Юрий АРБАТ

МОЖЕТЕ ЖАЛОВАТЬСЯ

*

Рисунки И. СЫЧЕВА

М., ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА», 1967

Юрий АРБАТ

Две страсти мирно уживаются в душе писателя Юрия Андреевича Арбата: русское народное декоративное искусство и… сатира. Сочетание не совсем обычное, но автор успевает писать и серьезные исследования о матрешках, прялках, вышивке и рассказы о творцах этой красоты и не один десяток лет печатает фельетоны и юмористические рассказы. Такая двойная нагрузка позволили Юрию Арбату написать двадцать девять книг. Из них две посвящены сатире и юмору. Книга «Можете жаловаться» — третья в этом ряду.

ДОРОГИЕ ГОСТИ

Александр Петрович и Николай Васильевич, инженеры из областного центра, должны были поехать на день в небольшой городок С.

Так как у нас все всем по всем поводам советуют, то один из провожавших не мог удержаться и дал совет:

— Городок миленький, тихий, любая командировка превращается там в сверхплановый отдых. Гостиница вместительная, двухэтажная, расположена в самом центре, на главной площади. Поживете не один день, а и два и три, с удобствами, в полное свое удовольствие.

Вечером, приехав в город С., инженеры прямиком с вокзала проследовали на главную площадь и постучались в двери гостиницы. Эти двери почему-то были закрыты.

— Вот тебе строгие провинциальные нравы, — сказал Александр Петрович, следя за тем, как вспыхнул огонек и кто-то со свечкой приблизился к двери. — Еще и полночи нет, а все на запоре. Туго, поди, тут гулякам.

За стеклом отдернулась беленькая занавесочка, и появилось освещенное пламенем свечи рыхлое, заспанное лицо тети лет за пятьдесят.

— Мы к вам, — усталым голосом сказал Николаи Васильевич, предвкушая отдых.

— Принимайте дорогих гостей, — с наигранной веселостью подхватил Александр Петрович, так же, как и его друг, слышавший об удобствах гостиницы, но на всякий случай решивший ласковым, чисто товарищеским словом задобрить администратора гостиницы.

Сонная тетя равнодушно спросила:

— Вы что, отравились?

Приезжие недоуменно посмотрели друг на друга, а потом Николай Васильевич переспросил:

— К-как это от-т-травились?

Тетя миролюбиво объяснила:

— Как другие травятся, так и вы. Консервами, творогом, колбасой.

— Нет, мы ничем не травились.

— А чем больны?

— Ничем. Даже вирусного гриппа нет. Так что никого в гостинице не заразим, — заверил Николай Васильевич.

— Нам на одну ночку бы, — просительно закончил Александр Петрович.

Тетя понимающе закивала головой.

— Так бы сразу и говорили. Не вы первые, не вы последние. Только это не гостиница. Была, да ее давным-давно выселили.

И занавеска закрылась.

Проходившая мимо сердобольная старушка растолковала:

— Наша больница второй этаж надстраивает, вот больных на некоторое время, вроде бы даже на год, и расквартировали в этом здании.

— А гостиница?

— Слышала я от внучонка, что ее устроили в Доме пионеров. Это во-о-он там!

Что ж, делать нечего, приезжие отправились по указанному адресу.

— Из области? — радостно спросил весьма приятного вида юноша, едва соискатели гостиничных мест переступили порог бывшего Дома пионеров.

— Из области, из области! — дружно закивали инженеры.

Более осторожный Александр Петрович спросил:

— А вы, простите, администратор?

— Точно.

— Найдется, куда нас пристроить?

Молодой человек приятной наружности явно счел эти слова шуткой.

— Ну что вы! Ждем вас.

— Ждете? — удивился Николай Васильевич. Но такова уж человеческая натура, сразу же солидно, будто он не инженер, а по меньшей мере директор треста, спросил: — Куда идти?

Администратор источал любезность:

— За мной, пожалуйста.

— Гостеприимство— ваш закон! — хохотнул Александр Петрович.

— Точно, — весело отозвался администратор и раскрыл дверь в большую комнату. — Артистическая здесь.

Сразу почуяв неладное, инженеры остановились как вкопанные, л снова осторожный Александр Петрович спросил:

— Почему артистическая?

Администратор ответил вопросом на вопрос:

— Вы фокусники?

— Какие фокусники?

— Простите, иллюзионисты?

— О боже! — простонал Николаи Васильевич уже совсем другим тоном, чем прежде, — тоном бывшего директора треста, снятого с работы, исключенного и так далее. — Нам сказали, что это гостиница.

— Была, — ответил юноша. — Целых полгода. Но сейчас здание отдали клубу, а гостиницу временно вселили в жилой дом.

— Это точно? — спросил Николай Васильевич.

— Точно.

— И этот дом не отдали в последнюю минуту под вытрезвитель или клуб молодежи «Бригантина»?

Юноша заверил:

— Гостиница там. Это железно. — Он прислушался и сразу затараторил — Вы извините: хлопнула дверь. Наверняка мои иллюзионисты. Я их так жду!

И он исчез.

Через минуту инженеры еще раз повстречались с ним. Он шел в окружении двух бледнолицых актеров госэстрады и нес два чемодана, сплошь оклеенных экзотическими ярлыками.

Прежде чем открыть дверь в жилой дом, ставший, если верить администратору клуба, отелем районного масштаба, инженеры долго искали вывеску. Отыскав, вздохнули и совсем уж было подготовились переступить порог долгожданного места отдохновения, как двери открылись, и из гостиницы вышел дядя с чемоданом. Увидев друзей, он недобро усмехнулся и ехидно заговорил:

— Рассчитывали переночевать? Битый час блуждаете по городу? И всюду вам шиш с маслом? Точь-в-точь как у меня. Не утешу я вас: здесь то же самое, хотя и гостиница, но мест нет. Я им паспорт сую, а они мне: «У нас битком набито: конференция». Я им возражаю, что, мол, голову морочите — тишина кругом такая, ни души нет. А администратор мне в ответ: «У нас конференция глухонемых». Ну, крыть и нечем.

Словоохотливый дядя помахал рукой и, прибавив, что идет искать пристанище у знакомых, исчез в темноте ночи.

А что было делать Николаю Васильевичу и Александру Петровичу? Знакомых в городе у них — ни души.

В это самое мгновение гениальная мысль мелькнула в мозгу Александра Петровича. Он кратко изложил спутнику план действий, и они дружно двинулись на штурм гостиничной твердыни.

Перед женщиной-администратором друзья предстали улыбающимися. Их не смутила давно знакомая всем приезжающим фраза:

— Мест нет.

Они продолжали улыбаться, как будто не слышали безнадежного приговора, дружно полезли в карманы, достали паспорта, молча протянули администратору и только после этого позволили издать несколько звуков, ясно доказывавших, что говорить они — увы! — не могут, так же как ничего и не слышат.

— А!.. воскликнула администратор, решив, что она особа догадливая. Затем сняла с крючка ключ, сначала показала пальцем номер, потом жестом же объяснила, что комната наверху.

Спали инженеры божественно: за долгие годы путешествий еще никогда в гостинице не царила такая полная тишина, как будто нм дали место в санатории.

Некоторые сверхпроницательные жители города С., прочитав эти строки, могут подумать: «А вдруг имеются в виду главный инженер облстройтреста и его первый заместитель? Ведь и зовут их так же: Александр Петрович и Николай Васильевич».

Разъясняю: нет, нет и нет! Руководящие товарищи из строй-треста не раз бывали в тихом городе С., отлично знают, что и где там строится. И гостиницу они поэтому искать не станут: на ночевку их сюда и калачом не заманишь. Познакомятся с безрадостным состоянием строительства, выдержат натиск жалобщиков, отдадут распоряжения, а чуть начнет смеркаться, — усаживаются в персональную машину и — фюить! — в родной областной центр. Только их здесь и видели!

Так что совпадение имен и отчеств у начальства и двух инженеров, притворявшихся глухонемыми, — это чистая случайность.

ДЕТАЛЬ

Когда товарища Бубенчикова звали еще не Сергеем Николаевичем, а просто Сережей, про него говорили:

— Посмотрите на эту рожицу: ох, должно быть, и хитрый парень!

А когда Сергей Николаевич вошел, так сказать, в полную силу, его после первой же встречи нередко характеризовали:

— Ну, этот парень себе на уме: пальца в рот не клади.

Именно выражение лица и послужило началом всей истории, которую я хочу рассказать.

Представьте себе тесную цеховую конторку металлургического завода. Три стола. За тем столом, на котором стоит телефон, развалилась конторщица Муся, довольно нахальная девица, мечтающая о чем-то таком, что не имеет никакого отношения к заводу: то ли о завтрашней прическе, то ли о вчерашней вечеринке. Возле второго стола, у большого окна, стоял и смотрел на заводской двор Иван Христофорович, человек уже немолодой, меланхолический и медлительный, по должности заместитель начальника цеха, по прозванию «Минуточка». Третий стол пустой, а когда он бывает занят, именно за ним работает тот самый, хитрый на вит Сергей Николаевич Бубенчиков, недавно поступивший на завод нормировщиком.

Излишне добавлять, что сакраментальная фраза о хитром парне, которому пальца в рот не клали, сразу же и чуть ли не хором была произнесена соседом и соседкой по комнате.

Однако на первых порах поведение Сергея Николаевича находилось для Ивана Христофоровича и особенно для Муси в непонятном противоречии с его коварной наружностью. Нормировщик сидел в своем уголке тише воды, ниже травы, ко всему присматривался и только один-единственный раз на производственном сове-танин намекнул на некоторые замеченные нм недостатки, в частности на грубое обращение Муси с рабочими.

Однако для Муси эта критика как с гуся вода.

Вот и теперь сидела девица возле надрывающегося телефона, и настойчивые звонки ее отнюдь не беспокоили.

Даже Иван Христофорович не выдержал.

— Муся, — с обычной деликатностью сказал он, — телефон.

Муся очнулась и ответила в обычном тоне:

— Слышу. Не глухая.

Она спокойно сняла трубку и положила ее на стол. В мембране что-то рокотало.

Ивану Христофоровичу пришлось напомнить:

— Ведь там человек ждет.

Муся лениво ответила:

— Ну и пусть ждет. Ничего с ним не сделается.

Она наклонила голову, прислушалась и недобро усмехнулась.

— Вот надрывается, ненормальный.

В следующее мгновение комната наполнилась криком. Это Муся начала свою обычную беседу:

— Ну что вы вопите? Что вы вопите?! Какое предложение? У нас их сотни, и все рационализаторские. Откуда я могу знать вашу фамилию?! Сидоренко? Ах, Сидоренко! Еще нет заключения.

Она с треском положила трубку на место. Но тут же снова зазвонил телефон, и все началось сначала:

— Да, да. Я уже вам сказала, Сидоренко. Вы что, глухой? А знаете пословицу, «На всякое хотенье есть терпенье»?

И, не слушая рокотания в трубке, обозначавшего, что собеседник еще продолжает что-то доказывать, Муся решительно положила трубку и вышла из конторки.

А Иван Христофорович подумал, что нехорошо Муся разговаривает по телефону, да и не только по телефону, что правильно отметил и покритиковал новый нормировщик Сергей Николаевич.

В эту минуту в контору, как вихрь, ворвалась запыхавшаяся Муся.

— Все ясно, — сказала она. — Все.

— Минуточку, — прервал ее Иван Христофорович. — Что именно?

Еще не отдышавшись, Муся трагическим жестом, подсмотренным у заводских драмкружковцев, указала на пустой стул нормировщика.

— Этот, как его, Колокольчиков или Бубенчиков, про нас написал.

— Минуточку. Ничего не понимаю. Куда написал? Что написал?

Муся презрительно поджала губы: вот, дескать, бестолковый.

— Что — это еще не выяснено. Но догадаться можно: не объяснение в любви, а совсем даже наоборот.

И горестно опустилась на стул.

— Ох, чуяло мое сердце! Как взглянешь на него, так и подумаешь: хитрит парень. Уж не то что этот растяпа Сидоренко.

И передразнила:

— «Вас беспокоит Сидоренко», «Будьте любезны…»

Обратилась тоном спокойным, даже, можно сказать, обреченным:

— Знаете, куда он пошел?

— В конструкторское?

— Знаете? С чем вас и поздравляю!

— Минуточку! Что ж тут особенного? — искренне удивился Иван Христофорович.

Муся стала растолковывать, как ребенку:

— Ой, боже ж мой! Святая простота! Ну слушайте. Вижу я: оглянулся Бубенчиков — и шасть туда. Я сделала вид, что и мне в конструкторское. Наклонился наш Бубенчиков к Ануфриеву и так горячо, так горячо ему что-то зашептал. А потом бумажку сунул. Я бочком, бочком — поближе. Вижу: Ануфриев головой закивал. Слышу: «Продвинем, — говорит, — ваше сочинение». — Муся торжественно, но с прежней обреченностью спросила: — Ясная картина?

— Ничуть не ясная. Ну, отдал Ануфриеву какое-то свое сочинение.

— Да вы что? Или забыли, кто Ануфриев?

— Инженер.

— Это неважно. А по нагрузке — редактор стенгазеты.

Иван Христофорович задумчиво почесал затылок и стал соображать:

— Погоди, погоди.

— А что мне годить? Нормировщик написал разоблачительную заметку.

— Минуточку… Знаешь, ты права. И потому плохо твое дело. Сколько раз я тебе говорил: ты обязана с людьми говорить вежливо. И бюллетени оформлять быстро. А на тебя найдет ленивая стихия, и ты кладешь бюллетени под сукно.

— Да я…

— Минуточку. Человек тебе звонит, спрашивает по-хорошему, а ты кричишь так, что родимчик может сделаться. Дела все запустила. Пользуешься моим мягким характером.

— Это я-то?..

— Ты-то. Недаром Бубенчиков, уходя сегодня, сказал: «Учить ее надо». И сразу после этого к Ануфриеву.

Муся поникла буйной головой, но только на секунду. Она тут же воспрянула духом и накинулась на Ивана Христофоровича:

— Вы в чужом глазу соринку видите, а в своем и бревна не замечаете! Бубенчиков и вас не обошел, будьте уверены!

Выражаясь образно, она принялась сыпать соль на раны Ивана Христофоровича: ведь на собрании еще две недели назад он обещал оформить всем лицевые счета экономии и не сделал этого.

— Минуточку! — опомнился Иван Христофорович. — Так ведь счета-то у тебя.

— У меня? Вот новости!

— Ты переписать их должна.

— Ну ладно, пусть так, — согласилась Муся. — А вы почему мне не напомнили? А с инструментом плохо в цехе тоже по моей вине? Пустяк, а по три дня не могут выписать даже кровельные ножницы.

И нашла эта зловредная девка немало грешков у Ивана Христофоровича, так что начальник тут же схватил требования и пулей помчался из конторки. А Муся осталась у телефона одна. И именно в это время раздался звонок.

Муся осторожно подняла трубку и заговорила медоточивым голосом:

— Я слушаю. Совершенно верно, товарищ Кубикова. Очень рада, дорогая. Можете, товарищ Кубикова, прийти за бюллетенем в любое удобное для вас время. Ну что вы, что вы, это товарищу Сидоренко, наверное, показалось, что я сердита. Просто я в перерыв мороженое ела, и голос у меня стал такой… холодный. Да, если хотите, я по пути с завода занесу вам. Что вы! Что вы! Не стоит благодарности за такие малости.

Она положила трубку и сказала зло:

— Ох, кляузник проклятый! А ты, Матреха, держи карман шире, так я и принесу тебе бюллетень. Скажу, что заболела. А что, факт! Человек я или не человек?

Но, видимо, эти самоуспокоительные слова на нее не очень подействовали, потому что она продолжала сидеть грустная-пре-грустная. Возвратившийся Иван Христофорович сел рядом, посмотрел на нее сочувственно, улыбнулся и сказал:

— Встретил я Бубенчикова.

— Ну и что?

— Дал ему требование на инструмент и послал в отдел снабжения.

Муся безнадежно отозвалась:

— Я думала, вы узнали, что…

— Узнал.

— Ну, не томите.

— Минуточку. Завел с ним осторожный разговор. Спросил: «Отдали, мол, свое сочинение?» Он говорит: «Отдал».

— В открытую, значит, действует. Худо.

— Минуточку. Я его спрашиваю: «А что, мол, вам конкретно не нравится?» А он: «Деталь одна».

— Это я-то деталь? — взорвалась Муся. — Вот нахал!

— Минуточку. Ты слушан. Я говорю: «Какая?» И, представляешь, что он мне сказал?

— Пакость какую-нибудь про меня.

— Он мне напомнил про пневматические устройства к станкам. Помнишь, был такой заказ?

— Ну что вы мне в такой серьезный момент про какие-то станки болтаете? Вы про заметку скажите.

— Минуточку. Бубенчиков предложил изменить последовательность операции. Третью деталь брать раньше второй. Сборка упрощается. Заводу выгода.

— Нет, вы нарочно меня травите. Вы о деле, о деле! — плачущим голосом закричала Муся.

Иван Христофорович разъяснил:

— А дела никакого нет. И заметки нет. Бубенчиков ходил к Ануфриеву не как к редактору, а именно как к конструктору. За техническим советом. И Ануфриев одобрил его задумку. Ясно?

Муся едва не кинулась Ивану Христофоровичу на шею.

— Милая вы моя Минуточка, это верно?

— Вернее быть не может.

— Значит, ложная тревога? И никаких жалоб? Красота!

Не думайте, что судьба бездействовала. Судьба была на страже. Именно в эту секунду зазвонил телефон.

Муся торопливо схватила трубку, по тут же, вспомнив, что никакие опасности ей не грозят, с явным пренебрежением поднесла ее к уху и заговорила так, как — увы — привыкла:

— Ну чего еще? Я! Вы что, русского языка не понимаете, что ли? Я, я, я! Теперь поняли? Ну вот, слава богу, и то хорошо. Сидоренко? Опять?! Это черт знает что. Вам давно сказано… Что? Дела на пять минут? А вы мне не указывайте. А? Вы не Сидоренко? Чего же вы про Сидоренко спрашиваете? Интересуетесь его предложением? Расследуете жалобу? Товарищ, бросьте мне морочить голову. Это ты, Петька, меня разыгрываешь? Не Петька? А кто это? Кто?

Муся судорожно сжала трубку обеими руками, попробовала что-то еще сказать, но смогла только беззвучно пошевелить губами. Трубка выпала у псе из рук. Иван Христофорович даже испугался.

— Что такое?

В полной растерянности, еще не совсем придя в себя, Муся прошептала:

— Сидоренко… ему… пожаловался.

— Минуточку… Кому?

Муся только молча показала на висевшую возле самого пола и что-то рокотавшую телефонную трубку.

— Да скажи ты толком, кто с тобой говорил?

Иван Христофорович передразнил:

— «А… а… а…» Ну, дальше. Ну?

— А… ну… фриев.

— Ануфриев? Из стенгазеты?

Муся кивнула головой.

Трубка продолжала рокотать. Наверное, добросовестный инженер из конструкторского, он же редактор, продолжал для очистки совести расследование дела, которое в общем-то ему было уже ясно.

ИЗГНАНИЕ ПИМЕНА

Удар был нанесен в самое сердце.

Под сердцем редактор стенгазеты Лиля Кучерявенко образно понимала определенную личность. Девица столь же решительная, сколь и чувствительная к поэзии, она считала, что корень бюрократизма — это персонально начальник планового отдела Пушистов. Последняя его инструкция — о том, что считать дыркой на мешке, — содержала 39 страниц. Лиля поместила в степной газете шарж на Пушистова.

Чтобы было посмешнее, Лиля вырезала из отслужившего свой век учебника изображение летописца Пимена, очень ловко подклеила взятую в отделе кадров фотографию Пушистова, подрисовала длиннейший бумажный свиток, а внизу под эпиграфом приписала пушкинские стихи:

Еще одно последнее сказанье,

И летопись окончена моя…

Пушистое перед уходом с работы взглянул на свежую стенгазету, обнаружил шарж, услышал смех сотрудников и обиделся. И не то чтобы его взволновало существо вопроса, уязвила Пушистова форма.

Придя домой, он написал протестующее заявление в местком.

Председатель месткома был в командировке, и его заменял экспедитор Замухрыгин, зять Пушистова. Хитро подмигнув своему тестю, он пообещал «как следует провести обсужденьице» и за четверть часа до конца рабочего дня предупредил о заседании редактора стенгазеты и трех членов месткома. Четвертому профсоюзному деятелю — ревизору Вершкову — он ничего не сказал.

— Ну его: опять начнет долбить: «Я за правду!» Как будто мы не за нее же!

Он доверительно сообщил об этом Пушистову, чем вызвал благодарственное пожатие родственной руки.

На заседании Замухрыгин без долгих слов зачитал заявление Пушистова:

«В № 2 (216) стенгазеты «Шило в мешке» помещена злопыхательски-клеветническая шарж-карикатура, порочащая меня как гражданина и общественника, три года являющегося членом рев-комиссии месткома. Не касаясь существа эпиграфа, где указан объем инструкции о задырявленностп мешкотары, я категорически протестую против того, чтобы меня уподобляли религиозному фанатику Пимену, который был монахом, чего не скрывал и наш великий классик А. С. Пушкин. Я требую опубликования опровержения в смысле упомянутого монаха Пимена».

Затем Замухрыгин спросил:

— Какие будут суждения, товарищи?

— Я считаю… — начала было Лиля, редактор «Шила в мешке», но Замухрыгин сразу же ее остановил:

— Ты, Кучерявенко, наш орган. И заявление подано на тебя. Так что пока, так сказать, ты помолчи. Тем более дело ясное: мы не можем порочить наших боевых товарищей.

Он обернулся к уборщице Улыбышевой.

— Может быть, начнем с тебя, Федоровна?

Он знал покладистый нрав старушки.

Анна Федоровна развела маленькими жилистыми ручками и сказала:

— Не из тучи гром. Почему товарищ Пушистое волнуется? По-моему, Пимен — приятный старичок. Рассудительный и все такое. Внучка при мне о нем читала. Понравилось.

— Позвольте! — вскочил Пушистое, на что экспедитор, то есть председатель, с готовностью ответил:

— Слово имеет Никодим Иванович.

— Я вынужден дать разъяснение! — с энергией начал Пушистое. — Вот выписка…

Он распахнул портфель и вынул школьную тетрадь, в которой круглым и ровным детским почерком было что-то написано. Это должно было внести исчерпывающую ясность в спор.

— Пожалуйста. Мало того, что сам монах, он и других монахов называет трудолюбивыми, а царей именует великими, агитирует, что они и славны и добры, предлагает их поминать. Кроме того, Пимен тесно связан с известным авантюристом Лжедмитрием, а этому типу во всех советских учебниках истории дана резко отрицательная характеристика. Разве можно что-нибудь подобное сказать обо мне?

Замухрыгии с подобающей председателю серьезностью сделал заключение:

— Да, безусловно, сравнение с Пименом корявое.

И тут же строго обратился к Анне Федоровне Улыбышевой:

— А ты, Федоровна, еще находишься в плену религиозных предрассудков. Это нам известно. Отсюда и твоя защита монаха Пимена.

Анна Федоровна смущенно прикрыла рот концом темного старушечьего платка и промолчала. А Замухрыгии опять обратился к собравшимся:

— Какие будут еще мнения, товарищи, в части ограждения ответственных сотрудников от клеветы и шельмования?

Заместитель начальника административно-хозяйственного отдела Бугаев хрипловато пробасил:

— Действительно, этот служитель культа ни к чему пристегнут. Допустим, захотела ты, Лиля, критикнуть, — подбери подходящую кандидатуру для сравнения. Мало, что ли, у нас классиков? Я, товарищи, предлагаю заменить этого монаха более современным типом, ну, что ли, Демоном.

Лиля прыснула, но председатель строго постучал карандашом по графину и обернулся персонально к ней:

— Если у тебя, Кучерявенко, есть отвод против Демона, ты выступи организованно, а не нарушай порядок ведения собрания. Что же касается этой кандидатуры, то Демона я и сам бы не пропустил. Во-первых, обидно. А во-вторых, кто он такой? Мифическая личность. Фантазия поэта. И как тебе взбрело в голову, товарищ Бугаев!

Бугаев пробормотал;

— Жена меня часто Демоном обзывает, вот я и решил, что для критики это в самый раз.

Несколько минут длилось молчание. Потом заговорил Пушистое:

— Мне, конечно, самому неудобно. По вот личность, часто упоминаемая в сравнениях у различных ораторов: Юлий Цезарь.

— Э-э, хитер, Никодим Иванович! — засмеялся Бугаев и погрозил Пушистову пальнем. — Популярную фигуру подсовываешь. Только ведь это тоже чуждый элемент: император.

Лиля Кучерявенко не выдержала и ворвалась в «порядок ведения собрания»:

— Хоть и император, а не бюрократ. Сделает много, а, сообщая об этом, уложится в три слова: «Пришел, увидел, победил». Вам бы так писать!

Замухрыгии дробно застучал карандашом о графин. Потом, вздохнув, сказал:

— К глубокому сожалению, предложение Никодима Ивановича отпадает. Есть еще кандидатуры?

Член месткома счетовод Свистунов, любивший выступать по любому поводу, поднял палец, свидетельствуя этим о своем желании высказаться.

— Ну! — с надеждой обратился к нему Замухрыгин. Он уже тяготился этим сложным заседанием. Отсутствие правдолюбивого Вершкова явно не спасало положения.

— Дон Померанце! — торжественно произнес Свистунов.

— Кто? Кто? Кто? — в один голос воскликнули Пушистов, Замухрыгин и Бугаев.

Свистунов вышел из-за стола, правую ногу выставил вперед, а правую руку возложил на боковой карман пиджака, слегка касаясь высовывающейся оттуда расчески. Затем он с чувством продекламировал:

А дон Померанцо все пишет и пишет,

И черт его знает, когда он напишет…

Председатель скосил глаза на Пушистова и, увидев, что тот не выражает недовольства, кивнул головой.

— Годится! Ай да Свистунов! Недаром, видно, ты в пьесе «Бедность не порок» козла играл! Артист! Приношу благодарность от лица месткома.

Но тут же тучка набежала на его председательское чело, и он осведомился:

— Подожди, а кто автор?

Свистунов замялся:

— Автор? По-моему, Пушкин. Впрочем…

— «По-моему», «впрочем», — передразнил председатель. — Ты должен точно знать: автор, фамилия, имя, отчество, собрание сочинений, том такой-то, страница такая-то. Чтобы комар носа не подточил. Может, вспомнишь? Или кто из товарищей подскажет?

Но все молчали, и только Лиля улыбалась.

Тогда Замухрыгин сокрушенно покачал головой.

— Ничего не выйдет. А вдруг автор не тово… Или как раз именно тово. Что же, мы будем протаскивать в стопную печать чуждую или разложенческую литературу? Эх, Свистунов, Свистунов, сколько мы тебя учили бдительности!

— Память подвела! — весь багровый от стыда, бормотал Свистунов.

Тут вновь взяла слово уборщица Анна Федоровна Улыбышева:

— Вы, товарищи, все о том, кого бы зачислить вместо этого монаха, а о деле-то и забыли. В картинке критикуют Никодима Ивановича за бюрократизм. Как же с этим-то быть? Ведь здесь зло.

У Замухрыгина от такой смелости рядового члена месткома глаза полезли на лоб:

— Ты что, Федоровна, решила пас, глупых, учить уму-разуму? А пе лучше ли тебе подумать об искоренении пережитков капитализма в собственном сознании?

Но тут возмутилась Улыбышева. Она вскочила и закричала:

— Нечего меня каждый раз этими пережитками корить! Не ко двору я тут пришлась, так и скажите! — Я и уйти могу!

Вместе с ней встала Лиля.

— Я вам, тетя Аня, компанию составлю. А вас, — она обернулась к сидящим за столом, — предупреждаю: нам на роток пе накинешь платок. Вот!

Решительно завязав платок, Лиля Кучерявенко направилась к выходу. Улыбышева шла за ней. Их пе удерживали.

Секретарь парткома, толстый и добродушный Павел Павлович, смеялся до слез, когда Лиля и Анна Федоровна, перебивая друг друга, рассказывали ему о заседании месткома.

— Так вы считаете, что Замухрыгин нарочно не позвал Вершкова?

— Нарочно. Тот бы им и без председателя прописал, что надо.

— Ну, а про Демона ты все-таки присочинила?

— Честное комсомольское! Спросите хоть тетю Аню. Или вот что…

Лиля схватила Павла Павловича за руку и вывела в коридор. Учреждение уже опустело, и двери комнаты, где заседал местком, были открыты настежь. Не пришлось даже близко подходить к ним: так отчетливо доносилось каждое слово.

Ораторствовал счетовод Свистунов:

— Предлагается кандидатура Александра Дюма. Писал много и в смысле сатиры на одних правах с забаллотированным Пименом. В то же время в библиотеках на отличном счету, зачитываются им, можно сказать, до дыр, так что для Никодима Ивановича личность необидная. Я полагаю, принципиальных возражений не будет?

Павел Павлович замахал руками, а у себя в комнате решительно сказал Лиле:

— Права ты, редактор, на все сто. Полезно пропесочить их еще раз. Да посмешнее! Поядовитей! Пусть узнают, чем крапива пахнет.

БАСТИОН ПУЗЫРЬКОВЫХ

Этому правдивому рассказу можно предпослать одну hi народных пословиц, вроде «Крайности сходятся», «Привычка — вторая натура» или даже что-нибудь более ядовитое.

Алексей Иванович Пузырьков отличался робостью, а Михаил Михайлович Дубов — напористостью. Первый был рядовым библиотекарем, а второй — личностью номенклатурной на уровне начальника отдела; первый всю жизнь сеял разумное, доброе, вечное в одной и той же библиотеке и не льстился ни на какие заманчивые предложения «развернуться в аппарате»; второй слыл могучей организационной силой, ибо вечно проводил всякие перестройки, и маленькая Надя Пузырькова часто его спрашивала; «А ты теперь уже не на макаронах, дядя Миша?» И дядя Миша отвечал: «Нет, несмышленыш, я теперь не на макаронах». Первый мог увлеченно трудиться ночами и читать запоем, даже опаздывал на работу, а второй, беря книгу вечером, быстро засыпал, но зато любил и грядок и систему; к примеру, звоня в квартиру, нажимал кнопку обязательно три раза, объясняя это тем, что первый звонок могут не услышать, второй заставит насторожиться, а третий «сыграет свою информационную роль».

Однако оба они охотно обсуждали варианты дебютов и гамбитов, могли подолгу сидеть за шахматной доской, и это их сближало.

Когда Алексей Иванович Пузырьков, честнейший работяга, получил на всю свою немалую семью роскошную квартиру, Михаил Михайлович Дубов появился на новоселье одним из первых. Как обычно, он позвонил трижды, вошел, привычно поздоровался: «Как ваше ничего себе?» — и обстоятельно стал осматривать комнату за комнатой, потрогал пружину дивана-кровати, заглянул за трюмо и загадочно изрек:

— Стандарт.

— Что стандарт? — удивился хозяин.

— Квартира.

Пузырьков растерянно пожал плечами, не понимая, хорошо это или плохо.

Михаил Михайлович продолжал:

— Ты знаешь, у меня есть реорганизационный опыт. Применить его в условиях квартиры — дело несложное. Где стоит у тебя диван? Чудак: чуть ли не посередине комнаты. Он съедает площадь. Дра-а-а-гоценную площадь. Его надо сдвинуть в угол. А шифоньер сюда вот. Полезной площади будет больше. В комнате просторней. Согласен?

— Пожалуй! — ошеломленный напором, подтвердил хозяин.

— Тогда за дело! — провозгласил Михаил Михайлович, снял пиджак и повесил ею на спинку стула. В общем-то он был рубаха-парень. — А ну, друзья, взяли! Еще раз — взяли! К стенке, к стенке поближе. Ты, друг, заходи с той стороны. Ну!

Диван и шифоньер поменялись местами.

Михаил Михайлович вытер пот с лица и уселся за шахматный столик с видом человека, который шел мимо пруда или речки и, увидев тонущих неразумных детей, спас их.

На следующий вечер в квартире Пузырьковых снова прозвучали три звонка. Заложив руки за спину, Михаил Михайлович постоял на пороге каждой комнаты, потом так же загадочно, как и накануне, изрек:

— Дурак!

— Это ты про кого? — несмело поинтересовался папа Пузырьков.

— Про себя! — добродушно отозвался Михаил Михайлович. — Диван мы передвинули, это правильно. И шифоньер тоже. А книжный шкаф так и будет стоять на пути?

— Почему на пути? Он в стороне.

— В стороне! — саркастически повторил Михаил Михайлович. — Ничего себе в стороне! Весь вопрос, в какой стороне. Вернее, спросим, на какой стороне? Ответим: на южной.

Книги вытаскивали всей семьей и потому справились с этой работой еще засветло. Книжные шкафы оказались нетяжелыми. Но попутно выяснилось, что ковер повесили явно не на месте, с чем согласилась даже бабушка, а ведь о ее упрямстве передавались в семье легенды. И торшер приткнулся в угол «как неприкаянный». Следовало внести коррективы. К полуночи перестановку закончили, и Михаил Михайлович, так и не дав мата Алексею Ивановичу, ушел домой, сопровождаемый несколько даже чрезмерными благодарностями Пузырьковых. (Не спала даже Надя, за что и была на следующий день наказана двойкой по арифметике.)

До субботы Дубов приходил ежедневно. Он принес вычерченную дома «схему реорганизации». Дедушка стал звать его Мишей и помогал снимать и разбирать люстру. Под руководством его и бабушки женское население квартиры определяло, как лучше передвинуть газовую плиту на кухне. («Для двух газовщиков работы на полвоскресенья».)

— В воскресенье же мы собрались пойти в цирк… — захныкала Надя.

— Отложим, невелико дело, — неуверенно сказал папа Пузырьков.

В выходной утром раздались три звонка.

Дедушка, не спавший по стариковской привычке с пяти утра, как-то судорожно дернулся, одетый снова лег в постель, натянул на себя одеяло и сделал вид, что задремал.

Бабушка побледнела и тихонько прокралась в комнатку рядом с ванной.

Мама, накрывавшая на стол к завтраку, встала у косяка и безнадежно закрыла лицо руками.

Сам папа Пузырьков замер, держа зубную щетку на полпути ко рту, как будто беднягу поразил паралич.

Несмышленыш Надя проговорила, тараща глаза.

— Ничего себе, это он!

— Т-с-с! — легчайшим шепотом остановила ее мама.

Раздалась вторая серия из трех звонков. Потом третья.

Никто не шевелился, точно вся семья играла в живые картины.

На лице папы Пузырькова, отделенного от гостя непроницаемой дверью, блуждала блаженная улыбка.

Мама заулыбалась тоже и нежно посмотрела на папу.

Из дальней комнаты в столовую, одетый, но скинув туфли, в одних носках прокрадывался дедушка Пузырьков. Его душил смех, но старик крепился изо всех сил.

А звонок надрывался. И все сериями: три звонка, три звонка, три звонка…

С тех пор Дубов обиделся и больше не приходил. Папе Пузырькову пришлось подыскать себе нового партнера для шахматных баталий.

Бастион Пузырьковых отстоял свою независимость. Очередной реорганизации не произошло.

ГРОБЕ-ЦИЦЕРО

В субботу, когда Сережа совсем уже собирался домой, редактор вызвал его и строго сказал:

— Вот что, юноша, вы теперь репортер со стажем: месяц проработали. Есть серьезное задание: районный прокурор прислал статью. Тема важная: борьба с нарушением трудового законодательства. Но слог, признаться, корявый. Выправьте деликатно, а в понедельник забегите к прокурору и согласуйте.

И прибавил поощрительно:

— Не все вам сидеть на мелкой хронике.

Сережа испытал горделивое чувство — доверяют! — и в то же время расстроился: только что он спускался в типографию, заглянул к корректорше Зое и условился в воскресенье с утра отправиться на речку. А когда же править?

«Ничего! — подумал Сережа. — Возьму статью с собой и после прогулки, не заходя домой, — прямо в редакцию. Часа за два сделаю».

Утром он с Зоей плавал, калился на пляже, бродил по лесу. Завтрак в соответствии с заранее составленным планом организовали на берегу реки в уютном местечке. Зоя стала вынимать из сумки разную снедь.

— Эх, память девичья, — самокритически заметила она, — салфетку, конечно, забыла.

В карманах Сережи тоже не оказалось ни салфетки, ни скатерти. Но он с деланной небрежностью вытащил статью районного прокурора и положил на траву:

— Используем этот научный труд. От этого он ничуть не потеряет своей актуальности.

Уже по одной такой фразе можно было предположить, что и лице Сережи растет фельетонист — будущий сатирический гений районного масштаба.

На листки, усеянные мелкими машинописными буковками, были положены пирожки с жареными солеными огурцами — коронный номер кулинарного искусства Зоиной мамы, — а кроме того, колбаса, сыр и поставлены бутылки клубничной фруктовой воды. Сережа налил в бумажные стаканчики шипучку и провозгласил тост:

— Как друг, ты, Зоенька, должна чокнуться и выпить за поворот в моей журналистской карьере.

Чокнулись.

— Пью! — торжественно ответила Зоя и осушила стаканчик.

Так как в сумке была припрятана еще одна бутылка воды, тосты следовали один за другим: за будущее, за полет космонавтов на Марс, за благополучную сдачу Зоей экзаменов в пединституте.

Завтрак прервали для внеочередного купания. Потом Зое взбрело в голову плести венки, и она кидала их, поддразнивая Сережу и загадывая, скоро ли пристанет венок к берегу и выйдет ли опа замуж в этом году.

Потом, все так же дурачась, Зоя сложила из бумаги кораблик и пустила по реке. Но кораблик почему-то быстро пошел ко дну. Пришлось вслед ему пустить второй, и тут девушка загадала на Сережу: если кораблик пристанет к берегу, значит, Сережа в этом году женится, а если потонет, подобно первому, следовательно, газетная карьера его лопнет.

Второй бумажный крейсер — увы! — пошел ко дну. Зоя вскрикнула.

— Ты что? — снисходительно улыбнулся Сережа. — Веришь в приметы?

— Кораблики-то были из твоей статьи… — прошептала девушка и испуганно поглядела на Сережу.

— Прокурорской? — трагическим шепотом спросил Сергей. — Ой, что ты наделала!

Кинулись искать кораблики. Сергей даже нырял, пытаясь в зеленой глубине разглядеть белые листки, но все напрасно.

Конец прогулки был испорчен.

Когда шли домой — конечно, гораздо раньше, чем предполагали, — Зоя сама взяла Сережу под руку. Ей хотелось загладить свою вину, что-то придумать. Но сколько она ни соображала, никакого выхода из создавшегося положения не находилось.

«А ведь за такие штуки могут и уволить», — вдруг пришла ей в голову противная мысль.

Как нарочно, то же самое подумал и Сергей.

В понедельник он пришел в редакцию первым и стал ждать появления Бухалова, старого репортера, прошедшего, как говорится, огонь, воду и медные трубы. В память Сереже врезалась фраза, сказанная когда-то Бухаловым:

— Для настоящего журналиста нет безвыходных положений.

Бухалов, выслушав сбивчивый и торопливый Сережин рассказ о безвременной гибели произведения прокурорского публицистического таланта, задал вопрос:

— Статья-то хоть дельная?

— К сожалению, да. Иначе редактор не дал бы мне править.

— А не знаешь, с прокурором он не говорил?

— Мне поручил согласовать после правки.

— Так! — глубокомысленно произнес Бухалов, соображая, как бы выручить своего молодого друга. Вдруг он нежно щелкнул себя по лбу и произнес сладчайшим голосом: — Варит котелок у старика, варит!

Пальцем поманил Сережу и, когда тот подошел, спросил:

— Вы часто ходите вниз, в типографию и, вероятно, наборную технику знаете назубок?

Сережа вспыхнул:

— Я знаю корректорскую, а наборную — слабее.

— Проверим! — отозвался Бухалов. — Что такое курсив?

— Наклонный шрифт, вроде рукописного.

— Отлично. А шпоны?

— Это такие металлические линеечки. Их прокладывают между строк, когда надо заполнить место.

— Соображаете. А бабашки?

— Такие большие металлические квадраты или прямоугольники, ими забивают пустоты в наборе.

— Академик полиграфии! — с преувеличенным восхищением воскликнул Бухалов. — Последний вопрос: что за штука гробе-цицеро?

Сережа замялся. Про цицеро он слыхал — это крупный шрифт размером в двенадцать пунктов, а вот гробе…

— Не знаете? Неважно! — смилостивился Бухалов, написал несколько слов на бумаге и протянул Сергею. — Вот вам текст. Выучите так. что, если ночью вас разбудят, вы без запинки произнесете. А когда выучите, — звоните своему прокурору и произносите. И посамоуверенней, понапористей…

В это время в комнату заглянул секретарь редакции, и конец фразы Бухалов сказал Сергею вполголоса.

Тот радостно заулыбался и сел в уголок, бубня текст себе под нос.

Секретарь, дав Бухалову срочное задание, исчез, и Сергей снял трубку телефона. Он с надеждой глядел на стреляного газетного волка, но тот помахал рукой и сказал на ходу:

— Сам, дружок, сам. Я бы это запросто провернул.

И ушел.

Тогда Сергеи решительно поднял телефонную трубку и попросил телефонистку соединить с районным прокурором.

— Здравствуйте, — непринужденным тоном, как учил его Бухалов, сказал Сергей. — С вами говорят из редакции. Вы прислали нам статью. Да, да, очень хорошая статья, мы ее обязательно поместим и даже не просто поместим, а напечатаем курсивом гробе-цицеро на шпонах и бабашках. Повторить? Пожалуйста. Мы ее напечатаем курсивом гробе-цицеро на шпонах и бабашках. Но для этого нам срочно нужен второй экземпляр статьи. Есть он у вас? Можете вы его прислать?

Конец фразы Сергей выпалил одним духом, стараясь поскорей закончить этот трудный разговор.

После паузы прокурор сказал, что немедленно пришлет копию статьи, и спросил Сережину фамилию.

Сережа положил трубку телефона, вытер пот со лба и вздохнул с облегчением, будто сбросил вязанку дров, которую он нес на пятый этаж.

Статья появилась в редакции через десять минут. Принес ее сам прокурор. Он был уже не молод: седые виски, глаза глядели устало. Левый рукав пиджака болтался: одна рука потеряна, наверное, на войне.

— Вот… — сказал прокурор, положив статью перед Сергеем. Он пристально и долго всматривался в Сережино лицо, потом положил руку ему на плечо и заговорил как-то по-другому — сердечнее и мягче: — А теперь давай начистоту? Потерял статью?

Сережа покраснел, кивнул головой и покорно рассказал, как шли ко дну кораблики, пушенные рукой Зои.

— Всю эту петрушку с гробе-цицеро ты придумал, конечно, не сам, — уверенно заявил прокурор. — Но вот тебе мой совет: если хочешь по-настоящему работать в советской газете, — не ври, не ловчи, не дурачь людей.

— Честное слово, больше никогда… — начал было Сережа, но прокурор перебил его, протянул руку:

— Понятно. Себе дай слово и держи его.

Он повернулся, чтобы идти.

Сергей остановил его вопросом:

— А как вы все-таки догадались? Следственный опыт?

Прокурор усмехнулся.

— До войны я наборщиком работал. Не один год, братец мой. А когда на Курской дуге потерял руку, пошел учиться. Был следователем, стал прокурором. Больше вопросов нет?

Уже стоя в дверях, сказал:

— Заходи ко мне. Интересный материал дам. Будет что напечатать курсивом гробе-цицеро на шпонах и бабашках.

И они оба засмеялись…

ЖОРИНО ПРИЗВАНИЕ

Призвание найти не так-то легко. Жора Кусачкин убедился в этом на собственном опыте.

Он долго был фотографом. Но после того как фотоателье «Рембрандт-1», «Красная светопись» и другие, носящие не менее звучные и эффектные наименования, стали вытеснять «пушкарей»-фотографов, Жора задумал сменить профессию. «Это не мое призвание!»— сказал он. Ему надоело ожидать клиентов, сидя со своим фотоящиком и треногой на бойком месте возле общественной уборной и с тоской смотреть на декорацию с серой, в яблоках лошади. Окончательно продралась и обмахрилась прорезь на полотне, предназначенная для тех, кто вздумал бы увековечить себя в этой романтически-кавалерийской обстановке. Жора мог бы, конечно, заказать новую декорацию, где лошадь заменена вертолетом, но в тот критический момент денег не оказалось, и, повторяем, он разочаровался в фотографии.

Куда идти?

Люди нужны всюду, но всюду спрашивают об умении что-нибудь делать или в крайнем случае о желании учиться. А у Жоры не наблюдалось ни того, ни другого.

Еще на заре туманной юности, не поладив с синтаксисом и десятичными дробями, он решил, что всякое учение ему противопоказано, как некоторым противопоказана езда в автобусах. Его укачивало от разговоров о науке.

Дольше всего Жора был маляром, помогал писать вывески старику мастеру с прокуренными усами и подвязанными ниткой очками. Но он понимал, что и это не его призвание. Жора ненавидел буквы: они напоминали школу, учительницу русского языка, терпеливо, но безуспешно учившую Кусачкина писать слово «итти». Жора считал, что в данном случае достаточно одного «т», а седая учительница упорно держалась иного мнения.

На вывесках попадались и цифры, например: «Гастроном № 13» или «6-я ремстройжилконтора». Подобно буквам, они воскрешали в памяти школу и учителя, стремившегося воздействовать на учеников личным примером и изысканно-вежливым обращением.

— Кусачкин, — говорил он, — передайте вашей уважаемой матушке выражение моего глубочайшего соболезнования по поводу вашего возмутительного поведения на уроках, а также фиглярства, неуважения к товарищам и феноменальной лени.

Маляра из Жоры не получилось. К такому выводу пришел старичок мастер с прокуренными усами. Он уволил Кусачкина.

Пожалел Жору только один человек — агент по приему заказов… Сеня Козырь, предприимчивый юноша, любивший говорить:

— Заработать можно где угодно и на чем угодно. Надо только знать, что больше всего любит начальство.

Жоре он помочь оказался не в силах. Ему самому грозил «вылет»: старик мастер оказался неподкупным.

Довольно долго Жора перебивался случайными заработками: преподавал бальные танцы и торговал в пригородных поездах открытками целующейся пары с надписью: «Верность до гроба».

Однажды на шумной московской улице, усаженной липами, Жору остановил дружок Сеня Козырь.

— Приветствую категорически! — раздался его бодрый голос.

Они разговорились. Сеня вспомнил, как Жора смешил всех в малярной мастерской, и предложил участие в «дикой бригаде», уезжающей на «культурное» обслуживание лесорубов Севера. В этой бригаде Сеня был главным администратором.

Так началась артистическая карьера Георгия Кусачкина — конферансье и «единственного в СССР исполнителя головокружительного полета вниз головой под куполом цирка на 5 метров 20 сантиметров».

В поселке, где выпускалась районная газета, Кусачкин распил с метранпажем типографии бутылку перцовки и ухитрился тиснуть анонс о чуде циркового искусства. Первыми зрителями первого номера были наборщик и метранпаж. Они же дали и первую, правда, устную рецензию:

— Ловкач!

Очевидно, это относилось к спортивным достижениям Жоры. Выполняя свой номер, Кусачкин долго крутился и раскачивался на трапеции и, наконец, уцепившись ногами в спальных тапочках за палку, повисал вниз головой. Его друг Сеня выбивал в это время тревожную дробь на барабане, взятом под честное слово в пионерском отряде.

Но как-то раз, выпив лишнее, Кусачкин свалился с трапеции. Образно это можно было бы назвать падением с Олимпа на грешную землю. Жора не ушибся, но со сцены ушел пошатываясь. За кулисы его провожал оглушительный свист зрителей.

Так оказалась запретной артистическая карьера. Опять встал роковой вопрос: что делать?

Недавно я встретил Кусачкина в доме отдыха «Голубой курган».

Утром после появления новой смены отдыхающих (это называется почему-то не приезд, а как на ипподроме — заезд) Жора появился в большом и светлом помещении столовой и сиплым голосом провозгласил:

— Доброго утра, товарищи! Меня зовут Георгий Петрович. Фамилия — Кусачкин. Тем, кто любит цирковое искусство, ока должна быть знакома.

Жора источал улыбки и обращался ко всем двумстам отдыхающих:

— Ну вот, я назвал себя. А вас как зовут?

Это надо было принимать за остроумную шутку. Чтобы отдыхающие по неопытности не пропустили остроты, Жора театрально засмеялся. Официантка Машенька, слышавшая это уже десятки раз, морщила безбровое, розовое, будто сделанное из целлулоида лицо, прыскала и прикрывала рот ослепительно белым передником.

С того времени, как Жора обосновался в доме отдыха, вся природа стала его данницей.

На второй день после «заезда» Кусачкин оглушил еще не опомнившихся горожан плакатом, написанным в гамме яичницы с луком (вот где пригодилась малярная выучка):

«ВНИМАНИЕ!!! ВНИМАНИЕ!!!

ПО УТВЕРЖДЕННОМУ ДИРЕКТОРОМ ПЛАНУ КУЛЬТМЕРОПРИЯТИЙ СЕГОДНЯ ПОСЛЕ ЗАВТРАКА МАССОВАЯ ПРОГУЛКА ПО ИСТОРИЧЕСКИМ МЕСТАМ: «ПОЛЯНА РАССТАВАНИЯ», «ОБРЫВ ЛЮБВИ».

НАС СОПРОВОЖДАЮТ БАЯНИСТ И ФОТОГРАФ.

ОБЩЕЕ РАССТОЯНИЕ ПРОГУЛКИ — 3 КИЛОМЕТРА.

!!!ПРЕДУПРЕЖДАЕМ!!! ВСЕ, КТО НЕ ПОЙДУТ, — МНОГО ПОТЕРЯЮТ!!!»

Ставка была беспроигрышной. После завтрака у входа собралась молодежь — рабочие, студенты, — счастливые оттого, что отдыхают и окружены такими же веселыми и жизнерадостными парнями и девчатами. Потянулись толстяки с апоплексической шеей, рассчитывающие сбросить хотя бы пять кило, и увядшие девы, четырежды за день меняющие свои экстравагантные наряды в тщетной надежде заполучить жениха.

Пока шли, огибая столовую и кухню, на соседнюю поляну, Жора-баянист, фальшивя, наигрывал на аккордеоне «Ой, рябина, рябина». Добравшись до «Обрыва любви», Жора-экскурсовод рассказывал трогательную историю о том, как «в далекие времена крепостной помещик зверски задушил здесь крепостника-парня, жениха загубленной девушки из соседней деревни». Затем Жора-фотограф выстраивал группу возле сломленной бурей березы, брал у своего «ассистента» Васи, шестнадцатилетнего сына уборщицы, аппарат «Фотокор» и запечатлевал отдыхающих.

Утром, сидя на плюшевой тумбочке в вестибюле, Жора бойко, как бывало в пригородных поездах, торговал карточками.

Едва доход от снимков иссякал, Жора устраивал «музыкальную» или «литературную» викторину на приз, спрашивал, «какая картина Тургенева изображает событие, происходившее 300 лет назад, во времена Наполеона», вручал призы: толстому дяде — надувную резиновую рыбку, а меланхолической деве — розовую распашонку.

С особым подъемом он объявлял о «вечере художественной самодеятельное! и силами сотрудников дома отдыха» и вывешивал уцелевшую с былых времен афишу о полете. «Зарядившись» для храбрости двойной дозой, он показывал немудрящие номера на трапеции и лихо отбивал чечетку, предупреждая:

— Танец загнивающего капитализма, так называемая чечетка. Я именую этот номер «Акула».

Происходили с Жорой и казусы. На очередном «вечере отдыха» он покачивался и едва не падал. Прикладывая руку к красному (возможно, от солнца) лицу и икая, он скорбно произносил:

— Переутомился… Один… Но меня всему учили, и я все делаю. Простите….

И ему прощали: и добродушные отдыхающие, которым во время отпуска Нравится все, кроме дождя, и директор дома отдыха.

Этот директор большую часть времени проводил в своем коттедже, в кругу семьи. Изредка он с гордо поднятой головой проходил мимо стройки нового корпуса, возводимого не то третий, не то четвертый год. Наряду с этими отдельными недостатками у него было и несомненное достоинство: в тот же день, как поспевала клубника, несколько лукошек этой вкусной ягоды молниеносно нарочным отправлялись в город «нужным» людям. Впрочем, в зависимости от сезона клубника заменялась яблоками «золотой ранет», грушами «фердиианд» и другими дарами природы.

…Время шло. К «Поляне расставания» и «Обрыву любви» прибавилась «Роковая аллея», к истории о «крепостном помещике» — легенда о двух влюбленных, аппарат «Фотокор» был заменен «Зорким», сын уборщицы Вася взялся за ум, окончил школу и пошел работать. Как говорил древний философ, все течет, все изменяется.

А Жора Кусачкин никуда не уходил. Он нашел свое призвание.

Да. я совсем забыл сказать, что директором дома отдыха являлся Семен Иванович Козырь — бывший Сеня, друг Жоры.

ТАЙНА

В районном коммунальном отделе все сотрудники, начиная с курьера Миши, зарабатывавшего себе стаж для поступления в институт, и до бухгалтера Галины Павловны, готовящейся к выходу на пенсию, считали, что заведующий Матрехин держится на работе только заботами жены, женщины боевой, активной и занимающей немалый пост.

И не без основания считали.

Матрехин, как говорится, хотя и не раз был в темя колочен, все равно разумом непрочен. Для солидности он носил усы, однако и про то люди нашли острие слово: под носом-де взошло, а в голове и не посеяно.

Заместитель и разные специалисты и думали и делали за него, а он только руками водил да на совещаниях зачитывал справки и материалы, подготовленные ему заранее. Но все равно дела в райкомхозе шли плохо.

И вот чудо из чудес: стал Матрехин другим. Почти, можно сказать, переродился.

Началось с того, что председатель горсовета прислал ему бумагу насчет открытия Бюро добрых услуг, а всем известно, что это — дело хлопотное. Матрехин спокойненько распорядился:

— Не выполнять.

И что ж вы думаете? Назавтра известие: переводят председателя горсовета за тридевять земель, следовательно, он больше не фигура, а его бумага веса не имеет.

Люди решили:

— Не иначе как Матрехина жена предупредила.

Но сразу же новый факт: с отчетом за август бухгалтерия явно запаздывала, и причина та, что в эту работу некстати вклинился турнир по домино между комнатами № 3 и № 4. Страсти среди счетоводов так разгорелись, что «козла забивали» нередко и в служебное время. Матрехин вызвал главбуха Галину Павловну и сказал:

— С отчетом не спешите.

И вдруг — бах, сверху директива: месячная отчетность отменяется, а вводится квартальная.

Ну тут жена заведующего ни при чем. Так решили все.

Переродившийся Матрехин стал собирать совещания и высказывать (хотя и по бумажке) дельные предложения насчет животрепещущих вопросов бытового обслуживания населения.

Но что особенно удивительно: Матрехин стал другим человеком и внешне. Раньше он ходил заросший, как житель какого-нибудь одинокого острова, так что не отличишь, где кончаются усы и начинается борода, а тут его каждый день стали видеть в райисполкомовской парикмахерской. Нежнейший запах одеколона «В полет» весь день слышался не только в кабинете заведующего, но и в приемной.

Ответственная жена Матрехина, до которой дошли слухи о чудесном перерождении ее мужа, подумала: а не продвинуть ли его куда-нибудь повыше, коль скоро он обнаружил могучий талант руководителя и растет на глазах ошеломленных сотрудников.

Пролетел месяц. Промчалось два.

Вдруг…

Суеверные старухи сказали бы, что Матрехина сглазили. А в районных организациях все развели руками: дела у Матрехина, которые вроде бы шли на лад, опять поползли вразброд. А он, превращавшийся в работника осведомленного и даже многое предвидевшего, опять стал пентюх пентюхом: ничего не знает, ничего не умеет.

Тут чувствовалась какая-то тайна.

Но единственный человек, способный ее раскрыть, никому и ничего не сказал да и сказать не мог, ибо уволился в связи с переездом в областной центр.

Это парикмахер, мудрый Миней Михайлович. Его закуток под лестницей в исполкоме никогда не пустовал. Так уж повелось, что мир еще не видывал молчаливого брадобрея. Севильский цирюльник не исключение, и Миней Михайлович — тоже. К нему слетались волнующие новости района, и он оказывался в курсе всех событий, происшествий, начинаний и предположений, всему давал свою толковую оценку и знал, как решить любой головоломный вопрос. Завкоммунхозу Матрехину оставалось только сидеть в удобном парикмахерском кресле, ждать, пока словоохотливый мастер подстригает ему остатки некогда буйной гривы и пышные усы, и на эти подстриженные усы наматывать услышанное. Повторять подходящие чужие слова — это не столь уж сложно. Он и повторял.

Вот она, тайна!

Итак, невольный помощник Матрехина уехал, и все в деловой жизни завкоммунхозом полетело кувырком. Матрехин поблек и стал таким же, как и прежде. Его жена оставила всякие надежды на продвижение мужа по служебной лестнице.

А кто же подложил Матрехину такую свинью и переманил в областной центр мудрого парикмахера? Да его же начальник из облкоммунхоза, приезжавший в командировку и сообразивший, как много выиграл Матрехин от частого бритья. А у приезжего начальника в области и работы побольше и штат многочисленней — одним словом, хороший парикмахер нужен позарез.

Теперь и в облкоммунхозе дела пошли в гору.

НЕТИПИЧНЫЙ СЛУЧАЙ

Рассказ-притча

Жили-были два соседа на берегу реки. Оба одинокие, оба уже в возрасте, оба пенсионеры. Жили, как говорится, душа в душу, пока не поссорились из-за какой-то пустяковины, как у гоголевских Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем, — не то гусак разворошил землю на соседской грядке, не то кошка подкараулила и съела соседского цыпленка. А сосед-то, надо заметить, отличался некоторой скупостью. Ну вот, с тех пор стали друзья-соседи злейшими врагами: и не разговаривают и не смотрят друг на друга.

Как-то раз пошел один сосед по бережку в город, расположенный неподалеку, и услышал с реки истошный крик:

— Спасите! Тону!

Добрый сосед и рад бы спасти, да плавать он не умел. А без умения пользы мало: ну, кинулся в реку и сам бы пошел ко дну, как топор.

Видит, однако: у берега лодка соседа. Но не просто приткнута, а на пели и на замке.

Недолго думая, добрый сосед взял увесистый камень, сбил замок, вскочил в лодку, выплыл на середину реки и спас тонувшего человека, который к тому времени изрядно хлебнул воды, ничего не соображал и находился вроде бы в бессознательном состоянии.

Добрый сосед не посчитался со своим пенсионным возрастом, взвалил полуутопленника на плечи, донес до ближайшего медпункта, помог вернуть к жизни и только после этого отправился в город.

А на обратном пути поджидали его сосед и милиционер, потому как лодку со сбитым замком кто-то успел украсть. И ведь вот какое обстоятельство: когда неизвестный человек тонул, никого поблизости не замечалось, а на то, как добрый сосед сбивал замок с лодки, сразу свидетели отыскались.

Милиционеру доложили все подробности происшествия. Скупой настаивал, что лодка у него украдена и сосед должен ответить по всей строгости закона.

Вызвали доброго соседа в прокуратуру. Как ни доказывал он следователю, что хотел сделать все к лучшему и что не стоит лодка жизни человека, но то ли следователь оказался несведущим, то ли извел его скупой сосед своей настойчивостью, дело перешло в суд.

На судебном заседании добрый сосед повторял свое:

— Не стоит лодка жизни человека.

А скупой сосед ему в ответ:

— Захотел спасти человека, — позвони на спасательную станцию, и совесть твоя чиста. Незачем на чужую собственность покушаться, сбивать замок и красть лодку.

— Так я же не крал! — опять доказывал добрый сосед, по простоте душевной все еще надеясь убедить скупого в своей правоте.

А скупой криво улыбается:

— Поди знай: а может, ты с кем договорился, тот и взял лодку.

Он не о лодке помышлял, радовался, что может крепко насолить соседу за легкомысленные действия не знаю уж кого-гусака или котенка.

Народный суд все же здраво разобрался и доброго соседа оправдал вчистую.

Однако скупой не успокоился. Он нанял адвоката и подал жалобу в городской суд, а когда и тот одобрил благородные действия доброго, перенес дело в область, благо, город имел областной масштаб.

Пока каждая инстанция разбиралась, немало пришлось походить, пообъяснять, разные справки представлять. И уже не близкие, а дальние соседи стали коситься на доброго, потому как пополз слушок, будто совсем это и не добрый человек, каким слыл всю жизнь, а то ли совершил крупную растрату государственных средств, то ли кого-то ночью ограбил на большой дороге.

Похудел добряк от трепки нервов, бессонница его одолела, аппетит пропал. Иному расскажет, как спасал на реке человека, — его похвалят, одобрят и руку пожмут, а находились и такие, что усмехались:

— Э-э! Знаем вашего брата: тут без корысти не обошлось!

Вот когда дело находилось уже в судебных верхах, шел добрый сосед по очередному вызову в город и с тоской думал, что опять ему придется все повторять. Верил он, что справедливость восторжествует и ему скажут, что поступил он правильно. Ну, а вдруг лицо, которое решает вопрос, повторит слова скупого:

— А почему ты, такой-сякой, не позвонил на спасательную станцию?

И кто знает, вдруг да не примет во внимание, что неизвестно еще, где такая станция находится, какой у нее номер телефона, да и поспели ли бы кинуть спасательный круг тому, кто пускал пузыри.

Идет добряк, думает свои невеселые думы и слышит (в жизни-то все бывает) истошный крик с реки;

— Спасите! Тону!

Екнуло у добряка сердце, кинулся он к воде, но ведь плавать-то не умеет: и человека не спасет и сам ко дну пойдет, как топор.

И тут увидел добряк новую соседскую лодку. Но только цепь на ней вдвое толще и замок вдвое больше прежних. Хотел было добряк схватить камень, но, как вспомнил все, — рука у него опустилась: теперь-то двойную кражу сосед припишет.

А криков-то больше и не слышно.

Побрел бывший добряк в город на суд.

Однако суд не состоялся из-за неявки истца.

Только через день выяснилось, что тонул скупой сосед.

После этого дело прикрыли окончательно.

*

Я прочитал этот рассказ своему соседу (ведь и у писателей есть соседи, а не только у пенсионеров, живущих на берегу реки). Мой сосед сказал:

— Не типично. Никто рассказа не напечатает. Потому что так не бывает.

А я подумал: видно, мой сосед ни с кем не ссорился и никогда не тонул.

МОЖЕТЕ ЖАЛОВАТЬСЯ

Жена что-то не так сказала Ивану Никаноровичу, и он, злой на весь мир, вышел, хлопнув дверью, из. дому, сел в маршрутное такси, рассчитывая добраться до магазина на улице Горького. Побродит он там от прилавка к прилавку и — кто знает, — может, и забудет о неприятностях.

Иван Никанорович полагал, что коль скоро он пенсионер, все — и в первую очередь жена — должны относиться к нему с особой чуткостью: как-никак сорок лет отбарабанил бухгалтером.

Себя Иван Никанорович считал отнюдь не злым, а только справедливым. Если бы в душе его заспорили два голоса, то победил бы тот, который утверждал, что на свете нет справедливее человека, чем Иван Никанорович. Поэтому он всех критиковал (жену в первую очередь), всех поучал (жену больше других), вне зависимости от того, просили у него совета или нет, нравилось это людям или не нравилось.

Раздумывая о своем высоком назначении — быть судьей чужих пороков и недостатков, Иван Никанорович сел в маршрутное такси и нервно закурил.

— Гражданин, здесь курить не разрешается! — довольно миролюбиво, но вполне определенно заметил шофер.

— То есть как не разрешается? — переспросил предельно пораженный Иван Никанорович; то же это на свете происходит, ему кто-то делает замечания?!

— А вот так, — объяснил шофер. — Если вы едете в персональной машине или берете такси для одного себя, — курите, сколько вздумается. А в маршрутной машине гляньте сколько народу. Могут быть и такие, что не выносят табачного дыма. К примеру, гражданка справа сразу закашлялась.

— Безобразие! — вскипел Иван Никанорович. — Имейте в виду, я буду жаловаться.

Он бросил папиросу в окно и пошарил в кармане, разыскивая блокнот, куда обычно заносил все замеченные им неполадки и неурядицы.

— Жаловаться? На что? — искренне удивился шофер. — Ведь правило…

Но Иван Никанорович зловеще и многозначительно молчал.

Заявление начальнику таксомоторного парка Иван Никанорович написал со свойственной ему обстоятельностью и не без сарказма:

«Обращаю Ваше внимание, товарищ начальник, на вызывающее поведение водителя, назвавшегося Грунюшкиным. Когда я, желая использовать культурный транспорт, существующий в столице нашей Родины, сел в машину, вышеуказанный водитель Грунюшкин (а может быть, он указал и не свою фамилию) заявил, что в машине не курят, чем посягнул на мои права как гражданина и пенсионера. К тому же закурил я исключительно на нервной почве. Надеюсь, вернее, даже уверен, что Вы строго укажете водителю или наложите соответствующее дисциплинарное взыскание, а заверенную выписку из приказа направите мне по адресу…»

Через несколько дней вместо выписки Иван Никанорович получил письмо начальника таксомоторного парка с сообщением, что шофер Грунюшкин действовал правильно и накладывать на него взыскание не за что.

— Ах, так! — угрожающе процедил сквозь зубы Иван Никанорович и сел писать заявление начальнику городского управления пассажирского транспорта с жалобой и на шофера и на начальника парка, «который по вполне понятной заинтересованности явно потворствует недисциплинированным водителям».

На жалобы у нас положено отвечать. Обязательно. Получил ответ и Иван Никанорович. Управление городского транспорта сообщило, что факты проверены и установлено: шофер прав, наказывать его не за что. И недисциплинированным его назвать нельзя, так как он один из лучших работников парка.

— Ах, так! — угрожающе сказал Иван Никанорович и сел писать жалобу на начальника городского управления пассажирского транспорта, прося тщательно проверить, кто занимает столь ответственный пост на важнейшем участке бытового обслуживания населения.

С тех пор прошло несколько месяцев. Иван Никанорович завел целое дело, куда аккуратно подшивал копии жалоб и ответы на них. Он стал адресовать свои вопли о попранной справедливости все выше и выше, сразу в несколько адресов. Свободного времени у пего оказалось предостаточно, и вот утром, позавтракав, он садился за стол с той же пунктуальностью, с какой, бывало, спешил на службу.

Я не знаю, в какую инстанцию послана очередная жалоба Ивана Никаноровича. Может быть, заявлений о «незаконном запрещении курения» не восемь, как я насчитал, а двенадцать. Или даже тринадцать. Соответственно, может быть, больше проведено и расследований.

Ио я предвидел, что после опубликования этого рассказа очередная жалоба Ивана Никаноровнча последует на меня с обвинением в защите чуждых нравов, а также в дискредитации недозволенными литературными приемами пенсионеров и бухгалтеров. Я даже догадывался, куда меня бы могли вызвать для расследования и проверки фактов:

а) в редакцию,

б) в Союз писателей,

в) в поликлинику, где я, наверное, должен был бы лечиться, затасканный по инстанциям.

Так вот, предвидя все эти мытарства, я и схитрил: заменил фамилию шофера и назвал первые попавшиеся имя и фамилию настырного крючкотвора. Сунется этот «Иван Никанорович» с жалобой на меня, а я скажу:

— Это всего-навсего плод моей фантазии.

Тогда с меня и взятки гладки: кому будешь жаловаться на плод фантазии? В Плодоовощторг?

А все добропорядочные граждане, которые столкнутся с этим сутягой-надомником, догадаются и без указания фамилии и будут гнать его, чтобы он не мешал людям жить.

Читателям же даю слово: все написанное здесь — чистая правда.

ПУТЕШЕСТВИЯ С УЛЫБКОЙ

1. В свое оправдание

Наученный отнюдь не сладким опытом, знаю: прочитав заголовок, найдутся сверхбдительные и архисуровые люди, противники веселья, как такового, ругающие улыбку «утробным смехом», а шутку — «голым смехачеством». Поднимут они строго указующий перст и многозначительно скажут:

— То есть как это «Путешествия с улыбкой»? Вы ездите по самым что ни на есть капиталистическим странам и улыбаетесь?! В то время как надо…

Они, никуда не выезжавшие дальше Сочи или Кисловодска, оказывается, отлично знают, что всем надо делать. Всем… Кроме их самих.

А вот им-то и не надо… советовать.

Скажу на всякий случай несколько слов в свое оправдание.

Да, не все в мире смешно.

Да, есть страны и есть факты, при встрече с которыми надо не улыбаться, а возмущаться.

Но ведь только безразмерные носки годятся для всех. Смех же бывает разный. По одному поводу смеешься безобидно, даже сочувственно, даже дружески, а по другому поводу — иронически и презрительно. Для любителей существует смех сквозь слезы. Тот же смех используется для бичевания пороков и для сострадания о судьбе города, деревни, первичной ячейки общества в виде семьи (ненужное зачеркнуть).

Путешествуя по земному шару, я старался замечать интересное, не злоупотребляя справочниками, туристскими буклетами и путевыми очерками предшественников. Я отмечал то, что вызывало улыбку сочувствия, удивления или язвительную усмешку. Я руководствовался крылатым словом не члена Союза писателей Карамзина, что

смеяться, право, не грешно

над тем, что кажется смешно.

И еще я учитывал пояснение Даля, что смех — это «невольное гласное проявление в человеке чувства веселости, потехи, взрыв веселого расположения духа».

Мы ясно видим, что оценка смеху дана положительная, ибо: невольное — значит без заранее обдуманного преступного намерения;

гласное, то есть общественное, лишенное зловредного индивидуализма.

Я буду рад. если читатель улыбнется хотя бы раз. Тираж книжки— 225 тысяч. Попав в первичную ячейку общества, она станет достоянием минимум четырех человек (глава, его половина, предки и потомки). Таким образом, почти миллион улыбок.

Игра стоит свеч!

2. Гостеприимная страна с бантиками

Я заметил, что ироническую фразу «галопом по Европам» о туристских поездках можно чаще всего слышать не от тех, кто много путешествовал, а от тех, кто сросся с собственной дачей и любую поездку отдаст за бдение у телевизора или за преферанс с соседями.

Около полутора тысяч километров на автомашине по Австрии — сравнительно небольшой стране, величиной с нашу Ленинградскую область — это не так уж мало для первого знакомства.

Впечатлений уйма. Но едва ли не самым неожиданным и удивительным событием был рождественский «спектакль» в Инсбруке.

Представьте себе такую картину.

По обеим сторонам широкой, горящей рекламными огнями Мария Терезияштрассе собрались толпы. Было чему удивляться человеку эпохи атома и космоса! По улице чинно шло… триста ангелов. Белые бумажные крылышки дрожали за спиной каждого. Следом шествовал главный герой рождественского действа — наряженный в малиновое облачение с золотом сам святой Николай. Он тряс белой бутафорской бородой, улыбался во весь рот и жизнерадостно приветствовал тирольцев.

Я принял этого святого как старого и доброго знакомого. Ведь в Вене в канун рождества его изображение можно видеть всюду: в витринах магазинов, на картинах, святочных открытках, в виде фигур из папье-маше, теста, шоколада и нейлона. А в Линце на ярмарке бойко продавали пряники парами: на одном святой Николай и улыбающиеся ребята, видимо, отличники учебы и поведения, а на другом — черт Крампус и плачущие другие дети. Эти пряники дарятся с назидательными целями: хороших детей премируют Николаем, а плохим говорят без обиняков: черт с вами. Это звучит не как брань, а как австрийская педагогическая мера воздействия.

Итак, шествие ангелов под командой святого Николая. Вроде бы все, как положено в католической Австрии. Но оказалось, это — только начало. Через полчаса я стал свидетелем довольно странного окончания процессии. Несколько мотороллеров показалось из-за поворота и вихрем пронеслось мимо. На переднем — смотрите, смотрите! — восседал с видом чемпиона по мотоспорту все тот же святой Николай, а за ним гнались… черти во главе с чертом Крампусом. Добропорядочные клерки из контор, продавцы магазинов и студенты измазали лица сажей, нарядились в черные трико, пришили рога и хвосты и, согласно рождественской программе, разыгрывали религиозную пантомиму преследования святого.

Святой Николай на мотороллере — поистине это символ современной Австрии!

В невероятном сочетании здесь соседствует — иногда борется, а иногда заключает дружественный союз — ветхозаветное и ультрамодное.

Когда-то Австрию называли «страной с бантиками»: у австрийцев-де, а особенно у венцев, неискоренимо желание украсить любую вещь бантиком, цветочком, веночком с лентами. Да, и до сих пор существует этот сентиментальный пережиток прошлого. Таких украшений немало в витринах магазинов городов и деревень. Но…

Но в отелях, декорированных гобеленами с маркизами, подают кока-кола; рождественские открытки столетнего образца надписывают особенно популярными здесь гусиными перьями с… шариковыми наконечниками. Неподалеку от придорожного распятия можно увидеть первоклассную и мощнейшую гидростанцию. Один из зальцбургских банков, связанный с федеральной Германией, держит на витрине для рекламы… старинный окованный железом сундук с золотыми шиллингами. Тирольцы по-прежнему ходят в своих коротко-полых зеленых шляпах с пером, но эти же тирольцы перекинули по дороге в Мюнхен мост «Европабрюкке» — чудо современной техники.

С замиранием сердца переступил я порог знаменитой венской оперетты в Редутензааль, чтобы послушать «Летучую мышь». Смотрел, слушал и не верил глазам своим: это был законсервированный с прошлого века спектакль. Каждый актер выходил к рампе и старательно, не обращая внимания на партнеров, пел свою арию. На афише, перечислявшей множество имен, фамилия режиссера шла где-то в конце, вслед за фамилией художника по костюмам. Это и понятно: режиссер почти не участвовал в спектакле. Как будто никогда не существовали Станиславский и другие мастера передового театра!

А как изображены там «русские»! Одеты они в костюмы не то цыган, не то печенегов. Не в переносном, а в буквальном смысле слова они крестились… стаканами с водкой. Такая развесистая клюква могла бы вызвать у меня смех, если бы я не опасался нарушить внимательную и почтительную тишину зала.

Мирно уживаются здесь под одной крышей сугубая набожность и ирония.

В кабачках и пивных часто встречаются довольно трезвые надписи, очевидно, доставляющие удовольствие даже католикам:

«Пей и смейся здесь на том свете будет не до смеху».

Вывеска кабачка «Штифтскеллер Сан Петер» в Зальцбурге свидетельствует, что это заведение носит имя святого, ведающего допуском в рай. О том же говорят и большие бутафорские ключи. Райский символ привлекает пьющих, и я видел, как святые отцы, нимало не смущаясь, выносили отсюда бутылки, наполненные веселящей жидкостью. Видимо, и эти столпы веры считают, что в раю будет не до смеху и не следует терять драгоценного земного времени.

Еще о рае: в одной кирхе я видел плакат о лекции профессора Хофбауэра «Рай у нашего порога».

Правда, речь шла не о рае на земле, так как рядом стояла кружка для пожертвований с надписью «Для наших бедных». Но вот в другой кирхе учли, что отвлеченными рассуждениями не привлечешь прихожан, и объявили о лекции на тему о двух различных путях развития общества: американском и советском.

Жизнь и здесь выдвигает современные проблемы.

Специальность Австрии — гостеприимство. Летом в Альпах больше гостей, чем хозяев. Красота здесь действительно неописуемая, дарованная щедрой природой, и австрийцы умело получают с нее дань и снимают урожай шиллингов, долларов, франков и марок. Зимой повсюду висят плакаты: «Свободные комнаты». Весной поток туристов захлестывает все города, все деревни, все дома, все дороги. Поэтому здесь так «оборудованы» и «оснащены» путешествия. Вот дорожный знак, что от этого поворота на километр далее часто прогуливаются олени. Будьте осторожны, из-за этого четвероногого ваш четырехколесный «мерседес» может полететь в пропасть. А вот менее лирический знак: огромный, метра в четыре, череп: сбавь скорость, неподалеку произошла авария и погибли люди.

Нейтралитет Австрии дает ей немалые выгоды, ибо торгует она к с Америкой, и с Западной Европой, и с социалистическими государствами и отовсюду принимает туристов. Правда, в последнее время федеральная Германия все настойчивее прибирает к рукам австрийские банки, предприятия, издательства, скупая все это через подставных лиц. Три четверти книг в магазинах Австрии доставлены из ФРГ, подавляющее большинство книг, издающихся в Австрии, выходит в свет только после милостивого разрешения крупнейших издательств ФРГ. Западногерманские реваншисты очень хотят укрепить свои позиции. И, что греха таить, есть на австрийской земле западногерманские подголоски.

Венцы рассказывают такой эпизод.

Во время второй мировой войны гитлеровцы, оставляя Вену под напором советских войск, решили взорвать все мосты. Так называемый Райхсбрюкке — мост райха, империи — советским минерам с опасностью для жизни удалось отстоять. Этот мост стал называться «Мост имени Советской Армии».

Однако находились люди, которые хотели бы забыть о прошлом.

На остановке трамвая возле моста Советской Армии (в Вене нет ни метро, ни троллейбусов) кондуктор многозначительно провозгласил:

— Мост Советской Армии, по-прежнему — Райхсбрюкке.

Старый рабочий-австриец, сходя с трамвая, с демонстративной вежливостью приподнял кепку и сказал:

— Ауфидерзеен, по-прежнему — «Хайль Гитлер!».

Дружный одобрительный смех пассажиров показал кондуктору, что не следует забывать о прошлом.

А что сказать тем государственным чиновникам в Вене, которые несколько раз отказали шоферу такси Адольфу Гитлеру в праве на перемену фамилии. Они заявили, что неясно, почему шофер хочет, чтобы его звали иначе. Вот что значит короткая память!

Конечно, Вена — город-кокетка. На многих исторических зданиях австрийской столицы можно прочесть фразу: «Вена — город, который себя показывает». Летом двести наиболее интересных зданий украшаются флажками, чтобы привлечь внимание. Здесь и гордость своей культурой и расчет на туристов, которые могут оставить в стране какую-то толику денег. А музеев здесь огромное количество. В одной только Вене их 39! Как и в других столицах, существуют картинные галереи, музеи естественной истории, техники и т. д. Но есть и не совсем обычные собрания, например, музей часов, музей мод, музеи карет, коллекции музыкальных инструментов, серебряной посуды.

В музее народного искусства в Вене я увидел картину начала XVIII века с изображениями и характеристиками народов Европы. В соответствии с событиями того далекого времени на первом месте красовался испанец, за ним — итальянец и француз «Московита» задвинули на предпоследнее место. Замыкал смотр «турок или грек». Естественно, я заинтересовался, какие же качества приписывали в то время нашим предкам. Гид смутился, помогая мне переводить старинные надписи. Но все же я узнал, что московиты «любят побои», что «болеют оттого, что им не хватает воздуха», что «в ведении войны очень слабы», что «основное времяпрепровождение — сон», что «вся страна их во льду», а люди «кончают жизнь в снегу».

Для курьеза я записал эти анекдотические характеристики, и только под конец путешествия они неожиданно всплыли в памяти. По контрасту. Мы сделали краткую остановку в знаменитом высокогорном курорте Земеринг. 22 поворота при подъеме, 43 — при спуске. А на гребне Альп — обаятельный городок с отелями. В одном из «экспрессо», где мы согрелись чашечкой крепчайшего кофе, кельнерша, узнав в нас русских, советских людей, достала книгу почетных посетителей и показала подпись, хорошо нам знакомую: «Гагарин. 14 мая 1962 г.».

Что теперь в Испании? Средневековая дикость самого реакционного в Европе режима. А как чувствуют себя «московиты», в том числе и один из них, Юрий Гагарин? Отлично. Они находятся на должной высоте во всех отношениях.

Вот почему я вспомнил о картине «Народы Европы».

Австрийцы — приветливый и гостеприимный народ. И даже бантики не портят хорошего впечатления.

3. Вверх ногами

Дети капитана Гранта, Мэри и Роберт, вместе с милым Паганелем и другими друзьями искали пропавшего мореплавателя на самом краю света — в Австралии (даже в Новой Зеландии).

И вот теперь, через сто с лишним лег после их путешествия, у нас все решено и подписано: мы отправляемся туда же. Конечно, мы понимаем, что нам во время путешествия будет хуже, чем молодым Грантам: они неторопливо плыли на корабле, вели с помощью Паганеля общеобразовательные беседы в духе нынешнего журнала «Наука и жизнь», а мы обязаны мчаться сломя голову над облаками согласно жесточайшему расписанию и за сутки с небольшим облететь на самолете половину земного шара.

Мы — это группа любознательных советских туристов, среди которых два писателя, три врача, один режиссер, один специалист по пиву и один композитор. Сплотил нас в могучую кучку Союз обществ дружбы с зарубежными странами.

И вот под нами прошли: Иран, Пакистан, Индия, Таиланд, Лаос, Камбоджа, Филиппины, тысяча островов Индонезии, моря, заливы, пустыни, и, наконец, мы прочно ступили на землю пятого континента. Позади — двадцать тысяч километров пути. Разница во времени — восемь часов. Мы на другом конце земного шара.

Первая и довольна навязчивая мысль, которая появляется, когда бродишь по улицам Сиднея, Канберры, Мельбурна, — это та, что если сопоставишь свое положение с положением москвичей и других соотечественников, то холим мы., вверх ногами.

Не я первый это подумал. Подобным образом рассуждали географы средневековья: нельзя допустить, что земля круглая, как шар, и на другой стороне земли живут люди. Если бы это было так, люди-антиподы ходили вниз головой и кверху ногами, а это невозможно. Таким образом, у земли нет обратной стороны и нет людей-аптиподов.

Ложность средневековой теории удалось доказать задолго до моего появления в Австралии, но многое здесь действительно повернуто вверх тормашками.

Вот, к примеру, покинули Москву мы в ноябре, на пороге зимы, валил снег, дул резкий, студеный ветер, люди нахлобучивали меховые шапки, и только несчастные стиляги, дрожа, ходили с непокрытыми головами и красными носами. А тут, в Австралии, тепло, зелень, цветущие розы, покрытые ароматной фиолетовой дымкой деревья «чакаранда», которых я не видел не только в ботаническом саду, но даже и во сне. Зима же здесь в нюне и июле.

У нас говорят: «Поеду на юг, там тепло!» А здесь, наоборот, обычно выражение: «Чем южнее, тем холоднее». Да ведь и то: не так уж далека от южных австралийских и новозеландских земель ледяная Антарктида.

И в гостиницах все не так, как у нас. Чуть свет, в семь утра горничная шумно открывает ваш номер запасным ключом и, пока вы в панике протираете глаза, думая, что здание горит и вас пришли спасать, на столик у постели вам любезно ставят поднос с горячим кофе и печеньем. Если вы не хотите такого раннего сервиса (оплата входит в стоимость номера), потрудитесь накануне повесить снаружи на ручку двери заранее вам выданную табличку: «Прошу не беспокоить». И тогда услуга за услугу: вы позволили сэкономить на кофе, вам позволят сладко спать.

Вверх ногами повертывается и ваше представление об одежде. Мужские шорты в клетку вызвали бы всего только удивленно у нашего мужественного хранителя нравов — милиционера Москвы, Ялты или Сочи. А вот женские австралийские наряды заставили бы его судорожно схватиться за свисток. Представьте себе на главной улице большого города фею в тесном трико телесного цвета и розовой пижамке с кружевами, нередко босиком или в пляжных сандалиях. Не сразу поймешь: выпрыгнуло такое создание из постели или сбежало из предбанника. Однако женщины в подобном виде невозмутимо бродяг по улицам, посещают лекции в университете, делают покупки в универмагах Волворта или Фармера, сидят за столиками в кафе. Зато великовозрастные школьницы напоминают чопорных англичанок прошлого века: у них строгие костюмы и старомодные соломенные шляпы с лентами.

Боже мой, какой скачок в отношении мод предстоит сделать таким девицам после выпускного школьного вечера! Поистине пируэт с ног на голову!

Австралия, как двуликий Янус, поворачивается к вам то одной, то другой стороной. Противоречий и странностей здесь не перечесть.

Уровень жизни в стране довольно высокий. По приобрести что-нибудь солидное здесь — значит купить в рассрочку, на выплату, порой лет на двадцать. Формально вещи твои и ты ими пользуешься, но если не уплатил вовремя очередной взнос, все, не стесняясь, пустят с молотка и увезут в мгновение ока.

Города одноэтажные. Только в центре деловой части, в местных Уолл-стритиках, высятся небоскребы (решетки против самоубийц и плата за вход для обозрения города). А так — стандартные коттеджи, основой которых является дюжина деревянных столбиков, а все остальное — пластмасса. Стандартные детали (дешевле!), стандартные украшения (зачем думать самому?), даже стандартное безвкусие. Перед входной дверью либо бетонная лягуха, либо гипсовый гном в красном колпаке, а на стене (наверное, для того, чтобы не заблудиться среди стандартных коттеджей) полуметровая пластмассовая бабочка — розовая, голубая, зеленая.

Считается, что моральные устои здесь незыблемы. Чуть что делается не так — в ход идет словечко «шокинг», что соответствует нашему «неприлично». Но в каждой австралийской газете целые полосы отводятся легкомысленным объявлениям о свиданиях скучающих джентльменов и различных дам — от авантюристок до вдов, спохватившихся, что можно еще пожить в свое удовольствие. Спрос рождает предложение, и всюду есть «клубы знакомств» и «дома для встреч».

Я выписал несколько таких объявлений из сиднейской газеты:

«Леди! Почему быть одинокой, если вы можете выезжать в этот и следующий уик-энд, если вы можете найти идеальных партнеров через дом знакомств миссис Мирор. Тел. 211-4776 в любое время. Комната 20, дом 710, Джордж-стрит».

«Молодой солдат 23 лет, только что вернувшийся из-за моря, хороший характер и хорошие манеры, интеллигентный, хочет познакомиться с дамой. Просит посылать письма с марками, а не доплатные. Бокс, 73. Сидней».

«Австралийская леди, с очень темпераментной натурой, 39 лет, разведенная, презентабельная, хорошо выглядящая, хочет познакомиться с джентльменом Корреспонденция на товарищеский клуб в Сиднее».

«Мельбурнец 27 лет, одинокий, любящий музыку, кино, моторные лодки, хочет познакомиться с леди, живущей в Мельбурне. Возможно знакомство, дружба, брак. Национальность и религия безразличны. Отвечаю на все письма. Обмениваюсь фотографиями. 24, Эмили-стрит, Мурумбина, Виктория».

И, наконец, вопль души;

«Вдова 60 лет, недавно вернувшаяся из Англии, очаровательная, интеллигентная особа, хочет срочно познакомиться с джентльменом. Бокс, 73».

Поистине: у этой игривой бабушки последняя надежда на пятый континент!

Сейчас в Австралии каждый седьмой житель — пришлый, родился он то ли в Италии, то ли в Канаде, то ли в Шотландии. А ведь было время, когда на землю аборигенов высаживались только англичане. Правда, делали они это не добровольно, считались отнюдь не самыми доблестными представителями Британии, а были убийцы и грабители, высланные сюда каторжане, вроде Джеймса Армитеджа, героя одного из рассказов Копай Дойля. Может быть, поэтому здесь не очень гордятся предками и не стараются проследить свой род до пятого колена.

Как и всюду в «английских» странах, к обеду и ужину все обязаны являться в костюмах и при галстуке, хоть ты изойди потом от жары. Так же, как в метрополии, джентльмены играют в крикет, гольф и регби. Перед началом каждого киносеанса в Австралии исполняется английский гимн, на экране улыбается английская королева, и все дружно встают.

Но на смену традициям английских предков просачивается (лучше применить не столь деликатное, но более точное слово: прет) американская мода: культ денег и бизнеса, цинизм и бесцеремонность, откровенное мещанство.

Конечно, не все тут мещане и сребролюбцы. Есть боевые прогрессивные общества, журналы, газеты. В Мельбурне на автомашинах преподавателей университета я видел надписи: «Долой войну во Вьетнаме!». В Сиднее рабочие парни носят значки с надписями «Голосуйте против призыва в армию», а матери — «Отзовите наших ребят из Вьетнама!». По-новому, антивоенно и антиимпериалистически звучит даже сигнал «SOS!» — «Спасите наши души!». Его в Австралии читают так: «Спасите наших сыновей».

Постепенно уходят в прошлое черты старой Англии и воцаряются американские правы. Но и новая молодая Австралия тоже дает о себе знать.

Вопреки уже наметившейся традиции писать о поездках в эти далекие края, я начал свои заметки не с кенгуру. Но я их, конечно, видел. И на герое страны и в разных заповедниках. Познакомился и с другой диковинкой пятого континента — милыми сумчатыми медведями коалами Я удивлялся, как требовали здешние приличия, тому, что природа Австралии щедра. Когда-то в стране расплодилось столько кроликов, что их и перестрелять оказалось невозможным, и пришлось травить потом буйно разрослись кактусы, и, чтобы спасти поля, напустили прожорливую мушку-истребительницу. Правда, те, кто рекламирует столь сказочное плодородие страны, не упоминают, что, научившись травить кроликов, белые колонизаторы уничтожали ядами и местное население — аборигенов, а оставшихся загнали на беднейшие участки — в резервации.

Пишущие о пятом континенте почему-то обязательно сообщают, что по количеству выпиваемого пива австралийцы находятся не то на первом, не то на втором месте в мире. Странная, на мой взгляд, статистика! Гордиться надо людям или смущаться? Если идти по этому пути, то вот вам еще вопросы: а по числу потребляемых яблок кто впереди, мы или Люксембург? А как насчет кваса: держим мы первенство или уступили кому-нибудь?

Важнее, по-моему, то, что, сколь ни любят австралийцы и новозеландцы пиво, сколь ни охотно посещают они «пабы» (пивные), пьяных не видно. Чуть принял человек подозрительно неустойчивый вид, его препровождают в подходящее место (суд), и он уже не портит уличного пейзажа. А после часу дня в субботу и с утра до ночи в воскресенье на сорок пять километров вокруг города не раздобудешь не только крепкого «на троих», но и бутылки пива. За пределами этой антиалкогольной зоны выпить дадут, если ты в особой книге запишешь свою фамилию и адрес, чтобы при аварийном окончании пития полисмену не пришлось блуждать с повесткой.

Интересным было путешествие по пятому континенту. И все же наступило пресыщение. Прошел месяц полетов, поездок, плаваний, хождений, и мне показалось, что и пища здесь пресная (явно не хватало гречневой каши и пельменей), и некоторые обычаи какие-то обременительные, и ноябрьская весна слишком жарка. Да и средняя норма акул на одного купающегося явно завышена: не так уж приятно купаться, кося глазом на противоакулью сетку. Одним словом, потянуло домой.

Билеты на самолет фирмы «Контас» в кармане. И тут новая авантюра, дарованная судьбой: из всех двадцати авиафирм именно летчики «Контаса» объявили забастовку и начали ее точно накануне нашего отлета. Мы остались в Сиднее. Сначала на день. Потом на два. Потом на три. Нам втолковывали, что в уставе фирмы есть оговорка: за задержку в силу стихийных бедствий она не отвечает. А к этим бедствиям относится пожар, землетрясение, наводнение и… забастовка. Однако нам от этого не было легче. Все мы, как три сестры, повторяли: «В Москву!»

В конце концов, пресытившиеся купанием в заливе Тасманова моря, мы втиснулись в самолет другой компании и полетели на Родину. Вспоминаю сейчас и недоумеваю: как мы не закричали от радости, когда узнали, что на обратном пути предстоит посадка в бананово-лимонном Сингапуре?!

Тогда мы думали о главном: опять будем ходить на ногах, а не вверх ногами и окружать нас будет свое, близкое и родное. Действительно: в гостях хорошо, а дома лучше.

4. Единственный раз

Судя по романам из жизни высшего общества и великосветской хронике, богатые графы и маркизы, а также нетитулованные короли нефти, резины, подтяжек и предобеденных аперитивов — все как один считают признаком хорошего тона проводить раннюю весну на юге Франции. Одних манит модная Ницца, других Сен Тропез с его кристально чистым воздухом, а некоторые всем курортам предпочитают шумный и веселый Марсель.

Неожиданно я оказался баловнем судьбы. Два десятка советских романистов, сказочников, литературоведов и сатириков — в том числе и я — собрались дружной туристской семьей, сели в Шереметьеве на стремительный «ТУ-104» и через три с половиной часа уже шагали по цементной глади парижского аэродрома Буржэ. Затем вечером мы заняли несколько трехспальных купе курьерского поезда и к утру оказались на берегу Средиземного моря, среди пальм, креветок и миллионеров.

Лет двадцать назад особой популярностью у нас пользовалась песенка:

Шумит ночной Марсель

В притопе «Трех бродяг».

Такого кабачка мы, к глубокому нашему сожалению, не обнаружили, но зато обогатились знанием других, с не менее романтическими названиями: «Дикий вепрь», «Эльдорадо». «Ночное счастье» и «Сегодня скажу «Да!». Реклама порой нарочито грубовата: «В этой берлоге — все для любителей пожрать!» Шуму по ночам в припортовом районе Марселя более чем достаточно.

Обедали и ужинали мы в ресторане «Цикада»; хозяин, Пьер Богатта, когда-то служил поваром в Монте-Карло, а там понимают толк в еде. Свои энциклопедические кулинарные познания, свой итальянский темперамент и все обаяние гостеприимного хозяина Пьер превратил в капитал, получая теперь с него проценты. Трижды приходилось «Цикаде» менять помещение, и постоянные клиенты трижды осваивали новые маршруты, оставаясь верными автору ароматнейшего рыбного супа «буйябез», итальянских «каделенп» — блинчиков с мясом под острым соусом — и варенных на пару улиток «мули».

Здесь мы и повстречали человека, о котором я хочу рассказать с грустной улыбкой.

Его звали Леон Газальян.

От ресторатора Пьера я узнал, что отец Леона в 1914 году, после очередной резни, покинул Турцию и обосновался в Марселе. Но сам Леон Газальян французский язык знает плохо, потому что постоянное его окружение — армяне-эмигранты. Пробовал торговать готовым платьем, но разорился. Поступил работать на чемоданную фабрику, где и провел всю жизнь. Недавно ушел на пенсию, столь ничтожную, что и говорить не стоит. У Газальяна двое сыновей, но младший призван в армию, так что помогать может пока только один. Младший все же поддерживает отца, хотя и довольно своеобразно: посылает домой вырезки из газет — то, что встречается о Советском Союзе и особенно об Армении.

Больше всего Леон Газальян хотел бы поговорить с советскими людьми, но это нелегко, так как в нашей группе нет ни одного армянина. А по-французски (да еще на том ломаном языке, что осилил Леон) разве может получиться настоящий разговор с соотечественниками?!

Когда мы появлялись в ресторане, Леон Газальян уже ждал. Он неотрывно смотрел на нас и улыбался Как ему хотелось поговорить с нами без переводчика! Как хотелось высказать любовь и уважение «живым» советским людям, друзьям тех, кто живет в Советской Армении! Впервые ему довелось встретить сразу столько советских людей.

Нас даже смущало такое упорство и постоянство этого человека, его неотрывный и сияющий взгляд. Казалось, Газальян хотел запомнить нас навсегда.

Однажды Леон сел за мой столик и заказал стакан легкого, дешевого вина, который на юге Франции стоит копейки. Леон смотрел на меня, как счастливый отец смотрит на сына, вернувшегося из многолетнего путешествия, моя разница в возрасте у нас была не столь велика. Разве что он выглядел более усталым, чем я, турист.

И вдруг Газальян заговорил. Он произнес тихо и нежно:

— Микоян.

Посмотрел на меня и улыбнулся.

Я ответил:

— Анастас Микоян.

Глаза у Леона Газальяна засияли, он закивал головой и — уже восторженно — повторил:

— Анастас Микоян!

Через секунду-другую заговорил снова:

— Хачатурян.

Я поддержал, добавив имя.

— Арам Хачатурян.

Снова Леон закивал головой. Потом стал тихонько дирижировать, напевая мотив широко известного хачатуряновского «Танца с саблями». Немного смущаясь (мне не доводилось петь не только в Большом театре, но даже в школьном хоровом кружке), я присоединился к нему, исполняя в этом необычном оркестре сразу три партии: тенора и трубы (на губах) и барабана (костяшками пальцев о стол).

А Газальян, возбужденный, развеселившийся, как ребенок, продолжал:

— Сарьян!

Я. Мартирос Сарьян.

Он. Шагинян!

Я. Мариэтта Шагинян.

Он. Гаспарян!

Я. Гоар Гаспарян.

Леон произносил эти имена с гордостью и — одновременно — будто испытывая меня: ну, а этого или эту, мол, ты знаешь?!

Оказывается, я знал. Каждый раз я прибавлял имя, желая показать, что все это были прославленные у нас люди.

Старый рабочий уже не просто снял, он светился, он излучал энергию любви, восторга, счастья Передо мною сидел теперь не седой, измученный трудом старик, а помолодевший, воодушевленный человек. Он переживал счастливые минуты, может быть, лучшие в своей жизни: он обрел Родину, ему удалось поговорить с советскими людьми на родном языке. А мне, его собеседнику — не армянину, а русскому, — оказались близки великие люди его народа.

Но я понимаю, как грустно он улыбнется, вернувшись домой.

Это был единственный раз. когда я исполнял музыкальное симфоническое произведение, и единственный раз, когда говорил по-армянски.

5. Тропики

Знаете ли вы, что такое настоящие тропики?

Нет, вы этого не знаете.

Из десяти тысяч человек дай бог один ответит: «более или менее» или «кое-что читал», — а остальные будут ждать разъяснений.

Вот я эти разъяснения и дам, а потом уж перейду непосредственно к событиям.

Конечно, в тропиках жарко. Конечно, как это и сообщается в приключенческих романах, повсюду пальмы и хлебные деревья: положи плод в угли костра и ешь, а запивай соком кокосового ореха. Здесь собирают три урожая риса, а бананы возле дома созревают в любое время года. Попугаи, которых у нас за немалые деньги покупают в зоомагазинах, здесь, точно воробьи, запросто сидят на ветвях придорожных деревьев.

Впрочем, как сказал бы профессиональный докладчик из общества «Знание», наряду с тропическими достижениями встречаются и отдельные тропические недостатки.

Идешь, допустим, по дороге и видишь, что со скалы свешивается роскошнейший цветок. Друг-провожатый говорит: «Орхидея». Ты издаешь восторженное восклицание, хочешь сорвать диковинку и слышишь предостережение:

— Осторожно! Ядовитый.

А рядом прелестно пахнущие цветы-хищники. Они запахом приманивают мух и… едят их.

Ты смотришь на цветы жизни — детей и видишь, что они худы, так что можно пересчитать каждое ребрышко: это следы недоедания многих поколений, следы колониального владычества, — нищета повсюду страшная.

Ступаешь на траву и слышишь:

— Осторожно: сухопутные пиявки.

Знающие люди приводят историческую справку: когда колонизаторы завоевывали страну, несколько чужеземных солдат легли на сочную травку отдохнуть и более не встали — коричневые, маленькие, на вид такие безобидные пиявки, похожие на наших гусениц-«землемеров», выпили всю кровь, как говорится, не нарушая сна.

И ты невольно думаешь, что пиявки — существа не очень-то разумные и вряд ли поймут, что москвич не враг, а друг этой страны.

А ведь советские люди действительно друзья тех, кто испытал жестокости португальских, голландских, английских и всяких иных колонизаторов. И именно из самых дружеских чувств советские инженеры по советским проектам помогают в далеких тропиках строить заводы: первый металлургический, первый шинный, первую текстильную фабрику, первый элеватор. Колонизаторы за бесценок покупали и вывозили сырье и втридорога продавали свои промышленные товары. Едешь по городу и видишь автомашину с длинным грузом — рельсами и еще с чем-нибудь. У нас на конце такого груза красный флажок. Казалось бы, грош цена лоскутку материи. Ан нет, здесь все по-другому и вместо драгоценного кумача к рельсе привязывают букет ничего не стоящих гигантских красных цветов. Тропики!

Не помню уж точно, по какому случаю — то ли в связи с закладкой металлургического завода, то ли с окончанием строительства основных корпусов, — я был приглашен на коктейль — по-нашему, товарищеский ужин.

Столы накрыли в «рестхаузе» — этаком маленьком сочетании турбазы и экзотического ресторана, где вам подадут пылающий в темноте омлет с ромом. В рестхаузе вас предупредят: закрывайте чемоданы на замок. О, нет, не от воров — священные обезьяны безнаказанно влезают в комнаты и устраивают ревизию ваших вещей. Тропики!

Итак, столы накрыты в рестхаузе, на песчаном берегу океана, в окружении пальм Легкий бриз, дующий с юга, то есть с Антарктиды, приятно овевает тела, распаренные влажной тропической жарой.

Моим соседом по столу оказался улыбающийся кудрявый красавец в белоснежной рубашке. Он сам меня пригласил.

Я сел, и сосед первым делом спросил:

— В Тбилиси бывал?

Пришлось признаться, что еще нет.

Я слышал, что грузинский металлургический комбинат в Рустави причастен к подготовке тропических кадров металлургов, и сразу сообразил, что этого молодого наставника позвали на праздник его благодарные ученики.

Сначала за столами произносили речи, потом перешли на тосты, а в паузах пили и закусывали.

Подали первое блюдо, и мой сосед, видимо, соскучившийся по всему, что связано с родными местами, сказал:

— Попробуй, геноцвали! Вкусно! Похоже на чихохбили!

Он аппетитно причмокнул, закатил глаза от восторга и нараспев протянул:

— Ай вай, вай, вай!

Рис с острейшим соусом сосед именовал подобием плави или плова, колбасу счел близкой к дзехви, а когда подали рыбу, даже в ладоши захлопал и радостно объявил:

— Ну, настоящее цоцхали!

Комментируя блюда, он сообщал чудеса про Тбилиси и его обитателей (а особенно обитательниц), не забывая подливать мне из разных бутылок, так что я закрепил полученные на Родине знания о цинандали, сапирави, мукузани, твиши и еще десятке вин и их сходстве с местными напитками.

Когда застолье кончилось, я попросил соседа.

— Показали бы вы, геноцвали, мне своих учеников. Как они, толковые ребята?

Кудрявый красавец стал смущенно пощипывать грузинские усики и вдруг… отошел. Я решил, что невольно совершил в разговоре какую-нибудь оплошность, увидел знакомого работника советского посольства и задал ему вопрос:

— Скажите, этот красивый грузин — наш инженер? Или, может, он снабженец, а я, приняв его за инженера, смутил вопросом об учениках?

Товарищ из посольства рассмеялся.

— Это местный житель. Из деревушки в джунглях, километра за два от рестхауза.

— Разыгрываете, — не поверил я. — Да он мне только и делал, что превозносил выдающиеся качества грузинских кушаний и вин. Тбилиси хвалил. Молодым грузинкам отдал все восторженные слова. А усики? А акцент? Взгляните, вы, наверное, не о том говорите.

— О том. Он проходил практику в Рустави, жил в Грузии, его там хорошо, по-дружески принимали, и ему все очень понравилось. Землякам-то он всем рассказал про Закавказье, а вы, новый человек, любезный слушатель, — для него сущий клад.

Я подошел к соседу, и он подтвердил, что все именно так, как сообщил товарищ из посольства. Еще он добавил:

— Ученики у меня будут, когда начнется строительство второго металлургического завода. Вы не сомневайтесь!

В Рустави, поди-ка, и не знают, какой у них появился геноцвали-пропагандист. И главное, где? В тропиках!

Более подробно о серии

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 — в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.

В период с 1945 по 1958 год приложение выходило нерегулярно — когда 10, а когда и 25 раз в год. С 1959 по 1970 год, в период, когда главным редактором «Крокодила» был Мануил Семёнов, «Библиотечка» как и сам журнал, появлялась в киосках «Союзпечати» 36 раз в году. А с 1971 по 1991 год периодичность была уменьшена до 24 выпусков в год.

Тираж этого издания был намного скромнее, чем у самого журнала и составлял в разные годы от 75 до 300 тысяч экземпляров. Объем книжечек был, как правило, 64 страницы (до 1971 года) или 48 страниц (начиная с 1971 года).

Техническими редакторами серии в разные годы были художники «Крокодила» Евгений Мигунов, Галина Караваева, Гарри Иорш, Герман Огородников, Марк Вайсборд.

Летом 1986 года, когда вышел юбилейный тысячный номер «Библиотеки Крокодила», в 18 номере самого журнала была опубликована большая статья с рассказом об истории данной серии.

Большую часть книг составляли авторские сборники рассказов, фельетонов, пародий или стихов какого-либо одного автора. Но периодически выходили и сборники, включающие произведения победителей крокодильских конкурсов или рассказы и стихи молодых авторов. Были и книжки, объединенные одной определенной темой, например, «Нарочно не придумаешь», «Жажда гола», «Страницы из биографии», «Между нами, женщинами…» и т. д. Часть книг отдавалась на откуп представителям союзных республик и стран соцлагеря, представляющих юмористические журналы-побратимы — «Нианги», «Перец», «Шлуота», «Ойленшпегель», «Лудаш Мати» и т. д.

У постоянных авторов «Крокодила», каждые три года выходило по книжке в «Библиотечке». Художники журнала иллюстрировали примерно по одной книге в год.

Среди авторов «Библиотеки Крокодила» были весьма примечательные личности, например, будущие режиссеры М. Захаров и С. Бодров; сценаристы бессмертных кинокомедий Леонида Гайдая — В. Бахнов, М. Слободской, Я. Костюковский; «серьезные» авторы, например, Л. Кассиль, Л. Зорин, Е. Евтушенко, С. Островой, Л. Ошанин, Р. Рождественский; детские писатели С. Михалков, А. Барто, С. Маршак, В. Драгунский (у последнего в «Библиотечке» в 1960 году вышла самая первая книга).

INFO

ЮРИЙ АНДРЕЕВИЧ АРБАТ

МОЖЕТЕ ЖАЛОВАТЬСЯ

Редактор Б. Юдин.

Техн. редактор А. Котельникова.

А 00268. Подписано к печали 18/ХI 1967 г.

Формат бумаги 70 X 108 1/32. Объем 2,80 усл. печ. л. 3.59 учетно-изд. л. Тираж 225 000 экз. Изд. № 1585. Заказ № 1692.

Ордена Ленина типография газеты «Правда» имени В. И. Ленина.

Москва, А-47, ул. «Правды». 21.

…………………..

Сканирование и перевод в DJVu, Борис Ледин — 2015

www.cartoon-twins.ru

FB2 — mefysto, 2023

Content

Юрий АРБАТ
МОЖЕТЕ ЖАЛОВАТЬСЯ

Юрий АРБАТ

ДОРОГИЕ ГОСТИ

ДЕТАЛЬ

ИЗГНАНИЕ ПИМЕНА

БАСТИОН ПУЗЫРЬКОВЫХ

ГРОБЕ-ЦИЦЕРО

ЖОРИНО ПРИЗВАНИЕ

ТАЙНА

НЕТИПИЧНЫЙ СЛУЧАЙ Рассказ-притча

МОЖЕТЕ ЖАЛОВАТЬСЯ

ПУТЕШЕСТВИЯ С УЛЫБКОЙ

1. В свое оправдание

2. Гостеприимная страна с бантиками

3. Вверх ногами

4. Единственный раз

5. Тропики

Более подробно о серии

INFO