Купец из будущего ч.1

Глава 1

Утро всполошило лагерь неслыханной новостью, и воины ринулись к королевской ставке, пытаясь увидеть там хоть что-то. Все деревья были облеплены сидящими на них зеваками, которые передавали дальше то, что увидели и услышали от глашатая, стоявшего на помосте и зачитывающего длинный свиток.

— Ну, что там? — жадно орали снизу тем, кто сидел на опасно прогнувшихся ветвях.

— Глашатай сказал, что она десять королей убила, — ответили сверху.

— Вот сволочь! — воины раззявили рты в полном изумлении. — Десять королей? Ишь, ты!

— Раздевают! — восторженно заорал вихрастый мальчишка-раб лет десяти, забравшийся выше всех еще до рассвета. — Королеву раздевают!

— И как она? — проснулся интерес воинов, которые не видели ничего из-за моря голов и спин стоявших перед ними.

— Старуха, как старуха, — разочарованно сказал мальчик. — Я думал, она в теле будет, а она сморщенная, как печеное яблоко. И избитая вся…

— Так ей годов сколько, — успокоили его воины. — Говорят, ей лет сто уже. Не иначе, колдунья. Кто бы еще десять королей–воинов погубить смог. Их же волосы защищают. Точно тебе говорю, колдунья!

— Какую-то животину страхолюдную привели, — мальчишка изумленно тыкал грязным пальцем куда-то вдаль. — Я про такую и не слыхал никогда! На нее сажают!

— Верблюд это, малец, — успокоил его умудренный годами воин, тоже забравшийся на ветку, но пониже. — Мы их в Аквитании видели, когда на короля Гундовальда в поход ходили.

Королеву верхом на огромном животном провели по всему лагерю, чтобы этим зрелищем смогли сполна насладиться все без исключения, а потом передали своим внукам. И впрямь, о чем еще рассказывать долгими зимними вечерами на глухом хуторе, как не о том, что видел этакое диво. Как старую Брунгильду, победившую десять королей, исхлестанную бичами, возили на неведомом животном, которого дети, испуганно сверкающие глазенками, в этой дыре и не увидят никогда.

А пока женщина, имени которой еще недавно страшились самые отважные мужи, ехала по воинскому лагерю, где ее осыпали проклятиями, где в нее бросали камни, грязь и нечистоты. Старуха не согнула спины и не показала страха. На ее лице было написано презрение к черни. Она дочь короля, жена короля, мать, бабушка и прабабушка королей. Эти люди вокруг не стоят ее мизинца, так что ей их оскорбления? Разве может обидеть собака? Воины удовлетворились невиданным зрелищем, а королеву стянули с верблюда, бросив на землю. Она даже обрадовалась этому. Ведь ее ноги были в ожогах, и она стояла с огромным трудом, испытывая мучительную боль. Вся знать трех королевств ходила и смотрела на ее унижение. А некоторые из тех, кто еще совсем недавно пресмыкался перед ней, платили палачу, чтобы он лишний раз прижал к ее коже горящий факел. Лицемерные негодяи!

— Коня привели! — заорал сверху парнишка. — Ее за ноги привязывают!

— По обычаю тюрингов казнить решили, — удивленно покачали головами воины. — Отродясь у нас таких затей не бывало. Ну, кулаками забьют до смерти бабу какую, ну утопят, как тещу старого Хлодвига. Или придушат, как Хильперик свою жену-испанку. Но чтобы так… Не по-людски даже…

Два королевских лейда(1), взяв под уздцы коня, запряженного страшной упряжью, поскакали, набирая ход. Королева, тело которой нещадно колотило о кочки и камни, взвыла из последних сил, и вскоре замолкла. Видно, старуху хорошо приложило по голове. Дальше уже таскали бесчувственное тело, а лейды тянули коня, дуреющего от запаха крови, то влево, то вправо. Наверное, они это делали для того, чтобы удары о стылую землю посильнее размотали грязные клочья, еще недавно бывшие телом повелительницы Запада.

Сам король Хлотарь II стоял на помосте и смотрел на казнь с легкой усмешкой. Длинные, как у всех Меровингов, волосы были заплетены в две косы, длиннющими змеями спускавшиеся до пояса. Король был одет в римский багряный плащ, штаны и кожаные чулки до колен, перевитые лентами. От простого воина его отличала, пожалуй, лишь рубаха из переливчатого имперского шелка, да широкий пояс с золотой насечкой, который стоил как крепкая деревня. Рядом с королем держался мальчик лет пяти, с волосёнками, спускающимися до лопаток. Это наследник Дагоберт, догадался раб, завистливо поглядывая на роскошный и явно очень теплый плащ принца. Ну вот, и самого короля увидел! День, определенно, удался.

Все самое интересное закончилось, а мальчишка-раб белкой спустился с дерева и побежал к кибитке хозяина, который уже отчаялся его дождаться.

— Само, мелкий засранец! — прорычал разъяренный купец. — Я и так потерял кучу денег, а тут еще ты пропал, дармоед проклятый!

Его хозяин, по имени Приск, был одет так, как одевалось римское население по всему Средиземноморью. Простая туника с поясом, сандалии и закругленный снизу плащ-сагум, в который так удобно было завернуться, спасаясь от ночной прохлады. Черные смоляные волосы были подрезаны чуть выше бровей, закрывая локонами уши. Смуглое лицо выдавало в нем римлянина из старой семьи, в кровь которой еще не затесались пришлые варвары-германцы.

— Не бей, хозяин! — закрыл мальчишка голову руками. — Я верблюда видел и еще, как королеву старую казнили, видел. Мне же интересно было. Когда еще настоящую королеву голой покажут.

— Да чтоб тебя! Вот ведь непоседливый мальчишка! Без еды сегодня останешься, — гнев хозяина понемногу стихал, и он уже сердился больше для порядка. Ведь если дать слабину рабу, то потом жди беды. Особенно если раб — десятилетний малец из далеких земель вендов(2).

— За что, хозяин? — привычно заныл парнишка. — Я же только посмотрел. Ребята в Сансе(3) обзавидуются.

— А чтоб не баловал, — важно сказал купец, прекрасно зная, что беспутный мальчишка все равно сопрёт что-нибудь из еды, но он этого милостиво не заметит. — Одно разорение, одно разорение!

— Почему разорение, хозяин? — спросил Само, который уже понял, что пороть его сегодня не станут. — Ты же не потерял ничего.

— А сколько за войском шли? — возмущенно сказал купец. — А стражников нанять? А тебя, дармоеда, всю дорогу кормить? Это что, ничего не стоит, по-твоему?

— Ну, если меня как сегодня кормить, то не так уж дорого я и обхожусь, — резонно заявил мальчишка. — Ай! Больно же! — он все-таки поймал свой законный подзатыльник.

— Поговори мне еще! — погрозил кулаком купец.

— Ну да, — почесал неровно стриженую голову мальчишка. — Стало быть, они драться не стали, своих королей поубивали(4), а мы теперь убытки терпим. Вот, гады!

Почтенный купец Приск занимался старинным и уважаемым ремеслом. Он торговал живым товаром. Этим занимался его отец, его дед, и даже дед его деда. Там, где было горе, там всегда был он. Вольные когда-то люди, попавшие в жернова войны, продавались купцам за бесценок, а потом шли, разлученные с семьями, горбатиться на виллу какого-нибудь сенатора из старой римской семьи, а то и к кому-нибудь из новой знати. Короли франков лет тридцать назад позволили торговать землей и частенько наделяли ей своих лейдов. Рабы были нужны, и торговля ими не утихала никогда. Сорок лет междоусобиц, что терзали Галлию(5), превратили цветущую землю в бледное подобие самой себя. Целые области были разорены войной, а потому такие, как Приск, трудились, не покладая рук.

Австразия напала на Нейстрию — он тут как тут, скупает пленных ополченцев и продает их на юг. Нейстрия пошла войной на Бургундию — и он снова рядом, платя золотом за рыдающих девок из-под Орлеана. Лангобарды толпами гнали на север римлян из разоренной ими Италии, и почтенный Приск снова в деле. Только с вендами, да германцами из-за Рейна он связываться не любил. Уж больно капризный товар, все норовят убежать. Да и покорность вбивать в них нужно месяцами, иначе покупатель испугается, увидев дерзкий взгляд, и пройдет мимо. Впрочем, эти дикари стоили совсем уже дешево, но зато требовали неусыпного внимания умелых специалистов из его рабской казармы. Отсев был довольно большой. Лесные варвары норовили убежать, или кинуться на копья охраны, а потому до продажи не доживала примерно десятая часть, самые сильные и буйные. Впрочем, кочевники-авары, что гнали на продажу этих дикарей, знали свое дело туго, и вели по большей части баб и ребятишек лет до пятнадцати. Ну, и мужиков тоже гнали, из тех, кто казался покорным и не хотел разлучаться с семьей. Они до последнего надеялись на чудо. А мальчишка стянул краюху хлеба и, вычистив ей до блеска горшок с остатками каши, прикрылся затхлой ветошью в кибитке почтенного купца Приска, и задремал. Работы сегодня не будет. Сплошное разорение!

— И никакой я не Само, — обиженно пробормотал он, засыпая. — Я Самослав. Само меня мамка называла, когда я совсем малой был. А я уже большой. Вот!

* * *

— Да что за чертовщина мне опять снится! — Николай Семенович Мещеряков открыл глаза, и с натужным стоном сел в постели. — Это все морфин, врач ведь предупреждал.

Хриплое дыхание вырывалось из груди отставного подполковника мотострелковых войск. Еще недавно сильный и упрямый, как бык, мужчина, умирал на глазах. Рак легкого, чтоб его… Доктора сказали, что он может расти долго и не давать о себе знать. А когда почуешь неладное, то уже поздно. Как и все нормальные мужики, Николай Семенович лечиться не любил, а больниц и докторов избегал, как черт ладана. Даже проклятую флюорографию не делал годами, за что и поплатился. До последнего тягал гири, бегал и работал в саду. Шестьдесят пять лет всего, кмс по боксу и боевому самбо, какие его годы.

Жизнь закончилась, когда как-то утром он выплюнул сгусток крови после начавшегося кашля. Как водится, подивился и забыл. А потом это повторилось еще раз, а потом еще. А потом это увидела жена… Он никогда не сможет забыть тот ужас, что плеснулся тогда в ее глазах. Она закрыла рот рукой и только и смогла прошептать:

— Коленька, родной! Да как же это! Господи, за что?

И она зарыдала. Людмила Ивановна отработала медсестрой больше двадцати лет, пока в семье не появились первые большие деньги. Тогда-то она и уволилась с копеечной зарплаты и стала заниматься домом. Людмила слишком хорошо знала, что может означать кровь в мокроте.

— Пойдем в больницу! — с безумной надеждой смотрела она на него. — Это всего лишь туберкулез! Это лечится. Полежишь полгодика, и как новый будешь. Коленька, ну, пожалуйста!

Николай Семенович отмахнулся. Ну, подумаешь, кашель, с кем не бывает. Но жена была неумолима, как неумолим оказался диагноз. Рак легкого четвертой стадии, неоперабельный. В тот момент он словно почувствовал, как над ним захлопнулась крышка гроба. Про истинное положение дел ему так ничего и не сказали. Гнусная привычка онкологов вываливать горькую правду на родственников, бесила с одной стороны, и оставляла крошечную надежду с другой. У нас принято щадить больных, не то, что в голливудских фильмах, где врач, сверкая зубными протезами, сообщает:

— У вас неоперабельный рак. Вам осталось жить три месяца. Вот счет за консультацию. Спасибо, что обратились в нашу клинику.

А откуда эта холёная сволочь может знать, что именно три месяца, а не четыре? Он что, Господь Бог? Этого Николай Семенович никогда не мог понять. С другой стороны, все по-честному, и человек может привести в порядок свои дела, переписать имущество на жену и детей, не позволяя родне передраться у гроба. Хрен его знает, что лучше…

Отставной подполковник встал с кровати, не обращая внимания на тяжелый запах, пропитавший его комнату. Он угасал, и явно видел, как обвисают крепкие еще недавно мышцы, как худеет лицо и растут мешки под глазами. Анальгин и трамадол его давно не брали, и дикую боль, терзавшую измученное тело, заглушали только наркотики, которые почерневшая от горя жена каждую неделю получала в диспансере. Он понял, что это конец, и вот тогда-то его и начали посещать эти странные сны. Доктор предупреждал, что могут быть галлюцинации как побочный эффект. Да только на галлюцинации все это было совсем не похоже.

В этих снах он был мальчиком-рабом, росшим в Галлии, в самом начале седьмого века. По множеству событий и имен, водопадом проливших на него, Николай Семенович понял, что все это происходит в королевстве франков. Причем этих королевств почему-то было три, но страна вроде бы одна. Ничего не понятно! Слава Богу, он был еще в разуме, и интернетом пользоваться умел. А что еще делать, когда точно знаешь, что умрешь? Да все, что угодно, лишь бы забыть, что с тобой на самом деле происходит. Интернет подошел для этой цели как нельзя лучше.

Каждый раз снилось что-то новое, и на эффект морфина все это было совсем не похоже. О тех временах Николай Семенович не знал почти ничего. Он что-то такое слышал про войну Брунгильды и Фредегонды, как и многие, но не вникал глубоко. Такая седая древность его никогда не интересовала. То ли дело, Великая Отечественная. Там, и почитать есть о чем. К примеру, как бравый попаданец двадцать первого июня на прием к товарищу Сталину попадает. Чушь, конечно, но ведь до чего забавно. Грешен Николай Семенович, любил полистать всякий разноцветный шлак, что продают теперь в книжных магазинах.

Отставной подполковник загрузил поисковик и вколотил непослушным пальцем: Брунгильда, казнь, Хлотарь. Он надел на нос очки и погрузился в чтение.

— Австразия? Какая еще Австразия? Австралия, наверное! А, нет, все верно. Австралию тогда еще не открыли. Ну и назвали страну, запутаешься! — он бурчал дальше, продираясь через зубодробительные имена, запутанные родственные связи и многочисленные, крайне затейливые убийства в королевском семействе. Ему показалось, что там своей смертью вообще никто не умер. Впрочем, ему это только показалось, было и такое, нечасто, правда. Минут тридцать Николай Семенович бездумно прыгал со странички на страничку, а потом не выдержал:

— Вот ведь зверье! И как земля носила такую нелюдь! Вроде христианские короли были, а хуже фашистов. И с чего мне эта страсть сниться стала? Не могу понять. Ну, точно, от морфина это.

Он снова прилег, незапланированная активность лишила его последних сил. Неужели, незаметно прошла целая жизнь? Ведь словно вчера был Афган, где он три года бегал по горам за душманами, командуя разведгруппой. Там-то он и познакомился с будущей женой, когда после ранения загремел в госпиталь. Там они и поженились. Потом он служил в Западной группе войск. Тогда, в начале девяностых, их дивизию вывели из Германии и бросили личный состав в чистом поле под Борисоглебском. Потом они жили с Людой и детьми в вагончиках, потом мыкались по квартирам, а потом он плюнул и ушел из армии страны, которая на глазах превращалась в Дикое Поле. Что он только не делал за эти годы! Он торговал медом с пасеки деда, помогая старику с пчелами, он подсобничал на стройке, он научился класть печи и ставить крыши. А потом судьба свела его со старыми школьными друзьями, которые строили дома из бруса. Так Николай Семенович через пару лет стал владельцем маленькой фирмочки, специализирующейся на деревянном домостроении. За пятнадцать лет фирмочка выросла в немаленькую строительную компанию. Брус — штука капризная, и дома из него — сильно на любителя. Но Николай Семенович дерево любил, и умел находить людей, что были похожи на него в симпатиях к этому непростому материалу. Да, в таком доме холодновато, нужно ждать усадку, конопатить и подкручивать компенсаторы. Могло и окно перекосить, все бывало. Но ведь живое дерево — есть живое дерево, любителей его полно, а потому работы ему хватало. Олигархом Николай Семенович так и не стал, но денег ему хватало на все. Он вцеплялся зубами в каждую возможность, что давала ему судьба. Он не ныл, когда она сбивала его с ног. Он просто вставал и шел дальше. Его кусали, вырывая куски мяса, а он кусал в ответ. А как еще можно делать бизнес в нашей стране?

Жизнь удалась. Дом он себе построил, квартиры сыну и дочери купил, мир повидал. Всю Европу исколесил, на теплые моря отдыхать ездил. Даже как-то раз в круиз вокруг света сходил. Не понравилось, сухопутный он человек. Денег у него предостаточно, да только не нужны они ему теперь. В гробу карманов нет. Ну вот, опять про гроб вспомнил, расстроено прикусил губу Николай Семенович. О чем бы ни думал, все к одному идет! К старухе с косой! Что же, он прожил достойно, и умрет достойно. Бизнес он продал, а на эти деньги прикупил коммерческую недвижимость с долгосрочными договорами аренды. Жене с лихвой хватит и останется еще. Дом тоже на нее переписал. Голым мы приходим в этот мир, и голыми же уходим.

И Николай Семенович смежил глаза, чувствуя, как снова подступает боль. Он оттягивал очередной укол, сколько мог, но долго ему так не выдержать. Придется снова звать жену со шприцем, не то зайдет сама, когда услышит его невольный стон. Ни к чему это…

1 — Лейды — буквально, «королевские люди». Дружинники, ставшие потом земельной аристократией. Аналог бояр на Руси.

2 Венды — так германцы называли западных славян.

3 Санс — город на севере Бургундии

4 Речь идет об убийстве малолетнего короля Сигиберта II, короля Бургундии и Австразии, и его младшего брата 10 октября 613 года н.э. Король был предан своей знатью, переметнувшейся к Хлотарю II, его двоюродному дяде, королю Нейстрии.

5 Речь идет о сорокалетней междоусобице, которая в исторической литературе называется войной Брунгильды и Фредегонды. Прочитать об этом можно в цикле «Война двух королев».

Глава 2

В родительском доме пахло душистой травой и медвежьей шкурой. Самослав очень хорошо запомнил этот запах, ведь он снился ему почти каждую ночь. А еще снилась мамка, рядом с которой ему было так хорошо и спокойно. Теплый бок матери, к которому Самослав прижимался во сне, дарил глубокий и счастливый сон, о котором теперь он мог только мечтать. Десятилетний мальчишка не видел больше ласки ни от кого. С того самого дня…

Деревушка мелкого рода из племени хорутан была похожа на тысячи таких же, разбросанных от Альп до самого Янтарного берега, что был далеко на севере. Заглубленный в землю домишко с двухскатной кровлей, крытой тёсаными жердями, берестой и дерниной, вмещал всю их семью — отца, мать и троих сыновей мал мала меньше. Пол из утоптанной до каменной твердости земли мамка засыпала свежей травой, которая и давала тот духмяный запах, что снился потом Самославу. В сильные дожди вода все-таки затекала в хижину, но поднятая на чурбаках лежанка, покрытая вытертой медвежьей шкурой, делала эту напасть не слишком уж страшной. Вода уйдет, а потом мамка набросает на пол травы или сухого камыша, что снова подарят ногам приятную щекотку.

Очаг из камней, сложенных на глине, приятно потрескивал сухим валежником, который был набросан рядом. Дым от него поднимался кверху, прямо к еловому бревну, на котором держалась немудреная крыша, облизывал его и лениво уходил в волоковое оконце под стрехой. Потому и бревно это, и тёс крыши были покрыты слоем сажи, которую мамка каждую весну вычищала пучком травы, поминая при этом леших и прочую нечисть. А еще она меняла подстилку на полу, наполняя дом свежестью и чистотой. Самослав так любил этот запах. Они жили у реки, как и все нормальные люди. Ведь только звери живут в лесу. Вода — это рыба, это ил, который батя тащил ведрами на огород, это камыш, корневище которого они ели в конце весны. Без реки никак нельзя! Вот и в тот самый день они с батей пошли проверять верши, что тот плел из гибких зеленых веток.

— Смотри, Самослав! — батя вытащил из верши неплохого судака, который заплыл туда, думая поживиться плотвой. Плотва — рыба мелкая, костистая, лишь в уху и годится. То ли дело стерлядь, пугавшая мальчишек длинным чудным носом с усиками. Крупную рыбу потрошили, промывали, чуть подсаливали и вешали под стреху, где она и доходила, пропитываясь дымком. Соль была дорога, ее мамка в лыковом туеске хранила, и попусту не тратила. Не для баловства она, без нее на зиму рыбу не сохранить. Самослав помнил и ее запах, душный, и даже немного противный, отдающий тухлятиной. Но мамка с отцом рыбу ели и нахваливали, а потому и дети ее ели, не кобенясь. Весной вспоминать еще будут, как сытно летом бывало. Тяжко иногда жилось весной, голодно очень. Только если заяц какой в силок попадет, тогда дома целый пир был! Дичь в тех местах уже повыбили, а потому мясо в деревушке видели нечасто, и каждый раз это был праздник. Они все больше ели просо и жито, разваренное в кашу, жареные желуди, птичьи яйца и репу. Летом ходили по ягоды в малинник, продираясь через густые заросли. По осени — шли за грибами, которые после теплого дождя пугливо выглядывали из-под каждого листа. Грибы сушили, развешивая над очагом. Суп из сушеных лисичек получается такой, что ложку проглотишь! А когда мамка растирала камнями жито, желуди и лесной орех, мальчишки замирали и смотрели на это действо, не смея шелохнуться, и глотая набегающую слюну. Ведь потом она месила тесто из получившейся муки, и жарила в золе очага вкуснейшие лепешки. Самослав помнил и этот запах. Странно, он уже не помнил лиц родителей, но запахи своего детства он помнил так, словно это было вчера. А ведь с тех пор прошло уже целых пять лет!

Они проснулись до рассвета от криков тетки Горицы, что жила в полусотне шагов. Батя вскочил рывком, и одним движением оказался у двери. Отцово лицо приняло сосредоточенное выражение, и впервые в жизни Самослав увидел страх в его глазах.

— Обры(1), — коротко обронил он. — В лес, живо!

Мамка схватила сыновей в охапку и сунулась в дверь, где стоял батя, сжимающий в руке копье и два дротика, которые метал без промаха на тридцать шагов.

— А ты? — с тревогой в голосе спросила мамка. Она сорвалась, и ее голос дрогнул. Батя выглянул из приямка входа.

— Я их уведу. Пошла! Сейчас!

Мамка бросилась в лес, таща за руки младших мальчишек, а Самослав замер, завороженный невиданным доселе зрелищем. Десятка три конников на низкорослых лошадках взяли деревушку в кольцо. Только их дом, почти прижавшийся к лесу, в эту петлю не попал, он стоял чуть на отшибе. Всадники, что казалось, слились со своими конями, крутили над головой волосяные петли и ловили ими мечущихся людей, опрокидывая их наземь рывком аркана. Батя побежал в сторону, отвлекая на себя внимание конника, который бросился за его семьей. Дротик, что он метнул в степняка, пробил тому грудь костяным наконечником, и обрин упал на круп лошади, разметав руки. В сторону бати развернулись сразу три всадника, переругиваясь гортанными голосами. Отец метнул еще один дротик, и ранил коня, который жалобно заржал, словно от обиды. Уж он-то не был виноват ни в чем. Больше батя ничего сделать не успел, как не успел пустить в ход копье, которое сильно отставало от изделий ромеев и франков. Он лихо управлялся и таким убогим оружием, но никто ему шанса не дал. Гибким кошачьим движением всадник в войлочной шапке натянул лук, и отец упал, поймав грудью широкий, словно лист, наконечник стрелы.

— Батя! — закричал Самослав, напрочь забыв, что должен бежать, что у мамки всего две руки, и что он должен быть уже далеко отсюда, как его учили много раз. Обры не любят лес, а потому именно там и надо прятаться от них. Это вбивалось в мальчишек намертво. Но как только отряд людоловов пришел, Самослав забыл разом всю науку, и вспомнил о ней, лишь когда его схватил пахнущий острым конским потом степняк, и бросил поперек седла.

— Батя! Мама! — плакал Самослав, но было уже поздно. Их деревню уже жгли, а выживших жителей вязали, согнав в кучу. Невдалеке истошно орала молодуха Деяна, на которой лежал один из обров и смешно дрыгал голым задом. Батя тоже так делал, Самослав это видел много раз, но мамка так не орала, просто дышала как-то глубоко и часто, а потом пекла лепешки в золе. У нее тогда хорошее настроение бывало.

Пяток стариков отвели в стороны, а к ним подошел главный, в нарядном плаще с оторочкой, в богатом поясе с серебряными бляхами, и в короткой кольчуге. Он осмотрел этих еще крепких людей, немного подумал и покачал головой. Не годятся, не вынесут долгого пути. Да и не стоят они почти ничего, только еду на них переводить. Двое воинов, что шли с ним рядом, понятливо кивнули головами и деловито тех стариков зарезали. Самославу стало так страшно, что он разревелся. Впрочем, тут ревели почти все, и дети, и бабы. Сбежали немногие. Тех, кто попробовал сопротивляться, убили на месте, а три десятка оставшихся жителей согнали в кучу, где начали вязать за шеи к длинным жердинам. Из крепких мужиков в плен не попал ни один, почти все они лежали на земле, сжимая в руках немудреную воинскую снасть. Из налетчиков погиб лишь тот, кого убил отец, и этим Самослав гордится до сих пор. Уж слишком страшны обры, слишком умелы в бою. А те словене, что восточнее живут, у тех обров в тяжком рабстве находятся. Так батя рассказывал долгими вечерами, когда они у очага сидели, глядя на пляшущие языки пламени. А еще батя рассказывал, как по зову великого кагана в поход на лангобардов и баварцев ходил. И вроде победили, да только немногие тогда домой вернулись. Авары словен впереди себя пускали, и множество мужей словенских сгинуло в той битве без следа(2). А вот батя уцелел, и даже из того похода отличный железный топор принес, да узорочье кое-какое, что мамке потом преподнес как свадебный дар.

Воины обошли деревушку и вернулись к лагерю, таща немудреный скарб и припасы. Они обошли убитых, по-хозяйски вырезая стрелы из тел, и добивая раненых. Степняки оживленно переговаривались, хвастаясь добычей. В руках у них были шкурки белки и куницы, которые ходили повсеместно вместо денег. В деревне нашлось два железных топора, и воины довольно скалились, не ожидая такой удачи. Грубое ноздреватое железо из болотной руды было куда хуже, чем у тех же франков, но в нищем селении любой металл был немалой ценностью. У дядьки Вуйка был настоящий меч, который он взял в давнем походе, и теперь тот, кто убил его, довольно щурил щелочки глаз. Тут ведь не земли Империи, где в каждом доме есть смена одежды, посуда и металлические инструменты. Это же словенская деревня на берегах мелкого притока великой реки Дунай, и тут такой роскоши отродясь не бывало. Сюда приходили за рабами, которых гнали в земли баваров, а то и в саму Австразию, в далекий Кёльн. Больше тут ничего ценного и не было, даже едой словен всадники брезговали. Один из воинов осторожно нес в руке рыбину, снятую с крюка. Он подозрительно осмотрел ее, понюхал, а потом, презрительно скривившись, отбросил в сторону. Она основательно пованивала, и степняка, привыкшего к свежему мясу, привлечь не смогла.

Старший из авар прокричал что-то непонятное. Впрочем, это не могло быть ничем иным, кроме команды встать и идти, благо солнце поднялось уже высоко. Люди, подгоняемые тупыми концами копий, понуро побрели на восток. Туда, откуда и приходили в эти земли страшные всадники авары. Детишек не вязали, их заставили идти рядом с бабами. Да и куда денется пятилетний мальчишка, если отойдет от родной деревни на пару-тройку верст? Бежать в лес к волкам? Смешно! И Самослав, не видя ничего перед собой, тупо переставлял ноги, пока силы не оставили его. И тогда всадник поднял его, словно цыпленка, и посадил впереди себя на коня. Это был первый раз, когда Само ехал верхом, ведь у них в деревне лошадей не было. Несколько раз батя приносил с охоты мясо тарпана, что табунами бегал в лесах, но дичь уходила все дальше, она не терпела соседства с человеком. Кроме волков, пожалуй, чей вой пугал мальчика стылыми зимними вечерами. Батя учил, что человеку в лесу нет спасения от волчьей стаи. Даже если забраться на дерево, волки будут ждать, пока двуногая дичь не слезет сама или не упадет во сне. И тогда последним, что увидит незадачливый охотник, будет серая молния, вцепившаяся зубами ему в горло. Так учил его батя, а теперь он убит. Само смахнул непрошеную слезу. Неужели он теперь совсем один на всем белом свете?

Самослав не знал, что прямо сейчас мамка, глотая бессильные слезы, наблюдала из кустов за тем, как его уводят. Несмышленые братья задумали было дать рёву, но мамка крепко заткнула им рты, и замерла в кустах, недвижимая. Она сделала свой выбор, она не станет рисковать.

***

Николай Семенович жадно читал страницу за страницей, ведь то, что ему снилось, не могло быть горячечным бредом умирающего. Он никогда не слышал ни про великих каганов, ни про их войны с какими-то лангобардами, а значит, и присниться ему такое просто не могло. Он ломал голову над природой своих сновидений, но поделиться этим не мог ни с кем. Он как-то попробовал пересказать свои сны жене, но она смотрела на него безучастно, будучи мыслями очень далеко. Ей было не до авар и славянского мальчишки. У нее умирал муж.

Николай Семенович бросил это бессмысленное дело, и каждый новый сон встречал, словно вызов. Он гнал от себя гнетущие мысли, погружаясь с головой в свежую информацию, что отвлекала его от опостылевшего телевизора. Он цеплялся за новую жизнь, что дарили ему эти сновидения, она манила его к себе. И он читал запоем, проглатывая страницу за страницей, дивясь чудным именам и обычаям. А вот мнение современников о далеких предках его покоробило. Он представлял себе славян былинными богатырями, сошедшими с картин Васнецова. А тут император Маврикий, один из лучших военачальников своего времени, знавший этот народ не понаслышке, пишет в своем труде «Стратегикон»:

«Они селятся в лесах, у неудобопроходимых рек, болот и озер, устраивают в своих жилищах много выходов вследствие случающихся с ними, что и естественно, опасностей. Необходимые для них вещи они зарывают в тайниках, ничем лишним открыто не владеют и ведут жизнь бродячую.

Сражаться со своими врагами они любят в местах, поросших густым лесом, в теснинах, на обрывах; с выгодой для себя пользуются засадами, внезапными атаками, хитростями, и днем и ночью, изобретая много разнообразных способов. Опытны они также и в переправе через реки, превосходя в этом отношении всех людей. Мужественно выдерживают они пребывание в воде, так что часто некоторые из числа остающихся дома, будучи застигнуты внезапным нападением, погружаются в пучину вод. При этом они держат во рту специально изготовленные большие, выдолбленные внутри камыши, доходящие до поверхности воды, а сами, лежа навзничь на дне реки, дышат с помощью их: и это они могут проделывать в течение многих часов, так что совершенно нельзя догадаться об их присутствии. А если случится, что камыши бывают видимы снаружи, неопытные люди считают их за растущие в воде, лица же, знакомые с этою уловкою и распознающие камыш по его обрезу и занимаемому им положению, пронзают камышами глотки лежащих или вырывают камыши и тем самым заставляют лежащих вынырнуть из воды, так как они уже не в состоянии дольше оставаться в воде.

Каждый вооружен двумя небольшими копьями, некоторые имеют также щиты, прочные, но трудно переносимые с места на место. Они пользуются также деревянными луками и небольшими стрелами, намоченными особым для стрел ядом, сильно действующим, если раненый не примет раньше противоядия или (не воспользуется) другими вспомогательными средствами, известными опытным врачам, или тотчас же не обрежет кругом место ранения, чтобы яд не распространился по остальной части тела.

Не имея над собою главы и враждуя друг с другом, они не признают военного строя, неспособны сражаться в правильной битве, показываться на открытых и ровных местах. Если и случится, что они отважились идти на бой, то они во время его с криком слегка продвигаются вперед все вместе, и если противники не выдержат их крика и дрогнут, то они сильно наступают; в противном случае обращаются в бегство, не спеша померяться с силами неприятелей в рукопашной схватке. Имея большую помощь в лесах, они направляются к ним, так как среди теснин они умеют отлично сражаться. Часто несомую добычу они бросают как бы под влиянием замешательства и бегут в леса, а затем, когда наступающие бросаются на добычу, они без труда поднимаются и наносят неприятелю вред. Все это они мастера делать разнообразными придумываемыми ими способами, с целью заманить противника.»

— Мда, — озадаченно произнес Николай Семенович, которому до этого при слове «славяне» ничего не приходило в голову кроме картины «Три богатыря». — Я все это как-то не так себе представлял. Устал я что-то. Прилягу, пожалуй.

Он задремал, не зная, что больше ему не суждено будет открыть глаза. Через пару часов фельдшер скорой помощи смотрел на него усталым равнодушным взглядом и терпеливо говорил рыдающей жене:

— Ну, что вы от нас хотите, женщина?

— Сделайте что-нибудь! Он же задыхается, — плакала Людмила Ивановна.

— Он умирает, — жестко сказал фельдшер. — И вы это знаете. По закону я обязан провести реанимационные мероприятия, и я их сейчас проведу. Он что получает и в какой дозе?

— Морфин, — понуро ответила Людмила Ивановна.— До шести ампул в день.

— Без вариантов, — махнул рукой фельдшер. — От такой дозы даже здоровый человек помрет. Отойдите, женщина, вы будете только мешать.

Николай Семенович смотрел на этот разговор как будто сверху. Его собственное тело вызывало у него сейчас лишь гадливое недоумение. Он помнил себя совсем другим, не дряхлой развалиной с заострившимся лицом, а бодрым и полным сил мужиком, которому и шестьдесят давали с трудом. Все! Он начал стремительно удаляться от своего тела, от рыдающей жены и от фельдшера, который имитировал спасение его жизни. Все это скоро превратилось в точку и исчезло, а Николай Семенович летел по какому-то бесконечному туннелю, в конце которого быстро росло пятно света. Внезапно сознание его словно дернуло в сторону, и пятно стало удаляться с немыслимой скоростью. Вскоре он летел в полной темноте, и это казалось бесконечным. Вспышка света!

— Где это я?

1— Обры — авары

2 Это способ построения называли befulci — «дважды укрепленные». Авары ставили славянскую пехоту впереди себя, используя ее как «пушечное мясо». Добычу эта пехота получала последней.

Глава 3

— Где это я? — растерянно подумал Николай Семенович. — Я уже умер? Это со всеми так после смерти происходит? Или меня этот коновал так сильно током шарахнул, пытаясь запустить остановившееся сердце?

Вопросы полились рекой, и самым главным из них стал этот: А кто я такой, вообще?

Худые жилистые руки с пальцами, украшенными обкусанными грязными ногтями, никак не могли принадлежать ему. Николай Семенович ощупал себя, и пришел к неожиданному выводу. Он — молодой мужчина. В последнем он с чувством глубокого удовлетворения убедился, когда развязал веревку на немудреных портах и осмотрел свое хозяйство. Оно было в полном порядке, и, судя по горделивому положению этого самого хозяйства, сейчас было раннее утро. На вопрос «кто я?», ответ был получен быстро. Он был молодым парнем неизвестной наружности по имени Самослав. А еще он был человеком по имени Николай Семенович Мещеряков, который смотрел на происходящее, словно со стороны. По крайней мере, он совершенно точно знал, что если Самослав прямо сейчас не принесет воды и не разожжет костер, то хозяин немилосердно отдубасит его своей палкой.

— Само, паршивец! — услышал он рассерженный крик.— Вот я тебе задам!

— Уже бегу, хозяин! — Николай Семенович с любопытством слушал, как из его рта льется незнакомая речь, и как непривычно легкое упругое тело выскакивает из какой-то крытой телеги, хватает деревянное ведро и несется к реке, что была совсем рядом с их стоянкой.

Парень оказался простым до крайности, и Николай, чувствуя его мысли и желания, был безмерно удивлен. С одной стороны, мальчишка был неглуп, бойко лопотал на шести языках и знал счет в объеме первого класса. С другой, его желания были крайне незатейливы и крутились лишь вокруг еды и безделья. Собственно, есть он хотел всегда, даже, когда спал. Казалось, он вообще никогда не ел досыта. А потому, слегка заморив червячка, он искал возможность подремать так, чтобы не попасть под бдительное хозяйское око. Пока тело само, без участия разума тащило воду и разводило костер, чиркая ножом по кремню, Николай Семенович развил умственную активность, несвойственную ранее этому организму. Несомненно, это был то самый мальчишка, который ему снился, только сейчас он был существенно старше, лет шестнадцати. По крайней мере, такое мнение у него сложилось, когда он попытался увидеть свое отражение в ведре с водой. Это что же, он теперь попаданец, что ли? Так все нормальные попаданцы в сорок первый год проваливаются, а его в самые, что ни на есть, Темные века занесло. Никаких склонностей к волшебству он у себя не обнаружил, как не нашел рядом заботливого волшебника, который его всему этому волшебству научит. А вот воспоминания, что робко продирались из памяти мальчишки, не обрадовали абсолютно. Жилось ему тут откровенно хреново.

— Ленивый венд, — ворчал хозяин, доставая из кибитки мешочек с крупой. Еду рабам он не доверял. Съедят вмиг. Ведь жизнь приучает раба к тому, что думать о завтрашнем дне не нужно, об этом подумает хозяин. Дело раба — повиноваться. И эту нехитрую мысль Николай Семенович ощутил моментально, ведь она была основой жизни человека, в чье тело его занесла прихотливая воля судьбы. Он был рабом с малых лет, и хозяин стал ему если не отцом, то одним из самых близких людей на свете, за исключением стряпухи Венеранды, пожалуй. Та с самого начала была к Само чуть менее зла, чем все остальные люди вокруг. По крайней мере, когда она орала на него или колотила за украденную лепешку, то делала это без особой злобы. По-отечески скорее, для порядка.

Самослав сидел рядом с костром, и жадно смотрел на булькающий котелок, а Николай Семенович чувствовал, как личность мальчишки растворяется в нем без остатка, а он растворяется в ней. И теперь он и есть Самослав, и это он безумно проголодался. И пресная каша из разваренной крупы кажется ему пределом мечтаний. Главное, чтобы этой самой каши было побольше. Для него сейчас степень счастья измерялась количеством еды, что останется в котелке после хозяина. В то же время, он легко вспоминал подробности своей прошлой жизни, прожитой в двадцать первом веке. Этот парадокс погрузил Самослава в раздумья, и он пропустил окрик хозяина, который удивленно спросил:

— Ты не просишь есть. Ты где-то украл еду?

— Нет, хозяин, — бойко ответил Самослав. — Я вспоминал, какой сейчас год.

— Что? — Приск от неожиданности даже уронил на землю ложку, которую держал в руках. — Тебе это зачем?

— Так интересно же, — бесхитростно ответил Самослав, глядя на остатки каши с вожделением. По глазам торговца он уже догадался, что тот сыт, и мигом доел то, что Приск оставил ему. Мало! Растущему организму требовалось мясо, но таковое он видел последний раз полгода назад, когда обглодал говяжий мосол после гостей хозяина.

— Год тридцать пятый царствования короля Хлотаря, — растерянно ответил Приск. К сожалению, эта информация мало, что дала Самославу. Биографию местного правителя он помнил очень смутно. В памяти отложилось только то, что он начал править еще младенцем, когда убили его отца, короля Хильперика. — Шестой год, как он единственный король, благослови его святой Мартин.

— Значит, сейчас шестьсот девятнадцатый год, — задумался Само. Казнь Брунгильды крепко врезалась ему в память, и он запомнил этот день намертво. — А какие такие значительные события у нас в это время происходили? Да ни малейшего представления не имею!

— Что с тобой сегодня? — с беспокойством спросил его Приск. — Ты не заболел часом? Не вздумай сдохнуть, мы же едем в Ратисбону(1), где я еще возьму надежного переводчика с языка вендов!

— Нет-нет, хозяин, я в порядке, — спешно ответил Самослав. Нарываться на хозяйский подзатыльник или пинок ему не хотелось, а другого способа лечить своих рабов почтенный купец не признавал. Они ехали с купеческим обозом из бургундского Санса в далекую Баварию. Там Приск хотел прикупить партию славян, которых германцы должны были пригнать из весеннего похода. Не то, чтобы там нельзя было найти переводчика, скорее наоборот. Язык вендов там знал каждый второй. Приск не хотел платить этим людям, и он боялся, что его там попросту обманут.

— Одно разорение! — привычно запричитал Приск. — Ленивый прожорливый мальчишка, который, не приведи святой Мартин, помрет. Только сожрет до этого, как три монаха вместе взятых. А мне потом переводчика нанимать. Сплошные убытки!

— Я если и помру, то с голоду, — буркнул Самослав, думая, что хозяин не слышит. Он думал так напрасно, и все-таки заработал крепкую затрещину, на которые Приск никогда не скупился.

Почтенный купец считал себя слишком добрым хозяином и гордился тем, что почти никогда не пытал своих рабов и очень редко их убивал. Разве что только кого-нибудь из новичков-дикарей, которых привели из-за Рейна. Хотя, так он поступал скорее из-за жадности, а не из-за милосердия. Его величество Хлотарь II, казнив свою тетку Брунгильду, остановил бесконечную междоусобицу, и страна стала хорошеть, на глазах затягивая раны войны. Входили в силу новые сады и виноградные лозы, отстраивались сожженные деревни, а пустующие земли заселяли подросшие сыновья убитых отцов. Люди трех королевств благословляли своего государя, который подарил мир всей Франкии, хоть и развалилась она на Нейстрию, Бургундию и Австразию. Его величество перебил всех своих родственников, к вящей радости подданных, и тремя королевствами правил теперь единолично, имея в каждом из них своего майордома и штат чиновников. Так он договорился со знатью, которая устала от самовластья старой королевы Брунгильды. В стране был мир, она цвела и богатела, и только почтенный купец Приск нес убытки. Вместо покорных римских крестьян ему приходилось торговать вендами и германцами, а он ужасно этого не любил, с тоской вспоминая благословенные времена усобиц. Впрочем, сервы(2) из римлян на продажу тоже попадались, но заработок с этого был ничтожный, несравнимый с тем, что мог быть после войн прошлых лет. Тогда целые области пустели, а Приск с покойным отцом скупали у воинов крепких работников в треть цены и гнали на юг, в Прованс, где каждые десять лет вспыхивала эпидемия бубонной чумы, уносившая в могилу тысячи жизней. Рабочие руки там были нужны всегда. А потому почтенный купец считал свое ремесло наиважнейшим на свете и наиполезнейшим для своей страны. Ведь если бы не он, кто бы обрабатывал поля прекрасной Галлии? А теперь на него свалилась еще одна напасть. Неспешную поступь наступающего нового мира он чувствовал на своем кошельке. С каждым годом все больше крестьян разорялись и попадали в зависимость от знати, которой уже не требовались после этого рабы. Потому и приходилось купцу Приску ввязываться в сомнительные авантюры, подобные сегодняшней. Купить партию вендов, пригнать их в Марсель, и там продать имперским купцам, заработав вдвое от вложенных денег. Правда, из этой суммы придется вычесть расходы на охрану, поборы по дороге, еду для живого товара и стоимость умерших в пути. Остается совсем мало, святой Мартин тому свидетель. Да и иудейские купцы, которых было особенно много в портовых городах, давят не на шутку, ведь у них родня по всему Средиземноморью. Почтенный Приск не знал, что как только арабы перекроют морские пути, эти его конкуренты монополизируют работорговлю полностью, от устья Волги до Испании, и его семья лишится привычного источника дохода. Но и сейчас дела у Приска шли не лучшим образом, и приходилось рисковать, чтобы заработать на достойное приданое четырем дочерям.

Караван суетливо собирался в путь, и Само запряг в повозку мулов, флегматично жевавших сочную майскую траву. Мулы были упрямы до крайности, но беспредельно выносливы и неприхотливы. Они безропотно шагали день за днем, таща двух человек и их поклажу. Впрочем, иногда хозяин и сам садился на козлы, и правил повозкой, и тогда Самослав шел рядом, ведь безделье пагубно для раба. Путь от Санса до восточной границы баварских земель занимал месяц, и это если дождями не размоет дороги, если не нападут полудикие алеманы или не начнет шалить какой-нибудь местный граф, пользуясь тем, что в этой глуши никто никого искать не станет. Герцоги Баварии были почти независимы, и происходили из рода Агилольфингов, наследуя власть, словно короли. А потому в их землях тоже нужно было держать ухо востро, и опасаться засады. Впрочем, Приск, при всей своей жадности, еще не потерял разума. Он купил место в большом торговом караване, с которым шел крепкий отряд безземельных франков. С этим же караваном он рассчитывал вернуться назад, потратив на все месяца три, не больше.

— Поехали же, — занервничал хозяин. — Не вздумай оказаться в самом конце, можем отбиться. Тогда нам конец!

— Да, хозяин, — торопливо ответил ему Само, ткнув мула острой палкой. Ему тоже не улыбалось потеряться где-нибудь на лесной дороге.

Само глазел по сторонам так, словно видел все это впервые, хотя на самом деле так оно и было. Частично. А ведь мальчишка был в Баварии четыре раза, и ничего нового вокруг не происходило. Караван шел по землям Бургундии, страны, наименее пострадавшей в мясорубке последних сорока лет. Тут уже вовсю молились распятому богу, но по весне статую старой богини Кибелы все еще носят с песнями по полям. В таком деле, как борьба за урожай нет места легкомыслию. Один бог — хорошо, а несколько — лучше. Кто-нибудь, да поможет. Караван миновал богатую виллу, где голые по пояс сервы в коротких штанах-брэ провожали караван любопытным взглядом и снова возвращались к работе. Они не боялись толпы людей. Если бы это было где-нибудь в Шампани, то, едва завидев столб пыли на горизонте, они попрятались бы в кустах и не вышли оттуда, пока караван не пройдет мимо. А ведь сейчас было на редкость спокойное время, и страна наслаждалась мирной жизнью. Но слишком уж глубоко впитался страх в души людей. То победоносный король Сигиберт I приводил из-за Рейна толпы германцев-язычников, которые опустошали все земли, по которым шли. То король Хильперик мстил своему брату, и наносил ответный визит со своими франками. Обоих зарезали наемные убийцы, а дальше уже воевали их жены, дети, внуки и правнуки. Короли резали друг друга без всякой жалости, словно и не кровной родней были, а злейшими врагами. Хотя, положа руку на сердце, так оно и было. Истинными зверями в людском обличии были длинноволосые короли. Так все и шло, пока знатные люди не решили предать своего государя Сигиберта II и не вручили власть сыну Хильперика и Фредегонды, его величеству Хлотарю II, благослови его святой Мартин.

Николай Семенович, привыкший к бескрайним просторам Родины, к виноградникам юга, уходящим вдаль ровными рядами, смотрел на окружающие его поля и сады с легкой усмешкой. Все было как-то … убого, что ли… А ведь это плодороднейшая Франция, земли которой не шли ни в какое сравнение с полем отца Самослава, что было разбито на месте сожженного леса. Дальше пошли деревеньки вольных крестьян, которые были одеты в грубые рубахи помимо коротких штанов. Разбросанные в беспорядке домики под соломенными крышами не слишком отличались по размеру от тех, в котором жил в детстве Самослав. Там, где жили франки, хозяйства были побогаче, и дома были окружены службами. Тут были и загоны для волов, и амбары для зерна, и навесы, где это зерно сушилось. Такие хутора тоже не были редкостью, и бабы там ходили сытые и важные, цепляя жадный глаз Само развесистой тяжестью грудей. А чего такой бабе не важничать, ежели тот, кто свободную женщину просто за руку схватит, пятнадцать солидов по суду заплатить должен будет. А это пять коров добрых, целое богатство для простого человека. А ежели раб на свободную женщину покусится, то убьют его, как последнюю собаку.

— Хозяин, хозяин! — почтительно спросил Само у купца, дремавшего на козлах под неспешную поступь мулов.

— Чего тебе? — недовольно спросил тот, но недовольство было напускным. Приску было безумно скучно в дороге, где миля шла за милей, а по сторонам чередовался лес и зеленеющие поля.

— Хозяин, а почему все рабы от хозяев не убегут? Ведь на воле куда лучше, — спросил Само, уставив на купца чистый и наивный взгляд. А увидев, как разгорается гнев купца, добавил: — Не у всех же такой добрый хозяин, как у меня.

Гнев купца погас. Он не мог долго сердиться на этого мальчишку, уж слишком незлобив и безобиден тот был. Да и языки схватывал на лету, освоив помимо «мужицкой»(3) латыни языки франков и других германцев, говоры которых отличались довольно сильно. А при торговле вендами мальчишка был и вовсе незаменим, втираясь в доверие к своим землякам. Он мог утешить молодуху, потерявшую мужа, и та покорно шла дальше, веря улыбчивому пареньку, который обещал, что впереди ее ждет просто райская жизнь. Он мог взять за руку мальчишку, потерявшего родителей, и плести ему какую-нибудь чепуху, отвлекая того от горестных мыслей. Приск очень дорожил своим рабом, и частенько спускал ему мелкие прегрешения.

— Да некуда им бежать, — удивился купец. — Ну, вот представь, куда баба из вендов побежит, к примеру, из Бордо? Тут же у любого встречного вопрос возникнет, а чего это одинокая женщина, которая правильную речь не знает, одна по дорогам шатается. Ее же каждый свободный человек схватить должен и к графу отвести. А тот накажет и передаст хозяину. За укрывательство чужого раба такой штраф полагается, что дешевле трех новых сервов купить. А по лесам долго не побегаешь, есть же надо что-то.

— Да-а, — задумался Само, который решил такого рода вопросами восполнить пробелы в знании местной жизни. В памяти мальчишки-раба информации было совсем немного, потому что круг его интересов был предельно узок. — И, правда, — протянул парнишка. Надежда на побег стала призрачной. При всей простоте местной жизни каждый чужак был как на ладони, и добраться домой через густонаселенную страну беглому рабу было практически невозможно. Вот он и получил ответ на самый важный для него вопрос.

— А тебе это зачем? — подозрительно спросил Приск. — Не то бежать задумал? Я вот тебе задам сейчас, паршивец! Ты сегодня странный какой-то.

— Нет-нет, хозяин, что ты! — замахал Само руками. — Я у тебя как сыр в масле катаюсь. Я вспоминаю последнюю партию вендов, что на добычу камня для нового монастыря продали. Кому охота целый день киркой и молотом махать?

— Да, этих язычников, почитай, на верную смерть отправили, — нехотя признал Приск. — Если пять лет там протянут, то это чудо будет. Значит, так им милостивый господь отмерил. Значит, грешили много в этой жизни. Те, кто на императорских дромонах(4) весла тягают, еще меньше живут. Да ты и сам знаешь, вендов почти всех туда и продаем. В поле они работать не хотят, все норовят сбежать.

— Я пойду посмотрю, что там впереди, — нетерпеливо сказал Само, а хозяин милостиво кивнул, снова погружаюсь в дрёму. Бежать тут все равно было некуда, да и незачем. Мальчишка прав. Такого доброго хозяина, как он еще поискать.

А Самослав легкой рысцой потрусил в голову каравана, жадно осматривая свежим взглядом то, что видел не один десяток раз. Ведь он вырос в дороге, служа хозяину для всяких надобностей. Он знал, что впереди, в миле от каравана, десяток всадников осматривал дорогу, чтобы убедиться в отсутствии засады. Такой же отряд скакал сзади. Наемники франки шли в центре, удивляя окружающих необычным видом. Суровые парни с чисто выбритыми затылками и собранными в хвост на макушке рыжеватыми волосами выделялись в любой толпе. Само знал, что для них показать голый затылок врагу считалось страшным позором. Воины носили зеленые плащи с красной оторочкой, рубахи, обшитые разноцветной тесьмой, штаны и кожаные чулки, которые крепились к ноге перекрещенными лентами. На спине франки тащили круглые щиты и дротики-ангоны, которые метали мастерски. У многих на поясе был меч и легкий топор-франциска. Умелые ребята, отметил мальчишка опытным взглядом, вся снасть подогнана так, словно это вторая кожа. Войной на жизнь зарабатывают. А поскольку войны поутихли, перебиваются охраной караванов. Им бы на землю осесть, да видно, не по ним крестьянская жизнь. Им мечом махать привычнее, чем коров пасти и зерно растить. Не люди — волки, сильные и безжалостные. Удар франкской пехоты редко какая армия могла сдержать, уж больно страшен был ее натиск. И только аварские всадники били этих германцев раз за разом, безнаказанно расстреливая в бесконечной конной карусели.

Остальные же в караване были похожи на купца Приска. Телега с товаром, пара слуг да хозяин, что рассчитывал закупиться на беспокойном славянском приграничье. Кто шел за мехом, кто за медом, а кое-кто, как и хозяин, рассчитывал поживиться рабами. В Ратисбоне был отличный рынок, куда и гнали живой товар из земель вендов. Гнали авары, гнали баварцы, гнали и сами славяне, что стало в свое время для Само неприятным открытием. Впрочем, он уже ничему не удивлялся. Ведь великое славянское братство существует только в фантазиях очень добрых и наивных людей, к которым мальчишка Самослав не относился. Он был сыном своего времени, которому пришлось повзрослеть очень и очень рано.

Они миновали древний Аргенторат, который алеманы назвали Штрасбургом(5). «Город у дороги» на их наречии. Старая римская крепость была когда-то давно разрушена гуннами Аттилы, и от имперской старины тут не осталось почти ничего. Только стены были сложены из обломков римских домов, как и по всей Галлии, где величественные руины споро разбирали на кирпич все кому не лень. Не пропадать же добру. Тут заканчивались спокойные земли, как заканчивалась власть христианских епископов, уступая место древним германским богам. Город жил торговлей между старым римским миром и племенами за Рейном, где все было так же, как сотни лет назад. Полудикие племена язычников германцев и вендов жили небольшими общинами, лишь иногда ставя городища там, где это требовалось для обороны или торговли. С Штрасбурге купец нанял двух плечистых франков-рипуариев(6). Дорога была слишком опасна, как опасен был товар, который они погонят назад. Здесь же наемники стоили куда дешевле, чем в Бургундии, и бойцами были отменными, не чета изнеженным римлянам из благодатных южных земель.

Через Рейн караван переправился на плотах, и купцы очутились в землях, где спать нужно было в полглаза. Франки деловито проверили оружие, подтянули ремни и ленты на голенях. В бою любая мелочь может стоить жизни. Заночевать решили тут же, на берегу, и выйти с рассветом. Осталось всего две недели пути.

1 Ратисбона — город Регенсбург в Баварии. Был крупным торговым центром на границе с аварами и славянами.

2 Серв — раб (лат.)

3 Мужицкой называли народную, или вульгарную латынь. Простонародная речь от классической, церковной латыни к седьмому веку уже отличалась весьма сильно. Именно на народной латыни говорило римское население меровингской Галлии. Из нее и возникли романские языки, в т.ч. французский.

4 Дромон — византийский корабль, имеющий паруса и гребцов, преимущественно военный.

5 Современный Страсбург

6 Рипуарские (речные) франки — уроженцы северной Германии и Нидерландов. От франков салических их отделял огромный Угольный лес. Главный город — Кёльн.

Глава 4

Это был третий день майских ид(1), и они были в пути без малого двадцать дней. Само с трудом усваивал заковыристый римский календарь, в котором не было сплошной нумерации дней. Счет велся от ид, нон и календ, и это сводило с ума своей нелогичностью. Тем более, что те же иды в разные месяцы выпадали то на пятнадцатое, то на тринадцатое число. Все это напоминало урок русского языка в грузинской школе, потому что понять это было невозможно, и приходилось просто запоминать.

Гигантский бор, покрывавший тогда всю Европу восточнее Рейна, прерывался кое-как расчищенными под пашню землями, где стояли редкие деревни германцев. Каждое такое селение представляло собой десяток длинных, похожих на коровники домов под соломенными крышами. Тут жили по три-четыре поколения одной семьи, а загон для скота зачастую отделялся от жилой половины лишь низкой перегородкой. Запах в этих жилищах стоял соответствующий. Впрочем, алеманы были ребята неприхотливые, напоминая Само его односельчан. Так же, как и в словенских деревнях, вокруг домов бегали голые ребятишки, которых начинали одевать лишь к холодам. Те, кто постарше, пасли свиней, выискивая поляны, где дубы в три обхвата толщиной давали горы отборных желудей. Пахали тут на волах, тянувших свою нелегкую ношу с гордым достоинством. Их же запрягали в телеги, потому что лошади здесь были мелкие, куда слабее быков. Кое-кто из купцов, прихвативший для мены ножи, топоры и бабские украшения, придирчиво перебирал шкурки белок и куниц, которые водились здесь в изобилии. Приск, который вез лишь золото в кошеле на шее, в мелочной торговле не участвовал. Он был выше этой мышиной возни.

Само смотрел на мир словно по-новому, и простейшие вещи вызывали у него неподдельный интерес. Ведь раньше он просто не обращал на них внимания. В его голове набатом бился один-единственный вопрос: А что делать дальше, если уж непонятный изгиб судьбы занес его сюда?

Раб в этом обществе — чуть выше животного. Он не может иметь имущества, он не имеет права голоса, и даже в суде признают его показания только в том случае, если они получены под пыткой. Потому что раб — изначально лживое существо, которое лжет только потому, что он раб. Из этого бесконечного колеса нужно будет как-то выскочить, но пока ни одной дельной мысли в голову Само не приходило. Он обдумывал десятки вариантов побега, но все они заканчивались либо новым рабством, либо смертью. Без денег, без друзей и родных, не умея пользоваться оружием, выжить здесь было нельзя. Да, и если сбежать, идти-то все равно некуда. Его рода больше нет, а его остатки уже раза три сменили место жительства, расчищая под запашку новые участки. Земля, удобренная пеплом, родила недолго, и приходилось уходить с насиженного места, которое вновь зарастало лесом. Да и не хотелось Самославу начинать новую жизнь в словенской глухомани, где придется молиться скверно обтесанной деревяшке и до конца жизни страшиться набега авар и германцев.

По законам жанра, он уже должен был найти клад, получить от волшебника в ближайших кустах чудо-меч и спасти украденную принцессу неописуемой красоты, которая влюбится в него, как кошка. А потом цепочка счастливых случайностей должна была вознести его на самый верх местного общества просто за то, что он когда-то получил аттестат о среднем образовании. И да, ведь любой попаданец гораздо умнее местных, которые как-то выживали без магазинов на первом этаже дома, центрального отопления и бесплатной медицины. Реальность оказалась суровой. Волшебников тут не было, а с теми, кто ими пытался притворяться, церковь расправлялась без всякой жалости. Обычно их просто резали без суда и следствия, и никому даже в голову не пришло бы задать самому епископу вопрос из-за подобной мелочи. Раз убили, значит было, за что. Принцессы здесь вроде бы какие-то были, но поскольку их отцы погибли, любящий дядюшка Хлотарь заботливо запер племянниц в монастыре, откуда они не выйдут до конца жизни. А у его величества дочерей и вовсе не было, только сыновья. Он, его королевское величество, детьми был небогат, потому что безумно любил свою жену, а она любила его. И у него была всего одна жена, что у германских королей было делом нечастым. Вот такой он был чудак. Короли веровали в Христа и были многоженцами. По какой-то неясной причине христианские епископы не находили в этом ничего странного, возмущаясь только, если король вдруг решал взять третьей женой какую-нибудь монашку. Странное это было время…

Так вот, окружающая действительность оказалась предельно прозаичной, простой, и жестокой к мальчишке Самославу. Он — серв, движимое имущество уважаемого купца и его семьи. Никаким воином он стать не сможет, потому что война — удел королей и их дружин, куда можно было попасть только по наследству. Королевские лейды считались как бы младшими родственниками государя, служившими пожизненно. Вольные франки из незнатных родов были обязаны выставлять ополчение во время войны, а потому тоже были людьми уважаемыми и зажиточными. Да только Само — не франк, и притвориться им не сможет. Тут не было паспортов, но у каждого человека был род, община и староста-центенарий(2), который знал каждого своего односельчанина с рождения. Староста подчинялся графу, а тот — герцогу. Получался парадокс. В отсталой стране, где не было документов, почты, и большая часть населения не знала грамоты, спрятаться было почти невозможно.

Шатаешься по дорогам без дела — тут же староста со своими людьми схватит тебя, опасаясь того, что ты пришел красть свиней на его хуторе. А зачем еще одинокий человек будет бродить без дела по дорогам Галлии? Точно, хочет что-нибудь украсть, иначе сидел бы дома, как все нормальные люди. Потом бродягу передают графу, который с помощью доброго слова, бича из воловьей кожи и раскаленного железа очень быстро узнает правду. Так что вариант сбежать и выдать себя за принца из далекой страны развеялся, как дым. Столь эпических идиотов, которые поверили бы в такую чушь, среди местных жителей просто не было. Хотя, если отрастить волосы, и притвориться незаконным потомком кого-нибудь из королей Меровингов, можно было бы попытать счастья. Но, скорее всего, это закончилось бы скверно, и пример зверски убитого самозванца Гундовальда, на славу покуралесившего в свое время, тому пример.

Лет пятьдесят назад только франки имели право ходить в военные походы. Но в последние десятилетия, когда страна полыхала огнем междоусобиц, на войну гнали кого попало, и даже римские города выставляли ополчения под страхом огромных штрафов. И что за воин из ткача или горшечника? Так, до первого боя… Но даже в те тяжелые времена никому и в голову не приходило дать оружие в руки рабу. И если случится чудо, и жадный до безумия Приск отпустит его по всем правилам, то он станет вольноотпущенником. В глазах общества это уже чуть выше раба, но все равно существо третьего сорта, которое обязано службой бывшему хозяину. Выходило так, что воинская карьера в королевстве франков для такого, как Само была невозможна. А ведь, как на грех, вся аристократия и состояла из воинов.

Была еще гражданская служба, куда брали грамотных людей. Но уровень образования Самослава оставлял желать лучшего. Ведь он даже не мог процитировать Овидия или Венанция Фортуната. В Галлии все еще работали школы, уцелевшие с римских времен, и высшие чиновники были блестящими знатоками римского права. Да, была еще одна сущая мелочь. Все они были выходцами из знатных сенаторских семей, которые прочно оккупировали все гражданские должности и епископские кафедры.

В делах божественых все оказалось еще веселее. Никакой католической церкви еще не существовало, а был епископ в Риме, который назначался из далекого Константинополя. Вся эта жесткая церковная вертикаль, единообразие богослужений, могущественные монашеские ордена — ничего этого не было и в помине. Христианство раздирали распри, которые в конечном счете и похоронят потом Византию. Религиозная мысль била ключом, как пузыри после дождя появлялись новые течения, которые как-то по-своему читали Священное Писание. Эти секты иногда были настолько причудливы в своих воззрениях, что завоевание римских территорий арабами население восприняло спокойно, считая ислам какой-то новой трактовкой Священного Писания. Не огнепоклонники, как персы, ну и ладно. Церковь же в королевстве франков жила своей жизнью, не подчиняясь вообще никому. Епископов выбирал народ, а утверждал лично король, и зачастую высшие церковные чины происходили из одной семьи, передавая свои должности по наследству столетиями. Ах да! Епископам как бы нельзя было иметь жен, но они их имели, игнорируя запреты из далекого Рима, постоянно осажденного варварами-лангобардами. Величайший ум своего времени, покойный папа Григорий Великий, объявил войну распоясавшимся прелатам. Он нашел союзника в лице королевы Брунгильды, и на горле самовластных церковных князей стала затягиваться удавка. Жизнь понемногу начала меняться, и одного из самых уважаемых епископов изгнали с его кафедры просто за то, что молодая симпатичная монашка слишком часто исповедовалась ему всю ночь напролет. А ведь еще недавно такая малость не вызвала бы даже интереса, ведь при короле Гундовальде, это самозванец который, епископы занимались разбоем, пьянством и держали целые гаремы, оставаясь совершенно безнаказанными. Впрочем, Брунгильде ее строгость тоже вышла боком, и епископы Галлии спокойно восприняли то, что их благодетельницу казнили самым, что ни на есть зверским способом. Ни один из этих проповедников милосердия не поднял голос в ее защиту.

Всю эту информацию Само получил от уважаемого купца, чем привел того в немалое изумление своим любопытством. Ведь до сего дня ленивый раб не проявлял интереса ни к чему, кроме еды. Он даже попросил научить его читать, чем чуть не довел хозяина до обморока. И вот тогда почтенный Приск вконец потерял терпение, справедливо решив, что эта неслыханная дерзость должна быть наказана, и поколотил Само палкой. Впрочем, он что-то такое прочел в глазах парня, и бил его без особенного рвения. Вроде нужно радоваться, но тень испуга, промелькнувшая при этом в глазах хозяина, Самославу не понравилась совершенно. Тот явно был неглупым человеком, и изменений, произошедших с его собственным рабом, не заметить не мог. Ведь он поколотил не трусливого мальчишку-серва, он бил человека, который размышлял при этом, как бы ему за такое оскорбление половчее вскрыть хозяину глотку. А ведь Само до этого момента и не знал, что такое оскорбление, и считал побои частью своей рабской доли. У невольника нет чести, а значит, и отнять ее невозможно.

Приск был озадачен и встревожен. Ремесло работорговца требует знания человеческих душ, иначе однажды тебя найдут с ножом в сердце, ограбленным до нитки. А потому интуиция почтенного купца била во все колокола, она чуяла опасность. Вечером, у костра, когда Само с жадностью доедал кашу из котелка господина, он услышал неожиданный вопрос:

— Кто ты такой? — Приск спросил это тихим и спокойным голосом, но парень уловил в нем затаенный страх. Да и рука, то и дело поглаживающая рукоять кинжала на поясе, выдавала волнение многоопытного купца.

— Я Само, мой господин, — сказал раб самым невинным голосом, на какой был способен. — А кто же еще?

— Ты лжешь, — убежденно сказал купец. — Я знаю Само с пяти лет, я знаю его лучше, чем он сам. Я купил его в Ратисбоне, и он вырос на моих глазах. Ты — не он, ты просто занял его тело, говоришь его языком и смотришь на меня его глазами. Признайся, ты злой демон? Или я сейчас же позову стражников, и тебе подпалят пятки.

— Я клянусь святым Мартином, что никакой я не демон. Вот те крест! — Само перекрестился, и понял, что только что сморозил чудовищную глупость. Прижимистый хозяин оставил его в язычестве. Ему было плевать, кому молится его двуногая скотина. Ведь по местным обычаям, раб — не человек, и у него нет души.

— Это еще как прикажешь понимать? — растерялся Приск. Мальчишка был язычником, а значит, он оказался прав, и раб одержим демоном. Но демон не может поминать великого святого, покровителя Галлии. Много позже такое состояние назовут разрывом шаблона, и именно в нем пребывал сейчас почтенный купец. А Самослав лихорадочно обдумывал свое незавидное положение, и искал пути выхода из опаснейшего положения, в котором сейчас оказался. Хозяин, чтобы узнать правду, был волен его не только пытать, но и убить, не понеся при этом никакого наказания.

— Мне приснился сам святой Мартин, хозяин, и я уверовал, — скромно опустив глаза вниз, ответил Самослав, сердце которого было готово выскочить из груди.— А взамен великий святой пообещал мне свое покровительство, если я приму крещение. Я ему это обещал.

— Святые угодники, — в ужасе прошептал Приск и начал мелко креститься. — Да ведь тут и церквей то нет! Дикие места!

— Так я не спешу, хозяин, — почтительно ответил ему раб, едва уняв страх. Франки зарежут его по щелчку пальцев хозяина. — Как церковь увидим, там и окрестишь меня.

— Деньги только на тебя тратить, — ворчливо заявил купец, приходя в свое обычное состояние. — Дьякон дары потребует. А ничего лишнего у меня нет.

— Как скажешь, хозяин, — ответил Само, сохраняя почтительное выражение на физиономии. Вечер был прохладным, но он обливался потом, а в голове вертелась дурацкая фраза из старого анекдота: Штирлиц был близок к провалу. Незатейливая и безыскусная личность мальчишки растворилась без остатка в личности куда более сильной, волевой и умной. И именно это чуть не погубило все дело. Уж слишком заметны стали изменения, произошедшие с неграмотным рабом.

— Что еще сказал тебе святой? — жадно спросил купец.

— Он сказал, что ты побьешь меня палкой, — не моргнув глазом, соврал Самослав.

— Чудо великое, — снова перекрестился побледневший купец. — Спаси меня господи, истинное чудо! Надо церковь одарить. Обязательно одарю. Потом, когда вернемся… Если заработаю в этой поездке… Сразу после свадьбы старшей дочери.

— Это не все, хозяин, — решил додавить Самослав купца. — Он сказал, что я стану свободным, и это принесет тебе много денег.

— Не может этого быть! — выпучил глаза торговец. — А сколько денег?

— Не знаю, — пожал плечами Само. — Он мне не сказал. Так что, читать научишь?

— Ты же венд! — потрясенно смотрел на него хозяин. — Ты же язычник, дикарь. Никто не видел венда, который знает грамоту. Ведь вы животные, годные только на то, чтобы грести на кораблях и рубить камень.

— Я бы все-таки попробовал, — решительно сказал Само, и ударил хозяина в самое сердце.— Разве грамотный раб не стоит дороже?

Это был нокаут, ведь почтенный купец был жаден, как императорский евнух. С этого момента жизнь Само сильно изменилась, и каждую свободную минуту он мусолил лист папируса, на котором хозяин записывал свои сделки. Арабские пираты еще не остановили морскую торговлю, а потому купцы везли папирус из Египта в огромном количестве, и он был не слишком дорог. К удивлению парня, букв в алфавите оказалось не двадцать шесть, а двадцать три, и начертание их было довольно непривычным. Например, буква Z выглядела так, что ее и узнать было нельзя, а J, W и U, видимо, еще не придумали. Граматика и синтаксис в это дикое время отсутствовали напрочь, но зато и писали точно так же, как слышали. То есть, как бог на душу положит, лишь бы понятно было. Само пришлось изрядно попотеть с разбором скорописи, которой пользовался хозяин, но труды его были вознаграждены. Уже через три дня он читал документ с любого места, вызвав у купца состояние, близкое к сердечному приступу. Ведь сам почтенный Приск в юном возрасте потратил на обучение несколько лет и кучу отцовских денег.

— Да что же это такое! — потрясенно спросил Приск. — Глазам своим не верю! Может, ты еще и считать на абаке(3) умеешь?

— Это такая деревянная доска с костяшками? — спросил его Само, который видел у хозяина этот прибор, похожий на счеты у продавщицы в советском гастрономе. — Нет, на абаке я считать не умею, но могу научиться. Хотя, я и без него считаю неплохо.

Хозяин нахмурился и отвернулся, а сердце Само царапнуло неприятное предчувствие. Видимо, он все-таки перегнул палку, и теперь прикрыться личиной прежнего, вечно голодного простачка с наивным взглядом у него уже не выйдет. Самослав сделал серьезную ошибку. Ведь он только что дал понять хозяину, что умнее его, а подобное никому и никогда не прощается. Особенно, если это сделал мальчишка-невольник, родившийся на берегах Дуная. Колесо судьбы со скрипом повернулось, уводя жизнь славянского раба совсем в другую сторону, прочь от гарантированной миски каши и дощатой лежанки на рабской половине дома, застеленной драным тряпьем. Только он сам об этом еще не догадывался.

1 — Майские иды — 15 мая

2 — Центенарий — староста, руководящий территорией, с которой призывается сотня воинов-ополченцев.

3 — Абак — древнейшее подобие счет.

Глава 5

— Это всё, что у тебя есть? — разочарованию почтенного купца не было предела. Торг был беден, как никогда раньше.

Рабов на продажу было совсем немного, всего три десятка полуголых мужиков от пятнадцати до пятидесяти лет от роду, сидевших в загоне из деревянных жердей. Ратисбона оказалась захолустной дырой, окруженной непролазными лесами. Тут не было ни одного каменного строения, и даже стены города были сделаны из дубового частокола с единственными воротами. Хозяин вошел в дом к торговцу, с которым вел дела уже много лет, оставив Самослава на входе, и позволил тому невозбранно наслаждаться бездельем. Парень, привалившись к щелястой деревянной стене, подставил лицо ласковому весеннему солнышку. Человеку из двадцать первого века было безумно скучно, ведь жизнь здесь оказалась медленной и тягучей, как кисель. Событий было мало, и мозг, привыкший получать ежеминутно новую порцию информации, дымился, работая вхолостую. От невыносимого безделья, сводящего с ума, Самослава спасло только то, что он подслушивал. Деревянные стены пропускали звук весьма неплохо, и Само отчетливо слышал каждое слово, которое сказал хозяин.

— Это всё, что у тебя есть?

— Всё, — пожал плечами старый партнер Приска Хуберт. Могучий баварец с окладистой бородой, тронутой проседью, скупал пленников оптом у славян и авар уже много лет, а порой и сам ходил в набег с сыновьями, которых у него было девять человек. Хуберт имел помимо жены еще трех наложниц, детей от которых он признал по всем правилам. — Сейчас товара немного, венды двинули на юг, целыми племенами уходят в Грецию и Македонию. Там тепло, и земля лучше родит. Бери этих, пока отдаю. Поверь, я продам их быстро.

— Святой Мартин, помоги мне, — расстроено сказал Приск. — А куда же смотрит император? Он что, подарит дикарям свои земли?

— Да ты не знаешь ничего, — покровительственно сказал Хуберт. — Тысячи вендов с армией великого кагана ушли. В прошлом году они чуть не взяли Фессалоники. А император увяз в войне с персами, и не может больше защитить свои границы. Греция скоро станет землей вендов(1).

— Разорение, сплошное разорение, — обреченно шептал Приск. — Как можно вести дела, когда весь мир летит в пропасть? Дикари осаждают города Империи, во Франкии закончились войны, а ничтожные рабы учатся читать за три дня. Мир сходит с ума!

— Ты это о чем? — услышал Самослав удивленный голос Хуберта.

— В королевстве франков мир. Ты что, не знаешь? — растерянно ответил Приск.

— Да знаю, конечно, — перебил его Хуберт. — Ты что-то сказал про грамотного раба.

— Да мальчишка, который мне прислуживает, за три дня научился читать, пока мы сюда шли. Говорит, ему святой Мартин приснился и благословил. Если бы я сам не купил его у тебя десять лет назад, в жизни не поверил бы. Как подменили мальца, и еще смотрит так нагло, что хочется сотню плетей ему всыпать.

Самослав насторожился, потому что за стеной повисло тягостное молчание. Интуиция не подвела, и он услышал короткую, словно удар плетью, фразу.

— Продай!

— Что продать? — ответил удивленный Приск. — Мальчишку? Не продам, самому нужен. Он у меня десять лет живет, я к нему привык.

— Тридцать солидов, — громыхнул бас Хуберта.

— Да ты шутишь? — в голосе Приска послышалась немалое удивление. Цена была велика. Примерно в пять раз больше, чем стоил взрослый раб в этом захолустье. — В чем подвох?

— Тут один купец из Карфагена есть, — неохотно ответил баварец. — Я могу грамотного евнуха ему продать. Здесь такой товар редкость, сам знаешь, чем мы тут торгуем. Если выдержит операцию, деньги твои.

— Меньше чем за сорок не отдам, — ответил Приск после раздумья. — Ты же знаешь, сколько мальчишек после этого умирает. Больше половины!

— Я мастер в этом деле! — уверил его Хуберт. — У меня рука легкая. Чик, и готово. Тут главное не дать кровью истечь. Соглашайся, Приск! Тридцать солидов, большие деньги.

— Я сначала твоих вендов посмотрю, — сказал после раздумья Приск. — Мне надо подумать.

Дальше Само рисковать не стал и отбежал от дома на полсотни шагов. Не дай бог, хозяин прознает, что он подслушивал. Тут же прикажет заковать, чтобы не сбежал. Он уселся на пенек, обдумывая свою незавидную участь. И ведь как назло, в голове не было ни единой дельной мысли. Ему было страшно до безумия, страшно так, что хотелось немедленно дать дёру. Да только здесь бежать некуда, лес вокруг, да узкие дороги, перекрытые герцогской стражей. Пустят собак по следу, и загонят, словно оленя. Это же пограничье, тут народ даже спит вполглаза. Ведь если чуть расслабиться, пропустишь аварский набег, и тогда беда! Времени было совсем мало, всего несколько часов, но тут Само, который очень сильно не хотел расставаться со своим мужским естеством, подпрыгнул на месте. Он придумал! Парень вскочил, и подбежал к рабскому загону, где сидели пленные славяне. Стражники пропустили его без лишних вопросов, они знали, что он был переводчиком у покупателя.

— Шалом, православные! — бодро заявил он, и только потом понял, что сказал это по-русски. Глаза пленных, обращенные к нему, выражали полнейшее недоумение. — Тьфу, ты! Здорово, земляки! — перешел он на словенский говор. — Откуда будете и как попали сюда?

— Я — Збых, хорутане мы, — неохотно ответил молодой парнишка с синяком на половину лица.— Дулебы(2) проклятые обманули. Позвали на тризну(3) и повязали пьяных. А тебе зачем?

— Так и я из хорутан буду! — в сердце Само загорелась безумная надежда. Тут продавали много его земляков, ведь земли этого народа граничили с Баварией. — Отец мой Берислав, а мать Милица. Может, слышали про мать мою и братьев, а?

Многие помотали головами. Они ничего о его родне не слышали. Остальным было плевать, и они сидели, угрюмо уставившись в одну точку.

— Я знавал одного Берислава, на Фриульского(4) герцога вместе ходили, — неохотно ответил крепкий мужик лет тридцати со спутанной гривой русых волос и ярко-голубыми глазами.

— Так это мой отец и есть, — торопливо заговорил Само, почувствовав, как робкий огонек надежды разгорается в груди все сильнее. Его безумный план, рожденный запредельной дозой адреналина, бушующей в крови, обретал все более реальные очертания. А тех Бериславов в землях словен было чуть меньше, чем желудей в лесу. — Тебя как звать-то?

— Горан, — коротко ответил пленный.

— А не тот ли ты Горан, что копье на полсотни шагов без промаха бросает? — продолжил вдохновенно врать Самослав, оценив по достоинству тело, переплетенное узлами тугих мышц. Этот тип и дальше копье бросит, тут даже сомнений нет. — Мне отец про этого Горана рассказывал, когда я совсем малой был. Сказывал, он страха не знает и силы медвежьей.

— Это я и есть, — с приятным удивлением ответил мужик, который даже выпятил мускулистую грудь под уважительными взглядами земляков. Ишь ты, о нем в самой Баварии слава идет! — А ты чего хотел-то, паренек?

— Чего я хотел? — счастливо улыбнулся Самослав, который почуял, как поймал за хвост птицу удачи. — Свободу получить и много золота заработать. Только я один не справлюсь, люди нужны. Тебе, дядя, все равно со своими парнями в Марсель топать. Там тебя цепью к веслу прикуют, а когда сдохнешь лет через пять, в море бросят. С ромейской галеры еще никто не сбегал. Ну что, поговорим по-взрослому?

— Говори, — коротко обронил Горан, а на Само уставились тридцать пар внимательных глаз, в которых читалась надежда.

* * *

Месяц спустя.

Рабский загон был забит под завязку. Рыдающие дулебские бабы обнимали детей, понимая, что могут их больше никогда не увидеть. Их мужья, избитые до синевы, сидели рядом, и тоже не выглядели веселыми. Каждое второе слово, которое здесь звучало, было проклятием в адрес хитроумного вождя, который навлек на них гнев богов. Еще бы, они презрели законы гостеприимства, и обманом продали хорутан, что жили по соседству. Хотя, конечно же, хорутане и не люди вовсе. Они воры, разбойники и негодяи, с которыми честные дулебы бьются уже не одно десятилетие. А посему мысль вождя показалась родовичам очень остроумной и заслуживающей всяческого внимания. Так небольшой дулебский род внезапно разбогател, пригнав к старому другу Хуберту три десятка мужиков на продажу. Цена была прежней. За одного человека — один топор или два копья из хорошего железа, и теперь будущее казалось им безоблачным. Они радовались недолго, и всего через два месяца хорутане пришли вернуть должок с процентами, о которых дулебы не имели ни малейшего представления.

Ворота загона отворились. В них зашел молодой парень с не возрасту острым взглядом, а с ним — десяток налетчиков-хорутан и какой-то смуглый франк с вьющимися смоляными волосами. На физиономии его было написано неописуемое удивление и смесь радости с жадностью. Хорутане оперлись на трофейные копья, презрительно поглядывая на униженных соседей, а парнишка и франк начали разговор на латыни, которую тут никто не понимал.

— Я выполнил уговор, — сказал парень.

— Ты забыл добавить «хозяин», — злобно посмотрел на него чернявый купец. Без сомнения, это был Приск.

— Мы сейчас рассчитаемся, и ты отдашь мне грамоту с вольной. А потом мы пойдем к дворцовому графу, и ты при свидетелях меня отпустишь, — спокойно ответил парень. — И добавил с нажимом. — Хозяин!

— А если я не стану тебя отпускать и продам Хуберту, наглый щенок? — в ярости выплюнул купец. — Что тогда?

— А тогда я мигну парням, и они зарежут тебя прямо здесь. Ты же богохульник и лгун. По всем тутошним обычаям ты и не человек будешь, а кусок дерьма. Графу этими рабами виру за твое убийство заплатим и уйдем в леса, — парень был само спокойствие, а в его глазах читалась решительность.

— Кто. Ты. Такой? — раздельно произнес купец, ощущая на своем горле холодное железо тесака.

— Я Само, забыл? — издевательски произнес парень. — Можешь осмотреть товар. Лют, отпусти его! Еще зарежешь ненароком, а он еще не расплатился.

Дулебов поднимали по одному, разглядывая, как скотину на торге. Молодых и симпатичных девок, ревущих от стыда, осмотрели первыми, без стеснения раздевая под гогот стражников. Это было их любимым развлечением. Крепких баб, годных к работе раздевать не стали, нечего там смотреть, кроме зубов. Мужиков Приск тоже осмотрел придирчиво и остался доволен, хоть и старался не показать вида. Впрочем, ему нечего было сказать. Само выполнил свой уговор.

— Не забывай, «хозяин», что я десять лет постигал эту науку, — внимательно посмотрел на него раб, вольная на которого лежала в сумке купца. — Все без обмана. Крепкий мужик за каждого из моих парней, пять молодых девок — за меня, а остальных ты покупаешь по честной цене. Таков был уговор, и свидетели это подтвердят.

— На, подавись, — купец в раздражении вытащил свиток и сунул в руки Самослава. — Сделку закончим, и пойдем к графу. Я от своих слов не отказываюсь. А твоих людей я и освобождать не стану. Мне что один венд, что другой. Вы, животные, все на одно лицо. Будем считать, что я купил у Хуберта этих, — и он ткнул пальцем в унылых дулебов.

— Еще раз скажешь что-то подобное, жадная сволочь, и сделка будет расторгнута, — в глазах Самослава плеснулся гнев и оттуда выглянул кто-то жесткий и страшный, прятавшийся за наивными голубыми глазами мальчишки. — Я тебя зарежу собственной рукой, а потом заплачу за твою смерть. Ты все понял?

Приск часто закивал, ощущая, как где-то в низу живота появилось постыдное желание отбежать в кустики. Он не был трусом, и часто попадал в переделки. Ему приходилось отбиваться от саксов и алеманов. Он не раз спасал свою шкуру и деньги, когда его путь пересекался с отрядами их величеств, шедших грабить соседнюю область. Но еще никогда ему не угрожали смертью просто за то, что он назвал животное животным. И кто? Его собственность, возомнившая о себе невесть чего.

— Давай перейдем к расчету за остальных, — сдерживая страх, ответил Приск.

Через каких-нибудь два часа ругани, клятв всеми богами и святыми, проклятий в сторону неблагодарного мальчишки, который был почтенному купцу, как родной сын, который десять лет жрал в три горла и спал целыми днями напролет, высокие договаривающиеся стороны пришли к согласию. Симпатичные девки пошли по десять номисм(5), крепкие мужики — по шесть, бабы — по четыре, детишки — по одной-две, младенцы — бесплатно. Самослав знал цены в Марселе, Арле и Лионе, знал он и расходы на дорогу, потому что все эти годы слушал причитания хозяина. Он знал всю экономику этого бизнеса, потому что учился читать по записям купца, где тот вел учет своих доходов и расходов. И эти листы папируса он помнил почти наизусть.

Почтенный купец сидел, чувствуя себя опустошенным. Он совершил хорошую сделку, он взял крупную партию товара, которую распродаст быстро и с прибылью. Да что там говорить, ему нужно было благодарить святого Мартина за это, но сердце точила злоба. И понял тогда Приск чуть ли не впервые в жизни, что не деньги главное. То, что не давало ему покоя, называлось уязвленным самолюбием, и никаким золотом невозможно было смыть тот стыд, что он чувствовал, когда собственный раб угрожал его зарезать. А еще он был растоптан, когда Самослав на прощание заявил ему:

— Ну что, бывший хозяин, давай прощаться. Впрочем, если хочешь, приходи сюда через год, к летнему солнцестоянию. Я приведу еще партию товара.

— Ты хочешь продавать мне товар вместо Хуберта? — изумлению купца не было предела. Мир только что перевернулся.

— Не тебе, так другим, — пожал плечами мальчишка. — Мне, в общем-то, плевать. Я же тут всех знаю, ты забыл?

— Я не забыл, — задумчиво сказал купец. Уязвленное самолюбие уступило здравому смыслу и холодному расчету. И тут бывший раб добил его.

— Здесь слишком дорогое железо. Я знаю, сколько оно стоит в землях франков. Ты возьмешь сюда оружие, плотницкие топоры, мотыги и серпы.

— Так это же я…, — купец задохнулся от перспектив, открывшихся перед ним.

— Это значит, что ты заработаешь двое, — припечатал Самослав. — Нам тут в лесах твое золото без надобности. Копья нужны, ножи-саксы(6) и самые простые шлемы.

— Чем платить будешь? — облизнул пересохшие губы купец.

— Мехом, медом и рабами, — жестко посмотрел ему в глаза Самослав. — Через пару лет налажу поставку янтаря.

— Янтаря? — простонал Приск. Это было серьезно, очень серьезно. Почти весь янтарь с берегов Балтики шел в Константинополь, и его было совсем мало. Купцы не рисковали ходить через дикие земли, а сами венды пока еще торговать не научились(7). И он решительно сказал:

— Мы договорились. Остался один вопрос. А если и эти венды захотят уйти к своему богу, как твои?

— Не захотят, — уверил его Само. — Мои тоже не хотели.

— Но они же пели…— растерянно сказал купец. — Так ты обманул меня?

— Ну, конечно же, я тебя обманул, «хозяин», — издевательски посмотрел на него Само. — И знаешь, что было самым сложным? Не заржать в голос, видя твою унылую рожу. Все, пока! Встретимся через год.

Вскоре после этого Самослав сидел на поляне вместе с земляками-хорутанами, осоловевшими от непривычной сытости. Четыре барана, что они купили и съели только что, вознесли их на вершину счастья. Само расстелил платок и высыпал на него почти четыре сотни франкских тремиссов(8), сверкнувших на закатном солнце крохотной золотой чешуей. Монетки были чуть больше ногтя мизинца, но они завораживали своим блеском простых парней, никогда не видевших столько золота сразу. Чего греха таить, тут всего пара человек это самое золото и видела. И то в виде браслетов и серег.

— Как это у тебя получилось? — почесал Горан кудлатую голову, выразив этим вопросом общее мнение. — Мы сколь раз сюда добычу водили, и половины этого не имели. И то, забирали всяким товаром. Я так понял теперь, что нас и на том товаре тоже нагрели.

— Так вы челядь(9) Хуберту продавали, — пояснил Само. — А уже тот франкским купцам, и с того свою выгоду имел. А теперь мы сами как тот Хуберт стали. Теперь понял?

— О, как! — задумался могучий мужик. — Ну что братья, как делить станем?

— По обычаю, — загудели все. — Вождю — десятую долю, остальное поровну.

— А кто у нас вождь? — растерялся вначале Самослав.

— Да, теперь получается, что ты, — усмехнулся Горан, кивая на кучу золота. — Мы с мужами тебя избрали. А если боги отвернутся от тебя, не взыщи, другого выберем. Таков обычай. Вождем становится тот, кому боги благоволят. Получается, это ты и есть, хоть и на вид пацан пацаном.

— Ну, раз я вождь, слушайте мою волю, — усмехнулся Самослав. — Мы вообще ничего делить не станем. Я вот что предлагаю…

1 В начале седьмого века славяне уже плотно заселили Балканы, и проникли в Грецию. Через несколько десятилетий они дошли до южной оконечности Пелопоннеса, и владели этой землей, по словам византийского летописца, 218 лет. Их выбили оттуда уже в девятом веке, переселив в Сирию и Малую Азию. На Балканах славяне так и остались.

2 Дулебы тогда заселяли южную Чехию, на самой баварской границе. Ранее это племя, как и многие другие, разошлось в разные стороны. Часть жила на Волыни, часть ушла на Балканы. Это племя было наиболее пострадавшим от угнетения авар, что даже попало в Повесть временных лет.

3 Тризна — поминки, погребальный пир.

4 Герцогство Фриульское — государство лангобардов в Южных Альпах.

5 Номисма — позднее название римского солида. 4,55 грамма золота. Абсолютный эталон и главная валюта раннего средневековья. Пользовался полным доверием во всем мире из-за неизменного веса и пробы.

6 Сакс, или скарамасакс — широкий длинный нож, до 50 см. Носился каждым свободным германцем. Человек без ножа на поясе человеком не считался. Он был либо рабом, либо лишался оружия в наказание.

7 Славянские купцы появились в летописях лет через двести, когда сложилась Великоморавская держава. Через нее шел транзит с берегов Волги в Баварию.

8 Тремисс — одна треть римского солида. Солид в западной Европе был счетной единицей, средством накопления капиталов и сырьем для чеканки тремиссов королями-Меровингами.

9 челядь — рабы, полученные в виде военной добычи.

Глава 6

Месяц назад.

— А ну, вставай, ленивая скотина, — возмущенный Приск пнул бессовестно дрыхнущего раба, который со всеми удобствами расположился в тени дерева.

— Ой, хозяин! — вскинулся Самослав, преданно глядя на купца. — Мне тут такое приснилось, ты не поверишь!

— Да что тебе может присниться, животное? — Приск был безумно зол. Товар дрянь, цена заоблачная, а тут еще раб наглейшим образом спит средь бела дня.

— Святой Мартин снова приснился, — почтительно сказал раб. — Он сказал мне, что тебя старый знакомый обмануть хочет, и ты большие деньги на этом потеряешь. А еще сказал, что с тобой скоро случится такое, чего никогда не случалось. Тебе это покажется несчастьем, да только никакое это не несчастье будет. Только богатство обретешь.

— Да что ты такое несешь? — купец облизнул внезапно пересохшие губы и ощутил, как где-то в груди ледяная рука сжала его сердце. Он присел на камень и вытер со лба обильно выступивший пот.

— Не знаю, хозяин, — раб смотрел на него наивными глазами, в которых плескалось искреннее недоумение. — Я и сам не понял ничего. Разве старые друзья могут обмануть? Они же друзья!

— Я же купил вендов, в чем тут может быть подвох? — обреченно произнес купец. — И по тебе я еще ответ не дал.

— По мне? — изумленно спросил паренек.

— Забудь, не твое дело, — махнул рукой купец. — Пошли к рабам, переводить будешь.

Они подошли к загородке, где венды стояли, подняв глаза и связанные руки к небу. Они тянули какую-то заунывную песню. Полуголые мускулистые тела в лучах заходящего солнца казались сделанными из узловатого дерева, лишь слегка тронутого топором плотника. Три десятка пленников что-то пели, не обращая внимания на своего нового хозяина, его переводчика, что стоял немного сзади с самым невинным выражением лица и стражников, которые изумленно смотрели на эту картину, опираясь на копья. Они, много лет торгующие живым товаром, никогда не видели ничего подобного. Одна песнь закончилась, и славяне затянули другую, не менее заунывную.

— Да что тут происходит? — в изумлении спросил Приск, который с ужасом вспомнил предсказание великого святого. Он, и впрямь, никогда не видел ничего подобного. — Они что, спятили?

— Они к смерти готовятся, хозяин, — легкомысленно сказал Самослав, на всякий случай покинув линию вероятного удара. Уж в этом у него был огромный опыт.

— К смерти? Как, к смерти? — побледнел купец. — Я же тогда разорюсь! Я же за них почти двести номисм отдал. Весь вечер с этим живоглотом торговался, даже вон того старика забрал. Хуберт нипочем не хотел их отдельно продавать, жулик проклятый. Только всех вместе. А я еще радовался, что в Марселе две цены за них возьму.

— Не, хозяин, в Марсель они не пойдут, они уже гимн смерти спели, — со знанием дела ответил Само. — Они на встречу к богине Моране собрались.

— На какую еще встречу? Какая-такая Морана? Почему не пойдут в Марсель?— в который раз за этот день почтенный купец почувствовал, как его сердце сделало в груди головокружительный кульбит и улетело куда-то в пятки.

— А зачем им туда идти? — с неподдельным изумлением спросил раб. — Только вспотеешь. Они и тут замечательно умрут.

— Как умрут? Зачем умрут? Я же их только что купил, — Лицо купца выражало столь неподдельное горе, что Самославу даже стало его жалко. Двести солидов были огромной суммой, и это пробило бы серьезную брешь в капитале купца, дела которого и так шли не лучшим образом. Крепкое крестьянское хозяйство с наделом земли еще совсем недавно можно было купить за двадцать-тридцать номисм.

— Это бойники, хозяин. Они же воины, и рабами становиться не хотят, — терпеливо пояснил Само. — Они знают, что в рабстве все равно умрут на рудниках или на весле ромейского дромона, вот и решили умереть сейчас. Они работать ни в какую не станут, хозяин, они грабежом жить привычные.

— Святой Мартин, помилуй меня, — убитым голосом сказал купец. — Да быть такого не может. Эй, парни, всыпьте им покрепче. Ишь, удумали умирать за мои деньги!

В загон ввалились охранники, которые принялись избивать пленных кулаками и короткими дубинками, стараясь не калечить. Вскоре венды, украшенные свежими синяками, сели в углу, угрюмо глядя на всех из-под бровей. Самый старый из них встал и произнес:

— Переведи ему парень, хочу хозяину слово сказать.

— Старик говорить хочет, — перевел Само купцу, который смотрел на купленный товар с нескрываемым отвращением. Святой Мартин свидетель, это была худшая сделка в его жизни.

— Пусть подойдет, развяжите ему ноги, — бросил купец, который побаивался подходить к куче злобных дикарей.

Старика подвели, и он униженно упал на колени, уткнувшись лбом в утоптанную сотнями ног землю. На его спине белели старые рубцы, а через прозрачную кожу проглядывали ребра. Из груди его вырывалось хриплое дыхание с кашлем. Венд был не жилец, его в тот Марсель и тащить не стоит, сдохнет по дороге.

— Вот видишь, — самодовольно сказал купец, глядя на старика, что встал перед ним, почтительно опустив глаза. — С вами, вендами, по-другому никак нельзя. Вы же хорошего обращения не понимаете. Пусть говорит, что хотел.

Венд произнес что-то на своем языке, а потом одним прыжком оказался рядом, ударив Приска головой в грудь. Тот свалился в пыль и заверещал в ужасе. Старик сел на него верхом, и ударил купца головой в нос, превратив его в кровавую лепешку. Старик захохотал и торопливо заговорил по-своему, но удар копья прервал его сбивчивую речь. Остальные венды встали и, демонстративно плюнув в сторону хозяина, подняли руки вверх и снова что-то запели. Они больше не смотрели на стражников и купца, останавливающего кровь, ручьем текущую из разбитого носа. Им не было до них дела, они спешили на встречу с богом.

— Что сказал этот венд перед смертью? — со стоном спросил Приск, тыча пальцем на старика, разметавшего руки на пыльной земле.

— Сказал, что уходит к богу, как воин, а его братья последуют за ним, — услужливо сказал Само, сохраняя самое почтительное выражение лица, на котором была написана вселенская скорбь.

— Я думал, только даны(2) такие ненормальные, — простонал почтенный купец, с омерзением оглядывая заляпанную кровью одежду. — Неужели и эти в Одина веруют?

— Так и есть, хозяин, — подтвердил раб. — Просто они Одина по-своему называют. Воинские люди, они все одинаковые. Хоть даны, хоть словене.

— Я разорен, — простонал купец. — Двести номисм, двести! Ведь только что этому упырю все отдал!

— Это ты кого упырем называешь? — с угрозой в голосе произнес Хуберт, которого позвали подивиться на невиданное зрелище. Впрочем, в его голосе слышалась надежда, ведь за оскорбление свободного мужа полагалась такая вира, что купец разорился бы окончательно. — Не меня ли?

— Нет, Хуберт, как ты мог подумать! — торопливо ответил купец, которому только в местный суд осталось попасть для полного счастья. — Но ты обманул меня!

— Ты их перед продажей смотрел? — обоснованно возразил плечистый баварец. — Я тебе продал товар, а ты его купил. И я не знаю, чего бы это им вздумалось умереть. Может, им твоя рожа мысли о смерти навеяла. Ты бы улыбался почаще, что ли, тогда и люди к тебе потянутся. Хотя, странно, конечно. Я тридцать лет вендами торгую, и такого дива не встречал.

— Они в Одина веруют, — расстроено ответил Приск. — Бойники какие-то.

— Тогда да, не повезло тебе. Эти работать точно не будут, — обронил Хуберт, не поменявшись в лице, и уже уходя, добавил. — Но ты заходи, как деньги будут. Подберу тебе кого-нибудь.

— Мне конец, — обреченно прошептал Приск, вся надежда которого была на эту поездку. Пока он просидит здесь с оставшимися деньгами, пока здесь появится новая партия рабов, может наступить глубокая осень. Надежда совершить еще один переход была. Но если случится хоть малейшая задержка, то ему придется остаться в Ратисбоне до весны, и кормить все это время толпу рабов, которые начнут умирать от простуды, выплевывая в кашле свои легкие. Пойти в Бургундию зимой — верная смерть. А ведь он просватал старшую дочь, и должен дать за нее достойное приданое, размер которого был уже оговорен. Придется идти к ростовщикам. Это была катастрофа!

Купец сидел, обхватив голову, и стонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Самослав смотрел на него взглядом умудренного жизнью человека, изменившим его лицо почти до неузнаваемости. Он выбирал время. По его незаметному жесту хорутане закончили петь и сели на землю, с любопытством глядя, что же будет дальше.

— Хозяин, хозяин, — несмело тронул купца за плечо Само. — Я знаю, как помочь твоей беде. Ты снова будешь богат.

— Что ты такое плетешь, скотина? — убитым голосом сказал купец. — Ты пьяный, что ли?

— А разве ты забыл, что сказал святой Мартин? — вкрадчивым голосом сказал Само. Все, пора брать купца в оборот, он готов.

— Что? — мутными глазами посмотрел на него купец. Впрочем, в его взгляде появилась робкая надежда. — Что ты сейчас сказал? То, что покажется потерей, приведет богатству? Я не верю в сказки!

— Грех тебе хозяин. Тебе же сам святой Мартин помочь хочет! Вот что я предлагаю…, — сказал Само, который оттачивал каждое слово из того, что планировал сейчас сказать. Он все еще не без оснований опасался, что хозяин решит поправить свои дела за счет продажи грамотного евнуха.

* * *

Две недели спустя.

Земли дулебов раскинулись на левом берегу Дуная, а в соседях у них были чехи, хорваты, мораване, литомержичи, лучане, седличи, лемузы и пшоване. На другом берегу великой реки поселились хорутане и еще одна ветвь хорватов, часть которых шла все дальше на юг. Впрочем, их родичи так и остались в своих лесах, с облегчением восприняв уход нахлебников. Словен становилось все больше, а там, на юге, можно было безнаказанно грабить богатейшие земли. Вот потому и переселялись целые племена на чужбину, беспощадно истребляя ромеев и занимая их дома и пашни. Лишь иллирийцы дали отпор захватчикам, забившись в неприступные горы. Через триста лет их станут называть албанцами. Вся эта земля буквально вскипела шестьдесят лет назад, когда великий каган Баян стремительным маршем привел своих всадников из степей на севере Китая. Мощным ударом он расплескал по сторонам народы римской Паннонии(3). Германцы-гепиды были уничтожены, а их родственники лангобарды ушли в Италию, отняв ее навсегда у Константинопольских императоров. А вот славянам пришлось тяжело, ведь часть из них стала рабами новых хозяев, а еще часть — их пехотой, которую безжалостно гнали под римские мечи. Под давлением свирепых лучников с длинными волосами, заплетенными в косы, славяне бурным потоком потекли на земли Империи, которая прочно увязла в бесконечной войне на востоке. У великой страны просто не было больше войск. Императоры бессильно смотрели, как дикари, вылезшие из своих лесов в бесчисленном множестве, разоряют Фракию, Иллирию и Грецию. Даже окрестности столицы разграбило объединенное войско аваров и славян. Быстроногие отряды мускулистых парней, одетых в одни лишь штаны, скорым шагом, покрывая по полсотни верст в день, врывались в мирные селения, не видевшие войны со времен Аттилы. И именно там селились новые хозяева, приводя на благодатные земли свои роды. А вот дулебы пока оставались на своих землях, которые заняли после ухода германцев, и никуда уходить не спешили. Грозные авары пока больше смотрели на юг, в сторону Константинополя, удовлетворяясь умеренной данью и уводя на войны парней, которых, откровенно говоря, и так кормить было нечем.

Именно это и рассказал Горан парню, который затеял дело настолько невообразимое, что он в это и поверить пока не мог. Хотя одно то, что они ушли из Ратисбоны, получив запас еды, по тесаку на брата и мотки веревок, говорило об обратном. Они лежали в густых зарослях, ожидая, когда летнее солнышко выглянет своим краем из-под покрова ночи. Впереди была деревенька дулебов, принадлежавшая к роду тех самых святотатцев, что обманули честных и порядочных хорутан.

— Слышь, Горан, вот ты мне скажи, — тихо прошептал Самослав. — Вы зачем тогда колыбельную запели? Я же чуть не заржал, как лошадь. Все дело бы испортил.

— Так парням весело было, — подал тот могучими плечами. — Ты попробуй целый час петь с поднятыми руками, озвереешь. Мы и так все песни, что знали, перепели. А ты мне сам теперь скажи. Я же твоего бывшего хозяина насквозь вижу. Он ведь жадный, как имперский мытарь(4). Легче у голодного пса из пасти кусок мяса вырвать, чем у него хоть одну монету.

— Я попробую объяснить, — задумчиво сказал Само. — Ты вот на дудке играть умеешь?

— Умею, — кивнул Горан лохматой башкой. — А это тут при чем?

— Так человек та же дудка, — ответил ему парень. — И на ней тоже играть можно, нужные звуки извлекая. Он же кучу денег потерял, и жизнь его была закончена. Впереди — позор, расстроенная свадьба дочери, долги и нищета. И на этом фоне десять золотых, что я у него на эту дорогу выпросил, не такие уж и большие деньги. Они для него уже не решали ничего. А я ему дал понять, что он не только потери вернет, но и заработает еще. Вот он и поверил.

— А если мы сбежим? — запальчиво сказал Горан. — Зачем нам туда возвращаться?

— Чтобы золота заработать, — удивленно посмотрел на него Само. — Когда я ему сказал, сколько каждый из вас за этот поход получит, у него и сомнений не возникло. Уж во что, а в человеческую жадность он верит больше, чем в священное писание. У него даже сомнений нет, что мы вернемся. Он больше боится, что мы сгинем по дороге.

— Сколько, говоришь, тебе лет? — расширенными глазами посмотрел на него Горан. То, что говорил молодой парень, не укладывалось у него в голове. Впрочем, не по-юношески пронзительный взгляд уверил его в том, что ему это не снится.

— Шестнадцать где-то, — пожал плечами Само. — Я десять лет в неволе.

— Да что вокруг происходит! — заворчал Горан. — Зеленый сопляк говорит так, словно он муж, убеленный сединами. Горазд, Збых, Лаврита — ваша первая изба. Мстиша, Лют, Зван — вторая. Делаем, как Само учил. Кто собьется и своевольничать начнет, я тому зубы выбью.

Он распределил остальные тройки, благо деревеньки дулебов редко были больше, чем на шесть-семь домов. Отряд бесшумно двинулся к целям, неся заготовленную заранее снасть. Самослав лично разработал план, и все поползновения товарищей в стиле «Ща как налетим, половину перебьем, баб перетрахаем, а остальных потом по лесам ловить будем» отверг в самой жесткой форме. После чудесного освобождения прекословить ему никто не стал, подозревая, что у молодого щуплого парня какие-то свои взаимоотношения с богами. В этом они укрепились, когда он вручил каждому из них грубый кожаный пояс, широченный сакс длиной в локоть и целые бухты тонких конопляных веревок. Самослав не учел одной вещи. По обычаям тех лет тот, кто принимал в дар оружие, был обязан службой тому, кто ему его дал. И этот священный обычай сохранялся еще тысячу лет неизменным, превратившись в рыцарский ритуал. Горан же стал правой рукой Само, дивясь разумному не по возрасту парню. В основном он в прямом смысле вбивал дисциплину в соплеменников, пользуясь тем, что силы был необыкновенной.

Тройки стали у выходов из домов, а еще десяток встал по периметру редкой цепью, чтобы никого не упустить. Ведь если пойдет по соседним родам дулебов злая весть, что в их землях объявился отряд словен-людоловов, то поднимется весь край, и будут их гнать, как волков, пока не перебьют всех до единого. А потом и к родичам нагрянут, чтобы с них за кровь спросить.

Резкий пронзительный свист раздался над деревушкой, и из крытых камышом землянок начали выскакивать сонные мускулистые мужики с копьями, топорами и ножами. Отработанным десятком тренировок движением двое пеленали мужика в сеть, сделанную из веревок, а третий бил по голове дубинкой, обмотанной тряпками. Специально заготовленными и нарезанными в размер шнурами пятки связывали сзади с запястьями, лишая пленного возможности сопротивляться, когда очнется. Лишь в одном случае получился сбой, и могучий дулеб увернулся от сети, получив в поясницу удар заточенным и обожженным колом. Хороших копий у отряда не было. С бабами оказалось проще. Они выскакивали по одной, и их вязали рядом с мужьями. Двоих остановили дротиками, прилетевшими в спину. Самые ушлые ребята из тех, кто догадался разобрать крышу и побежал в сторону леса, упали со спутанными ногами. Самослав принес в эту землю боло, сам того не зная. Хорутане хохотали до слез, ловя друг друга по очереди веревкой с тремя шарами, и уже через пару дней работали этим оружием вполне прилично. У них, охотников, глазомер был на высоте.

Так они сделали еще несколько раз, ведь деревеньки рода шли цепочкой и были всего в тысяче-другой шагов друг от друга. Они взяли в виде добычи топоры, копья и припасы, которые взвалили на пленных. Всех их погнали на запад, в Ратисбону. Всех, кроме вождя рода, которого принесли в жертву на тризне в честь старика Предрага, который умирал от лихоманки, но погиб, как воин, исполнив свою роль до конца.

1 Морана — богиня, которая олицетворяла смену времен года, то есть смерть и возрождение природы. Смерть находилась в ее прямой компетенции. Хотя миром мертвых правил Велес, а не Морана.

2 Даны -датчане

3 Паннония — римская провинция на территории современной Венгрии, и частично, Австрии, Словакии и Хорватии.

4 Мытарь — сборщик налогов. Зачастую это был сотрудник откупщика, вносившего в казну налоги авансом за определенную область. В этом случае сбор налогов превращался в банальный грабеж. Эта практика перекочевала из Рима античного в Ромейскую империю, а оттуда в Европу.

Глава 7

Быстрым размашистым шагом отряд шел на восток. Мужики шли груженые под завязку, но никто не жаловался, ведь свое несли. А свое, как известно, не тянет. Свою ношу тащил и новоявленный вождь, которому такой переход давался очень тяжело. Но показать слабость перед своими людьми было немыслимо. Авторитету сразу конец, и даже уход из плена и немыслимое богатство, что мужики несли за плечами, на поясах и в руках, не помогло бы. Трусов и слабаков тут не жаловали. Сухое жилистое тело было привычным к труду и скудной пище, но пеший марш в полной выкладке оказался для Само безумно тяжелым. А потому, как только случился привал, он почти упал на землю, разминая руками одеревеневшие ноги и спину. Завтра все будет болеть, он уже это чувствовал, но выбора не было.

— Ну, владыка(1), что дальше делать будем? — задал вопрос воин по имени Горазд, когда они сели у костра на первой же ночевке. До земель их рода было всего ничего, две недели пути, и там их уже ждали жены и дети. Семьи нужно было уводить. Месть — штука хорошая, да только у нее два острия. Дулебы, скорее всего, уже обнаружили исчезновение целого рода. И то, что трупы хорошенько спрятали, не поможет. Они рано или поздно обо всем узнают. Тот же Хуберт и расскажет. И тогда — война до полного истребления.

— Новое место искать нужно, — задумчиво сказал Самослав. — На старом нам только удара в спину от дулебов ждать, и от авар, когда им новые рабы понадобятся. Там мы не отобьемся. Место нужно такое, чтобы сюда удобно добираться было. Чтобы поближе к большим рекам с заливными лугами. А еще, место должно быть на горе или на стрелке рек, чтобы малый острог мог хороший отряд остановить. Но главное — чтобы Дунай был рядом, мы там богатый торг устроим. Там наш род новую жизнь и начнет, сытую и безопасную. Знаете такие места?

— Конечно, знаем, — кивнул немолодой воин с ярко-синими глазами. Его звали Лют. — Там, где три разноцветные реки сливаются. Это в ничейных землях, от Ратисбоны три дня пути.

— Пассау, — простонал Само. — Как же я сам не догадался, я же был там.

Воспоминания из прошлой жизни захлестнули его с головой. Мюнхен, Регенсбург (он же Ратисбона), Пассау, где сливаются голубые воды Дуная, зеленоватые — реки Инн и почти черные — Ильца, текущего с севера. Неописуемое зрелище, которое навсегда врезалось в его память. Там еще недалеко Зальцбург…

— Зальцбург! Соляной город! — Самослав вскочил и начал ходить туда-сюда под изумленными взглядами товарищей. Они не возражали, ведь легкое помешательство тоже было знаком того, что вождь отмечен богами. Впрочем, славяне были ребятами рациональными, и когда такому вождю не везло, все сразу вспоминали, что он не отмечен богами, а просто слегка тронутый головой, и выбирали нового.

А ведь он был в Зальцбурге в прошлой жизни. Николай Семенович любил кататься на лыжах, и как-то раз совместил приятное с полезным. И спортом позанимался, и на экскурсии походил. Он тогда домой не из Зальцбурга полетел, а из Праги, немало покружившись на арендованной машине по Чехии, Австрии и южной Германии. И в городке Халлайн под Зальцбургом он тоже был, посетив соляные шахты. И речка там тоже называлась от слова «соль» — Зальцах. Там добывали соль кельты и римляне, затем все разрушили германцы, а потом эту землю захватил какой-то епископ из Баварии. В восьмом веке, кажется. Вспоминай, Коля! Вспоминай, что там экскурсовод рассказывал!

— Соль! — вскрикнул Самослав. — Где вы берете соль?

Воины скривились. С солью были большие проблемы. Кое-где вместо нее золу пытались использовать, уж очень дорого. А как без соли на зиму ту же рыбу заготовить? Вот потому и умирали по весне маленькие детишки от бескормицы, а взрослые были похожи на скелеты, обтянутые кожей, с распухшими кровоточащими деснами. Потому и не оставалось в особо суровые зимы стариков в словенских селениях. Многие сами в лес уходили, чтобы жизнь своему потомству продлить. Говорят, смерть от холода легкая. Заснул и не проснулся.

— У купцов на мех меняем, — выразил общую мысль Горан. — И на мед. Но дорого очень. Откуда везут, нам неведомо. Говорят, из далеких земель. А ты к чему это соль вспомнил?

— Я знаю, где можно много соли добыть, — просто ответил Само, с удовлетворением разглядывая фантасмагорическую картину, состоящую из открытых ртов и выпученных глаз. — Крем Марго кушать будем и батистовые портянки носить. — Впрочем, последнюю фразу никто не понял, потому что она была сказана на незнакомом языке. Очевидно, юный вождь на этом самом языке с богами разговаривал.

— Ты это… Владыка… не шути так, — голос Горана дал петуха. Он пришел в себя первым. — Если у нас своя соль будет, то мы в этих землях самыми богатыми и сильными станем. А если ее будут очень много, то мы станем богатыми и мертвыми.

— Думаешь, на нас войной пойдут? — ухватил мысль Самослав.

— Даже не сомневайся, — хором ответили мужики. — Все до одного пойдут. И баварцы, и лангобарды, и франки, и даже авары на огонек заглянут. Все захотят на такое сокровище лапу наложить.

— Значит, нам нужно людей побольше и стены повыше, — махнул рукой Само, не замечая благоговейного молчания своего отряда.

Пока что мужики склонялись к тому, что этот парень скорее скорбный головой, чем отмеченный богами. Впрочем, тут люди были с рождения готовы к смерти, и ничего необычного в ней не видели. Так почему бы перед этим не пожить богато. А жить богато — это значит есть досыта, иметь корову, кур и свиней. И чтобы в каждом доме — железный топор и копье из франкских земель с широким листовидным наконечником. И чтобы у каждой бабы — разноцветные бусы на шее. Хотя это уже было немыслимо. Не бывает на свете такого богатства.

— Слушайте, парни, — сказал вдруг Самослав. — Вы, конечно, ребята крепкие, но завтра мы никуда не пойдем. Я не собираюсь на себе такую тяжесть тащить.

Тридцать пар внимательных глаз уставились на него. Никто не смеялся.

* * *

Плыть на плоту оказалось куда легче, чем идти по лесным тропам, навьюченный, словно мул. Само лежал, положив ногу на ногу, и щурился на солнышко, что немилосердно припекало уже с раннего утра. Хорутане почесали лохматые головы и признали, что Владыка их, хоть и сопляк на вид, а соображает. И ведь каждый из них на плоту когда-то плавал, но ходить по земле им было куда привычнее. Четыре плота, набитые людьми и товаром, неспешно двигались по течению, направляемые подобием рулевого весла и шестами. На лицах парней было написано неописуемое блаженство. Течение Дуная ниже Ратисбоны было извилистым, и река была совсем неширокой. Кое-где через нее можно было камень перебросить. И, когда они приплыли на место, это натолкнуло Самослава на еще одну интересную мысль. Завораживающая картина, где реки сливаются и текут рядом разноцветными потоками, покорила не только его. Остальные тоже смотрели на это зрелище, открыв рот.

— Боги это место для нас создали, никому его не отдадим, — высказался Горан под одобрительный гул остальных. Здесь раньше бывали немногие. Они стояли прямо на стрелке, где Дунай и текущий с Альпийских гор Инн сливались в одну реку. Песчаный мыс, заросший густым лесом, острым клювом вдавался в реку, которая именно здесь и становилась великой, принимая воды с трех сторон. Слева виднелось устье Ильца, что нес из германских болот свои темные, почти черные воды.

— Ты главного не видишь, — терпеливо пояснил Само. — Тут река Инн, — он показал направо, — куда шире Дуная. А он тут узок, как нигде. Значит, что?

— Что? — по-дурацки открыв рот, спросил юный Збых, синяки которого уже начали переливаться всеми оттенками зеленого и желтого.

— Значит, наша это будет река, — ответил Само. — Мы весь путь из Баварии к аварам и словенам держать будем. Ни один корабль без нашего разрешения не пройдет. И еще торговую пошлину заплатит. А устье Дуная — во Фракии, в самой Империи. Мы и туда, если захотим, по реке дойти сможем.

Если молчание можно было бы резать ножом, то сейчас наступило самое время. Парни за последний месяц уже устали удивляться, но им, не мыслившим дальше пятачка земли вокруг родной деревни, услышанное тяжелой каменной плитой упало на голову.

— Я, пожалуй, присяду, — выразил общее мнение немолодой и рассудительный Лют. — Нехорошо мне. Что-то ты, владыка, больно прыткий. Как бы не порвался.

— А соль то где? — задал Горан животрепещущий вопрос.

— Там! — Самослав махнул вправо. — Неделя пути. Разгружаемся. Два десятка со мной остаются. Ты, Лют, завтра с утра на плотах за родовичами уходишь. Приводи всех, дулебы за своих мстить придут. А мы пока начнем под пашни лес валить, а из бревен дома к зиме построим. Тут нас никто не возьмет.

* * *

Месяц прошел в тяжких трудах. Само с товарищами работали от зари до зари, валя лес купленными в Ратисбоне топорами. Лето — не лучшее время рубить дерево для стройки, но деваться было некуда. Они поставят привычные полуземлянки, которые, как это ни странно, были вполне теплыми и уютными. Планы пришлось скорректировать, когда Горан, немногословный, по своему обычаю, заявил, что тут селиться нельзя. На вопрос вождя, который совершенно точно помнил, что здесь стоял город, коротко пояснил:

— Половодье.

И ведь точно. Пассау регулярно затапливался, а недавнее чудовищное наводнение, когда Инн и Дунай слились в один ревущий поток, и вовсе стоило жизни нескольким людям. Родовичи в землянках просто утонут. Они перебрались на правый берег Инна, а на стрелке Само решил поставить таможню, пристань, и сделать торг. Хаб, в привычном ему понимании. С гор повезут соль, из Баварии — железо и оружие, от словен — меха, мед и рабов, а от аваров — коней и добычу, взятую в имперских землях. И опять же, рабов. Уж в этом ремесле им равных не было. Мечты! Мечты!

— Идут! — радостно заорал Збых, острым глазом увидевший столб пыли на горизонте.

Это и впрямь оказались родовичи, которые шли неспешно, неся на себе припасы, немудреную утварь и малых детишек. Мычащее стадо в пять десятков коров вселило надежду на лучшую жизнь, как и десять пар волов, тянущих скрипучие телеги, заваленные мешками с пшеницей, рожью и ячменем. Эти места были немыслимой глушью, и вскоре мир славянский столкнется здесь с миром германцев, как это уже случилось севернее, у лужицких сербов, которые соседствовали с тюрингами. Раньше эти земли населяли лангобарды, но они ушли за Альпы, в благодатную Италию, север которой по сей день зовется их именем, Ломбардией. Полторы сотни семей пришли сюда, и теперь люди дивились ровному ряду, словно выстроенных по линеечке, одинаковых хижин. Пока их было три десятка, но новые руки быстро поправят это упущение.

— Ты, что ли, владыка? — недоверчиво спросил заросший до глаз мужик с толстыми, как бревна, ручищами.

— Я, — ответил Самослав, глядя ему в глаза.

— Да ты малец еще!— сплюнул тот. — Не стану я такому владыке подчиняться.

Самослав поморщился. Он был готов к подобному разговору, он ждал его. Новое руководство все времена проверяют на вшивость. И ему этого было не избежать.

— Зовут как? — хлестко спросил его Само, который буквально плавился под взглядами родовичей, обступивших его кольцом, и беззастенчиво рассматривающих новоявленного вождя.

— Хотислав я, — весомо заявил мужик. — И я владыка рода. То, что Лют с добрым копьем пришел и железным ножом, не значит ничего. Ты — сопляк, я тебе подчиняться не стану.

— А если я тебе рожу набью, станешь? — с любопытством спросил Само. — Давай, Хотислав, не трусь. Если ты меня побьешь, я отсюда уйду и ты главой останешься. Если я тебя — ты меня слушать будешь и не прекословить.

— Ты? Меня? — гулко захохотал Хотислав. — Да я тебя щелбаном убью.

— Ты не понял, — жестко осадил его Само. — Я тебя на божий суд вызываю. Если моя победа — я владыка. Если твоя — ты. Готов драться или зассал?

— Кто зассал? Я зассал? — Хотислав чуть не полез в драку тут же, но его остановили.

— Драться будем на закате. Ты и я, — заявил Самослав. — Без оружия. Жду.

И он развернулся и ушел, оставив немалую толпу новоявленных родственников в полном недоумении. Они как-то по-другому представляли себе нового вождя, хитроумным способом освободивших из рабства их отцов и мужей, и заработавшим неслыханное богатство за какой-то месяц. Впрочем, все интересное случится на закате, а пока родовичи стали разбирать поклажу, отправлять на выпас стадо коров и осматривать дома, удивляясь идеально ровной линии, по которой они стояли в три ряда. У них до этого такой потребности не возникало. Они и не догадывались, что вскоре этот поселок будет обнесен крепким осиновым тыном, бревна для которого уже были замочены в реке.

Скверное дерево осина, капризное. Каждое второе бревно гнилое, и каждое первое — с кривизной. Умаешься, пока наберешь нужное для стройки количество. Но как раз здесь осиновая роща была, которую и свели вчистую, готовя место под запашку. Дом из осины негодный, холодно в нем. Зато, если вымочить такое бревно в воде, то оно не горит почти, не гниет, и до того твердое становится, что топор отскакивает. А что еще нужно для того, чтобы острог поставить? А еще удивил всех молодой Владыка тем, что в своем доме диковинный очаг сложил, с трубой, проходящей крышу насквозь.

— Сгорит, — задумчиво сказал Лют.

— Зальет, — молвил Горан. — Хотя копоти в таком доме куда меньше будет. Посмотрим. Если он зиму в этом доме переживет, я себе такой же очаг сделаю. Если сажу по весне отскребать не придется, меня жена в задницу поцелует.

— Зиму переживет? Ему бы сегодняшний бой пережить, — хмыкнул Лют. — Хотислав в плечах вдвое шире.

— Мешок жита ставлю, что Владыка победит, — протянул Горан. — Верю в него.

— Не стану я с тобой спорить, — хмуро ответил Лют. — Если Само проиграет, я с ним уйду. Он мне оружие дал, я такую клятву рушить не буду.

— Не пойдем мы никуда, — ответил ему Горан. — Я как будто всю жизнь слепым был, а потом прозрел. Не хочу снова под Хотиславом ходить. Если победит он, вызову его на бой до смерти.

— А потом? — заинтересованно спросил Лют, который начал понимать, куда клонит его закадычный друг.

— А потом Самослава вызову и поддамся, — решительно ответил Горан. — Так что, будь уверен, брат, боги по любому на его стороне будут. Да только не придется мне этого делать. Победит он, вот увидишь.

* * *

На закате весь род высыпал на поляну у дуба, назначенного родовичами священным. Чудовищно толстое корявое дерево стояло тут не одну сотню лет, пока воды трех рек величаво несли свои воды мимо него. Зеленая листва шелестела на ветру, как бы говоря:

— Снова суетливые людишки, век которых так недолог, затеяли какую-то свару.

Дуб видел свирепых кельтов-батавов, идущих в бой одетыми лишь в золотые браслеты. Он видел гордых римлян, построивших тут город Batava castrа, разрушенный позже германцами. Он видел саксов, алеманов и лангобардов, бредущих за лучшей жизнью в солнечную Италию. И вот теперь сюда пришли славяне. И они тоже не могут поделить власть, как будто солнцу и великому Дунаю не все равно, кто из них будет править другими.

Двое мужчин, голых по пояс, стояли напротив, и изучающе рассматривали друг друга. Худощавый жилистый парень лет шестнадцати, у которого вместо бороды на щеках пробивался редкий смешной пушок, и могучий мужик с окладистой бородой, руки которого были толще, чем ноги стоявшего перед ним мальчишки.

— Мои условия, — заявил парень. — Бьемся до тех пор, пока один из нас не ляжет на спину. Мы не должны убивать друг друга, род и так невелик.

— Не бойся мальчик, — насмешливо сплюнул Хотислав, — я не стану тебя убивать.

— Значит, ты принимаешь мои условия? — спросил его Само. — Говори, чтобы тебя слышали все.

— Принимаю, наглый щенок. Давай уже драться!

По сигналу самого старого из родовичей начался бой. Хотислав с ревом бросился вперед, расставив руки в стороны. Он хотел схватить наглеца и задушить в медвежьих объятиях. Но противник ему такого шанса не дал. Он явно не был дураком и представлял, что с ним будет, попади он в эти лапы. Неуловимым движением худощавый парень ушел с линии атаки и нанес неповоротливому бойцу хлесткий удар прямо в область печени. А пока тот хватал воздух ртом, с легкой ленцой пробил ногой в пах. С сиплым стоном огромная туша упала сначала на колени, а потом завалилась на бок. Само перевернул ногой стонущего Хотислава на спину. Это была чистая победа. Родовичи ахнули, не веря своим глазам, и только хриплый бас Люта услышал каждый на этой поляне.

— Нет, ну я как знал, брат, что не стал с тобой спорить. А то бы пришлось мешок жита отдавать. Расходимся, люди, чего стали. Боги свою волю явили. Священный дуб тому свидетель.

И только Владыка с интересом смотрел на поверженную тушу и разминал кисть. То, что он говорил, никто из стоявших рядом не понял. Видно, он с богами разговаривал на их языке.

— Здоровый кабан, чуть запястье не сломал. Надо будет вспомнить молодость. Хорошо, что в Ратисбоне мне свинчатку отлили. Голыми руками я бы такого слона ни в жизнь бы не завалил.

1 Владыка (voldyka) — титул вождя у древних славян. Позже он был вытеснен титулом Князь (konadza), заимствованным из германских языков. Впрочем, есть версия, что Князь — титул славянского происхождения, и означает «я-закон». Южные славяне использовали титулы Бан, Жупан.

Глава 8

Небольшой отряд из десятка крепких мужиков шел за Самославом по левому берегу реки Инн. Ни за неделю, ни за десять дней они до заветной цели не дошли. Все-таки здесь оказалась не лубочная Австрия с ровными ниточками автомагистралей, а самый, что ни на есть бор, в котором зловредная судьба забыла проложить дороги и поставить придорожные кафе. Все это так сильно отличалось от виденного в прошлой жизни, что Само даже начал сомневаться в своей правоте. Но нет, он шел верно, хоть и удивлялся бесчисленным стадам оленей, косуль и кабанов, что попадались им на пути. Тут много лет не было людей. Что им делать в недружелюбных предгорьях, когда еще столько земель пустует? Еды с собой взяли самую малость, и то по настоянию вождя, который с лесом был знаком исключительно в виде пиломатериалов. А вот мужики из его отряда, переглянувшись, ничего не сказали. Им, лесовикам, была в диковину такая запасливость. Ведь еды здесь столько, что и вовек не съесть. И рыба, и птица, и орехи, и дичь всех видов и размеров. К Зальцаху, который был здесь просто безымянной речкой, они вышли только дней через пять. Само уверенно повернул налево, и повел отряд вдоль берега. Он не боялся ошибиться, ведь в свое время бывший военный тщательно изучал карты, не доверяя новомодным навигаторам. Собственно, это был единственный крупный приток Инна, да и синева гор, показавшаяся на горизонте, тоже не давала сбиться с дороги. Они прошли чуть больше трети пути.

Остров, на котором через полторы тысячи лет будет стоять старая солеварня-музей, показался на тринадцатый день. Пятьсот шагов в длину и триста в ширину. Чтобы поставить лагерь — в самый раз. Здесь они и заночевали, чтобы утром подняться в гору.

Лют и Мстиша взяли на водопое оленя, и умопомрачительный запах жареного мяса разносился по лагерю. Самослав, который в топку растущего организма кидал недоступную ранее пищу, креп на глазах. Мясо, рыба, орехи и немного каши. На таком питании тощее мальчишеское тело перестало просвечивать ребрами, а понемногу начало обрастать жестким упругим мясом, сильным, словно у лесного зверя. Да и движения его перестали напоминать городского увальня, и он стал постигать нелегкую науку мягкого лесного шага, когда даже ветка не хрустнет под ногой. Утром, глядя на огонь, он сказал своим новым родовичам.

— Я вам клятву хочу дать, братья. Но и от вас тоже хочу клятву получить.

— Говори, владыка, — сказали спутники.

— Я слово даю, что если жив останусь, то у каждого из вас будет корова, свинья, франкский меч, железный шлем и щит.

— Серьезная клятва, — выразил общее мнение Лют, который был тут старшим. — Что от нас взамен хочешь?

— Что ни одной душе не проболтаетесь, где мы соль добывать станем. Даже бабе своей, даже после ведра хмельного меда, даже под пыткой.

— Мы-то можем поклясться, да только шила в мешке не утаишь, — хмыкнули парни. — Выследить нас несложно. Хороший лесовик по нашим следам дойдет.

— Я это и сам знаю, — поморщился Само. — Мне три года нужно. А еще лучше — пять. Если мы пять лет одни эту соль добывать будем, то потом нам никто не страшен будет. Даже каган Аварский, даже король Хлотарь.

— Клянемся, — кивнули мужики. — Ну, пошли, что ли.

— Пошли, — упруго вскочил на ноги Самослав. — Тут час пути в гору. Ищите пещеру и развалины домов рядом. Там раньше галлы соль добывали.

— А почему бросили? — удивленно спросили хорутане. — Это же соль!

— Римляне запретили, — пояснил Само. — Они морской солью торговали. Тут их городок стоял — Ювавум, а потом его германцы разрушили.

Пещера была километрах в трех от островка, и отряд робко вошел туда, запалив факелы и зажав в кулаке обереги, что висели на шеях. Мужикам было боязно. Неровный свет косыми бликами плясал на стенах, несущих следы ударов киркой, а кое-где своды пещеры искрились, словно покрытые инеем.

— Мы пришли, — сказал Самослав, аккуратно откалывая топором пласт соли, который с шумом упал наземь, разлетевшись на множество осколков. В этом месте камень стены был белым, и тускло сверкал в несмелом свете факелов.

— Да что б меня, — прошептал Горазд, но гулкое эхо разнесло его слова на много шагов. — А ведь я не верил. До самого конца не верил. Владыка, прости. Ты и, правда, богами отмечен. — А потом, когда прошло первое удивление, деловито добавил. — Корова, свинья, меч, щит и шлем, ты обещал! Я за такую награду не то, что не проболтаюсь, и вовсе рот себе зашью.

Ответом ему был довольный гул. Мужики были полностью согласны. Им только что показали путь к богатству, подкрепленной священной клятвой вождя. Тому осталась самая малость — не умереть на пути к этой самой цели. Ну, так они будут рядом, подсобят в меру сил. Ведь своя корова — это ого-го! А если еще свинья…

— Трое — рубить соль, трое — делать плоты, остальным — плести корзины. Нам, парни, уже домой пора.

* * *

Возвращение было триумфальным. Горан, который закончил с мужчинами племени строительство остальных домов, со счастливым ревом поднял Самослава наверх. Ему, с его бычьей силой, это было раз плюнуть. Остальные мужики, бабы, и даже дети изумленно ломали в руках грязновато-серые камни, и не верили своим глазам. Это же богатство немыслимое. Они соль на мех меняли чуть ли не по весу, а тут ее три десятка больших корзин. Это же теперь они рыбы и мяса на всю зиму засолят, и еще на продажу останется. Это же теперь сытая жизнь наступает, о которой Лют рассказывал, когда их со старого места уводил.

Пять сотен душ, что и составляли теперь род Самослава, были похожи на пчелиный улей. Вождь ломал голову, но никак не мог вспомнить, что же ему это напоминает. Что-то очень важное, не менее важное, чем соль. Но круговерть праздника, в которой его замотали родовичи, вышибла все посторонние мысли из головы Само. Да и непривычно молодое тело мешало мыслить рационально, ведь то одна девка, то другая как бы невзначай задевала его тугой грудью. Мужние жены себе такого не позволяли, только глазами стреляли из-под ресниц, а вот девкам можно было. Они все одно на празднике летнего солнцеворота с парнями кувыркались. Да и как не кувыркаться, если сама Мать-сыра земля приношений требует. А что для нее лучшей жертвой может быть? То-то! Так что девки те девками были весьма условно и далеко не всегда. Молодой вождь реагировал на шутки молодух весьма бурно, от чего приходил в немалое смущение, но зато женский пол веселился от души, поглядывая на его оттопыренные штаны.

На закате племя собралось у священного дуба, и родовичи, которые виделись все вместе далеко не каждый год, ощутили торжественность момента. Их жизнь только что перевернулась с ног на голову. Немалый по местным меркам род сел на добрую землю, где рядом было немыслимое сокровище, с которым можно было забыть о голоде. Юный владыка, который вводил в оторопь не по-юношески умным и пронзительным взглядом, сидел во главе импровизированного стола, который и столом-то не был. Так, на траве полотно расстелено, а на нем хлеб, репа, рыба и мясо. И, конечно же, долбленые бочонки с хмельным медом. Его уже налили в чаши, вырезанные из клена, и теперь выжидательно смотрели на Само. Владыка поднялся и сказал:

— Первую чашу я хочу поднять за богов, что привели нас сюда, и подарили эту землю. Наша она теперь, здесь вовеки наши дети и внуки жить будут. И не пойдут наши юноши в походы, где сложат головы ни за что. Все тут останутся, все родят своих детей, и тем наш род крепнуть будет.

Собрание озадаченно промолчало. Странные речи вел молодой вождь. Не бывало такого, чтобы хорутане на одном месте сидели. Лес свели, сожгли, три урожая собрали, и пора новое место искать. Здесь, все соки из земли выпив, только через двадцать лет доброе зерно взойдет. Ведь Матери-земле отдых нужен от словенской сохи. Но никто ничего не сказал. Они уже ничему не удивлялись, просто верили этому парню с горящим взглядом. Все выпили и закусили, после чего неугомонный глава встал и снова всех удивил:

— Вторую чашу я хочу поднять за Хотислава, который столько лет род берег и управлял им мудро. Позволь, почтенный Хотислав, за твои труды поднести тебе дар.

И Само на глазах изумленной публики поднял лежащие рядом сакс и франкское копье. Оружия они взяли с небольшим запасом. Хотислав, который все эти дни ходил как побитая собака, растерянно поднялся на ноги. Это злая шутка? Разве так ведут себя с побежденным? Но нет, новый владыка был абсолютно серьезен и держал в руках копье и тесак, которые протягивал ему. Хотислав погладил окладистую бороду, а сотни глаз пристально смотрели на него, не мигая.

— Я принимаю оружие из твоих рук, владыка, — сказал он после недолгого раздумья. — Не жди от меня плохого. Я в спину не ударю. И позволь мне здравицу сказать. Я хочу третью чашу за тебя поднять. За того, кто наших братьев из плена спас! За того, кто моему роду сытую жизнь подарил. За владыку Самослава!

Вся поляна разразилась приветственными криками. В глазах своих подданных, которые еще не знали, что они подданные, Само читал уважение, восторг, обожание. И сейчас уже не имело значения то, что на вид ему было шестнадцать лет. Тут люди взрослели быстро. Короли франков начинали править в пятнадцать. Великому Хлодвигу, когда он Галлию завоевал, едва двадцать лет исполнилось. А ведь до этого он мелких франкских вождей к покорности привел. Новый владыка рода был отмечен богами, а значит, власть получил по праву. Теперь это не вызывало сомнений ни у кого. А застолье только набирало обороты. Запасы хмельного были невелики, а потому никто никуда не спешил. Три чаши забродившего меда с ягодами, били по непривычным мозгам довольно сильно. Само, видя, что веселье нарастает, незаметно ретировался. Он безумно устал за последнее время.

Впрочем, поспать ему не удалось. Раздался шорох, и гибкое женское тело ввинтилось к нему под бок, а горячий поцелуй прервал все вопросы. Кто это был, он так и не понял. Он ведь даже еще толком не был знаком с личным составом вверенного ему подразделения. Даже мужиков запомнил едва половину, а баб не знал вовсе.

— Кто ты? — спросил он, когда лежал, обессиленный, в полнейшей темноте. — Я ведь даже лица твоего не вижу.

— А к чему тебе мое лицо? — промурлыкала женщина, прижавшись к нему жарким телом. Горячая рука шарила по его животу, забираясь все ниже и ниже. — Мой муж спит пьяный, а я от тебя понесу. Ни к чему тебе знать, кто я такая. Сына мне подаришь, что тоже будет богами замечен.

Такая практичность даже немного покоробила Самослава, но женская ручка, которая не останавливалась ни на минуту, уводила в сторону все серьезные мысли. В голове оставались только несерьезные. И тогда он решил, что нельзя отказывать в просьбе, высказанной в столь убедительной форме.

* * *

Утром он бессовестно проспал почти до полудня. Загадочная незнакомка решила закрепить достигнутый успех, и ему пришлось пойти на третий круг. Все-таки, в том, чтобы быть молодым, оказалось немало плюсов. Его статус пока был незыблем, а потому он решил побездельничать подольше. В голове роились мысли, которые он копил не одну неделю, но в круговерти событий обдумать их тщательно все никак не получалось.

Вопрос первый, и наиглавнейший! Еда. Это был какой-то лютый мрак. Капуста, морковь, свекла, лук, чеснок, картошка, помидоры, огурцы, петрушка, укроп, яблоки — ничего этого здесь нет и в помине. Картошку и помидоры привезут позже, а вот все остальное в Средиземноморье совершено точно выращивают. Но в эти места вся эта роскошь еще не добралась. Тут знали ячмень, овес, рожь и просо. Выращивали кур, которые были размером с кулак, и уток, что оказались гораздо меньше, чем привык видеть в прошлой жизни Николай Семенович. Свиньи тоже были невеликих размеров, и их пасли, как коров. Тех было мало, удои у них оказались очень скудными, а стоила «корова добрая с целыми рогами» в той же Бургундии аж три солида. Волы тоже были ценностью необыкновенной, а лошадей у рода не было совсем. Теперь о хорошем. Дичи вокруг полно, на пару лет хватит точно. Кабан, косуля, лось, зубр и даже исчезнувшие в наше время туры и тарпаны. Все это великолепие ходило стадами по окрестным лесам почти непуганое. Рыба здесь была такая, какой в прошлой жизни Николаю Семеновичу видеть не приходилось. Сом длиной в метр здесь ловился на тухлятину и особого любопытства не вызывал, как и аналогичного размера осетры, икру которых родовичи не солили. Нечем было до этого дня. Ну, ничего, он это исправит!

Подсечным земледелием славяне занимались не оттого, что были недалекими дикарями, а потому что урожайность на месте сведенного столетнего леса была просто невероятной. До семидесяти зерен урожая на одно посеянное зерно, что для обычной запашки было результатом недостижимым. Гораздо более продвинутое трехполье давало урожаи существенно ниже, но зато было куда менее трудоемким. К нему перешли тогда, когда свободная земля закончилась. Впрочем, Само решил, что с этого места он уходить не станет, а значит, менять подход к производству зерна придется. А что нужно для повышения урожайности? Правильно! Навоз! А где его взять? Коровы и лошади нужны, а их не так много. Что будем делать? Компост будем делать! Благо старый опытный садовод знал толк в утилизации травы и веток на участке. Решено! Начнут закладывать компостные кучи. Пусть преет травка и ветки. Через пару лет отличное удобрение получится. Нужно будет посевной материал в Бургундии заказать. Без лука и чеснока совсем тоска. Уф-ф! Один вопрос вроде обдумал!

Теперь второе. Безопасность. Как только слух о странных словенах, торгующих солью, по окрестным землям пойдет, сразу потянутся любопытные. А потом с визитом нагрянут люди баварского герцога, как это случится и в нашей реальности лет через шестьдесят. Живущих здесь хорутан загнали в Альпы или превратили в монастырских арендаторов. Позже они хорутанами быть перестали, а стали добропорядочными австрийцами. И даже словенский Градец превратился в австрийский Грац. Армия нужна! Пусть небольшая, но крепкая дружина мечей на двести, в хорошем доспехе, со щитами и в шлемах. Лучники нужны, ведь из хорутан стрелки — как из дерьма пуля. Луки слабые, ими только белок бить, да оленя из засады срезнем в бок. Это авары с луком рождаются, а словенский парень дротики учится бросать с раннего детства. У франков и римлян дротик-ангон — тоже главное оружие. Все битвы с него начинаются. Бывало так, что после нескольких залпов от бездоспешного врага половина остается. А при таких потерях любое войско разбежится. Отсюда логично вытекает третий вопрос.

Деньги! Где их взять, чтобы осуществить такое громадье планов? Самослав стал считать. Щит и копье — солид. Шлем — три солида. Кольчуга или чешуйчатый панцирь — семь солидов, меч — семь солидов. Плюс нужен воинский пояс, топор, всякие мелочи для похода — плащ, сума, обувь… Двадцать золотых на человека, как ни крути. Если на всю дружину брать — четыре тысячи! Мама! Тысяча триста пятьдесят коров! Почти тысяча крепких рабов, которых еще продать нужно! Да все огромное и сильное племя саксов королям Меровингам в виде дани пятьсот коров платит, и из-за этой непосильной ноши восстает непрерывно. Невозможно! Только у королей и герцогов есть такие деньжищи. Мозг новоявленного вождя работал на полную мощь. Надо снижать планку. На первом этапе — щит, копье, кожаная куртка, шапка, топор. Можно в три солида на человека уложиться, а эта сумма уже куда более реальной кажется. Хотя… целая корова на одного воина!

А ведь был еще один важный вопрос, который крутится у Самослава в голове, но ускользал от него солнечным зайчиком. Да что же он упускает? Ведь только вчера он почти поймал эту мысль за хвост, да снова упустил. Суета эта вчерашняя. Не деревня, а пчелиный рой. Ну, точно!

Самослав вскочил, словно подброшенный пружиной. Мед! Пчелы! Ведь и его отец когда-то бортничал, нещадно разоряя ульи. Хищнический промысел убивал пчелиную семью, а потому за медом приходилось забираться все дальше и дальше с каждый разом. Он же водил пчел! Он же знает, как это делать. Хотя… А как это делать? Где взять вощину? Не разрушать же ульи, убивая пчелиную семью, как в древности. Таким варварством Само заниматься не хотел. Как подкормить пчелок зимой? Как защитить пасеку от медведей, которых тут немало? Как вывозить ульи к цветущей липе или акации? Как древние египтяне, которые сплавляли свои ульи по Нилу? Пока вопросов было больше, чем ответов. Но надо начать. Опыт, он сын ошибок трудных. Пробовать нужно.

И он вышел из своего дома, ловя удивленные взгляды односельчан. Ведь солнышко давно миновало полдень. Негоже бездельничать, когда добрые люди уже трудятся вовсю. Владыка ты там или не владыка!

Глава 9

— Подходи, честной народ, налетай! — невысокий и щуплый Збых оказался прирожденным зазывалой, и в каждой деревушке, прижавшейся к речным берегам, устраивал небольшое представление перед местной публикой. — Кто соль покупает, тот сытый бывает! Жизнь без соли — пуще неволи! Торопись, не ленись! Соль не баба, ждать не будет!

Неизбалованные селяне, к которым приплыл караван на трех лодках-однодеревках, валили валом, чтобы послушать немудреные шутки (тут других не знали), свежие сплетни (годичной давности), да и чтобы просто поглазеть на пришлых людей. Два десятка родовичей шли по правым притокам великой реки, берега которых были густо покрыты небольшими словенскими селищами и хуторами. Вначале сильный отряд, который высаживался на берег, вызывал легкую панику, но вскоре выяснялось, что это свои, хорутане, и начинался торг. Необычный караван привез соль, много соли, и цена за нее была вполне божеская, чуть не в половину меньше, чем годом ранее брали. А потому на торг тащили мех, мед и зерно. Вскоре от зерна пришлось отказаться, слишком малы оказались лодки. Брали его больше для того, чтобы есть в дороге. А вот мех и мед много места не занимали, а были в тех местах главной валютой. Да и в местах более цивилизованных — тоже. Сокровищницы королей не только золото и серебро содержали, но и меха с тканями. Та же Брунгильда покойная свою личную казну на пятидесяти телегах перевозила. Надо понимать, что там золота дай бог один сундук был, а остальное — посуда, ковры, одежда, и даже мебель.

— Это шкурка летняя, в полцены возьму! — слышалось Самославу, который смешался с толпой, и больше изучал людей, с которыми его свела судьба, чем торговал. Тем более, что у него в коллективе был торговец с явно выраженным талантом.

— Эта куница вытертая совсем, другую неси! — бойко спорил парень с бородатым мужичком, который неохотно вытащил из сумы другую шкурку. Поменять явно завалящую рухлядь не удалось, и клиент остался недоволен. Впрочем, клиентоориентированность еще не достигла современных высот, а потому на это всем было наплевать. Самослав, сам того не зная, совершил революцию в местной торговле, и ее последствия еще предстояло просчитать. Он попросил вырезать деревянные формы со сложным рисунком, куда заливал густой соляной раствор, в котором был ровно один римский фунт соли. Гирьки и весы он привез с собой из Баварии. Он когда-то читал, что и римским легионерам, и допетровским стрельцам выдавали жалованье солью. А китайцы и вовсе делали из нее монеты и использовали как деньги. В словенских лесах золото было без надобности, зато соль нужна всегда. И он давал два фунта соли за одну хорошую шкурку выдры, белки или куницы. Соболь шел втрое дороже. В этих местах он еще водился, но хищный промысел заставлял уходить зверька все дальше на восток. Новые деньги пошли на ура. Еще бы! Золото нужно к германцам тащить, чтобы купить на него что-нибудь нужное. А солью можно с соседом расплатиться, или самому употребить. Разве римский солид можно съесть? Нельзя! А вот новые деньги очень даже можно.

Так они объехали десяток хорутанских селений, и, расторговавшись, повернули лодки назад. Соваться к дулебам они не рисковали, как не рисковали плыть ниже по реке, где можно было нарваться на аварский разъезд, и тогда пиши пропало. Им нужно было идти в Ратисбону, чтобы мех поменять на оружие и инструменты. По расчетам Само наценка должна была составить примерно двести процентов. И это без учета того, что соль им досталась совершенно бесплатно. Купцы, которые скупали мех для продажи в Бургундии, делали еще процентов четыреста, и это заставило Самослава сильно задуматься.

— Крем Марго кушать будем, батистовые портянки носить, — пробормотал владыка неведомую никому, кроме него, молитву.

Горан в это время должен был с тремя парнями рубить соль в пещере и на плотах доставить в поселок. Тридцать корзин — на три-четыре дня работы. Итого весь путь — месяц. В поселке соль должны были переработать в слитки, а на промысел немедленно уходила следующая партия добытчиков. Остальные мужики спешно ставили частокол, ловили рыбу, которая шла в засолку и корчевали пни на будущих полях. Молодой владыка и тут удивил их, велев сеять в конце лета, чтобы рожь успела до холодов взойти. Хоть и чудно это было, да никто прекословить не стал. Просто приняли свою новую судьбу, что повернулась лицом к их роду.

Назад шли на веслах, и Лют, что сидел на скамье рядом, спросил негромко:

— Скажи мне, Самослав, а почему мы сразу в Ратисбону соль не повезли? Так же проще намного.

— А много ты словен знаешь, кто солью торгует? — спокойно ответил ему Само. — Мех и мед никому не интересны, мы же в лесу живем. А вот соль сразу подозрение вызовет. Выследят нас, а потом сильный отряд пришлют, который разорит все. А на земли наши баварский герцог своего графа пришлет. А за графом епископ подтянется, и придется нам уходить, если захотим и дальше вольными людьми быть. А если решим на своей земле остаться, то податями так обложат, что не вздохнешь.

— Дело говоришь, — сказал, подумав, Лют. Он был довольно медлителен, но неглуп и осторожен, в отличие от побратима Горана, которого хлебом не корми, дай подраться. На этом вопросы закончились, и лесную тишину нарушал лишь скрип деревянных уключин и трели птиц в ветвях вековых деревьев. Глухой лес, который рос по обоим берегам реки, казался бесконечным. То и дело на водопой выходили лоси и туры, которые подозрительно смотрели на лодки, что плыли мимо, и неохотно уходили в чащу, если те подплывали уж очень близко.

— Я в Ратисбону с Гораном пойду, — сказал, подумав, Самослав. — А ты и Збых берите все телеги, какие есть, и зерна побольше купите. Хоть всю оставшуюся соль для этого забирайте. Мы должны успеть до холодов еще одну ходку в горы сделать. А Хотислава поставим старшим, пусть частокол ладят. Времени мало, зима скоро. Зимой к нам по льду прийти могут, а без частокола нас голыми руками возьмут.

Лют нехотя признал правоту молодого парня. Германцы были совсем близко. Иногда и не понять, кто хуже, они или авары. Только авары пограбят и уйдут, а германцы каждые десять — двадцать лет пытаются новый шаг сделать в сторону словенских земель. А словене им навстречу шаг делали. Скоро столкнуться придется, как на севере, где лужицкие сербы уже королям франков кланяются. Там словене слабее германцев оказались.

* * *

— Ты какой-то странный венд, — почесал бороду почтенный купец Райхарт. Он пытался вести дела, как обычно, обвесив и обсчитав тупоумную деревенщину, но сегодня у него это никак не получалось. Худощавый парень в козлиной безрукавке на голое тело считал в уме быстрее, чем счетовод его милости герцога на своих костяшках.

Райхарт торговал оружием, и чудной венд почему-то не захотел платить вдвое, и потребовал дать хорошую цену. Венд и хорошая цена! Вот ведь диво! Да эти венды и не люди вовсе, просто полудикие лесовики. Русый жилистый парнишка торговался, как сирийский меняла, а двое мускулистых громил с тесаками на поясе стояли рядом и не производили впечатления шутников. Наметанный взгляд купца заметил еще троих, с хорошими копьями, что стояли шагах в тридцати, и зорко поглядывали по сторонам, словно в дозоре. А ведь и, впрямь, не дурак, удивленно подумал Райхарт. Тут город торговый, но и ограбить могут запросто. Лихих людишек на границе всегда хватало.

— Если не дашь лучшую цену, то я пойду к почтенному Хенрику, — спокойным голосом оборвал венд неспешные мысли купца.

— А чем не устраивает тебя моя цена? — сделал купец последнюю попытку. Впрочем, он уже проиграл, и знал это. — Хенрик торгует полным барахлом, это все знают. — А парень усмехнулся, и ответил:

— Уважаемый Хенрик — достойный человек, не клевещи на него. Копье и щит стоят один золотой. Это честная цена за честный товар. Я готов заплатить тебе тремисс за каждое копье… — Увидев, как наливается кровью лицо купца, он спешно добавил. — Я плачу мехом, и ты заработаешь на нем вдвое. Я знаю цены, почтенный Райхарт. Ты же не хочешь, чтобы я дождался купцов из Шалона и Санса? Тогда я продам свой товар им, а потом заплачу тебе твой солид. Так и быть. И где ты заработаешь больше?

— Хм-м… — задумался Райхарт. — Я тебе уже говорил, что ты какой-то странный венд? Говорил? Ну, ладно, — и он снова погрузился в размышления. — Сколько копий тебе нужно?

— Полсотни, — решительно сказал парень.

— Серьезно, — задумался купец. — У меня столько нет. Да и на всем рынке столько не найти. Ждать надо.

— Ждать не могу, — поморщился венд. — Секир тогда возьму два десятка.

— Тридцать копий найду, секиры тоже есть, — ответил ему Райхарт. — Есть еще три аварских лука. Возьмешь? Пять соболей за каждый. У нас они без надобности, почти бесплатно отдаю.

— Четыре, — быстро ответил Само.

— Два колчана стрел добавлю. Пять! — отчаянно торговался Райхарт.

— Три полных колчана, и каждую стрелу проверю. Наконечники — железные, не кость! Кость у меня дома бесплатно табунами бегает.

— Забирай! Но за наконечники два соболя сверху, или проваливай! — сплюнул купец. — Вот ведь живоглот. Из-под какого пня ты вылез, парень? Я тебя раньше не видел.

— Видел, почтенный Райхарт, — невесело усмехнулся Само. — И не раз видел. Готовь товар, я приду весной. У меня будет много хороших зимних шкурок.

— Что нужно? — деловито спросил купец.

— Наковальня, молоты, клещи, пилы и сверла. Железо в слитках возьму. Лошадок десяток, коров столько же и быков три упряжки.

— Да кто ты такой? — изумился купец. — У меня и денег не будет, чтобы такую прорву товара собрать. Хотя… если с братом поговорить, да с соседом сложиться. Когда придешь?

— Как земля просохнет, жди, — уверенно сказал Само. — Мех и мед привезу.

— Ну-ну, — недоверчиво протянул почтенный Райхарт. Но куча первоклассного меха, что лежала перед ним, настраивала на серьезный лад. Парень явно знал, что говорит, и только что купец совершил самую крупную сделку в своей жизни.

— Три колчана стрел, уважаемый Райхарт, — напомнил ему этот странный парень. — Аварский колчан — тридцать стрел. Я их пересчитаю лично.

— Да что б тебе пусто было, — сплюнул Райхарт. — Послевкусие отличной сделки было испорчено безвозвратно. Он прекрасно знал, сколько стрел держат авары в колчане, но откуда это знал странный венд? Ответ на этот вопрос так и остался загадкой.

* * *

Месяц листопад украсил желтой листвой окружающий лес. Холодно стало ночами, и босым ногам по утрам зябко было на притоптанном земляном полу. Теплые грибные дожди сменились мелкими, холодными, а на вырубках и полянах полезли плотные тугие опята в зимней одежке, что куда вкуснее, чем их летние собратья. Стылые ветры подернули рябью гладь реки, несущую воды куда-то далеко, аж в саму Империю. Огромные стога сена, собранные для внезапно увеличившегося поголовья скотины, стояли под наспех сколоченными навесами. Из последнего похода владыка привел десять коров и две пары невысоких лошадок, которые вызвали восторг малышни. Родовичи пока не знали, зачем им под зиму жеребчик и три кобылы, холода же идут. Тяжко прокормить будет. Ведь ежели зима затянется, то придется обессиленную животину под брюхо подвешивать, иначе она и на ногах не устоит. Но молодой вождь как будто страха не ведал. Род на зиму такие запасы сделал, что хоть до следующей зимы в остроге сиди безвылазно. Рыбы насолили как никогда, зерна прорву навезли, и все это богатство крепким тыном окружили, в две сажени высотой, да с воротами. А на воротах тех — железные петли из самой Ратисбоны. Даже головы закружились у селян от такого богатства. Молодухи, что чуть не каждую зиму то своего ребенка хоронили, то соседского, приободрились. Может, на этот раз боги смилостивятся? А одна из них особенно довольной была, ей как раз после зимы рожать предстояло. Ничего личного, все для семьи!

Владыка клиньями раскалывал бревна, выбирая те, где сучьев нет. Продольный распил тут еще не знали, а потому из бревна получали одну, а если повезет, две доски. Но, зато колотые доски, в отличие от пиленых куда прочнее были, и гнили почти не поддавались. В этот раз он снова удивил родовичей, когда выстругал тонкие тесины, которые выскоблил ножом почти до блеска, а концы их в кипятке подержал и согнул дугой. Он потом эти доски к телеге приладил. Хорутане сани знали, но они больше напоминали волокуши, и такими удобными точно не были.

— Куда на них поедем, владыка? — спросил Лют, довольно щуря глаза. Он уже знал ответ, но вдруг?

— Как лед станет, поедем соль рубить, а потом за мехом к соседям. Нам до весны нужно ой как много успеть, — пояснил Само. — Вот ты со Збыхом и поедешь. А, пойдем ка посмотрим, что там наши лучники делают?

За тыном Само оборудовал стрельбище, где молодые парни били по мишеням из камыша и соломы. Луки были тут у каждого, и парни должны были делать по сотне выстрелов. Луки, купленные в Ратисбоне и новые стрелы с железным наконечником владыка берег для плохих времен, а потому каждый приходил с собственным инвентарем. Остальные парни, свободные от работы, метали в свои мишени дротики с костяными наконечниками. Сотня бросков в день, и за этим во все глаза следил Горан, не дававший спуску никому.

— До уха тяни, — скомандовал Самослав, увидев тщетные попытки Збыха натянуть лук. Парнишка был щупловат, а у лучников спина и руки работали совсем не так, как у обычных людей. Даже позвоночник искривлялся от той чудовищной нагрузки, что давала сила натяжения. Каждый выстрел — как мешок с зерном поднять, не шутки. Владыка тренировался ежедневно, пользуясь своим положением, и уже позабыл те дни, когда выл от боли в исхлестанных тетивой руках. Вспомнил, что нужно кожаный наруч надевать, да поздно было. До крови руки сбил с непривычки.

— Тугой, зараза, — расстроено сказал Збых, шмыгая носом, напоминающим отсутствующую здесь картошку. — Ну, ничего, буду дальше стрелять.

— Слышь, владыка, — услышал он тягучий голос, отдающий ленцой и злобой. Это был Стах, главный заводила и источник негатива и сплетен в селище. — А чего это мы тут корячимся? Еда есть, соль есть, мы и так за стенами отсидимся. Мы рабы твои? Ты в нашем племени пришлый, не много ли власти забрал?

— Ты будешь делать то, что я скажу. И столько, сколько я скажу, — с едва сдерживаемой злобой ответил Само. — Не хочешь — уходи, тебе путь чист.

— И уйду! — злобно ответил Стах, брызгая слюной во все стороны. — В другой род уйду. Свекор примет. И другие тоже уйдут, тут твои порядки многим не по нраву, сопляк!

Стах развернулся и пошел в свой дом, собирать пожитки. Он был вдовцом, его дети выросли и свои семьи имели. Стах был склочником и скандалистом, но сказанное им отрезвило Само, который, как любой руководитель, считал, что все вокруг его любят, а авторитет незыблем. Как же так, растерянно думал Само. Я для них в лепешку расшибаюсь, а они недовольны. Да нищий род из лесного захолустья забыл, что такое голод, оружие получил, топоры железные. В остроге они любое нападение пересидят. В этих краях науку взятия крепостей прочно забыли, только у имперцев осадные машины были. Здесь в основном осадой города брали, или предательством.

— Горан, скажи, — спросил он, когда все разошлись. — Многие новыми порядками недовольны?

— Да есть, — нехотя ответил Горан. — Мы их в узде держим, но три десятка точно наберется. И мужики, и бабы. Главный у них — Хотислав. Он вроде бы как за тебя, но каждого, кто к нему жаловаться приходит, жалеет и говорит, что при нем такого точно не было бы.

— Да что не так то? — не сдержался Само. — Еды полно, оружие, инструменты. Что им еще надо?

— Страшно им, — просто сказал Горан. — Тебя боятся, новых дел боятся. Люди хотят по старине жить, как деды жили. А как ты появился, жизнь так быстро побежала, что многие и не поспевают за ней. Они просто всегда жили, а ты непрост, не понимают они тебя. Словно и не человек ты вовсе. Не может молодой парень, да еще бывший раб, столько всего знать и уметь. Словно ты бог какой, который в обличье человеческом спрятался. Я и сам иногда думаю, кто ты такой, владыка?

И могучий, битый жизнью, людьми и зверем мужик пристально посмотрел на своего вождя. Само выдержал его взгляд, и спокойно ответил:

— Я — Самослав. И никто больше. А тем, что мне боги дали, я щедро с вами делюсь. Разве я на серебре ем? Или в праздности время провожу. Да я работаю больше всех вас.

— И это тоже людей смущает, — признался Горан. — Не разумеют они твоих дел, а потому страшно им. Раньше куда спокойнее было. Кошка родит — вот тебе и новость. А с тобой новости каждый день. Ты бы сбавил ход, владыка, а? Ведь не дай боги, какое несчастье случится, тебя же первого обвинят. Скажут, что разгневал Сварожича своими делами многоумными.

— Да не могу я, — поморщился Само. — Если сбавлю, нас соседи сомнут. Мы же богатые, но слабые. Нам врага ждать не позже следующей зимы. А может, и летом нагрянут. Чай, дулебы не забыли, кто их родню в рабство отдал. Мстить еще придут. И бавары не дураки, они считать хорошо умеют. Еще пару раз на торг придем, и жди германского набега. После этой зимы будем в лесах стражу выставлять, иначе и стены не помогут. Людей у нас слишком мало.

— Мало? — выпучил глаза Горан. — Да у нас самое большое городище на месяц пути! Я просто дальше не ходил. Зачем тебе столько людей в одном месте?

— Мало! — с нажимом ответил Само. — Когда баварцы придут, поймешь, зачем. Полтысячи мужей нужно. Тогда отобьемся.

— Полтысячи, — задумался Горан. — Три-четыре рода нужно привести сюда. Но, ты знаешь, это мы сможем. Если сильными и богатыми станем, то другие хорутане под нашу зашиту попросятся. И вот еще что… Стах завтра на рассвете уйдет. Разболтает ведь всё. Что делать будем?

— Он беду приведет к нам, — жестко ответил владыка. — Пойдешь за ним и убьешь. С его тела не бери ничего, пусть хоть кошель с золотом у него с собой будет. Спрячь получше и никому ни слова.

Вместо ответа Горан молча склонил голову.

Глава 10

Зима тридцать шестого года царствования короля Хлотаря выдалась суровой и длинной. Эти годы вообще были на редкость тяжелыми, и грамотные римляне с тоской читали о старинных временах, когда виноград вызревал даже в стране пиктов, в Южной Шотландии. Вообще, год 620-й в привычном нам исчислении не был славен ничем. Аварский каган привычно покусывал Империю набегами, и базилевс Ираклий продолжил свою бесконечную войну с персами, опустошая Ближний Восток. В королевстве франков тоже все было спокойно, а непрерывная грызня на границе с вендами была какой-то ленивой. Год был настолько скучным, что даже кончина короля Идваллона ап Лливарха, правившего одним из микроскопических королевств, существовавших тогда в Уэльсе, попала в анналы.

А вот родовичи, зимовавшие в крепости, заваленной припасами и дровами, не скучали. Беспокойный владыка погнал их рубить лес, чтобы расчистить новые поля и подготовить материал для строений, которые называл диковинным словом «донжон». Наверное, и это ему боги нашептали. Владыка был набожен, и его часто видели у священного дуба. Туда он уходил, чтобы поговорить с самим Сварожичем, который дарил ему новые мысли. Людям было невдомек, что там он просто отдыхал от них и их бесконечных склок, жалоб и проблем. Такова жизнь главы рода. Горячая бабенка, что согрела однажды его постель, похвалилась своим счастьем подружке, и то одна, то другая молодуха, пользуясь отсутствием мужа, пробиралась к нему под бок. Это могло закончится плохо, супружеские измены здесь карались жестко, а потому Само пресек эти визиты от греха подальше. Молодое тело требовало бабу, и это делало его жизнь не слишком приятной. Оторваться получалось лишь в торговых экспедициях, где за туесок соли вдовушки скрашивали его одиночество. Само работал, как каторжный, незаметно для себя раздаваясь в плечах. Уж чего, а еды у него было в достатке, да и отцовская кровь сказывалась. Берислав был могучим воином. Само уже и коптильню соорудил, где на ольховой щепе приготовил небольшого осетра. Соседи оценили.

Торговый поезд из четырех саней, запряженных купленными в Баварии лошадками, сделал зимой две ходки за солью и назад. Крепкий лед, намертво сковавший реки, оказался отличной дорогой, и ближе к концу месяца лютого (он же февраль) Само наметил большой поход за мехом в хорутанские деревни. С собой он взял два десятка родовичей с копьями и топорами, ведь дулебы могли напасть на обратном пути, благо лед был им в помощь. Они ушли на две недели пути, бойко торгуя солью. Дальше идти побоялись, ведь там уже начинались земли мораван, где зимовали авары. Свирепые всадники не боялись морозов. Они пришли из монгольской степи, и их маленькие лохматые лошадки преспокойно гребли снег нековаными копытами. Были у народа авар и высокие кони, которые легко несли тяжелого всадника и собственную броню. Стоил такой конь дорого, а вооружение всадника и вовсе немыслимо. Но у великого кагана таких воинов около тысячи было, и они любую пехоту втаптывали в землю, даже не заметив. Противостоять им могли только имперские катафрактарии, что не уступали аварам ни по вооружению, ни по выучке. В словенских деревнях авары словно короли жили, беря себе в наложницы жен и дочерей словаков, дулебов и хорутан, что жили восточнее. А те славяне, которым не повезло на землях Паннонии и Дакии жить, и вовсе рабами стали. Горше смерти была их участь. Авары дулебских баб в телеги запрягали и ездили. Видимо, с развлечениями у них совсем туго было.

Само знакомился с вождями, дарил подарки (соль, что же еще), принимал подарки, пил с ними мед и толкал речи, что вместе они сила, и только все роды, собранные в кулак, смогут противостоять проклятым дулебам. Владыки родов, что по большей части были убеленными сединами мужами, слушали юнца с легкой насмешкой. Ишь, молоко на губах не обсохло, а жизни их учить вздумал. Они не понимали главного. Само рассказывал это не для них. Его слова заронили сомнения в головы молодых и горячих, кто с завистью смотрел на сытых гостей, каждый из которых нес хороший тесак и копье из германских земель. Так что занудное старичье посмеивалось над молодым чудаком, но то один, то другой парень подходили и, как бы невзначай интересовались, как найти богатое село, и принимают ли изгоев. Ничего плохого в этом слове не было, так называли всех, кто уходил из своей общины. Само говорил с каждым. Кое-кого звал к себе, кому-то отказывал, но по весне несколько десятков здоровых молодых парней, семейных и холостых, готовы были прийти в нему в острог, названный Новгородом. А что не так? Город? Город! Новый? Новее не бывает. Название понемногу прижилось, а монеты из соли стали бойко менять хозяев, заменяя деньги в глухих придунайских лесах. Слух побежал по словенским землям о богатых новгородских купцах и их владыке, странном молодом парне с острыми, словно ножи, глазами. Крутили люди в руках круглые слитки из драгоценной соли и задавались вопросом, а что это за люди такие? И где они эту самую соль берут? И не всегда этот интерес был благожелательным. Скорее, наоборот, за ним следовала зависть, злоба и алчность. Богатых выскочек никто не любит, все стремятся их на место поставить. И покатилась от одного владыки до другого весть, а не пойти ли пощупать богатеньких соседей, пока лед не растаял. Их и по следам легко найти. Очень необычные следы их телеги оставляют. Пусть поделятся своим богатством с родичами, чай, не чужие. Да и мехами они за зиму затарились знатно. Их тоже не мешало бы поделить по справедливости. Так что Само сильно ошибся. Беда к нему пришла вовсе не от дулебов или германцев, а от своих же родичей, хорутан. И лета они тоже ждать не стали, а заявились почти сразу же, как груженый поезд пришел домой. Только то и спасло родовичей, что по настоянию своего владыки начали они торг с дальнего конца, иначе приняли бы их уже на обратном пути.

* * *

— Ты это, паря, открывай! — сказал владыка Берич, род которого жил в двух днях пути. — Поговорим!

— Ну, говори! — ответил ему со стены Само, благодаря про себя всех известных ему богов. Они спаслись чудом. Три сотни мужиков с копьями вытянулись в черную змею, которая на фоне слепяще-белого снега резанула по глазам какой-то бабе, что пошла на реку по воду. Она с ревом взлетающего истребителя побежала в городище, бросив у проруби свои ведра. Загнать в ворота успели почти всех, а тех, кто опоздал, втянули потом веревками. К лесорубам и в ближние села послали гонца, и они ушли в чащу, где и затаились. Налетчики столпились у ворот, имея представление о взятии даже такой крепости где-то на уровне нуля по Кельвину. Тем более, зимой, когда пригорок, на котором стоял частокол, был полит водой и завлекательно сверкал на солнышке, отполированный детскими задницами до сияющего блеска. Еще час назад ребятишки всех возрастов с хохотом катались с него, используя оборонительное сооружение не по назначению.

— Ты трус, да?— сделал неубедительную попытку Берич. — Выходи, потолкуем.

— Да не о чем мне с тобой толковать, — с усмешкой ответил ему Самослав. — Говори, чего хотел, или проваливай!

— Ты поговори мне, щенок! — налился кровью владыка соседнего рода. Другие владыки его поддержали. — Ишь, нахал какой! Говори, где соль взял!

— А то что? — удивленно спросил Само, незаметно кивнув стоявшему рядом плечистому парню по имени Стоян. Тот натянул аварский лук, легонько тренькнув пальцем по крученой из воловьих жил тетиве. Впрочем, это было лишним, он проверил ее уже не раз. Парень вытащил из колчана стрелу с четырехгранным наконечником, восторженно глядя на добрую работу. Одно удовольствие такой врага упокоить. Владыка своих запасов не пожалел, ведь толстый меховой плащ костяной стрелой можно и не пробить, хоть и стрелял Стоян отменно. Он из всех лучников самым метким был.

— А то сами возьмем твою соль! — торжественно сказал до предела незамутненный сосед. Здесь длинные речевые обороты были не в чести, и Само даже не осознавал, насколько его многословие режет ухо другим словенам. Жизнь тут была простой, а потому и речь была краткой.

— Так ты враг нам? — непритворно удивился Само.

— Да, враг! — крикнул в запальчивости владыка. — Ты соль отдать не хочешь.

— Ты это сам сказал, все слышали! Стоян!

Хмурый неразговорчивый малый выглянул из-за тына, и оперенная стрела пробила грудь незадачливого полководца, благо тот стоял в двадцати шагах от стены и такой подлости не ожидал. Толпа отхлынула назад, а по дереву частокола застучали суетливо брошенные дротики. Пара штук перелетела стену и воткнулась в снег.

— Тут еще наши враги есть? — поинтересовался Само, поднеся ладони ко рту. — Или среди вас только один жадный дурак был?

В толпе налетчиков начались гвалт и ругань. Они пришли грабить привычную словенскую деревню, налетев неожиданно, как и привыкли это делать раньше. Намечавшееся веселье, которое должно было заключаться в дележе чужого имущества, изнасиловании их баб и поджоге домов, было сорвано. Тут настоящая крепость стоит, со стен которой кто-то умелый хорошей стрелой владыку чуть не насквозь пробил. Что такое двадцать шагов для хорошего лука! Армия вторжения была в растерянности.

— Почему не стреляем, владыка? — негромко спросил Горан. — У нас три хороших лука и много стрел. Да пока они поймут, что к чему, десятка три положим.

— Зачем? — поморщился Само. — Да мы через день-другой с ними мед пить будем.

— Мед? — раскрыл рот Горан.— С ними?

— Лют, объясни ему, — устало ответил Самослав.

— Тут, брат, такое дело, — почесал бороду Лют. — Между нами пока крови нет. Этот крикливый дурень не в счет. Взять нас они не смогут, уйти назад тоже, позор это. Значит, либо должны на стену полезть, либо в осаду нас взять, либо сделать вид, что они в гости пришли, а покойный просто глупость сказал, и за это жизнью заплатил. Он же сам нашим врагом назвался.

— Да какая осада зимой? — еще больше удивился Горан. — Они же замерзнут. И еды у них столько нет. А если на стены полезут, мы их в топоры примем. Кровью умоются.

— Так потому тебе владыка и сказал, что мы с ними через пару дней мед пить будем, терпеливо пояснил Лют.

Само ошибся. Они пили мед уже этим вечером. У священного дуба была принесена клятва, что никто не желает зла хозяевам, и ворота города отворились, чтобы впустить туда владык родов и самых знатных воинов числом два десятка человек. Больше эксцессов не было. Вожди получили в подарок по ножу, а каждый воин — по фунту соли в новой монете. Гости покинули щедрых соседей, старательно забыв о первоначальной цели визита. Каждого из них грела мысль, старательно вложенная в их головы молодым владыкой: Хочешь быть сытым и богатым, дружи с нами! Кто нам враг — того мы убьем, а кто нам друг — у того будет хорошее копье, много еды и довольная баба, которая своего кормильца каждый день кашей с мясом радует. А каждую ночь — радует еще кое-чем. Видишь, какие у нас бабы веселые? Вот то-то…

И задумались хорутане. Ишь ты! Тут весна скоро, а у местных ребятишек щеки от сытости лопаются. И это в словенском городище, где в суровую зиму чуть не в каждой семье покойник был. Диво дивное увидели незваные родичи, и стали задумываться, а так ли хорошо по старине жить. Или послушать этого парня, если он в следующем году от настоящего врага отобьется? Они вот, как настоящие соседи, воевать не стали, малыми подарками удовлетворились. А если дулебы нагрянут всей силой? А если баварцы, у которых железного оружия без счета? А если авары пожалуют?

Для того времени авары были инфернальным злом, которому раздробленным словенским племенам и родам противопоставить было совершенно нечего. Дулебские бабы много чего об этом рассказать могли. От того и забивались словене в глухие леса, куда степные всадники ходить не любили. Так что практичные соседи, не сговариваясь, решили посмотреть, что будет дальше. Победит юный владыка — они за ним пойдут. Проиграет, они тоже ему в горло вцепятся. А то ишь, резвый какой…

— Убытки какие, владыка, — чуть не со слезами сказал Збых, когда гости исчезли в белой мгле. — Триста фунтов соли как корова языком…

— Да, дороговато, — поморщился Само. — Но оно того стоит. Соли еще нарубим, а с ними мы вроде как друзья теперь. Поклялись на помощь прийти, если нападет кто. А это стоит того, чтобы лишний раз в горы сходить. А на дочери самого сильного из владык я жениться обещал. У него три штуки на выданье есть. Договорились смотрины провести после жатвы. Скоро лед пойдет, не до того будет.

* * *

Лют смотрел со стены на место, ставшее его новым домом. Основательный и практичный мужик незаметно стал правой рукой Само, ловя с полуслова его мысли. Молодой парень, хоть и был почти двужильным, нуждался в помощи. Одному такой груз не унести. И Лют с другими горожанами решили ему в том помогать изо всех сил. Шумный, вечно недовольный Стах так и не дошел до своего тестя. Видимо, волкам на зуб попался. И все эти события говорили родовичам о том, что боги на стороне нового владыки.

Зиму прошли на удивление гладко, и каждый себе в памяти зарубку сделал: Владыка, хоть и молод, да разумен на диво. За все время стужи только трое стариков в Ирий отошли, да двое малых детишек, что сгорели от простуды. Почитай, что и ничего. Зато десяток новых ребятишек народился, да все крепыши щекастые. Молока у баб на сытной еде куда как много было.

Инн и Дунай с веселым хрустом сломали ледяной панцирь, который уже истончился до синевы под молодым весенним солнышком. Каша из толстых льдин лениво потащилась вниз по течению, вырывая с корнем старый камыш, прочищая заиленные родники, и отрезав мыс, на котором хотел изначально строиться Самослав. Глупость, конечно, лезть туда без крепкого моста. В сильное половодье унесет дома могучая река, и не заметит. Теплым языком слизывало снег с полей, открывая сочную зеленую поросль жита, которое славно перезимовало под снегом, и теперь потянулось ростками к дневному светилу. Родовичи, видя густые всходы, напоенные до отвала талой водой, поняли — быть богатому урожаю. А ведь на соседнем поле как обычно посеются, чтобы еще и в конце лета урожай собрать. Чудно-то как! За лето два урожая можно собрать, а одно из полей потом под пар пойдет, и там скотину пасти будут, которая навозом своим землю удобрит. А еще владыка заставил их из жердей загородки собрать, туда слоями траву и ветки заложить, водой поливать и вилами ворошить. Дивились родовичи. На улице уже поздняя осень стояла, а тут трава горячая, словно огонь, того и гляди вспыхнет. Владыка сказал, что через год-два там славное удобрение для истощенной земли получится, особливо для грядок с репой.

Липкая тягучая грязь заперла всех в городке, где мужики и бабы, бесившиеся от скуки, вовсю осваивали шахматы и шашки, играть в которые научил их владыка. Он и сам играл изрядно, да только на третий день у него Збых выиграл. Владыка не обиделся, а наоборот, даже обнял его, и чудное слово сказал про парня:

— Талант!

Поля уже просохли, а в лесах, где снег под густыми кронами лежал куда дольше, грязь по-прежнему была непролазной. Скоро пойдет караван в Ратисбону по торговым делам и за подарками. Десять свадеб в конце весны играть должны, подросли девки и парни. И как-то так получилось, что девки вышли за пришлых изгоев, и в роду остались. А парни из соседней деревни невест привели, и тоже никуда не ушли. А Самослав тогда в задумчивости чесал затылок. Прилегающие земли стремительно заканчивались. Нужно будет села выводить на пустые земли, прикрывая пути нападения засеками. Нужно будет патрули пускать, которые от врага стеречь станут. Дорого это, в страду без рабочих рук оставаться, да деваться некуда. По слухам, дулебы уже дознались, куда их родичи пропали. А еще поняли соседи с того берега Дуная, откуда у нищих хорутан такое хорошее оружие и много скота. Почтенный Хуберт все и рассказал. А что ему скрывать, если весь базар о том знает? Что с того, что дулебы за родичей мстить придут? Ему все равно, кто из словен кому кровь пустит. Кто бы ни победил, пленных все равно на продажу к нему погонят по честной цене. А та цена известна, за одного раба — топор из доброго железа или два копья. Он, Хуберт, уже тридцать лет так торгует. И дети его будут торговать, и внуки, пока неразумные лесовики друг друга будут резать без всякой жалости.

А еще владыка по весне из большой колоды борть выдолбил и обжег внутри. Он ее на дерево поднял, недалеко от того места, где дикие пчелы жили. Тех пчел он трогать не велел, а ждет, когда вылетевший рой ту колоду заселит. Родовичи чесали лохматые затылки в недоумении. Они и не знали, что пчел, как коров, водить можно.

Глава 11

— Владыка, владыка! — молодой парнишка из патруля прибежал, вздымая грудь после долгого бега. — Баварцы острог ладят как у нас прямо.

— Где? — подался вперед Самослав. — Новость была скверной.

— День пути на закат! — доложил парень.

— Горана мне найди, — сказал Само, подумав. — Быстро!

Могучий неразговорчивый мужик пришел быстро и вопросительно посмотрел на владыку. По его лицу он догадался, что новости плохие. А ведь скоро им выходить на Ратисбону, земля под весенним солнышком сохла и на глазах наливалась сочной зеленью. Крепкая фигура, состоявшая из тугих узлов мышц, на сытных харчах покрылась легким слоем жирка, сделав габариты Горана еще внушительнее.

— Бери парня, — Самослав кивнул на патрульного, — он покажет, где баварцы на землю сесть хотят. Посчитаешь, сколько их там. Мужиков, баб и детей — отдельно. Потом сюда придешь, думать будем. Понял?

Горан кивнул. Владыка научил его считать, как и многих в племени. Раньше всё, что больше десяти было, обозначалось словами вроде «много» и «туча». Хотя, если постараться, то десять десятков тоже были понятной величиной. Дальше уже сложно было. Збых и еще десяток парней помоложе эту науку сразу ухватили, а у Горана в бороде уже седые пряди появились, хоть и могуч по-прежнему. Ему эти новые чудеса, что владыка придумывал, тяжело давались.

Он вернулся через два дня, отмахав по лесным тропам полсотни верст. Вести, и впрямь, были неутешительными. Германцы все-таки сделали еще один шаг в ничейные земли, и столкновение было неизбежным. Владыка тоже времени не терял. Шесть десятков мужиков, годных для похода, бросили ловить рыбу и валить лес. Они проверяли оружие, резали из кости новые наконечники для дротиков, варили рыбий клей из пузырей осетра и готовили припас в дорогу. Охотиться по пути владыка запретил.

— Два десятка семей, — коротко доложил Горан. — Но будет больше, широко строятся. Бревна рубят и дома ставят. Стен нет пока, но скоро будут.

— Мы вот что сделаем…, — сказал владыка, который уже все обдумал.

* * *

Староста Бодомер был послан графом Уго из Ратисбоны в ничейные земли. Впрочем, баварский герцог Гарибальд был в полной уверенности, что эти леса принадлежат ему, хоть и не заселены пока. Десяток лет назад его войско вдрызг разбили авары, и он ушел в свои земли, не помышляя больше о новых завоеваниях. Но авары были далеко, их загребущие лапы еще не дотянулись до густых лесов германского приграничья. Каганат сейчас беспокоил Империю мелкими набегами, грабя то один город, то другой, или выпуская из своего чрева новые тысячи славян, которые на своих лодчонках уже вовсю грабили острова Эгейского моря, добравшись до Крита. Каган готовил новый, неслыханный по масштабам поход, и пока его не слишком интересовали окрестные леса. Туда могли зайти отряды тарханов за данью, но царственным родам уар и хуни вся эта возня была неинтересна.

Его милость граф Уго повелел Бодомеру тут деревню да два десятка дворов построить и крепким частоколом окружить. От новой деревни до Ратисбоны потом целая цепочка из хуторов потянется, а здесь малый отряд станет, который те хутора от набегов вендов защитит. Хотя, что их защищать! Люди в пограничье и сами от кого хошь защитятся, лишь бы доброе оружие было.

Бойко стучали топоры четырех сыновей, семьи которых привел сюда Бодомер. Молодец к молодцу его сыновья, и внуки такими же растут. Староста взял с собой младших родственников, выговорив себе у графа, что заберет столько земель, сколько сможет за десять лет расчистить. И те земли ему в аллод пойдут. Еще король франков Хильперик, гори в подземном мире его черная душа, стал общинные земли в собственность раздавать. И никто над той землей, аллодом, теперь не властен. Никто ее отнять не может. Граф согласился. А чего бы ему не согласиться, если леса того было до самого горизонта. И чем дальше отодвинется от него граница с вендами, тем спокойнее ему тут житься будет. Стычки со словенами были в Баварии делом обычным, а иногда они и вовсе переходили в полноценные войны.

— Эх, добрые тут будут земли, — с удовлетворением думал староста, с удивлением разглядывая древко дротика, которое вошло в его грудь. Он захрипел и опустился на колени, медленно завалившись на бок. Его глаза так и сохранили удивленное выражение, а в них отражался могучий венд с полуседой бородой.

Из кустов вышли голые по пояс воины с дротиками и копьями в руках, которые рассыпались по поселку, убивая всех на своем пути.

— Это дулебские земли! — орали воины, поднимая селян на копья.

Германцев застали врасплох, и сбиться в подобие строя они не успели. А если бы и так, налетчиков все равно было куда больше. Венды, разбитые на десятки, прочесывали лагерь, в котором жили баварцы. Ни один дом достроить до конца они так и не успели. Парнишка лет четырнадцати бросился бежать, и Горан остановил бойца, который хотел метнуть дротик ему в спину. Владыка велел выпустить пару человек. Они должны были принести злую весть графу Уго. Дротик перелетел через голову парня, и он убежал с ним, вытащив на ходу из земли.

— Сжечь тут все, — владыка, вооруженный таким же, как у всех, копьем, повел рукой по сторонам. — Еду и оружие забрать. Все приметное забрать тоже. Бабские цацки, платки и все, что опознать можно, ты, Горан, в реке утопишь. Не приведи боги, кто-то себе хоть гвоздь возьмет, большая беда будет. Хотя нет, гвозди забери, у меня пока побудут.

* * *

Дворцовый граф баварского герцога слушал сбивчивую речь парнишки, чудом улизнувшего от набега дулебов. Большое и многолюдное племя, сидевшее на левом берегу Дуная, давно не поднимало головы. Их восточная часть и вовсе платила дань аварам, как и хорутане, пришедшие в эти земли вместе со степняками. Они служили пехотой у аварских каганов. Неужели дулебы так осмелели, что напали на его людей? Это было плохо. Славян стало слишком много, и тюринги на севере с трудом сдерживали их нападения. Земли, освободившиеся после ухода части племен в Италию вместе с лангобардами, словене заселили стремительно, дав бесчисленное потомство. И теперь они стали большой проблемой для мира германцев и Баварии, как его приграничья.

— Надо поход готовить, — сказал граф, взмахом руки отпустив парнишку. Он выбросил его из головы, и сирота должен был теперь сам устраиваться в этой жизни, раз потерял свой род.

— У нас на торге венды есть, ваша милость. У Райхарта мех меняют, — умильно склонился в поклоне счетовод.

— Дулебы? — поднял бровь граф.

— Хорутане, — поправил его счетовод. — Пошлину заплатили, не безобразничают. Не первый раз уже приходят сюда. Райхарт говорит, их старший большого ума муж, хоть и молодой совсем.

— Позови-ка его ко мне, — сказал граф после раздумья.

Через час к нему в покои вошел молодой парень с редким пушком на щеках. Угловатое тело было широко в кости, но мясо нарасти еще не успело, вождь вендов был на удивление молод. А тот с любопытством оглядывал комнату, ее стены из грубо оструганного дерева, балки под потолком, покрытые слоем сажи и грубые лавки без малейших изысков, которые стояли вдоль стен. Парень коротко поклонился и сел на одну из них без приглашения, вопросительно глядя на графа.

— Кто ты и откуда? Откуда у тебя столько мехов? — спросил Уго, глядя на парня с недоумением. Уж очень тот был молод, но счетовод удивил его суммой пошлины, что взыскали с этого отряда.

— Меня зовут Самослав, я владыка рода, живущего ниже по Дунаю. А мех мы добываем в лесу и меняем у соседей.

— Каким путем ты шел? — спросил его граф. — Недавно разорили мое село. Ты знаешь, кто это сделал?

— Я пришел сюда на лодках, — спокойно ответил парень. — Про тот набег мне рассказал почтенный Райхарт, но я видел дым над лесом, когда шел сюда. Мы не рискнули пойти по левому берегу, там сейчас неспокойно. Дулебы шалят.

— Все-таки дулебы…, — задумчиво протянул Уго. — А зачем тебе столько оружия, парень?

— Да я же только что сказал, дулебы шалят, — юный владыка смотрел на графа ясными невинными глазами, в которых плескалось искреннее недоумение. — У меня парни в том году чуть рабами не стали, еле выпутались. Их дулебы и продали.

— Да, я слышал эту историю. Удивительно! Так это ты был?

— Так это был я.

— Пойдешь со мной на дулебов? — спросил в лоб граф.

— Что платишь? — не задумываясь спросил Само.

— Долю в добыче дам, — поморщился граф.— Вот ведь наглец! За честь почитать должен. Тебе сам граф предлагает в поход пойти.

— Какую долю дашь? — в глазах парня был нешуточный интерес.

— Достойную, какую же еще, — удивился граф. — Твои люди пойдут со мной, а я потом награжу вас.

— Сколько платишь? Чье оружие? Как будем делить добычу? Как оценим рабов? Как поделим доли погибших? — выдал Само, озадачив графа до крайности. Тот не ожидал такого напора.

— Ну…, десятую часть дам, — выдавил из себя граф.

— Половину, — припечатал владыка. — Я приведу пять сотен воинов с добрым оружием, рабов продаем по честной цене купцам из Бургундии, и я присутствую при каждой сделке. Доли убитых идут их вдовам.

— Пошел вон, лесной оборванец! — на скулах графа заходили желваки. — Совсем обнаглели, дикари проклятые! Убирайся из моего города немедленно.

— Да я уже тут почти закончил, граф, — спокойно ответил ему Самослав. — Прощай.

Пятеро его людей, стоявших у коновязи, быстрым шагом пошли за владыкой, который направился к лавке купца Райхарта. Тот ждал дорогого гостя, мысленно подсчитывая полученные барыши. Он уже продал ему коров, быков и лошадей. Продал и большую часть оружия. Молодой воин сдержал слово, и выкупил все, как договаривались. Но у Райхарта был небольшой сюрприз.

— Есть еще товар, специально для тебя, Само, — сказал он, когда владыка вошел к нему в лавку. Купец достал аварский лук и положил на стол.

— Случайно завалялся? — поднял бровь владыка.

— Нет, я за ним специально посылал, — спокойно ответил купец.

— Три соболя дам, — небрежно ответил Само. — Надо же помочь тебе сбыть никому не нужный товар.

Купец Райхарт согнулся в приступе хохота. По его лицу потекли слезы, и он, всхлипывая от смеха, выложил на стол еще несколько луков и колчаны со стрелами. Он вскоре успокоился, и посмотрел на Самослава холодными глазами прожженного дельца.

— Десять соболей за каждый. И стрелы отдельно.

— Ты сошел с ума, уважаемый Райхарт? — вежливо поинтересовался у него владыка. — В прошлом году ты продал мне три лука по пять!

— А в этом я продам тебе десять луков по десять, — с ледяным спокойствием ответил ему купец. — И ты их купишь.

— Почему ты так решил? — удивился Самослав. — Я похож на дурака?

— Ты похож на человека, которому нужны хорошие луки и много стрел, — с непроницаемым лицом ответил ему Райхарт. — Или ты считаешь себя самым умным, а остальных слепыми и глухими? Или ты думаешь, никто не видит на твоих руках следов от тетивы? Ты думаешь, что о городе на трех реках никто не знает? Ты думаешь, что никто не знает об этом? — Райхарт показал монету из соли. — Тебе скоро понадобится много оружия, парень, поэтому бери, пока я не поднял цену.

— Покупаю, — сжав зубы, ответил Самослав. — В долг поверишь? У меня с собой больше ничего нет.

— Возьму солью, но цена будет на треть дороже, — протянул руку купец. — Когда отдашь?

— Через два месяца, на солнцеворот, приду. Верь мне, обмана не будет.

— Я верю, — погладил окладистую бороду купец. — Клянусь сиськами Фрейи, я такого хваткого парня в жизни не видел. И сердце мне подсказывает, что с тобой лучше дружить.

— А раз так, — Самослав перегнулся к нему через прилавок и приблизился лицом к лицу купца, — то послушай мой совет. Бесплатный совет, почтенный Райхарт! Ваш граф — не жилец, слишком глуп и жаден. Он уйдет в поход, из которого не вернется. И если ты услышишь что-то важное, то знаешь, где меня найти. Я в долгу не останусь.

Вместо ответа Райхарт протянул Самославу руку. Он согласен. А граф и впрямь жадный дурак, даром, что родственник самого герцога. Венды вышли из лавки, а купец позвал старшего сына, который только что помог погрузить купленные луки и стрелы.

— Тео, когда граф позовет охочих людей в поход на вендов, не вздумай соглашаться. И парням скажи, чтобы не ходили. — А когда сын посмотрел на него вопросительно, пояснил: — У меня был плохой сон, не к добру это.

* * *

Месяц спустя

Поход оказался тяжелым. Пять сотен, что привел в земли дулебов граф Уго, таяли на глазах. Ближние к землям германцев хутора оказались пусты, и воины, которые сожгли убогие землянки вендов, крытые камышом и соломой, лишь распалили свою злобу. Где скот? Где бабы? Где зерно? То тут, то там, из зарослей вылетали дротики, метать которые словене были мастера. Счет раненых шел на десятки, были и убитые. Самым скверным оказалось то, что зазубренная кость наконечника, обмазанная дерьмом, легко ломалась в ране, и это приводило к тяжелому воспалению, от которого крепкий воин мог сгореть за неделю. Еще два человека умерли в корчах, с искаженной страшной мукой лицом. Столбняк на войне встречался частенько. Но Уго упрямо шел вперед, сжигая все деревушки вендов, что попадались ему на пути. Проводник вел его к городищу местного князька Младана, который стоял ближе всех к границе. Отсюда как раз никто уходить не собирался, и за частоколом стен сидели те, кто оставил им пустые лачуги.

Баварцы разбили лагерь вокруг городка. Венды сильны только в своих подлостях, железного оружия у них немного, а доспех есть только у знати, и тот трофейный. Они чаще в бой голыми по пояс идут. Видно, больше боятся единственную рубаху попортить, чем собственную шкуру. Граф Уго усмехнулся, смешно получилось. Надо будет вечером воинам это сказать, они оценят шутку.

Приступ начался на рассвете, когда бавары, собравшие из жердей десятки лестниц, пошли на приступ в полной тишине. Стены были плёвые, в два человеческих роста, и баварцы споро полезли на них, держа в руках ножи-саксы, что были в локоть длиной. Сзади стояли копейщики, которые должны были лезть следом. Они, прикрытые щитами, сомнут хлипкий строй вендов. Но все пошло не по плану. Над крепостцой раздался протяжный крик, и на стенах появились защитники, которые стали деревянными рогатками отталкивать лестницы прочь. Баварцы, поминая Водана, Фрейю и бога войны Циу, полезли на стены, сверкая налившимися кровью глазами, но первых смельчаков встречали топоры, палицы и копья, а остальные из-под стен пытались поразить вендов ангонами. Без особого успеха, впрочем. Штурм захлебнулся почти сразу, а беда пришла, откуда не ждали.

— Вот дерьмо, — сплюнул Уго, когда увидел вендов, которые выходили из леса, таща на себе тяжеленные щиты, сбитые из грубых жердин. Дулебы уже были ученые, и погибать под шквалом франкских ангонов, жало которых могло быть в руку длиной, дурней не было. Граф не боялся вендов, в плотном строю они воевали скверно, предпочитая налетать, жалить уколами дротиков, и снова убегать. Если бы граф умел читать, то знал бы, что именно так в Греции метатели копий-пельтасты не раз били фалангу, закованную в бронзу. Но граф читать не умел, и начал строить свое войско, превращая его в монолитную стену щитов. Словен было много, очень много, и Уго, который был опытным воином, понял, что ему конец. Он вступит в бой с войском, вышедшим из леса, а в спину ему ударят венды, вышедшие из крепости, и просто забросают их копьями. Он отвел войска в сторону и занял позицию спиной к лесной тропе, по которой сюда и пришел. Он будет медленно отступать, не ломая строй, до самой Ратисбоны.

В строй баварцев полетел шквал дротиков и стрел, который убил и ранил с полсотни бойцов. Те ответили бросками ангонов, которые пробивали мускулистые полуголые тела насквозь. Впрочем, большая часть копий застряла в щитах. Следующий ливень скосил еще по полсотни бойцов с обеих сторон, а из крепости посыпались воины, сжимающие в руках копья и топоры. Первый натиск славян был страшен. Две тысячи бойцов бросились на неполные четыре сотни баварцев, чуть не проломив их строй. Копья находили щели между щитами, дубины и топоры крушили их хлипкую защиту. Ни один щит не выдержит больше десятка ударов. Но, как и предполагал Уго, венды отхлынули, оставив на траве раненых и убитых.

— Стоять! — заревел граф, срывая глотку. — Кто сломает строй, я того своей рукой зарублю! Сомкнуть щиты и медленно назад. Отходим!

Венды встали напротив, смотря исподлобья на противника. Тот не повелся на старую хитрость, и не бросился догонять отступающего врага. Ну, что же… В баварцев полетели новые дротики, многие из которых находили свою цель в плотном строю, а потом ревущая волна вновь захлестнула строй германских щитов. А потом еще раз… И еще…

Бой шел до ночи, измученные до предела баварцы ушли по темноте, бросив немудреную добычу и тяжело раненых товарищей. Полусотня лучших бойцов графа тоже уцелела почти вся. Им, отважным волкам, одетым в кольчуги и крепкие шлемы, кость дротиков и стрел лесных дикарей была не страшна. Усталые, едва переставляющие ноги воины, из которых половина была ранена, смогли уйти от неминуемой смерти. До Ратисбоны было два дня пути, как вдруг случилось это…

— Вали деревья! — скомандовал Самослав, и заранее подрубленные стволы упали, перекрыв изможденным баварцам путь домой.

— Засада! — прохрипел граф, и остатки его войска встали в круг, подняв немногие оставшиеся щиты.

Вождь вендов, в котором Уго узнал того самого наглого парня, вышел из зарослей, и заявил:

— Сдавайся, граф. Или перебьем вас всех, как куропаток.

— Пошел ты, щенок! — сплюнул граф. — Иди сюда, сразимся. Боги решат, кому из нас жить.

— Ну, конечно! — делано удивился Само. — А вдруг ты погибнешь? А у меня на тебя большие планы. Лучники!

Владыка ушел в заросли, а в баварцев полетели стрелы, каждая из которых находила свою цель. Словенам было далеко до аварских всадников, что стреляли из лука чуть ли не с рождения. Но промахнуться с двадцати шагов, да еще по плотно стоявшему строю… Даже слепой не промажет в такой ситуации. Германцы бросились на заросли в последней отчаянной атаке, но их было мало, они были изранены, а их встретили длинные копья, которыми венды играючи опрокинули их строй. Все вскоре было кончено, и победители раздевали раненых и убитых, складывая добычу в кучи. Потом они это разделят по справедливости. Граф Уго, в ногах которого торчали три стрелы, чуть не плакал от бессилия.

— Трус! Проклятый трус! — хрипел граф в лицо победителю, который смотрел на него с каким-то нездоровым интересом. Так мясник смотрит на старую корову, когда прикидывает, зарезать ее сегодня, или завтра. — Дай мне умереть в бою, сволочь! Твой бог презирает трусов. Он не примет тебя, когда ты сдохнешь!

— Мой бог любит умных и осторожных, — спокойно сказал ему Само. — И он будет очень доволен мной, ты сам сможешь в этом убедиться!

На следующий день к городищу Младана подошел отряд хорутан, большая часть из которых была одета в кольчуги и перепоясана баварскими мечами. Их владыка, сверкая позолотой графского шлема, подошел к толпе дулебов, которые настороженно смотрели на него. Войско все еще было здесь. Только-только закончилась тризна по убитым воинам, и дулебы готовились насыпать курганы над их могилами. Хорутанам, которые своих мертвых закапывали, укладывая в могилу головой на запад, такое было в диковинку.

— Шолом, православные! — сказал юный владыка что-то непонятное. — Мы тут решили вместе с вами Яровиту помолиться. Вот наши дары ему.

Хорутане споро начали разгружать телеги, скидывая на пыльную землю головы баварцев. Последним на землю был сброшен граф Уго, который смотрел на всех сумасшедшими глазами. Он чуть не спятил, проведя многие часы связанным в телеге рядом с головами своих друзей.

— Разжигай костер! — скомандовал своим людям владыка Младан, и хищно улыбнулся. — Бог войны будет доволен сегодня. Выпьешь с нами за упокой погибших воинов, владыка Самослав?

— И выпью, и поем, и поговорю, — кивнул Само. — Нам с вами, уважаемые, много всего обсудить нужно.

Глава 12

За месяц до этих событий.

Лют с большей частью людей пошел в родное городище, куда и погнал скотину, купленную в Ратисбоне. Самослав же, взяв с собой Горана, Стояна и еще десяток парней с луками, углубился в земли дулебов. У владыки были мозги набекрень, это родовичи и так знали. Но сегодня он переплюнул самого себя. Идти к злейшим врагам, прямо в сердце их земель! Это не укладывалось у них в голове. Они зашли на день пути, старательно обходя мелкие хутора и, наконец, увидели городище, окруженное частоколом. Вот сюда-то им и нужно. Они подошли к деревянной стене на рассвете, и встали напротив ворот. Их заметили быстро, а у дулебов началась суета, шум которой доносился даже через стены.

Отряд хорутан предусмотрительно отошел на расстояние большее, чем бросок дротика, а лучники натянули тетиву, воткнув перед собой несколько стрел. Вдруг общение не заладится? Ждать пришлось недолго, и на стене появился местный вождь, который смотрел на них с немалым удивлением. Он был одет в холщовую рубаху, расшитую по вороту, и опирался на резной посох. Владыка еще и местным жрецом был, как и все вожди в этих краях.

— Чего вам тут надо? — вежливо поинтересовался он. — Если гости, то заходите, примем со всем уважением, а если враги, то чего не нападаете?

— Я — Самослав, владыка Новгорода, крепости на реке. Мы — хорутане, и пока в гости к тебе не пойдем,— крикнул ему Само. — Между нами кровь есть, так что отсюда поговорим. Я на торге в Ратисбоне был. Так вот, граф Уго на вас походом скоро пойдет. Ждите его со всей силой.

— Открой ворота, я выйду, — сказал владыка кому-то рядом, и бесстрашно подошел к хорутанам. Те молча сняли тетиву с луков и убрали стрелы в колчаны, сделанные из бересты. Самослав протянул владыке хороший нож с богатой отделкой.

— Прими мой дар, — сказал он. — У меня нет зла к тебе. Мы свою месть свершили, и взяли кровь за кровь.

— Дар приму, — задумчиво сказал дулеб. — Я Младан, владыка этого рода. У меня с вами вражды нет. Вы соседний род под корень извели. Многие злы на вас, у кого там родня была. Откуда про поход знаешь?

— Граф Уго мне сам о том сказал, — ответил Само. — И меня звал в тот поход.

— А чего не пошел? — хмыкнул Младан.

— Да по добыче не договорились, — ответил Само, глядя соседу прямо в глаза.

— Что ж, спасибо за правду, — задумчиво сказал он. — Чего хочешь за это?

— Мира между словенским народом хочу, — прямо сказал ему Само. — Мы словно между молотом и наковальней живем. Нас скоро либо германцы раздавят, либо каган аварский. Знаешь ведь, как наши родичи под аварами живут. Гордые мужи аварских ублюдков растят, и сделать с тем ничего не могут.

— Наши леса глухие, авось не достанут нас тут, — несмело сказал владыка Младан.

— Твое дело, — пожал плечами Самослав. — Я всего лишь предупредил.

— Что же, спасибо, — сказал Младан. — Я у тебя в долгу. Я другим владыкам весть пошлю, обговорим с ними то, что ты сказал. И вот что, Самослав, мы тоже готовы мех на твою соль менять. А то она к нам кружным путем идет, в две цены.

— Так вези свой мех ко мне в Новгород. Всеми богами клянусь, вас никто пальцем не тронет. Мыс, где реки сходятся, знаешь? Там и будет торг. Два фунта соли за хорошую зимнюю шкурку, за соболя — шесть.

— Добро, — кивнул Младан. — Готовь свой товар. Как луна на убыль пойдет, жди меня. Я на лодке гонца пришлю.

— Жду, — протянул ему руку Самослав.

Они пошли домой, не таясь, ведь на пути были лишь мелкие хутора, где их провожали удивленным взглядом дулебы. Испуг проходил быстро, потому что гости здоровались, клялись богами, что не желают зла и шли себе дальше. Горан, который мало что понимал из происходящего, не выдержал и спросил:

— Я, владыка, так и не понял ничего. Мы побили тех баварцев, чтобы это дело на дулебов свалить. А сейчас мы дулебов предупреждаем, что граф из Ратисбоны на них походом пойдет. Мы для чего все это сделали-то?

— Мы, Горан, для германцев всегда вроде скота будем, — пояснил ему Само. — Они нас за людей не считают, и считать никогда не будут. Авары тех же мораван и словаков, и вовсе за рабов держат. Они их жен насильничают, и еще говорят, что великое одолжение им делают. Мол, от настоящего воина ребенка понесет, а не от какого-то ничтожества. Да если мы еще лет двадцать так проживем, и не сделаем ничего, то либо у баварцев рабами станем, либо у аварского кагана. Я все это затеял, чтобы с дулебами помириться, и о кровной вражде забыть. Ударим вместе на баварцев, в одном бою кровь прольем. Возьмем жен оттуда, и постепенно одним народом станем. Нас, словен, как желудей в лесу, да только все на мелкие племена разбиты. И каждый прыщ, что тремя деревнями правит, себя герцогом почитает. Хочу всех словен под одну руку забрать. Тогда нам никто страшен не будет.

Горан почесал кудлатую голову. Всех под одну руку, ишь ты! Да до тех же руян и ратарей два месяца добираться. Их тоже в кулак? Чудно! Ну, да ладно, пусть все идет, как боги решат. А он, Горан, рядом с владыкой будет. Уж очень ему новая сытая жизнь нравится. Он спросил на всякий случай:

— А если бы граф тебе половину добычи дал, то ты с ним на дулебов пошел бы?

— Само собой, — усмехнулся Само. — Мы бы дулебов вырезали и их земли заняли. Тогда участь дулебов для всех примером стала бы. Дружба с местным графом нам ой как нужна. Или ты не знаешь, что мы в его землях поселились, и поэтому аварам дань не платим? Да только граф жадный дурак оказался, а мне с такими не по пути. Новый граф куда умнее будет.

— Так это что же, нам все равно, кто кого побьет? — почесал затылок Горан. У него все это не укладывалось в голове.

— Да, в общем-то, все равно, — пожал плечами Само. — Я с победителем договорюсь, а потом все равно сделаю, как задумал.

* * *

Через месяц. День летнего солнцестояния.

Почтенный купец Приск из славного города Санс пришел в словенское приграничье в плохое время. Герцог Гарибальд был далеко на севере, где в очередной раз сцепился с тюрингами. Войско дворцового графа погибло в лесах, и теперь горожане крепили город, ожидая ответного нападения. Местный викарий Гримберт, помощник графа и его заместитель, собрал в кучу всех, кто мог держать оружие, и готовил оборону, как мог. Сил у него было совсем мало. Частокол стоял уже не один десяток лет, и кое-какие бревна внизу подгнили. Ворота хорошим тараном можно было на раз вынести. Ров, окружающий город, оплыл от дождей, и требовал расчистки. Запасов съестного в городе было не так, чтобы много, не везли его сюда из окрестных хуторов. Местное население все больше на защиту леса надеялось. Оно в том лесу не хуже вендов биться могло. Там же каждый куст знаком. В общем, над городом висело облако ужаса, ведь часть дружины герцога, оставленная для охраны города, лучшие бойцы в доспехе и шлемах, сгинули в том самом злосчастном походе. Гримберт в меру сил пытался усмирить надвигающийся хаос, но в город набивались все новые и новые телеги, забитые пожитками и товарами, а все свободные углы заняли испуганные люди, которые смотрели на него требовательным взглядом. Ну что, власть, будешь ты нас защищать, или нет? Или только налоги драть горазда? — так и читал в них викарий.

Каково же было его удивление, когда к городу подошел сильный отряд вендов, старший из которых позвал его на переговоры. Баварцы, через хутора которых шли воины, прятались в лес, откуда злобно зыркали вслед, но венды шли мирно и никого не трогали. Напасть на них никто не решался, слишком уж много их было по нынешним временам, когда из всего войска лишь единицы назад через леса просочились, и теперь какие-то небылицы рассказывают.

— Эй, почтенные, — крикнул молодой парень из хорутан, которого на базаре знали уже все. — Открывай торг!

— Ты чего несешь? Головой ударился, парень? — крикнул ему со стены викарий. — Скоро дулебы подойдут, тут небу жарко будет. Да и мои люди злы на вас, вендов. Уходи подобру-поздорову, не гневи богов!

— Дулебы не нападут. Выдохни, почтенный, — спокойно ответил ему Самослав. — И меня тут купец Приск дожидается. Я ему слово дал, что к этому дню с товаром подойду.

— Больной на всю голову дикарь, — выругался викарий, но вышел за ворота, уж больно важные вести привез ему венд. Купец Приск вышел с ним. Ему точно незачем было отсиживаться в крепости, он же сюда целый месяц добирался.

Они встали друг напротив друга, а Приск с изумлением рассматривал молодого, еще не вошедшего в лучшую пору мужчину с пронзительным взглядом ярко-голубых словенских глаз. Один только этот взгляд укрепил его в старых сомнениях. С этим человеком он не знаком. Это не он десять лет жил в его доме, питался объедками и получал тумаки. Этот за подзатыльник зарежет. А точнее, мигнет, и это сделают отпетые душегубы, что стояли за его спиной и сверлили почтенного купца недобрым взглядом. Высоко бывший раб забрался, и лица некоторых его воинов купцу знакомыми показались. Они почтенного Приска очень хорошо запомнили и, видимо, по какой-то непонятной причине, недолюбливали. Год назад они в рабском загоне дожидались, когда он их в Марсель погонит, на ромейском дромоне весло ворочать. Сотня воинов с купеческим обозом пришла. И как бывший раб успел это сделать всего за год?

— Говори, почему дулебы не придут? — требовательно спросил парня викарий. — Они же войско графа разбили, значит, скоро сюда заявятся, чтобы Ратисбону ограбить.

— А когда дулебы твой город разграбят, то герцог что сделает? — глядя на него, как на тупоумного, спросил Само. Приск уже догадался, что будет дальше, и прятал усмешку в смоляную бороду.

— Как что? — удивился викарий. — Всю свою рать соберет, и земли вендов опустошит. — Да еще и урожай ваш потравит, чтобы вы зимой с голоду передохли.

— А если дулебы не придут Ратисбону грабить, то герцог их земли опустошит? Будет деньги тратить, ополчение собирать, оружие новое закупать? Стоит того поход в глухие леса? — с откровенной издевкой спросил Само.

— Ну… если дулебы сюда не придут, то он, наверное, тоже не пойдет…, — растерялся викарий Гримберт. — Получается, из-за одной сожженной деревни войну начинать как-то глупо. У вас же брать нечего, кроме рабов. А если армия пойдет, то вы по лесам разбежитесь, лови вас там… Я ничего не понимаю! Но так же всегда было!

— Торг открывай, — с жалостью посмотрел на него вождь вендов. — Что было, того больше нет. Дулебы одну деревню сожгли, а твой граф — десять. А поскольку воин он был никудышный, то и сам погиб, и войско свое погубил. А вы сколько вот так за стенами просидите? Да еще и когда на вас не нападает никто …

Гримберт сплюнул и вернулся в город. Он не верил ни единому слову этого странного парня, но в его словах был смысл. Они не могли вечно сидеть за частоколом. Рано или поздно горожанам нужно будет вернуться к привычной жизни. Да и торговцы убытки терпят. Надо будет патрули пустить, чтобы понять, идут венды или нет. И нужно поскорее к герцогу гонца послать с вестью, что покойный граф Уго по своей глупости на дулебов в поход пошел и пол тысячи воинов погубил. А он, викарий Гримберт, с теми вендами договориться смог и беду от города отвратил. И пошлины для герцога собирает не в пример больше, чем покойный граф. Уф! — викарий даже вспотел от перспектив. — А вдруг?

— Здравствуй, — с опаской поздоровался Приск.

— Самослав, — подсказал ему бывший раб.

— Ну конечно, — скептически улыбнулся купец. — Пусть будет Самослав, если тебе так хочется. Где товар? Ты говорил о рабах, меде и мехе.

— Рабов не будет, — покачал головой Само. — Их здесь вообще скоро не будет, или будет очень мало. Зато есть мех, мед и воск. Мой заказ привез?

— Смотри, — по знаку купца из ворот выкатились телеги, закрытые полотном и кожами. В них лежали связки копий, железо в слитках, умбоны щитов, простые грубые шлемы, серпы и топоры.

— Отлично! — потер руки Само.

— Это еще не все, — улыбнулся купец и открыл последнюю телегу, где в деревянных ящиках лежали ткани, гребни, иглы, бусы, серьги и прочая женская дребедень. Он привез это, опираясь лишь на свою интуицию, и боялся прогадать.

— А, ты знаешь, — изумленно сказал Самослав. — Я это все возьму, пожалуй.

Вечером, обмывая удачную сделку, купец слушал речи своего бывшего раба и окончательно укрепился в своей догадке. Мальчишка, что жил у него, был косноязычен и имел кругозор домашней курицы. Этот же рассуждал так, что ученый граф из знатных галлов, сидевший в Сансе, удавился бы от зависти. Уж в людях почтенный торговец живым товаром разбирался отменно, он этим на жизнь зарабатывал. Это был не его раб, а значит, ему, купцу, незазорно знатному человеку в пояс поклониться. Потому что так от веку было.

— Что тебе еще привезти? — спросил Приск раскрасневшегося от меда владыку. — Я в этом году еще одну ходку сделаю. Копья, серпы и топоры я привезу и так, и цену ниже сделаю. На большой заказ я хорошую скидку выбью. Но сердце говорит мне, что тебе не только это нужно.

— Угадал, — резанул по нему лезвием взгляда Само. — Если ромейского сотника или полутысячника ко мне привезешь, я тебя озолочу.

— Не бывает таких рабов! — вскинулся купец. — С ума сошел?

— Я не о том, — поморщился владыка. — На жительство в мои земли пусть придут.

— Это в Испанию и Африку нужно весть послать, — задумался купец. — Там много воинов, кто на покой ушел, живет. Скажем, что герцог Норика(1) готов знающих людей на службу пригласить, и хорошее жалование положит. Попробую, но это не быстро будет.

— Ткачи нужны, кузнецы, кожевники, бондари. Я за хороших мастеров в десять раз дороже готов платить. Я им дома построю, заказами на всю жизнь обеспечу и от податей освобожу. Они у меня как сыр в масле кататься будут.

— Вот ты хитрый какой, — непритворно удивился купец. — Я тебе мастеров привезу, а ты у меня ничего покупать не будешь. Где тут мой интерес?

— Ты ничего не понимаешь, — впился в него пронзительным взглядом синих глаз Самослав, прожигая купца насквозь. — Я это и так сделаю, с тобой или без тебя. А три-четыре мастера ничего не решат, тем более, что железо тут дрянь. Руду болотную плавим, а из нее доброго доспеха не выковать. Там, за лесами, огромный мир. Ты даже не представляешь, насколько огромный. Ведь по Дунаю можно до самого Константинополя доплыть, а на том пути десятки народов живут. И всем твои серпы и бусы нужны. Я у своего города большой торг сделаю. У дулебов пока с германцами вражда, они сюда товар не повезут. Я один здесь торговать буду. Зови купцов со всей Галлии, собирай караван, бери плату за провоз и получишь лучшие меха, мед, воск и соль по сходной цене. Все эти Хуберты, кто на нас с тобой наживаются, мимо пойдут. От нас авары в двух неделях пути, рабов на продажу они пригонят. Если с дальними племенами договоримся, то наладим поставки янтаря. Туда пешком идти два месяца, нужно хорошие лодки ладить. Вниз по течению Вислы до самого моря пройти можно. Ее исток в земле мораван, и нам туда ходу нет. Те земли пока авары держат. Кстати, если из Марселя хоть самого завалящего корабела привезешь, я тебя соболями засыплю.

— Ты же на землях баварского герцога сидишь! Не боишься, что крылья тебе подрежут? — удивился Приск, голова которого даже немного закружилась. Масштаб у мелкого вождя заштатного племени был такой, что иному герцогу впору. Торг строит, разные страны на том торге свести хочет. Широко мыслит парень.

— Боюсь, — честно признался Само. — И баварского герцога боюсь, и аварского кагана боюсь, и лангобардов боюсь, и даже короля Хлотаря опасаюсь. Хоть и далеко он от наших земель. Только если они почуют, что мы богаты стали, раздавят мигом, как медведь лягушку. Потому и прошу я у тебя копья и шлемы, топоры и серпы. Еды нужно много, чтобы много воинов кормить. Если сильными станем, то все подумают три раза, прежде, чем на нас войной пойти. А пока они думать будут, мы по ним сами ударим. Ведь если мы убьем врагов первыми, то они нас уже не убьют. Правда, ведь?

Почтенный Приск слушал Само, открыв рот. Тут его осенило, и он ткнул в Само пальцем: — Так это ты все устроил? Дулебы с баварцами сцепились, торговля в Ратисбоне порушена, рабов нет, меха нет, топоры и копья никто не покупает. Ты же один от этого выигрываешь, Само!

— Скажем так, я просто воспользовался этой ситуацией, — с каменным лицом ответил ему Самослав. — Возьми-ка вот это, пригодится. — Он протянул почтенному купцу деревянную пластину, на которой была искусно вырезана выпуклая пятиконечная звезда.

— Что это? — изумился купец. — На пентаграмму гностиков(2) похоже. У нас за это святые отцы от церкви отлучают. Это же ересь великая.

— Это твоя жизнь, почтенный Приск. — ответил Само. — Твоя и твоей семьи. Когда беда на твою землю придет, покажешь это любому венду, и тебя не тронут. В любое время сможешь с этим ко мне прийти, и защиты попросить.

— Да кто ты такой? — отшатнулся от него Приск, и начал мелко креститься. — Ты моей стране войной грозишь? Ты его величество Хлотаря уже не ставишь ни во что? Ты что, сам дьявол? Спаси меня святой Мартин и дева Мария!

— Я Самослав, — выпрямился парень. — Ты еще не раз услышишь это имя. И вот еще что, яда мне хорошего привези. Тут с этим тяжело.

1 Норик — римская область, соответствующая той местности, где и жили хорутане. То есть, земли Австрии и Словении.

2 Гностицизм — раннехристианское течение, основанное на античной философии. Последователи гностицизма ставили личное духовное знание (гнозис) выше ортодоксальных учений и слепой веры. Естественно, такие умники не вписались в новую реальность.

Глава 13

Летнее солнышко припекало, не жалеючи, а род хорутан, что ушел когда-то в баварские земли от набегов степняков, вовсю убирал озимые. Неслыханный урожай ржи, которой обычно эта земля родила немного, забивали в ямы на зиму. Очень неплохой способ хранения, на самом деле. Предки не дураки были. А ведь впереди еще и уборка пшеницы, которую посеяли весной, и ячменя. Новгород протянул свои щупальца в стороны, разбросав в окрестные леса целую россыпь деревушек-весей, которые по старому обычаю собирались в гнезда по пять-шесть штук, где жили кровные и двоюродные братья, а также их сестры с мужьями. Изгои шли к Самославу толпами и он, в нарушение всех стародавних обычаев, перестал отдавать девок замуж в соседние рода. На одну новую деревушку давали в долг лошадку или быка, топор, мотыги, серпы и фунт соли в месяц на лицо. Тридцать процентов годовых — для того времени практически бесплатно! Зерном и мехом Самослав собирал подать, которая пойдет на покупку хорошего оружия. Как-то так получилось, что около сотни мужиков к крестьянскому труду охоты не имели, и бывший подполковник мотострелковых войск начал понемногу натаскивать свою личную дружину, постепенно убирая из нее самых сильных и буйных. Нужны были не свирепые бойцы, а те, кто правильный строй держать сможет, и команды в бою будет выполнять беспрекословно.

Звероподобный Горазд, который был невелик умом, но силен и бесстрашен, отправился к соляной пещере, где с тремя десятками таких же отмороженных, как и он сам, должен был поставить небольшую крепость. Там, на горе Фестунг в прошлой жизни владыки стоял замок Хоэнзальцбург, который так никому и не покорился. Место для обороны было идеальным.

Те земли оказались не совсем уж пустыми. То тут, то там обнаруживались деревушки лангобардов, баварцев и хорутан, которые уже образовали полноценное княжество в восточных Альпах и шли все дальше и дальше. Рейды по окрестным лесам, что совершили летучие отряды владыки, выявили еще несколько сотен неучтенных подданных, которые надеялись прожить свою жизнь в тишине и покое. Не вышло. Новых жителей посчитали, обложили небольшим налогом и снабдили инструментом по сходной цене, отчего налог не показался таким уж обременительным.

Работы в новом городе было много. Владыка затеял строительство башен, и обычный курятник, обнесенный частоколом, превращался во вполне серьезную по этому времени крепость, окруженную рвом. Мужики из соседних родов шли на подработку десятками, ведь на той стройке кормили и платили солью. А что еще нужно, когда всю жизнь балансируешь на лезвии ножа, а голодная смерть — совершенно обычное дело? Многие, когда заканчивался найм, подходили к Люту и, ломая шапку, просились на жительство. Лют милостиво соглашался, ведь свободной земли было полно. Пришлых селили в новые деревушки, которые собирались в верви, возглавляемые старостами из самых толковых работников. Новгород и его окрестности напоминали муравейник. Тут непрерывно сеяли, жали, косили, ловили рыбу и стучали топорами. По реке ходили лодки, а из окрестных лесов выползали словене, которые, ошарашенно оглядывая неведомую до сих пор жизнь, тащили на торг мех, кожи и корчаги с медом.

В городе остались жить только немногочисленные ремесленники и воины с семьями. А вот сам владыка женат не был, что по местным понятиям считалось крайне предосудительным. Впрочем, он планировал сватовство, к которому подошел крайне серьезно. Прежде всего, к будущему тестю, Буривою, он пошел посуху, посещая владык всех родов, что были у него на пути. Он приглашал их на свою свадьбу и заодно делал им предложение, от которого невозможно было отказаться. Разговор строился примерно так:

— Почтенный Хотен, я слышал, что в твоем роду скоро будут выбирать нового владыку.

— А? — неприлично раскрывал рот вождь соседнего рода. — Какого такого владыку! Я тут владыка!

— Не знаю, но слухи идут, — серьезно смотрел на соседа Самослав. — Я старцам вечевым по пятьдесят фунтов соли хочу пообещать, чтобы они достойного человека выбрали. Ты не знаешь, кто у вас в племени самый достойный? А то они после такого подарка моего совета захотят спросить.

— А я? — сипел ошарашенный владыка. — А разве я не самый достойный?

— Даже не знаю, — задумчиво произносил Самослав. — Ты, помнится, как то в гости хотел ко мне зайти с войском. Так что у меня сомнения есть в отношении тебя. Я думал почтенного Прибыслава им посоветовать. На торге с ним познакомились, очень достойный муж. Он для своего рода только самого лучшего хочет, а потому согласится под мою руку пойти. А ты, владыка, пойдешь под меня? Или мне уже начинать соль твоим старцам раздавать? Я ее много везу.

— Подумать можно? — спрашивал могущественный повелитель двух-трех сотен душ, который полностью осознавал свое убожество, тоскливо глядя на кольчуги, шлемы и мечи товарищей из группы поддержки.

— Нельзя, — слышал он в ответ и понимал, что причиной досрочных перевыборов станет внезапная кончина действующего владыки рода. За плечом нового князя стоял могучий мужик с полуседой бородой, от оловянного взгляда которого начинали трястись поджилки.

После этого все шли к священному дубу (как вариант — к священному камню, в священную рощу или просто в овин), где приносились положенные клятвы. Потом всем весям озвучивали размер подати, сниженную цену на соль и товары зарубежного импорта. Выпивалась бочка меда, съедался жареный кабан, и бывший владыка оставался на своем месте, получив гарантии безбедного будущего. Молодой князь, а именно так стал называть себя Само, прозрачно намекнул, что перевыборы вождя без его соизволения будут считаться нелегитимными. Их результаты он аннулирует без малейшего затруднения путем карательного рейда счетной комиссии, вооруженной по местным меркам просто роскошно. Бывший независимый владыка делал правильные выводы. Ему гарантировали десятую часть дани в личное пользование взамен на лояльность новому князю. А в будущем, если такой глава рода зарекомендует себя с хорошей стороны (читай — не будет мутить воду и устраивать заговоры), то сможет эту должность передать своему сыну. Так, за пять недель территория нового княжества увеличилась втрое, ведь владыки родов в отсутствие смертельной опасности договориться между собой были решительно неспособны. Это не словене в бывших имперских землях, которые научились бить ромеев в правильных сражениях, додумались до разделения на рода войск и освоили осадные машины. Там старые замшелые порядки умерли уже давно, и вожди держали своих людей в железном кулаке, поставив Империю в начале седьмого века на грань гибели. Здесь же, в глухих лесах Подунавья все было так же патриархально, как и полсотни лет назад, когда хорутане только пришли в эти земли, увлекаемые безжалостным напором авар.

И только когда Самослав расставался с новыми подданными, он читал в глазах бывшего вождя какую-то задумчивость. Владыки понимали, что тут что-то не так, и намерены были в этом разобраться. Наглый сопляк припер их к стенке, да только чего стоит клятва, полученная, когда к твоему горлу прижато лезвие ножа?

Так, к концу лета, как и было обещано, воины во главе с князем Самославом прибыли в самый большой род хорутан, который граничил с аварскими землями. Сильный отряд, потеющий в кольчугах, шел по землям рода Буривоя, смущая местное население богатством экипировки и слабым подобием строевого шага. Для местности, где далеко не все отличали левую руку от правой, печатающая шаг полусотня в доспехах и шлемах выглядела совершенно фантастически. Родовичи, неприлично раскрыв рот, провожали отряд долгим задумчивым взглядом. В воздухе повис запах перемен.

Будущий тесть, до которого уже докатились безумные слухи, тоже сделал правильные выводы, и заквашивал мед в неслыханном количестве. Перспективы брака одной из дочерей казались ему просто радужными. Но все получилось не совсем так, как задумал Буривой…

* * *

Городище за крепким частоколом вмещало около сотни жителей, и все они высыпали на улицу, встречая долгожданных гостей. Большая изба в центре служила резиденцией владыке Буривою, и была самым значительным строением в этой местности. Тут умели ставить срубы, и Самослав осмотрел работу критическим взглядом опытного строителя, поставив ей три с двумя жирными минусами. Вокруг без всякого порядка были рассыпаны домишки поменьше, сараи и загоны для скота. Сам хозяин, в длинном плаще, привезенном из имперских земель и аварских сапогах из тонкой кожи, встречал гостей с распростертыми объятиями. Рядом с ним стояла на редкость некрасивая жена, слегка напоминающая по форме дубовую колоду. Нос картошкой, крепко сбитая фигура и покрытое прыщами лицо ввергли Самослава в задумчивое состояние. Генофонд семейства явно был не на высоте, да еще и невест предусмотрительно не показывали, видимо, заманивая наивного жениха в хитрую западню. Официальной версией было то, что неописуемая красота дочерей владыки будет явлена на пиру, когда окончательно обговорят все условия будущего сотрудничества. Это рождало в груди торговца обоснованные опасения, что явлено ему будет подобие мамаши в трех экземплярах, а отказ от такой свадьбы принесет ему угрозу вечной вражды. Породниться с местным владыкой ему, конечно же, хотелось, но не ценой же загубленной молодой жизни. Тем более, что немного позади владетельного семейства стояла девчонка лет шестнадцати, которая с жадным любопытством разглядывала гостей. Событий здесь все-таки было немного. В словенских деревнях частенько встречались женщины с точеными чертами лица, стройные, с высокой грудью и бездонными глазами. Но эта… Такую красоту Само еще не встречал.

Когда прошли положенные поцелуи и объятия, гости ушли отдыхать, а Самослав кликнул бойца по имени Зван, отличавшегося повышенным обаянием и коммуникабельностью.

— Ты девчонку, которая сзади стояла, приметил? — спросил у него князь.

— А то! — бойко ответил парень. — Как такую не приметишь! Я чуть ума не лишился.

— Узнай, кто такая, как зовут, кто родители. И про дочерей владыки все узнай. Понял?

— Как не понять! — хмыкнул тот. — У них товар, у нас купец. Только наш купец что надо, а товар могут порченый подсунуть. Если они в мамашу пошли, то лучше сразу на медведице жениться.

— Одна нога здесь, другая там, — кивнул в сторону выхода Само.

Ждать пришлось недолго. Через полчаса, подарив пару лент и гребень, парень был введен в курс незатейливой местной жизни. И, судя по довольной физиономии, обеспечил себе продолжение разговора после полуночи.

— Девку эту зовут Людмила, — бойко начал он рассказ, не замечая, как вздрогнул князь при звуке этого имени. А что, имя как имя. В племени чехов так каждую вторую бабу зовут. — Мать ее пленница из лучан, а отца своего она никогда не знала. Люди поговаривают, что самого Буривоя она дочь. Похаживал он к ее матери, когда та овдовела. Редкой красоты была баба, сказывают. Ну, и после он ее не бросил, возле себя держал навроде прислуги. Сгорела она от простуды прошлой зимой. Дочь ее девка работящая, скромная, в плохом не замечена. Замуж не берут, потому как сирота-бесприданница, да еще и рабыня. А дочери у владыки страхолюдные, князь. И избалованы без меры, с малых лет отказа ни в чем не знали. Тут тебя все городище жалеет. За что, говорят, такому бравому парню этакое наказание. Думают, что ты богов сильно прогневал.

— Понятно, — протянул Само, в голове которого забрезжила робкая надежда. Связывать свою жизнь с дочерью деревенского олигарха ему не хотелось совершенно. Нагляделся на таких в прошлой жизни. — А позови-ка владыку, скажи ему, что я с ним вместе хочу жертвы принести в честь удачного сватовства. И чтобы никому ни слова об этом разговоре, ни единой душе.

Ровно в полдень владыка Буривой вскрыл горло отчаянно мемекающей козе, и обмазал кровью деревянного истукана, что стоял в священной роще. В этих местах почитали бога Яровита, и именно его капище расположилось за городком. Группа уважаемых в роду людей стала полукругом сзади, чтобы засвидетельствовать волю богов. В неописуемой лесной глуши такого рода мероприятие, определенно, было событием года. Внезапный порыв ветра качнул ветви деревьев, зашелестели кроны, и молодой князь, сохраняя самое серьезное выражение лица, заявил будущему тестю:

— Боги приняли твою жертву, владыка. Я буду слушать их волю.

Он застыл, уставившись взглядом в грубо вытесанную деревяшку, которая представляла собой угрюмого мужчину преклонных лет с длинной бородой и усами. Молодой князь стоял так, не шевелясь, и даже почти не моргая. Буривой был рядом, с любопытством разглядывая зятя, у которого проходил сеанс связи с потусторонним миром.

— Боги благословили мою свадьбу с твоей дочерью, — сказал Само, когда пауза совсем уже затянулась. Переигрывать не стоило. — Я должен взять за себя ту, что зовут Людмила. Это которая из трех будет? Старшая, наверное?

На владыку было страшно смотреть. Он побагровел так, что стал напоминать незнакомый здесь помидор. Или свеклу, тоже здесь, впрочем, незнакомую. Уважаемые люди, стоявшие сзади, с величайшим трудом пытались сохранить серьезное выражение лица, подобающее торжественному моменту, но получалось плохо. То одного, то другого начинало корчить от смеха, и вскоре хохотали все, кроме жениха и его будущего тестя.

— Что смешного в воле богов? — нахмурился Самослав.

— Людмилу! — хохотал один из старцев, срываясь на неприличный визг и хлопая себя по ляжкам. — Ты же нам врал, что не твоя она. А мы все знали, да виду не показывали. Ой, я не могу! Тебя ведь жена теперь со свету сживет!

И старцы, которые правили местным вечем, едва сохраняя приличия, чтобы не сорваться на бег, двинулись в сторону стоявшего неподалеку городища. Каждый хотел быть тем, кто первым принесет такую новость родовичам. Событие года неуклонно превращалось в событие десятилетия.

— Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? — гневно сказал Само, который тоже пошел в сторону ворот. — Буривой, у этих людей помутился разум? Почему они ржут, как кони?

— Не обращай внимания, — махнул рукой владыка, который словно постарел лет на пять. Видимо, виновата была предстоящая разборка с женой. — Наш договор в силе. Свадьба будет через неделю, когда гости соберутся. Отдыхай пока.

— Да ты хоть покажи мне будущую жену-то, — не выдержал Само. — Мне с ней жить вообще-то.

— Людмилу позови, — велел владыка проходившей мимо бабе. Та прыснула в кулак, и побежала со всех ног, сверкая грязными пятками. Видимо, чтобы поскорее увидеть физиономии местных принцесс и сполна насладиться этим зрелищем.

— Людмила! — заорала та в голос, устроив вокруг себя немалую суматоху. Ее зычный голос был слышен в каждом углу, гулким эхом отзываясь по всему городу. Она приложила для этого все свои силы. — Иди на двор! Тебя владыка и будущий муж к себе требуют!

На лице тетки было написано неописуемое наслаждение. Всю свою нерастраченную ненависть к этим избалованным стервам она вложила в этот крик. Впрочем, жену владыки она тоже терпеть не могла, и той этот вопль тоже должен был доставить несколько приятных минут. Баба была на вершине блаженства.

Из дома выскочила раскрасневшаяся Людмила, которая встала перед владыкой и будущим мужем, опустив глаза. Она была последней в городище, кто еще не знал о произошедшем. А вокруг уже собирался народ, обступив троицу по кругу, и жадно ловил каждое слово. Само буквально прикипел к лицу девушки, покрытому нежным румянцем. Коса толщиной в руку спускалась до пояса, а высокая грудь вздымалась в бурном дыхании. Девчонка явно была взволнована.

— У тебя красивая дочь, владыка, — сказал Самослав, вызвав смешки в толпе. И он обратился к невесте. — Боги назвали мне твое имя. Пойдешь за меня?

Девушка подняла на будущего мужа непонимающий взгляд прозрачно-голубых глаз, опушенных длиннейшими ресницами. Ей все происходящее показалось дурной шуткой. Она растерянно посмотрела на владыку, и тот медленно закрыл и открыл глаза, как бы показывая: это правда, не сомневайся.

— Пойду, — прошептала она, и опрометью бросилась в дом.

— Ну, значит, так тому и быть, тестюшко! — заявил довольный князь. — Люди, свадебный пир будет через семь дней. Приходите все!

— Тут такое дело, — сквозь зубы сказал Буривой, когда народ разошелся. — Приданое я для другой дочери готовил. Эта от рабыни родилась, я не признавал ее. Может, другую дочь возьмешь, а эту девку я тебе просто подарю? Наложницей будет.

— Ты что? — отшатнулся от него Само. — Я волю богов не могу нарушить! Удачи воинской не видать тогда! Сам Яровит мне то имя сказал.

— Ну, ладно, — поморщился владыка, и пошел к себе, опустив плечи. Его ждал нелегкий разговор с женой и дочерями. Ему еще предстояло объяснить законной супруге то, что объяснить было невозможно. И Яровит тут не поможет. Он уже наказал владыку. А за что? Разве плохи были его жертвы? Владыка Буривой решительно не понимал этой несправедливости.

* * *

Молодая сидела в расшитом сложными узорами белом платье до земли, а ее лицо было закрыто плотной тканью. Как и у германцев, невеста здесь закрывалась фатой от недоброго глаза, а тут таких глаз было целых восемь. Интуиция не подвела Само, и за женским столом сидели три дочери Буривоя, похожие на мать как две капли воды. Их губы беззвучно шевелились. Если бы взгляды могли плавить железо, то место отвергнутым избранницам было бы в литейном цеху, где они с успехом заменили бы доменную печь. Но так как уничтожить проклятиями ненавистную разлучницу не получалось, то они просто сверлили ее взглядом, чуть не доведя невесту до обморока. Самослав незаметно сжал под столом тонкие, холодные, как лед пальцы.

— Не смотри на этих жаб, — едва слышно шепнул он ей. — Завтра ты уйдешь отсюда, и никогда их больше не увидишь. Ты войдешь ко мне в дом, и станешь там хозяйкой. Я никогда не обижу тебя.

Молодая жена сжала его руку в ответ, и выпрямила спину. Если бы Само мог видеть ее лицо, то заметил бы, как упрямо сжались ее губы, и как складка залегла между густых бровей. Раз боги дали ей шанс, она сдаваться не собиралась. Она будет счастлива назло этим сукам, глумившимся над ней, сколько она себя помнила.

Свадьба разгоралась все сильнее, а ведуньи рода обвели молодых вокруг священной березы, посыпали их зерном и повязали их руки веревкой в знак того, что они теперь муж и жена. Впереди был свадебный пир, на котором жених и невеста в цветочных венках на голове должны были сидеть как истуканы, пока гости говорили здравицы, дарили подарки, получали подарки, пили, ели и шутили с разной степенью вольности. Разрезали каравай, который стоял перед женихом и невестой, и отнесли половину на капище. Гости все еще ели, пили и смеялись, а уставшему до предела жениху казалось, что весь этот ужас не закончится никогда. Песни лились без остановки, что для современного человека, который не мог напеть ничего длиннее двух строк, было удивительно. Вот тебе и неграмотные дикари! Хмельные гости орали:

Идёт Сварог из кузницы,

Несёт Сварог три молота,

Сварог-кузнец, скуй нам венец!

Брачный оков, красив и нов,

Перстни златы для верности,

В добавочку и булавочку.

Чтоб в том венце венчатися,

Перстенями обручатися,

Булавкою повой приткнуть!

Наконец, вынесли кашу, что служило недвусмысленным намеком на то, что молодым пора уединиться. Ушлая бабенка затянула песню:

Стряпуха-то кашу варила,

Мутовкою шевелила,

Она кашу на стол выносила,

Против Князя её становила.

У нас каша пошла в колупанье,

Князь с Княгиней пошли в обниманье,

Ты Княгинюшка не стыдися,

Ты ко Князю-то прислонися.

А и мы молодыми бывали,

И у нас подолы загибали…..

Молодые встали и удалились в избу, где была расстелена постель. В спину им неслись не слишком приличные пожелания и речевки вроде такой:

— Лёд трещит, вода сОчится, я не знаю, как кому, а мне хочется!

Само закрыл дверь избы, слегка заглушив шум праздника, который волной несло все дальше с каждой выпитой чашей. Его жена сняла фату с лица и опустилась на колени. Само выставил вперед ногу в сапоге, его уже посвятили во все тонкости свадебных обычаев, и он был под впечатлением от их сложности и многообразия. Людмила сняла с него один сапог, потом второй, и вытащила плетку, которая по обычаю была в этот сапог вложена. Опустив глаза, она подала ее мужу. Само легонько шлепнул ее пониже спины, и притянул девушку к себе.

— Готова? — шепнул он ей на ухо, чувствуя, как испуганным воробушком колотится ее сердце. — Не бойся, все будет хорошо.

Она закрыла глаза, и неумело обвила руками его шею.

Минут через тридцать в дверь требовательно застучали. Теперь уже законных мужа и жену требовали к столу, где они могли, наконец, поесть. Вечер был в полном разгаре, и Само собрал волю в кулак. Этот день нужно было просто пережить.

Глава 14

-Какой-то я неправильный попаданец, — размышлял Само, обнимая доверчиво прильнувшую к нему жену, которая уютно посапывала рядом. Она была прекрасна и во сне тоже, и Самослав никак не мог насытиться ей, хотя медовый месяц давно уже прошел. Но он хотя бы вздрагивать перестал от ее вида, словно мальчишка в пубертатном возрасте.

Конец зимы был временем, когда размышления и рефлексию можно было позволить себе безнаказанно. Самослав построил себе терем, в котором было аж четыре комнаты, и это стало символом его власти и признаком грядущих изменений. Он построил еще и баню, и эта мода помчалась по окрестным племенам со скоростью лесного пожара. Ямы были полны зерном, а кладовые — солью. В вырытых загодя погребах висели на крюках копченые окорока и соленая рыба. Там же стояли кадушки с салом и солеными грибами, которых в окрестных лесах было неисчислимое множество. Сытая жизнь настала у родовичей, а потому молодой князь, укрытый одеялом из медвежьей шкуры, предавался безделью и лени, хотя солнце уже встало. Он пахал все лето, как проклятый, и сил на раздумья у него не оставалось совершенно. А ведь он уже и забыл почти, что родился в двадцатом веке, что лет ему столько, сколько здесь не живут, а интеллектуальный багаж у него по местным меркам такой, что втроем не унести.

Все сразу пошло не так, как писали в разноцветных книжках. Был бы он нормальным попаданцем, то за два прошедших года уже сделал бы пять тысяч арбалетов и вооружил ими одетый в красивые доспехи легион. Потом отлил бы пушки, изобрел дымный порох и «греческий огонь» из нефти, которой здесь нет и в помине. А там — череда побед, прогрессорство восьмидесятого уровня и построение общества всеобщего счастья. Как там в любимой книге: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!». Мощно задвинули братья Стругацкие, да только никогда не случится этого здесь. Даже если соберет он армию тысяч в двадцать-тридцать, то воевать имело смысл только с Империей, которая и так едва тлела тусклым огоньком порядка и цивилизации в наступающем мраке средневековья. Погасить и его? А зачем? В Империи и так все настолько плохо, что император Ираклий даже хочет перенести столицу в Африку. Ведь по привычному летоисчислению начался год шестьсот двадцать первый, а это значит, что вожди нескольких арабских племен уже принесли клятву верности Мухаммеду. Совсем скоро величайший Пророк своего времени уведет своих сторонников из Мекки в оазис Ясриб, откуда и потечет неукротимой рекой вера, которая вскоре перевернет этот мир. А ведь всему виной твердолобая фанатичность константинопольских патриархов и персидских жрецов-огнепоклонников, которые замордовали подвластное население так, что целые страны упали в объятия кочевников-арабов. Те, по крайней мере, не мешали молиться так, как было привычно людям. Не мусульманин — твое личное дело, плати налог и молись, кому хочешь. Мудрая политика первых халифов и привела к тому, что житница Империи, Египет, даже не стал сопротивляться захватчикам. Константинопольских попов ненавидели там куда больше.

На юге, за Альпами, раскинулось королевство лангобардов, которое почти сразу развалилось на три десятка герцогств. Империи удалось сохранить Рим, Равенну, Калабрию и Апулию на крайнем юге, но и эти земли она удерживала с огромным трудом. Несмотря на раздробленность, недооценивать лангобардов не стоило. Бойцами они были свирепыми, носили хороший доспех и имели прекрасную тяжелую конницу.

Королевство франков все еще было могущественным и богатым, но Дагоберт, сын действующего короля, станет последним правителем из рода Меровингов, обладающим реальной властью. После него на троне будут находиться полные ничтожества, которых лет через сто и вовсе начнут привозить для коронации из монастыря на простой телеге, запряженной парой волов. Они будут присягать собственным майордомам, которые и станут настоящими королями. И так будет до тех пор, пока Пипину Короткому это не надоест, и он не сбросит ненужный балласт. А когда арабы перережут морские пути из Константинополя, как авары и лангобарды уже отрезали пути сухопутные, Западная Европа окончательно погрузится во мрак Темных веков. Ведь торговля и культурный обмен — это то, что и двигает цивилизацию вперед.

Но самым опасным соседом был Аварский каганат, который находился в зените своего могущества. Императоры платили им дань, но новый поход не за горами. Каган, имени которого не осталось в источниках, скоро вновь двинет на Константинополь конницу и, словно бульдозер, сдвинет со своих мест множество славянских племен, которые пойдут на юг умирать за добычу и новые земли. Нет для нарождающегося хорутанского княжества врага опаснее, чем авары. Их только то и спасает, что кагану, сидящему в своем хринге, огромной крепости между Дунаем и Тисой, нет до них дела. Они слишком ничтожны, чтобы он думал о них. Ведь впереди настоящая цель — Константинополь.

Торговля нового княжества процветала. Понемногу оживал торг, куда сходились купцы из соседних земель. Дулебы враждовали с баварцами, а потому товар везли на нейтральную территорию, куда так удобно было добираться на санях по льду замерзшего Дуная. Но долго это продолжаться не может. Война неизбежна, германцы не станут долго терпеть такое безобразие в своих землях. Ну, или в тех, что считали своими по праву. Герцог непременно заинтересуется, а почему это упали торговые сборы. А почему купцы едут мимо? Вот только войну на севере закончит, и сразу заинтересуется. Не полный же кретин герцог Гарибальд II. И, чтобы выжить, ему, Самославу, нужно будет собрать под свою руку все словенские племена и роды, разбросанные на огромной территории, где нет даже подобия дорог. Сделать это можно. Сотен пять хорошего войска нужно для этого, не больше. С кем-то воевать, с кем-то дружить. Непокорных — вырезать, лояльных — награждать. Все это понятно, и требует лишь времени. Главный вопрос в другом. Что будет потом? И на этот вопрос у неправильного попаданца пока ответа не было. Он был реалистом.

***

— Беда, князь!— чтобы не боявшийся ни богов, ни демонов Горан выглядел таким растерянным, должно было произойти что-то из ряда вон выходящее. И, судя по всему, все было именно так. Самослав снял с себя руку юной жены, которая тут же проснулась и резко села на ложе. На ее лице была написана решительность. Беда?

— Отдыхай, — махнул рукой князь, но жена уже вскочила с постели. Прежние привычки сидели где-то глубоко в ней, и праздность она не терпела. В большом доме всегда есть дела. Своему мужу и господину еду готовила и подавала только она сама. Да и за старухой-ключницей, что взял к себе Само из какого-то разоренного аварским набегом рода, нужен пригляд. Девчонка оказалась на редкость способной, и освоила четыре правила арифметики за пару недель. Мозг ее впитывал новые знания, словно губка, что немало удивляло мужа, который первое время смотрел на нее, как на произведение искусства, а не как на живую женщину. Она же до сих пор не могла поверить своему счастью, потому что ожидавшая ее судьба — стать наложницей кого-то из знатных людей племени или служить рабыней до конца дней в доме отца. И за свое счастье она будет биться до конца, тем более, что старания мужа принесли свои плоды почти сразу же. Людмила была беременна. Она хотела порадовать его этой новостью сегодня, но он уже оделся и ускакал с Гораном, который был его правой рукой в воинских делах.

— Что случилось-то? — спросил Само, когда десяток воинов на конях уже скакал к дальней веси, что стояла на самом берегу Дуная.

— Там увидишь, владыка, — сказал Горан загадочно, с каким-то затравленным видом. На него это было совсем не похоже. Если бы князь вообще считал подобное возможным, то он подумал бы, что его заместитель попросту чего-то боится. Но мысль об этом казалось настолько нелепой, что Самослав выбросил ее из головы.

Они прискакали к деревушке через час, и зрелище, что открылось молодому князю, заставило его сжать зубы в бессильной злобе. Шесть домов, которые, как и все здесь, были полуземлянками, крытыми камышом, кто-то сжег. Жители, и взрослые, и совсем маленькие, лежали на снегу. Они были мертвы. Малышей убивали, размозжив им головы о пни, женщины были изнасилованы. На многих телах виднелись следы пыток. Но главным было не это. Тело совсем молоденькой девчонки, что лежала на снегу совершенно голой, разбросав руки, было выпотрошено, словно туша дикого зверя.

— Я проверил, — хмуро сказал Горан. — Сердца нет, печени нет. Вон костер, пепел еще теплый. Они их зажарили и съели. Ночевали здесь, ушли совсем недавно.

— Это то, что я думаю? — задумчиво спросил князь, и кивок Горана укрепил его в самых скверных предположениях. — Бойники? Здесь? Откуда?

Легендарное братство воинов, считавшихся волками-оборотнями, было знакомо ему только по страшным сказкам. Изгои из многих родов сбивались в отряды и жили наособицу, порывая всякую связь со своими родичами. Они были отчаянными бойцами, поклонявшимися Триглаву и Велесу, владыкам подземного мира. Их нечеловеческая жестокость была жертвой темным богам, которым они служили. В прошлом столетии именно они составили ударный кулак, что прошелся по Балканам и Греции смертоносной волной. Именно они вырезали вчистую города. Именно они, ленясь сажать тысячи пленников на колья, просто бросали их на них, превращая в какой-то чудовищный бутерброд из десятка тел. Для того, чтобы вступить в братство, требовалось убить первого встречного. Это и было обрядом инициации, даже если первым встречным окажется родная мать. И только они в этих землях ели человечину, подражая волкам. Имя бойников было овеяно страшной славой, но Самослав не верил в их сверхспособности. Это были банды отморозков, которые жили охотой, грабежом и данью с окрестных селений. Именно таким отрядом они и притворились, когда уходили из рабства в Ратисбоне. Ведь никому бы и в голову не пришло, что бойцы в волчьих шкурах будут работать хотя бы один день. Это название пережило века и превратилось в «разбойник», что очень точно отражает их суть. Тут о воинах-оборотнях не было слышно уже много лет. Все они ушли на юг, где, как и положено настоящим героям, украсили собой погребальные костры, или попросту сгнили на полях сражений. Неужели кто-то вновь решил воскресить старые обычаи? Ох, как не вовремя. Ведь только-только князь в первое полюдье съездил по молодому льду, дань собрал с новых подданных. А тут вон какое дело! Если он своих людей не защитит, то хрупкий общественный договор, заключенный с соседними родами, будет разбит вдребезги. А это конец всему. Ведь авторитет создается всю жизнь, а теряется за один день.

— Что же, — спокойным голосом сказал князь, хотя никакого спокойствия не ощущал. Бойников в этих землях боялись на генетическом уровне. Куда больше, чем авар, которые были хотя бы людьми, а не оборотнями. — Мы их найдем и накажем. Так накажем, чтобы все наши соседи почувствовали.

Воины испытующе смотрели на него, не веря сказанному. Воинам было страшно. Они не боялись смерти, но всего потустороннего страшились, словно дети. Ведь то, что нам кажется скрипом ветки или звуком леса, который мы пропустим мимо ушей, для них — крик лешего или кикиморы. И поколебать эту веру в парнях было невозможно.

— Поезжай в город, — скомандовал Самослав бойцу по имени Дражко.— С собой приведешь всех, кого сможешь, и два десятка с луками. С собой — припаса на неделю и сети. Люту скажи — те самые. Мы — за ними.

Дражко кивнул и поскакал в город, уводя с собой коней. Им по лесным буеракам зимой не пробраться. Остальные пошли за налетчиками, которых, судя по цепочке следов, было около двадцати человек. Весь десяток новгородцев был с мечами и секирами, но вступать в бой в планы Само не входило. Кто знает, что там их ждет впереди? Ветра не было, а искрящийся на солнце хрупкий, словно тонкое стекло наст резал глаза, отражая свет низкого зимнего солнышка. Морозец был небольшой, а потому и заночевать в снегу по обычаю лесовиков князь не боялся. Эту хитрую науку он уже изучил. Парни шли след в след, час за часом, нагоняя банду, перебившую родовичей. Те никуда не спешили, потому что не боялись ничего. Помимо всего прочего, они несли на себе украденные припасы и железный инструмент, который был тут немалой ценностью. Вдруг, часов через шесть, что они прошли по землям дулебов, Горан поднял руку. Воины принюхались. Откуда-то явно тянуло дымком. По маху руки князя, воины сели на землю, а Зван, надев балахон из отбеленного холста, осторожно пошел вперед. Само не ожидал, что его придумка пригодится так скоро. Маскхалатов тут еще не знали. Воин вернулся через полчаса и доложил:

— Два десятка, заняли дома в деревне. Местных они, видно, еще раньше порешили. Ночевать здесь будут.

— Хорошо, — кивнул Само. — Ждем остальных.

Отряд подошел скорым шагом уже к вечеру. Лют, что привел воинов, хмуро оглядел стоянку.

— Уходить отсюда надо, князь. Огня не зажечь, увидят. Там, дальше лощина есть, в ней и заночуем.

— Так и хотели, — кивнул Само. — Утром возьмем их, как тогда дулебов.

— Не выйдет, — одновременно покачали головами Лют и Горан. — Это воины, с ними, как с баранами не выйдет. Надо по-другому делать…

Ранним утром солнышко несмело выглянуло из-за горизонта. Легкий мороз пощипывал щеки, но воины, расчистившие себе место для сна и застелившие его лапником, грелись у костра. Тот, по обычаю лесовиков, был сложен из бревен, лежащих друг на друге пирамидой. Такой костер не давал пламени вверх, ведь он горел между стволами, распространяя тепло в стороны. Нодья, вспомнилось вдруг Самославу слово из прошлой жизни. Этот костер называется нодья. Он об этом читал когда-то, бесконечно давно. Воины встали, разминая поясницы. Все же ночевка в лесу — удовольствие не из приятных. С бабой под боком, да у каменки, что трубой уходит через крышу, куда как лучше ночуется. Ох, и голова князь, как хорошо удумал. Ведь задыхались в том дыму, пропади он пропадом. А еще он повелел потолки в домах делать и сверху их сухой хвоей и опилками засыпать. Дров теперь на протопку куда меньше уходит, а в доме все так же тепло. Голова!

Мягким лесным шагом, так, чтоб не хрустнула ни одна веточка, отряд подошел к деревушке, окружив каждый дом. Караула не было. Да и какой караул у тех, чьим именем детей пугают. Налетчики спали в трех домах, так гораздо теплее, особенно, если к боку товарища прижаться. Надышишь в том домишке, глиняный очаг разожжешь, и тепло до самого утра. В камышовые кровли, сухие до звона, полетели пылающие факелы. Весело затрещал огонь, пожирая убогие крыши. Из домов раздался страшный звериный вой, и на улицу, отталкивая друг друга, посыпались мужики в волчьих шкурах. Кого-то получалось спеленать в сети, кого-то ловили веревочной петлей, кому-то спутали ноги броском боло, а кто-то просто и незатейливо получал побашке дубиной. Пятикратное преимущество сказывалось. Очень резвым били копьями по ногам, стараясь не порвать жилы. Лучники смотрели, чтобы не ушел ни один, благо стрелять им придется с десяти шагов. Тут и дитя малое попадет.

Через полчаса налетчики сидели на земле, связанные. Половина из них была ранена. Двое самых неугомонных лежали рядом, зажимая руками раны в животе. Владыка не велел их убивать.

— Встали, нечисть поганая! — хлестнула по ушам команда. Пленники неохотно поднялись, злобно зыркая из-под бровей. Они же потащат своих раненых. — А ну, пошли!

Со связанными руками и короткой петлей на ногах сильно не побегаешь, и идти они могли только не в полный шаг, запряженные в волокуши, словно кони. Они не понимали, почему их не убивают, а потому надежда еще тлела в их душе. Раз не убили, значит, можно бежать. И тогда они вернутся, они обязательно вернутся и отомстят.

До хорутанских земель от их лагеря всего-то полдня ходу. Но отряд, груженый крадеными припасами и недобитыми ранеными, добрался до дома только к вечеру. Бойники жадно разглядывали крепкое городище с частоколом и башнями. Тут бы им сесть, все земли вокруг их станут. Но молодой парень с колючим взглядом построил их и, глядя, как на падаль, скомандовал.

— Всех под караул в овин. Печь там разжечь, чтобы не померзли. Не кормить и не поить, обойдутся. Охраняет полный десяток, три смены за ночь. Горан — ты в ответе за каждого. Если хоть один сбежит, весь десяток год будет соль рубить.

На следующий день пленников выгнали на лед Дуная и погнали к острому мысу, где в единый поток сливались реки. Там стояло чудное двухэтажное строение за частоколом, которое и название имело не менее чудное -донжон. Тут же были построены избы, где будут отдыхать гости из далеких земель. Самослав, который прохаживался перед кучкой бандитов, брошенных связанными на землю, начал свою речь.

— Значит, так, разбойники. За то, что сотворили в моих землях, вы все сегодня умрете. Вопрос только в том, как именно вы умрете, и когда. Тот, кто расскажет мне все, умрет быстро и небольно, я обещаю. Остальные будут умирать медленно и с затеями.

— Пошел в жопу, сопляк, — сплюнул могучий мужик, раненый в обе ноги.

— У нас появился первый доброволец. Парни!

Мужика вздернули на ноги, раздели и подвесили под мышки на ветку могучего дуба, что стоял рядом. Под его ногами развели костер, и дикий вопль огласил окрестности, вгоняя в ужас ожидающих своей участи бандитов. Бойник сучил ногами, пытаясь вытащить их из огня, но долго так продолжаться не могло. Силы покидали его, и вскоре стопы стали багровыми и покрылись водянистыми пузырями. С каждой минутой его борьба ослабевала, и над рекой раздался протяжный тоскливый вой, в котором не осталось ничего человеческого. Молодой князь ходил вдоль ряда пленных, пристально вглядываясь в лица. Тех, в чьих глазах не было страха, хватали по его знаку и вешали на ветви вверх ногами, аккуратно вспарывая животы, обрезая пальцы, уши, яйца и языки. Вскоре осталось всего пятеро молодых парней, которых колотила мелкая дрожь. Они смотрели с ужасом на изуродованные тела своих товарищей. Те еще были живы и выли от невыносимой боли.

— Итак, один счастливец умрет быстро, я обещаю! — торжественно сказал Само. — Ну, кто же он? Может быть, это ты? — ткнул он наугад пальцем в какого-то трясущегося бедолагу. Но откликнулся его сосед.

— Я! — выкрикнул дрожащий, как осиновый лист парень. — Я все расскажу!

— Та-дам, у нас победитель!!! Рассказывай, — милостиво кивнул князь, добавил что-то непонятное.— Аттракцион «разговори душмана» удался. Помню еще, оказывается…

— У нас лагерь на севере, в земле хорватов. Там, где каменные столбы стоят. Там настоящая крепость, с налету не взять.

— Сколько вас? — хлестнул вопросом князь.

— Да… Много, — нерешительно сказал парень, не обращая внимания на проклятия друзей. С математикой он был не в ладах.

— Сколько много? — спросил его Само.

— Да не знаю я, — со слезами в голосе ответил тот. — Может сотня, может, больше. Главный у нас Велимир. Боец могучий. Говорят, может в полную луну в волка перекидываться. Да только я того не видел. Хорваты нам дань дают, но мало ее. Нас на разведку отправили, хороший путь до трех разноцветных рек найти. Мы с севера пришли, от самого моря, голодно там нынче.

— Все сказал, что знаешь? — пристально посмотрел на него Само. Тот понуро кивнул. — Как умереть хочешь?

— Нож в сердце, — сглотнув слюну, ответил бойник.

— Горан, убей его небольно, — сказал Самослав стоявшему рядом громиле. — Остальных — повесить рядом и не снимать. Пусть все, кто по реке плывет, любуются. Будут висеть, пока птицы не расклюют. Другим наука будет. Ах да, когда этого зарежете, тоже повесьте, веток свободных еще много.

Глава 15

— Господин мой, я непраздна, — глядя в пол, сказала Людмила, дождавшись, когда муж доест ужин. Тот удивленно посмотрел на нее, а потом вскочил и закружил, подняв на руки. Девушка закрыла глаза от счастья, чувствуя, как суматошно колотится сердце в груди. Она так надеялась, что муж обрадуется. Может, он даже полюбит ее, когда она принесет ему сына!

— А я всё ждал, когда же это случится, — сказал ей муж, и пошел в соседнюю комнату. Там, в сундуке лежало ожерелье из крупных камней, которое он приготовил жене в подарок. Он надел его на шею зардевшейся Людмилы.

— Это мне? — неверяще спросила девушка. Она никак не могла привыкнуть к тому, что является женой самого богатого человека на несколько недель пути. — Ой!

— Тебе, конечно! — ответил муж, любуясь смущенной женой. — Теперь не вздумай по воду ходить. И ничего тяжелого чтобы не поднимала.

— Почему это? — растерялась жена. — Я слабосильная старуха, что ли?

— Конечно, нет, — с удивлением посмотрел на нее муж. — Так для ребенка лучше будет.

— Да? — доверчиво раскрыла рот Людмила. Муж рассказывал ей столько всего интересного про дальние страны и их обычаи, что она безоговорочно верила каждому его слову. А кому ей еще верить, если не ему? — Хорошо, мой господин.

— Называй меня Само, — поморщился князь. — Сколько раз говорил уже.

— Хорошо, господин, — послушно ответила ему жена. — Ой, Само…

— Так-то лучше, — ответил Самослав и притянул ее к себе для поцелуя. Он никак не мог привыкнуть к ней, и заводился от одного только ее взгляда.

— А ты войной на людей-волков пойдешь? — спросила Людмила мужа, наивно глядя на него огромными глазищами.

— Не хотелось бы, — поморщился Само, — но, наверное, придется.

— Конечно придется, они все равно сюда сами придут, — непонимающе сказала жена.— Они всегда так делают, если их обидит кто. Они обид никому не прощают, непременно мстить будут. Это же оборотни, для них позор великий от простых людей такое поношение снести.

— А ты откуда знаешь? — резко повернулся к ней Само. — Их же здесь не было давно.

— Матушка покойная сказывала, — потупилась Людмила. — Она из земель лучан была, что на севере. Там недалеко племя вильцев живут, оттуда бойники и приходят. Свирепее вильцев и не бывает людей. Для них волк — священное животное. Потому и носят его шкуру, и воют по-волчьи, и человечину едят. А еще говорят, что они могут в волков оборачиваться и их железо не берет.

— Да берет их железо, вон они на дубе, где торжище висят, — задумчиво сказал Само. А ведь девчонка права. Если хоть малая доля правды есть в том, что о бойниках говорят, то они это просто так не оставят. Значит, война! Война с сильным, свирепым и бесстрашным противником. А где же пять тысяч арбалетчиков, пушки, легион в красивых, отполированных до зеркального блеска доспехах и эльфийские лучники в белых колготках? Эх, мечты, мечты! Само чмокнул жену в нежную щечку, оделся и вышел на улицу. Ему срочно был нужен совет знающего человека.

* * *

Пятеро воинов под командованием Звана шли налегке через земли хорватов. Дулебские роды приняли их как гостей, да и здесь их привечали в каждой деревушке. Если не враг, то друг, а значит, тебя напоят, накормят и обогреют. Таковы были обычаи, вводившие в ступор ромейских купцов, проходивших словенские земли насквозь без малейшей для себя опасности. Из их товара даже иголка с ниткой не пропадала, а хозяин в случае опасности для гостя, был обязан защитить его ценой своей жизни. Иначе падет позор и проклятие на его голову. Обычай, который вырабатывался столетиями той суровой жизни, спас многих от неминуемой смерти. Он был полезен всем, а потому стал считаться незыблемым. Только бойники, стоявшие в словенском социуме наособицу, старых обычаев не соблюдали. И чем дальше от берега Дуная к северу, тем более хмуры и молчаливы становились люди. Иметь под боком лютое зверье, живущее по звериным же законам, удовольствие так себе.

Душа компании и балагур Зван, который незаметно для хозяев в куче бессмысленной болтовни улавливал крупицы информации, планировал путь дальше. Тяжелого оружия у парней не было. Только ножи-саксы, легкие копья да луки с бронебойными стрелами. Охотничьим срезнем с широким наконечником в виде лопаты плотную кожу не пробить. Они шли от деревеньки к деревеньке, благо между ними зачастую всего пара тысяч шагов была. Россыпь поселений носила название вервь и была мелким родом, собранным из близкой родни. Близкой до того, что девок всегда выдавали замуж в соседнюю вервь, и оттуда же брали невест. До следующей верви, как правило, было полдня пути, и хозяева указывали гостям дорогу. Тут все еще рубили лес для запашки, но уходить на новое место пока не собирались. Урожайность была такова, что с десятины земли на месте сведенного леса могла прокормиться целая семья. Вот поэтому и не было нужды жить, как бродяги, снимаясь с места каждые три года. Просто расчищали соседний участок, забрасывая тот, где земля уже переставала родить. Потому и была надежда у Звана, что он найдет нужные ему села на своих местах.

Отряд шел по льду малых рек, ведь в лесу кое-где и по грудь снега было. Волки, следившие за ними из редких зарослей, разочарованно отводили морды в стороны. Дичь была слишком сильна. От нее пахло костром, молодостью и силой. Волчий инстинкт говорил, что эта группа сильных самцов опасна. Слишком многие из стаи будут убиты и ранены, если напасть. Не стоит оно того, и лесные хищники уходили искать добычу попроще. Лишь волчий вой, сопровождающий отряд на всем пути, заставлял крепче сжимать копья, которые служили на том пути посохами.

* * *

Место, что позже назовут Чешским раем, в это время раем не было точно. Суровые скалы, уходящие в небо каменными столбами, были окружены глухим бором. Сама природа создала это место для обороны. Достаточно завалить несколько троп, и каменный лабиринт превращался в ловушку, из которой не было выхода. Именно здесь и встал лагерем Велимир со своими бойниками, оценив бесподобную защиту этого места. Две сотни воинов были серьезной силой в этих землях, где не в каждом роду было столько мужчин. А лишенные единоначалия племена могли собраться лишь в случае смертельной опасности. А вот ее как раз и не было. Бойники брали небольшую дань, запугивая старейшин, но там, где жили, села не жгли и людей не убивали. Так, в рожу сунут селянину да жену его помнут скопом, но от той же ведь не убудет. Кто из-за скулящей бабы войну будет начинать? Смешно.

Так и размышлял Велимир, аккуратно прощупывая путь на юг, к более сытой жизни. Слухи до него дошли, что где-то на Дунае богатый торг есть, который держит какой-то паренек. И городище крепкое себе поставил, и соседние роды под себя подмял. Он, Велимир, эту несправедливость непременно исправит, ведь только храбрейшие из мужей достойны властвовать. Нужно было идти через земли сербов, хорватов и дулебов до самого Дуная. Там, где встречаются три разноцветные реки, и сел нахальный мальчишка, который, по слухам, богател с каждым днем, разыскав где-то залежи соли, немыслимое богатство по здешним меркам. Соли было столько, что какой-то залетный дурень, которого невесть как занесло в северные земли, соль на шкуры вполцены менял и похвалялся, что на торге у трех рек ее брал. Там, мол, на этом торге городище богатейшее стоит, которое какой-то пришлый сопляк поставил. Чуть ли не бывший раб, который золото теперь лопатой гребет. Разве можно такие новости мимо ушей пропустить? И вот теперь этот купец из хорутанских земель дорогу им указал и пообещал помощь, когда то городище брать будут. Правда, кое-что взамен попросил, ну да разве это цена, если все получится…

Старые обычаи давно тяготили Велемира. Он не был дураком и видел, как меняется жизнь. Как сербы-лужичане, которые безостановочно бились с немцами, выбрали Дервана единым князем, чтобы не погибнуть поодиночке. Как наступали германцы на восток, откусывая столько, сколько им позволят. Как горели деревни тюрингов и саксов, разграбленные беспощадным набегом бодричей. Как ладили корабли руяне на своем неприступном острове, который потом германцы назвали Рюген. Они превратились потом в лихих пиратов, которым даже бесстрашные мореходы-даны стали платить отступное. Он видел, как беспощадная воля аварских каганов снимает с насиженного места целые племена и гонит их на юг, где они погибают на ромейских копьях, расчищая дорогу своим господам, кочевникам. Он все это видел и понимал, что старого мира больше нет. Того мира, когда словенское море выплеснуло из-за Вислы в опустевшие земли Германии. Где не было нужды враждовать, потому что земли было много. А особенно много ее было на юге, где подобные баранам ромеи гибли тысячами, отдавая двуногим хищникам свои дома и пашни. Благодатные земли Иллирии, Фракии и Македонии были плотно заселены словенским народом, а в гористую Грецию просачивался род за родом, и никакими силами невозможно было выбить оттуда свирепых захватчиков. Но земли заканчивались, и все чаще словене начинали цепляться локтями в безбрежных, как казалось раньше, чащобах. Роды собирались в племена, а в тех незнамо откуда взявшиеся зубастые князья собирали власть в железный кулак, не давая вздохнуть вольным людям. Таким как Велемир и его братья. А это значило только одно. Им нужно уходить на юг, туда, где тепло. Там он заберет себе хорошие земли и сам станет князем. Мир меняется, и он меняется вместе с ним. Он возьмет под себя хорутан, которые все еще живут по старым обычаям, он захватит торг и соляные копи. А потом его дружина подомнет дулебов, хорватов, пшован, седличей и прочую мелочь, чьи земли можно за день-другой пешком пройти. А там, глядишь, и герцогом стать можно. А почему бы и нет? Чай, не мальчик, в волков играть, да с ненормальными братьями, помешанными на убийствах и пытках, жрать человечину. Прошли те времена!

* * *

Зван со своим отрядом шел назад по истончившемуся до синевы льду Дуная. Еще несколько солнечных дней, и треснет лед, и с грохотом двинутся льдины, знаменуя приход весны. То время наступит, когда богиня Морана пробудит природу от смерти и снежного плена, и мановением руки подарит деревьям зеленые одежды, вернет птиц из дальних краев и нальет соком земли зерно на полях. А пока Зван нес своему князю нерадостные вести.

— Говори! — сказал Самослав, когда старшие мужи его дружины расселись в горнице вокруг стола. Как-то незаметно для всех родовичи стали неравны. Появились те, чье слово стало весить больше и те, чье слово стало весить меньше. Появились и те, чье слово теперь и вовсе ничего не весило. У кого-то крепкий доспех был и добрая земля в избытке, на которой работали пришлые изгои за долю в урожае. А кто-то так и остался землепашцем, до кровавого пота расчищающим новый участок для посева. Поменялась жизнь, ох как поменялась. Только за заслуги князь местом за этим столом жалует. Не купить его и от дедов не получить. Только сам. На что Збых молодой парень совсем, а торгом ведает, и казну княжества пополняет исправно. А все потому, что хитер, как змей, и оборотист так, что любому купцу впору. Потому и сидит он здесь наряду с мужами, у которых уже седина в бороде пробивается. И сейчас те старшие мужи, что боярами стали называться, в горнице сидели, да Звана слушали.

— Князь, до бойников две недели пути. Если войском идти, да еще зимой, то все три. Пришли они недавно и засели в скалах. Вход к ним один, остальные они перекрыли камнями и засеками, не пробраться. Народ там отчаянный, числом под две сотни. Есть десяток баб. Они им кашеварят и по мужской надобности служат. Хорваты им дань дают, но немного. Видно, те бойники не хотят ссориться с окрестными племенами. У них другие планы…

— Какие же? — наклонился вперед Само, уже догадываясь, каков будет ответ.

— Они на нас идут, — прямо ответил Зван, и мужи задумчиво загудели. Опасность была серьезней некуда. Две сотни отчаянных бойцов, живущих только войной, были немалой силой. А если их не две сотни? Если это только передовой отряд?

— Уверен? — барабаня по столу пальцами, спросил Само.

— Да, князь, — ответил Зван. — Мы одного взяли и допросили, как следует. Крепкий оказался, но каленого железа не вынес. Все рассказал. Идут они из земель вильцев, их там князья поджимать стали. Хотят сесть на нашу землю и господами тут стать. Торг и соль себе забрать, а окрестные племена данью обложить. Не спешат, боятся, что городище крепкое, придется в осаду сесть надолго. Пойдут сразу, как тепло станет.

— Легализоваться хотят, — буркнул себе под нос что-то непонятное Само. — Как и все неглупые бандиты. Как все знакомо. Что тогда, что сейчас… Коли выжил в девяностые, то либо коммерсант, либо депутат. Ну, ни хрена не меняется в этой жизни.

Он подумал еще, пока мужи совещались между собой, и спросил:

— Значит, говоришь, не обижает пока окрестные племена? Не хочет ссоры?

— Все так, князь, — кивнул Зван. — Их вождь совсем не дурак. Не стал против себя хорватов настраивать, чтобы те к нам за помощью не кинулись. Их он на закуску оставил.

— Да-да, — задумчиво произнес Самослав. — И, правда, не дурак. Какие мысли есть, уважаемые!

— Биться будем! — нестройно ответили мужи. — Наша земля, не отдадим ее никому. Если надо, все за нее поляжем.

— Тьфу, ты, — расстроился Само. — Да что за глупость! Я что, спрашивал, как половчее погибнуть? Я совета жду, как сделать так, чтобы они сами за нашу землю полегли. Все до единого. А мы, как раз, нет. Ну, кто хочет сказать?

Збых несмело поднял руку вверх, не обращая внимания на удивленные взгляды остальных бояр. В излишней воинской доблести главный торговец племени замечен никогда не был.

— Ну, говори, что удумал! — обрадовано сказал Самослав, а Збых, захлебываясь от спешки, выдал свою незатейливую мысль. Князь потрясенно замолчал, переваривая услышанное, а его бояре с ревом восторга хлопали главного торговца по плечам, выражая свое самое горячее одобрение.

— Да ты совсем охренел, что ли? Это что, хороший план по-твоему? — растерянно сказал Само, но его никто не услышал. Мужи обсуждали блестящую идею, что пришла в голову Збыславу. А ведь они считали, что он только торговать и умеет. А тут вон чего удумал.

Князь смотрел в глаза своих людей, в которых не было ни капли сомнений, и сдался. Выбора у него все равно не было.

* * *

За четыре месяца до этих событий.

— Удавить надо было эту суку еще в колыбели!

Чеслава, жена владыки Буривоя, заменила мужу лютую казнь на медленное выедание мозга маленькой ложечкой. Сам владыка ежедневно терпел немыслимые муки, но вину свою осознавал. Нужно было девку признать и отдать замуж, да он приданого пожалел. Вот теперь и страдает за свою жадность.

— А ведь я все знала, — скрипела дражайшая половина. — Знала, но терпела твои походы к матери ее. Видела, с какой ты довольной рожей от нее приходил. Все ночи рыдала тайком. А теперь такой позор! А дочери мои? За кого они теперь замуж пойдут, если какая-то рабыня их обошла. Не думал?

— Да найду я им хороших мужей, — несмело ответил владыка. — Вот весна наступит, и окрутим. Приданое дам побольше, от желающих отбоя не будет.

— Кого ты им найдешь? — презрительно спросила Чеслава. — Зятек твой всех владык под себя подмял. Они теперь по аварскому обычаю жупанами(1) стали. Скоро и ты станешь.

— Да не бывать этому! — взвился владыка Буривой. — Я своим родом без сопливых мальчишек править буду.

— Ну-ну! — протянула жена, скривив в глумливой ухмылке лицо. — Ну, давай! Докажи, что у тебя яйца есть. А то после той свадьбы в этом многие сомневаться стали.

— Да ты что несешь, дура! — побагровел владыка. — Я тебе сейчас в твое рябое рыло съезжу, чтоб свое место знала!

— Люди говорят, что опозорил тебя зять, — припечатала женушка. — Законными дочерями побрезговал, а на рабыню из-за смазливой морды позарился.

— Так ведь сам Яровит… Я же своими глазами…,— начал было владыка, но осекся, глядя на свою жену. Та смотрела на него с жалостью, как на недоразвитого ребенка. — Думаешь, обдурил он меня? Вот змей! А я и поверил! Что же делать-то теперь?!

— Мстить! — с неистовой злобой прошипела жена. — Отомсти тому, из-за кого твои дочери не могут на улицу выйти. Им ведь уже в лицо смеются. Мои кровиночки все глаза от такого позора выплакали! Та, что им волосы расчесывала и воду для них носила, теперь княгиня. Она в соболя и золото одета, а твои родные дочери посмешищем стали. И мы с тобой тоже!

— Да как же я отомщу? — невнятно промычал владыка. — У него дружина в броне, луки аварские. Да если я на него войной пойду, от нас мокрого места не останется. Да, и из людей моих не пойдет никто. Его в наших землях шибко уважают. Как бы вече мне за такие затеи под зад коленом не дало.

— Так по-умному надо все делать! — твердо заявила ненаглядная женушка. — А по-умному, значит, чужими руками. Понял?

— Это ты о чем? — удивился владыка.

— Люди одни есть на севере, — начала говорить Чеслава.— Их бойниками прозывают. Их позвать надо и помочь, когда они войной на твоего зятька пойдут. А как они победят, за нового князя дочерей и выдать разом. Он согласится, поверь.

— Бойники? — выпучил глаза владыка. — Да это же оборотни, людоеды. Ты с ума сошла?

— Да обычные люди они, я уже все узнала, — терпеливо сказала жена. — Это они страху нагоняют, чтобы дурни всякие их боялись. Мы им поможем, породнимся, а внуки наши князьями станут. А потом я всех, кто сейчас над моими дочерями потешается, лично под лед спущу.

— Хм-м,— подумал владыка. — В этом что-то есть. Но, ведь до чего хитрая сволочь. Как мальчишку меня провел… А как бойники узнают, куда им идти-то?

— Я на север младшего брата, Глума, на коне послала. Он им весточку и подаст.

— Так у твоего брата нет коня! — удивился владыка.

— Теперь уже есть, — сжала тонкие губы жена. — А как вернется, у него еще много чего будет. И ты ему это дашь, мой блудливый муженек.

1 Жупан — руководитель области в Аварском каганате, которая называлась жуп. Это слово и сейчас в Хорватии является титулом губернатора провинции (жупании). В венгерском языке трансформировалось в «ишпан» — граф. В польском, словацком и чешском — в «пан».

Глава 16

Арат стоял перед аварским тарханом, опустив глаза в пол. Тарханами называли сборщиков налогов в каганате авар. Он приехал со своим отрядом за данью, а значит, все, что пережили прошлой зимой, повторится снова. И так год за годом, когда авары уходят из своих продуваемых всеми ветрами паннонских степей в села данников мораван. Нет для людей его племени времени хуже, чем зима. И так голодно и тесно, так еще и авары выгоняют из своих домов мужиков и детей, оставляя лишь баб себе на потеху. Объедают селян, бьют нещадно и глумятся, если пьяные. Да, и если трезвые, глумятся тоже. Скучно им тут…

Тархан Хайду был воином знатного рода, о чем недвусмысленно говорил вытянутый, словно шишка, череп и узкие щели непривычных здесь раскосых глаз. Видимо, и его благородная мать напрямую происходила из степной элиты, пришедшей сюда из далеких степей на севере Китая. Она заботливо бинтовала голову новорожденного сына, чтобы его высокое происхождение никогда и ни у кого не вызвало бы сомнений. Одетый в кафтан из имперской парчи и сапоги тонкой кожи, он презрительно смотрел на крепкого мужчину, который покорно опустил глаза. Ничтожество, полукровка, который родился от аварского воина и местной бабы. Он, конечно, стоит в его глазах куда выше, чем простые мораване, но настоящим человеком от этого не стал. Так, половина человека. Великие каганы в бесконечной своей мудрости выращивают новое племя, которое должно будет верно служить им. Полукровки живут со словенами, но стоят выше их. Они скачут на конях и умеют биться, как воины, но настоящие авары их все равно презирают. Полукровки чужие для всех, и для рода отца, и для рода матери. А потому они стали идеальными слугами великих каганов, держа в узде бесчисленный словенский народ. Не ему же, благородному воину из племени хуни, считать коров и коз у этих земляных червей. Он должен прийти в городок, которых великие каганы повелели построить немало, и забрать там положенную дань. И он, тархан, будет видеть только согбенные спины этих людей, а не их глаза. Словене знают, что за дерзкий взгляд они своих глаз лишатся, а потому прячут их, скрывая бессильную злобу.

— Сними с меня сапоги, — презрительно посмотрел на него тархан.

— Я сын воина, о, великий, — произнес Арат, сжав зубы до скрежета. Унижение было просто чудовищным, но он до последнего старался не показать своих чувств, иначе беда падет на его голову.

— Сын воина, говоришь, — протянул тархан, разглядывая его уже по-новому. Надо же, говорящая мышь! — Эта, баба, что стоит за тобой, из словенского племени?

— Да, великий! Это моя жена, — почтительно произнес Арат.

— Тогда пошел вон, а баба пусть останется, — милостиво сказал тархан, не обращая внимания на умоляющий взгляд женщины, чьи глаза налились слезами. Ее раньше миновала эта участь. Ведь она жена того, кто носит гордое имя человека степи.

— Но, великий…, — упрямо взглянул на тархана Арат.

— Пошел вон, — спокойно ответил обрин. — Или я прикажу накормить собак твоими детьми. Еще раз я повторять не стану.

— Да, господин, — не поднимая глаз, ответил Арат и вышел, униженно склонившись. Если он повернется спиной к знатному воину, командующему полутысячей всадников, то не сносить ему головы. Он изо всех сил старался не смотреть на любимую жену, которая бросала на него беспомощные взгляды, он ничем не мог ей помочь.

— Женщина, снимай с меня сапоги! Быстро! Сейчас ты узнаешь, что делает с бабой настоящий воин.

Арат ушел в загон для скота, где он с семьей и будет зимовать. Он знал, что так будет, тут была печь и лежанка, где они спали всей семьей, согревая друг друга телами. Вот и сейчас он лег рядом с детьми, обняв их и глотая бессильные слезы. Проклятые обры уйдут через месяц, когда солнце растопит снег. Надо подождать месяц, всего лишь месяц…, — думал он. Ненавижу, как же я их всех ненавижу!

* * *

Герцог Гарибальд из рода Агилольфингов вернулся, наконец, в свою столицу. Хотя, никакой столицы у него на самом деле не было. Ратисбона была самым большим и богатым из его городов. Он жил кочевой жизнью, радуя подданных необходимостью кормить его самого, его семью и немалую свиту. Герцог, как и положено было владыке того времени, объезжал свои земли, собирая подати и верша суд. Надо сказать, по-другому тут править не умели и то, что на Руси назвали позже полюдьем, для вождей франков, баваров и прочих германцев было единственным способом доказать свою власть. Подданные желали подчиняться только тому правителю, которого видели свои глазами. Затяжная война на севере завершилась. Проклятые тюринги, которые привели с собой саксов, убрались в свои земли, потеряв немало воинов. Он нанес им ответный визит, пригнав в виде добычи скот и рабов. Теперь можно было и делами государства заняться.

А в Ратисбоне все оказалось очень занятно. Граф Уго, что остался здесь за главного, пошел в поход на дулебов и потерял свою буйную голову вместе с войском. Торговля с вендами из-за того похода рухнула. По крайней мере, на рынке почти не стало рабов, зато неведомо откуда появилось огромное количество соли в слитках весом в римский фунт. И все это случилось за два года с небольшим, что герцог не был в этих местах. Ему доносили, что здесь творится что-то неладное, но у него и поважнее заботы были. Война, знаете ли… Подати идут, город цел, и ладно!

Новый граф Гримберт, назначенный вместо тупицы, погубившего войско, вроде бы неплохо справлялся. Но только новости, что он докладывал, встревожили герцога Гарибальда не на шутку. В его землях поселилось сильное племя вендов, поставило крепость и перекрыло речной путь в его город. Весь торг сейчас ниже по течению Дуная, и купцы из земель франков едут за мехом и медом прямиком туда. Это что же получается, он, герцог, теперь не у дел? Но это же его собственные земли! Он сам так решил, и ему этого было вполне достаточно. Мало ли, что там пока одни кабаны и волки бегают… В смысле, бегали…

— Как ты мог допустить это? — прорычал герцог, злобно глядя на нового графа, который мялся под свирепым взором повелителя.

— Так войско-то погибло, ваше величество, — польстил граф. В собственных землях баварских герцогов величали королями, и никак иначе. — Город крепкий, народу много. Я еле-еле с дулебами замирился, а то сожгли бы город. Как пить, сожгли бы! Мне же его тогда и оборонять было некем.

— Хм, — задумался герцог, накручивая на палец длиннейшую рыжеватую бороду. — И впрямь, некем тебе было с ними воевать. Что за племя? Что за люди?

— Хорутане, ваше величество, — торопливо ответил граф. — Это те роды, которые в ничейные земли от авар ушли. Ох, в ваши земли, ваше величество. А с этим родом странная история вышла. Тут Хуберт, ну вы его знаете…, продал пленных вендов одному купцу из Бургундии. А те венды бойниками оказались, и рабами ни в какую становиться не хотели. Решили они, значит, помолиться и умереть, как подобает воинам. Франк на той сделке двести номисм терял, а для него это было чистое разорение. Ну, тут купец от отчаяния совет собственного раба, мальчишки шестнадцати лет, послушал и позволил тем вендам вместо себя других рабов привести. Так они из плена и выкупились.

— Ты мне всю эту чушь для чего рассказываешь? — взорвался герцог. — Я тебя спрашиваю, откуда крепость взялась в моих землях?

— Так я и рассказываю всё по порядку, ваше величество, — пояснил граф. — Они пошли в набег, а потом на торг целый род дулебов привели, и кучу золота на этом заработали. Мальчишка раб тоже выкупился, и вождем у тех бойников стал. Эти дикари в вожди любого проходимца выбирают, кто, по их мнению, богам нравится, и удачу имеет. А потом они всех своих родичей на наши земли привели, где-то нашли богатые залежи соли, построили крепость и всю торговлю с вендами под себя подмяли.

— Ты что, пьяный, что ли сегодня? — подозрительно посмотрел на своего графа Гарибальд и на всякий случай понюхал воздух. — Да нет, вроде не пил.

— Все было так, как я рассказал, — твердо ответил Гримберт. — Я этого парня лично знаю. Большого ума муж, хоть и молод пока. Так это проходит со временем.

— Он мне дань будет платить? — задумчиво спросил герцог, которому новый поход в лесную глушь был совершенно не нужен. Он хотел решить дело полюбовно.

— Думаю, не будет, ваше величество, — осторожно ответил Гримберт. — Зачем бы ему это?

— А если я купцов к нему пускать не буду? — в запальчивости спросил герцог. — Тогда что?

— Тогда торговля в городе станет, — прямо ответил граф. — Тут полгорода на этих вендов работает. У нас, кроме этого Само, почитай и некому товар сбывать. Бунт будет, государь.

— Порази меня бог Донар(1) своей молнией! — поморщился герцог. — Ну, значит, после сбора урожая войной пойдем. — Готовь ополчение. Это же моя соль! Моя!

Слухи по городу поползли сразу же, не успел граф выйти из дворца герцога. Хотя, что может быть тайной в длинном, по обычаю германцев, доме, где стены сделаны из деревянных столбов, промежутки между которыми забиты камнями и глиной. От жилищ подданных резиденция герцога отличалась, пожалуй, лишь размером да отсутствием непременных свиней и кур рядом. Ну, еще пара воинов с вислыми усами охраняла вход, лениво спрашивая, кто идет и к кому. Так что деревянные стены звук проводили прекрасно и весь город узнал тут же, что вскоре будет новый поход на вендов.

Почтенный купец Райхарт, услышав вести, внезапно засобирался в дорогу. Ему срочно нужно было что-то прикупить из мехов на торге у слияния трех рек. Правда, торг откроют позже, когда сойдет снег и просохнет земля, но разве это может помешать почтенному купцу? Нужно спешить, пока лед еще крепок. Владыка Самослав, услышав такие вести, не останется в долгу. Не тот он человек, думал Райхарт, поглаживая лежащую за пазухой деревянную пластину с вырезанной на ней пентаграммой.

* * *

Город Сиракуза был жемчужиной Империи. С тех пор, как великий полководец Велизарий отбил его у готов, он оставался главным сокровищем ромейской державы. Император Констант II так любил его, что подумывал перенести сюда столицу. Впрочем, мрачному и жестокому правителю эта безумная мысль стоила жизни. Но город от этого хуже не стал. Его древняя часть, расположенная на крошечном островке Ортигия, была неприступна. Именно здесь греки при помощи гениального механика Архимеда два года отбивали осаду римлян. Те времена давно минули, и сейчас город был славен своими портами, где швартовались зерновозы, идущие отсюда в Константинополь да источником Аретуза, снабжавшим город чистой и необыкновенно вкусной водой. Нимфе с этим именем уже давно не поклонялись в этих местах, но в то, что это дар богов, не сомневался никто, даже ревностные христиане.

Сюда, на свою родину, и вернулся тагматарх(2) Деметрий, которого все-таки достало персидское копье, перебив кость на ноге. Кость срослась немного неровно, и он охромел. И какой теперь из него командир пехотной тагмы? Так он получил коленом под зад из армии, которой отдал двадцать лет жизни, начав службу рядовым скутарием(3). Скопленных за время службы денег оказалось на удивление мало. Хотя, скорее всего, отставной тагматарх просто ничего не понимал в гражданской жизни. Он попробовал стать купцом, и вовремя остановился. Он хотел было прикупить небольшое имение с оливами, но понял, что к сельскому хозяйству не испытывает ничего, кроме глубочайшего отвращения. Он так и не мог найти себя в этой жизни, потому что ничего, кроме войны с юных лет не видел. Да, и положа руку на сердце, делать он тоже ничего не умел, только воевать. Он не стремился завести семью, потому что тагма и была его семьей. А когда он почти решился на женитьбу, было уже поздно. Ведь что делает человек, пришедший с войны и не имеющий работы, сварливой жены и своры голодных спиногрызов? Правильно! Он начинает пить. И этому увлекательнейшему занятию Деметрий предавался целый год, не заметив, как его кошель показал дно. Как и когда это случилось, он так и не смог вспомнить. Ведь поначалу у него была весьма приличная сумма. Но веселая жизнь, веселые женщины и внезапно появившиеся новые друзья превратили легкий ручеек, которым утекали его деньги, в бурный поток. Так он стал практически нищим. Веселые женщины его покинули, друзья оказались не такими уж верными, и только брат покойного отца, старик, державший лавку в порту, еще кормил его из жалости. Жизнь сорокалетнего крепкого мужика была кончена. Он голодранец, пьяница и калека. Оставалось лишь ждать смерти, надеясь, что сердобольный дядя протянет дольше, чем он.

Все изменилось в тот день, когда от отчаяния он пошел в порт, чтобы наняться матросом на корабль. Работа паршивая, платят плохо, а подцепить в каком-нибудь порту чуму было просто раз плюнуть. Что Сиракузу, что Марсель, что Карфаген черная смерть посещала регулярно, исправно собирая свою кровавую дань. Но ему выбирать не приходилось. На корабле хотя бы кормят.

Он бродил по порту, от нечего делать, слушая чужие разговоры. То тут, то там звучала латынь купцов из королевства Франков и Испании, где Империя еще держалась на самом юге, в Бетике. Плечистые наемники готы гулко хохотали, выходя из таверны. Он неплохо понимал их речь, ведь половина тяжелой конницы состояла из варваров.

А вот речь иудеев он не понимал, их в Империи не слишком жаловали. Они, по большей части, жили в Галлии, Италии и Испании, ее вестготской части. Иудеи, имеющие родню по всему Средиземноморью, были весьма влиятельны. Иногда настолько, что в Лионе перенесли торговлю на воскресенье, потому что они наотрез отказывались работать в субботу. И ни протесты епископов, ни свирепость королей-Меровингов, крестивших их насильно сотнями, не смогли ничего изменить. Иудейские дельцы были самой влиятельной силой на западе бывшей Империи. И прямо перед Деметрием стояли два роскошно одетых купца, чьи туники и талары(4) были украшены прихотливой вышивкой, а пояса и туфли стоили как месячное жалование тяжелого конника-катафрактария.

— Хорошо живут, богато, — завистливо подумал Деметрий, оглядывая себя словно со стороны. Серая, давно нестиранная рубаха, драные штаны, привязанные шнурками к поясу и плащ-пенула(5) из грубой шерсти. Голодранец, как есть голодранец.

Он пошел за ними, не понимая ни единого слова. Зачем, он и сам не понял. Возможно, его влекло за собой это ощущение богатства и власти, что исходило от этих людей. Он хотел просто смотреть на них, представляя, что это он сам идет в расшитой райскими птицами одежде, в красных туфлях из тончайшей кожи, а на поясе у него висит кошель, где звенят полновесные номисмы или галльские тремиссы. Эх, мечты! Он не заметил, как иудеи остановились у лавки и перешли на местное наречие. Они говорили с купцом-греком, который тоже не понимал их язык.

— А скажите, почтенный, нет ли у вас в городе какого-нибудь командира из армии императора, что ушел на покой? — спросил один из иудеев лавочника. Тот равнодушно пожал плечами. Он не знал. Иудеи пошли дальше. Следующий разговор был более информативным.

— Я что-то слышал о таком человеке, — сморщил в раздумье лоб купец. — Кажется, у старого Лукания племянник вернулся с войны. Тагмой командовал вроде, да ранили его.

— Ты не мог бы показать нам, где этот Луканий, о многоуважаемый? — голос иудея стал напоминать чистый мед.

— А зачем он вам? — любопытству лавочника не было предела.

— Нам нужен умелый воин, — сказал иудей. — У нас есть для него щедрое предложение. Очень щедрое, почтенный.

— Я не могу бросить лавку, — ответил купец. — Эй, ты! — обратился он к Деметрию, уши которого даже вытянулись, до того он боялся пропустить хоть слово. — Ты знаешь, где торгует старик Луканий?

— Знаю, — кивнул воин.

— Отведи нас к нему, и ты получишь хороший обед и кувшин вина, — остро глянул на него иудей.

— Может, отвести вас сразу к его племяннику? — заявил Деметрий, пристально глядя на них. Терять ему все равно было нечего.

— Ты его знаешь? — напряглись уже оба купца.

— Его зовут Деметрий. Пойдемте за мной, — кивнул тагматарх, и похромал в сторону дядиного дома. Он не рассчитывал, что ему поверят. Слишком уж бедно он выглядел для отставного командира четырех сотен воинов. — Только не спешите, почтенные, у меня перебита кость. Мне за вами не угнаться.

— Ну, где же он? — нетерпеливо спросил иудей, когда они пришли на место.

— Это я и есть, — спокойно ответил Деметрий, не обращая внимания на брезгливое недоумение, появившееся на лицах купцов. — Вы долго шли сюда, подождите еще несколько минут.

Тем ничего не оставалось делать, а он зашел в дом, где лежал его доспех, пояс, меч и воинский плащ, пропить которые он еще не успел. Видимо, это было единственным, что еще связывало его со старой жизнью. Именно эти вещи и напоминали ему, что он не нищий пьяница, который еще утром был готов наняться простым матросом на пузатую баржу, груженую сицилийским зерном, а гордый воин, которого двадцать лет пугливо облетали стрелы и копья. Видимо, старые боги дарили ему воинскую удачу, иначе непонятно, как он вообще смог выжить, пройдя столько битв. Он снова надел это на себя, ощутив себя настоящим, таким, каким он и должен был быть. И даже взгляд его изменился. В нем появилось что-то неуловимое, властное. То, что и отличает людей, привыкших отдавать приказы.

— А ведь и, правда, это он, — сказал один иудей другому на своем языке.

— Он калека, — поморщился второй.

— Плевать, — ответил первый. — Его не воевать нанимают. Двадцать номисм, Моше. Мы можем заработать двадцать номисм, просто походив по рынку и поговорив с людьми. Это легкие деньги, племянник. Да что мы теряем в конце концов? Только еду в пути. Если Приск не станет его брать, дальше не наше дело, пусть подыхает с голоду.

— Хорошо, тут все равно никого больше нет. Не плыть же нам из-за этого в Испанию? — ответил Моше и перешел на греческий. — Уважаемый Деметрий, герцогу Норика требуется знающий воин. И он готов хорошо платить.

— Я согласен, — кивнул Деметрий. — И все мои вещи со мной, только вот с дядей попрощаюсь.

1 Донар — бог грома у южных германцев. Полный аналог скандинавского Тора

2 Тагматарх — командир тагмы, подразделения числом 200-400 человек, бывшего основной единицей в армии того времени.

3 Скутарий — тяжеловооруженный пехотинец в ламеллярном доспехе, вооруженный длинным мечом-спатой и большим овальным щитом-скутумом.

4 Талар — широкая одежда без рукавов, спускающаяся до пят. Надевалась поверх туники и штанов. В этот период времени ромеи штаны уже носили. Раньше это запрещалось императорским эдиктом.

5 Пенула — римский плащ с капюшоном.

Глава 17

— Эй, Велемир, или как там тебя! Выходи биться! Я, князь Самослав, вызываю тебя на бой! Биться будем на закате! Только ты и я! Без ножей, мечей и копий! Только кулаки и зубы! Ну, докажи, что ты настоящий волк! Или ты струсил, блохастая шавка?

Как только сошел снег и просохли лесные тропы, Самослав привел в земли хорватов воинов всех родов, что ему подчинились. Отряд во главе с тестем подошел тоже и встал наособицу. Это дивное место не на шутку напугало суеверных хорутан. Им, привыкшим к лесу, было удивительно это нагромождение скал, напоминающих вытянутые вверх огромные пальцы. Бойники уже знали, что их разведчики погибли, и движение такого большого войска не осталось незамеченным. Узкие промежутки между скалами были завалены валунами и бревнами, превратив и без того укромный уголок в каменном лабиринте в неприступную крепость. Полторы тысячи воинов молодого князя обложили это место, насколько смогли, и сделали засеки перед своим лагерем. Бойников взяли в осаду, и периодически давали залпы из луков по крутой дуге, навесом, раня воинов за природной стеной. Ситуация получилась патовая. Выйти из своей цитадели бойники могли, только растащив завалы на входе, но, когда они пытались это сделать, лучники начинали расстреливать их в упор. Перелезть через бревна бандиты тоже не могли, потому что в этом случае они гибли еще быстрее. Если бы у Само была возможность вести осаду по всем правилам, то через месяц-два у бойников просто закончилась бы еда, и им пришлось бы сдаться или погибнуть в бою. Но у молодого князя просто не было столько времени. Жены и дети остались без защитников, а на полях спел урожай. Это и были суровые реалии средневековой войны. Те, что потом превратились в обычай службы сюзерену на протяжении лишь сорока дней в году. Война войной, а кушать что-то целый год нужно. И вот именно поэтому Самослав пытался реализовать блестящую идею Збыха, вызывая на поединок лучшего воина из двухсот отчаянных отморозков, не знавших в своей жизни ничего, кроме войны. И впрямь, идея была прекрасной! Жаль только, что в ней было несколько изъянов, которые никто, кроме Самослава, так и не удосужился заметить. Он же любимец богов, как он может проиграть? Да в это просто никто не верил. Огромный волосатый мужик в волчьей шкуре вылез на бревна. Это и был Велемир.

— Спускайся, поговорим! — крикнул ему Само.— Перуном и Сварожичем клянусь, что никто не нападет на тебя.

Велемир спустился, поразительно легко для такой массивной туши перепрыгивая через завал из бревен. Вскоре он встал перед Само, сверля его неожиданно умным взглядом синих глаз, едва видимых под спутанной гривой волос. Он был до того могуч, что даже Горан смотрелся изящным на его фоне.

— С тобой что ли, биться? — презрительно сплюнул Велемир. — Мне, может, руки связать перед этим? А то нечестно будет.

Бойники, слушавшие его речь, обидно захохотали. Да и в стане хорутан многие улыбнулись через силу. Збых, который увидел вождя бойников, стоял бледный, как полотно. У него впервые возникли сомнения в выполнимости его плана. Мужи, стоявшие рядом с ним, тоже были невеселы. Милость богов — штука хорошая, да только этот оборотень был в два раза больше, чем их князь.

— Со мной будешь биться, — спокойно кивнул Само, который прямо сейчас вспоминал все матерные слова, что еще помнил на великом и могучем. В его голове зрел дерзкий план, ведь когда видишь перед собой живое воплощение смерти, думается намного, намного лучше. Ситуация была откровенно хреновая. Даже навыки бокса и боевого самбо, что были у князя в прошлой жизни, помогли бы ему сейчас едва ли. У него просто не было никаких шансов.

— Условия такие: если ты победишь, то вы сможете уйти спокойно, мои воины пропустят вас. Ни одна стрела не полетит в вашу сторону. Получите еды на месяц и проводника на юг, до ромейских земель. Если решите драться, вам конец, мои воеводы вас тут голодом заморят, — озвучил условия Самослав.

— А если вдруг победишь ты? — глумливо ответил Велемир. — Это я так, для смеха спросил. Чтобы на тризне по тебе народ повеселился.

— А если выиграю я, то ты идешь под мою руку. Получишь хороший терем, землю, рабов и скот. Станешь знатным человеком, и твои дети тоже. Твои воины не будут обижены. Кто захочет сесть на землю, получит надел, быка и корову из будущей добычи. Жен дадим из самых пригожих девок. Кто не захочет, будет от моих милостей жить и воевать, когда нужда в том будет. Примем вас как сородичей, равную долю в добыче дадим и в том клятву принесем.

Над полем будущей битвы повисло гробовое молчание. Бойники осмысливали сказанное, а на лице Велемира была написана полнейшая растерянность. Он понимал, что если этот парень захочет, то они из этой ловушки в скалах просто не выйдут. Такие мелочи, как будущий урожай, он в расчет не брал, ведь сколько Велемир себя помнил, он кормился войной и охотой. Многие братья за его спиной перешептываться стали. Никто из них трудом жить не желал, они клятву подземным богам давали. А вот сам Велемир… У него были другие планы на жизнь, и молодой парень, смотревший на него не на годам серьезным взглядом, попал прямо в цель..

— Я принимаю твои условия, — кивнул лохматой головой Велемир. — Приду на закате. Жди.

* * *

Оба войска обступило круг диаметром в пятьдесят шагов, в котором должны были драться их вожди. Они стояли друг напротив друга, а закатное солнце ласкало последними лучами могучие торсы бойцов. Самослав сильно прибавил за последний год, а его мускулатура вызвала бы восторг на любом пляже бывшей Родины. Он был сухим и поджарым, с резко прочерченным рельефом упругих мышц. Его противник, напротив, по телосложению напоминал борца-тяжеловеса, а глыбы мяса были покрыты легким слоем жира, увеличивая и без того их чудовищный объем. Они сверлили друг друга взглядами, скорее изучающими, чем враждебными. Их негромкий разговор никто не слышал. Само специально приказал сделать большой круг.

— Подумал? — спросил молодой князь Велемира.

— Подумал, — ответил тот. — Сколько рабов дашь? И сколько земли?

— Племя лемузов под твою руку отдам, — ответил Само. — А рабов и скота возьмешь, сколько захочешь, у баварцев. Поход скоро.

— Так лемузы не твои! — удивился Велемир.

— Поправимо, — отмахнулся Само. — Племя мелкое, на самой границе с Баварией. Их скоро все равно сомнут. Обратно отсюда пойдем и заберем их. У них даже мужиков столько нет.

— А ты что, в поход на баварцев собрался? — Велемир и Само ходили по кругу, словно изучая врага перед броском.

— Они на меня собрались, — ответил князь. — Так что походу быть. Давай драться, что ли? А то народ уже не понимает, чем мы тут занимаемся.

Вождь бойников прыгнул вперед с немыслимой для такой туши скоростью и схватил Самослава, обхватив его поперек груди. Зрители заревели, одни восторженно, другие разочарованно. Сухощавому выскочке конец, он не вырвется из этого захвата. Сейчас хрустнут ребра.

— Ну, что? — насмешливо сказал Велемир. — Отбегался? — Вместо ответа Само сделал резкий выдох, поднял руки вверх и его тело, густо намазанное топленым жиром, скользнуло вниз. Бойник растерянно посмотрел на свои лапищи, внезапно оказавшиеся пустыми. Он не знал приемов вольной борьбы, и не ждал такого, а потому пропустил хлесткий удар ногой, которым князь ударил его в лицо, извернувшись в падении, как кошка. Хорутане заорали от восторга.

— Ах ты ж…! Твою мать! — заревел Велемир, нанося чудовищной силы удары, которые со свистом прорезали воздух. Мальчишка, который расквасил ему губы в кровь, уходил от ударов с плавной ленцой, пропуская кулаки над головой. Только глаза его сохраняли настороженность и были холодны, как лед.

— Не подставляй колено! — Само ударил вождя стопой, подбив ему ногу. — В следующий раз сломаю на хрен. А ты мне хромой без надобности.

— Пошел ты, — сплюнул Велемир, который со свистом молотил воздух. — Я тебя и хромой уделаю.

Самослав уворачивался, словно танцуя. Иногда у него у него получалось пробить в корпус бойника, но это было абсолютно бесполезно. Тот был словно сделал из камня. Удары в голову Велемир тоже иногда пропускал, но разбитые в кровавые оладья губы драться ему не мешали. Оставалась только одна надежда, а Самослав применил излюбленный прием, попытавшись пробить прямо в самое драгоценное, что есть у мужика. Не вышло, нога скользнула по бедру.

— Да что б ты сдох! Убью! — заревел Велемир и в немыслимом прыжке ухватил парня, повалив его на землю. Они завозились на земле, шумно пыхтя под ободряющий рев воинов, болевших каждый за своего вождя.

— Подати от лемузов мои. И доспех со шлемом еще мне дашь, — прохрипел Велемир в ухо князю.

— Половина налога твоя. И не сболтни никому, у меня жупаны десятую часть получают. А доспеха у меня лишнего нет, — проклокотал Само, едва удерживая руку, которая его душила. — Соли воз дам, сам потом закажешь. На твою тушу готового доспеха не найти.

— Договорились, — негромко сказал тот. — Сейчас я захват ослаблю, а ты на меня сверху сядешь. Бей от души, но смотри, зубы не выбей! Иначе я тебя напополам разорву, как кошку…

Ревущее человеческое море орало и свистело, пытаясь разглядеть, что же творится там, за спинами товарищей. И только первые ряды упивались зрелищем того, как блестящий от пота молодой князь от души лупит по лицу вождя бойников, расквасив ему нос в кровь. Тот мычал и водил головой из стороны в сторону, глядя на мир затуманенными глазами. Вскоре он потерял сознание, а Само встал на подгибающихся ногах и поднял вверх окровавленные кулаки. Войско хорутан заревело от восторга. Они победили.

***

Большой торг на трех реках шел месяц. Две недели до Ярилы(1), и две недели после. Был еще малый торг, когда любой купец мог приехать в город, и найти Збыха. У того были запасы соли, мехов, меда, топоров из доброго железа, платков, бус или другого товара, смотря откуда приехал припозднившийся купец. Но тогда и цена была другой, не чета той, что на Большом торге давали.

Самослав проявил смекалку жителя двадцать первого века и внедрил неведомую здесь рекламу заодно с понятием маркетингового бюджета. С одной стороны, во все концы словенских земель поскакали гонцы с вестью, что на Ярилу в земли хорутан приедут купцы из земель франков. Они же пообещали половинную цену на соль, но только на это время. А с другой стороны, всем, кто привезет с собой франкского купца, Само пообещал беспошлинный торг (лично для них) и по хорошему соболю за каждого торговца, что они приведут. Также неплохой рекламой безопасности служили столетние дубы, украшенные изувеченными телами бойников. Спокойствие на торговых путях было бесценно во все времена. Рекламные материалы немного пованивали, но нужный эффект производили. Купцы в раннем Средневековье мало чем отличались от воинов, и излишне впечатлительных натур среди них не водилось. Напротив, они по достоинству оценили выдумку и мастерство исполнения. Отдельные, особо удачные экземпляры рассматривались долго, и опытные в душегубстве люди со вкусом обсуждали, сколько именно мог прожить тот или иной везунчик, украшающий торг своей распотрошенной тушей.

Результат рекламы получился просто ошеломительным. В первый же год на торг пришли пять больших караванов из Бургундии, и один из Австразии. Этот пришел специально за дешевой солью, ведь меха в их землях и так было в избытке. Пришли продавцы из земель дулебов, чехов, хорватов, сербов и племен поменьше. Они тащили связки мехов, корчаги с медом и кипы звериных шкур. Пришли даже мораване, что смогли утаить часть добычи от зорких глаз аварских жупанов. Пошлину Само установил в размере двадцатой части, что тоже было вдвое дешевле привычной десятины. Для его княжества, не имевшего штата чиновников, попов, профессиональных военных и прочих нахлебников, и этого было более, чем достаточно. Збых и несколько смышленых парней работали не покладая рук, отчитываясь своему владыке каждое утро. Ему же самому торговать теперь было невместно. Не поймут люди. Зато люди очень быстро поняли, что пчел можно разводить, как каких-нибудь коз, и долбленые борти многими десятками повисли на деревьях там, где их не достанет сладкоежка-медведь.

Бойники и хорутане походя привели к покорности племя лемузов, которое жило между дулебами и баварами. Там то и стал жупаном Велемир, потеряв без боя половину своих бойцов. Самые отчаянные ушли на юг, резать ромеев вместе с аварским каганом. Психопаты, помешанные на убийствах и насилии, не видели себя здесь. Слишком тесно им было в зарождающемся мире. Там, где десять тысяч баранов могли затоптать сотню львов. А вот остальные племена призадумались, поглядывая с немалой опаской на прыткого не по годам владыку. Впрочем, опасения не мешали им нести на торг свои меха. Бизнес есть бизнес.

Больше всего Самослав боялся, что на торг не приедет Приск. С учетом того, что через месяц-другой они ждали полноценную войну с герцогом баваров, его товар просто не имел цены. Но, почтенный купец не подвел. Ведь у него было еще три незамужних дочери, и всем им требовалось хорошее приданное. Только так он мог сбыть их с рук, избавив себя, наконец, от ощущения, что живет в каком-то курятнике.

— Уважаемый Приск! — раскинул руки Самослав.

— Сиятельный герцог!— поклонился ему купец, немало удивив бывшего раба.

— Ты чего это мне кланяешься? — удивился Само. — Или забыл, кем я был у тебя?

— Я все помню, сиятельный, — спокойно ответил Приск, — потому и кланяюсь. И кухарка Венеранда свой поклон шлет. Она так за вас рада. Или не за вас… Я уже запутался, если честно.

— Передай ей подарок от меня, — сказал Самослав, достав из сумы на боку незатейливый серебряный браслет. А потом шутливо добавил: И не вздумай зажать. Проверю!

— Все-таки будет война! — невесело усмехнулся купец. — Как иначе ты сможешь это проверить? Ведь только-только жизнь стала налаживаться, новые виноградники выросли, дети подросли и родили своих детей. А ты хочешь привести на мою землю свое войско! Зачем тебе это? Разве ты не самый богатый человек в своих землях?

— А разве не ты продал сотни моих земляков, которые стали рабами в твоей земле? — задал вопрос в лоб князь. — Я уже не наивный ребенок, почтенный Приск. Такова жизнь. Ваши короли хуже диких зверей, и они скоро придут сюда. И тогда здесь запылают дома, и польется кровь. Они не щадят даже своих братьев и племянников в борьбе за власть, так что хорошего нам ждать от них? Разве не они убили многие тысячи твоих земляков? Разве словенский народ разорял твою страну много лет? Короли франков — вот кто настоящий враг твоего народа. Не я!

— Что ты хочешь сейчас сказать? — побледнел Приск. — Власть — она от бога! Это все знают!

— Я пока ничего тебе не говорил, — спокойно посмотрел на него Само. — Но я обязательно скажу. Время еще не настало. Ты привез то, что мне нужно?

— Да, да, конечно! — засуетился купец. — Смотри!

По его знаку слуги развернули кожи, которыми были укрыты товары на телегах, и восторженному взору Само предстало неописуемое сокровище. Полсотни плетеных панцирей, шлемы, заготовки щитов, ножи-саксы и наконечники копий. Князь с шумом выпустил воздух из груди, ведь он, как ему показалось, не дышал целую вечность. На второй телеге лежало железо в слитках, хорошее, чистое железо, отбитое от шлака. Не та ноздреватая дрянь из болотной ржавчины, что выплавляли здесь. Это было отличное сырье для кузниц молодого княжества.

— Как тебя франки выпустили с таким-то грузом? — дал петуха Само. Его горло моментально пересохло.

— Когда я соврал им, что ты будешь воевать с баварами, то с меня даже обычную взятку не стали брать, представляешь? — похвастался Приск. — Половиной обошлись! Бавары только на словах верны моему повелителю, а на самом деле их герцог самый что ни на есть король в своих землях. Он притворяется подданным короля Хлотаря, а король Хлотарь притворяется, что он его государь. И все довольны. Но франки просто мечтают, чтобы кто-то пустил баварцам кровь. Пусть это будешь ты, им все равно.

— Ведь тогда они станут слабы, и франки снова наложат на них свою лапу, как во времена короля Сигиберта, — задумчиво произнес Само. — Хитро. Чужими руками, значит… Ну, ни хрена не меняется в этом мире. Так ведь ты не соврал, почтенный. Война будет, и очень скоро.

— Это не все, князь, — усмехнулся купец. — Я привез бондаря, кузнеца, кожевника и три семьи крестьян. У них с собой семена и рассада. Их начал сгонять с земли местный епископ, а я обещал им… Жизнь без налогов на десять лет обещал.

— Лук! Чеснок! Капуста! — восторгу Само не было предела. — Вот угодил, так угодил, почтенный! Я заплачу тебе, как обещал!

— Заплатишь, конечно, — с плотоядной улыбкой ответил купец. — Но это еще не все. Я хотел бы представить тебе уважаемого Деметрия, отставного тагматарха войска базилевса Ираклия.

— А, простите за серость, тагматарх — это кто? — спросил Само, с любопытством рассматривая крепкого черноволосого мужчину лет сорока с обветренным лицом и уверенным взглядом офицера, так знакомым князю по прошлой жизни.

— Я командовал пехотной тагмой, герцог, — хрипловатым голосом ответил на латыни Деметрий. — Две сотни скутариев в тяжелом вооружении и две сотни легких бойцов-псилов с луками, пращами и дротиками. Это и есть тагма. И я прошел этот путь с рядового воина.

— Ты нанят, — протянул руку Самослав. — Что с ногой?

— Персидское копье, — криво ухмыльнулся Деметрий. — Бегун теперь из меня совсем никудышный. Что я буду зарабатывать, служа тебе? Купец сказал, что не меньше, чем в армии базилевса.

— Не меньше, уж точно, плюс доля в добыче, — кивнул Само. — Задери штанину, я хочу посмотреть ногу.

Деметрий рывком поднял штанину, показав уродливо искривленную голень.

— Херня! — жизнерадостно, но непонятно для окружающих, ответил князь. — Помимо жалования, я обещаю тебе, что к следующей весне ты снова будешь ходить, как раньше.

— Но как? — глаза отставного военного чуть не вылезли из орбит. — Лекарь сказал, что я обратился поздно, и кости срослись неправильно. А где в армянских горах я нашел бы хорошего врача? Меня мои парни и так еле вытащили. Два месяца на телеге в обозе ехал.

— Узнаешь, — многообещающе сказал Само. — Мы договорились?

— Мы договорились, — твердо ответил Деметрий, который почувствовал, как необъятная задница богини удачи, которую он лицезрел последние пару лет, удаляется от него с немыслимой скоростью. Никогда еще у него не было такого стойкого ощущения, что жизнь налаживается. И даже то, что герцогу на вид было всего лет восемнадцать, его не слишком смущало. Должны же быть у начальства какие-нибудь недостатки.

Ярилин день. День летнего солнцестояния, 20-21 июня. Позже был назван днем Ивана Купалы в честь Иоанна Крестителя.

Глава 18

Горница в княжеском тереме была снова полна народу. Две пригожие девки, взятые в землях лемузов, суетились, накрывая на стол. Княгиня, притягивавшая взгляды своей красотой и богатством украшений, подавала еду мужу сама, вызывая у окружающих легкую дрожь. Уж больно была хороша, и даже довольно заметный животик ее не портил.

Бояре сшитого на скорую руку княжества будут держать совет. Сегодня их стало больше, чем в прошлый раз. За общим столом теперь сидел Велемир, который так и не расстался с волчьей шкурой, что носил на плечах с юных лет. На него опасливо косились, но никто резкого слова не сказал. Во-первых, он теперь как бы свой, а во-вторых, это было просто опасно для жизни. Авторитет князя, победившего такого бойца, взлетел до небес и находился теперь где-то в стратосфере. Также за этим столом сидел теперь Гизульф, староста, выбранный родами германцев, что жили на западе княжества. Могучий мужик с бородой лопатой отличался редким здравомыслием и основательностью. Лангобарды и баварцы решили, что их все устраивает и готовы были дать две сотни своих парней в войско словен. Идти под руку герцога Гарибальда у них не было ни малейшего желания, не для того они из-под этой руки в свое время уходили. Новая жизнь, которая пришла к ним вместе с новым князем, была куда более сытой, безопасной и справедливой, чем раньше. И германцы сделали свой выбор. Самослава поначалу это немало удивило, но потом он вспомнил, как на занятиях по марксизму-ленинизму делал доклад по зарождению капитализма. Запомнилась и фраза из трудов Ильича, что «нации — неизбежный продукт и неизбежная форма буржуазной эпохи общественного развития». Буржуазной эпохи нет, а значит и национального самосознания быть не может. Неглуп был Ленин, весьма неглуп, зря только позабыли об этом. Это самое национальное самосознание вообще только в восемнадцатом веке появилось, и то не везде. Мусульмане вон до сих пор религиозную идентичность куда выше национальности ставят. А про иудеев и речи нет. Люди всех рас и цветов кожи называют себя евреями, и ничуть по этому поводу не парятся. И да, создали вполне неплохую страну.

Также за общим столом сидел пришлый ромей, который вызывал всеобщее любопытство. Он понимал словенскую речь, ведь в войске базилевса было много наемников–псилов из этого племени. Говорил он, правда, с акцентом, но разве это имело значение…

— Уважаемые! — Отсалютовал князь кубком. — Пить сегодня будем мало, зато много будем думать. Беда идет на нашу землю. Баварский герцог ополчение собирает и пойдет на нас сразу после сбора урожая. Ему наше богатство — как кость в горле. Хочет лапу наложить на нашу соль, на торг, забрать скот и поля. Всех нас он сгонит с земли, или обложит данями. Все, кто в походе попадет в плен, станет рабом и будет продан в земли франков. Там чума и оспа гуляет, им всегда рабочие руки нужны. У нас месяца полтора-два, не больше. Кто скажет слово первым?

Бояре хмурились. Противопоставить войску баваров им было особо нечего. Сколько они соберут бойцов? Ну, три тысячи, не больше. А герцог может и все восемь привести. И из них сотен пять с мечами будут, в доспехе и шлемах, да конницы еще столько же. Его в этих землях только авары и били, но конных стрелков у хорутан не было и быть не могло. Какая в лесах конница?

— Позволь сказать, герцог, — встал Деметрий, спокойно глядя на недоверчивые глаза бояр. Он ждал своего выхода. Ведь, как говорила Коко Шанель, у вас никогда не будет второго шанса произвести первое впечатление. Правда, Деметрий ни про какую Коко Шанель не знал, но речь свою шлифовал не один день. Он прекрасно понимал, что наняли его для того, чтобы создать новое войско, и для того, чтобы он щедро делился своим воинским опытом. Вот уж чего-чего, а этого у отставного тагматарха было, как дерьма за баней. Хорошая, кстати, штука, эта баня. А вот с общественными туалетами словене его еще больше удивили. Лето было весьма жарким…

— Герцог, бояре! — начал Деметрий. — Я недавно в ваших землях, и вот вам мое слово. Крепость, в который мы сидим, осаду выдержит, и бавары ее не возьмут. Они этого просто делать не умеют. Дерево крепкое, без гнили, рвы углубим и расширим. Если сюда побольше припасов привезти, и сильное войско посадить, то продержаться до зимы можно легко. А зимой германцам придется в свои земли уйти. Им без припасов большое войско не прокормить. Теперь о плохом. Пока мы будем к крепости сидеть, бавары всю вашу землю разорят. Нужно урожай собрать, спрятать и людей уводить на неделю-другую пути. Есть ли такое место?

— Есть, — кивнул князь, — который внимательно, как и все, слушал речь ромея. — Соляной городок, что в горах на юге. Там боярин Горазд командует. Он на такой круче стоит, что его ни одна армия не возьмет. Но туда только в крайнем случае пойдем. Мы это место посторонним не показываем.

— Тогда на неделю пути надо будет увезти людей, и оставить в тылу германцев отряды, которые им не дадут еду собирать и охотиться. Пусть поголодают.

— Партизанить будем? — с легкой улыбкой сказал что-то непонятное Само. — А что, хорошая мысль. Велемир, своих братьев приведешь? Скажешь, что будет много жертв, угодных Триглаву и Велесу.

— Приведу, — раздвинул губы в хищной улыбке вождь бойников. — Воин не должен сидеть на месте, иначе он будет ржаветь, как меч, который не вынимают их ножен. Нам по нраву такая война. Это куда лучше, чем в крепости сидеть.

— Лют! — обратился князь к своему заместителю по гражданским делам. — Бери коней, сколько нужно и разошли гонцов. Чтобы на неделю пути каждый староста знал, что ему делать. Огни разожжем с черным дымом. По этому сигналу они в лес уводят баб, детей и скот. Зерно прячьте в ямах, погреба, если приметные, дерном с хвоей укройте. Еды — на два месяца с собой. Если еще понадобится, предупреди старост на юге, что они кормить всех будут в долг. Потом сочтемся. Если все станет совсем плохо, уведешь людей в горы.

Лют склонил голову. Все теперь стало на свои места. Боги снова благоволят им. Еще недавно они прощались с привычной жизнью, понимая, что в прямом сражении их просто раздавят. Но теперь появилась надежда в хорошем исходе, и на пришлого ромея бояре посматривали с немалым уважением. Хорошую мысль подал. И впрямь, каково это, воевать в чужой земле, когда из-за каждого дерева на тебя смерть смотрит? Тут в кусты по нужде не отойти, прирежут по-тихому. А то, что дома пожгут, да и пес с ними. Леса вокруг много, еще построят. Им, словенам, не привыкать с места на место переходить.

— Это не все, герцог, — продолжил Деметрий, видя, как веселое возбуждение охватывает знатнейших людей княжества. — Я видел вашу отборную сотню. Выучка выше всяких похвал, мои поздравления. Только императорская гвардия обучена так выполнять приказы. Я буду работать с ними. Мы сделаем из них полутагму тяжелой пехоты. Жаль, мечей почти нет, только копья и саксы. Но и с этим можно работать. Сделано главное, они исполняют команды, и я не знаю, как вы смогли этого добиться. Остальное ваше войско и плевка не стоит. Простите, герцог, за прямоту. Полуголые крестьяне с дрянными копьями. Они страшны, лишь когда их много. Я воевал с вашим народом в Македонии и Фракии, я знаю, о чем говорю.

Высокое собрание нахмурилось, но никто не стал возражать. Лишь губы сжали, нехотя признавая сказанное. А вот лицо Само не отражало никаких эмоций. Он прекрасно понимал, о чем говорит нанятый им военный специалист. Не случайно славяне вчистую проигрывали аварам, и лишь лесные чащобы давали им спасение.

— Есть еще одна проблема, кроме отсутствия мечей, — продолжил Деметрий. — Щиты — дрянь. Пока есть время, нужно сделать скутумы по имперскому обычаю. Поверьте, они сберегут вам немало бойцов.

— Ну, если надо, сделаем, — пожал плечами князь. — Вот ты и займись. Мы тут не знаем, что это за скутумы такие.

Деметрий сел. Они и не ждал ничего другого. Во все времена и во всех армиях инициатива наказуема исполнением. Но в этот раз его это почему-то совсем не печалило. Наоборот, у него словно выросли крылья за спиной. Деметрий уже поговорил с мастерами и показал им грубый образец.

Несмотря на неравенство сил, все было небезнадежно. В этой крепости было целых два колодца с хорошей водой. Это вообще были первые колодцы во всех словенских землях, где люди жили строго на берегах рек. В них тут и надобности не было. Колодцы появились здесь только лет через пятьсот, когда земли стало не хватать, и землепашцам пришлось уйти на водоразделы. Словене были сильны и отважны. Тут были даже неплохие лучники, что удивило тагматарха несказанно. До кочевников, бьющих в цель на полном скаку, им было как до неба, но засыпать тучей стрел наступающую пехоту они могли вполне качественно. Деметрий словно оказался на седьмом небе от счастья. Он снова был нужен, он снова занимался любимым делом, и ему светила вполне обеспеченная жизнь. И, самое главное, тут не было ни одного сыночка из имперской знати, который не считал солдат за людей. Отпрыски знатных фамилий клали в боях пехоту почем зря. Все те люди, с кем он сидел за столом, завтра станут с ним рядом в один строй, он читал это в их глазах.

— Тогда вот еще что, — князь хлопнул в ладоши, и рабыни споро принесли обрезанную прямоугольником коровью шкуру, на которой было нанесено что-то непонятное.

— Чертеж земель, — ахнул в восторге Деметрий. — Но как?

— А вот так! — подмигнул ему князь. — Показать тебе твои Сиракузы?

— Да! — жадно сказал тагматарх, впившись взглядом в карту. — Хотя, вот же мой город, на островке!

— Тут и недалеко, — разочаровано сказал Горан. — А говорил, что две недели плыл и два месяца с караваном шел. Ты лгун, что ли, ромей?

— Это просто мир такой большой, Горан, — терпеливо сказал князь. — Вот, смотри, вот Новгород, а вот Ратисбона. Видишь, тут же рядом совсем.

— Леший меня раздери, — потрясенно сказал Горан. — А Константинополь где?

— Вот он, — показал князь. — А вот аварские земли, которые нам путь туда закрывают.

Бояре молча стояли, разглядывая целый мир, что раскинулся перед ними. Им, чьи отцы не уходили от своих деревушек дальше, чем на день пути, стало страшно. Они не умели читать, и Деметрий, тыча в ту или иную точку, говорил им, что это за город и чья эта земля.

— А где мои лемузы живут? — спросил Велемир и разочарованно отвернулся, по достоинству оценив участок на шкуре размером с ноготь мизинца.

— У меня для тебя еще кое-что будет, Велемир. Останься потом, — сказал Самослав. — Смотри, тут, на севере, земли тюрингов…

* * *

Поле перед городскими стенами Ратисбоны кипело от множества людей. Предместья были забиты людьми, телегами и лошадьми. Герцог собирал ополчение, которое по древнему обычаю выставляло каждое графство и каждый род. Без малого полтысячи воинов сгинуло в прошлом походе, который затеял покойный граф Уго, а потому люди шли со всех земель огромного и сильного герцогства. Немногочисленная племенная знать поставляла конницу и воевала в тяжелом доспехе, подражая в том непобедимым аварам. Рослые жеребцы, что были куплены в землях тюрингов, славных своими лошадьми, несли всадника в тяжелом панцире и шлеме, украшенном чеканкой и позолотой. Эти коням было еще очень далеко до рыцарского дестриэ, который тащил тело, закованное в готический доспех, но они были весьма и весьма неплохи. А стоили совсем уже неприличных денег.

Ниже них стояла герцогская дружина, по образцу лейдов, что служили королям франков. Они воевали в пешем строю, вооруженные копьями и мечами. И да, они тоже были одеты в кольчужный или пластинчатый доспех, шлемы и широкие воинские пояса, что сами по себе служили неплохой защитой. Такой воин нес круглый щит, обтянутый для крепости кожей. Четыре сотни мечей были очень серьезной силой в этих землях. Остальные воины были крестьянами, что шли из сельских общин со своим оружием и припасами. Тут бывали люди зажиточные, имевшие полный доспех, и передававшие его от отца к сыну, а были и голодранцы, что шли воевать лишь с плохоньким копьецом. Эти воины собирались по родам и землячествам и воевали плечом к плечу, с детства зная того, кто стоял с ними в одном строю.

Герцог шел по полю, принимая приветствия, похлопывая воинов по плечу и окликая по имени тех, кого знал лично. А знал он очень многих, герцог уже не в первый раз шел в поход с этими людьми. Тут было почти восемь тысяч человек. С таким войском он мог отбить поход франков, если им придет в голову пойти на него войной. А уж нищих вендов он и вовсе раздавит, как коровью лепешку. Они не выстоят против его пехоты. Он опустошит их земли, захватит множество рабов и поправит печальное положение своей казны, которую изрядно истощила война на севере. А если он заберет себе соляные копи, то… Герцог даже зажмурился от удовольствия. Он наберет такую армию, что сокрушит короля Хлотаря и сам станет королем. Настоящим, а не только в устах своих прихлебателей.

— Беда! — запыхавшийся гонец из северного графства бежал к нему сломя голову — Ваше величество, беда!

— Да что случилось то? — рассердился Гарибальд, у которого резко упало настроение. А ведь только что перед ним открывались самые радужные перспективы.

— На севере какие-то людоеды в звериных шкурах на наши села нападают. Дома жгут, людей убивают. Те, кто выжил, жуткие вещи рассказывают. Будто бы они сердца вырезают, жарят на костре и едят потом.

— Да что ж такое-то? — взревел герцог. — Много их?

— Не знаем, ваше величество, но вроде как небольшие отряды, которые по ночам на наши села нападают, а потом в леса к тюрингам уходят.

— Эвин, — обратился герцог к графу с севера, который стоял рядом.— Мне кажется, не случайность это. Людоеды в звериных шкурах — это венды. И мы сейчас на вендов в поход идем. Кажется мне, что кто-то себя очень умным считает, а нас дураками набитыми. Оставайся здесь с сотней всадников и набирай еще войско. Бери людей где хочешь и из кого хочешь, но север защити. Я не верю в совпадения.

— Вы думаете, это тот парень, что в наших землях город построил?

— Да больше некому, — пожал плечами герцог. — Мы в поход собрались, а нас мелкими набегами отвлекают. Он это, не сомневайся. Узнал, что мы на него пойдем, и в штаны наложил.

Граф молча склонил голову и пошел собирать своих бойцов. Он будет защищать земли на севере герцогства, он не пойдет на восток.

— Завтра выходим, на рассвете, — дал команду герцог Гарибальд. — Еды на неделю в мешки, остальное на месте возьмем. Каждый ремень проверить, обувь запасную взять, через лес пойдем, как-никак. — Графы и вожди родов одобрительным ворчанием поддержали своего короля. Войско, сидящее без дела, начинает морально разлагаться в ускоренном темпе. И это в полной мере почувствовали на себе жители Ратисбоны.

С первыми лучами солнца лагерь поднялся, и воины стали собирать палатки и укладывать свои припасы на телеги, что пойдут в обозе. Зерно в мешках и сушеное мясо, запас дротиков и копий, походные кузни и мельницы, котлы и плотницкий инструмент. Войско — это целый организм, живущий своей жизнью. Вперед пошли легкие отряды загонщиков. Бесчисленные стада оленей, тарпанов и туров станут едой для тысяч людей, что пошли в поход. Воины с топорами расчищали путь, по которому раньше мог пройти лишь караван из телег, поставленных одна за другой. Армия втянулась в гигантский по размерам бор, который дожил до двадцать первого века под названием Шумава. То, что осталось от него в наше время — лишь жалкое подобие того великолепия, что раскинулось по обоим берегам Дуная перед марширующим войском. И этот лес настороженно смотрел на орду, что вторглась в его тишину. Он был не рад ей.

Глава 19

Узкой змеей армия герцога Баварского растянулась в лесной чащобе. Земли, что германцам принадлежали многие столетия, встречали их неприветливо. Глухой бор сменялся опушками, а затем вновь начинался лес, протащить через который армию с обозом оказалось той еще проблемой. В восточной стороне баварцы селились издавна, но ходить туда в военный поход герцогам еще не приходилось. Просто надобности такой не было. И теперь любая лесная речушка, что несла свои воды в Дунай, вставала непреодолимым препятствием перед войском, отягощенным обозом.

Неприятности начались на третий день. Перед лицом Гарибальда свистнула стрела, которая пробила шею воина, что скакал с ним рядом. Герцога спасло только чудо. Его коня ужалил слепень, и он скакнул вперед с недовольным ржанием. Больше таких ошибок Гарибальд не повторял, и весь путь провел в кольчуге и шлеме. Но не всем так везло. Стрелы и дротики прилетали из кустов, раня и убивая воинов, растянувшихся чуть ли не на милю. Счет тех, кто уже отвоевался, шел на десятки. Дрянные стрелы с наконечниками из кости прилетали часто, почти никого не убивая. Все-таки, луки у вендов были полным дерьмом. Кроме, пожалуй, того, из которого стреляли в герцога. Стрела с четырехгранным наконечником, что пробила насквозь шею королевского дружинника, оказалась баварской работы, и это заставило не на шутку задуматься. Вот и поторговали на свою голову. Ни одного стрелка так и не смогли ни убить, ни поймать. Они растворялись в чаще, сделав залп из луков.

На третий день, когда до заветной цели оставалось всего ничего, армия втянулась в узкую, словно кишка, лесную дорогу. Тут-то все и началось…

Впереди и позади войска упали деревья, которые перекрыли все пути. Несколько аккуратно подрубленных стволов упали и в центре, придавив насмерть и искалечив десяток человек. Хотя, положа руку на сердце, их затоптали свои же, когда метались по узкой дороге, чтобы увернуться от падающих сосен. В баварцев из-за деревьев полетели десятки стрел, а при попытке вступить в бой, лучники со скоростью лесных оленей удирали в чащу. Это и была пресловутая подлость вендов, которые не умели воевать так, как подобает настоящим воинам. Но сотня раненых после этого нападения вернется в Ратисбону. Правда непонятно как… Проклятые дикари перебили множество лошадей и быков, что тащили поклажу. Что ж, припасы потянут сами воины, когда топорами пробьют себе дорогу вперед. Этот кошмар повторялся еще дважды, когда измученное войско, которое за неделю пути потеряло десятую часть бойцов, вышло на равнину. Убитых, кстати, было совсем мало, но много ли толку от воина, из которого только что вырезали стрелу?

Подлость проклятых вендов на этом не закончилась. В том месте, где были развалины небольшого городка, выросшего вокруг римского форта, охранявшего Лимес, находился лишь тот самый пресловутый рынок, куда ушли все торговцы. Старая римская граница, состоявшая из цепи крепостей и военных лагерей, рухнула под ударами гуннов и германцев две сотни лет назад. Кое-где старые города заселились пришлым народом, а кое-где совсем опустели. Здесь вот теперь базар. Сейчас он был пуст, и лишь горы мусора, засохшего лошадиного дерьма, объедков и прочей дряни говорили о том, что здесь не так давно толпились сотни людей. Столетние дубы, на которых были развешаны в самых причудливых позах трупы с искаженными от невыносимой боли лицами, заставили ежиться даже самых отважных воинов. Вроде бы ничего необычного, покойников они не видели, что ли, но в свете того, что происходило, это служило каким-то зловещим знаком, предвещавшим продолжение неприятностей. А неприятности были тут как тут. Крепость вендов оказалась на другом берегу реки Инн, а ее стены и башни были прекрасно видны отсюда. Впрочем, бавары тоже были, как на ладони, и в этом разъяренный Гарибальд мог убедиться лично. Их войско давно заметили, о чем говорили клубы темного дыма, поднимавшегося к небу. Интересно, что за гадость они там жгут?

Брод был существенно выше по реке, и войско повернуло на юг, и побрело вдоль русла. Туда, куда вела их разведка. Легкая прогулка по землям дикарей превратилась в сущий кошмар. Они ночевали в поле, и каждую ночь в лагерь по отвесной дуге летели стрелы, пустячно раня нескольких воинов. Самым скверным было то, что они не встретили ни одного человека. Убогие хижины вендов, что встречались им на пути, были сожжены. Люди и скот ушли куда-то в лес, о чем недвусмысленно говорили следы, обрывающиеся на самой опушке. Баварцы, злые, уставшие, не знающие сна, тащились по диким местам, смотрели на пепелища и не понимали, что тут вообще происходит. Тактика «выжженной земли» им была незнакома, и ничего подобного они до сих пор не видели. Короткий набег, грабеж, битва. Или наоборот, битва, и потом грабеж. Но чтобы так… Без битвы и без грабежа они воевать не хотели. Если бы им попался хоть один венд, они разорвали бы его голыми руками, но проклятые дикари куда-то ушли. Наверное, туда, откуда будут снова посылать свои стрелы, смазанные ядом из какой-то местной травы и их собственным дерьмом. Воины не ошиблись, и на переправе потеряли еще человек пятьдесят, но уже убитыми. Передовой отряд, который перешел реку и закрепился на ее левом берегу, был буквально выкошен залпами из сильных луков, а потом из леса вышло несколько сотен вендов, которые забросали переправляющее войско тучей дротиков. С криками, воплями и зуботычинами командиры отрядов кое-как создали строй по пояс в воде и упрямо пошли на берег, чтобы смять стеной щитов полуголых дикарей. Но те налетали и убегали вновь, потеряв человек двадцать, пронзенных жалами ангонов.

— Полное дерьмо, — сплюнул герцог, когда его армия все же переправилась на правый берег Инна в трех днях пути выше по его течению. Измученные бессонницей, израненные, обозленные люди с потухшими глазами. И это его войско! Ну, ничего, скоро он окружит этот деревянный курятник, и тогда венды поймут, как селиться без спроса на его землях и лишать его пошлин.

* * *

— Людмила, ты должна уехать, — заявил Самослав, когда войско баваров показалось на той стороне реки. Он видел сегодня рослого германца в сверкающем на солнце шлеме, с длинной рыжей бородой, который смотрел на крепость, поставив ладонь козырьком над глазами. Сам герцог, не иначе. Уж больно шлем богатый.

— Нет, — коротко ответила жена, сцепив руки на округлившемся животе.

— Что? — изумился Само, который за все время супружеской жизни не слышал от нее ни единого слова против. У него была на редкость послушная жена. И голова у нее никогда не болела, что характерно… А тут такое. — Как это нет? Ты меня не услышала?

— Услышала, мой господин… Само…, — сбилась жена. — Я никуда отсюда не поеду. Я так решила.

— Да что с тобой? — начал закипать князь. — Тут война, вообще-то. Ты погибнуть можешь.

— Ты тоже можешь погибнуть, — пожала плечами Людмила. — А если ты погибнешь, я по старому обычаю все равно на твоей могиле удавлюсь. Мне без тебя жить незачем.

— Да ты спятила!— побледнел Само, который тоже знал об этой милой особенности семейной жизни у славян. Это случалось не слишком часто, но случалось. — Ты же моего ребенка носишь! Ты и его убить хочешь?

— Чистая душа сразу в Ирий попадает, — пожала плечами Людмила. — И мы там все вместе будем. Так зачем мне здесь без тебя мучиться, муж мой?

Эта убийственная логика напомнила Самославу, что здесь люди мыслят немного иначе, чем он привык в своем двадцать первом веке. Человеческая жизнь не стоила здесь ровно ничего, а потому тут было совсем иное отношение к смерти, более спокойное, что ли. Смерть была частью существования, причем ее непременной частью. Каждой женщине приходилось хоронить свое дитя, и не один раз. Потому и сердце покрывалось коркой, которая защищала его от этого безумного горя.

— Уезжай, прошу, — взмолился ее Само. — Я же люблю тебя. Ты что, не понимаешь?

— Тем более не поеду, — жена обвила руками его шею и прижалась к нему. — Не гони меня, все равно не брошу.

— Да что ж ты такая упрямая у меня оказалась, — расстроился Само. — А ведь как все хорошо начиналось… Я уже и не знал, какому богу молиться…

— Как это не знал? — широко раскрыла прекрасные глаза Людмила. — Ты же главный ведун в племени! Мы все молимся Перуну, Яровиту и богу огня Сварожичу. Ты же сам недавно жертвы им приносил!

— Забудь. Это я так… — задумчиво махнул рукой Само. Идиоматические выражения из далекого будущего здесь тоже заходили с большим трудом. — Ладно, горе мое. Но как осада начнется, чтобы из терема ни ногой!

И, не обращая внимания на сверкнувшие удовлетворением глаза жены, пошел на двор. В крепости шли последние приготовления. Шесть сотен отборных бойцов проверяли оружие, кузнецы стучали по наковальням, готовя наконечники для стрел, а Лют, поминающий всех богов разом, заводил в ворота последние телеги с зерном. Сегодня утром из города уйдут дети и бабы. Все, кроме Людмилы и еще двух десятков жен воинов, которые наотрез отказались покидать своих половин.

Лют и Горан встали перед своим князем, испытующе глядя на него. Они получат последние указания, а потом расстанутся на месяцы. Дальше они уже сами…

— Лют, на тебе бабы и дети, — начал Само.— Уводи их на юг и спрячь. Сделай так, чтобы еды хватило на всех. Что хочешь, делай. Если какой староста противиться станет, или еду зажмет, ставь моей властью другого. Если кто мешать будет, режь без жалости.

— Теперь ты, Горан, — пристально посмотрел на могучего бойца Само. — Делай все ровно так, как я тебе говорил. Никаких прямых сражений. Только нападения исподтишка. Режете тех, кто пошел посрать, бьете их стрелами, когда пойдут охотиться, не даете спать ночами. Воюй хитростью, сбереги наших людей, брат. Не рискуй понапрасну. Помни, что место храбреца — в могиле, а нам с тобой еще внуков вырастить нужно будет. И вот еще что. Если город возьмут, значит, нам конец. Уходите в Соляной городок и обживайтесь там. Вдовам вешаться не давайте, пусть вторыми женами к выжившим идут. Лют пусть владыкой рода будет. Горан, ты — его правая рука. Такова моя воля.

Два крепких мужика смотрели на парня, что годился им в сыновья, и не находили слов. Оба кивнули головами и обняли своего князя, в смерть которого они не верили ни на полмизинца. Уж слишком продуман был владыка для того, чтобы взять, и просто так погибнуть. Тем более, что жена, в которой он души не чаял, с ним осталась. Значит, чует женское сердце, что рядом с мужем она в безопасности будет.

— Все исполним, княже, — ответил Лют за двоих. И повернулся к Горану: — Пойдем, брат, спешить надо. Тебе баварцев на броде встречать, а мне баб с детишками в леса уводить.

Ворота крепости затворились за ними на долгие месяцы. А в городе продолжалась деловитая суета, которой командовал ковыляющий на искалеченной ноге Деметрий. Он лично пересчитал каждый мешок с зерном, каждую рыбину и каждую кадушку с салом и соленым мясом. Он, казалось, обнюхал каждую стрелу и копье, дернул не по разу каждый ремень и проверил запасы жил на тетиву.

— Мой герцог, — подошел он через пару дней. — Я воевал двадцать лет, и признаюсь честно, я еще никогда не видел, чтобы город был настолько готов к осаде. А о таком и мечтать не мог, — и он показал пальцем на небольшой домик с дощатой дверью, в которой было вырезано кокетливое сердечко. Их было два десятка по всему городку.

— Так ведь жара на улице, — непонимающе посмотрел на него князь. — Мы же тут от поноса передохнем быстрее, чем от баварских копий. И проследи, чтобы никто воду не пил прямо из колодца. Только после кипячения.

— Такого я даже в армии императора не встречал, — честно признался тагматарх. — О старых временах остались только легенды. Про воду с уксусом, про воинские лагеря, где палатки стояли по ниточке… Да, дьявол меня возьми, у вас же тут именно так дома стоят! Я только сейчас понял, что меня беспокоит,— он смотрел на Само с суеверным ужасом. — Я сражался вместе со склавинами плечом к плечу, я сражался против склавинов, но я никогда не видел ничего подобного. И даже не слышал о таком. Они же гадят там, где едят. Герцог, вы кто?

— Я — князь Самослав, — просто ответил князь. — И нас с тобой ждут великие дела, Деметрий.

— Не сомневаюсь, — буркнул отставной тагматарх. — Есть еще кое-что… Не знаю, важно ли это…

— Говори, — кивнул Само.

— Рыба, которую вы едите…, -замялся воин. — Мне кажется, она тухлая.

— Привыкнешь, — махнул рукой князь. — Вот лук и чеснок вырастим, и ешь вприкуску. Всю вонь напрочь отобьет. Это ты нашу рыбу раньше не ел, когда соли не было. Тогда она и впрямь тухлая была.

* * *

Гарибальд второй смотрел на небольшую, аккуратно построенную крепость, что стояла перед ним на пригорке. Его сердце царапало неприятное предчувствие. Уж слишком все было красиво. Ни предместья из убогих лачуг, ни привычного беспорядка. На стенах стоит караул, который не стал суматошно бегать и орать, а продолжил свою службу, как ни в чем ни бывало. Их тут ждали, и это было скверно. Двести на двести шагов идеально ровного частокола в три человеческих роста высотой и четыре башни по углам, из которых лучники будут бить сбоку по штурмующим воинам. Городок окружал свежий ров, а единственные ворота были невысокими и сбиты из досок. Это место и было самым слабым во всей защите. Герцог хищно ухмыльнулся и позвал воина, стоявшего рядом.

— Руди, бери десяток парней с топорами и валите хорошую сосну. Будем таран делать.

— Я еще полусотню возьму для охраны, ваше величество, — хмуро сказал Руди. — Перебьют венды наших парней из кустов, как пить дать, перебьют.

— Бери, сколько нужно, им все равно заняться нечем, — махнул рукой герцог. — Делайте острый конец и оставьте крупные сучья, чтобы руками схватиться было за что. Хотя, ты и сам все знаешь…

Бавары расположились широко, взяв невеликий городок в плотное кольцо. Палатки и шалаши из лапника опытные воины ставили сразу, понимая, что первый же дождь превратит это поле в густую мешанину из грязи и конского дерьма. А потому в течение одного дня поле перед воротами оказалось усеянным разнокалиберными укрытиями, среди которых выделялись шатры короля и знати. Пока было сухо, и июльское солнышко припекало вовсю, даря воинам возможность не околеть от холода за ночь. И это вселяло надежду в воинов, которые тащились сюда под градом стрел и дротиков.

Два десятка воинов притащили из ближайшего леса сосну толщиной в бедро взрослого мужика, и теперь споро стучали топорами, превращая ее в таран. Сучья, торчащие вбок, превратятся в рукояти, а заостренный конец вынесет хлипкие ворота с десяти ударов. Тут и никаких сомнений не было. Воины ладили верши и доставали из телег сети, которые расправляли на солнышке. На одном зерне долго не протянешь, да и не так много его, зерна то. Герцог уже послал в Ратисбону, откуда пойдут по воде припасы. Дураков больше нет по лесу тащиться. Бавары обустраивались всерьез. Они были отважными воинами, и этот город они намерены были взять. Тем более, что добыча ожидалась сказочная. Герцог сказал, что он доверху набит солью и мехом. Добыча будет такой, что до конца жизни вспоминать будут.

— Таран ладят, — сказал Само стоящему рядом Деметрию. — А ты еще удивлялся, что мы вон ту штуку построили.

— Но, герцог, — смущенно сказал Деметрий, — такого никто не делает. Я даже не слышал ни о чем подобном. А я двадцать лет воюю.

— А у меня это первая война, — пожал плечами Само. — Может, поэтому, я и думаю по-другому? Не так, как ты.

— Первая война, как же, — неверяще проворчал Деметрий. — Мой герцог, я видел десятки двадцатилетних парней, что приходили на свою первую войну. У них горят глаза, они бредят подвигами и добычей. Я видел, как эти глаза потухают, когда лучший друг теряет руку или ногу, а военная служба превращается в непрерывный марш, голод и болезни. Нет там ничего героического, зато есть заботы, чем накормить свою тагму, и где в песках Сирии взять чистую воду, чтобы не потерять половину воинов еще до встречи с врагом. Но вы, — он обвиняющее ткнул пальцем в Само, — вы все об этом знаете. Тут даже отхожее место есть, как в богатых домах столицы. Это у вас первая война? Правда? Тогда я римский епископ.

— Ты же знаешь, что я ведун племени, — спокойно посмотрел на него князь. — Вот и считай, что это знание мне дано богами в дар. Мои воины так думают, и тебе я советую думать так же. Когда же приступ, а? Я жду, не дождусь, когда они ворота сломают. Хочу на их рожи посмотреть.

Глава 20

— Идут! Немцы идут! — раздался протяжный крик над крепостью. Дребезжащий звук металлического била поднял всех на ноги, бросив защитников на стены. Воины из старшей дружины спешно надевали поддоспешники и кольчуги, и тоже лезли на стены, сжимая в руках топоры и копья. Лучники деловито натягивали тетиву, ставя под ноги запас камышовых стрел с костяными наконечниками. Война будет долгой, владыка не велел пока дорогие стрелы тратить. Только, если цель какая-нибудь уж больно приметная попадется. Со стен полетели факелы, которые подожгли уложенную вокруг стен солому и валежник. Сухая до невозможности трава весело вспыхнула, пожирая с веселым треском тонкие веточки, от которых разгорались ветки потолще. Скоро вокруг города вспыхнет огненное кольцо, которое осветит как днем воинов врага, что решил пойти на приступ под покровом ночи.

Германцы, выбравшие предрассветный час для того, чтобы полезть на стены, просчитались. Их ждали. Сотни людей тащили наскоро сбитые лестницы, матерясь и поминая худосочную задницу Фрейи, которую капризная богиня решила показать им в этом походе. Они перескочили кое-как круг из пламени, окруживший крепость и оказались, как на ладони перед защитниками. Засвистели стрелы, раздались первые стоны, упали в огонь первые тела, звериным воем невыносимой боли заронившие страх в сердца товарищей. Десятники и сотники зуботычинами и поминанием такой-то матери погнали на стены первые десятки. Лучники, перебравшиеся к боковым бойницам башен, расстреливали баваров почти в упор, и тела падали вниз одно за другим. Тем не менее, многим удавалось добраться до края частокола, и даже заглянуть за него. Впрочем, это любопытство быстро наказывалось, и храбрец, избежавший стрелы, падал вниз с головой, разбитой палицей. Они оказались куда сподручнее топоров, потому что не застревали в черепах.

Стоян, в могучем усилии растянувший тугой степной лук, бил в набегающую людскую волну. Он редко промахивался, ведь лучше него и не было стрелка во всем племени хорутан. Именно ему владыка дал полный колчан бронебойных стрел с тяжелым березовым древком. Именно он с тех двадцати шагов, что отделяли его от врага, пробивал кольчуги граненым наконечником, выцеливая самых знатных воинов.

Зван, смахивая слипшиеся от пота волосы со лба, работал любимой двуручной секирой. Ему, срубившему на своем веку не одну сотню деревьев, ничего не стоило развалить врага до грудины. Он с хрустом и лязгом разбивал кольчуги, ошметки колец от которых перемешивались с костяной крошкой. Белозубая улыбка потускнела, ведь парень безумно устал. Бугрящийся мышцами Дражко, суровый молчун, с методичностью метронома поднимал дубину и бил по очередной голове, что поднималась над частоколом.

Самослав метался по стене от одного участка до другого, и даже пару раз вступил в бой вместе с пятеркой охраны, что шагала за ним по пятам. Он уже раз десять помянул добрым словом Деметрия, который заставил тяжелых пехотинцев заменить привычные щиты на удлиненные имперские скутумы. По крайней мере, именно этот щит спас Само ногу, когда раненый баварец, чудом прорвавшийся на стену, чуть не отрубил ее. Если бы у князя был круглый германский щит, то в лучшем случае в крепости оба воинских начальника оказались бы бегунами на сверхкороткие дистанции. В худшем — воин подсек бы ему жилу под коленом, и князь истек бы кровью прямо на стене.

Проснувшееся солнышко осветило крошечный городок, стоящий на берегу могучей реки. Земля под его стенами была завалена телами мертвых и раненых, а по лестницам все так же упрямо лезли новые и новые воины. Руди с двумя отборными десятками могучих мужиков бил тараном в ворота. Доски трещали, но поддавались понемногу. С грустным хрустом ворота вскоре сдались, а Руди, разбив топором последние обломки, застыл в недоумении. Парни, стоявшие за ним, бросили таран и растащили руками то, что раньше закрывало вход в город. Радостные вопли поутихли, и воины, которые были готовы прорваться в ненавистный городишко, завыли от разочарования. Перед ними была еще одна стена, сделанная из толстых бревен. Руди, застонавший от разочарования, ударил по стене топором, и впал в полное отчаяние. Дерево не было прорублено даже на палец. Старый воин, прошедший десятки битв, поднял голову и заревел в ярости. И только в последний момент он увидел, как со стены кто-то плеснул кипятком, который превратил его лицо в багровую пузырящуюся маску. Он не успел увернуться.

Штурм захлебнулся, и германцы, которые так и не смогли пройти ворота, потащились назад. Земля вокруг стен шевелилась и стонала. Десятки тел лежали, придавленные своими же товарищами. Они были еще живы.

— Вот видишь, — с удовлетворением сказал Само стоявшему рядом Деметрию. — Между прочим, это была моя баня. Всего-то разобрали сруб и собрали сразу за воротами, забив землей и камнями. Я посмотрю, как они ее топорами разбивать будут. Вымоченная осина — это ого-го! Они ее год долбить будут. Тем более под кипятком и стрелами.

— Сейчас переговорщика пришлют, — со знанием дела сказал Деметрий. — Попросят тела убитых и раненых. Нам бы, герцог, мечи и кольчуги забрать, а? Ведь богатство лежит немыслимое.

— И снова дело говоришь, — кивнул Само. — Зван, Неждан, Любомир, еще три десятка берите и на веревках вниз спускайтесь. Тащите сюда все ценное. Кольчуги, мечи и шлемы в первую очередь. Подниметесь по лестницам, их там под стеной до энтой матери валяется. Да, и лестницы напоследок не забудьте изрубить!

Воины кивнули и полезли со стен, чтобы заняться самым сладким, что есть в военной службе — мародеркой.

А в лагере баваров царило уныние. Штурм, который, казалось, уже увенчался успехом, был сорван из-за этих дурацких ворот. Они не зря выглядели такими хлипкими. Проклятые венды снова обманули их, а теперь самым наглым образом обчищали тела их товарищей. Только помешать этому германцы уже не могли. Не было ни сил, ни воли. Идти на верную смерть ради чужого меча или измятого ударом шлема? Ищи дурака.

— Ребят забрать надо, мой король, — прохрипел Руди, который провоевал рядом с Гарибальдом больше пятнадцати лет. Лицо его по цвету напоминало кусок сырого мяса. Сам герцог, могучий сорокалетний мужик, сидел, опустив плечи. Эти проклятые венды его уже доконали. В той реальности, откуда пришел его противник, он провоевал со славянами до конца жизни, и от этих набегов Бавария так ослабела, что вновь попала в орбиту королевства франков.

— Да, надо, — безучастно сказал герцог. — Будем, Руди, в осаду садиться. Подождем, пока эти дикари в своем курятнике с голоду не передохнут.

* * *

День плавно перешел в ночь, а потом еще раз, и еще, и еще... Бавары вытащили из-под стен три сотни убитых и еще столько же раненых. Их отправили в Ратисбону на тех же кораблях, что везли зерно для прокорма армии. Дичь в окрестных лесах выбили, да и было ее немного. Все же венды и сами охотились тут. Накормить же рыбой тысячи людей возможности никакой не было. Реку буквально процедили сетями, и она давала людям ровно столько, сколько могла, и не больше. Дунай, что тек рядом, стал настоящим спасением. Если бы не подвоз зерна, то войско уже через пару недель начало бы голодать и попросту взбунтовалось бы. Герцог упрямо держал осаду, ведь пока не зарядили осенние дожди, надежда его не покидала.

Спокойная жизнь закончилась через неделю, когда предрассветные лучи солнца осветили крест, неведомо откуда появившийся на пригорке в двух сотнях шагов от лагеря. Надо сказать, что для язычников-баваров это зрелище было зловещим, и ничего хорошего не сулило. Они частенько резали проповедников, которые в наивной надежде спасти души грешников, забредали в их земли из Бургундии. Суеверные германцы, поминая всех своих богов, пошли полюбопытствовать, что это еще за неведомая хрень, как вдруг крест, обложенный снизу соломой и валежником, вспыхнул, а бедолага, что был прибит к нему гвоздями, истошно заорал.

— Это же Авдовальд из моей сотни, — сказал побледневший парень с рябым от оспы лицом. — Он пропал три дня назад, когда на охоту пошел. Мы думали, убили его венды. А оно вон как… Не приведи боги так умереть.

Воины высыпали из своих шалашей и шатров, глядя на полыхающую в рассветном солнце зловещую фигуру. Крики Авдовальда затихли, а бавары, матерясь и поминая проклятых вендов, пошли к своему товарищу, чтобы предать земле его останки.

Самослав, который с каменным лицом смотрел на умирающего в огне человека, спустился вниз и пошел домой. Жена приготовила завтрак, негоже ее расстраивать. Она в положении все же, ее волновать нельзя. А то, что было за стеной, это только начало. Горан получил вполне конкретные инструкции. Князь очень надеялся, что он все-таки догадается, что нужно перерезать подвоз зерна. Иначе упрямые бавары будут сидеть тут до второго пришествия того, в кого сами пока еще не верили. А вот тем, кто в городе, придется туго. Еды в городе было ровно до зимы.

* * *

Неделей позже отряд баваров пошел за рыбой, что должна была за ночь набиться в верши. Зерно и рыба осточертели всем до крайности, как и желуди, что воины собирали под дубами на опушках. Но жрать что-то было нужно, а воины — люди непривередливые. Весело переговариваясь, они шли к реке, где на мелководье, у песчаного пляжа они лезли воду, к камышам, где и стояли ловушки из плетней. Но сегодня все было не так. Прямо в том месте, где они привыкли заходить в воду, стоял кол, на котором корчился их товарищ, рот которого был перетянут веревкой. Видимо, чтобы не орал. Его обнаженное тело было изрисовано какими-то непонятными знаками.

— Да что б тебя, — засуетились воины. Одни выставили охранение, другие срезали веревки, которыми был опутан воин. — Как тебя угораздило, брат?

— По нужде пошел, — прохрипел он, — а венды по голове приложили сзади. Добейте меня, прошу. Эти твари меня на тупой кол посадили, я так неделю подыхать буду.

— Королю бы сказать, — несмело сказал один из рыбаков. — Может, это колдовство какое! — Остальные достали амулеты, что висели на шеях и стали молиться богам, обещая богатые жертвы.

А вот Гарибальд, которому об этом доложили, уже устал удивляться. Люди пропадали почти каждый день, и всех их находили убитыми самыми разнообразными способами. Общего во всех этих смертях была только невероятная, изощренная жестокость, которая вводила в оторопь его воинов. Отряды, что уходили на юг за едой, возвращались назад изрядно потрепанными и без добычи. На несколько дней пути людей не было. Даже деревни германцев, которые очень легко было отличить от словенских селищ, были пусты и заброшены. Ни людей, ни скота, ни зерна, ни меха… Ничего! Только стрелы, смазанные ядом, от которого трясло в лихорадке, летели из-за деревьев, да дротики с наконечниками из заточенных до состояния иглы трубчатых костей животных. А самое поганое, что отряду баваров преградили путь такие же бавары, но подданные этого мальчишки. Они стояли, сомкнув щиты, и просто не пропустили его воинов дальше. Они не нападали, они не сказали ни слова, они просто стояли и смотрели на них, выставив вперед копья. Воины герцога в драку не полезли, потому что их было вдвое меньше, а назад они вернулись с весьма задумчивыми лицами. Лагерь баварского войска погрузился в уныние. Это была очень странная война. Боевой дух подтачивался отсутствием побед, добычи и жуткими смертями товарищей.

Окончательный надлом произошел примерно через месяц, когда лагерь германцев был поднят на ноги истошными криками часовых. Воины спешно собирались по сотням, готовя оружие. Но венды не нападали, их вообще не было видно. Они уже пустили ночью свой обязательный десяток стрел, разбудив стонами раненых весь лагерь. Надо сказать, эта подлая привычка бить исподтишка бесила воинов невероятно. Но ничего сделать они не могли. За все время бавары убили не больше пятидесяти человек, потеряв при этом в десять раз больше. Конечно, в прямом бою, как и подобает воинам, они растоптали бы полуголых вендов. Но только где он, тот бой? А лезть на стены, подставляя головы под топоры и палицы, больше никто не хотел.

Ранним утром было на редкость свежо. Лето закончилось, и ночи, что становились все холоднее и длиннее с каждым днем, пробирались холодными щупальцами в убогие шалаши, где ночевали воины, прижавшись боками друг к другу. Дубы, окружавшие реку, грустно шелестели листьями, которые скоро облетят в ожидании стужи. Резкий ветерок поднял мелкую рябь на реках, что несли свои волны перед проклятым городищем вендов. А по водам Дуная, чье спокойствие обычно прерывали лишь всплески огромных рыбин, неспешно плыл пузатый кораблик, который обычно тащил сюда мешки с ячменем для прокорма ненасытного войска. Казалось бы, что не так? Эти ладьи ходили сюда почти каждый день. Да только сейчас вместо привычного груза на палубе стояли на коленях связанные лодочники, окруженные десятком вендов. Главный из них, огромный, мускулистый мужик с полуседой бородой, приветственно поднял руку и помахал баварам, столпившимся в полусотне шагов от него. По этому сигналу венды перерезали лодочникам горло, подожгли вязанки сена, что были уложены вдоль бортов, и попрыгали в воду. Они, рассекая волны уверенным гребками, уже совсем скоро оказались на левом берегу Дуная, откуда показали известный во все времена и во всех культурах жест, рубанув ладонью около локтя.

Тысячи людей стояли на берегу, ожидая, когда пылающий кораблик, который сновал челноком между ними и Ратисбоной, приткнется к берегу. Глухое ворчание разливалось по людскому морю, и нарастало с каждой минутой. Так морские волны, чей шум поначалу ласкает слух, понемногу превращаются в бурю, рвущую снасти огромных кораблей. Все поняли тот знак, что подал им князек полуголых дикарей. Наступают холода, еды они больше не получат, а дорога назад будет ничуть не легче, чем путь в эти места. И лучше всех это понимал герцог баварский, который послал парламентера к стенам крепости. Он не умел читать и писать, но он был весьма неглуп. Герцог Гарибальд был готов договариваться.

* * *

— Ты какой-то странный венд! — задумчиво протянул герцог, тщетно пытаясь придавить вошь, которая не нашла лучше момента для того, чтобы вцепиться в его сиятельную шкуру.

— Я знаю, мне уже говорили, — кивнул сидевший напротив Самослав.

О встрече они договорились быстро и, после того, как были принесены положенные клятвы, многострадальная баня была разобрана так, чтобы туда могла пройти пешая делегация германцев. Этот момент тагматарх Деметрий и князь прорабатывали не один день. И если первый называл будущее действо дворцовым церемониалом, то не по годам циничный владыка обогатил словарный запас своего командира понятием «колотить гнилые понты». Впрочем, сидеть в осаде было безумно скучно, а безделье пагубно для воинской дисциплины. Это правило известно всем, кто когда-нибудь служил в армии. Солдат, не занятый делом день и ночь, начинает морально разлагаться с необыкновенной скоростью.

А действо получилось что надо. Когда герцог с десятком графов и знатнейших воинов перебрался через полуразобранную баню, ставшую несокрушимой стеной на пути его войска, он просто потерял дар речи. Его встречал коридор из двух идеально ровных шеренг воинов в кольчугах и начищенных до зеркального блеска шлемах. На руке каждый держал непривычного вида длинный щит, разрисованный молниями. Стоявший первым имперский офицер в пластинчатом доспехе, с красным гребнем на шлеме прокричал:

— Тагма! Равнение на его милость герцога!

Обе шеренги синхронно повернули головы навстречу гостям, вызвав у тех оторопь.

— На караул!

Из ножен с лязгом вылетели мечи и легли на плечо. Бойцы проорали:

— Слава! Слава! Слава!

— Тагма, в две шеренги становись! — проорал Деметрий. Бойцы, стоявшие через одного, сделали шаг назад и вбок, образовав две идеально ровные линии с каждой стороны. Зачем они это сделали? А просто для красоты, пусть повелитель Баварии слюной от зависти захлебнется.

Навстречу гостям вышел молодой парень в красном плаще и с золотым обручем на голове. Он раскинул руки в приветствии.

— Прошу вас, гости дорогие, проходите к столу!

— Сигивальд, — негромко буркнул герцог в сторону графа, который шел рядом. — Ты знаешь, я в жизни не чувствовал себя такой неотесанной деревенщиной.

— Посмотри, король, — в тон ему ответил граф. — У них дома как по ниточке стоят. И дерьма вокруг них нет. Крепость полна воинов, они уже должны были в дерьме утонуть. Как мы в своем лагере. Слушай, я сейчас от любопытства лопну. Давай спросим, куда они срать ходят, а?

— Не вздумай, — недобро зыркнул на него герцог. — Так мы еще глупее будем выглядеть. Думаешь, мне не интересно? Узнаем потом.

Они всей толпой ввалились в княжеский терем и подошли к столу. С довольным ворчанием германцы, не видевшие нормальной еды уже целую вечность, уселись на скамьи. А на столе лежали нарезанные ломтями караваи хлеба. На деревянных блюдах расположилось веером сало, нарезанное тончайшими ломтиками. Копченые осетры лежали целиком, во всем своем великолепии. В горшках, что пригожие девки поставили перед каждым из мужей, была каша из дробленого ячменя. В деревянных чашах стояла черная икра и соленые грузди, а кубки, украшенные резной деревянной вязью, были наполнены хмельным медом. Пресловутая соль стояла в маленьких туесках. Бери и соли, что хочешь!

— Ну, за здоровье! — поднял непривычный тост местный князь. А, когда мед водопадом ухнул в бездонные глотки воинов, добавил. — Не стесняйтесь, гости дорогие. Угощайтесь, чем бог послал.

— Так тебе это бог послал? — удивился Гарибальд. Он тоже плоховато понимал идиомы. — А какой именно бог? Скажи мне, я ему богатые жертвы принесу. А то мы с мужами удивляемся. Ты же вроде в осаде сидишь. Откуда у тебя столько хорошей жратвы?

Впрочем, сосредоточенное чавканье рядом отвлекло его от этого волнующего вопроса. Ему уже было плевать, кто послал эту еду. Герцог просто хотел жрать.

Глава 21

— Ты какой-то странный венд! — задумчиво протянул герцог, тщетно пытаясь придавить вошь, которая не нашла лучше момента для того, чтобы вцепиться в его сиятельную шкуру.

— Я знаю, мне уже говорили, — кивнул сидевший напротив Самослав.

— Так чего ты добиваешься, владыка Само? — испытующе посмотрел на него герцог. — Ты мог бы очень сильно осложнить мне путь домой, а потом собрать вендов на обоих берегах Дуная, и разграбить мои земли. Но ты делать этого не хочешь. Я правильно тебя понимаю?

— Правильно понимаешь, я этого не хочу, — кивнул Самослав.

— Почему? — непонимающе посмотрел на него Гарибальд.

— Тогда рухнет вся торговля. Все, что я делал последние два года, пойдет прахом. Разве непонятно? — удивился плечами Само.

— Ты рассуждаешь, как купец, — поморщился герцог.

— А я и есть купец, — непонимающе посмотрел на него парень. — Мое дело — торговля. Мне не нужны войны.

— Ты же правишь этими людьми, как полновластный король. Ты оттяпал мои земли и не собираешься их отдавать. Тебе служит командир из армии императора Ираклия. Ты надрал мне задницу при штурме. Ты, по слухам, и сам неслабый боец. Завалил голыми руками вождя бойников в два раза себя больше. Я ничего не пропустил?

— Нет, пока все верно, — не меняясь в лице, ответил Самослав.

— И ты хочешь, чтобы люди считали тебя презренным купчишкой? — скривился герцог. — Зачем тебе это?

— Я говорю об этом только тебе, — терпеливо пояснил Само, — и только за закрытыми дверями. Для всех остальных я князь. Мы могли бы положить в бою тысячи людей, потратить безумные деньги на эту войну и покрыть себя бессмертной славой. Ты же этого хотел? Вот, представь на секунду, что у тебя это получилось. Ты взял мою крепость штурмом, перебил нас всех, а потом пошел в свои земли. Кстати, в крепости нет ни одной меховой шкурки и ни фунта соли. Все это спрятано в другом месте. Так что вы еще и остались без добычи. Назад твое войско провожают отряды очень злых на тебя лесовиков, которые режут вас на привалах, бьют стрелами и дротиками. Сколько людей ты привел бы назад после такой победоносной войны?

— Третью часть, не больше, — честно ответил Гарибальд, до боли сжав зубы.

— А напомни мне, кто у нас спит и видит, чтобы герцоги баварские снова целовали им ноги, а? — Само поднес ладонь к уху. — Подсказка, этот кто-то уже прогнал герцога у тюрингов и поставил там своих графов.

— Франки! В задницу твои подсказки! — выплюнул Гарибальд. — Эти псы тут же заявятся, стоит мне ослабеть.

— Точно! — ткнул пальцем в своего визави Самослав. — Мне кажется, если в твоей казне будет больше денег, то ты сможешь увеличить дружину, и прикупить оружие получше. Так что, поговорим о торговле?

— Безумие какое-то, — сжал голову герцог. — Мне это снится. Я не могу понять, зачем тебе все это?

— Да чтобы ты мне другом был, и в спину не ударил, — просто ответил ему Само. — Если тебе выгодно будет со мной торговать, то мне тебя опасаться не нужно будет. У нас с тобой и так врагов хватает.

— Хлотарь — хитрая сволочь. Будь уверен, он уже знает про твою соль, — внимательно посмотрел на него герцог. — Значит, хочешь моими мечами от франков защититься?

— А своими мечами тебя от авар защитить, — ответил ему в тон Самослав. — А земли поделим по-честному. Те, что я уже забрал, останутся моими. Но, если ты захочешь земли южнее Альп завоевать, я тебе проводников дам и еду для армии поставлю по сходной цене. Ну, и вся торговля солью в Баварии только через тебя пойдет. Я ее без твоего разрешения ни одному купцу не продам. Да ты за пару лет богаче императора станешь.

— Давай сначала. Что ты там про торговлю говорил? — задумчиво спросил герцог, которому дикая поначалу идея уже не казалось настолько дикой. Немного непривычной, пожалуй, но не более того. Не более дикой, чем то место, где срали венды. Подумать только, там в двери была вырезана дырка в виде сердечка. Сердечка! Это чтобы, мать его, какой-нибудь дикарь мог в эту дырку посмотреть, не гадит ли там другой дикарь, и случайно его не побеспокоить. Бессмертные боги, да куда же катится мир?

Войско баваров потянулось домой тем же путем, что и пришло в эти земли. В этот раз из зарослей не полетела ни одна стрела и не упало ни одно дерево. Воины даже повеселели немного. Добычи нет, зато шкура цела, а это уже не так то и плохо, учитывая, как дерьмово все могло бы закончиться. Лютая смерть товарищей взывала к мести, но не сейчас. Сейчас боги были не на их стороне. Может быть потом, когда богатые жертвы даруют удачу…

— А ведь я все слышала. Ты герцогу хорошую свинью подложил, муж мой, — Людмила стояла рядом со своим господином, сложив руки на выпуклом животе. Они оба смотрели, как по левому берегу реки Инн тянется домой войско бывшего врага.

— Почему ты так решила? — несказанно удивился Самослав. — Я ему все по-честному рассказал и хорошие условия дал. Он должен мне другом стать теперь.

— Он-то другом тебе станет, — задумчиво сказала Людмила, — да только жадность его рано или поздно погубит. Если он один в своих землях солью будет торговать, то кто ему помешает на людях наживаться? Нет пределов человеческой алчности. Думаю я, не жилец твой новый друг. Не выдержит он этой ноши, захочет всего и сразу.

— Я обязательно учту это, — внимательно посмотрел на нее Самослав, словно не узнавая. Неужели это его красавица-жена, которую он считал поначалу просто покорной куклой? Вон оно как все обернулось. — И я очень хорошо подумаю, любовь моя, как мне поступить, если это случится.

***

— И это ты называешь хорошим мужем для моей девочки? — брезгливо отвергла кандидатуру очередного жениха Чеслава. Рябое лицо и сморщенный нос выдавали в сторону мужа бездну презрения.

Владыка Буривой смущенно отводил взгляд. После оглушительной победы Самослава над Велемиром он сделал вид, что безумно рад и поздравил зятя самым первым. А потом еще на пиру здравицы в его честь толкал одну за другой. Думал, пронесло, да только насмешливые взгляды Велемира вгоняли его в пот. Громила, командующий ватагой бандитов, оказался на редкость умен, и ничего никому не рассказал. Просто подмигивал на пиру ему заговорщицки, отчего владыке кусок в рот не лез. Он же у этого людоеда на таком крюке сидит, что слезть с него теперь можно только, если оставить на нем кусок мяса. Да если зятек узнает, как сюда эти самые бойники попали, то не сносить ему головы. Ненаглядная доченька Людмила даже пальцем не шевельнет, чтобы от него беду отвести. Да и, положа руку на сердце, зачем бы ей это делать? Что хорошего она от него видела то?

— Да замечательный жених! Хозяйственный! На морду невесты даже смотреть не стал, зато все приданое перещупал. Какой тебе еще жених нужен, дурная ты баба! — уныло отбрехивался владыка, совершенно раздавленный жизнью в курятнике, где непрерывно кудахтали четыре обиженные бабы. И ведь сбыл бы уже с рук всех дочерей, да внукам радовался. Только вот женушке его никто не нравится. Этот беден, этот из захудалого рода, а тот некрасив. Можно подумать, его дочери красавицы. Все же в нее! Он, Буривой, если уж до конца честным быть, как мужик своего зятя очень даже понимает. Он по молодости и сам бы на какой-нибудь красотке женился, да против воли отца не попрешь. Суров был покойник.

— Знатный, богатый и красивый! — припечатала жена. — Вот таких женихов моим кровиночкам ищи. Раз двух женихов просрал и отомстить за их позор не можешь.

— Да кому они нужны? — взорвался владыка. — Они же кикиморы страшные, все в тебя! И характер тоже твой, вот их путные женихи стороной и обходят. Я приданое богатое даю, и то парни нос воротят.

— Ах ты, кобель! — выложила Чеслава неубиваемый козырь. — Ты выблядков на стороне нагуливать будешь, а мои дочери страдать должны?

Ответа Буривоя она не услышала, потому что внезапно потеряла сознание. Владыка, потирая ушибленный кулак, посмотрел на тело женушки, под глазом которой наливался лиловый синяк, и удовлетворенно заметил:

— Надо было раньше это сделать. Ведь куда спокойнее жизнь была бы. Вот я недогадливый, все-таки. Так, старшую дочь, считай, уже просватали… Тут, как на охоте, подранил зверя — добей. А то жених передумает еще, когда ее увидит. Не приведи боги!

* * *

Велемир смотрел на свою третью жену, как кот, объевшийся сметаны. Ох, до чего хороша! Симпатичная мордашка, сиськи размером с голову и кобылья задница. Все, как он любит. После того, как они с князем примучили малое племя лемузов, жизнь его резко переменилась. Небольшой грабеж, конечно, был, как без этого. Воинов не удержать. Но потом он смог договориться с главами родов, взяв в жены их дочерей. Сотня воинов, что решила осесть с ним в этих землях, тоже взяла за себя местных баб. Землю пахать никто из них не захотел, не для того они из своих родов уходили да первых встречных резали. Велемир их от своего стола кормит, как настоящему вождю и пристало. А постоянные набеги, что он на земли баваров делал, обогатили и его, и воинов. У нового владыки племени двадцать семей рабов на полях трудится. Он им старосту назначил, и больше в эти дела не лез. Они и сами знали, как хозяйство вести, что и за чем сеять. Он, Велемир, их и за рабов не считает. Живут себе люди, да живут. Даже лучше, чем раньше в Баварии жили. Треть урожая отдают ему, и вроде довольны, даже бежать не хотят. Земли то вокруг полно.

С новым князем они вроде бы общий язык нашли, и о сделанном выборе Велемир не жалеет ни капли. У него большой терем, три жены, свои земли и рабы. Да он о таком еще год назад и мечтать не мог. Когда малым пацаном из дома сбежал, в голове одни дурные мысли были. Славы хотелось, оборотнем стать, чтобы люди боялись. Да только все это глупостью оказалось. Насчет оборотничества — вранье полнейшее. Что он видел-то за эти годы? Война, смерть товарищей, лишения, холод и голод. А люди его не только бояться стали, но и ненавидеть. И даже брезговать, словно он зачумленный какой.

Он же за все эти годы ни с одной бабой по согласию не спал, силой брать приходилось. А теперь у него три жены, которые не знают, как ему угодить. Бывали дни, когда он от одной к другой сразу шел. Ох, и хорошая жизнь настала.

Нужно ли ему еще что-то от этой жизни? А он и не знает пока. Он, безродный мальчишка из голодной семьи владыкой племени стал. Нужно ли богов гневить, желая еще большего? Он не решил еще. Князь Самослав крепко сидит. Пока крепко…

***

Лют вел родовичей назад, на родные пепелища. Восстановление домов не должно было стать чем-то сложным. Камыш на крыши был сложен в лесу заранее, как и материал для стропил и бревен стен, что кое-где требовали замены. Все погреба, тщательно спрятанные под толстым слоем дерна, листьев и хвои были нетронуты. Как нетронуты оказались ямы, забитые под завязку зерном. Что стоит привычным людям заменить бревна да камышовые крыши сделать? Да на два дня работы. Словно и не война прошла, а детская игра какая-то. Правда, мужиков полсотни схоронили. Князь вдовам предложил сыновей, кому годов шесть — десять исполнилось, к нему в город прислать. Он их теперь сам кормить будет, и настоящих воинов из них сделает. Раньше после потери кормильцев вдовам с малыми детьми куда как тяжело было. Камнем висели эти дети на шее общины. А теперь князь их к себе берет. Вот ведь диво какое!

Жизнь снова возвращалась в привычную колею. На полях поднимались озимые, а чудные кучи, где прела трава и ветки, превратились в черную землю, в которой репа давала неслыханный урожай. А еще несколько семей римлян, что пришли сюда из далекой Бургундии пообещали вырастить всякую вкуснятину, и научить этой хитрости новых соседей. Кое-кто из счастливцев уже попробовал лук и чеснок, и теперь с нетерпением ждал нового урожая. Сам владыка тем римлянам лучшие земли выделил и на десять лет от податей освободил. Он еще обещал родовичам, что лично научит их квашеную капусту готовить, когда эта самая капуста вырастет.

Новые борти, что владыка сделал и развесил там, где цветет липа и акация, дали первый мед. И ведь не пришлось пчелиные семьи губить. Если им медку оставить, то они хорошо зимуют и новый рой выпускают. Так меда стали собирать не в пример больше, чем до этого. Ведь раньше до смертоубийства доходило за те места, где дикие пчелы жили. И знаки топором на стволах делали, что мол, моя эта борть. Да только кого это удержит, когда этакое богатство без охраны лежит. Приходит бортник к своему дуплу, а там нет ничего, и семья от бескормицы и едкого дыма погибла. Тем дымом пчел травили, чтобы мед из борти забрать. И ничего этого не нужно больше. Ох, и умен владыка! Видно, сами боги ему на ухо шепчут.

А еще семья кузнеца из самого Санса приехала на жительство. Тоже римлянин оказался. Там его местный граф под себя пригибать начал. Называется это коммендацией. Вроде слово красивое, а на самом деле означает, что ты и не хозяин уже сам себе. Тебя вроде бы как защищают от других королевских людей, да только сам ты чуть выше раба становишься. Только что продать тебя нельзя. А так даже вздохнуть без разрешения не можешь. Не по нраву это кузнецу показалось, собрал он инструмент, пожитки и семью, да и поехал с купцом Приском, куда глаза глядят. Тот ему райскую жизнь в Норике обещал. Кузнец теперь серпы и косы кует из хорошего железа, и стоит это все втрое, а то и вчетверо дешевле, чем раньше. Владыка не дает цены задирать.

Какая-то совсем другая жизнь началась. И вроде бы страшно людям, не привыкли они к такому, а вроде бы и сытно жить стали. И даже цветные бусы у баб появились кое-где. Значит, благоволят боги новому князю. А раз боги благоволят, то и простым людям нечего нос воротить. Живи да радуйся.

* * *

Полгода назад.

— Прогонишь меня теперь? — глотая слезы, спросила Млада у своего мужа. Она третий месяц не роняла женскую кровь, да только не ее любимый Арат будет отцом неродившегося ребенка. Тот мял в крепких ладонях войлочный колпак и скрипел зубами. Прогнать жену? А за что? Разве она виновна? А разве он сам не родился ублюдком аварского всадника? Арат не спал со своей женой уже давно, это делал знатный тархан. Тому приглянулась его жена, пленившая когда-то юного Арата белозубой улыбкой и нежной мягкостью губ. Он поцеловал ее в первый раз и влюбился без памяти. Да только теперь лишь тень от ее красоты осталась. Лицо иссохло от горя, а под глазами залегли черные круги.

— Не прогоню, — глухо сказал он. — Нет в этом твоей вины. Двое есть, третьего вырастим. Иди ко мне.

Он притянул жену, которая уткнулась в его плечо, трясясь от беззвучных рыданий. Она носила в своем чреве плод того, кого ненавидела. Того, кто упивался ее страданием. Того, чей род она боялась больше, чем богов подземного мира.

Авары ушли в свои степи, а в городище мораван жизнь стала понемногу входить в обычную колею. Степняки увели с собой несколько красивых девок лет двенадцати-тринадцати. Они будут жить в кочевье и станут наложницами воинов, прислуживая их женам из благородных родов. Ни плач матерей, ни униженные просьбы отцов не смягчили сердца всадников. Им было плевать на мольбы своих рабов. Барану тоже не нравится, когда его режут и едят. Так что же теперь, не есть баранину? Рыдающих девчонок посадили на заводных коней, и больше их никто и никогда не видел. Их доля теперь — угождать господам и рожать много крепких сыновей, которые тоже приедут сюда, когда войдут в положенный возраст. Они пройдутся плеткой по спинам мораван, чтобы своей жестокостью заглушить голос совести, который будет шептать им, что это их родная кровь.

— Ненавижу! Как же я их всех ненавижу! — шептал Арат, обнимая ту, кого любил больше жизни. Ту, кто истаял, словно обгоревшая лучина. Ту, кто теперь носит ребенка от ненавистного обрина.

— Ненавижу! — снова прошептал. — Я отомщу вам! Я обязательно отомщу!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

ЕСЛИ ПОНРАВИЛОСЬ, НЕ ПОЖАЛЕЙТЕ ЛАЙКА. ТУТ БЕЗ ЭТОГО НИКАК. НЕ ДАДИМ УТОНУТЬ ХОРОШЕЙ КНИЖКЕ!

Content

Купец из будущего ч.1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21