина вовсе в другом.

С тех пор как Мейсон Соунс изобрел коронарную ангиографию в 1958 году, смертность после сердечного приступа снизилась в десять раз, с 30 % до 3 %. Может ли улучшение или сокращение времени проведения уже существующих процедур вообще улучшить прогноз по смертности?

В кардиологии есть и иные примеры закона убывающей доходности. Я специализируюсь на сердечной недостаточности; с момента изобретения в середине 1980-х годов такие группы лекарств, как бета-блокаторы и ингибиторы АПФ, претерпели значительные изменения и стали гораздо эффективнее. При этом исследования более новых групп лекарств, например, блокаторов эндотелиновых рецепторов и вазопрессина, показали их низкую эффективность. Сегодня лучше контролируются Фрамингемские факторы риска, такие как гипертензия и высокий холестерин. С учетом текущего уровня развития кардиологии, дальнейший прогресс становится все более сложным и медленным.

Вне всяких сомнений, нам следует радоваться торжеству высокотехнологичной медицины. К примеру, время «от двери до баллона» у более чем 90 % пациентов, при условии попадания в больницу, где проводят баллонную ангиопластику, составляет менее девяноста минут, в среднем – порядка шестидесяти; это куда быстрее, чем еще несколько лет тому назад. Это также означает, что для каждой новой процедуры планка устанавливается все выше и выше.

Я считаю, что сердечно-сосудистую медицину в ее текущем виде, фокусирующуюся на дженериках[81] и вариациях существующих препаратов, дополнительных терапевтических мероприятиях и оптимизации существующих процедур, в будущем ожидает лишь незначительный прогресс. Нам нужно переключиться на новую парадигму, с упором на превентивные меры. Образно говоря, мы должны подкручивать вентиль, снижая напор, а не собирать воду шваброй с пола, иначе нам не видать той скорости развития, к которой уже успели привыкнуть как врачи, так и пациенты. В новой парадигме на передний план в нашем восприятии болезней должны выйти психосоциальные факторы.

Несмотря на многовековую историю ассоциации сердца с эмоциями, эта сфера по-прежнему остается практически не изученной.

Сегодня мы начинаем осознавать, что такие хронические заболевания, как гипертензия, диабет и сердечная недостаточность, неразрывно связаны с состоянием среды обитания, нашей работой, семьей и состоянием нашего разума.

Мы знаем, что у болезней сердца есть психологические, социальные и даже политические корни. Чтобы максимально эффективно лечить сердце, нужно внести коррективы в эти сферы жизни. Само собой, на словах сделать это куда проще, чем на деле.

«Ремонт» психосоциальной сферы не менее чреват неожиданными последствиями, сложными побочными эффектами и противоречивыми решениями, чем любое другое медицинское вмешательство. Мы даже не можем решить, что именно нужно исправлять.

Нам придется найти способ, говоря словами нейробиолога Питера Стерлинга, «снизить потребность в бдительности и вернуть в жизнь маленькие повседневные радости», такие как наша связь с природой и друг с другом.

Некоторым для этого потребуются градостроительные инициативы, например, направленные на поощрение пеших и велосипедных прогулок, чтобы они могли изменить свой преимущественно сидячий образ жизни.

Другим понадобится более крепкая основа в социальной сфере, к примеру, улучшение социально-бытовых условий жизни.

Третья категория сможет помочь своей сердечно-сосудистой системе более личными, индивидуальными способами, такими, как медитация. В любом случае сегодня тесная взаимосвязь метафорического сердца с биологическим становится все более очевидной.

Чтобы излечить наши сердца, нам нужно сначала починить наше общество и разум. Мы должны внимательно относиться не только к телу, но и к духу.

* * *

Я лежу на одеяле и смотрю на звезды. Хотя солнце уже час как опустилось за горизонт, кромка неба по-прежнему отсвечивает оранжевым светом. Воздух пахнет цитронеллой и средством от насекомых. Вечеринка уже заканчивается, но дети продолжают носиться и играть, сжигая неизрасходованную энергию сахара, полученную из сладостей; они катаются по надувным горкам и бегают туда-сюда по газону. Моя дочь Пия сидит у меня на груди, нежно уткнувшись мне в шею.

– Ты счастлив? – спрашивает она меня, щекоча мою кожу своим теплым дыханием.

– Да, – отвечаю я. – А ты?

– Да, пап, – говорит она. – Я тоже счастлива.

К концу подходит уже второе лето, и мой снимок КТ превратился в смутное воспоминание прошедших дней. Я должен был все изменить в своей жизни, но на деле снимок все же оказался обычным ПЖС, краткой заминкой, прежде чем моя жизнь вернулась в прежнее русло. Так бывает, когда планируешь путешествие куда-нибудь; кажется, что там все будет по-другому, так, как на картинках, а по приезде оказывается, что там все такое же, как дома, – то же небо, воздух и облака. Разумеется, я кое-что поменял в своей жизни. Теперь я почти каждый день занимаюсь спортом и стараюсь есть более здоровую пищу. Я больше времени провожу со своими детьми и друзьями. Я по-прежнему люблю много работать, но теперь я не так презрительно отношусь к возможности расслабиться.

Мы никак не контролируем многие факторы, влияющие на наше здоровье, к примеру, мы не можем понизить стресс от прочтения газеты, мы содержим семью в условиях конкурентной экономики, мы не всегда можем переехать из небезопасного района – многое из этого нам неподвластно, по крайней мере, без приложения коллективных усилий. Есть и другие факторы, которые требуют от нас пересмотра нашего образа жизни, поведения, и это вполне посильно. Хотите прожить долгую, здоровую и приятную жизнь? Не курите. Выполняйте физические упражнения. Правильно питайтесь. А еще не забывайте заботиться о межличностных отношениях и том, как вы реагируете на огорчения и травмы, с которыми вы неизбежно столкнетесь в жизни. То, как вы воспринимаете мир вокруг себя, справляетесь с нагрузками, разрешаете проблемные ситуации, умеете ли отстраниться от того, что вас напрягает, способны ли вы любить – я верю, что все это тоже является вопросами вашей жизни или смерти.

Думаю, когда-нибудь я сделаю еще один снимок КТ, чтобы посмотреть, прогрессирует ли атеросклероз в моих артериях. Вот только я уже не боюсь того, что могу там увидеть. Я спокоен, ведь я знаю, насколько моя сфера медицины развилась за последние полвека и даже в течение последнего десятилетия.

Теперь мы умеем заменять сердечные клапаны, не проводя операцию на открытом сердце. Мы можем сделать инъекцию стволовых клеток, чтобы восстановить поврежденные ткани миокарда. Моему деду по отцовской линии было чуть больше пятидесяти лет, когда он умер. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне сорок восемь лет. Я не мой дед. Я счастлив, ведь я живу в эпоху, когда человеческое сердце наконец оказалось во власти рук человеческих. На прохождение пути в три сантиметра ушли тысячелетия; можно сказать, что этот путь начинался с перикарда, но на самом деле эта тропа ведет из тех давних времен, когда сердце было сверхъестественным объектом, окруженным мощной стеной запретов и табу. Этот путь постепенно превратил сердце в машину, механизм, поддающийся управлению и контролю. Мы узнали, что, управляя сердцем и вмешиваясь в его работу, мы не должны забывать уделять внимание его эмоциональной жизни, именно той, обителью которой сердце считалось многие тысячи лет.

Я столько лет работаю в этой сфере, что вижу очертания сердца везде, куда ни гляну: в брызгах дождя на лобовом стекле своей машины, в свекле, которую я нарезаю на кухне, в дольках клубники и надкушенных вишнях. Каждое утро капли молока в центре моей кружки с кофе образуют спиральную реципрокную волну.

Я по-прежнему часто думаю о своих дедах, и, разумеется, о матери. Я могу представить, как мой дед по отцу, окруженный взволнованной родней, заваливается на каменный пол в Канпуре с остановкой сердца. Могу представить и деда по матери, сидящего в своей гостиной в Нью-Дели, слушающего новости по BBC в ожидании своего завтрака. Несколько ударов сердца – и его больше нет. Хотя их смерти (а скорее всего, и смерть моей матери) были вызваны одним и тем же процессом в организме, последствия его у них были разные. Одна смерть навсегда травмировала окружающих, в то время как две другие были милосердным исходом. Большую часть своей жизни я боялся той власти, которой обладает сердце, но теперь она не кажется мне настолько угрожающей, как казалась прежде. Да, сердце может оборвать вашу жизнь; но, когда в человеке накапливается вся тяжесть бытия, этот орган, двигатель нашей жизни, может стать предохранительным клапаном, способным даровать быстрое и гуманное освобождение.

Дополнительные материалы и источники

ВСТУПЛЕНИЕ. ДВИГАТЕЛЬ ЖИЗНИ

Ford, Earl S., Umed A. Ajani, Janet B. Croft, Julia A. Critchley, Darwin R. Labarthe, Thomas E. Kottke, Wayne H. Giles, and Simon Capewell. “Explaining the Decrease in U.S. Deaths from Coronary Disease, 1980–2000.” New England Journal of Medicine 356, no. 23 (2007): 2388–98.

1. МАЛЕНЬКОЕ СЕРДЦЕ

Cannon, Walter B. “‘Voodoo’ Death.” American Anthropologist 44, no. 2 (1942): 169–81. Hall, Joan Lord. “‘To the Very Heart of Loss’: Rival Constructs of ‘Heart’ in Antony and Cleopatra.” College Literature 18, no. 1 (1991): 64–76.

Kriegbaum, Margit, Ulla Christensen, Per Kragh Andersen, Merete Osler, and Rikke Lund. “Does the Association Between Broken Partnership and First Time Myocardial Infarction Vary with Time After Break-Up?” International Journal of Epidemiology 42, no. 6 (2013): 1811–19.

Leor, Jonathan, W. Kenneth Poole, and Robert A. Kloner. “Sudden Cardiac Death Triggered by an Earthquake.” New England Journal of Medicine 334, no. 7 (1996): 413–19.

McCraty, Rollin. “Heart-Brain Neurodynamics: The Making of Emotions.” HeartMath Research Center, HeartMath Institute. Publication 03-015 (2003).

Nager, Frank. The Mythology of the Heart. Basel: Roche, 1993.

Richter, Curt P. “On the Phenomenon of Sudden Death in Animal and Man.” Psychosomatic Medicine 19, no. 3 (1957): 191–98.

Rosch, Paul J. “Why the Heart Is Much More Than a Pump.” HeartMath Library Archives.

Samuels, Martin A. “The Brain – Heart Connection.” Circulation 116 (2007): 77–84.

Weiss, M. “Signifying the Pandemics: Metaphors of AIDS, Cancer, and Heart Disease.” Medical Anthropology Quarterly, n.s., 11 (1997): 456–76.

Yawger, N. S. “Emotions as the Cause of Rapid and Sudden Death.” Archives of Neurology and Psychiatry 36 (1936): 875–79.

2. ОСНОВНАЯ ДВИЖУЩАЯ СИЛА

Harvey, William. “On the Motion of the Heart and Blood in Animals.” Translated by R. Willis. In Scientific Papers: Physiology, Medicine, Surgery, Geology, with Introductions, Notes, and Illustrations. New York: P. F. Collier and Son, 1910.

O’Malley, C. D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1564. Berkeley: University of California Press, 1964.

Park, K. “The Criminal and the Saintly Body: Autopsy and Dissection in Renaissance Italy.” Renaissance Quarterly 47 (1994): 1–33.

Pasipoularides, A. “Galen, Father of Systematic Medicine: An Essay on the Evolution of Modern Medicine and Cardiology.” International Journal of Cardiology 172 (2014): 47–58.

Rosch, Paul J. “Why the Heart Is Much More Than a Pump.” HeartMath Library Archives.

Schultz, Stanley G. “William Harvey and the Circulation of the Blood: The Birth of a Scientific Revolution and Modern Physiology.” Physiology 17, no. 5 (2002): 175–80.

Shoja, Mohammadali M., Paul S. Agutter, Marios Loukas, Brion Benninger, Ghaffar Shokouhi, Husain Namdar, Kamyar Ghabili, Majid Khalili, and R. Shane Tubbs. “Leonardo da Vinci’s Studies of the Heart.” International Journal of Cardiology 167, no. 4 (2013): 1126–33.

West, John B. “Marcello Malpighi and the Discovery of the Pulmonary Capillaries and Alveoli.” American Journal of Physiology – Lung, Cellular, and Molecular Physiology 304, no. 6 (2013): L383–L390.

3. СЦЕПЛЕНИЕ

Alexi-Meskishvili, V., and W. Bottcher. “Suturing of Penetrating Wounds to the Heart in the Nineteenth Century: The Beginnings of Heart Surgery.” The Annals of Thoracic Surgery 92, no. 5 (2011): 1926–31.

Asensio, Juan A., B. Montgomery Stewart, James Murray, Arthur H. Fox, Andres Falabella, Hugo Gomez, Adrian Ortega, Clark B. Fuller, and Morris D. Kerstein. “Penetrating Cardiac Injuries.” Surgical Clinics of North America 76, no. 4 (1996): 685–724.

Cobb, W. Montague. “Daniel Hale Williams – Pioneer and Innovator.” Journal of the National Medical Association 36, no. 5 (1944): 158.

Dunn, Rob. The Man Who Touched His Own Heart. New York: Little, Brown, 2015.

Johnson, Stephen L. The History of Cardiac Surgery, 1896–1955. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1970.

Meriwether, Louise. The Heart Man: Dr. Daniel Hale Williams. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1972.

Werner, Orla J., Christian Sohns, Aron F. Popov, Jannik Haskamp, and Jan D. Schmitto. “Ludwig Rehn (1849–1930): The German Surgeon Who Performed the Worldwide First Successful Cardiac Operation.” Journal of Medical Biography 20, no. 1 (2012): 32–34.

4. ДИНАМО

Goor, Daniel A. The Genius of C. Walton Lillehei and the True History of Open Heart Surgery. New York: Vantage Press, 2007.

Lillehei, C. W. “The Birth of Open Heart Surgery: Then the Golden Years.” Cardiovascular Surgery 2, no. 3 (1994): 308–17.

Lillehei, C. W., M. Cohen, H. E. Warden, N. R. Ziegler, and R. L. Varco. “The Results of Direct Vision Closure of Ventricular Septal Defects in Eight Patients by Means of Controlled Cross-circulation.” Surgery, Gynecology, and Obstetrics 101 (1955): 446.

Miller, G. Wayne. King of Hearts: The True Story of the Maverick Who Pioneered Open Heart Surgery. New York: Crown, 2000.

Rosenberg, J. C., and C. W. Lillehei. “The Emergence of Cardiac Surgery.” Lancet 80 (1960): 201–14.

5. НАСОС

Brock, R. C. “The Surgery of Pulmonary Stenosis,” British Medical Journal, no. 2 (1949): 399–406.

Castillo, Javier G., and George Silvay. “John H. Gibbon Jr. and the 60th Anniversary of the First Successful Heart-Lung Machine.” Journal of Cardiothoracic and Vascular Anesthesia 27, no. 2 (2013): 203–207.

Cohn, Lawrence H. “Fifty Years of Open-Heart Surgery.” Circulation 1007 (2003): 2168–70.

Gibbon, John H., Jr. “Development of the Artificial Heart and Lung Extracorporeal Blood Circuit.” JAMA 206, no. 9 (1968): 1983–86.

“The Early Development of an Extracorporeal Circulation with an Artificial Heart and Lung.” Transactions of the American Society for Artificial Internal Organs 13, no. 1 (1967): 77–79.

“The Gestation and Birth of an Idea.” Philadelphia Medicine 13 (1963): 913–16.

Shumacker, Harris B., Jr. The Evolution of Cardiac Surgery. Bloomington: Indiana University Press, 1992.

John Heysham Gibbon, Jr., 1903–1973: A Biographical Memoir. Washington, D.C.: National Academy of Sciences, 1982.

Stoney, William S. “Evolution of Cardiopulmonary Bypass.” Circulation 119, no. 21 (2009): 2844–53.

6. ГАЙКА

Altman, Lawrence K. Who Goes First? The Story of Self-Experimentation in Medicine. New York: Random House, 1987.

Forssmann, Werner. Experiments on Myself. New York: St. Martin’s Press, 1974.

Forssmann-Falck, Renate. “Werner Forssmann: A Pioneer of Cardiology.” American Journal of Cardiology 79, no. 5 (1997): 651–60.

7. СТРЕССОВЫЕ ПЕРЕЛОМЫ

Friedman, Meyer, and Ray H. Rosenman. Type A Behavior and Your Heart. New York: Alfred A. Knopf, 1974.

Kannel, William B. “Contribution of the Framingham Study to Preventive Cardiology.” Journal of the American College of Cardiology 15, no. 1 (1990): 206–11.

Kannel, William B., Thomas R. Dawber, Abraham Kagan, Nicholas Revotskie, and Joseph Stokes. “Factors of Risk in the Development of Coronary Heart Disease – Six— Year Follow-Up Experience: The Framingham Study.” Annals of Internal Medicine 55, no. 1 (1961): 33–50.

Kannel, William B., Tavia Gordon, and Melvin J. Schwartz. “Systolic Versus Diastolic Blood Pressure and Risk of Coronary Heart Disease: The Framingham Study.” American Journal of Cardiology 27, no. 4 (1971): 335–46.

Kaplan, J. R., S. B. Manuck, T. B. Clarkson, F. M. Lusso, D. M. Taub, and E. W. Miller. “Social Stress and Atherosclerosis in Normocholesterolemic Monkeys.” Science 220, no. 4598 (1983): 733–35.

Kriegbaum, Margit, Ulla Christensen, Per Kragh Andersen, Merete Osler, and Rikke Lund. “Does the Association Between Broken Partnership and First Time Myocardial Infarction Vary with Time After Break-Up?” International Journal of Epidemiology 42, no. 6 (2013): 1811–19.

Mahmood, Syed S., Daniel Levy, Ramachandran S. Vasan, and Thomas J. Wang. “The Framingham Heart Study and the Epidemiology of Cardiovascular Disease: A Historical Perspective.” Lancet 383, no. 9921 (2014): 999–1008.

Marmot, Michael G. “Health in an Unequal World.” Lancet 368 (2006): 2081–94.

Marmot, Michael G., and S. Leonard Syme. “Acculturation and Coronary Heart Disease in Japanese-Americans.” American Journal of Epidemiology 104, no. 3 (1976): 225–47.

Nerem, Robert M., Murina J. Levesque, and J. Fredrick Cornhill. “Social Environment as a Factor in Diet-Induced Atherosclerosis.” Science 208, no. 4451 (1980): 1475–76.

Oldfield, Benjamin J., and David S. Jones. “Languages of the Heart: The Biomedical and the Metaphorical in American Fiction.” Perspectives in Biology and Medicine 57, no. 3 (2014): 424–42.

Oppenheimer, Gerald M. “Becoming the Framingham Study, 1947–1950.” American Journal of Public Health 95, no. 4 (2005): 602–10.

Ramsay, Michael A. E. “John Snow, MD: Anaesthetist to the Queen of England and Pioneer Epidemiologist.” Baylor University Medical Center Proceedings 19, no. 1 (2006): 24.

Sterling, Peter. “Principles of Allostasis: Optimal Design, Predictive Regulation, Pathophysiology, and Rational Therapeutics.” In Allostasis, Homeostasis, and the Costs of Physiological Adaptation, edited by Jay Schulkin, 17. New York: Cambridge University Press, 2004.

Worth, Robert M., Hiroo Kato, George G. Rhoads, Abraham Kagan, and Sherman Leonard Syme. “Epidemiologic Studies of Coronary Heart Disease and Stroke in Japanese Men Living in Japan, Hawaii, and California: Mortality.” American Journal of Epidemiology 102, no. 6 (1975): 481–90.

8. ТРУБЫ

Monagan, David, and David O. Williams. Journey into the Heart: A Tale of Pioneering Doctors and Their Race to Transform Cardiovascular Medicine. New York: Gotham, 2007.

Mueller, Richard L., and Timothy A. Sanborn. “The History of Interventional Cardiology: Cardiac Catheterization, Angioplasty, and Related Interventions.” American Heart Journal 129, no. 1 (1995): 146–72.

Payne, Misty M. “Charles Theodore Dotter: The Father of Invention.” Texas Heart Institute 28, no. 1 (2001): 28.

Roesch, Josef, Frederick S. Keller, and John A. Kaufman. “The Birth, Early Years, and Future of Interventional Radiology.” Journal of Vascular and Interventional Radiology 14, no. 7 (2003): 841–53.

Sheldon, William C. “F. Mason Sones, Jr. – Stormy Petrel of Cardiology.” Clinical Cardiology 17, no. 7 (1994): 405–407.

9. ПРОВОДКА

Davidenko, Jorge M., Arcady V. Pertsov, Remy Salomonsz, William Baxter, and Josй Jalife. “Stationary and Drifting Spiral Waves of Excitation in Isolated Cardiac Muscle.” Nature 355, no. 6358 (1992): 349–51.

De Silva, Regis A. “George Ralph Mines, Ventricular Fibrillation, and the Discovery of the Vulnerable Period.” Journal of the American College of Cardiology 29, no. 6 (1997): 1397–402.

Garfinkel, Alan, et al. “Preventing Ventricular Fibrillation by Flattening Cardiac Restitution.” Proceedings of the National Academy of Sciences 97, no. 11 (2000): 6061–66.

Garfinkel, Alan, et al. “Quasiperiodicity and Chaos in Cardiac Fibrillation.” Journal of Clinical Investigation 99, no. 2 (1997): 305.

Gray, Richard A., Josй Jalife, Alexandre Panfilov, William T. Baxter, Cбndido Cabo, Jorge M. Davidenko, and Arkady M. Pertsov. “Nonstationary Vortex-Like Reentrant Activity as a Mechanism of Polymorphic Ventricular Tachycardia in the Isolated Rabbit Heart.” Circulation 91, no. 9 (1995): 2454–69.

Link, Mark S., et al. “An Experimental Model of Sudden Death Due to Low-Energy Chest-Wall Impact (Commotio Cordis).” New England Journal of Medicine 338, no. 25 (1998): 1805–11.

McWilliam, John A. “Cardiac Failure and Sudden Death.” British Medical Journal 1, no. 1462 (1889): 6.

Mines, George Ralph. “On Circulating Excitations in Heart Muscles and Their Possible Relation to Tachycardia and Fibrillation.” Transactions of the Royal Society of Canada 8 (1914): 43–52.

Myerburg, Robert J., Kenneth M. Kessler, and Agustin Castellanos. “Pathophysiology of Sudden Cardiac Death.” Pacing and Clinical Electrophysiology 14, no. 5 (1991): 935–43.

Ruelle, David, and Floris Takens. “On the Nature of Turbulence.” Communications in Mathematical Physics 20, no. 3 (1971): 167–92.

Winfree, Arthur T. “Electrical Turbulence in Three-Dimensional Heart Muscle.” Science 206 (1994): 1003–1006.

“Sudden Cardiac Death: A Problem in Topology?” Scientific American248, no. 5 (1983): 144–61.

10. ГЕНЕРАТОР

Heilman, M. S. “Collaboration with Michel Mirowski on the Development of the AICD.” Pacing and Clinical Electrophysiology 14, no. 5 (1991): 910–15.

Jeffrey, Kirk. Machines in Our Hearts: The Cardiac Pacemaker, the Implantable Defibrillator, and American Health Care. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001.

Kinney, Martha Pat. “Knickerbocker, G. Guy.” Science Heroes. www.scienceheroes.com/index.php?option= com_content&view=article&id =338&Itemid =284.

Mirowski, M., et al. “Termination of Malignant Ventricular Arrhythmias with an Implanted Automatic Defibrillator in Human Beings.” New England Journal of Medicine 303, no. 6 (1980): 322–24.

Mower, Morton M. “Building the AICD with Michel Mirowski.” Pacing and Clinical Electrophysiology 14, no. 5 (1991): 928–34.

Worthington, Janet Farrar. “The Engineer Who Could.” Hopkins Medical News (Winter 1998).

11. ЗАПЧАСТИ

Cooley, Denton A. “The Total Artificial Heart as a Bridge to Cardiac Transplantation: Personal Recollections.” Texas Heart Institute Journal 28, no. 3 (2001): 200.

DeVries, William C., Jeffrey L. Anderson, Lyle D. Joyce, Fred L. Anderson, Elizabeth H. Hammond, Robert K. Jarvik, and Willem J. Kolff. “Clinical Use of the Total Artificial Heart.” New England Journal of Medicine 310, no. 5 (1984): 273–78.

McCrae, Donald. Every Second Counts: The Race to Transplant the First Human Heart. New York: G. P. Putnam’s Sons, 2006.

“Norman Shumway, Heart Transplantation Pioneer, Dies at 83.” Stanford Medicine News Center, Feb. 10, 2007. med.stanford.edu/news/all-news/2006/02/norman-shumway-heart-transplantation-pioneer-dies-at-83.html.

Perciaccante, A., M. A. Riva, A. Coralli, P. Charlier, and R. Bianucci. “The Death of Balzac (1799–1850) and the Treatment of Heart Failure During the Nineteenth Century.” Journal of Cardiac Failure 22, no. 11 (2016): 930–33.

Strauss, Michael J. “The Political History of the Artificial Heart.” New England Journal of Medicine 310, no. 5 (1984): 332–36.

Woolley, F. Ross. “Ethical Issues in the Implantation of the Artificial Heart.” New England Journal of Medicine 310, no. 5 (1984): 292–96.

12. УЯЗВИМОЕ СЕРДЦЕ

Lown, Bernard. The Lost Art of Healing. Boston: Houghton Mifflin, 1996.

Sears, Samuel F., Jamie B. Conti, Anne B. Curtis, Tara L. Saia, Rebecca Foote, and Francis Wen. “Affective Distress and Implantable Cardioverter Defibrillators: Cases for Psychological and Behavioral Interventions.” Pacing and Clinical Electrophysiology 2, no. 12 (1999): 1831–34.

13. СЕРДЦЕ МАТЕРИ

De Silva, Regis A. “John MacWilliam, Evolutionary Biology, and Sudden Cardiac Death.” Journal of the American College of Cardiology 14, no. 7 (1989): 1843–49.

14. КОМПЕНСАТОРНАЯ ПАУЗА

Dimsdale, Joel E. “Psychological Stress and Cardiovascular Disease.” Journal of the American College of Cardiology 51, no. 13 (2008): 1237–46.

Благодарности

Я многим обязан за помощь и поддержку при написании этой книги, но в первую очередь я благодарен своим пациентам, о которых я имел честь заботиться в течение многих лет своей врачебной карьеры и благодаря которым я узнал столько нового.

Мой агент, Тодд Шустер, – мой друг и союзник вот уже почти два десятка лет. Он заставил меня поверить в то, что я могу писать книги.

Я премного благодарен моему гениальному редактору Алексу Стару, который понял, какой именно должна быть эта книга, с того самого дня, как мы впервые обсудили ее за обедом. Он постоянно напоминал мне: «Она должна быть о сердце, а не о кардиологе. Прочитав эту книгу, мы станем ближе к собственному сердцу». На протяжении всей книги в ней неизменно просматривается редакторская смекалка Алекса. Мне очень повезло, что я работал с ним.

Мне хочется поблагодарить еще несколько коллег из издательства Farrar, Straus and Giroux: Доминика Лира, который внимательно проработал множество деталей в процессе публикации; Джонатана Липпинкотта, занимавшегося дизайном; Ника Кареджа, создавшего мой сайт; Ингрид Стернер, моего редактора-корректора; Сьюзан Голдфарб, моего выпускающего редактора; Скотта Борчерта, Лори Фрибер и мою прекрасную команду по связям с общественностью: Джеффа Серойя, Брайана Гиттиса, Сариту Варма и Даниэля дель Валле.

Разумеется, я благодарен Джонатану Галасси и Эрику Чински, которые и дали мне возможность написать эту книгу.

На протяжении двух десятилетий я имел честь писать для New York Times. Я благодарен всем тем редакторам, которые помогали мне сформироваться как писателю, но я особенно признателен невероятно умному Джейми Райерсону, редактору моих публицистических статей, который стимулировал мои журналистские навыки как никто другой из тех, с кем я когда-либо работал.

На работе меня окружает коллектив действительно замечательных людей. Я хочу сказать отдельное спасибо Тамаре Янсз, моей доброй подруге; Ким Хаммонд, Морин Хоган, Трейси Спруилл и Микки Катц. Я также благодарен Барри Каплану, Майклу Доулингу, Дэйвиду Баттинелли и Лоренсу Смиту за их поддержку в моей писательской деятельности.

Некоторые мои друзья и помощники заслуживают самой сердечной моей благодарности – Юджин Л-Шиа, Анджела Годдард, Элиас Альтман, Сара Танчук, Абби Вульф, Лиза Дебенедеттис, Сунг Ли и Пол Эли. Они рецензировали ранние черновики моей рукописи и помогали мне с поиском информации. Двое помощников, Коди Элкечен и Изабелла Гомес, заслуживают отдельного признания их вклада в этот труд – они вложили душу в работу над рукописью и дали мне бесчисленное множество полезных советов.

Разумеется, именно на мне лежит ответственность за содержание этой книги. Если в ней есть ошибки, то это исключительно моя вина.

Я бесконечно признателен своей семье: моему отцу Прему и моей дорогой сестре Сунеете; моей матери Радж, которой мне всегда будет не хватать; моему брату Радживу, неиссякаемому источнику поддержки во время всего процесса написания книги. Я также благодарен семье моей жены Сони за их любовь и поддержку.

До того как у меня родились дети, моя мать говорила мне: «Ты представить себе не можешь, насколько ты будешь их любить». Она была права. Мой сын Мохан – моя правая рука. Моя драгоценная дочь Пия стала первой, кто сказал, что я должен написать книгу про сердце. Они два огонька моей жизни.

И, наконец, я безмерно благодарен своей жене Соне, она мой верный соратник вот уже двадцать лет, моя любовь, мой самый суровый критик и единственный человек, без которого не было бы моей жизни.

Примечания

1

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Большие надежды» (1861). Ее бросил жених, и она до конца жизни носила свадебное платье. – Прим. ред.

2

В XIX веке для определения отклонений и изменений в сердечном ритме ученые использовали вращающееся от двигателя колесо, синхронизированное с сердечным циклом. Здесь и далее – примечания автора, если не указано иное.

3

Помимо сердца, в теле оставляли почки – возможно, это связано с тем, что их было неудобно извлекать. Так и видятся покорно склонившийся недавно почивший египтянин и его слова, запечатленные на папирусе: «О сердце мое, что было со мной при земной жизни, не становись моим обвинителем… Не свидетельствуй против меня за мои свершения». В Средние века сердца королей и принцев нередко хоронили отдельно от тела; еще недавно, в 1989 году, королева Венгрии пожелала, чтобы после смерти ее сердце похоронили в монастыре в Швейцарии, где уже покоилось сердце ее супруга.

4

Аналог «четверки», или «хорошо». – Прим. пер.

5

Здесь и далее фрагменты пьесы «Антоний и Клеопатра» даны в переводе Бориса Пастернака. – Прим. пер.

6

«Ухаживание» по-английски будет «courtship», от слова «двор», имеется в виду королевский. Отсюда и название «дворяне». – Прим. пер.

7

Этот и предыдущий фрагмент из труда Генриха Сузо «Жизнь Сузо (IV)» (1361–1363) даны в переводе М. Ю. Реутина. – Прим. пер.

8

В английском выражение «выучил наизусть» звучит «learned by heart», дословно – «выучил до самого сердца». – Прим. пер.

9

За основу взят перевод Е. Незлобиной. – Прим. пер.

10

Кадавр – (лат. Cadavre – «труп», «мертвое тело») – «труп», «мертвец»; мед. наглядный экспонат, изготовленный из трупа человека для обучения будущих медиков. – Прим. ред.

11

В отличие от клеток менее значимых внутренних органов, таких, как печень, клетки сердца не способны к массовой регенерации. Когда они умирают, их поглощают клетки, называемые макрофагами, а на их месте формируется рубцовая ткань.

12

Идея Леонардо о важности турбулентности течения крови для закрытия аортального клапана была доказана лишь в течение последних десяти лет, в XXI веке.

13

По слухам, в почтенном возрасте Гарвей сказал одному из друзей: «Ты прекрасно знаешь, какую бурю подняли мои исследования. Лучше преумножать свою мудрость, сидя дома, чем публиковать результаты, полученные огромным трудом, и поднимать бури, которые могут лишить покоя до конца твоих дней».

14

Капилляры были открыты в 1661 году, три десятилетия спустя, когда Марчелло Мальпиги посмотрел на часть легкого лягушки в микроскоп. Мальпиги назвал лягушек природными микроскопами, потому что в них он мог рассмотреть структуры, незаметные в более крупных животных. Он писал, что природа привыкла создавать наиболее совершенные свои творения, лишь попрактиковавшись на более низком уровне и очертив в животных несовершенных схему для создания совершенных». При этом он заметил с грустью: «Распутывая клубок этой загадки, я почти изничтожил весь лягушачий вид».

15

Экспериментальным путем Гарвей доказал, что если перевязать легочную артерию и ввести в правый желудочек сердца воду, то жидкость не попадает в левый желудочек через септу.

16

В метафорах Гарвей использовал и образы из области политики. В посвящении труда «О движении сердца» он писал, обращаясь к королю Чарльзу I: «Эту работу о движении сердца я осмеливаюсь посвятить твоему Величеству (по обычаю этого столетия). Я преподношу этот труд, потому что почти все в жизни человечества происходит так, как в организме человека, а жизнь короля подобна жизни сердца. Следовательно, для короля знание своего собственного сердца, или, так сказать, божественного первообраза его поступков не будет бесполезно. (Так уже не раз находили подобие великого в малом.) Ты, светлейший король, возвышающийся над всеми людьми, сможешь рассмотреть как источник человеческого тела, так и изображение твоего королевского могущества». Перевод К. М. Быкова. – Прим. пер.

17

Клапаны есть в сердце и в венах. – Прим. науч. ред.

18

В случае тампонады все может решить одна капля – даже небольшое количество крови в перикарде может привести к критическому снижению давления крови. К счастью, чтобы спасти пациента, одной капли тоже хватит – вытягивание малого объема крови может восстановить ток крови.

19

Chicago Medical College, сегодня называется Northwest University Medical School. – Прим. пер.

20

Provident Hospital. – Прим. пер.

21

Есть свидетельства о попытках провести подобные операции в полевых госпиталях на поле боя; судя по всему, успехом они не увенчались. Малоизвестный хирург из Сент-Луиса по имени Генри Долтон в 1891 году стал первым врачом, зашившим перикард пациента с ножевым ранением, но о его достижении мало кто знал.

22

В 1868 году Георг Фишер проанализировал 452 случая ранения в сердце и обнаружил, что выживаемость составила лишь 10 %.

23

Freedmen’s Hospital. – Прим. пер.

24

«King of Hearts». – Прим. пер.

25

Каутер – хирургический инструмент, который применяется для прижигания тканей. – Прим. ред.

26

Оксигенация в медицине – это насыщение кислородом клеток организма. – Прим. ред.

27

Гипотермию также использовали для лечения рака с метастазами, лейкемии, шизофрении и наркотической зависимости; во всех перечисленных случаях результаты были неутешительными.

28

Обширная сеть магазинв в США Sears, Roebuck and Co, сегодня более известная под сокращенным вариантом названия Sears. – Прим. пер.

29

В английском языке карточная масть «черви» называется «hearts», то есть «сердца». – Прим. пер.

30

Case Western Reserve University. – Прим. пер.

31

В 1934 году Эдвард Черчилль и сам сказал: «Пусть наш энтузиазм несколько пошатнулся после десяти неуспешных операций подряд, мы и впредь при определенных обстоятельствах будем рекомендовать проведение процедуры Тренделенбурга».

32

Уловка-22 – ситуация, возникающая в результате логического парадокса между взаимоисключающими правилами и процедурами. – Прим. ред.

33

Первая успешная легочная эмболэктомия в Америке была проведена 14 января 1958 года в бостонской больнице, Peter Bent Brigham Hospital спустя годы после изобретения аппарата сердечно-легочного кровообращения.

34

Проблема свертываемости была разрешена при помощи гепарина, белка-антикоагулянта, обнаруженного Джэем Маклином, студентом-медиком из Университета Джонса Хопкинса, в мозгу саламандр. (Изначально субстанцию назвали «цефалин».) В 1920-х годах эксперименты на животных подтвердили эффективность гепарина как антикоагулянта.

35

The Maintenance of Life During Experimental Occlusion of the Pulmonary Artery Followed by Survival. – Прим. пер.

36

Экстракорпоральный – вне организма. – Прим. науч. ред.

37

Здание Bullfinch building в Massachusetts General Hospital. – Прим. пер.

38

Один американский галлон равен примерно 3,8 л. – Прим. пер.

39

Перистальтика – плавные волнообразные движения. – Прим. науч. ред.

40

Augustа-Viktoria Hospital. – Прим. пер.

41

Форсман сказал журналисту Лоуренсу Альтману, что эта история, которую сам Форсман ранее и придал огласке, была недостоверной.

42

Klinische Wochenschrift. – Прим. пер.

43

Probing the Right Ventricle of the Heart. – Прим. пер.

44

В других странах кардиология развивалась с отставанием. Лондонский врач Джон Макмайкл хотел воспользоваться катетеризацией в своих собственных исследованиях шока. Он связался с Курнандом, который поделился с ним своими наработками. Затем один из коллег предупредил Макмайкла об опасности этой процедуры и сообщил, что не намерен защищать его в суде, если у него на столе умрет пациент и ему предъявят обвинения в убийстве.

45

Британцы так не обольщались. В мае 1943 года, будучи с визитом в Белом доме, Черчилль спросил своего личного врача лорда Морана, заметил ли тот, что Рузвельт был «очень усталым человеком». Он зловеще добавил: «Американцы не могут смириться с тем, что ему конец».

46

Немецкий врач Роберт Кох изолировал вызывающий холеру патоген Vibrio cholerae лишь в 1884 году.

47

В более поздние годы Фрамингемские исследователи добавили в выборку около тысячи пациентов иных этносов, чтобы установить, почему в некоторых группах болезни сердца возникают с иной частотой, и определить дополнительные факторы риска.

48

Национальные институты здравоохранения США уже приступили к такому исследованию. Его назвали «Медиаторы атеросклероза у проживающих в США граждан южноазиатского происхождения», или «MASALA»; для него были отобраны порядка девятисот женщин и мужчин с южноазиатскими корнями, проживающих близ Чикаго и залива Сан-Франциско. Исследователи делают упор на новые факторы риска, в том числе на злокачественные формы холестерина (предыдущие исследования показали, что у выходцев из Южной Азии могут быть более мелкие и плотные частицы холестерина, с большей вероятностью приводящие к утрате эластичности артерий), а также иные социальные, культурные и генетические факторы, потенциально предопределяющие возникновение сердечных болезней.

49

Mount Zion Hospital. – Прим. пер.

50

Обструкция бляшками может стимулировать «коллатеральное кровообращение», то есть формирование новых кровеносных сосудов. Клетки, находящиеся ниже по течению крови, чем бляшка, оставшись почти без кислорода, посылают химические сигналы, провоцирующие рост; на их зов в страдающие от гипоксии ткани вторгаются примитивные сосудистые клетки, которые сплетаются в новые пустые трубочки и подсоединяются к существующей системе. Этот процесс называется «ангиогенез», и он обеспечивает наличие сосудов во всех частях тела. Эти новые сосуды – попытка сердца исправить причиненный ему ущерб – снижают последствия сердечных приступов.

51

Скарификация (лат. scarificatio – «царапина, ссадина» или «царапание, надрезание») – механическое повреждение поверхностных слоев кожи. – Прим. ред.

52

Несколькими годами позже Соунс говорил, что эра ангиопластики была «лучшим периодом в истории медицины» и он гордится «тем, что жил в эти годы».

53

The Clinician’s Handbook of Natural Healing. – Прим. пер.

54

Желудочковая фибрилляция, скорее всего, впервые описана Андреасом Везалием, который заметил, что у лишенных кислорода животных сердце начинает сокращаться волнообразными, извивающимися движениями.

55

On Dynamic Equilibrium in the Heart. – Прим. пер.

56

Негомогенные вкрапления – неоднородные окружающей среде. – Прим. ред.

57

Впервые мысль о том, что возбудимая система может погрузиться в хаос, была рассмотрена в работе 1971 года «О природе турбулентности» Дэвида Рюэля и Флорис Такенс. Они математически обосновали то, что система, в которой существуют три или более парных осцилляций, является изначально нестабильной. Их догадки были подтверждены экспериментально в исследованиях жидкостной динамики, а позже – и электронных материалов. Их труд доказал, что желудочковая фибрилляция является одной из форм пространственно-временного хаоса.

58

Proceedings of the National Academy of Sciences. – Прим. пер.

59

Ативан – известен также как лоразепам. Успокоительный препарат группы бензодиазепинов, используется для купирования острых приступов тревоги. – Прим. пер.

60

Sinai Hospital. – Прим. пер.

61

Termination of Malignant Ventricular Arrhythmias with an Implanted Automatic Defibrillator in Human Beings. – Прим. пер.

62

Видеоигра, в которой нужно съесть все точки в лабиринте, избегая привидений. – Прим. ред.

63

Groote Schuur Hospital. – Прим. пер.

64

Аналогичной была ситуация и в других странах. В 1968 году японский хирург был обвинен в убийстве после того, как он изъял еще бьющееся сердца пациента для пересадки. Через шесть лет судебных тяжб с него все-таки сняли обвинения, но заодно в Японии запретили пересадку сердца. Сам термин «пересадка сердца» был под запретом вплоть до 1997 года, когда наконец было официально признано существование такого явления, как «смерть мозга».

65

В США смерть мозга не являлась общепризнанным юридическим критерием смерти вплоть до 1981 года, когда президентская комиссия выпустила подробный отчет, посвященный этой теме.

66

Jewish Hospital. – Прим. пер.

67

Advocate Christ Medical Center. – Прим. пер.

68

За основу взят перевод С. Л. Соболя. – Прим. пер.

69

Магазин мужской одежды Brooks Brothers. – Прим. пер.

70

Автор имеет в виду теракты, произошедшие 11 сентября 2001 года. – Прим. ред.

71

То есть «Post-graduate education, year 3. – Прим. пер.

72

Некоторые пациенты утверждают, что почувствовали разряд, но проверка устройства показывает, что никакого разряда зарегистрировано не было. Это явление назвали «фантомным разрядом.

73

Радиочастотная абляция – метод лечения нарушений сердечного ритма прижиганием дополнительных путей проведения в сердечной мышце при помощи специальной аппаратуры. – Прим. ред.

74

То есть panicville – «город паники». – Прим. пер.

75

Blood Pressure and Heart Action in Sleep and Dreams. – Прим. пер.

76

Точка бинди (в переводе с хинди – «капля») – это так называемый третий глаз, духовное око. Традиционно бинди носят замужние женщины. – Прим. ред.

77

Хинди тика – красное пятно на лбу, традиционно ставится в Индии и вообще у индийцев во время торжественных церемоний. – Прим. ред.

78

Chambers Center for Well Being. – Прим. пер.

79

Стресс-тест не позволяет определить степень уязвимости атеросклеротических бляшек. По сей день медицина не обладает ни одним достоверным способом определения их уязвимости.

80

У женщин с более высокими показателями по шкале безнадежности стенки сонных артерий уплотнились на эквивалент примерно одного года старения.

81

Дженерик (англ. generic drug) – это лекарство-копия, совпадающее с оригиналом по количеству действующего вещества и влиянию на организм человека. – Прим. ред.

Content

Сандип Джохар
С открытым сердцем. Истории пациентов врача-кардиолога, перевернувшие его взгляд на главный орган человека

Пролог Снимок КТ

Вступление. Двигатель жизни

Часть I Метафора

1. Маленькое сердце

2. Основная движущая сила

Часть II Механизм

3. Сцепление

4. Динамо

5. Насос

6. Гайка

7. Стрессовые переломы

8. Трубы

9. Проводка

10. Генератор

11. Запчасти

Часть III Загадка

12. Уязвимое сердце

13. Сердце матери

14. Компенсаторная пауза

Дополнительные материалы и источники

Благодарности

Примечания